Линда Ла Плант

Чистая работа

Посвящается памяти Джейсона Маккрейта

Глава 1

День первый

Анна пребывала в скверном настроении. Он не явился к ужину. Естественно, работа есть работа, могут возникнуть неотложные дела, но ведь не трудно, в конце концов, позвонить и предупредить, она бы все поняла. Тем более что уважение требований профессии она уже давно поставила на первое место в списке его личных качеств со знаком плюс. Наступила очередная пятница, впереди ее ждали длинные выходные: они собирались вместе съездить за город, остановиться на ночь в какой-нибудь уютной гостинице. В кои-то веки им обоим удалось выкроить свободное время, и оттого его молчание было особенно обидным. Анна послала на его мобильник несколько сообщений, стараясь, однако, держать себя в узде, — вполне возможно, он работает на вызове; хотя, по ее разумению, он должен был бы сидеть на месте и заканчивать длинное муторное расследование, которым занимался не первый месяц.

Анна соскребла засохшую еду с тарелки в мусорное ведро. Ну что ж, ей не привыкать сидеть одной, и, барабаня карандашом по зубам, она принялась подсчитывать, в который уже раз он опаздывает на ужин. Случалось, что он и вовсе не появлялся, а сразу отправлялся к себе на квартиру. Хотя они фактически жили вместе, он не спешил расставаться со своим жильем в Килберне: когда дело оказывалось особенно заковыристым и он сутками не спал, то предпочитал не беспокоить ее и оставался у себя. Никаких трений между ними из-за этого не возникало, а иногда она сама бывала довольна таким раскладом, хотя вслух об этом не говорила. Кроме того, в Килберне он любил встречаться с Китти, своей падчерицей от второго брака. Анна относилась к этому совершенно спокойно, особенно когда с головой уходила в собственное расследование.

Вместе они не работали с тех пор, как о них стало известно. Отчасти и из-за негласного правила, по которому сотрудники столичной полиции не должны вступать между собой в неформальные отношения, особенно если они работают над одним делом. Ленгтона это беспокоило больше, чем Анну, но она с пониманием относилась к его позиции и была только рада тому, что после дела Красного Георгина каждый из них занимался своим собственным расследованием. По взаимному молчаливому согласию они постановили не говорить дома о работе, и она ни разу этого правила не нарушила, а вот Ленгтон, едва войдя в дом, нередко разражался бранью и проклятиями. Анна никогда не заводила об этом речь, но со временем наметился очевидный перекос. Он без умолку рассказывал о своей команде, о прессе, о службе уголовного преследования — в общем, обо всем, что волновало его в тот или иной день, — но все реже интересовался, как идут дела у нее. Эта его черта была из списка минусов.

Анна принялась загружать посудомоечную машину; сам он ни за что в жизни не поставил бы туда свою тарелку. По утрам он обычно так спешил, что она находила чашки из-под кофе то в спальне, то в ванной, — и ладно бы еще только чашки, но еще и окурки, а вот этого она совершенно не выносила. Если под рукой не оказывалось пепельницы, он гасил сигарету прямо о блюдце или о чашку, а пепельницы за все время их совместной жизни он ни разу не вытряхнул. Никогда он не выносил мусор, не мыл и не выставлял за дверь бутылки из-под молока, — в сущности, ее квартира в Мейда-Вейле была для него чем-то вроде перевалочного пункта. Только она отвозила белье в прачечную, забирала его оттуда и застилала постель свежими простынями, мойка и глажка тоже лежали на ней. После него спальня напоминала район боевых действий: носки, трусы, рубашка, пижамные штаны валялись там, где ему заблагорассудилось их снять. После душа он небрежно швырял мокрые полотенца прямо на пол, а колпачок на тюбике с зубной пастой никогда не закручивал. Она говорила ему об этом, он извинялся, обещал исправиться, но ничего так и не менялось.

Анна плеснула себе вина. Список минусов приближался ко второй странице, плюсы уместились на двух жалких строчках. Были ведь еще и счета… Когда она просила, он открывал кошелек и вытягивал из него пару сотен фунтов, но еще до конца недели нередко забирал их обратно. При этом она не назвала бы его жмотом, вовсе нет. Он просто не задумывался о таких вещах. Анна знала это: он все время жаловался, что у него опять отключили электричество, потому что он забыл заплатить. Дома он набрасывался на еду, как голодный волк, но никогда не ходил с ней за продуктами. Плюс, ну пусть с натяжкой, был здесь в том, что он хвалил ее стряпню, хотя она прекрасно понимала, что ее кулинарные умения оставляют желать лучшего. Вино он поглощал литрами, а без глотка виски просто не ложился спать — этот минус Анна жирно подчеркнула. Склонность Ленгтона к выпивке всегда ее беспокоила. Были у него, правда, и периоды воздержания, продолжались они примерно с неделю и чаще всего имели целью доказать ей, что он вовсе не скатывается к алкоголизму. Когда она заговаривала об этом, он сразу начинал возмущаться и доказывать, что ему надо расслабляться. И все же она вела свой учет: выпивать дома — это одно, но она знала, что он регулярно наведывается в бар с компанией.

Анна допила бокал, налила еще. Она чувствовала, что сама понемногу накачивается алкоголем, но твердо намеревалась объясниться с Ленгтоном, как только он появится. Анна снова просмотрела свой список и поняла, что все впустую. Каждый раз, когда она пробовала объяснить ему свои чувства, происходило одно и то же — большой плюс их совместной жизни возникал в самый неподходящий момент. По ночам он притягивал ее к себе, и они всю ночь лежали, тесно прижавшись друг к другу. Анне безумно нравилось, как он обнимал ее, утыкаясь носом в шею. После душа его мокрые волосы пахли ее шампунем, он регулярно брился на ночь, потому что его жесткая щетина царапала ей кожу. У нее просто перехватывало дыхание от восторга, когда он занимался любовью: он умел быть нежным и страстным, заботливым и внимательным к любому ее капризу. Но только в постели…

Ленгтон заполнял собой всю ее небольшую квартиру — сразу, как только появлялся в дверях, и до тех пор, пока не уходил, — а без него становилось угнетающе тихо и пусто. Иногда это нравилось, но надолго ее никогда не хватало, она скучала по нему и всегда с трепетом прислушивалась к его стремительным шагам вверх по лестнице. Она терпеливо ждала, он входил, распахивал объятия и кружил ее, как будто они не виделись много недель, а не расстались утром. Только потом он рывком снимал пальто, опускал на пол портфель, скидывал туфли, по дороге в душ небрежно снимал с себя все остальное и беззаботно швырял вещи прямо на пол. Душ перед ужином был непреложным правилом: он терпеть не мог запаха камер, диспетчерских в полицейском управлении и дешевых сигарет, которым пропитывалась его одежда. После душа он облачался в свой старый халат в темно-синюю и белую клетку, шлепал босиком в комнату и включал телевизор. Он никогда не смотрел программу целиком — просто щелкал пультом, попадая то на новости, то на сериалы, которые ненавидел до скрежета зубов. Она готовила, а он кричал ей из комнаты, какое дерьмо показывают, потом шел на кухню и открывал вино. Усевшись на табурет, он рассказывал ей, как прошел его день: что было хорошего, что плохого, а что совсем уж отвратительного. Его энергия била ключом, и, откровенно говоря, когда он рассказывал о своих делах, ей всегда было интересно.

Старший инспектор Ленгтон обладал исключительной одаренностью, это понимали все, кто с ним работал, и Анна тоже многому научилась за те два раза, что ее к нему назначали. Когда же они начали жить вместе, она лишь еще больше уверилась в том, что он прирожденный сыщик. Он всегда берег своих людей, и она, пожалуй, больше, чем все остальные, понимала, как надежно он защищал ее, когда она не соблюдала правила. Ленгтон и сам-то не слишком их уважал, хотя умело ими пользовался; он обладал очень развитой интуицией, но всегда был настолько сосредоточен на деле, что нередко избирал самый опасный путь. За те полтора года, что они прожили вместе, даже когда он работал целыми днями, она часто замечала, что он встает спозаранку и снова перелистывает папки с материалами очередного дела. Он не упускал даже самой незначительной мелочи, а его умение вести допросы было известно всем.

Анна вздохнула. Куда-то вдруг испарились и гнев из-за того, что он пропустил ужин, и желание составлять списки, хотелось только одного: услышать на лестнице его шаги и как ключ поворачивается в замке. Ну знает же она, что он корпит над расследованием убийства, ясное дело, пошел выпить куда-нибудь с ребятами. Анна допила свой бокал, приняла душ и собралась ложиться. Она подумала, что раз уже поздно, то он, вероятно, поехал к себе на квартиру. Она позвонила туда, но никто не ответил. Тогда она решила для верности позвонить ему на мобильный, но тут услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Анна торопливо подошла к двери, думая, что это, наверное, он, однако, прислушавшись, нахмурилась. Кто-то ступал тяжело и медленно, вместо звука открываемого замка раздался звонок. Анна остановилась в нерешительности, звонок раздался снова.

— Кто там? — спросила она, прислушиваясь к звукам за дверью.

— Майк… Майк Льюис, Анна.

Она торопливо защелкала замком. Стало ясно — что-то случилось.

— Можно войти?

— Что такое? — спросила она, распахнув дверь.

На площадке, с лицом белым как полотно, напряженно застыл детектив-инспектор Льюис.

— Плохие новости…

— Что случилось? — еле выговорила она.

— Джимми… Он в больнице Святого Стефана.

Ленгтон и его команда только что предъявили обвинение убийце молодой женщины. Когда тот сказал, что в убийстве были замешаны еще двое из его уличной шайки, за дело взялся Ленгтон вместе с детективами Льюисом и Баролли — близкими друзьями и сотрудниками его убойного отдела. Они разыскали этих двоих, и один из них пырнул Ленгтона ножом сначала в грудь, а потом резанул по бедру. Ленгтон был в очень плохом состоянии.

Когда патрульная машина стремительно подлетела к больнице, Анна уже успокоилась: он не должен был увидеть, что ей страшно. Торопливо шагая по коридорам к отделению интенсивной терапии, они налетели на Баролли.

— Как он? — спросил Льюис.

— Пока держится, но, в общем-то, не очень. — Баролли протянул руку и сжал ладонь Анны. — Эта сволочь порубила его мачете.

Анна сглотнула комок в горле. Все трое поспешили дальше, в отделение.

Перед тем как ей разрешили пройти к Ленгтону, к ним вышел кардиоторакальный хирург. К счастью, удар прошел мимо сердца, но ткани серьезно пострадали, к тому же было задето легкое. Анна почти не понимала, что ей говорят о серьезности ран, — от потрясения она была чуть ли не в обмороке и глубоко дышала. Бледные Льюис и Баролли тоже практически не говорили. Льюис только спросил, выкарабкается ли Ленгтон.

Хирург повторил, что состояние серьезное и пока что они даже не могут точно определить, насколько тяжелы ранения. Для поддержания дыхания включили искусственную вентиляцию легких, пульс бился очень медленно.

— Можно на него посмотреть? — спросила Анна.

— Можно, но только недолго. Мы ввели ему успокоительное, так что вряд ли он сможет говорить. В отделение ни в коем случае не заходить! Посмотрите через стекло, и достаточно. Не хватает ему только чем-нибудь заразиться. Он сейчас очень слаб.

За трубками Ленгтона почти не было видно. Аппарат искусственного дыхания тихо шипел, закачивая в легкие воздух. Анна прижалась лицом к стеклу; как она ни старалась, слезы неудержимо текли по лицу, однако стояла она молча. Льюис заботливо обнял ее за плечи, но ей этого совсем не хотелось. Ей хотелось остаться одной, хотелось быть поближе к Ленгтону, а больше всего ей хотелось подержать его за руку.

Анна пробыла в больнице всю ночь, Льюис и Баролли отправились по домам.

Наутро Ленгтону стало хуже. И опять Анна лишь беспомощно наблюдала, как медики пробуют запустить его сердце. Только когда ей сказали, что состояние его стабилизировалось, она вернулась домой, совершенно измотанная эмоционально и физически.

День второй

Тем же утром, только позднее, Анна вернулась в больницу, она сидела и ждала, когда ей разрешат хотя бы посмотреть на него. Казалось, что время остановилось, но она все стояла и стояла за стеклом отделения интенсивной терапии и смотрела, как над Ленгтоном хлопочут врачи и медсестры. Так же как и накануне, она не плакала, ей казалось, что она зависла в состоянии паники. Голова раскалывалась, и она чувствовала себя больной. Льюис заставил ее пойти перекусить, а сам остался у стекла — смотреть.

В больничном кафе почти никого не было. Она заказала кофе, суп и булочку, но практически не притронулась к еде, только отщипывала хлебный мякиш и скатывала его в шарики. Глотать не было сил, в голове крутилось одно: «Ленгтон может умереть». Просто не укладывалось в голове, как такой мощный источник энергии вдруг возьмет и остановится. Закрыв глаза и сложив дрожащие руки на коленях, Анна шепотом повторяла:

— Пожалуйста, сделай так, чтобы он не умер… Пожалуйста, сделай так, чтобы он не умер…

Когда она вернулась к Льюису, тот сидел в кресле с жесткой спинкой и читал «Дейли мейл». Крупный заголовок гласил: «ЗАРЕЗАН ВЕДУЩИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ». У Льюиса была еще целая стопка газет, и везде на первой полосе сообщение о нападении. Происшествие получило большой отклик: в Лондоне резко участилось количество нападений с использованием ножа. Ленгтон стал одним из первых офицеров полиции, пострадавших от такого нападения, притом ранил его нелегальный иммигрант, до этого случая убивали чаще всего школьников. В новостях говорили о программе добровольной сдачи холодного оружия «Амнистия на оружие», проводимой столичной полицией, высказывались предположения, что только в школах сотни тысяч вооруженных детей.

Льюис сложил газеты и вздохнул:

— Тошнит меня уже от этих газет. Не пишут ведь, что тех двоих подонков все еще ищут, только вряд ли найдут. Хорошо хоть этого козла нашли.

— Который на него напал?

— Нет, по делу, с которым мы работали, — убийство проститутки, Карли Энн Норт. Его взяли, когда он отрезал ей голову. Местный полицейский увидел, вызвал подмогу, а когда полиция приехала, двое его так называемых приятелей рванули оттуда.

— Тогда вы и взялись за это дело?

— Да. Джимми его допросил. Оказалось, нелегальный иммигрант из Сомали, Идрис Красиник, двадцати пяти лет. Полгода отсидел за кражу, и выпустили! Черт знает что, отпустить такого урода! Сейчас его держат в отделении, в Ислингтоне. Теперь вот без Джимми придется разбираться.

— А те, которые с ним были… Что же, совсем никаких следов?

— Никаких. Мы пробовали их искать — Красиник подсказал кое-что. Вот тогда это и случилось.

Анна заметила, что Льюиса трясет: он хватал ртом воздух, как будто ему было трудно дышать.

— Так что же он подсказал? — осторожно спросила она.

Льюис поднялся с места:

— Тогда это и случилось… Мы приехали в эту дыру в Брикстоне, поднялись по лестнице, и вот… — Он вздохнул, покачал головой. — Этот урод, наверное, умотал туда, откуда приехал. Просто невозможно поверить! Того, который сидит в Ислингтоне, должны были депортировать куда подальше, но в министерстве решили, что, если он вернется домой, там ему будет опасно находиться, вот и выпустили его к нам на улицы! Мир совсем с ума сошел.

Анна кивнула. Она знала, что в прессе много пишут о нелегальных иммигрантах — не столько об огромном их количестве, сколько о том, что многих выпускают из тюрем и они исчезают без следа: не только грабители, но и вооруженные убийцы, и насильники. Как выразился Льюис, все это не укладывается в голове, и вот теперь Ленгтон заплатил такую ужасную цену. Она видела, что Майк тоже переживает, и перевела разговор на другую тему.

— Почему нам не дали взглянуть на него? — спросила она.

— Его снова отвезли в операционную. Я не знаю, что происходит, кроме того, что с ним не все хорошо.

Хирург, с которым они разговаривали рано утром, подошел к ним, как будто прочитал мысли. Крупный Хью Хантингтон был улыбчив и молод для врача его квалификации. Он пододвинул кресло и уселся рядом с ними.

— Мы весь день колдуем над вашим другом, и, по-моему, уже можно вам кое-что сказать. Пока что мы не понимаем, насколько все опасно. Что, хотите знать все как есть?

Анна кивнула, Хантингтон держался так спокойно и непринужденно, что у нее отлегло от сердца. Она заметила, что и Льюис, и Баролли стали заметно меньше нервничать.

— Итак, мы имеем две серьезные раны от мачете — на грудной клетке и на передней стороне левого бедра. Разрез на груди проходит сквозь ребра, чуть выше соска, сердце не задето только чудом.

В руке Хантингтон держал планшет с зажатыми в нем листками, он перевернул пару страниц, открыл чистую и вынул фломастер.

— Итак, — повторил он, набрасывая что-то на бумаге, — вот грудная клетка и легкие: повреждено правое легкое и некоторые кровеносные сосуды. Отсюда скопление крови и воздуха в плевральной полости, при котором затрудняется дыхание, поэтому мы и подключили искусственную вентиляцию легких. Исход может быть смертельным. Мы держим его в интенсивной терапии, чтобы чем-нибудь не заразить; если разовьется пневмония, он с ней просто не справится.

Хантингтон бросил взгляд на свой мобильник с отключенным звуком, перевел звонок на голосовую почту и сунул телефон снова в карман.

— Простите, — продолжил он. — Вообще-то, я бы не желал быть гонцом, приносящим плохие новости, но вы хотите знать правду. Мистер Ленгтон потерял много крови, поэтому ему нужно было сделать переливание, и еще нам пришлось откачивать жидкость из грудной клетки. Вот что мы имеем плюс еще рана на ноге… Это серьезно, очень серьезно. Поврежден сустав. Ногу нужно будет оперировать, но пока, из-за повреждений грудной клетки, с этим мы подождем. Самое главное сейчас — защитить его от инфекции. Коленный сустав — это не шутки, вашему другу будет очень больно, но тут у меня для вас хорошая новость: он настоящий боец, отлично держится — не сглазить бы! — Хантингтон улыбнулся и закрыл свой рисунок, захлопнув страницы. — Повезло вам, что он сюда попал. С ним работают отличные врачи, а я вообще один из лучших!

Он встал и на прощание пожал всем руки. В кармане у него, похоже, опять зазвонил телефон, — уходя по коридору, он его вынул.

Они немного помолчали, потом Анна тоже встала.

— У него все получится, я знаю. Мне очень понравился этот врач.

— И мне, — сказал Льюис.

Баролли все сидел, молча глядя в пол.

— Да, только вот карьера его пошла под откос. Он не сможет вернуться к работе.

Анна гневно на него посмотрела:

— Нет, сможет, и прекратите разговоры на эту тему. Он будет работать, и всякие отрицательные эмоции ему совершенно ни к чему. Когда нам разрешат навещать его, будем стараться поднять ему настроение. Договорились?

Льюис и Баролли согласно закивали, но на душе у всех троих было тяжело. Каждый из них по-своему любил своего шефа. Даже подумать было страшно, что он не прорвется.

Полтора месяца спустя

Полтора месяца прошли в ожидании, но результатов так и не было. Анне дали внеочередной отпуск, и она ездила к Ленгтону каждый день. Иногда она не знала, как справляться с эмоциями, и не только из-за их с Ленгтоном связи: ей вспоминались такие же поездки к отцу, который умирал в больнице от рака. Они, два бойца, были очень похожи, только ее отец сдался смерти и перед самым концом хотел только одного — уйти тихо и спокойно. Анна с отцом были очень близки: он любил ее, всю жизнь поддерживал и она отвечала ему такой же пылкой любовью. У обоих не было ни единого повода для упреков. Отец хотел, чтобы она была сильной, когда его не станет, переживал, что оставляет ее совсем одну, а она уверяла его, что внутри у нее такой же стержень, как и у него: она сумеет, она справится. Он часто спрашивал, не одиноко ли ей живется; она неизменно отвечала, что у нее полно друзей и чуть ли не каждый день она знакомится с кем-нибудь в академии. Анна лукавила: подруг у нее было немного, а друга в то время и совсем не было. Отец умер мирно, держа ее за руку, но страдания после его ухода были просто невыносимы. Ее утешало только то, что он так и не увидел, как она теряла рассудок от невыразимого горя.

По Ленгтону она так не горевала — он уже не умирал. Когда ей разрешили наконец пройти к нему, он все время звал ее, иногда задремывал, но просыпался с ее именем. Тогда она брала его за руку и шептала, что она здесь, рядом с ним.

— Вот и хорошо… Хорошо, что ты здесь, — еле слышно отвечал он, так тихо, что иногда было трудно разобрать, что он говорил.

Анна часто повторяла ему, что очень его любит, но никогда не слышала того же в ответ. Ей очень этого хотелось, но за подтверждение она принимала улыбку, которая появлялась на его губах всякий раз, когда она подходила к его койке. Он ворчал на еду, так что она приносила с собой сэндвичи и курицу, которые покупала в магазине «Маркс и Спенсер»; Ленгтон, однако, почти ничего не ел, и Анне зачастую доставался виноград, который приносили ему коллеги из отдела по расследованию убийств. Ходить к нему можно было почти весь день, и ей даже пришлось просить медсестер следить за тем, чтобы он не переутомлялся.

Однажды вечером, когда Анна уже вернулась домой, ей позвонили из больницы и попросили срочно вернуться. Ленгтон уже выздоравливал, но тут случилось страшное. Операция на колене прошла удачно, однако в грудную клетку проникла инфекция, и началось заражение крови. Анна услышала это и чуть сама не упала в обморок. Два дня и две ночи жизнь Ленгтона висела на волоске. Жутко было сидеть и ждать, выживет он или нет. Но Ленгтон еще раз удивил всех: он прорвался и через это.

Полтора месяца и четыре дня

В конце концов Ленгтон окреп настолько, что его отправили в реабилитационный центр для полицейских. Глиб-хаус, или «Дом сельского пастора», располагался вдалеке от населенных пунктов, его адрес лондонская полиция держала в секрете. Обстановка там была строгая, но все-таки очень комфортная. В центре имелись хорошо оборудованный тренажерный зал, водолечебница, медицинские кабинеты, бар, ресторан, и это всего лишь для ста сорока пациентов. В прошлом году здесь прошли реабилитацию почти три тысячи человек. Большинство из них имели ранения, поэтому врачи и медсестры специализировались на физиотерапевтических процедурах, которые как раз и были необходимы Ленгтону. Работали там и квалифицированные психотерапевты, потому что многие полицейские страдали от последствий пережитого стресса и им требовались консультации специалистов. Анна облегченно вздохнула, когда Ленгтон согласился туда поехать; она прекрасно понимала, что, пока он не поправится, в своей маленькой квартире она с ним просто не уживется. Он был трудным больным, даже медсестры из больницы Святого Стефана с облегчением вздохнули, когда он выписывался. Ленгтон, правда, об этом даже не догадывался, тем более что некоторые из медсестер подписали ему открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления, а две даже принесли цветы. При этом они так многословно предупреждали Анну и так настойчиво просили Ленгтона хорошо себя вести, что она заподозрила — с ним будет нелегко. Он разозлился, даже когда она помогала ему усесться в инвалидную коляску, чтобы добраться до машины; он непременно хотел идти сам, но был еще так слаб, что ему пришлось сесть на кровать, пока Анна собирала вещи. Он ворчал, недовольно стонал, но все же поблагодарил сестер и раздал им коробки конфет, которые привезла Анна.

Она катила его от больницы к парковке, а он все бубнил, как ему было здесь плохо и как он рад, что наконец-то отсюда выбрался. После этого ей пришлось запихивать его в свой «мини», и уж тут ей досталось по полной программе: машина у нее, видите ли, слишком маленькая и только поэтому ему так трудно перебираться из инвалидной коляски на пассажирское сиденье. Анна заметила, что стоять, а потом садиться ему и правда было очень больно: дыхание прерывалось, лицо искажалось от боли. Ей даже пришлось застегнуть на нем ремень безопасности, потому что сам он не мог развернуться и натянуть его как следует.

Езда по автостраде М4 оказалась тяжелым испытанием: Ленгтон не переставая твердил, что ему противно ехать в «команду инвалидов Глиб-хауса». По его словам, раненых там было совсем мало, зато полно бездельников и любителей выпить, чокнутых, у которых крыша поехала от перегрузок.

— Значит, ты будешь в своей тарелке, — попробовала пошутить Анна, но этот номер не прошел.

Он резко бросил ей, что уже несколько недель не пил ни капли и что вообще она его достала своими намеками, будто бы у него с этим какие-то проблемы.

Анна переменила тему и сказала, что, как только он пойдет на поправку, она заберет его к себе и сама будет за ним ухаживать.

— Да я тронусь в этой твоей конуре!

— Ну, если будет надо, найдем квартиру побольше.

Он быстро взглянул на нее и, недобро усмехнувшись, спросил, на какие деньги, — ведь, если она помнит, свое жилье он снимает.

Что бы она ни говорила, настроение у него не улучшалось: он ни разу не поблагодарил ее за то, что она взяла отпуск, чтобы ухаживать за ним в больнице, не посочувствовал, что теперь ей каждые выходные придется ездить к нему в Глиб-хаус.

Ленгтон невежливо пробурчал что-то санитарам, которые встретили его и помогли перебраться из машины в кресло-каталку. Не удались и попытки завязать с ним разговор, пока его везли из приемного покоя к лифту, чтобы доставить в крыло, где он должен был поселиться. Окно его комнаты выходило в сад, помещение было небольшим, но светлым и очень уютным, а он затравленно озирался, как будто его заточили в тюремную камеру.

Им показали, где что находится. После того как они осмотрелись, стало заметно, что Ленгтон очень устал, так что они вернулись в комнату. Ленгтона попросили выбрать обед из меню, он предоставил это Анне, а сам прилег на узкую кровать и закрыл глаза.

— Мне надо ехать, — тихо сказала Анна. Он не ответил. Сидя в кресле у кровати, она взяла его за руку. — Пора.

Он сжал ее пальцы и спросил:

— Когда приедешь?

Она наклонилась и поцеловала его в щеку:

— Завтра. И вообще, буду приезжать, когда смогу.

— Завтра во сколько?

— К обеду. Вместе и пообедаем.

— Хорошо.

Глаза его были по-прежнему закрыты, но он все так же крепко держал ее пальцы. Анна терпеливо ждала, и вот наконец его рука разжалась.

Она приоткрыла дверь, вышла, опасаясь, как бы не разбудить его, и, обернувшись, негромко сказала:

— Я тебя люблю.

Он открыл глаза и глухо ответил:

— Хочешь совет? Не приезжай, не надо. У тебя своя дорога в жизни. Я для тебя буду балластом, больше ничем. Это я тебе уже давно хотел сказать. У меня, Анна, больше нет сил, не знаю, справлюсь ли я, сумею ли… Может, я и на работу не вернусь.

Она подошла к кровати, склонилась над ним, но он уже закрыл глаза.

— Посмотри на меня, — попросила она и вдруг крикнула: — А ну, посмотри на меня, ты, старший инспектор Ленгтон!

Он взглянул прямо на нее.

— Ты поправишься и выйдешь отсюда, ясно? Ты и пролежишь-то здесь всего несколько недель, так что перестань ныть, как жалкий неудачник. Ты должен приехать ко мне здоровым, или я поселюсь здесь, и тогда мало тебе не покажется!

— Мне и так уже не мало, — пробурчал он.

— Ничего, это еще не предел! Если ты сам себе не поможешь, то и никто не поможет. Все в твоих руках. Я и хочу-то всего, чтобы ты поменял свой настрой и стал хотя бы немного повежливее с людьми, которые тебя окружают, потому что они все желают тебе помочь. Они любят тебя, уважают и очень хотят, чтобы ты к ним вернулся!

— Да слышу я, слышу, только ты даже не представляешь себе, что это такое — оказаться на моем месте. Знала бы ты, как мне тошно! Ведь у меня нет сил даже ходить!

— Я уезжаю. Не желаю больше тебя слушать. Ты понял? Уезжаю!

— Ну и вали, — бросил он.

— Нет, не уйду, пока ты…

— Пока я что, Анна? Не встану и не начну тут танго отплясывать, что ли? Я ходить не могу, еле дышу, у меня все болит! Ты бы что на моем месте делала, а?

Она склонилась к нему и ответила:

— Я бы каждую минуту билась за свое здоровье, чтобы возвратиться на работу и отыскать того сукиного сына, который сделал со мной такое. Вот что я сделала бы!

Он приподнялся, притянул ее к себе и поцеловал.

— Осторожнее за рулем. Ты столько раз превышала скорость — я и со счету сбился.

Она почувствовала, что вот-вот расплачется, и сказала:

— Ну, пока. До завтра.

— Спасибо, Анна. Я знаю, что мало благодарю тебя, но спасибо, правда.

— Я для тебя все сделаю, ты же знаешь.

— Знаю, только думаю, поменяться со мной местами ты не захочешь. — И он слабо улыбнулся.

Это было первый раз, с тех пор как они уехали из больницы, — когда он улыбался вот так, у нее сильнее билось сердце. Она еще раз поцеловала его и сказала:

— Я тебя люблю.

Теперь она вышла быстро и не стала задерживаться: он не должен был заметить, как она расстроилась. Она так торопилась, что не увидела, как в глазах у него заблестели слезы и он разрыдался.

Анне некому было излить душу. Напряжение последних недель давало о себе знать. Вид у нее был просто ужасный, от переживаний она осунулась. По два, по три раза в день она ездила в больницу и допоздна просиживала рядом с Ленгтоном. Все остальное не имело значения. Она не убирала квартиру, не стирала, и постепенно все приходило в беспорядок. Она даже ничего не варила — или обедала в больнице, или покупала что-нибудь готовое. Когда она первый раз приехала из Глиб-хауса, то рухнула на постель, пролежала минут десять и только после этого заставила себя встать и начать что-то делать.

Два часа Анна прибирала в квартире, стирала и составляла список покупок. Уже после одиннадцати вечера она приняла душ и легла в постель, застланную свежими простынями. Через несколько минут ее сморил сон. Она заснула так быстро и крепко впервые за много недель. Оттого что за Джимми хорошо ухаживают в Глиб-хаусе, на душе было гораздо спокойнее. На следующей неделе ей нужно было выходить на работу, какое дело ей поручат, она еще не знала. Странно, но, пока Ленгтон лежал в больнице, она не думала о работе вовсе.

Полтора месяца и пять дней

Анна отлично выспалась и начала утро с похода за продуктами. Она накупила целую гору фруктов, чтобы побаловать его и кинуть что-нибудь себе в холодильник. К десяти часам она разложила все по местам, плотно позавтракала и записалась в салон красоты. В последнее время она махнула на себя рукой и теперь с удовольствием предавалась радостям маникюра и педикюра. В два часа Анна вернулась домой, чувствуя себя просто прекрасно.

Примерив несколько костюмов, она наконец нашла тот, в котором больше себе понравилась; одно было хорошо — она заметно похудела. Роста Анна была небольшого, всего пять футов четыре дюйма, и немного похудеть ей хотелось всегда; теперь же, после нападения на Ленгтона и всех треволнений, она похудела сразу на несколько фунтов. Анна решила, что будет ходить по утрам в спортивный зал, а может, запишется в бассейн. Плавать она любила и сейчас вдруг вспомнила, как мама предложила ей отрезать косы, которые после воды невозможно было как следует высушить. Анна плакала — ей совсем не хотелось стричься. Ей было тогда одиннадцать лет, и, сидя в парикмахерской, она с тяжелым сердцем смотрела, как ее густые золотистые кудри превращаются в короткую стрижку. Правда, результат ее не расстроил — даже наоборот! Короткие волосы красиво обрамляли лицо сердечком, а челка притягивала взгляд к большим голубым глазам. На вздернутом носике рассыпались веснушки, однако Анну это никогда особо не волновало. Много она не красилась, но сегодня сделала аккуратный макияж, на веки наложила светло-коричневые тени, на ресницы — тушь, на губы — светло-коралловую помаду. Оглядев себя в зеркале ванной, Анна не смогла сдержать улыбки. Зубы у нее были ровные, белые: не зря в детстве она долго носила зубные брекеты. Давно уже не было той пухленькой, рыженькой, веснушчатой девочки со сверкающими во рту скобами. Теперь Анна была настоящей женщиной.

Около двух она выехала в Глиб-хаус к Ленгтону, подтянутая и собранная.

Если он и обрадовался, увидев ее, то ничем этого не показал. Выглядел он гораздо хуже обычного и пожаловался, что не спал почти всю ночь. Вместо комплиментов в свой адрес она услышала раздраженное:

— Подстриглась, что ли?

— Спасибо… Удивительно, как это ты заметил, — ответила она, вынимая из сумки виноград, помидоры на ветке и копченую лососину.

— Меня здесь, вообще-то, кормят. Я думал, ты к обеду приедешь.

— Мне нужно было кое-что сделать. Потом пришло в голову, что, может, ты ближе к вечеру захочешь перекусить…

Он оторвал одну виноградину, она заметила, что у него сильно дрожат руки.

— Ну, когда на работу? — спросил он.

— Не знаю. Может, в понедельник.

— Ждешь, наверное, не дождешься, хоть будет повод не ездить каждый день в это захолустье.

— Никакое это не захолустье. Ты прекрасно знаешь, я езжу потому, что хочу тебя видеть, и мне было бы приятно знать, что ты меня тоже хочешь видеть.

Он пожал плечами:

— Сюда, кажется, довольно долго ехать, а рассказывать мне пока особенно нечего. Никого из больных я еще не видел, зато слышал! Ты не представляешь, до чего скандальный здесь народ. Ночная сестра сказала мне, что таких у них всегда хватает, — это сейчас называется синдром посттравматического стресса. А я бы по-другому сказал: психопаты! А ведь вроде в Ираке не воевали.

Анна терпеливо слушала его жалобы, но наконец он затих — кажется, утомил сам себя.

— Знаешь, — осторожно начала она, — после трагического случая или, скажем, особенно трудного расследования некоторые ребята сильно переживают. Это называется перевозбуждение, или гиперактивность.

— Да что ты говоришь! И в каком же ученом трактате ты это почерпнула?

— Ни в каком. Я ждала сестру, хотела узнать, как у тебя дела; ждать пришлось долго, а когда она освободилась, я заметила, что она какая-то встревоженная, и я спросила, в чем дело. Она ответила, что ее очень волнует один пациент — все время сидит прижавшись спиной к стене. И так всю ночь — боится, как бы его не застигли врасплох.

— В следующий раз, может, пришельцев увидит, — по-стариковски проворчал Ленгтон.

Анна сменила тему и спросила, не нужно ли съездить к нему на квартиру, проверить почту или что-нибудь оттуда захватить, чтобы привезти в следующий раз.

— Что, ищешь повод поскорее отсюда смыться?

Ей захотелось врезать ему как следует — он вел себя точно капризное дитя, как будто вознамерился не так, так этак вывести ее из себя.

— Да нет… Просто у меня ведь нет ключей, а если вдруг что-нибудь важное…

— Какое там важное! Нет у меня ничего важного.

— Может, кому-нибудь позвонить, чтобы приехали, навестили тебя?

— Нет.

— А Китти?

Он побагровел от злости:

— Ее только здесь не хватает!

— Она, наверное, волнуется за тебя, вы же так давно не виделись.

— Я без тебя знаю, что давно, только я не хочу ее видеть — ни ее, ни вообще кого бы то ни было, если уж на то пошло.

— Понятно… Значит, и меня тоже?

— Да, и тебя. Нечего тебе сюда мотаться, дорога длинная.

— Ты это серьезно?

— Да, серьезно.

Наступило тяжелое молчание, он смотрел на нее взглядом обиженного ребенка.

— Ладно, приезжай, когда делать будет нечего, — произнес он в конце концов.

— Ну, спасибо.

— Извини, — буркнул он и отвел глаза.

— Вот, я тут записала, что тебе может понадобиться, — сказала она, открыла сумку и вынула записную книжку.

— Вечно ты со своими списками, — отозвался Ленгтон уже почти привычно.

Анна передала ему записную книжку, куда вписала пижаму, бритвенные принадлежности и книги.

— Да, все нужно будет.

— А еще?

Он закрыл глаза:

— Ну, разве что чудо — выбраться бы мне отсюда поскорее и найти ту сволочь, которая сделала со мной такое.

— Ты, похоже, свою долю чуда уже получил, — заметила Анна с улыбкой, и Ленгтон усмехнулся в ответ.

Он сознавал, насколько близок был к смерти, и прекрасно понимал, что смешно было бы рассчитывать на новое чудо.

Анна пробыла у него до вечера. Ленгтон рассказывал ей о разнообразных процедурах, которые ему назначили, о том, как зверски болит колено. Ходить он пока не мог. Единственное хорошее во всем этом было то, что ему запретили курить и предупредили, что если он начнет, то ему будет трудно дышать: грудная клетка еще не окрепла.

К отъезду Анны Ленгтон успел дополнить список множеством книг и отдал ей ключи от своей квартиры. Это был большой прогресс — от ее квартиры ключи у него были, но свои он ей ни разу не предлагал. (При близком знакомстве он вообще оказался довольно замкнутым и острожным, чего Анна никак не ожидала.) Но, к ее изумлению, он даже согласился через неделю-другую увидеться с Китти, которую должна будет привезти бывшая жена, — только не раньше, чем он начнет стоять и ходить; Ленгтон не хотел, чтобы его видели в инвалидном кресле. Он написал ей номер их телефона. И это тоже случилось впервые: Анна не знала, где живут Китти и ее мать. Сев на постели, он быстро набросал что-то еще в записной книжке, захлопнул ее и передал Анне.

Только приехав домой, она прочла эти несколько строк в конце списка и не смогла сдержать слез:

«Я, конечно, настоящий свинтус, но я исправлюсь, честное слово. Никого не вселяй в свою каморку. Скоро буду дома».

Ниже он пририсовал сердце, пронзенное стрелой, и маленькую улыбающуюся рожицу. Сколько раз она мечтала услышать это, и вот наконец он написал: «Я тебя люблю». За три этих слова она могла простить ему и капризы, и раздражительность.

Анна не стала просить о продлении отпуска, потому что чувствовала: чтобы справиться с Ленгтоном, ей нужно время от времени от него отрываться и заниматься своими делами. Она еще не знала, как все сложится, когда он вернется, особенно если со дня на день она снова приступит к работе. Анна только молилась, чтобы Ленгтон физически восстановился, потому что, если уже сейчас с ним ох как непросто, одному богу известно, чего от него ждать, если ему придется уйти из полиции.

Глава 2

Анну вызвали рано утром: предстояло расследование очередного убийства в Брикстоне. Старшим был назначен инспектор Джон Шелдон, которого она никогда не видела и о котором ничего не знала. Бригада следователей собралась в полицейском участке. В комнате стояли компьютеры, здесь же находились делопроизводители и другие служащие. Вместе с Шелдоном уже давно работали два офицера, инспектор Фрэнк Брендон и сержант Гарри Блант, к ним присоединили еще двоих инспекторов, четырех сержантов и пятнадцать констеблей. Анна получила указание ехать вместе с Шелдоном на квартиру жертвы.

Тридцатидевятилетняя Ирэн Фелпс при жизни работала в местной публичной библиотеке. Спокойная, трудолюбивая, миловидная женщина с длинными светлыми волосами. Место преступления все еще обследовали судебно-медицинские эксперты, тело лежало в маленьком кабинете, там, где его и обнаружили. Вокруг как следует пошарили: мебель была перевернута, декоративные тарелки и вазы разбиты вдребезги. Женщина лежала, уткнувшись лицом в ковер. Ее били ножом в грудь — изрезанная блузка алела кровавыми пятнами. Юбка была задрана, трусики порваны; на горле и лице зияли страшные раны. Она отчаянно сражалась за свою жизнь, но силы были неравные, и с ней жестоко расправились. Тело обнаружила ее двенадцатилетняя дочь.

Наблюдая за работой экспертов, Анна стояла в дверях, чтобы не оставлять в комнате лишних отпечатков. Она чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда на ее плечо опустилась ладонь.

— Похоже, вы инспектор Тревис.

— Да, сэр.

— Я здесь старший. Позвольте представиться — инспектор Шелдон.

Шелдон говорил с северным акцентом. Его редеющие волосы были зачесаны назад, открывая приятное розоватое лицо. На инспекторе был недорогой костюм, белая рубашка и аккуратный неброский галстук. Анна улыбнулась и сделала шаг навстречу, собираясь пожать ему руку, но Шелдон уже отвернулся, показывая на крупного широкоплечего офицера:

— Это детектив Фрэнк Брендон. Фрэнк!

Брендон обернулся и подошел, чтобы представиться:

— Здравствуйте. Ну, как там старичок Ленгтон?

Анна вспыхнула:

— До полного выздоровления еще далеко, но он поправляется.

— Вот и отлично. А то я слышал, ему грозит инвалидность. Думаю, такому, как он — правда, лично мы незнакомы, но репутация у него о-го-го, — это не очень понравится.

Анна не успела ответить, как из кухни раздался голос сержанта Бланта, все выглянули в коридор.

Блант был плотный румяный коротышка с ежиком рыжих волос.

— Тут полно пальчиков. Судя по всему, этот подонок решил подкрепиться бутербродом. Тот нож, что нашли рядом с жертвой, наверное, из кухонного набора.

— Анна Тревис, — сказал Шелдон, показав на Анну.

Блант рассеянно кивнул, внимательно наблюдая за тем, как в кухне эксперты рассыпают порошок, чтобы снять отпечатки.

Шелдон поджал губы и посмотрел на часы.

— Что ж, можно возвращаться в участок. Вы на своей машине приехали? — спросил он Анну.

— Да, сэр.

— Ну, тогда там и увидимся, — сказал он и пошел к распахнутой входной двери.

— Ничего, если я побуду здесь, разберусь, что к чему? — обратилась Анна к Бланту.

Тот как раз проходил мимо нее и лишь пожал плечами в ответ. Ей показалось, что он вообще не любит тратить время на пустые разговоры.

— Знаете, где участок? — спросил ее Брендон.

Анна ответила, что узнала адрес заранее, перед тем как приехать сюда.

— Отлично. Не возражаете, если я дам вам совет? Шеф помешан на пунктуальности, так что лучше не опаздывать. Мы тут с самого утра работаем.

— А с кем ее дочь? — спросила Анна.

Брендон ответил, что девочку взяли к себе дедушка с бабушкой. Он вышел вслед за Шелдоном, а Анна так и осталась стоять в проеме кухонной двери.

В комнате следственной бригады было тихо. Анну направили в дальний угол, к столам детективов-инспекторов: в тесном участке кабинетов для них не нашлось. На информационной доске уже появились первые сведения, они были скудными — имя, адрес жертвы и еще что-то незначительное. Сквозь открытые жалюзи Анна видела, как Шелдон в своем кабинете разговаривает с Брендоном. Возле кулера стояли другие офицеры: три женщины и двое мужчин. Никто не отреагировал на появление Анны и не посчитал нужным представиться, но все расступились, когда, выйдя из кабинета, Шелдон прошел к доске. Ему даже не нужно было требовать всеобщего внимания: сотрудники сразу же вернулись на свои места и затихли в ожидании.

— Так… Жертву звали Ирэн Фелпс, работала в публичной библиотеке. Пять лет назад развелась, бывший муж живет в Девоне, работает агентом по недвижимости. С ним уже связались, он приедет к дочери. Ей всего двенадцать лет, для нее это страшная травма, сейчас она у дедушки с бабушкой. Живут в трех улицах от квартиры жертвы. Давай, Фрэнк, теперь ты.

Он кивнул Брендону, тот раскрыл блокнот и заговорил гораздо громче Шелдона:

— Итак, шеф. Пока что мы узнали только, что Ирэн всегда уходила с работы в три часа, так что, когда дочь возвращалась из школы, она была уже дома. Домой она ездила на метро из Брикстона, одну остановку, потом шла пешком. В тот день она ушла с работы в свое обычное время, но ее дочь Натали после школы отправилась к бабушке, пришла она к ней в половине пятого, а ушла где-то без пятнадцати шесть. В самом начале седьмого она пришла домой, увидела, что дверь открыта, и обнаружила труп матери. Значит, мы имеем очень короткий промежуток. Ирэн Фелпс, скорее всего, приехала со своим убийцей на метро и дошла с ним до квартиры, убил он ее между четырьмя и половиной шестого. Вот и все, шеф.

Шелдон провел пятерней по редеющим волосам и все тем же негромким голосом продолжил:

— Мы должны точно установить, была ли она знакома с убийцей, или он проник в пустую квартиру и она его спугнула. Там все перевернуто вверх дном, хотя ничего ценного у нее не было, и денег в квартире она практически не держала; и все-таки в квартире полный разгром, а самой Ирэн досталось — хуже некуда. Видимых следов взлома мы не нашли, но дождемся результатов экспертизы и тогда уже скажем точно. Если Ирэн была знакома с убийцей и сама впустила его, тогда надо опросить всех, кто знал ее, установить все ее связи, пока что у нас не было времени собрать показания знакомых жертвы, так что займемся этим в первую очередь.

Шелдон передал помощнику листок со списком того, что нужно сделать, затем посмотрел на часы и почему-то тихо присвистнул. Никто не произнес ни слова. Шелдон шумно вздохнул и показал на фотографии, прикрепленные к доске:

— Ее страшно избили. Это просто зверь какой-то, и найти эту сволочь надо быстро, потому что проделал он все как-то уж очень спокойно. Сжевал бутерброд, выпил чашку чаю — если только жертва сама его не угостила, а на это не похоже. Крови в кухне слишком много, значит, убийца и сам должен был сильно перепачкаться, поэтому опросите соседей, всех, кто живет рядом: кто-то же видел этого сукиного сына! Так что нечего время терять, пока ждем заключение о вскрытии и отчет судмедэкспертов. Ну что, за работу? Или у кого-нибудь что-нибудь есть?

Все промолчали. Собственно, совещание на этом закончилось, потому что каждый слышал указания. Фрэнк Брендон подошел к столу Анны:

— Нам достались соседи и место работы жертвы. Как ты хочешь, вместе будем искать или по отдельности?

— Как будет удобнее, — ответила Анна.

— Ладно, тогда я поговорю с соседями, а ты съезди в библиотеку. Можно называть тебя Анной?

Она улыбнулась:

— Да, конечно. Я вот подумала, а кто допрашивает ее дочь?

— Гарри с ней поговорит, он с ребятишками хорошо ладит, у самого ребенок. Состояние у нее было понятно какое, так что, может, с ней сейчас и не будут встречаться, сначала психологи поработают.

— В полицию она звонила?

— Ну да… то есть она побежала к соседям, они и позвонили.

— А лет ей двенадцать?

— Да, маленькая совсем. К ней сейчас отец едет, она будет у бабушки с дедушкой. А ты почему о ней расспрашиваешь?

— Она же обнаружила труп, а времени прошло мало, так что она вполне могла видеть убийцу. Может быть, она даже его знает.

— Да… ну, с этим пусть Гарри разберется, хорошо?

Лицо у Брендона было точеное, плечи широкие — сразу видно завсегдатая спортзала. Просто мечта модельного агентства, а не мужчина, и все же было в нем что-то отталкивающее — по крайней мере, на вкус Анны. От него несло тяжелым одеколоном «Арамис», как ей показалось, в любом случае пахло очень навязчиво, а вел он себя так, как будто был объектом страсти. Скорее всего, он им и был… когда смотрелся в зеркало.

Библиотека еще работала, к дверям уже принесли множество цветов. Вид у букетов был довольно жалкий, в двух торчали карточки, надписанные детской рукой.

Анну представили приятной женщине, которая приветствовала ее твердым рукопожатием:

— Меня зовут Дейдра Лейн. Мы с Ирэн работали в детском отделе. Вы ведь заметили — дети уже несут цветы. У меня в кабинете тоже букеты, прямо не знаю, куда их девать. Какой ужас! Мы до сих пор просто поверить не можем.

Они прошли в небольшой кабинет, где Анна получила чашку чуть теплого чая. На стенах висели афиши, извещающие о предстоящих мероприятиях и о публичных чтениях. На столе Дейдры высились стопки книг и папок, она отодвинула их, чтобы Анна могла поставить чашку. Взяв стул, Дейдра села не напротив Анны, а рядом с ней.

— Что это, ограбление или что-то другое? — спросила она.

— Мы не можем сказать, пока не проверим все, но, вообще-то, я приехала спросить вас: может, кто-нибудь был с ней не в ладах?

— Не в ладах? С Ирэн? Нет, нет, боже мой, нет! О ней никто слова плохого не скажет.

— Вы не могли бы составить список всех, кто здесь работает?

— Это не имеет… не может иметь к убийцам никакого отношения!

— Но мне ведь надо знать имена и адреса, хотя бы для того, чтобы всех исключить.

— Понятно. Ну да, конечно, конечно…

— Перепишите всех: дворников, уборщиц, всех, кто у вас недавно работал, что-нибудь красил, ремонтировал, прибивал, — в общем, всех, кто мог быть в контакте с миссис Фелпс.

Дейдра подошла к шкафу, где хранились документы, и вынула большую тетрадь. Теперь она села на свое обычное рабочее место, к столу, и начала по просьбе Анны переписывать всех работников. Она не забыла и водопроводчика, который недавно приходил чинить трубы, и двух мальчишек, которые подметали дорожки вокруг библиотеки.

Анна заметила, что почти все, даже разнорабочие, трудились в библиотеке по многу лет. Прочитав имена и адреса, она решила побольше расспросить об Ирэн. Анна узнала, что Ирэн была очень прилежной, все коллеги любили ее, утром никогда не опаздывала и уходила с работы неизменно в три часа, чтобы быть дома, когда ее дочь вернется из школы.

— Она просто надышаться не могла на свою дочку, девочка и правда очень милая, всегда великолепно одетая. Зовут ее Натали, но все называют ее Натти, она частенько помогает нам на воскресных мероприятиях. За это Ирэн ничего не получала, правду сказать, платили ей здесь не так уж много, но я знаю, что после развода она не осталась без крыши над головой. По-моему, квартиру оплачивал ее бывший муж, так что от зарплаты до зарплаты она все-таки не жила. Между нами говоря, я думаю, для нее это был очень горький развод — он ушел к другой и уехал жить в Девон, кажется… впрочем, точно не знаю. Ирэн не любила о нем говорить, а я никогда его не видела, да и ее как следует не знала, пока они жили вместе.

Анна задала еще несколько обычных вопросов: были ли у Ирэн партнеры или какие-нибудь отношения, но и это ничего не дало.

— Мы ведь встречались с ней только на работе, — рассказывала Дейдра. — Дома у нее я никогда не бывала. Мы столько лет проработали вместе, что стали, можно сказать, подругами, но я не помню, чтобы она говорила, что с кем-нибудь встречается. Мне кажется, она жила очень уединенно, одна с дочкой. Иногда после выходных она рассказывала, что ходила с Натти в кино. Родители ее живут недалеко, так что воскресенья она проводила у них. Наверное, ходила в магазин, убирала, потому что они уже в возрасте. На Рождество мы здесь устраиваем вечера, приводим мужей, друзей, а вот Ирэн всегда была одна, я никогда ее ни с кем, кроме дочери, не видела.

Еще около часа Анна расспрашивала других библиотекарей. Всех и потрясла, и озадачила жестокость убийства. Она разыскала местного сантехника, договорилась, что встретится с ним позже, назначила время и двоим юношам, которые подметали дорожки. Становилось понятно, что о жизни Ирэн вне работы никто ничего толком не знал, видели ее только с дочерью. Получалась не слишком веселая картина: у Ирэн Фелпс, хорошего сотрудника, заботливой женщины, не было ничего, кроме работы, дочери и престарелых родителей.

Сантехник, краснолицый крепыш-коротышка, так и не сумел вспомнить, видел ли он Ирэн вообще. По его словам, работал он здесь чуть ли не за бесплатно — в библиотеке ведь вечно денег в обрез. Он приходил по воскресеньям, проверял, не нужно ли чего починить. В день убийства он с утра до вечера работал в Кларкенвелле, где строится жилой комплекс. Два молодых человека тоже не смогли припомнить ничего особенного: они подмели дорожки, им заплатили наличными и они сразу отправились в спортзал. Ни посторонних, ни вообще чего-либо подозрительного они не заметили.

В начале четвертого Анна вернулась в комнату своей бригады. Она напечатала отчет, доложила дежурному о проведенных беседах, вместе они повесили на доску обновленный список коллег Ирэн Фелпс, приходящих работников библиотеки, их алиби. Потом она села за свой стол и до самого совещания, до пяти, делала вид, что страшно занята. На вечер она запланировала поездку в Глиб-хаус и поэтому очень надеялась, что совещаться они будут недолго.

Ровно в пять Шелдон вышел из кабинета, и в это же время в комнату вошли Гарри Блант и Фрэнк Брендон. Ни тот ни другой не взглянули ни на Анну, ни на окружающих, они сели каждый за свой стол и стали внимательно просматривать записи. Шелдон задержался у информационной доски, изучая сведения, полученные за день. Наконец он не спеша расслабил узел галстука и повернулся лицом к присутствующим:

— Завтра мы должны получить результаты из лаборатории, эксперты все еще работают на месте происшествия. А пока что давайте подведем итоги на сегодня.

После короткой паузы с места поднялся Гарри Блант:

— От родителей я узнал мало: люди они пожилые, убийство дочери их просто подкосило. Поговорил с Натали, дочерью, с ней сейчас работает психолог, но все равно результатов маловато. В день убийства она пришла домой чуть позднее обычного — навещала бабушку, у той простуда. Так что, по словам Натали, до дому она добралась примерно без пятнадцати шесть. Дверь была открыта настежь, и девочка обнаружила…

Шелдон нетерпеливым взмахом руки остановил его:

— Это мы и так знаем. Что еще?

— Так вот, она увидела мать, кинулась к соседке, та сразу вызвала полицию. До приезда полицейских из местного участка девочка была у соседей, потом ее отвезли к дедушке с бабушкой. Как я понял, она никого не видела ни в квартире, ни на улице, говорит, не знает, кто хотел бы убить ее мать, не знает, был ли у Ирэн друг, встречалась ли она с кем-нибудь. Я предложил бы поговорить с ней еще раз, в более подходящей обстановке. Получается, у убитой было совсем мало знакомых, она не слишком любила развлекаться, но ее уважали, обе семьи, которые живут по соседству, отзываются о ней очень хорошо. Соседи сказали, что ничего не видели и не слышали и уж никак не ожидали ничего подобного. Никакие рабочие в последние дни не приходили, других посторонних в доме тоже не было. Место там хорошо охраняемое, камеры ничего не зафиксировали.

Шелдон кивнул, потянул за узел галстука и взглянул на Фрэнка Брендона.

— У меня почти то же самое, шеф: уважаемая женщина, хороший работник, каждое утро сначала в школу, потом в библиотеку, домой возвращалась почти в одно и то же время. Получается, убийство произошло после четырех, но до возвращения дочери домой.

— Да, да, и это мы знаем, — оборвал его Шелдон, показывая на Анну.

Ее рассказ оказался несколько подробнее. В середине его Шелдон сел на свое место. Он зевнул, посмотрел на часы и, когда Анна закончила, встал и показал на доску:

— Что нашли о бывшем муже?

Фрэнк, не вставая с места, раскрыл блокнот:

— Он агент по недвижимости, человек довольно состоятельный, женился второй раз, в новом браке двое детей. В день убийства был в Девоне. Сейчас выехал к дочери, так что мы сможем с ним встретиться.

Шелдон сунул руки в карманы.

— Хорошо… Будем надеяться, что эксперты что-нибудь накопают, ведь пока что у нас ни черта нет. Продолжаем обход каждого дома, каждой квартиры, надо выяснить, может, кто-нибудь что-нибудь видел или слышал. — Он обернулся к Анне: — Что?

— А орудие убийства было из квартиры жертвы?

— Точно еще не установлено. Правда, в наборе кухонных ножей не хватает самого большого, еще один нож лежал в кухонной мойке. Скорее всего, этот подонок отрезал себе хлеба и сделал бутерброд. Надеюсь, получим ДНК и хоть пару отпечатков, но, как я уже сказал, надо подождать, что они там нароют. Пока что внимательно просмотрите записи всех видеокамер в районе места убийства. На этом все. Сбор завтра в девять утра.

Анна удивилась, она впервые участвовала в следствии, которое работало строго с девяти до пяти. Она еще никогда не видела, чтобы комната бригады так стремительно пустела, только делопроизводители оставались что-то доделывать.

Анна собиралась заскочить на квартиру к Ленгтону, чтобы забрать почту, но, пока доехала домой, приняла душ, переоделась, было уже половина седьмого. Анна знала, что на автостраде М4 на выезде из Лондона в это время всегда пробки, так что нечего и рассчитывать добраться в Глиб-хаус раньше восьми. Она еле тащилась в своем ряду и все размышляла об этом деле. Выходило совсем тоскливо: так не похоже на работу с Ленгтоном, энергичным, не знающим усталости, не дающим покоя всем вокруг, всегда добивающимся результата. Она работала на многих делах, и до Ленгтона, и после, но, честно говоря, ни один старший инспектор ему и в подметки не годился.

Ленгтон уже дожидался ее, сидя в кресле-каталке в пустой комнате отдыха. Увидев Анну, он мрачно улыбнулся:

— Я тебя уже и не ждал.

— Знаешь, я сегодня начала новое расследование — жертву убили в ее же квартире, тело нашла дочь.

— Кто ведет? — мрачно поинтересовался он.

Анна назвала Шелдона и перечислила его команду, Ленгтон хмыкнул:

— Ноль без палочки! Терпеть не могу ни его, ни этого его громилу — мнит себя Бертом Рейнольдсом. Тоже мне кинозвезда! Торчал бы меньше в качалке, может, больше времени на работу оставалось бы… Пустышка!

Анна усмехнулась, он всегда не очень-то жаловал своих коллег по расследованию убийств, но сейчас высказал то, что у нее самой было на уме.

Ленгтон обвел пустую комнату рукой:

— Все кино смотрят — сидят, уставились в плазменный экран, ржут как кони.

— Что за кино?

— Понятия не имею. Опротивело мне здесь все: то ругаются, то стонут, то жалуются, и так без конца. Как будто к Стене Плача попал!

Он перевел дух и спросил, не привезла ли она почту. Она извинилась и сказала, что заберет ее завтра.

— Да ладно, не заморачивайся.

— Ничего. Просто вечером мне было некогда.

— Могу поспорить, Шелдон закруглился ровно в пять. Он ведь как часы: в девять начали, в пять — всё, до свидания.

Она, соглашаясь, засмеялась. Но ведь пока нет результатов из лаборатории и от экспертов, мотив преступления неясен и круг подозреваемых не определен.

Ленгтон взлохматил рукой волосы:

— Знаешь, когда о ДНК еще и понятия не имели, а эксперты не выезжали на работу в белых халатах, у нас, может, и не было столько доказательств, но никто и не выслуживался, а теперь все ждут научных подтверждений, однако иногда и это не помогает…

Анне вовсе не хотелось подробно говорить об этом деле, но Ленгтону было явно интересно. Она пересказала ему главное, он немного помолчал, а потом сказал, что не мешало бы проверить все общежития и учреждения социальной реабилитации бывших осужденных, расположенные в том районе.

— Похоже, будто ненормальный или подонок следил за тем, куда и когда ходила его жертва.

— Да, я тоже об этом подумала, район там не очень спокойный.

Он скривился от боли и потер колено.

— Что с тобой?

— Ничего. Парень-физиотерапевт так массирует мне колено, будто в регби играет, боль адская, но все равно больше пары шагов пройти никак не могу. Мне даже принесли раму такую, знаешь, с которой старики ходят. Так я им сказал, как только увидите, что я с этой штукой ползаю, сразу колите мне смертельную дозу морфия, и все дела!

Анна пробыла у Ленгтона почти два часа, потом он как-то сразу устал. У него слипались глаза, и она сказала, что сейчас уйдет, а завтра вечером снова приедет. Она уже встала, но он взял ее за руку:

— Слушай, нечего тебе кататься туда-сюда каждый день. Если ты совсем с этим делом зашиваешься, позвони, и хватит.

Она поцеловала его, и он крепко сжал ее ладонь:

— Прорвусь. Может, выйдет дольше, чем хотелось бы, но обещаю, в следующий раз, когда приедешь, встречу тебя стоя.

Она еще раз поцеловала его и ушла, оставив Ленгтона одиноко сидеть среди бесполезных для него спортивных тренажеров. Она не сказала ему, что хочет найти старшую медсестру, чтобы узнать, как у него идут дела.

Анне пришлось ждать почти полчаса. Сестра оказалась великаншей, ростом под метр восемьдесят, с широкой, очень приятной улыбкой.

— Что сказать… Он больной не из простых, всем тут дает прикурить, но очень упорный, очень. Только, видите ли, все это затянется на более длительное время, чем он думает. С коленным суставом не шутят. Я знаю, как ему больно, иногда ему лучше бы остановиться, не перегружать себя, но он отказывается, требует, чтобы ему дали болеутоляющее. Он недавно сильно расшибся: попробовал встать, поработать с тяжестями, только с таким ранением в грудь, как у него, надо быть осторожнее, не торопиться.

— Сколько он здесь пробудет?

— Обычный курс лечения — две недели, потом больные могут отправляться домой. Если надо лечиться дальше, они возвращаются к нам, есть такие, что месяцами ездят туда-сюда. Мне кажется, за Джеймсом надо будет наблюдать еще с полгода, не меньше.

— Как с полгода?

— Вот так. И то я не могу обещать, что он сможет ходить без посторонней помощи. Но если бы дело было только в этом… Он не может — или не хочет — успокаиваться, и рвение, с каким он стремится в тренажерный зал, совершенно понятно. Всем им кажется, что если заниматься до изнеможения, то не останется сил думать, разбираться в своих чувствах. Очень жаль, что в прошлом году разрушили систему поддержки таких офицеров, как Джеймс. Там такая дружба была, столько юмора! Меня очень волнует его изолированность, он не хочет вступать в контакт ни с кем из пациентов, а это рано или поздно закончится депрессией, я уверена.

По дороге домой Анна сама чуть не впала в депрессию. Только после часа ночи она добралась наконец до постели и от неимоверной усталости тут же провалилась в сон. Включить будильник она даже и не подумала, так что утром ей пришлось добираться в Брикстон в самый час пик.

Совещание уже началось, когда она тихо вошла в комнату и села за свой стол. Как она и предполагала, Шелдон распорядился проверить всех мужчин в этом районе, находящихся под надзором.

— Принимая во внимание жестокость, с которой было совершено нападение, искать надо, вероятно, того, кто уже привлекался за преступления, связанные с насилием. Так что давайте за работу, и посмотрим, сможем ли мы добиться за сегодняшний день лучших результатов.

Анна ничего не сказала. Она видела, как Блант и Брендон о чем-то посовещались с Шелдоном, затем разошлись. Шелдон сделал ей знак рукой, чтобы она зашла к нему в кабинет.

— Опоздали, — коротко бросил он.

— Да, извините, попала в пробку.

— Это не оправдание. Дисциплина превыше всего.

— Извините. Что нового от экспертизы? — быстро перевела она разговор.

— Ничего особенного. Вообще-то, я как раз собираюсь ехать туда, если хотите, можете присоединиться.

— Спасибо.

В напряженном молчании Анна устроилась на заднем сиденье патрульной машины и всю дорогу слушала, как Шелдон говорит со стоматологом. Так она решила, потому что Шелдон расспрашивал о корневых каналах и о цене, потом заговорил об имплантатах, потом опять о цене и, наконец, выругавшись, согласился перезвонить.

— Что-то с зубами? — спросила Анна.

— Не у меня, у жены, но врач частный и берет очень дорого. Полгода назад она ставила коронки на четыре передних зуба, вышло больше трех тысяч.

— Да, дорого, — вежливо, но рассеянно отозвалась она.

— Как у него дела?

— У кого, простите?

— У Ленгтона. Я слышал, состояние его было безнадежным.

Анна почувствовала, как у нее напряглась рука.

— Вовсе нет! Он скоро выписывается из Глиб-хауса, — соврала она в ответ.

— Да, он борец, с этим я спорить не буду, только, честно говоря, я его никогда не понимал. Возможно, именно поэтому он так и не дослужился до суперинтенданта. Может, хоть теперь получится, если его кинут на какую-нибудь бумажную работу.

Анна закусила губу.

— По-моему, он вполне способен вернуться в отдел.

— Да, конечно, так все говорят, только, знаете ли, просто так тоже не увольняют.

Ей захотелось как следует двинуть Шелдона по красной шее.

— Ему надо хорошенько подлечить колено физиотерапией, вот и все, — ответила она.

Шелдон обернулся, опершись рукой на спинку сиденья:

— Вы, наверное, часто будете туда ездить, так что передавайте от меня привет.

— Передам.

Анну задел этот прозрачный намек на близкие отношения с Ленгтоном, она очень старалась, чтобы их частная жизнь была именно частной.

— Я знавал его первую жену, — продолжал тем временем шеф. — Индианка, очень красивая женщина. Умерла от злокачественной опухоли, никто не ожидал.

— Да, вроде бы так.

— Он очень тяжело это переживал, впрочем, чему тут удивляться. По-моему, тогда он тоже попал в Глиб-хаус, хотя точно не помню.

— Нет, он там в первый раз.

— Ну, вы же знаете, слухи расползаются быстро.

— Да, знаю, — ответила Анна и откинулась на спинку сиденья в надежде, что разговор на этом закончится.

— Мы с вашим отцом работали вместе, — не унимался Шелдон. Как будто ему одного Ленгтона было мало, теперь еще и об отце вспомнил! — Да, знаете, всегда в форме. Характер был, скажу я вам, — поджилки тряслись у любого, — горяч, очень, очень похож на Ленгтона. Бумажную работу просто терпеть не мог. А сейчас он бы вообще от нее взвыл: на каждый чих объяснение надо писать.

К счастью, разговор оборвался, потому что они въехали на парковку морга.

В отличие от Ленгтона, Шелдон вел себя как настоящий джентльмен: открыл дверцу машины и пропустил Анну вперед, даже предупредил, чтобы она надела халат, как будто она никогда раньше не была на вскрытии.

Ирэн Фелпс дорого отдала свою жизнь. Руки были похожи на лоскутное одеяло: так их исполосовали раны, которые она получила, обороняясь. Щеки, шея и глаза были изрезаны крест-накрест, правый глаз проколот насквозь. Она умерла от удара, нанесенного точно в сердце: большой кухонный нож по самую рукоятку вошел в грудь. После этого ее еще извращенно изнасиловали. Из спермы и крови напавшего уже выделили ДНК.

Когда они с Шелдоном ехали обратно в участок, Анна продолжала хранить молчание.

Минут через пять Шелдон заговорил.

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — спросил он, не оборачиваясь, Анна сидела позади него.

— Налицо жестокое нападение убийцы, который оставил ДНК и, скорее всего, отпечатки на ноже и по всей квартире.

— И…

— И я не думаю, что ограбление было его движущим мотивом, после убийства он, возможно, пошарил по квартире, но пришел он туда явно с целью убить. Он…

Шелдон перебил ее:

— Почему вы так говорите?

— Потому что раны очень тяжелые. Я думаю, он воспользовался удобным случаем, а не хладнокровно планировал.

— Продолжайте.

— Следов взлома нет, значит, возможно, он держал свою жертву, когда она открывала дверь. Из того, что я видела в квартире, не следует, что он профессиональный взломщик. Больше похоже, что после убийства и сексуального удовлетворения он начал буйствовать: расшвырял вещи, искал хоть какие-нибудь ценности. Мы знаем, что на одежде у него должны быть пятна крови, а так как никто не видел убийцу возле дома жертвы, он, вероятно, где-то спрятался и только потом вышел наружу.

Шелдон обернулся к Анне:

— Очень хорошее наблюдение!

— Ну, все это очевидно. Еще я думаю, что у него может быть судимость за изнасилование, страдает психической неустойчивостью; убивать он, может, и не убивал, но уверена, что это с ним не в первый раз.

— Что именно?

— Нападение. Секс был уже после смерти жертвы или, по крайней мере, при ее агонии. На умысел ничто не указывает, правда, он как-то проник в квартиру жертвы, то есть она могла его знать или хотя бы где-то встречала. Я не имею в виду, что они были хорошо знакомы, но она могла его где-нибудь видеть, и это опять наводит меня на мысль, что живет он неподалеку. Возможно, он поджидал ее, увидел, что она пришла домой, вошел следом и вынудил ее впустить его. Как мы знаем, с момента возвращения Ирэн домой и до того, как дочь обнаружила тело, прошло совсем немного времени, то есть все случилось меньше чем за час.

— А что вы думаете насчет бутерброда, который он себе сделал?

Анна пожала плечами:

— Проголодался.

На совещании Шелдон чуть ли не слово в слово повторил то, что сказала ему Анна. Она слушала и не верила своим ушам: Шелдон преподносил ее выводы так, будто сам до всего додумался. Отчет экспертизы наконец поступил: в кухне, коридоре и кабинете квартиры, где была убита Ирэн Фелпс, убийца оставил волокна ткани, два волоса и отпечатки пальцев.

К пятнадцати минутам пятого они вычислили подозреваемого, у которого была судимость преступления на сексуальной почве. Артур Джордж Мерфи, сорока семи лет, получил пожизненный срок за жестокое нападение с целью изнасилования, но отсидел меньше тринадцати лет. Другими словами, его выпустили под честное слово! Лет тридцать назад у того же Мерфи уже был срок за нападения на людей. Этот насильник со стажем, пусть даже выпущенный под честное слово и находящийся под надзором, спокойно мог убить Ирэн Фелпс.

Занявшись личностью Мерфи, они узнали о его прошлом еще больше. Сведения оказались просто поразительными. Несмотря на такую бурную жизнь, Мерфи считался малоопасным, хотя очевидно представлял угрозу. Даже после поверхностного изучения его дела всякому становилось ясно, что Мерфи не должен и носа показывать на улицу. Все началось в 1975 году, когда его осудили за нападения на женщин. В 1990 году он получил девять лет за изнасилование. Через шесть лет в Олд-Бейли, Центральном уголовном суде, установили, что нападал он на своих жертв с какой-то нечеловеческой жестокостью. Его приговорили к пожизненному сроку за изнасилование под угрозой смерти.

За несколько часов они узнали адрес Мерфи — проживал он через две улицы от Ирэн Фелпс. В прессе и на телевидении поместили объявления с предупреждением об опасности, которую он представлял, и просьбой немедленно обращаться в полицию, если кто-нибудь его увидит. В общежитии, предоставленном Мерфи службой пробации, обнаружились его вещи: перепачканная кровью одежда, кроссовки со следами крови на подошвах и шнурках, кипы порнографических журналов и разные мелкие вещи, принадлежавшие Ирэн Фелпс. Были еще справки из отдела социального обеспечения, телефоны службы пробации, а также двадцать два фунта наличными, положенные в конверт. Однако самого Мерфи не было, в общежитии его не видели уже два дня.

Шелдон просто взбесился, когда стали известны все эти подробности. Он стоял у стола и яростно тряс головой. Ни из службы пробации, ни из районной службы надзора за преступниками никто даже не удосужился сообщить в полицию об исчезновении Мерфи, и это уже выходило за всякие рамки. От злости лицо Шелдона стало темно-багровым.

— Поверить не могу! Этого подонка освобождают от пожизненного срока за изнасилование, он свободно выходит из своей общаги, убивает женщину, и никому дела нет! Служба пробации только и может, что ныть о недостатке финансирования и нехватке кадров, особенно здесь, в Лондоне; они нам даже не помогают, да, помощи от них — ноль, потому что этот сукин сын где-то здесь, и мы знаем, что он снова возьмется за старое!

Анна дала Шелдону выговориться — она была, в общем-то, согласна с ним: вся система — сплошной фарс. Надзор за Мерфи осуществлялся действительно из рук вон плохо.

— Я тут подумала, сэр, а что мы знаем о родителях Мерфи, о его родственниках? Нам известно, что он сбежал из общежития, не взяв с собой даже денег, значит, теперь он где-то скрывается. Возможно, его кто-то держит у себя или прикрывает.

— Кто же будет прикрывать такого зверя? Только не говорите мне про материнскую любовь — если мать его прячет, значит, они одного поля ягоды.

— Что-нибудь известно о его родителях?

— Ну да, какая-то сучка ощенилась… — Шелдон быстро пролистал папку. — Отец умер восемь лет назад. Мать зовут Берил Данн — бог знает, где она теперь. Брат умер, а вот младшая сестра Гейл Данн жива, только адрес ее не известен. Мы можем разыскать ее, но я хочу, чтобы вы поехали в отдел службы пробации, пусть дадут о нем самые подробные сведения.

Инспектор отдела службы пробации, который должен был осуществлять надзор за Мерфи и ему подобными, оказалась на удивление молоденькой девушкой. Изящная, опрятно одетая, в больших очках без оправы, она держалась неприветливо, словно заведомо отвергая любые претензии.

— Да будет вам известно, у нас под надзором более двухсот тысяч преступников.

— Но не в одном же районе, — как можно миролюбивее возразила Анна.

— Конечно нет, но и здесь их больше сотни. Я хочу сказать, что из этих двухсот тысяч примерно сто человек повторно совершают серьезное преступление. Это примерно процент.

Анна стиснула зубы:

— Меня интересует один конкретный преступник — Артур Джордж Мерфи.

— Да, да, понимаю, но я же вам объясняю: на нас давят, а фактически обвиняют во всех грехах, хотя у нас просто ресурсов нет, чтобы наблюдать за преступниками, даже за такими, о которых мы знаем, что они представляют большую, очень большую угрозу.

Анна глубоко вздохнула:

— Это лишь общие слова. А вот вам факт: Артур Мерфи беспрепятственно вышел из общежития и убил беззащитную женщину. Я пришла к вам не затем, чтобы слушать о трудностях, которые испытывает служба пробации, хотя для вас, конечно, это головная боль, да и вообще, все это очень печально. Мне нужны от вас имена знакомых, родственников, людей, с которыми он контактировал и которые, возможно, его укрывают.

— Мне запрещено разглашать личные сведения.

Тут терпение Анны лопнуло. Она вскочила и что было силы шарахнула ладонью по столу инспекторши:

— Ирэн Фелпс изнасиловали, надругались над ней, перерезали горло, искромсали тело, а ее двенадцатилетняя дочь все это обнаружила. Теперь она до конца своих дней будет вспоминать этот кошмар. Мы должны найти того, кто это сделал, и предъявить ему обвинение; мы должны изолировать его от общества, и теперь уже пожизненно. Так что будьте так добры, помогите мне, насколько это в ваших силах, а не ищите оправданий бездарной работе вашего отдела!

Анна так рванула дверцу своего «мини», что бедная машина покачнулась. У нее просто в голове не укладывалось, что она потратила кучу времени, а разыскала всего троих человек, к которым мог обратиться — или не обратиться — предполагаемый убийца. Его сестра Гейл Данн предпочла исчезнуть, после того как братец схлопотал срок за изнасилование, — уехала из Лондона в надежде оборвать с ним все связи. Двое других, как оказалось, недавно вышли из тюрьмы, где отбывали срок вместе с Мерфи. Их расселили в Лондоне по разным общежитиям, один был с электронным браслетом, так что найти их не составляло труда.

Вернувшись к себе в участок, Анна сообщила о том, что ей удалось добыть. Розыск двух бывших заключенных взял на себя Блант, ей же с Брендоном предстояла поездка к сестре Мерфи. Перспектива нюхать его одеколон на протяжении всего пути в Нью-Форест вовсе не улыбалась Анне. Она предпочла бы отправиться туда одна. Когда она предложила это, Шелдон, по своей отвратительной привычке, указал на нее пальцем и сказал:

— Это опасный человек. Я ни в коем случае не позволю вам ехать одной к его сестре. Если он там скрывается, что вполне возможно, никто из вас не имеет права рисковать. Так вот, я уже позвонил полицейским в Нью-Форест, чтобы они вас подстраховали. Как только приедете, звоните им в участок, чтобы они были начеку. Инспектор Тревис, вы теперь работаете не с безрассудным Ленгтоном, я своих берегу. Ну что ж, в путь!

Анна не ответила. Хотя Шелдон уже начинал ее доставать, она понимала, что тут он прав. Мерфи мог скрываться где угодно, и его на самом деле стоило опасаться.

Было установлено, что сестра Мерфи, Гейл Данн, проживает в Нью-Форесте. Поначалу, уехав из Лондона, она взяла фамилию Саммерс, но теперь была известна как Сикерт. Гейл снимала одноэтажный дом с множеством хозяйственных построек, она держала огород и свиней для продажи. Судя по состоянию жилья и земли, дела у нее шли неважно. Калитка болталась на петлях, а дорожка, ведущая к дому, была в сплошных выбоинах и лужах. На участке повсюду стояли ржавые остовы машин без колес. На лысом пятачке, который и назвать-то лужайкой было нельзя, валялись игрушки и детские велосипеды.

Брендон потянул носом и брезгливо сморщился:

— Господи, чем это так воняет?

— Свиньями. Вон там, позади дома, загоны.

Брендон настороженно огляделся по сторонам:

— Знаешь, а шеф был прав. Не нравится мне это место. Позвоню-ка я, пусть нас подстрахуют. Если Мерфи сидит где-нибудь в сарае, он запросто может рвануть отсюда.

— Может, тогда пусть они лучше сами его ищут, а нам не стоит и время тратить?

Анна проследила за его взглядом. Дом просто утопал в грязи.

— Что, боишься туфли испачкать?

Брендон сверкнул на нее глазами и отошел от входной двери, чтобы позвонить по мобильному телефону. Ей он махнул рукой, указывая, что надо пройти вперед и нажать кнопку звонка. Анна так и сделала, но ничего не услышала, тогда она нажала еще раз.

Брендон подошел к ней:

— Выехали сюда на двух машинах. Никто не отвечает, что ли?

— Звонок не работает, — ответила Анна и постучала в дверь.

Брендон подошел к окну, сложил руки ковшиком и попробовал заглянуть внутрь, потом опять вернулся к Анне:

— Не нравится мне здесь, давай подождем полицейских, тогда и зайдем.

Анна кивнула и посмотрела на часы:

— Может, она забирает из школы детей… Известно, с кем она живет? Что-то часто фамилию меняет.

— У них нет сведений. — Брендон сходил взглянуть на теплицы и сараи за домом и снова вернулся к Анне. — Чтобы спрятаться, лучше места не найдешь, правда? О господи, до чего же воняет. Как она только живет тут с детьми?

Анна кивнула: все вокруг казалось заброшенным. Как и Брендон, она попробовала заглянуть в окно.

— Давай сходим за дом, — предложила она.

Брендон отрицательно покачал головой:

— Нет, подождем.

— Собаки нет.

— Что?

— Я говорю, собаки нет. Обычно в частных домах держат собаку — сажают на цепь или выпускают бегать по участку. От этой тишины как-то неуютно.

— Да-а, — вздохнул он. — Ладно, я схожу за дом, а ты стой здесь. Ребята должны подъехать с минуты на минуту.

Анна снова кивнула, с улыбкой глядя на то, как Брендон закатывает брюки, чтобы пройти по грязной дорожке. Только он завернул за угол, как она услышала звук, похожий на мяуканье, сначала она так и подумала, что это котенок, но, прислушавшись, поняла, что плачет ребенок.

В это время на дорожку въехали две патрульные машины. Анна поспешила к ним навстречу и махнула рукой, чтобы одна машина завернула за угол, где был сейчас Брендон, а вторая подъехала к входной двери.

— На звонок не ответили, но в доме кто-то есть. Мне кажется, нужно громко постучать, чтобы вас услышали. Если и после этого никто не откроет, ломайте замок.

Появился Брендон в сопровождении одного из патрульных, другой пошлепал по грязи к сараям. У загонов вонь от свиней была просто тошнотворной. Дойдя до крайнего сарая, полицейский услышал, как остальные громко стучат в дверь.

— Полиция! Откройте, полиция!

Брендон подергал заднюю дверь, она тоже была закрыта на замок. Он отступил на шаг, навалился на дверь плечом один раз, другой, но только совместными усилиями с патрульным они смогли открыть ее.

В это время Анна с двумя другими полицейскими взломали входную дверь и оказались в прихожей.

— Полиция! Выходите, полиция!

Из дальней комнаты показалась маленькая перепуганная девочка, одетая в пижаму. Анна наклонилась к ней и раскрыла руки:

— Не бойся, малышка. Подойди сюда. Ну, подойди ко мне.

Девочка стояла как вкопанная, так что Анне пришлось сделать несколько шагов навстречу. Она обернулась к офицерам и, не повышая голоса, попросила их осмотреть переднюю комнату, где, как ей показалось, шевельнулась занавеска.

Анна присела на корточки перед девочкой:

— Где мама?

Девочка расплакалась.

— Как тебя зовут? Ну, не бойся меня. Подойди поближе, скажи, как тебя зовут?

Девочка заплакала громче, когда офицеры вышли из передней комнаты и доложили, что там никого нет.

Брендон тем временем осматривал кухню, в ней громоздились грязные тарелки и немытые сковороды. Он прошел в прихожую:

— В кухне пусто, но кто-то второпях сбежал.

Анна уже успокоила девочку и держала ее на руках.

— Не знаю, может ли она говорить, но она вся мокрая, а в гостиной тоже никого нет.

Брендон кивнул и открыл дверь спальни: грязное белье, три неубранные постели, детская кроватка. Повсюду раскиданы игрушки.

— Пусто, давай посмотрим здесь.

Оставалась только одна комната. Брендон очень осторожно приоткрыл дверь, отшатнулся и только потом широко распахнул ее.

Это была хозяйская спальня: кровать в полном беспорядке и тоже никого.

— Где мама? — опять спросила Анна девочку, которая наконец затихла, от нее несло мочой и, похоже, кое-чем еще. — Мамы нет дома, да?

В заднюю дверь вошел офицер, который осматривал сараи во дворе:

— Никого нет, но для подробного осмотра нам нужно больше людей. Тут все в запустении… есть куры, свиньи, коза, но больше из живых никого не заметил.

Брендон пожал плечами:

— Ну и что из этого следует?

Анна отнесла девочку в детскую и усадила ее там на стульчик.

— Ты знаешь, где мама? — снова начала она.

Ответа не было. Анна вздохнула, девочка молчала, точно немая, и перепуганно смотрела на нее широко открытыми глазами.

В дверном проеме показался Брендон. Анна посмотрела на него:

— Как ты думаешь, мне переодеть ее? Она вся мокрая и воняет.

— Я бы не стал, ну а ты как хочешь.

— Давай я тебя переодену.

Девочка молча отшатнулась от нее.

Тут они услышали, как к дому подъехал джип, это был старый «мицубиси» марки «сегун», он грохотал так, как будто был без глушителя. Брендон уже подошел к передней двери, когда из машины выпрыгнула женщина и с громкой бранью побежала к дому:

— Что случилось? Черт возьми, что тут происходит?

Она была высокая и тощая, в джинсах, резиновых сапогах и застиранной футболке, с завязанной на поясе мужской курткой.

Брендон остановил ее у двери:

— Гейл Сикерт? Детектив-инспектор Брендон.

— Да что случилось? — Она попробовала отпихнуть его и позвала: — Тина! Тина!

— Успокойтесь, дорогая. Это ваша малышка?

— Что случилось? А ну, пусти!

Брендон встал в проеме двери:

— С ребенком все в порядке. А вы не волнуйтесь. Нам нужно поговорить.

Анна вынесла девочку.

Гейл разрешили подойти к ней. Она крепко обняла дочь.

— Уроды полицейские, дверь мне сломали. В чем дело?

Брендон вывел офицеров на улицу и попросил их подождать в патрульных машинах.

Гейл переодела Тину и вывела из машины старшую дочь Шерон. Ей было лет семь, похожая на беспризорницу, худенькая, белобрысая, с прилизанными волосами и покрасневшими веками.

— Я поехала забрать ее из школы и отвезти моего Кита к другу, поиграть. Меня и не было-то всего минут двадцать. Вы же не будете докладывать об этом в эту чертову социальную службу, нет?

Анна попросила Брендона подвинуться, Гейл одной рукой начала качать переставшую наконец плакать Тину, а другой прижимала к себе Шерон.

— Гейл, извините, что мы вас так перепугали.

— Да вы просто вломились в дом, у вас никакого права на это не было, ребенок вон весь дрожит. Нет у вас такого права — в дом вламываться.

— Гейл, у нас есть такое право. Мы ищем вашего брата.

— Нет его тут! Я бы его, ненормального, и на порог-то не пустила. Я на вас жаловаться буду!

— Вашего брата разыскивают по подозрению в убийстве.

— А мне-то что? Сколько раз он садился, я уже со счета сбилась, а толку? Посадят — выпустят! Он больной, на всю голову больной. Я уже много лет его не видела, да попробовал бы он сюда сунуться, мой как муху его прихлопнет.

Гейл захлюпала носом. Младшая девочка, Тина, заметив это, снова расплакалась. Общее настроение передалось Шерон, и она, разревевшись, прижалась к матери.

Анна поставила на плиту чайник. Он весь был покрыт слоем жирной грязи, а в раковине валялись немытые тарелки. В кухне было отвратительно.

— Где ваш муж? — спросила она.

Гейл шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Он ушел, когда я сюда переехала, смылся, гад!

— В смысле, мистер Саммерс?

— Ну да. Я поменяла фамилию на Сикерт, потому что живу сейчас с другим.

— А он где?

— Поехал за кормом для свиней, рано утром. Я младшую никогда еще одну не оставляла, да надо было старшую забрать.

Анна вытряхнула из заварочного чайника засохшие чайные пакетики в переполненное мусорное ведро.

Брендон вместе с другими офицерами тщательно обыскивал дом, но никаких следов Мерфи не было.

— Глухая она, — сказала Гейл, покачивая Тину.

Шерон грызла печенье, сидя на высокой табуретке и молотя пятками по ее перекладине. Анна уселась напротив Гейл, отхлебывая чай из щербатой, замызганной кружки.

— Нам нужно найти вашего брата, — мягко повторила она.

— Ну, не знаю я, где он, да и знать не хочу! Если б знала что, сказала бы, уж вы мне поверьте. По-моему, ему пожизненного мало, да-да, пожизненного, за то, что он с этими бедными женщинами делал, а он, вы говорите, опять за свое. — Гейл глубоко вздохнула. — Ну, раз уж пошел такой разговор… Он как-то и на меня полез. Мы тогда были одни дома с матерью. Да он бы и бабушкой родной не побрезговал. Стоило чуть выпить — сразу зверел. Я его просто видеть не могла, мать не знала, как с ним справиться, а теперь вот — убил женщину, и вы ко мне приехали. Нашли куда! Да я бы его своими руками задушила.

Анна выслушала ее и сказала спокойно и твердо:

— Мы сегодня же починим вам обе двери, Гейл.

— Вот и правильно. А то мой разозлится, когда приедет. Вам бы лучше с ним не встречаться.

— А как по-вашему, куда мог податься ваш брат? Кто может его принять?

— Понятия не имею. Мы бог знает сколько не виделись.

— Никто на ум не приходит?

— Никто. Я ж говорю, мы не виделись с…

Тут она нахмурилась, отставила в сторону чашку и подошла к грязному буфету. Выдвигая и задвигая ящики, Гейл нашла наконец маленькую фотографию:

— Артур, когда в последний раз вышел, заявился к нам вот с этим вонючим пропойцей, они хотели денег, да мой муж их выставил. Еще пригрозил Артуру, мол, пусть не возвращается, а то все мозги ему вышибет. Артур, хоть с женщинами мачо из себя строит, на самом деле трус каких поискать, но в тот раз он притащил с собой вот этого, а у моего Кита тогда был фотоаппарат, одноразовый такой… Даже не помню, как его звали, помню только, что познакомились они в тюрьме, они с Артуром такую ахинею несли, что я велела Шерон уйти к себе в комнату. — Гейл передала снимок Анне. — Помню, он хвастался, как освободился из-под полицейского надзора, потому что в законе была какая-то закавыка, говорил еще что-то про список. Они с Артуром тогда сильно напились. Муж наслушался всякого, да и вышвырнул обоих.

Анна посмотрела на фотографию:

— А сколько прошло лет?

— Два года… или нет, больше, не помню. Тины тогда еще не было, значит, давно.

— Получается, это было не здесь?

— Нет, я жила в другом месте.

— В этом доме он бывал?

Гейл отвернулась и вытерла нос рукавом.

— Слава богу, нет.

— Не припомните, как звали того, кто приехал с вашим братом?

— Нет. Помню только, что говорил он с ньюкаслским акцентом.

Анна сидела с Гейл до тех пор, пока не почувствовала, что можно ехать.

В машине с нетерпением дожидался Брендон. Неодобрительно взглянув на Анну, когда она села рядом, он сказал:

— Надеюсь, что-нибудь нашла. Я вот точно нашел, и знаешь что? Блох! Ну и грязища! На нее надо в социальную службу писать, что такую малышку одну оставляет.

Анна молчала, пока он заводил мотор и выруливал из ворот. Когда они выехали на главную дорогу, к дому свернул открытый грузовик, кузов которого был доверху наполнен свиным кормом.

Вернувшись в участок, они установили по компьютеру, что имя человека на фотографии Вернон Крамер. В 1976 году он получил год по обвинению в мошенничестве. В 1980 году ему было предъявлено обвинение в нанесении телесных повреждений и воровстве. В 1984 году его признали невиновным по делу о трех изнасилованиях. В 1986 году он получил шесть лет за изнасилование и развратные действия в отношении двух четырнадцатилетних девочек. В начале 1990 года он освободился, едва отсидев три года. Через восемь месяцев Крамера посадили на пять лет за похищение тринадцатилетней девочки, которой он угрожал ножом. Этот приговор совпал с заключением Мерфи, оба они отбывали сроки в одной и той же тюрьме.

Анна вздохнула и повернулась к Брендону:

— В январе девяносто седьмого года он вышел на свободу. Видно, как раз об этом времени и говорила Гейл, он хвалился, что его выпустили раньше и удалили из списка лиц, совершивших преступление на сексуальной почве.

— Да, таких, как он, не одна тысяча, ведь преступления они совершили до того, как появился этот список. Хочешь верь, хочешь нет, опасались, что они оскорбятся, если их туда внесут, что это могут расценить как ущемление прав человека! Рвать и метать хочется, честное слово!

Анна согласно кивнула, взглянула на монитор и снова посмотрела на Брендона:

— Последний известный адрес… представь себе, это Брикстон, и не очень далеко от того места, где жила жертва.

Брендон подошел, оперся сзади на ее стул, он еще раз освежился своим одеколоном, так что Анне пришлось задержать дыхание.

— Давай проверим, — сказал он. — Если вдруг у него скрывается Мерфи, нужно двигать туда, и побыстрее.

Чтобы не спугнуть Крамера, они решили воспользоваться старым приемом «проверки списка избирателей». Анна согласилась сыграть роль, она должна была позвонить в дверь общежития и попросить любого, кто ответит, срочно проверить, внесены ли исправления в список избирателей. Общежитие располагалось в самой запущенной части Брикстона и состояло из восьми комнат. Дверь ей открыл мускулистый негр в боксерских трусах, явно обкурившийся. Он широко улыбнулся, и оказалось, что некоторых передних зубов у него нет, а на двух дальних сверкают золотые коронки. Оглядев Анну снизу доверху, он послал ее далеко-далеко и с грохотом захлопнул дверь! У Анны перехватило дыхание — он возвышался над ней как гора и невыносимо вонял потом. Она доложила в участок о своем визите. За домом уже следили, поэтому Анне велели вернуться, остальные остались ждать.

Удача была на их стороне: только Анна отошла от двери, как та снова открылась и на улице показался Крамер. Анна осталась сидеть в патрульной машине без опознавательных знаков. Проследили, как Крамер зашел в небольшой магазинчик, где купил двенадцать банок пива и бутылку водки. Потом он заглянул в заведение, торговавшее рыбой с жареной картошкой, и купил две порции.

Не подозревая, что за ним следят, Крамер неторопливо пошел обратно к себе. На углу он еще больше замедлил шаг, прикурил новую сигарету от недокуренной, которую держал во рту, а окурок выплюнул прямо на землю. Он дошел до входной двери и остановился, нашаривая ключи. Брендон с двумя офицерами полиции подоспели как раз тогда, когда Крамер собирался войти. Он не стал сопротивляться и признал, что Мерфи у него в квартире, добавив, что боялся его вышвырнуть. Крамера обыскали, надели наручники и посадили в патрульную машину Анны; он тяжело плюхнулся на заднее сиденье и просидел, прислонившись головой к окну, до самого полицейского участка.

Крамер проживал в комнате 4В. Брендон и два офицера, одетые в штатское, вошли в общежитие и постучали в дверь. Через некоторое время послышался звук отпираемого замка.

— Не забыл сказать, чтобы мне полили уксусом? — раздался голос.

Брендон оттолкнул открывшего дверь плечом и вошел. Мерфи попробовал было выбежать, но понял, что это бесполезно.

Анне очень хотелось участвовать в допросе, но нет, этим занялись Брендон и Шелдон. Когда Мерфи привезли, он был настолько пьян, что допрос пришлось отложить до следующего утра. Никто и не вспомнил, что именно Анна терпеливо расспрашивала его сестру и разыскала ту самую фотографию, которая навела их на след. До девяти часов Анна просидела в участке за отчетом, а потом уехала домой. Она слишком устала, поэтому не поехала к Ленгтону, а только позвонила в Глиб-хаус и сказала, что проработала допоздна. Ночная сестра сообщила ей, что Ленгтон выполнил положенный ему в тот день курс лечения и что сейчас он смотрит кино. Анна попросила, чтобы его не беспокоили, но передали, что завтра вечером она к нему приедет.

Ей было как-то неловко оттого, что сейчас она с удовольствием ляжет в постель. Завтра Мерфи допросят, потом переведут в суд магистрата. Под честное слово его не выпустят — это она знала точно. По ее расчетам, суд должен был состояться очень скоро, значит, оставалось только к нему подготовиться. А там и делу конец.

Наутро, в половине девятого, Анна была уже в участке, к девяти часам из камеры должны были доставить Мерфи для допроса. В девять пятнадцать Анна сидела в одиночестве в небольшом помещении для наблюдения, примыкавшем к комнате, в которой проводились допросы. Мерфи пока что не было, и они ждали его поверенного, чтобы обговорить детали. Только после десяти все заняли свои места, и Анна впервые увидела Артура Мерфи.

Хмурый Мерфи был одет в белый хлопчатобумажный костюм. Волосы стрижены ежиком, уши большие, лопоухие, нос крупный. Углы тонкого рта опускались вниз чудно, как-то по-клоунски. Темные пустые глаза смотрели без всякого выражения. Он сел, сложив перед собой руки, большие, узловатые, с грязными ногтями. Анне было противно смотреть на этого человека — и из-за его жестокости, и из-за того, что он с полным равнодушием рассматривал фотографии своей жертвы.

Мерфи подался вперед, потом откинулся назад:

— Да… Она.

Холодок бежал по спине, когда он рассказывал, как видел несколько раз Ирэн Фелпс, возвращавшуюся домой. Ровным голосом Мерфи говорил, как в тот день он дошел с ней прямо до двери и впихнул ее в квартиру. Когда Брендон ответил на вопросы следователей о результатах анализа образцов ДНК, взятых на месте убийства, Мерфи вяло пожал плечами:

— Вы вот все думаете, что изнасилование — это то же самое, что секс. Ясное дело, и секс тоже, но, вообще-то, вы представляете себе, что это такое на самом деле? Власть! — Тонкий клоунский рот Мерфи искривился в мерзкой ухмылке. — У меня над ней была власть. Ну а секс — продолжение этой власти. А потом я проголодался, вот и сделал себе бутерброд, помидоры там нашел, салат, ветчину. Вкусно получилось.

Анна сжала кулаки, невозможно было поверить в то, что совершил этот человек, и уж совсем невероятным казалось, как это он сидит и рассказывает, что сделал себе бутерброд, даже не смыв кровь убитой со своих безобразных лап.

— Ничего с собой не могу поделать, — Мерфи развел руками, — сидит это во мне, и все тут, вот здесь вот сидит, понимаете? И загвоздка вся в том, что мне все время кого-нибудь надо. Как, вы говорили, ее звали-то?

— Ирэн Фелпс, — ответил Брендон с очень строгим выражением лица.

— Ирэн, правильно. Да уж, оказалась в ненужном месте в ненужное время. Девчонке вот повезло, что дома не было, а то я хотел и с ней побаловаться.

Анна вышла из комнаты. Она не могла больше выслушивать откровения этого изверга, который лишил жизни скромную молодую женщину и нанес незаживающую рану ее двенадцатилетней дочери. В заключении психологической экспертизы, которую Мерфи проходил в тюрьме, говорилось, что он очень опасен, тем не менее его освободили, и становилось жутко от полной неэффективности исправительной системы. Ведь получалось, что сбой давала сама суть правосудия.

Анна села за свой стол, и к ней подошел Гарри Блант с двумя кружками кофе, одну он пододвинул ей.

— Спасибо, — сказала она, удивившись.

— Молодец! Фотография — настоящая удача. Эта скотина ведь могла болтаться на свободе еще не одну неделю, а может, и месяц, и жил он с таким же, как и он, так что они могли начать убивать вместе.

Анна отхлебнула кофе. Гарри явно не собирался уходить.

— У меня дочь тех же лет, что девочка Ирэн, — продолжил он.

— Отец к ней приехал? — спросила Анна.

— Да, она поедет жить к нему. Непросто все это будет, там уже двое детей, а потом, в ее возрасте другая школа, новая обстановка… Бедняга. — Гарри глотнул кофе и вздохнул. — Знаешь, для таких мерзавцев нет оправдания. Все шло не так, и меня просто бесит, что никто не желает брать на себя ответственность, хотя есть за что. Тех чиновников из службы пробации, которые за него отвечали, в шею надо гнать с работы. Того, кто дал ему категорию низкого риска, надо уволить, а еще лучше привести его в ту квартиру, показать тело мертвой женщины и спросить: ему что, и теперь кажется, что Мерфи в группе низкого риска? Ты представляешь, сколько человек убили в прошлом году эти отпущенные под честное слово?

— Нет, точно не знаю.

Гарри наклонился к ней:

— Почти полсотни. Что они там думают — как нам работать? Как только их осудят и посадят, тут же снова освобождают! Прямо зло берет. Я тебе так скажу: если бы этот отморозок убил мою дочь, я бы его собственными руками задушил. А почему нет? Дадут двенадцать лет, так я за хорошее поведение выйду через семь, может, еще раньше. Я не шучу. Вон министр внутренних дел говорит, что у нас кризис. Какой, к черту, кризис? Я бы сказал, что дело гораздо серьезнее. У меня друг в тюрьме работает, так он мне рассказывал, что Ассоциацию тюремных работников уже предупреждали: сажать больше некуда — и так то бунт устроят, то в заложники кого-нибудь возьмут, и это почти каждую неделю. И знаешь что? Министерство внутренних дел выделяет на каждого заключенного почти четыреста фунтов, так что, если подсчитать, налогоплательщикам все они обходятся больше чем в десять миллионов. И что, у нас строят новые тюрьмы? Ничего подобного! Зато извращенцы вроде Мерфи освобождаются раньше срока. А теперь заключенным еще и ключи от камер собираются давать, чтобы не ущемлять их достоинство! Господи, я просто не понимаю, куда мир катится! — Гарри допил кофе и встал. — Извини, — произнес он со смущенной улыбкой. — Выговориться надо было.

— А ты с женой разговариваешь о работе?

— Нет. Когда я отсюда выхожу, то стараюсь держать все в себе, но тут, когда моя дочь такого же возраста… Я все смотрю на нее, потом на жену и думаю: а что, если бы такое случилось в моем доме? Если бы ко мне зашел маньяк, которого на улицу выпускать нельзя? Да вот хотя бы бедолага Джимми…

— Извини, кто?

— Ленгтон. Какой-то нелегальный иммигрант чуть его не пришил, и я слышал, дела у него не очень.

— В каком это смысле «не очень»?

— Ну, ходить-то он вроде не будет?

Анна вспыхнула:

— Почему это не будет? Конечно будет! Не знаю уж, с кем ты говорил, но ему сейчас гораздо лучше!

— Да встретил тут одного, только что выписался из того реабилитационного центра. Он мне и рассказал. Может, я чего не понял, ты уж прости.

— Да, ты не понял, Гарри.

— Так я и говорю, прости. Я знаю, вы с ним… как уж это? Живете вместе?

Анна встала и взяла со стола папки.

— Надеюсь, ты вразумишь своего друга. Джеймс скоро должен вернуться на работу.

— Так это же здорово!

И с этими словами Гарри ушел, оставив ее в смущении и гневе. Но все равно она была ему благодарна — из головы улетучились мысли об Артуре Джордже Мерфи. Она не позволит ему вмешаться в свою жизнь. Одного Ленгтона вполне достаточно.

Анна чувствовала себя защитницей Джимми, но расстроилась из-за того, что пополз слух, будто он не сможет ходить.

Глава 3

Освободившись на работе, Анна сразу же позвонила в реабилитационный центр. Она рассчитывала поговорить с Ленгтоном и сказать ему, что сегодня времени у нее больше, чем вчера вечером, и она приедет навестить его.

— Привет, как дела? — задал он нетипичный для себя вопрос.

— Знаешь, мы поймали убийцу, и он во всем сознался. Ему не удалось отвертеться, доказательств больше чем достаточно. — Анна помолчала, послушала. — Алло! Ты где?

— Здесь, только знаешь, у меня прямо язык на плече — в спортзале занимался. Я сейчас рухну в койку и отключусь. Давай-ка приезжай завтра.

— Как хочешь.

— Ну, до завтра тогда. Рад, что у вас получилось. Спокойной ночи.

Телефон замолчал. Анна сидела, держа в руке трубку, и чувствовала себя ужасно. Даже когда он был не в настроении, он так не разговаривал. Она подождала немного, позвонила снова, намереваясь поговорить с медсестрой. После этого разговора ей стало только хуже.

Ни в каком спортзале он сегодня не занимался. А накануне переусердствовал и занес инфекцию в коленный сустав, теперь он не мог ходить и любое движение вызывало нестерпимую боль. Опухоль была размером с мяч для регби, врачи очень беспокоились: он уже раз перенес заражение крови и теперь это могло повториться. Чтобы приглушить боль, ему ввели морфий и отвезли спать в палату.

Анне хотелось рыдать. Что, если этот друг Гарри Бланта прав и Ленгтон так и не сможет ходить? Она поразмышляла над словами медсестры и согласилась, что, если бы Ленгтон отдыхал сколько нужно и не заставлял бы себя заниматься через силу, развитие инфекции можно было бы держать под контролем и постепенно он смог бы увеличить нагрузку.

Она приготовила себе омлет, без аппетита поковыряла в нем вилкой и уже собралась поехать на квартиру Ленгтона, чтобы забрать почту, когда в дверь позвонили. Приехал Майк Льюис. Извинившись, что заглянул так просто, без звонка, он сказал, что ездил к Ленгтону.

Анна предложила ему стакан вина, он с мрачным видом уселся на софу.

— Неважные у него дела, Анна.

Она ответила, что звонила медсестре и знает, что у него воспаление коленного сустава.

— Ну, это еще не все.

— Как это понимать?

— Знаешь, есть еще и другое.

— Ничего не знаю. О чем ты говоришь?

— С головой у него не в порядке, он злится как черт.

— А ты бы какой был? — попробовала она защитить Ленгтона.

— Ну понятно, конечно, только я не могу помочь ему, Анна. Не могу я сделать то, что он хочет.

— Что же он такого особенного хочет?

— Выследить эту сволочь — незаконного иммигранта, который его искромсал.

— Он тебя просил?

— Боже ты мой, да он мне каждый день названивает, пристает с расспросами, что я сделал, что накопал, но ты ведь знаешь, этих гадов ищет специальная бригада. Я работаю над другим делом, у меня просто времени на это нет.

— Ты хоть как-то продвинулся?

— То-то и оно, что пока никак. Они точно сквозь землю провалились. Вероятнее всего, их уже и в стране-то нет, но говорить такое Ленгтону — все равно что перед быком красной тряпкой махать. Он не хочет верить, что этот подонок может уйти, улететь, вообще как-то исчезнуть, но факт есть факт — ни одного следа, ни единого. Бригада, которая это расследует, просто землю роет, но пока ничего.

— А ты что-нибудь принес с собой?

Льюис со вздохом открыл папку:

— Вот… Вообще-то, я не должен был снимать копии с оригиналов дела, но… Это все, что я пока что сумел раздобыть.

— Можешь оставить папку у меня?

Льюис кивнул:

— Конечно, только никто тебе не поможет. Я натолкнулся на кирпичную стену. Не знаю, как еще действовать.

Анна сделала Льюису бутерброд и перевела разговор на его сына и на то, как работает Баролли.

— О, нам всем не хватает шефа, с ним никто не может сравниться, понимаешь? Я знаю, ты сейчас работаешь с этим козлом Шелдоном.

Анна улыбнулась.

— Анна, я ничего не могу для него сделать, и Баролли тоже, но это все равно бесполезно. — Льюис явно колебался. — Знаешь, что сейчас самое главное? Он сосредоточен на том, чтобы поправиться. Но похоже, он больше не сможет работать, ему надо будет проходить медицинскую комиссию, но он ее не пройдет. Я думаю, его спишут.

Анна проводила Льюиса. Был уже двенадцатый час ночи, и ей вовсе не хотелось читать оставленную им папку. Ей и без того было о чем подумать, и в первую очередь о физическом состоянии Ленгтона. Будильник она поставила на пять часов, чтобы с утра пораньше почитать материалы. Анна даже не представляла, что было в папке, но если она как-то может помочь, то делать это надо было поскорее.

В папке оказались копии всех материалов по расследованию убийства: показания свидетелей, документы по аресту подозреваемого, множество фотографий. Кроме того, здесь же лежали заметки Льюиса и маленькая черная записная книжка с замечаниями Ленгтона по ведению дела. Ленгтон имел привычку говорить: «Записано!» — и постукивал по нагрудному карману, в который клал свою книжку. Над этой его привычкой частенько подшучивали и говорили: «Это в книжку, шеф». Он произносил свое излюбленное слово и тогда, когда кто-нибудь где-нибудь напортачил или даже, например, если он сам забыл выпить утром чашку кофе! Когда Анна спросила его об этой книжке, Ленгтон усмехнулся и ответил, что все прекрасно знают о его ужасной памяти: еще с молодости, с первых дней работы в полиции, он начал записывать то, что, казалось бы, никак не должен был забыть, например что нужно забрать белье из прачечной. С годами это стало привычкой, а потом и вовсе вошло в поговорку. Кстати, он обратил внимание, что детективам очень действует на нервы, когда он, находясь рядом с ними, быстро записывает что-то в блокнот.

— Пусть не расслабляются! — со смехом добавил он тогда.

Анна в ответ заметила, что никогда не видела, чтобы он пользовался своими записями.

— А… Так я о тебе пишу, а не о своих полицейских делах.

— Значит, ты хочешь сказать, что напоминаешь сам себе, нравлюсь я тебе или нет?

Он опять рассмеялся и беззаботно махнул рукой:

— День твоего рождения, например. Не бери в голову. Ну, шучу, шучу, и потом, ты-то все время заглядываешь в свою записную книжку, чаще, чем другие, я заметил!

Так и было, этому она научилась у отца. Он не уставал повторять, что нужно все записывать, потому что память — штука ненадежная. Если в зале суда вдруг понадобится припомнить весь инцидент в подробностях, записная книжка — лучшее средство для страховки.

Записную книжку Ленгтона туго опоясывала красная эластичная лента. Книжка слегка изогнулась, как будто приняла форму его грудной клетки. Анна сняла ленту, намотала ее на ладонь и открыла книжку. Мелкие четкие буквы его почерка испещряли каждую страницу. Книжка была заполнена почти на две трети, потом записи резко обрывались. Тонкие страницы склеивались между собой, несколько из них ей пришлось даже разъединять, и она подумала, что эти записи еще никто не читал. Возможно, Льюис просто не догадался это сделать: если записная книжка была предметом постоянных шуток, он мог подумать, что она не представляет никакой ценности.

Мелкий почерк было не так уж легко разобрать, Анна начала с первой страницы.

Вызов на жуткое убийство совсем молоденькой девушки по имени Карли Энн Норт поступил в девять часов утра. Тело нашли на пустыре за станцией метро «Кинг-Кросс». Норт было всего шестнадцать лет, но она уже привлекалась за проституцию и побывала в учреждении для малолетних преступников. Семья у нее была неблагополучная — и мать, и отец сидели на героине. Девушку убили ножом; убийца пытался отрезать ей голову и кисти рук тоже хотел обрубить, чтобы нельзя было снять отпечатки пальцев. Его спугнул офицер полиции, заметивший возле пустыря троих подозрительных мужчин. Он сумел задержать убийцу, но двое других, очевидно стоявших на стреме, дали деру и оставили своего приятеля один на один разбираться с полицейским. Убийца оказался нелегальным иммигрантом. По приговору суда после отбытия срока за изнасилование он подлежал высылке из страны. Ленгтон подчеркнул имя этого двадцатипятилетнего мужчины: Идрис Красиник.

Прочитав все это, Анна отложила записную книжку и раскрыла папку. За Красиником тащился длинный хвост всяких обвинений, от хранения марихуаны до нападений; уже в восемнадцать лет он был приговорен к общественным работам. Последний раз он попался на ограблении, и судья постановил, что после отбытия наказания он должен быть депортирован, однако прошло уже восемь месяцев с момента его освобождения, а он и не думал никуда уезжать — и вот убил Карли Энн Норт.

Анна вздохнула. Просто невероятно, особенно в свете дела Артура Мерфи. Как мог этот человек остаться в стране, ведь было же решение судьи о депортации!

Все тем же аккуратным почерком Ленгтон написал и несколько личных заметок: о том, что Баролли набрал слишком большой вес; о том, что Льюис стал хуже работать, потому что его жена беременна во второй раз, а из-за маленького ребенка он сильно устает и не раз опаздывал на работу.

Анна откинулась на спинку стула. Она подумала, сколько же тогда он мог написать о ней, но просматривать записи дальше было уже некогда. На работе надо появиться вовремя!

Дню, казалось, не будет конца. Мерфи доставили в суд магистрата. Как следовало ожидать, под залог его не освободили и перевели в тюрьму Уондзуорт, где он должен был дожидаться суда.

Анна успела вернуться домой, чтобы переодеться. Но перед поездкой в Глиб-хаус, взяв ключи от квартиры Ленгтона, она поехала туда.

На коврике у входной двери скопилась внушительная кипа почты, в основном рекламных листовок. Анна положила почту на стол в гостиной, чтобы разобрать и выкинуть ненужное. На столе уже лежала одна пачка. В квартире было чисто, и Анна подумала, не появлялась ли здесь бывшая жена Ленгтона. Она часто у него останавливалась вместе с Китти. Если это было так и в этот раз, то она не стала утруждать себя стиркой грязного белья. Анна запихнула его в сумку, чтобы постирать дома, и перешла в спальню.

Постель была застлана, и комната выглядела относительно опрятно. На прикроватной тумбочке стояла одна-единственная фотография — Китти, радостно улыбаясь, сидела на пони. Анна проверила, нет ли на тумбочке неоплаченных счетов, но там лежало лишь несколько купюр по десять и двадцать фунтов и какая-то мелочь. Она открыла шкаф, чтобы взять свежую пижаму, и увидела альбом с фотографиями. Ей было неловко его рассматривать, но искушение победило. Это были снимки со свадьбы с его первой женой. Она была, как Анне и говорили, настоящей красавицей, и на фотографии оба выглядели очень счастливыми и влюбленными. В конце альбома лежала карточка с ее похорон.

Анна положила альбом на место и, закрывая шкаф, заметила, что из другого ящика торчит уголок газеты. Она выдвинула ящик. Он был доверху набит сколотыми вместе вырезками из газет. Анна посмотрела на часы и решила, что уже пора выезжать, а не то она приедет к Ленгтону позже обычного. Она собрала все вырезки и положила к себе в портфель.

Радостный Ленгтон встретил ее, сидя в инвалидной коляске:

— А я думал, ты уже не приедешь.

— Извини. Я была у тебя, взяла свежую пижаму.

— Почта есть?

— Да, я привезла. Где тут можно посидеть?

— Я вот уже сижу, — рассмеялся он.

Ленгтон развернулся на месте и поехал в комнату отдыха, на ходу распахивая двустворчатые двери. Анна печально улыбнулась: даже сидя в инвалидной коляске, он не думал, что она идет за ним следом и что двери надо бы попридержать.

— Как видишь, жизнь здесь кипит, — произнес он, указывая на пустую комнату.

— Вот и хорошо, что здесь никого нет.

— Все смотрят какую-то муть по телевизору или сидят в баре. Может, хочешь выпить?

— Нет, спасибо. Ты ел?

— По-моему, давали рыбу, но, вообще-то, бог его знает, жесткое что-то, хоть вместо ракетки в настольный теннис играй.

Анна расположилась в уютном кресле и поставила на стол сумки. Ленгтон развернул свою коляску и сел напротив, она вынула почту, он быстро просмотрел ее и пробурчал, что все — фигня.

— Там еще куча такой же фигни, — сказала Анна. — По-моему, к тебе приходила бывшая жена и оставила все на столе. Счета пришли, нужно заплатить.

— Да-да, я посмотрю.

— У тебя чековая книжка с собой?

— С собой, и кредитная карта тоже, так что никаких проблем.

Она выложила из сумки чистую одежду. Он сидел, ерзая, в своем кресле-коляске.

— Ты неплохо выглядишь, — сказала она. Это была неправда. Он давно не брился, и от него пахло спиртным. — В баре был, да?

— Был, все равно здесь больше нечего делать, и даже не спрашивай, о чем тут говорят, — одни чокнутые кругом. Ни с одним нормально не пообщаешься!

— Ты, наверное, преувеличиваешь.

Он вдруг притих:

— Нет. Ничего… Это так, для поддержания разговора.

Она подалась вперед:

— Как твои процедуры?

Он наклонил голову:

— Ходить не могу, все болит, а эти гады не дают мне больше болеутоляющих. Только по счету, как ребенку десятилетнему!

— Так это специально делается, ты что, хочешь подсесть на лекарства?

— Ты-то что в этом понимаешь?

— Ну вот, тащилась, тащилась я сюда, а ты даже не можешь вежливо ответить.

— Ненавижу это идиотское кресло!

— А мне кажется, ты очень ловко с ним управляешься.

Он пожал плечами:

— Может, я теперь до смерти в нем буду сидеть.

— Нет, не будешь.

— Я его ненавижу, ненавижу свою зависимость, понимаешь ты или нет? Я даже по-маленькому ходить не могу — сваливаюсь.

— Ну, тебе же говорили, что это будет долго.

— Знаешь что? Ты разговариваешь со мной, как будто я дебил, да еще и неходячий к тому же!

— Между прочим, перенести опасную для жизни операцию, а потом…

— Я лучше тебя знаю, что со мной сделали. Иногда я жалею, что выкарабкался.

— А я вот не жалею.

— Правда? — Он склонил голову набок. — Что, правда желаешь нянчиться с калекой?

Она глубоко вздохнула:

— Хочешь, скажу прямо: сейчас ты не в лучшем виде, но…

Он не дослушал:

— Я тут подумал и хочу тебе сказать, что обратно в твою квартиру не вернусь. По-моему, будет лучше, если мы распрощаемся здесь.

— В каком это смысле распрощаемся?

— В прямом. Я о нас с тобой говорю, Анна. Не навещай меня больше. Поняла? Ни ты, ни я такого не ожидали, давай трезво на все это смотреть.

— Ты, что ли…

— Что?

— Трезво на все это смотришь?

— Вроде да.

— Тогда почему ты не думаешь о моих чувствах?

— Как раз о них-то я и думаю!

— Нет! Ты даже не дал мне сказать, что я думаю, что чувствую…

— Хорошо, я весь внимание.

Он произнес это с такой злобой, что она даже растерялась.

— Может быть, ты вспомнишь, что я тебя люблю?

— Любишь?

— Да, и ты это знаешь.

Он отвернулся.

— А от тебя — ноль внимания, ты даже до меня не дотронулся, не то что не поцеловал, — обиженно закончила она.

— С этого кресла все равно не дотянешься.

— Да перестань ты!

Ленгтон пригнул голову и вдруг зарыдал. Такого Анна не ожидала никак. Она поднялась, подошла к нему, хотела обнять…

— Уйди от меня, ради бога!

Она ухватилась за подлокотники его кресла:

— А ну, посмотри на меня! Посмотри!

Он не послушался, и ей стало очень больно, она была совсем близко, могла до него дотронуться, а он не подпускал ее к себе.

— Ну и черт с тобой! — Анна выпрямилась, отвернулась и стала укладывать вещи в сумку. — Не хочешь — как хочешь!

— Вот именно. Уходи, Анна. Я же тебе говорю, оставь меня.

Она нарочито медленно отложила в сторону то, что привезла ему, и взяла ключи от машины. Он не проронил ни слова.

Не зная, что ему сказать, она произнесла только:

— До свидания. Не провожай меня, не надо, не беспокойся.

Он ответил тихо, с болью (она никогда не слышала, чтобы он говорил с такой интонацией):

— Прости.

Анна кинула ключи на столик, подошла к нему и обняла:

— Пожалуйста, не говори мне: «Уходи».

— Прости, у меня ведь только ты, больше нет никого.

— Тогда прекрати чепуху молоть. Никогда, никогда такого не говори. Мне очень больно, и я ничего не понимаю. Я тебя очень люблю.

В ответ он сказал еле слышно, но сказал:

— Я тебя люблю, Анна.

Они коснулись друг друга губами. Никаких страстных объятий, просто тихий нежный поцелуй. Он погладил ее по лицу:

— Я жду тебя весь день, жду, а потом веду себя как последний мерзавец.

— А я весь день жду не дождусь, когда к тебе приеду, — сказала Анна и подвинула стул, чтобы сесть рядом с ним и взять его за руку.

Он до боли сильно сжал ее ладонь, но она не обратила на это никакого внимания.

Вообще-то, Анне уже пора было ехать, но не хотелось нарушать тот удивительный покой, который в первый раз установился между ними. Когда он целовал ее на прощание, то шепнул на ухо, что будет считать часы до следующей встречи. В глазах у него вновь появились слезы, от этого просто разрывалось сердце.

Ленгтон махал ей рукой, пока она шла через парковку. Он уехал на своей коляске только тогда, когда она села в машину. Прошло немного времени, и она расплакалась. Никогда еще он не был таким беззащитным, таким зависимым от всех и никогда так не боялся будущего. По дороге домой ее раздирали противоречивые чувства. Анна отдавала себе отчет в том, что пока не представляет, как будет управляться с ним, когда он вернется домой. Если Ленгтон так и останется в теперешнем беспомощном состоянии, то вернуться на работу он не сможет. Анна знала, что ее любовь должна быть очень сильной, чтобы можно было жить с ним, даже если он до конца своих дней будет инвалидом.

Приехав домой, Анна все никак не могла успокоиться. Она сделала себе горячего шоколада, села с чашкой в постели и начала вспоминать родителей. Изабелла Тревис во многом была совершенным ребенком. В молодости, обучаясь в колледже искусств, она стала жертвой насилия. Отец Анны, Джек, расследуя это дело, сделался ее покровителем, а потом и мужем. Детство Анны было по-настоящему счастливым и безмятежным, родители ни словом не обмолвились о той травме, и она узнала правду только тогда, когда оба умерли. Сможет ли она принять Ленгтона и любить его, несмотря ни на что, как отец любил маму?

Анна продолжала готовиться к предстоящему суду над Мерфи, при этом каждый вечер она ездила к Ленгтону. Она очень уставала от езды туда-сюда и оттого, что утром надо было вставать и отправляться на работу. Когда прогноз был хороший, он радовался от всей души, а порой, когда сильно болело, настроение у него было гнусное. Лечение колена затягивалось, и Анну очень встревожил ее последний разговор со старшим медбратом.

Он сказал, что Ленгтон чувствует себя уже намного лучше, однако психологически он никак не может справиться со своей немощью. Анна и сама заметила, что он стал крайне раздражителен, но с удивлением услышала, что он впал в глубокую депрессию. Кроме того, Ленгтон стал прикладываться к спиртному и многие больные его недолюбливали.

Анне не стало легче, когда медбрат сказал ей, что многие полицейские в реабилитационный период ведут себя точно так же. Они настолько привыкли все всегда держать под контролем, что вынужденное бездействие катастрофически влияет на их психику, и ни медсестры, ни психотерапевты, ни психиатры ничем не могут помочь им до самой выписки. Анна не осмелилась спросить, есть ли вероятность, что Ленгтон вернется к работе. С каждым приездом она снова и снова убеждалась, что это нереально.

Однако по-настоящему встревожилась она только в выходные, когда нашла все-таки время прочесть вырезки из газет, которые взяла с собой из квартиры Ленгтона.

1. Розыск сексуального маньяка, нападавшего на детей, который, сняв электронный браслет, бежал из общежития для выпущенных под залог. Фотография подозреваемого обведена кружком.

2. Почему насильник, который так жестоко убил нашу красавицу-дочь, спокойно ходит по улицам? Заголовок подчеркнут двумя линиями.

3. Изнасиловав двух женщин, этот латыш приехал в Англию. Здесь его обвиняют в убийстве школьницы. Лицо подозреваемого на фотографии перечеркнуто жирным крестом.

4. Задержка в сто лет при рассмотрении заявок о предоставлении политического убежища. Подчеркивая этот заголовок, Ленгтон проткнул бумагу карандашом.

5. Паспорта граждан Великобритании для 200 000 иностранцев.

6. Политические беженцы прежде всего. Это подчеркнуто красным.

7. 23 преступника-иностранца выпущены на свободу.

8. Преступники. Повторные преступления, среди них наркотики, серьезные нарушения общественного порядка, тяжкие телесные повреждения, два убийства. Каждое лицо на фотографии обведено кружком, под некоторыми подписаны какие-то даты.

9. Кто ответит за провал? Тысяча осужденных оказалась неучтенной. И здесь Ленгтон подчеркнул некоторые разделы.

10. Суперобщежития для освободившихся насильников. Статья отмечена жирным крестом.

11. Охота за убийцами, выпущенными на свободу.

12. Минута — и в Британии один новый иммигрант. На фотографии иммигранты закрывали лица, готовясь незаконно пересечь Ла-Манш.

13. НЕЛЕГАЛЬНЫЙ ИММИГРАНТ, дважды высылавшийся из страны, работал в Центральном уголовном суде.

14. Обратная реакция педофилов. Руководитель отдела службы пробации предупреждает: веб-сайт, созданный для идентификации осужденных преступников, может вынудить их скрыться от расправы.

15. ДУРНАЯ КОМЕДИЯ. Человек, попросивший политического убежища, изнасиловал ребенка, получил за это восемь лет, но предпочел тюрьму депортации. Теперь за причиненные неудобства мы должны потратить на него пятьдесят тысяч.

16. Права педофилов превыше прав их жертв.

17. Цена жизни — шесть лет. За последние два года условно освобожденные, находящиеся под надзором полиции, совершили почти сотню преступлений. Эта чудовищная статистика — лишнее подтверждение неспособности правительства защитить своих граждан…

18. ДОСЬЕ. 50 опасных преступников содержатся в открытых тюрьмах.

Подобных вырезок было еще около тридцати. Везде речь шла о неуклюжих действиях министерства внутренних дел при депортации нелегальных иммигрантов и тревожной ситуации, сложившейся в связи с этим. Зачем Ленгтон собирал все это? Ведь он не просто вырезал статьи, а читал их с карандашом в руке и обводил фотографии преступников.

Анна задумалась, не связан ли кто-нибудь из этих преступников с нападением на Ленгтона, однако все фотографии были помечены более ранними датами. Она сложила вырезки обратно в папку, намереваясь захватить их с собой, когда в следующий раз поедет к нему. Но тут ей вдруг пришло в голову, что, может, о них лучше не заговаривать? Ведь тогда все это будет выглядеть так, будто она шарила в его квартире. Анна решила, что лучше снова посоветоваться с Майком Льюисом.

Льюис сказал, что заедет после обеда. Он появился только в три часа и сразу же предупредил, что времени у него мало, потому что он занят по работе. Он мялся и вел себя очень скованно.

— Знаешь, мне очень неудобно, что я до сих пор не навестил его, но на работе совсем замотался, ребенок маленький, жена беременная… — заговорил он, явно чувствуя себя виноватым.

— Я почти каждый вечер к нему езжу, — сказала Анна и поставила перед Льюисом на стол чашку кофе.

— Говорят, дела у него не очень, — продолжил Льюис, глядя куда-то вбок.

— На выздоровление требуется время.

— Да, я тоже так думаю… мне так сказали.

— Баролли был у него?

— Не знаю, я давно с ним не разговаривал. Он над другим делом работает. Жизнь продолжается! — Льюис помолчал и затем спросил: — Так он что, на работу не вернется?

Анна пододвинула к нему свой стул и улыбнулась:

— Так говорят, но ты же знаешь его, как никто. Я думаю, что он легко не сдастся.

— Дело не в том, сдастся он или нет. Если он до сих пор не на ногах, значит, надежды нет и вряд ли он начнет ходить. Я-то знаю, бумажки перебирать Ленгтон ни за что не согласится. Поэтому, видишь ли, я не могу это принять, у меня нет сил видеть его таким.

Наступило долгое молчание. Анна терпеливо ждала. Льюис вдруг наклонил голову и сказал:

— Знаешь, я никак не могу забыть тот вечер, когда это случилось. Так и вижу лицо Ленгтона в момент, когда этот подонок набросился на него с мачете, и все думаю: мог ли я что-нибудь сделать, чтобы избежать этого? Ведь все произошло очень быстро. Мне казалось, что он истечет кровью. Баролли тоже переживает, он не работал несколько недель, ты знаешь. Мы так давно вместе… Мы действительно чувствуем вину. Ленгтон всегда был такой… — Льюис покачал головой. — Извини… — Он вынул платок и поднес его к глазам.

Анна взяла папку:

— Вот, нашла газетные вырезки в его квартире. Посмотри их, пожалуйста.

— Давай.

Она передала папку и вышла сделать кофе, оставив Льюиса ненадолго одного. Когда Анна вернулась, он сидел, разложив вырезки на столе перед собой.

— Налить еще кофе?

— Нет, спасибо. — Он откинулся на спинку и показал на вырезки. — Вот с этим делом мы работали. Девушку изнасиловал и убил нелегальный иммигрант Идрис Красиник. Его должны были депортировать, но он сумел улизнуть.

— Я читала дело.

— Мне кажется, Ленгтон вырезал все это потому, что бесился оттого, что случилось.

— Но даты здесь более ранние.

— По-моему, шеф собирался поднять вокруг всего этого большой шум. Посмотри сама: все эти статьи, толпы подонков разгуливают себе спокойно — и тишина. Министерство поднимает руки вверх, признает свое полное бессилие, служба пробации тоже сдается. Никто не отвечает за то, что произошло, вернее, за то, что происходит, а тюремные службы за голову хватаются, потому что тюрьмы переполнены. — Он вздохнул. — А мы, полиция, получается, остаемся крайними. Мы их ловим, а их выпускают или, как видишь из этой вот статьи… — Он взял одну вырезку. — Урода поселили в общежитие, а он снял свой электронный браслет, вышел и убил тринадцатилетнюю девчонку! Просто в голове не укладывается! Джимми все это давно уже достало.

Анна кивнула:

— Я сейчас как раз занимаюсь делом одного такого освобожденного под честное слово. Он убил женщину, тело обнаружила ее двенадцатилетняя дочь.

— Вот-вот. Я тебе признаюсь, среди нас многие подумывают о том, что пора завязывать с этой работой. На месте Ленгтона я бы ушел, получал бы себе спокойно пенсию и уехал бы подальше от этого чертова города. Все вышло из-под контроля, денег нет, людей не хватает, мы одни еще дергаемся как идиоты! Что он думал в этой ситуации делать, только он может тебе сказать.

— Он тебе звонил? В прошлый раз ты говорил мне, что вы созванивались.

— Да, он звонит — то на работу, то домой. Конечно, просто так он не сдастся, только я тебе уже говорил, я мало что могу сделать.

— Трудно поверить, что до сих пор не арестовали того, кто на него напал.

— Его так и не нашли. Вообще-то, планировалась вооруженная операция, только шефу некогда было ждать. — Льюис допил кофе и встал. — Ну, я пошел.

— Так что с нападением на Ленгтона?

— Ты же сама сказала, дело пока что не закрыто… — Льюис потер глаза. — Не могу же я бегать за ними в свободное от работы время. И потом, мы даже не представляем, где искать. Мы думаем, что он уже за границей, — да я тебе говорил. Расследование убийства уже закончили, когда мы поймали убийцу, и он получил все-таки свой приговор — пожизненный срок.

— А что, если приговор Ленгтона — это инвалидное кресло на всю жизнь? — в сердцах спросила Анна.

— Слушай, ну не надо так. Это от нас не зависит. Он ведь жив.

— Ты хочешь сказать, следствие велось бы более тщательно, если бы он погиб или умер от ран? Ты на это намекаешь?

— Нет!

— Тогда почему нельзя выследить тех, кто сделал с ним такое?

Льюис вздохнул:

— Сейчас создали новый отдел по работе с нелегальными иммигрантами, освобожденными под честное слово, нарушителями и прочими такими же. Их поддерживает министерство внутренних дел и…

— Очередная показуха! — яростно бросила Анна.

— Может, и показуха, но что-то же они делают, и, может быть, тебе стоит с ними поговорить. Хотя… — Он заколебался.

— Хотя что?

— Ну, намек в виде совета. Ты работаешь в убойном отделе, они совсем из другой команды, так что не стоит гнать волну.

— Гнать волну?

— Да. Если ты начнешь давить на них, им это не понравится. Пока что они прижимают уши из-за всех этих гневных газетных статей.

— А, понятно! Вот, оказывается, в чем все дело — в гневных статьях! Ушам своим не верю, Майк! Ведь Ленгтон чуть не умер!

Льюис сердито обернулся к ней:

— Я и сам это знаю, между прочим, я ведь с ним там был. Но мне надо думать и о своей собственной карьере. У меня ребенок маленький, второй на подходе, и я не могу себе позволить бегать из отдела в отдел. Мне это место очень нелегко досталось!

— Ты здесь только потому, что тебе помог Ленгтон, и ты это прекрасно знаешь!

Льюис сжал кулаки — до того она вывела его из себя, — в глубине души он чувствовал себя виноватым и признавал справедливость ее слов.

— Слушай, Анна, не ори на меня. Я слежу за всеми новостями, но не могу бросить все и гоняться за одним-единственным отморозком. Нам уже сказали, что он, скорее всего, смылся, укатил обратно к себе в Сомали. У них у всех фальшивые паспорта, он уже имя раз десять поменял, наверное!

— А другие? Ведь были же еще и другие подозреваемые, верно?

— Верно, — вздохнул Льюис снова с измученным видом.

— С ними что?

— Мы их ищем, а Красиник, которого мы арестовали за убийство Карли Энн, сейчас в тюрьме и трясется от страха, потому что он их сдал. Он без конца мелет что-то о вуду, и его даже держат в особом блоке — до того он боится, что его убьют. Не думай, что я умыл руки, это не так. Я искал, Баролли тоже искал. А теперь нам и о себе пора подумать.

Анна закрыла за Льюисом дверь. Она почти не старалась быть любезной и сдержанно поблагодарила его за то, что он пришел. Она все никак не могла поверить, что никто и пальцем не пошевелил, чтобы поймать тех, кто напал на Ленгтона, после того что с ним случилось.

Анна еще раз просмотрела вырезки, разложенные Льюисом на кофейном столике. Ничего удивительного, что у Ленгтона началась депрессия. Он чуть не умер от тяжелых ран, а теперь оказался в западне — в инвалидном кресле, из которого он вряд ли когда-нибудь встанет и вернется на работу. И к тому же он должен узнать, что вероятность отправить под суд человека, который с ним это сделал, тоже близка к нулю.

Анна взглянула на часы: почти четыре, так что пора ехать в магазин за виноградом, копченым лососем и бубликами, а потом отправляться в Глиб-хаус. Она сложила все вырезки обратно и открыла папку, которую в прошлый раз оставил ей Льюис.

Снимки погибшей Карли Энн Норт были ужасны: убийца нанес ей страшные раны. Анна два раза прочла сообщение о его аресте. Дежурный офицер полиции вызвал по рации помощь, когда заметил мужчин с телом. Он задержал Идриса Красиника, который при этом оказал серьезное сопротивление, но двое других, завидев патрульную машину, сумели убежать. Во время допроса, который проводил Ленгтон, Идрис признался, что это он убил Карли Энн, но утверждал, что те двое тоже были на месте преступления и держали девушку. Признался он и в групповом изнасиловании. Анализы ДНК подтвердили это. Адвокат Идриса надеялся, что он получит более мягкий приговор, назвав полиции имена своих сообщников. Ему ничего не оставалось, как дать их адрес. Ленгтон вместе с Льюисом и Баролли отправились допросить их на месте. Нападение на Ленгтона произошло в коридоре дома. Оба нападавших скрылись с места преступления.

Тут Анна вспомнила о времени. Она закончила читать, переоделась и вышла. Заехав сначала в магазин, она двинулась в сторону автострады М4. По пути Анна все время размышляла о своем разговоре с Льюисом и о документах, что лежали в папке. Перед самым выходом из дома она передумала и все-таки положила газетные вырезки в портфель.

Анна припарковала свой «мини» и потянулась за лежащими на заднем сиденье портфелем и пакетом с едой. Обернувшись, она чуть не выронила все из рук.

На ступеньках Глиб-хауса стоял Ленгтон. Стоял, улыбался во весь рот и приветственно махал ей рукой.

Счастливая Анна стремглав подбежала к нему.

— Ну-ну, не обнимай, а то упаду, — сказал он.

— Глазам не верю!

— Придется поверить. Я сам, без помощи, дошел из комнаты отдыха сюда, а теперь пойду обратно.

Он медленно повернулся и, осторожно ступая, двинулся вперед, открыв перед ней дверь, после этого он немного постоял и пошел дальше, к комнате отдыха. Она видела, как ему больно, но желание ходить было столь сильным, что он даже не опирался рукой о стену.

Наконец Ленгтон дошел до большого удобного кресла с высокой спинкой и опустился в него. Только после этого он посмотрел на Анну. Лицо у него блестело от пота.

— Возвращаюсь к нормальной жизни, Анна! Еще чуть-чуть — и выбегу тебя встречать.

Анна поставила на стол портфель и пакет с едой, а он протянул к ней руку:

— Подойди сюда. — Он привлек ее к себе, она склонилась над ним, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не расплакаться. Он быстро поцеловал ее и глубоко вздохнул. — Если буду так продвигаться, к концу следующей недели выпишусь отсюда.

Она пододвинула стул и села рядом с ним.

— Как думаешь, получится? — спросил он.

— Здорово было бы, — ответила она, вынимая виноград, копченого лосося и бублики.

Ленгтон был чисто выбрит и одет не в пижаму, а в рубашку и брюки, хотя на ногах были шлепанцы.

— Ну, — обратился он к ней со знакомой улыбкой, — а теперь рассказывай, как прошел день.

Глава 4

Ленгтон пока еще окончательно не поправился, но состояние его здоровья явно улучшалось, и это придавало ему сил и уверенности в себе. Анна подозревала, что его пичкают болеутоляющими, но это не имело значения. Он пребывал в отличном расположении духа, и она решила, что сейчас лучше не омрачать настроение разговорами о его деле и не передавать то, о чем они говорили с Льюисом.

В воскресенье и самочувствие, и душевное состояние Ленгтона стали еще лучше, но Анна молчала, к нему приехали сначала Баролли со своей второй половиной, а сразу после них бывшая жена и приемная дочь. Китти была очень милым ребенком, и Анне всегда нравилось смотреть, как он с ней общается. Лорна, бывшая жена, почти все время оставалась в центре внимания, Анна довольствовалась скромной ролью статистки. Лорна тепло относилась к Анне, но Анна все равно чувствовала себя не в своей тарелке, потому что разговор зашел о маленьком сыне Лорны, фотографии которого она показывала Ленгтону. Анна понятия не имела, что у нее есть еще один ребенок, никогда даже речи не было о ее новом партнере — о том, что он у нее вообще имеется. Анна не участвовала в разговоре и решила, что ей лучше уехать: пусть Китти и Лорна подольше побудут с Джимми. Она немного обиделась, когда Ленгтон не стал ее задерживать, правда, он поцеловал ее и сказал Лорне, что Анна очень много для него сделала.

— Скорее всего, завтра я не смогу к тебе приехать, — сказала Анна Ленгтону, — скоро будет суд и…

Он махнул рукой:

— Да-да, занимайся своими делами. Только позвони мне, ладно?

— Хорошо, позвоню.

Она поцеловала его на прощание. Китти мило попросилась проводить ее до машины. Маленькая девочка была само очарование, она шла и без умолку рассказывала то о своем пони, то о том, как она учится играть на пианино. Иногда она называла Ленгтона папой, иногда — по имени.

— Ты ведь его очень любишь, да? — спросила ее Анна, открывая свою машину.

— Да. Он такой смешной! Мы с ним редко-редко видимся, потому что теперь у нас Томми, — ответила девочка, перепрыгивая с ноги на ногу.

— А Томми большой?

— Ему полтора годика, и он еще не говорит. Только плачет все время — зубки режутся.

— У мамы есть друг? — коварно спросила Анна.

— Какой друг?

— Ну… с кем вы с мамой живете?

— Ни с кем, только с мамой, и все.

— Понятно. А кто сидит с Томми?

— Няня. Она с нами живет, только на выходные уходит к себе.

Тут на крыльцо вышла Лорна и позвала дочь. Китти пошла к матери и помахала Анне рукой. Когда Анна выезжала с парковки, помахала ей и Лорна.

Вернувшись в свою квартиру, Анна почувствовала себя в полном смятении. Иногда у нее возникало ощущение, что по-настоящему она совсем не знает Ленгтона. Не то чтобы он был от природы скрытным, просто никогда не рассказывал ей о своей прошлой жизни.

Анна уже собиралась ложиться, когда зазвонил телефон. Это был Ленгтон. По голосу она поняла, что он пьян.

— Как… э-э-э… дела?

— Нормально. Самое главное, что у тебя все хорошо.

— Ага, отлично. Я немножко устал от такого количества визитеров. Вот-вот отрублюсь.

— И я тоже.

— Спасибо за угощение. Китти почти весь виноград умяла.

— Она прелесть.

— Да, хорошая девочка растет.

— Хорошая — и хорошенькая.

— На мать похожа.

— Ну да.

— Ладно, я просто хотел узнать, как ты добралась.

— Без проблем.

— Вот и отлично. Значит, завтра я тебя не увижу?

— Нет, я буду в суде.

— Ладно, приедешь, как сможешь. Крепкого сна. Люблю.

— И я тебя люблю.

Он помолчал немного и ответил:

— Да, знаю.

— Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Ленгтон повесил трубку. Анна немного подержала ее в руке и только потом опустила.

Вообще-то, дел у Анны было не так много. Дату суда уже назначили, поэтому из комнаты следственной бригады потихоньку убирали все ненужное, оставляя только те документы, которые были необходимы суду. Защитник и обвинитель звонили, уточняя разные детали, но, кроме этого, бригаде больше нечем было заняться. Анна должна была или перейти в другую бригаду, или остаться у Шелдона, в зависимости от того, чем он будет занят. Ей уже начинал нравиться Гарри Блант: вот уж у кого что на уме, то и на языке. Блант стоял у картотечного шкафа, когда в комнату в облаке одеколона вплыл Брендон.

Гарри обернулся к нему:

— Поговорим о личном, не возражаешь?

— Это смотря о чем.

— Об одеколоне, которым ты поливаешься. Меня от него тошнит, особенно по утрам.

— Он не из дешевых, — задиристо сказал Брендон.

— Извини, ты можешь брызгаться им чуть меньше?

— Ты-то сам хоть чем-нибудь пользуешься? Вот-вот. Больше нравится, когда потом несет, да?

Оба недобро посмотрели друг на друга, потом Брендон обернулся к Анне:

— А ты что скажешь?

Она пожала плечами.

— Ну, скажи, что ты думаешь? Женщинам обычно нравится, собственно, мне этот одеколон моя подруга подарила.

— Может, ты принюхался. Понятно, что одеколон очень дорогой, — чуть-чуть капнуть, и хватит.

— Слыхал? — торжествующе обернулся Брендон к Гарри. — Ей нравится!

Гарри хмыкнул и отошел, а Брендон начал обходить всех женщин в комнате. Краем глаза Анна видела, как он наклонялся к каждой и просил понюхать, как пахнет от его щек. Смех, да и только: замечание явно задело Брендона за живое.

Шелдон вышел из своего кабинета.

— Анна, — обратился он к ней, — мы ждем адвоката Мерфи. Он хочет поговорить с нами по защите — о фотографии и тому подобном. Так что когда он появится, отведи его в первую переговорную.

— Легкий хлеб, — сказал Блант, усаживаясь за стол, и Анна обернулась к нему. — Да противно! Его адвокат за одно это дело получит больше, чем я за год. И вообще, чего тут церемонии разводить, суд какой-то устраивать: и так все ясно, он же сам признался. К судье его оттащить, и пусть сажает на полную катушку. А еще лучше было бы вкатить этой скотине смертельную инъекцию. Лично я обеими руками за, только ведь никто из сволочных политиков и не заикнется о высшей мере — за места свои трясутся! Знаешь, сколько осужденных приходится у нас на одного инспектора службы пробации? Тридцать семь человек, и это не считая всякой мелюзги! Тридцать семь преступников, ты только подумай! Насильники, убийцы — и это их-то инспекторам полагается образумить, чтоб они не вздумали браться за старое. Ну разве не смешно? Хорошо, если по сорок минут на человека в неделю получится!

Гарри продолжал бы свою тираду и дальше, если бы не вмешался уже порядком раздраженный Брендон и не сказал, что адвокат Мерфи приехал и ждет в приемной.

Анна попросила Брендона проводить адвоката в переговорную номер один, как велел Шелдон.

Брендон был явно не в духе:

— Сама провожай, Тревис.

— И правильно, — вставил Блант. — Сама провожай, а то он до конца коридора не дойдет — не выдержит одеколонной атаки Брендона.

Брендон швырнул в Бланта книгу, и Блант расхохотался.

Анна пошла к двери и у выхода обернулась, чтобы спросить Брендона, как зовут адвоката. Брендон, уворачиваясь от смятой бумажки, запущенной в него Гарри Блантом, ответил, что адвоката зовут Люк Гриффитс и с ним надо держать ухо востро: это большой ловкач.

Анна ушла, а двое взрослых мужчин принялись перекидываться смятыми бумажками, как малые дети.

Люк Гриффитс тепло приветствовал Анну рукопожатием. Из приемной они прошли в тесную и душную комнату переговоров. Гриффитс галантно пододвинул Анне стул, а сам расположился напротив. На нем был элегантный костюм в тонкую полоску, голубая рубашка с белым воротничком и темный галстук. Белые манжеты, ухоженные руки с маникюром. Крупное лицо было идеально выбрито, волосы укладывал, по-видимому, парикмахер экстра-класса.

— Я не задержу вас, — произнес он негромким, хорошо поставленным голосом.

— Вам налить кофе?

— Нет, благодарю. В прошлый раз, когда я приезжал к вам, уже имел удовольствие отведать здешнего пойла, — ответил Гриффитс и, открыв портфель, вынул оттуда записную книжку, а из кармана пиджака тонкую золотую ручку. — Значит, вы детектив-инспектор Анна Тревис.

— Именно так.

— Как вам известно, Артур Джордж Мерфи — мой клиент. Я приехал к вам, чтобы прояснить кое-что, прежде чем я передам дело его барристеру.

Анна не ответила. Гриффитс какое-то время смотрел на пустую страницу, потом вывел на ней дату, взглянул на часы и проставил время.

— Вы встречались с сестрой мистера Мерфи, некой Гейл Данн, сейчас именующей себя Гейл Сикерт?

— Да.

— И она передала вам некую фотографию?

— Да.

— По этой фотографии впоследствии и опознали сообщника Мерфи, Вернона Крамера.

— Да.

— После чего вы обнаружили место проживания моего клиента.

— Да.

— Затем его арестовали, предъявив обвинение в убийстве Ирэн Фелпс.

— Да.

— Беседовали ли вы лично с мистером Крамером?

— Нет.

— А при допросе мистера Мерфи вы присутствовали?

— Нет.

Гриффитс записал что-то в блокнот и постучал ручкой по странице:

— Удивительно удачная находка, не правда ли?

— Да.

— Без этой фотографии вы не сумели бы выследить моего клиента.

— Вероятно.

На сей раз Гриффитс побарабанил ручкой по зубам:

— А вы понимаете, что Вернон Крамер обвиняется в умышленном укрывательстве преступника и в создании препятствий отправлению правосудия?

— Да.

— Неприятная парочка.

— Простите?

— Я сказал, неприятная парочка, но, увы, мы делаем то, что должны делать.

Анна промолчала.

— Мистер Мерфи теперь утверждает, что Вернон Крамер был соучастником в убийстве Ирэн Фелпс.

Анна даже откинулась на спинку стула. Вот это новость!

— Я лично сильно сомневаюсь в этом, — продолжал Гриффитс, — но тем не менее вынужден все проверить, потому что защита, разумеется, должна либо воспользоваться этим фактом, либо пренебречь им как явным измышлением.

— Насколько я знаю, мистер Мерфи признался в убийстве, но ни о каком сообщнике ни разу не упомянул, — сказала Анна. — Кроме того, по моим сведениям, анализ ДНК и экспертиза не подтверждают, что мистер Крамер тоже был в квартире миссис Фелпс.

— Так вы считаете, что он лжет?

— Я бы сказала — да.

— Скажите, а откуда у вас фотография мистера Крамера и мистера Мерфи?

— Ее дала мне сестра Мерфи, Гейл Сикерт.

— А имя Вернона Крамера вам тоже назвала миссис Сикерт?

— Нет. Она сказала, что имени его не может припомнить, помнит только, что говорил он с ньюкаслским акцентом и что через несколько месяцев он еще раз заезжал к ним.

— Получается, вы не знали, что у миссис Сикерт была когда-то связь с мистером Крамером?

Анна изумленно покачала головой:

— Нет. Она очень сердилась, что ее брат, мистер Мерфи, приехал к ним с этим человеком. Брата она не любит и не хочет поддерживать с ним никаких отношений. Она даже довольно прозрачно намекнула, что, когда она была еще подростком, он приставал к ней.

Гриффитс аккуратно записал все это и перевернул страницу.

— Значит, вам не показалось странным, что она хранит фотографию брата, который, по ее же словам, приставал к ней? Зачем хранить снимок такого человека?

— Понятия не имею.

— Видите ли, детектив-инспектор Тревис, мне сообщили несколько иную версию событий, а именно: как только миссис Сикерт вышла из комнаты, вы похитили у нее эту фотографию.

Анна гневно хлопнула ладонью по столу:

— Наглая ложь! Она сама дала мне снимок!

— У вас есть свидетели?

— Нет. Фотографию дала мне миссис Сикерт, я вообще не спрашивала, есть ли у нее фотографии брата. Она сама нашла ее в ящике шкафа и отдала мне. Ваш клиент, мистер Мерфи, видимо, сильно на нее обижен, или у них какие-то свои счеты. Вы очень умело манипулируете этой фотографией. А вы видели снимки тела Ирэн Фелпс? Вы знаете, что его нашла ее двенадцатилетняя дочь?

— Мне известно, что девочка…

— Ведь она всю жизнь будет помнить изуродованное, оскверненное тело матери! Она не забудет, как мать лежала, вся в крови, а ее убийца, ваш клиент, спокойно делал себе бутерброд тем же самым ножом, которым ее зарезал! — Анна в гневе оттолкнула свой стул. — Я не могу больше тратить время на разговор с вами, мистер Гриффитс! Как вы сказали, клиентов не выбирают, и сейчас ваш клиент — отвратительное, мерзкое животное. Надеюсь, вы спите спокойно, ведь вы же делаете все, чтобы облегчить его участь. А он должен сесть на всю оставшуюся жизнь!

— Детектив-сержант Тревис… — попробовал было прервать ее Гриффитс.

— Детектив-инспектор, с вашего позволения! И если захотите еще поговорить, встретимся в суде!

С этими словами Анна вышла и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Створки дверей комнаты следственной бригады она толкнула так сильно, что они ударились о стены.

— Ну, Мерфи, ну, гадина! — вне себя от ярости крикнула она. — Теперь он говорит, что Крамер — его соучастник, и из-за этого подлеца мне устраивают форменный допрос…

К ней подошел Блант:

— Тише, ерунда все это, они блефуют. Ты же знаешь, эти типы, адвокаты, имя себе создают, ясно же, что дело решенное и в любом случае Мерфи признают виновным. Просто они хотят растянуть дело, вот и все.

Анна уперлась руками в бока:

— Господи, как же он меня взбесил!

Брендон сказал:

— Я тебе говорил, тот еще фрукт. Чего он хотел?

Блант протянул ей чашку с их действительно неважнецким кофе, и она пересказала весь свой разговор.

Брендон ухмыльнулся:

— А вдруг ты и правда взяла фотографию?

— Да нет же! Она сама мне ее дала!

— Значит, эта корова врет, и Мерфи тоже врет, ну и плевать. У нас есть надежное свидетельство экспертизы и есть признание этой мрази в убийстве. Если он сейчас начал толочь воду в ступе, значит, дело затягивается, суд откладывается, деньги тратятся, и все из государственного кармана!

Разозленная Анна быстро выпила кофе.

— Съезжу-ка я к ней и разузнаю, с чего это вдруг она вздумала так бессовестно врать.

— Да не переживай ты, — сказал Блант.

— Не обращай внимания, — поддакнул Брендон.

— Как это «не обращай внимания»? Она же говорит, что я вру!

— Вот подольше проработаешь, еще не то про себя услышишь, можешь не сомневаться, — цинично заметил Брендон.

Блант вернулся к своему столу.

— Перевешал бы всю эту сволочь, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

И снова Анна ехала по разбитой дороге к дому, где жила Гейл Сикерт. Шел сильный дождь. Для езды по грязи ее «мини» был мало приспособлен. Перед домом на лужайке все так же валялись детские игрушки: сломанный велосипед, пластмассовый совок и красная педальная машина. Анна прошла к дому по тропинке, сделанной из битого кирпича, но не успела даже дойти до входной двери, как та распахнулась и на пороге предстала Гейл Сикерт. Рядом с ней стоял тощий маленький мальчик, все лицо его было усыпано веснушками. Увидев Анну, он кинулся в дом, сжимая в руке игрушку-робота.

— Гейл, это я, Анна Тревис, — сказала Анна и показала ей удостоверение.

— Не буду я с тобой говорить! Вали отсюда, пока мой не приехал.

— Что, мешком поросячьего корма будет мне угрожать? — улыбнулась Анна.

— Он за досками поехал. Ночью куры из курятника разбежались. Он всю машину тебе своими досками разнесет, так что уезжай! Уезжай, я тебе говорю!

В доме кто-то громко спорил. Гейл обернулась, сердито прикрикнула на старших детей, взглянула на Анну:

— Уезжай, говорю. С меня и так хватит — двое дома сидят с простудой, у меня просто голова кругом!

— Нет, не уеду. Я хочу спросить, зачем ты наврала.

— Вали отсюда!

— Можешь орать сколько хочешь, только я никуда не уеду, пока ты не объяснишь, для чего ты это сделала. Не заставляй меня сообщать о том, что ты оставила маленькую дочь без присмотра. Ты же не хочешь, чтобы тобой заинтересовалась социальная служба?

— Наврала? Ты это про что?

— Про фотографию, Гейл, ту самую, которую ты мне дала. Зачем ты соврала, что я взяла ее без разрешения?

— Не пойму я, о чем ты. Мой уж скоро приедет.

— Да, с досками, ты говорила. Слушай, а почему ты не пускаешь меня в дом? Хочу посмотреть, что это твой ребенок орет как резаный?

На Тине, как и в прошлый раз, был надет только мокрый вонючий подгузник, но сегодня она держала во рту пустую бутылочку. Гейл подошла к холодильнику, быстро соорудила какую-то молочную смесь, вытащила бутылочку изо рта девочки, наполнила ее. Оказалось, это то, что нужно: малышка плюхнулась на заляпанный грязный коврик и принялась жадно, как голодная, глотать содержимое бутылочки.

— Ты что, никогда не меняешь ей подгузники? — поинтересовалась Анна.

Гейл зло взглянула на нее, вышла и принесла новый подгузник. Она не стала ни подтирать, ни мыть дочь, только быстро поменяла подгузник; девочка все еще жадно пила смесь, но мать усадила ее в кресло-качалку и принялась яростно раскачивать.

— Ее не стошнит? — спросила Анна.

— Нет, ей даже нравится. Ты чего это, для социальной службы шпионишь? Так у меня дети в полном порядке. В поликлинику на обследование являемся как штык.

— Вот и хорошо.

— Ага.

— Ну, так ты объяснишь мне, зачем сказала адвокату брата, будто я взяла без разрешения фотографию, которую ты сама мне дала?

Гейл пожала костлявыми плечами:

— Из-за этого у меня могут быть неприятности…

— Что случилось?

Женщина лишь вздохнула.

— Рассказывай. Тебе угрожали? Если надо, я могу организовать защиту.

— Не понимаешь ты! У него друзья есть, что ж, что он сам сидит, — он и оттуда меня достать может.

— Твой брат?

— Ну да! Он звонил, говорил, что какого-нибудь бандита сюда пришлет. А оно мне надо?

— Но ты сказала неправду.

— Ну и что теперь? Что переживаешь? Меня за это под суд не отдадут. А если и отдадут, то пожалеют, потому что я расскажу, каким он всегда был подонком. Он мне всю жизнь сломал, и все ему с рук сошло. Как же я хотела от него отделаться! А теперь вот — здрасте, приехали!

— Гейл, твой брат убил человека. Он еще очень долго не выйдет из тюрьмы. Если только он угрожал…

Гейл сердито перебила ее:

— Так я ж тебе говорю, он сюда звонил, он и Вернон этот. Какие они обо мне гадости говорили — наслушалась, хватит. Он, наверное, у матери мой телефон нашел, увидел, где она его записала. И адрес, похоже.

Анна глубоко вздохнула, стараясь не волноваться:

— Если тебе чем-нибудь угрожают, можно обратиться к местным полицейским.

— Скажешь тоже! Думаешь, они за меня сильно волнуются? Когда я его последний раз видела, его чуть не задержали, потому что он пьяный был как свинья и мочился на дороге, так он дал мне потом в глаз, но полиция даже не почесалась.

— А ты заявление на брата писала?

— Да ты что? Он меня сразу пришибет!

— Но ты же знаешь, сейчас он ничего с тобой не сделает, его посадили.

— А, сажали его уже, и что толку? Его сажают, а он выходит!

— Сейчас ему светит пожизненный срок.

— А он говорит другое, и поверенный его говорит другое. Кому верить-то? Ну, уж точно не полиции!

Анна изо всех сил старалась говорить спокойно:

— Гейл, я могу попросить выдать предписание, чтобы он вас больше не доставал…

— Не доставал? Да он уже так достал, до печенок! Сколько уже таких предписаний выписывали, а что толку? Сколько раз номер телефона меняли — я уже и со счета сбилась!

С улицы послышался шум подъезжающего грузовика. Гейл кинулась к окну:

— Это он! Зря ты не уехала!

Анне стало не по себе: меньше всего ей сейчас хотелось столкнуться с другом Гейл или, что еще хуже, получить палкой по лобовому стеклу.

— Ладно, я уезжаю, но все-таки скажи мне правду. Ты же специально дала мне фотографию!

— Ну да, да, специально, только уезжай скорей.

Анна подхватила портфель и заторопилась к входной двери.

Грузовик запрыгал по рытвинам мимо дома во двор. В кузове лежали доски разной длины. Анна вышла из двери, и грузовик остановился. Она заторопилась к своему «мини» и открыла дверцу.

— Эй, ты что здесь делаешь?

Анна завела двигатель. Из кабины грузовика выпрыгнул друг Гейл:

— Эй! Я с тобой разговариваю!

К ней быстро шел мужчина, который, как поняла Анна, и был мистер Сикерт. Темнокожий, ростом под метр девяносто, накачанный, с длинными дредами.

Анна сдала назад и быстро проехала мимо него, он отступил, пропуская ее. Гейл появилась в проеме двери и крикнула, чтобы он не возникал. Он попытался пнуть крыло «мини», но промахнулся. Анна газанула и поехала вперед по дорожке. Она смотрела в зеркало заднего вида на его разъяренное лицо и слышала, как колотится у нее сердце.

Задыхаясь от страха, она отъехала на безопасное расстояние и только потом остановилась. Она потянулась за портфелем, открыла его и выключила диктофон. Она добилась своей цели: Гейл призналась, что сама, по своей воле, отдала ей фотографию. Анна понимала, что действовала незаконно, тем более что Шелдон не разрешил ей даже встречаться с Гейл, но, если вопрос вновь поднимется, у нее в качестве доказательства будет хотя бы эта пленка.

Анна уже вошла в квартиру, но ее все еще трясло от встречи с Сикертом. Она поняла, что бедняжка Тина, которая качалась в кресле, родилась не от него, — девочка была белой. Возможно, отцом ее был первый муж Гейл — в свое время она арендовала этот дом на фамилию Саммерс.

Анна налила себе крепкого кофе и села, чтобы разобраться с записью. Вынув диктофон, она застенографировала весь разговор, чтобы потом было проще составить отчет. Она вспомнила предупреждения Ленгтона о ненужном риске и призналась себе, что опять, увы, поступила не очень-то этично.

Анна долго перематывала пленку то вперед, то назад, проверяя, правильно ли все записала. Там, где на пленке слышался шум машины, она поднялась, чтобы налить еще чашку, и почти уже вышла из комнаты, как вдруг раздался голос Сикерта: «Эй, ты что здесь делаешь?»

Анна услышала шум мотора своего «мини», услышала, как Сикерт хлопнул дверцей грузовика.

«Эй! Я с тобой разговариваю!»

Дальше слова звучали неразборчиво, потому что она как раз сдавала назад, но слышно было, что Сикерт продолжал орать. Анна попыталась получше настроить звук диктофона и еще раз прослушала это место.

«Хочешь, чтобы и тебя порезали, как твоего дружка? Сучка ты белая, еще раз сюда прикатишь — поплатишься! Не появляйся тут, а не то и с тобой сделают то же самое! Слышала меня, шлюха?»

Анну обдало холодом. Она прослушала запись снова, потом еще и еще, с каждым разом убеждаясь, что расслышала все верно.

«Хочешь, чтобы и тебя порезали, как твоего дружка?»

Анна облизнула губы. Вряд ли Сикерт знал о Ленгтоне. А если знал, то откуда? Загадка… Она прослушивала запись снова и снова, и с каждым разом ей становилось все страшнее.

Какая тут связь? Может, Сикерт участвовал в нападении на Ленгтона? Но даже если и участвовал, откуда он знал об их с Джимми отношениях?

Анна приняла душ, чтобы успокоиться, вернулась в комнату и прослушала запись целиком, от начала до конца. Она набрала номер Льюиса, но его мобильник переключился на голосовую почту. Анна попросила его срочно перезвонить. Затем она позвонила Баролли, но и у него сработал автоответчик. Анна оставила ему такое же сообщение.

Спать она легла почти в полночь. Ей не ответили ни Баролли, ни Льюис. После беспокойной ночи Анна поднялась рано, поехала в участок, набрала свой доклад на компьютере и распечатала его. Она никак не могла отделаться от тошнотворного чувства страха: если тут нет никакой связи, то какое же это дьявольское совпадение! Может, Мерфи услышал что-то о ней и Ленгтоне, пока сидел в участке? Ерунда! Анна понимала, что здесь еще разбираться и разбираться, а сделать это можно будет, только поговорив с Ленгтоном о том, как на него напали.

Глава 5

Старший детектив-инспектор Джон Шелдон сидел у себя в кабинете, накручивал листок фольги на указательный палец, после чего тщательно разглаживал его ногтем на столе. Перед ним лежал ее отчет. Анна принесла с собой диктофон и спросила, не хочет ли он прослушать запись.

— Нет. — Шелдон побарабанил пальцем по ее отчету. — Во-первых, это незаконно, и вы прекрасно это понимаете. Во-вторых, этот адвокат Гриффитс — настоящий говнюк, он будет упирать на то, что доказательства получены незаконным путем, только ничего у него не выйдет! Мерфи сядет за убийство, у нас доказательств сколько угодно плюс его собственное признание в убийстве Ирэн Фелпс. Обвинению без разницы, на чем мы его подловили — взяли фотку у сестры или еще как-то. У прокуратуры проблем не будет.

— Но ведь Гейл признала, что сама отдала мне эту фотографию.

— Вот к этому я и веду. — Он встал и поддернул брюки. — Мне не нравится, Тревис, что вы укатили себе, как будто так и надо, и разговаривали с этой сучкой без свидетелей, без поддержки, так просто. Удивительно непрофессионально! Вас же могли ранить! Я понимаю, вы работали с Ленгтоном и переняли от него кое-какие лихие приемчики, но со мной такие номера не проходят! Мы ведь не случайно работаем в бригаде, это называется «защита», Тревис!

— Да, я все понимаю, извините.

— Вот и правильно, что извиняетесь. Я отвечаю за вас, за всю бригаду, и я не допущу, чтобы хоть один…

— Я прошу прощения. Этого больше не повторится.

— Не перебивайте меня. Если бы там случилось что-нибудь серьезное, вся наша работа по этому делу пошла бы коту под хвост! Я категорически против такого поведения!

— Я все понимаю, — повторила она, — и прошу поверить, что такого больше не повторится. Я просто вышла из себя от того, как бессовестно она меня оболгала.

— Ваши эмоции тут ни при чем! Мне нужны офицеры, которые собирают и накапливают информацию. А как действовать дальше — это уж мне решать.

— Да, я знаю, сэр.

— Так что прошу вас в будущем не допускать ничего подобного.

Анна щелкнула клавишей диктофона:

— И все же, сэр, будьте добры, прослушайте конец записи. Он волнует меня больше всего. Друг Гейл Сикерт угрожает. Он говорит…

Тут шеф перебил Анну:

— Я прочел ваш отчет. Мы обсудим его все вместе, с бригадой, на совещании. Можете идти.

Анна терпеливо просидела все совещание — Шелдон говорил о дате судебного слушания, о том, как адвокат Мерфи пытается мутить воду. Шелдон ни секунды не сомневался, что следствие закончится судом без проволочек, — слишком уж очевидны улики против Мерфи. Более того, признания Мерфи записаны на пленку; учитывая тюремное прошлое обвиняемого, Шелдон не предвидел серьезных неприятностей со стороны защиты. После этого он заговорил об отчете Анны:

— Как все вы прекрасно знаете, я не люблю, когда офицеры не ставят меня в известность о своих планах и действиях. Детектив-инспектор Тревис высказывает обеспокоенность в связи с содержанием последней части записи. Друг… или сожитель Гейл — называйте как хотите, — вернувшись домой, застал там инспектора Тревис. Из записи следует, что Сикерт ей угрожает.

Шелдон кивнул Анне, чтобы она включила диктофон. Все внимательно прослушали пленку, потом Шелдон прокрутил запись еще раз.

— Возможно, это пустые слова, но здесь слышно: «Хочешь, чтобы и тебя порезали, как твоего дружка?»

Все тихо зашептались. Шелдон посмотрел на Анну:

— Мы все прекрасно знаем о нападении на старшего детектива-инспектора Ленгтона. Теперь нам нужно обсудить, каким образом, находясь в заключении, Мерфи и Вернон Крамер смогли узнать о нападении. — Шелдон помолчал немного и продолжил: — Возможно, угроза никак не связана с Ленгтоном. Тем не менее он сказал «как твоего дружка», то есть вполне вероятно, что Сикерт мог знать об отношениях Ленгтона с детективом-инспектором Тревис.

Участники совещания смущенно переглянулись: до этого момента мало кто догадывался об их связи.

Брендон поднял руку:

— О нападении на Ленгтона очень много писали в прессе.

— Да, нам это известно, — отрывисто ответил Шелдон.

— Так, может, Сикерт и Мерфи услышали или прочитали об этом?

— Нет! — вмешалась Анна. — Ни обо мне, ни о наших отношениях нигде не было ни единого слова.

Шелдон вздохнул:

— Получается, что приятель Гейл вдруг ни с того ни с сего начинает угрожать и при этом случайно ссылается на Ленгтона. А что мы, собственно, знаем об этом Сикерте, кроме того, что он живет с сестрой Мерфи? Как его зовут хотя бы?

Оказалось, никто ничего не знает — в ходе расследования им никто не поинтересовался.

— Тогда я предлагаю разузнать о Сикерте как можно больше и, если нужно, доставить его сюда для допроса. Это, пожалуй, все, что можно сейчас сделать.

На этом совещание закончилось. Хотя Гейл говорила, что фамилия ее Сикерт и иногда называла Сикерта своим мужем, полицейские не нашли никакого свидетельства о браке. Они проверили адрес, по которому проживала Гейл, но установили только, что земельный участок арендован на имя Дональда Саммерса, ее предыдущего мужа. Выяснилось также, что в связи с постоянными угрозами брата Гейл была предоставлена защита и служба социальной поддержки полтора года назад помогла ей переехать из муниципального жилья в Хэкни в одноэтажный дом.

Двое детей Гейл, мальчик Кит и девочка Шерон, шести и семи лет, рождены были от разных отцов, в свидетельстве о рождении малышки Тины вместо имени отца стоял прочерк. Гейл находилась под наблюдением службы социальной поддержки, а двое старших детей были внесены в список группы риска, потому что Гейл не раз обвиняла Мерфи в покушении на растление. В местной школе подтвердили, что знают этих детей. Учителя сказали, что дети не раз пропускали занятия, но причиной бывали самые обыкновенные простуда и кашель. Все отмечали их неряшливую одежду, но никто не заметил признаков плохого питания. Оказалось, что Гейл начала просить называть ее Сикерт, после того как ее бросил муж, Дональд Саммерс. Полиция, однако, не имела никаких сведений о Сикерте, фамилию которого теперь взяла Гейл, его описание было известно лишь со слов Анны. К полудню было решено доставить Сикерта на допрос по обвинению в угрозах офицеру полиции.

К дому Брендон и Блант подъехали после пяти вечера. В этот раз Анну они с собой не взяли.

На траве все так же валялись детские игрушки, началась постройка нового курятника, но птица свободно разгуливала по двору. В самом доме ничего не изменилось: постели не убраны, грязное белье запихано в стиральную машину. Но ни Гейл, ни детей, ни самого Сикерта нигде не было: они исчезли.

Из ящиков высовывались детские вещи и игрушки. У входной двери в куче валялись одеяла, подушки, непарные ботинки и бутылочки из-под детского питания. В комнатах ящики в шкафах были выдвинуты, а их содержимое валялось на полу. Все говорило о том, что уехало семейство в страшной спешке.

Было найдено несколько маловажных документов. Гейл имела льготы по оплате газа, электричества, продуктов и платы за жилье, но за дом уже давно никто не платил. Не нашли ни документов на право получения пособия на детей, ни документов на имя Сикерта. Не обнаружили также и мужской одежды, только у задней двери стояла пара резиновых сапог большого размера, возможно принадлежавших Сикерту.

Шелдон связался с местной полицией. Ему сообщили о двух зарегистрированных вызовах в дом, оба раза в связи с Артуром Мерфи и, видимо, с Верноном Крамером — и Мерфи, и Крамер были очень пьяны. Между первым и вторым вызовом прошло несколько месяцев, кроме этих двух раз, из дома Сикертов полицию больше не беспокоили. Местные полицейские подтвердили, что Гейл обращалась с заявлением о защите от своего брата, но понятия не имели, кто такой Сикерт.

Хозяин дома, некто Том Адамс, не получал платы уже полтора месяца, пару раз он видел Сикерта, но по большей части имел дело с Гейл и социальной службой. Жаловался он и в департамент социальной поддержки, но ответа не получил.

Обо всем этом Брендон доложил в участок. Так как личность Сикерта установить не удалось, сделать они могли совсем немного. Гейл с тремя детьми неизбежно нужны будут деньги, так что рано или поздно они все-таки ее выследят; как только она обратится в социальную службу, полицию немедленно известят об этом.

— А что, если она уехала не по собственной воле? — спросила Анна.

Шелдон покачал головой:

— Судя по состоянию дома, она успела взять с собой еду и детскую одежду, да и не похоже, чтобы ее вынудили уехать. Законом не запрещено переезжать, пусть даже она и не заплатила за жилье. Нет никаких оснований подозревать, что ей угрожали.

— Она очень боялась Сикерта.

— У нас нет никаких доказательств жестокого обращения с детьми, никаких жалоб в полицию, мы побывали в местной школе и в службе социальной поддержки. Вот пусть они ее и ищут — нас это, вообще-то, не касается. У нас нет повода для ареста.

— Но Сикерт ведь угрожал мне!

— Я в курсе, Анна. На этом этапе мы, как я понимаю, сделали все, что могли. До того как получим доказательства, предлагаю сохранять беспристрастность, быть на связи с социальной службой и следить, как будут развиваться события. Мы сняли отпечатки пальцев и пробьем их по базе данных. Если на Сикерта что-нибудь есть, мы легко выясним, кто он такой. А пока что для нас на первом месте суд над Артуром Мерфи.

Едва Анна зашла домой, как позвонил Майк Льюис и сказал, что он рядом и может заглянуть к ней на минутку. Зайдя в квартиру, Льюис рассыпался в извинениях, что был страшно занят и никак не мог раньше ответить на ее звонок.

Анна налила ему стакан вина и рассказала о фотографии, об аресте Мерфи, о своей поездке к Гейл, о том, что она записала весь свой разговор с ней.

Льюис перебил:

— Анна, зачем ты звонила? Ты говорила, что это срочно.

Она взяла диктофон:

— Вот зачем: внимательно послушай, что он сказал мне, когда я выезжала со двора.

Льюис наклонился вперед и прислушался. Анна остановила запись и включила ее снова:

— Слышал, что он сказал?

— Да.

— Со мной будет то же, что и с моим дружком, так? «Хочешь, чтобы и тебя порезали, как твоего дружка?» Правильно? Ну а теперь скажи мне: откуда он знает о Ленгтоне?

Льюис вздохнул и покачал головой:

— Может, он так просто сказал… ну, знаешь, от злости.

— А если нет? Если он откуда-то узнал о нас с Ленгтоном?

Льюис отхлебнул немного вина.

— Как он выглядел?

Анна описала Сикерта. Льюис молчал.

— Похож он на кого-нибудь из тех двоих, что сбежали после нападения на Ленгтона?

— Не уверен. Оба были темнокожие, только вот я не скажу, были у кого-нибудь из них дреды или нет. Я вообще отчетливо их не помню — так быстро все произошло.

— Красиник называл две фамилии, правильно?

— Да, только Сикерта он не упоминал.

— Ну и что? Может, это вымышленная фамилия. Мы на него ничего не нашли, даже имени его не знаем. В доме сняли отпечатки, но таких нет в базе данных.

— Анна, я не уверен. В смысле, с Баролли я, конечно, поговорю, может, он этих уродов лучше запомнил, но мы были в шоке — и я, и он.

— То есть ты не сможешь их опознать?

— Не знаю я. Говорю же, все произошло очень быстро.

— А как же отпечатки пальцев, которые вы снимали в их общежитии?

— Ну, снимали, да.

— Что, если мы сличим их с отпечатками этого Сикерта?

Льюис глубоко вздохнул:

— Ну да, можешь попросить Шелдона, он распорядится.

Анна прикусила губу:

— Знаешь, честно говоря, он вовсе не рвется разыскивать Гейл, Сикерта и детей. Может, ты поможешь?

— Анна, я занимаюсь расследованием другого убийства.

— Ладно, не бери в голову! — отрубила она.

— Нет, послушай. Я сделаю, что ты просишь, только пойми, нужно обращаться к тем людям, которые занимаются розыском и…

Анна не дослушала, она вскочила и сердито посмотрела на него:

— Ты же сам знаешь, что это за работнички. Ленгтон жив, вот если бы он погиб, тогда все было бы по-другому. Тысячи нелегальных иммигрантов на свободе, про отпущенных под честное слово я вообще молчу, и дело это положат в стопку с тысячью другими подобными.

Льюис тоже встал:

— Он знает?

— Ничего он не знает. Сейчас ему это совсем не нужно. Ему силы надо копить, восстанавливаться. И пугать, и тревожить его впустую, когда все еще может ничем не закончиться… мне совсем не кажется, что это правильно.

— Ну да, нас с Баролли, значит, можно пугать.

— Не обращай внимания, Майк.

— Не могу я, слышишь ты? Не могу! Я проверю отпечатки, только ради бога, Анна, не дави на меня!

Анна проводила Льюиса до двери, и он сухо с ней распрощался. Она смотрела, как он спускался по каменным ступеням, и слышала, как он грохнул входной дверью.

Анна позвонила в Глиб-хаус, ее соединили прямо с комнатой Ленгтона. Она сказала, что приехать сегодня вечером не получится, объяснила, что на работе настоящий завал, день был просто нескончаемый, но все в подробностях рассказывать ей не хочется. Он вроде бы не обиделся и сообщил ей, как хорошо проходит курс лечения: он долго гулял в саду.

— Похоже, у тебя большой прогресс — уже без палочки?

— Да, почти все время. А завтра как, увидимся?

— Да.

— Отлично, если, конечно, на работе завала не будет, — заметил он саркастически.

Анне не хотелось ссориться. Ленгтон был далеко не дурак и понимал, что дело, над которым она работала, теперь уже практически передано в суд, так что ее отговорки звучали не слишком правдиво.

— Ну, ты как? — мягко спросил он.

— Ничего, только я лучше расскажу тебе все, когда встретимся.

— Непременно выкрою время для беседы, — пошутил он.

— Тогда до завтра.

— Да, до завтра. — И он положил трубку, так что она не успела больше ничего сказать.

Анна вздохнула — она знала, как важны для него ее визиты, пусть даже он в этом не признавался. Она набрала номер снова и попросила соединить с его комнатой. Ночная сестра ответила, что Ленгтон не желает, чтобы его беспокоили.

Когда утром она уже собиралась уходить на работу, ей позвонил Баролли. Он извинился за то, что не ответил раньше, — оказывается, страшно простудился и лежал в постели. Голос у него и правда был такой, как будто он еле дышит.

— Мне звонил Майк Льюис, — сказал Баролли и громко чихнул.

— Он передал, зачем я хотела тебя видеть?

— Передал. Отпечатки он проверит, но это ведь общага, там их знаешь сколько!

— Знаю, конечно, но вдруг что-нибудь найдете?

— Ладно, ладно. Слушай, Анна, когда это все случилось, я стоял за Майком и в принципе тоже не видел лиц этих подонков. Я и того, рослого, видел-то, может, несколько секунд, когда он оттуда драпал.

После того как Анна описала Сикерта, Баролли сказал, что не помнит, были ли у кого-то из них дреды, хотя оба точно были чернокожие. Анна совершенно не понимала, почему ни Льюис, ни Баролли не чувствуют того же, что она. И тот и другой были искренне привязаны к Ленгтону и не раз работали с ним бок о бок, поэтому их вялый интерес к поиску изувечивших его мерзавцев Анну страшно удручал.

В комнате следственной бригады о Сикерте не вспоминали, поскольку в коронном суде предстояло слушание по делу Вернона Крамера. Всякий раз Анна удивлялась, как юристы умеют отмыть и приодеть своих клиентов. На Крамере был скромный серый костюм, белая рубашка и галстук. Он признал себя виновным в укрывательстве Артура Мерфи, но заявил, что боялся его и что Мерфи ему угрожал. Эту ложь быстро разоблачили — они представили доказательства, что Вернон спокойно выходил на улицу за рыбой, картошкой и пивом и в любое время мог бы попросить о защите. Кроме того, на первых полосах многих газет были помещены фотографии Мерфи и граждан просили обращаться в полицию. Вернон ответил, что газет не читает. В конце концов его признали виновным. Так как один раз его уже отпускали под честное слово, решено было вернуть его в тюрьму Уондзуорт и добавить полтора года к предыдущему сроку. Теперь ему предстояло отсидеть весь срок без права подачи заявления об условно-досрочном освобождении.

Шелдон взглянул на Анну и пожал плечами:

— Да его и раньше нельзя было выпускать, этого ненормального.

— Ничего удивительного, что Гейл перепугалась. Брат — убийца, дружок его — педофил.

— Оба хороши, только Мерфи садится на всю жизнь, а Вернон через пару лет опять заявится в общагу и притащит кого-нибудь из дружков. А может, и не одного: для их же собственной безопасности их содержат отдельно, попадают туда — и снова в своей среде. Он воображал, что он гений, потому что его нет в списке тех, кто совершил преступление на половой почве. Ну, ничего, на сей раз я сам его туда впишу.

Когда Анна вошла, Ленгтон сидел в комнате отдыха и болтал с двумя другими пациентами. Он приветственно махнул рукой, медленно поднялся и пошел к ней навстречу, раскинув руки.

— Ну, смотри! — с широкой улыбкой произнес он.

Она обняла его, чуть не плача; он еще не очень твердо стоял на ногах и пошутил, что она его уронит. Они пошли к двум свободным креслам, которые стояли около журнального столика. Ленгтон сел, и Анна заметила, что он скривился от боли, потому что, устраиваясь удобнее, он вцепился в подлокотники обеими руками. Усевшись, он громко выдохнул.

— У меня новости и хорошие, и плохие, — сказал он с улыбкой.

— Внимательно слушаю.

— Завтра меня смотрят врачи, и, если все будет в порядке, к выходным я буду дома.

Такого Анна не ожидала: по ее расчетам, он должен был выписаться никак не раньше, чем к концу следующей недели.

— Долго здесь не залежишься: у них ведь так — быстрей-быстрей! Ну, как тебе такая перспектива?

Она заставила себя улыбнуться:

— Чудесно! Уже в эти выходные?

— Ну да. Если мне опять станет хуже, я вернусь еще недели на две — так все здесь делают. Только мне кажется: раз уж я выпишусь, то все, с концами.

Она перегнулась через столик и поцеловала его в щеку.

— Ну а все-таки, куда мне теперь возвращаться — к себе или к тебе? — спросил он.

— Ты сам-то как думаешь? — притворно возмутилась она.

— Ну, пользы от меня теперь будет немного, ты сама знаешь. Сам я даже водить пока не могу, но буду получать компенсацию, так что на такси хватит, чтобы ездить на тренировки и к физиотерапевту. С коленом моим еще работать и работать. Знаешь, что мне медсестра сказала? У вас, говорит, болезнь горничных. Я ответил: «Так я ж не горничная, почем мне знать, что это за болезнь такая!» А она говорит: «Больно — сил нет!» — Он рассмеялся, и Анна рассмеялась вслед за ним.

Она привезла ему свежих фруктов. Ленгтон капризно заметил, что виноград уже видеть не может, но по-детски набросился на яблоки и с хрустом съел подряд несколько штук. При этом он рассказывал ей о других пациентах, очень смешно их передразнивая. В конце концов он успокоился и взял ее за руку:

— Так ты меня правда возьмешь к себе, а, дорогая?

— Правда. И потом, до твоей квартиры целых четыре лестничных пролета, а до моей всего два, да еще лифт, квартира вся на одном уровне. Ясно, что для тебя она лучше. Я буду тебе готовить, ухаживать за тобой…

— Мама мне не нужна, Анна.

— При чем тут мама? Я сама хочу, чтобы ты как можно скорее встал на ноги и вернулся к работе, потому что с тобой легко не будет.

Он усмехнулся, потом нахмурился:

— Ты поменьше об этом распространяйся. Визитеры пусть не ходят. Пока не буду в форме, никого не хочу видеть.

— Как скажешь.

— Я тут составил список того, что мне нужно привезти, когда буду выписываться.

Он передал ей листок, она положила его в портфель. Анна так и не решилась вынуть папку с делом и подборку газетных вырезок. Время пролетело быстро, на прощание они обнялись и поцеловались. У нее на глаза навернулись слезы, когда он шепнул ей на ухо, что любит ее.

— И я тебя люблю. Ты обязательно поправишься, я знаю.

Ленгтон склонил голову набок:

— Надо поправляться, потому что бумажки перебирать я не собираюсь. Нет уж! Я выписываюсь. Столько еще дел надо переделать!

От этих слов ей стало не по себе, но он крепко сжал ее руку:

— Что это ты так разволновалась? Никаких глупостей я не натворю, но если ты меня знаешь — а я думаю, так оно и есть, — то понимаешь, что еще не вечер.

Она грустно улыбнулась:

— Да уж знаю.

Глава 6

В то утро, когда Анна должна была забрать Ленгтона домой, он звонил ей четыре раза. Сначала сказал, что хочет подарить медсестрам шоколад, потом попросил еще купить несколько бутылок хорошего вина. В следующий раз он поинтересовался, приготовила ли она подходящий костюм и галстук. И наконец, снова напомнил, чтобы она не забыла взять с собой подарки. По голосу Анна слышала, что он волнуется как мальчишка, — каждый раз он повторял, во сколько его нужно забрать, и твердил, чтобы она не говорила никому о том, что его выписывают.

Анна выехала в Глиб-хаус с таким расчетом, чтобы появиться там в половине третьего, как ей было велено, но добралась она раньше, потому что в это время автострада М4 была совершенно свободна. Через медсестру она передала сумку и сказала, что будет ждать в комнате отдыха. Ленгтон появился ближе к трем. Выглядел он фантастически, необыкновенно галантно он взял у нее шоколад и вино и роздал медсестрам с истинно королевским достоинством.

Пока он шел к «мини» Анны, толпа медиков махала ему на прощание. Анна несла сумку, в которую Ленгтон сложил грязное белье и всякие мелочи. Открыв ему пассажирскую дверцу, она обошла машину и положила сумку в багажник. Пока она возилась, он все стоял и, держась за дверцу, махал рукой в ответ. Он стоял, пока все не разошлись, а потом, морщась от боли, принялся усаживаться в кресло, которое она заранее отодвинула как можно дальше. Получилось это у него далеко не сразу: было заметно, как отчаянно болит у него колено. Ленгтон недовольно буркнул, что машина у нее игрушечная, но все же сумел плюхнуться на сиденье и затянуть внутрь больную ногу.

Всю дорогу он тяжело дышал, как будто перемогал боль, но каждый раз на ее вопрос, как он себя чувствует, следовал ответ, что все в порядке. В самом конце пути он начал потирать колено, болезненно морщась.

— Это потому, что здесь повернуться негде, — проворчал он.

— Я сначала занесу сумку, а потом спущусь и помогу тебе выйти, — сказала Анна.

— Не надо мне помогать, иди. Я и сам сумею выбраться.

Анна отнесла сумку в квартиру и вернулась к машине. Ленгтон все еще не мог подняться с кресла. Она наклонилась к нему и предложила сначала выставить ноги, но в ответ он сердито бросил:

— Я с силами собираюсь! Без тебя знаю, что делать!

Анна отступила немного и молча смотрела, как он с трудом выставил из машины левую ногу, а потом обеими руками приподнял правую. Чтобы встать, ему пришлось опереться на нее. Пока Ленгтон выпрямлял спину, пот в три ручья катился по лицу. Они очень медленно дошли до лифта, потом так же медленно добрели до ее квартиры: было видно, что каждый шаг дается ему с невероятным трудом, и, как он ни противился, ему все же пришлось держаться за нее.

Едва они добрались до гостиной, как Ленгтон рухнул на софу, принялся тереть колено и забубнил, как ему неудобно было скорчившись сидеть в ее машине и вот что из этого получилось. Анна разобрала сумку и оставила его одного в комнате, чтобы он немного поутих. Спустя некоторое время она спросила, что он хочет: сходить в ресторан или поесть дома.

— Ага, давай в итальянский сгоняем! — саркастически воскликнул Ленгтон.

— Я пошутила! Есть бифштекс, салат и отличное вино.

— Поди сюда. — Он протянул руку, взял ее ладонь и усадил Анну рядом с собой на софу. — У меня сейчас хреновое настроение, и я прекрасно понимаю, какой я неблагодарный сукин сын, только принеси мне таблетки из пузырька с синей этикеткой, от этой чертовой болезни горничных — ну да, так в народе называется воспаление надколенной кости. Одному богу известно, как горничные такую боль терпят, правда, они ведь сейчас на четвереньки не встают, чтобы полы драить.

Анна поцеловала его в холодную влажную щеку. Таблетки нашлись в маленькой черной кожаной сумке с бритвенными принадлежностями. Ему выписали удивительно много самых разных медикаментов. Ленгтон принял две таблетки, запил их стаканом вина (ей показалось, что это не лучший способ лечения), но боль, очевидно, притупилась, и, когда она подала на стол, он ел с аппетитом, нахваливал ее стряпню и повторял, что не ел так с самого дня, когда его ранили. Только когда они дошли до кофе (вернее, дошла она одна, он так и пил вино), он затих и посерьезнел.

— Нелегко все это будет, как думаешь? — спросил он.

— Я другого и не ожидала, но знаешь, я не думала, что ты так быстро вернешься домой. То, что ты здесь, — это чудо.

Он с улыбкой поднял стакан:

— За тебя, моя хорошая!

Она послала ему воздушный поцелуй:

— Так, сейчас все перемою, а потом телевизор посмотрим или ляжем пораньше, может, для тебя так будет даже лучше. День сегодня был тяжелый, а я не хочу, чтобы ты переутомлялся.

— Я тебе скажу, если устану.

— Отлично, тогда посиди немного. Я быстро.

Только Анна протерла на кухне стол и включила посудомоечную машину, как Ленгтон позвал ее из комнаты. Она подошла к нему.

— Встать не могу, — тихо сказал он.

Поднять его на ноги оказалось совсем нелегко: он повис на ней мертвым грузом. Они осторожно пошли к спальне. Дышал он с трудом, два раза они останавливались, он стискивал зубы от боли и только потом делал следующий шаг. Ленгтон страшно смутился, когда ей пришлось помочь ему сходить по-маленькому, но удерживать равновесие у него никак не получалось.

Анна помогла ему раздеться, чтобы принять душ. Ленгтон все время молчал, он морщился от боли, но не проронил ни слова. Она отнесла снятое белье на кухню, чтобы сложить в стиральную машину и дать Ленгтону немного побыть одному, но, когда она вернулась в спальню, он так и сидел раздетый, только накинул на плечи халат.

— Не могу подняться, — сказал он, склонив голову.

— Ничего страшного. Ведь ты же только первый день дома, — ответила она.

Анна нагнулась к нему, взяла под мышки и попробовала приподнять, но он был слишком тяжел, медленно, очень осторожно он навалился на нее всем телом, и они начали потихоньку вставать.

Они зашагали к ванной: одной рукой он держался за ее плечо, другой — за стену. Он совсем исхудал — кожа да кости. Анна включила воду, Ленгтон отдыхал, прислонившись к стене, выложенной кафельной плиткой, и она основательно промокла, пока помогала ему.

Только здесь, в душе, Анна увидела наконец его жуткие раны. Один шрам начинался у правой лопатки, проходил через грудную клетку и спускался почти до самого пояса. Другой рассек правое бедро и шел через коленную чашечку по берцовой кости. Ему, наверное, наложили не одну сотню стежков.

— Что, похож на лоскутное одеяло? — пошутил Ленгтон, пока она мылила ему спину и помогала вымыть голову.

Путь обратно в спальню и облачение в пижаму оказались такими же трудными, Ленгтон совсем без сил навзничь повалился на постель. От жалости и любви к нему ей хотелось разрыдаться, но Анна продолжала как ни в чем не бывало оживленно болтать, завела будильник и принялась снимать с лица косметику.

Когда она собралась ложиться, он уже заснул прямо на покрывале. Анна приподняла другой край, осторожно забралась в постель и выключила свет, чувствуя, что сил совсем не осталось.

Ночью он два раза принимал болеутоляющие таблетки, пока наконец не заснул под одеялом рядом с ней. Дома он почти не говорил, как будто его утомляли даже слова. Анна долго не могла уснуть и думала о том, что ей предстоит. Конечно, она и раньше понимала, что будет нелегко, но даже представить не могла, что действительность превзойдет все ее ожидания.

— Что ж, будем проходить проверку на прочность, — тихо сказал Ленгтон, как будто прочитал ее мысли. Она удивилась — ей казалось, что он спит. Он поднял руку и прижал ее к себе. — Похоже, любовь сегодня в повестке дня отсутствует.

По его голосу Анна поняла, что он произнес это с улыбкой.

— Сегодня точно нет, я очень устала. Но ты не отвертишься, не беспокойся!

Он рассмеялся:

— А я и не собираюсь — надо же убедиться, что все исправно. Во всяком случае, там-то этот гад меня не почикал!

На следующее утро, перед тем как уйти на работу, Анна помогла ему одеться. Ленгтон уселся в гостиной, чтобы посмотреть утренние новости и позавтракать яичницей с ветчиной. Настроение у него было гораздо лучше, чем вчера вечером, и он с улыбкой ответил на прощальный поцелуй Анны.

— Я задерживаться не буду. Что хочешь на ужин?

— Оральный секс был бы очень кстати!

Она состроила ему гримасу и вышла.

В участке, как обычно, спорили Гарри Блант и Фрэнк Брендон — на этот раз о том, какой самый короткий срок был от ареста до суда. Блант упирался, что тридцать шесть дней, но и Брендон стоял на своем — сорок семь. В конце концов, позвонив несколько раз по телефону, торжествующий Блант протянул руку за двадцатифунтовой бумажкой.

Мерфи на ознакомительном слушании по делу признал свою вину. Его по-прежнему содержали в Уондзуорте; уже назначили дату суда и защитника, чтобы представлять его интересы. Гарри, как водится, рвал и метал из-за такой бестолковой траты казенных денег, но делать было нечего: все по закону. По закону, который давно пора было пересмотреть, — в этом Гарри был глубоко убежден. Он считал, что с такими доказательствами и личным признанием Мерфи его надо тут же тащить к судье и давать срок без лишних разговоров.

— Еще лучше — смертельную инъекцию этому сукиному сыну, и все дела! Избавляться надо от таких выродков, нечего ими тюрьмы забивать! — горячился Гарри.

Он уже готов был перейти к следующей излюбленной теме — тюрьмам, но тут Брендон оборвал его, мол, присутствующие все это слышали уже не раз.

— Как там Ленгтон? Я слышал, он выписался из Глиб-хауса, — обратился Брендон к Анне.

То-то Ленгтон взбесится, если узнает, что это уже не тайна.

— Поправляется, — бодро ответила она.

— Вот и молодец! — перебил Гарри и разразился очередной тирадой: — А ты знаешь, сколько получил один мой приятель за то, что по нему лупили, точно по футбольному мячу? Полгода ему шел полный оклад, еще полгода — половина, а потом эти паразиты вообще платить перестали! Все, на что он мог рассчитывать, — это двадцать фунтов в неделю от Федерации полицейских. Двадцать фунтов! Пожрать и то не хватит. Просто ни в какие ворота! А этот бедолага даже имени своего вспомнить не может.

Брендон кивнул, как ни странно, на этот раз соглашаясь с Блантом:

— Меня частная компания страхует, приятель.

Гарри поджал губы:

— Ну, куда мне — с двумя ребятишками, с ипотекой… — Он обернулся к Анне. — А у Ленгтона есть частная страховка?

— Понятия не имею.

— Лучше, если бы была! Это еще не один месяц протянется. Он будет оформлять пенсию по нетрудоспособности?

— Он трудоспособный, — отрубила Анна.

Брендон присел на край ее стола:

— Слушай, был у меня один друг, троеборец. Разбился на мотоцикле, ну и парализовало его ниже пояса. Он показывался главному медицинскому специалисту. Сверху-то у него все нормально, понимаешь? Ноги только не ходят. Так вот, сейчас он нашел непыльную работенку в Хаммерсмите и зарабатывает, пожалуй, даже больше, чем до этого.

Анна прикусила губу. Эти разговоры ее уже порядком достали.

— Пока с головой у него все в порядке, никакой нетрудоспособности не будет. Оба заткнитесь! Раскаркались тут, как две старые вороны.

Брендон пожал плечами и сел за свой стол. Но Анна заметила, как они с Гарри многозначительно переглянулись, будто и тот и другой прекрасно понимали, что она привирает.

Ленгтон сидел у барной стойки на кухне — высокая табуретка оказалась для него удобнее. Она купила филе тунца и картошку соломкой, чтобы приготовить в микроволновке, и сейчас нарезала салат, а он открывал бутылку вина.

— У тебя есть медицинская страховка? — спросила она.

— Зачем?

— Да Гарри Блант рассказывал сегодня о своем друге…

— А, Гарри — «всех бы перевешал», — сказал он с усмешкой.

— Он все разорялся, что не надо никакого суда, если человек сам признался и доказательства против него.

— Что ж, может, и правда повесить их всех на фиг? — спросил Ленгтон, вынимая пробку.

Анна рассмеялась:

— Он такой болтун, говорил о пособии по нетрудоспособности, о том, как мало офицер получает…

— Меня обсуждали, что ли?

Она поставила на стол тарелки для салата.

— Ну да, они о тебе спрашивали.

— Так-так. И что же ты им сказала?

— Сказала, что ты хорошо поправляешься и ни о какой нетрудоспособности даже речи быть не может.

— Но ведь я долго буду лечиться, несколько месяцев, ты же понимаешь, — сказал Ленгтон, разливая вино в бокалы.

Анна села рядом с ним:

— Так что, есть у тебя страховка?

— Есть. Я застраховался после смерти первой жены, потому что ее положили в жуткий свинарник. Она, правда, долго не протянула, не успела понять. Я тогда подумал: если со мной что-то случится, я лучше сдохну, а не пойду в государственную больницу. Там скорее какую-нибудь дрянь подцепишь.

— Вот и хорошо.

Он обернулся к ней:

— Не рассказывай ничего обо мне, Анна.

— Это не я, они сами меня спросили, как у тебя дела.

— А что же это за разговорчики о частной страховке, о нетрудоспособности?

— Ну, я сказала только, что ты поправляешься.

— Даже такого не говори, хорошо?

— Хорошо! Салата тебе положить?

После ужина они перешли в гостиную, и Ленгтон вынул свою записную книжку.

— У меня в распоряжении теперь машина с шофером, — начал он деловым тоном, — так что для тебя никаких неудобств не предвидится.

— Но мне вовсе не трудно тебя возить.

— Ты же не будешь каждый раз с работы отпрашиваться, вот посмотри, как я все организовал.

Анна прочла список. Через день он наметил занятия с личным тренером. Скорее всего, он хотел бы заниматься ежедневно, но ему посоветовали, что лучше делать перерыв, чтобы мышцы сумели приспособиться к новому режиму. В дни, свободные от тренировок, он запланировал физиотерапию, три раза в неделю — массаж, а еще плавание, сауну и парную.

— Так ты что, без выходных собираешься заниматься? — только и смогла удивленно выговорить она.

— Вот именно! Целый день на телефоне сидел, все это согласовывал.

— Молодец! — искренне похвалила его Анна и добавила, что будет кормить его как следует, чтобы он быстрее набрал свой прежний вес.

Войдя в спальню, она чуть не споткнулась о гантели и спортивное оборудование. Чтобы расставить его, Ленгтон попросил грузчиков раздвинуть мебель, и теперь это была не то спальня, не то спортзал. Анна немного рассердилась из-за того, что он даже не счел нужным посоветоваться с ней, но ничего не сказала.

— Завтра еще гребной тренажер привезут, — сообщил ей Ленгтон, растирая колено какой-то вонючей мазью.

— И куда же ты его поставишь, интересно?

— В коридор, больше некуда. Гребной тренажер укрепит плечи, нагрузка на колени полезна для связок. Извини, противно эта дрянь пахнет.

Она повела носом:

— Отец, наверное, втирал такую же в раненое плечо.

— Да, ей уже давно пользуются, она хорошо согревает. Шрамы нормально зажили, только кожа сильно натянулась, а вот колено болит — невыносимо просто.

— Давай помогу, — предложила она.

— Нет уж, лучше я сам. У меня порог болевой чувствительности очень низкий, — отшутился он.

Анна поцеловала его в щеку, он не побрился, и щетина была жесткой.

— Может, тебя побрить?

— Нет, я бороду отращиваю. Когда побреюсь, ты будешь знать, что я в полном порядке.

— Вот как.

— А что, есть возражения?

— Да нет. Только ты будешь, как Распутин.

Ленгтон хмыкнул:

— Да… Смотри, сколько раз в него стреляли, прежде чем укокошили. Его и топили, и травили…

— Пойду-ка я в душ.

— Давай, — откликнулся он, обматывая колено эластичным бинтом.

Анна не могла отделаться от ощущения, что Ленгтон заполонил собой не только всю ее квартиру, но и жизнь. Открыв дверь ванной, она отшатнулась от неожиданности — там стояли ходунки. Она вернулась в комнату и спросила, зачем они ему понадобились.

— Это чтобы тебе не приходилось помогать мне справлять естественные надобности. Для большей самостоятельности, видишь ли, пусть они там стоят. Я не собираюсь ими больше нигде пользоваться.

Анна закрыла за собой дверь и стала протискиваться к ванне. На полках, где раньше стояла ее косметика, теперь рядами выстроились пузырьки с витаминами, гелями и таблетками. В поисках собственной зубной щетки она нарушила этот стройный порядок.

«Это ненадолго. Это совсем ненадолго, не заводись», — успокаивала она сама себя, но чувство было такое, что стены ванной тесно сомкнулись вокруг нее.

Анна пока не занималась Сикертами, хотя сама ситуация продолжала ее волновать. Для того чтобы все обдумать, ей не хватало времени, потому что между ней и Ленгтоном начало устанавливаться что-то вроде дружеского партнерства. Он стал меньше капризничать, ведь вся ее жизнь вращалась теперь вокруг него: она была и прачкой, и кухаркой, и сиделкой. Ленгтон поражал ее своим непреклонным стремлением к здоровью и силе. Со временем они опять начали заниматься любовью, в постели он был таким же ласковым и страстным, как раньше. Особо они не изощрялись, но, если ему и бывало неудобно или больно, он не подавал виду. Боль в колене все еще беспокоила его, и Анна знала, что Ленгтон принимает болеутоляющие, чтобы выдержать серьезную нагрузку, которую он для себя установил. Случалось, на него наваливалась тоска. В такие минуты Анна оставляла его одного, хотя в ее небольшой квартире это было не просто.

Насколько она знала, Ленгтон не общался ни с кем, кроме своего тренера. У него уже отросли довольно длинные волосы и борода — не то чтобы он действительно стал похож на Распутина, но внешность его очень изменилась. Почти все время Ленгтон ходил теперь в спортивном костюме, так что, если он и выбирался из квартиры, вряд ли его кто-нибудь узнавал. Он не проявлял никакого желания сходить в кино или пообедать в ресторане, но одну вылазку все же совершил: как-то, вернувшись домой, Анна обнаружила в коридоре его велосипед. Она знала, что для тренировки Ленгтон всегда катался на нем по Мейда-Вейлу, но представить не могла, как он сумел затащить велосипед в квартиру. Гребной тренажер и велосипед сделали опасным передвижение по коридору. Анна все время цеплялась за педали и натыкалась на тренажер, так что с ног у нее не сходили синяки.

На журнальном столике громоздились стопки невскрытых конвертов, которые он аккуратно забирал из своей квартиры. Доставала ее и его привычка швырять куда попало куртки и брюки от спортивных костюмов. Каждое утро он покупал свежие газеты, которые складывал в кухне. Анна собралась было выкинуть их, но Ленгтон строго запретил ей это делать, как будто газетные статьи крайне интересовали его. Это был отличный повод расспросить его о тех вырезках, которые она нашла в его квартире, но тут их прервал звонок в дверь. Пришел физиотерапевт, чтобы проделать курс утренних процедур.

Временами, когда терпение ее было на исходе, Ленгтон делал ей что-нибудь приятное. После тренировок он часто приносил букеты цветов. Несколько раз он даже приготовил ужин и растрогал ее своим старанием. Как мальчишка, он радовался комплиментам, которые она расточала его поварскому таланту. О работе он ее почти не расспрашивал, а о Льюисе и Баролли вообще не говорил. Если Анна заводила о них речь, Ленгтон делал такой жест рукой, как будто отмахивался, но всегда готов был порассуждать о витаминах, минералах, физиотерапии. К своему расписанию он добавил еще курс массажа и лечение акупунктурой.

У Ленгтона на уме было одно — скорейшее выздоровление: он занимался исключительно этим и не допускал никаких отклонений от режима. Анна догадывалась, какие это деньги, потому что, например, час занятий с личным тренером стоил сотню фунтов. Но результаты были налицо: он весь как-то распрямился и почти набрал нормальный вес. Особенно он гордился «кубиками» на брюшном прессе и не раз с удовольствием рассматривал себя в зеркале. Ленгтон вставал раньше Анны и отправлялся на велосипедную прогулку, накатывал пять миль и ехал обратно домой, где его уже ждали овсянка и гора витаминов. Его по-прежнему часто мучили боли, но, хоть все и упрашивали его не перетруждаться, он никого не слушал.

До суда над Мерфи оставалась неделя. Вернону Крамеру уже вынесли приговор, и он был оставлен в тюрьме Уондзуорт, так как написал прошение о том, что хотел бы находиться рядом с семьей и друзьями.

Узнав об этом, Гарри Блант разразился монологом о тюремных порядках:

— Ты же понимаешь, этого ублюдка, согласно сорок третьему правилу, нужно содержать в спецотделении, как растлителя малолетних, так что, пожалуйста, — назад к старым дружкам, чтобы вместе всякие картинки поганые рассматривать! Правда, теперь не говорят даже «правило сорок три», чтобы не задеть ненароком чувства этих ублюдков! Осталось только им ключи от камер раздать!

Брендон посмотрел на Анну и заговорщицки улыбнулся. Она начала видеть в нем симпатичные черты, особенно теперь, когда он перестал обливаться своим одеколоном. Он подошел к ее столу и протянул листок бумаги.

— Вот, вчера вечером был звонок, только ты уже ушла, — сказал он. — Она очень хочет поговорить с тобой, но категорически отказывается объяснять, в чем дело. Это ее мобильный.

— Спасибо, — поблагодарила Анна и взглянула на записку. — Берил Данн…

Анна еще раз прочитала имя, стараясь припомнить, почему оно ей знакомо, и тут ее осенило: это же мать Артура Мерфи!

Анна набрала номер:

— Миссис Данн?

— Да.

— Это детектив-инспектор Анна Тревис.

— Да, слушаю.

— Вы просили, чтобы я вам позвонила?

— Просила.

— Может быть, объясните…

— Это не телефонный разговор, — перебила ее женщина.

— Тогда будет сложнее.

— Мне очень нужно поговорить с вами, только в полицию я ни за что не приду, — произнесла Берил Данн с сильным ньюкаслским акцентом.

— Если вы мне скажете, зачем хотите меня видеть, то мы встретимся.

Наступила тишина.

— Алло, Берил! Вы слушаете меня?

— Да.

— Зачем вам нужно встретиться со мной?

— Я хочу кое о чем поговорить. Это очень важно. Вы арестовали моего сына.

Анна ждала и слушала, как тяжело вздыхает ее собеседница.

— Я говорю об Артуре Мерфи, — наконец произнесла она.

Подумав немного, Анна назначила встречу на завтра, в кафе возле дома Пибоди на Лилли-роуд. Закончив разговор, она немедля постучалась в дверь кабинета Шелдона, чтобы сообщить ему эту новость.

— Что бы она ни сказала, ему все равно уже ничего не поможет, до конца жизни просидит. Возьмите с собой Брендона, пусть делом займется, — приказал Шелдон.

Анна засомневалась:

— Я думаю, что ему не надо быть на виду. Она говорила очень скованно, и, раз уж она приедет из своего Ньюкасла, я не хочу ее спугнуть.

— Вполне возможно, только все-таки возьмите его с собой. Это же кафе — сядет где-нибудь, чайку попьет. Лучше перестраховаться, чем потом локти кусать. Если она такая же повернутая, как и сынок, помощь вам совсем не помешает.

Брендон появился в убогом кафе за пятнадцать минут до встречи Анны с Берил Данн. Он сидел в углу над своим заказом из яичницы с ветчиной, сосисок, жареной картошки, чашки чая, забеленного молоком, белого хлеба и масла. Когда Анна вошла, Брендон поднял глаза и посмотрел на нее. Она огляделась: в зале, кроме Брендона, сидели только двое маляров в перепачканных краской комбинезонах, и в тарелках у них была такая же дрянь, как у Брендона.

У старика за стеклянной стойкой Анна попросила кофе. Он выставил перед ней толстостенную чашку на блюдце. Она отдала ему семьдесят пенсов, огляделась еще раз и села за столик для двоих, подальше от маляров, но и не слишком далеко от Брендона.

Вскоре вошла женщина. Она решительно двинулась прямо к стойке, заказала эспрессо и только после этого обернулась и неторопливо подошла к столику Анны. Роста она была ниже среднего, тучная, в плетеных сандалиях на сильно опухших ногах. На ней был ярко-красный плащ, в руках большая пластиковая сумка. Обесцвеченные соломенно-желтые волосы с отросшими темными корнями небрежно свисали до плеч. Лицо было нещадно накрашено: подведенные жгуче-черным глаза, густо намазанные ресницы, яркие пятна румян, кроваво-красная помада, забившаяся в морщинки вокруг рта.

— Детектив-инспектор Тревис? — спокойно осведомилась она.

— Да.

— Берил Данн.

Она села, распространяя вокруг себя облако тяжелых духов. Плащ свой она аккуратно повесила на спинку стула и осталась в белоснежной кружевной блузке в рюшах, очень открытой, так что виднелась ложбинка между большими грудями. На коротких пухлых пальцах с кроваво-красными ногтями переливались бесчисленные кольца, часы на запястье были крупные, мужские. Она молча дождалась, пока перед ней поставят эспрессо, потянулась к коробке с бумажными салфетками, вынула одну и аккуратно заправила ее под вырез блузки.

— Боюсь облиться, — сказала Берил Данн, поднесла к губам чашку, сделала глоток и не спеша поставила чашку на блюдце. — Я сказала, что он — мой сын, но вот уже много лет он для меня — отрезанный ломоть. Он с детства поганцем был. Даже думать противно, как это у меня такой появился. Ну, правда, и папаша был урод. Подох, слава богу, от рака, а не то я сама бы его застрелила. Все, что в нашем Артуре есть плохого, все от него. Извращенец проклятый!

Она отпила еще кофе. От помады на чашке остались красные следы.

— А я в шоу-бизнесе работала, — вновь заговорила она.

— Правда? — удивилась Анна.

— Разговорный жанр, все клубы на севере объездила. Трудилась в поте лица: мало того что стоймя стоишь перед всяким сбродом, так еще извольте их смешить. — И она расхохоталась утробным смехом, яркая помада размазалась по вставным зубам.

— Вы хотели со мной поговорить, — напомнила ей Анна.

— Да, о Гейл.

— Гейл — ваша дочь?

— Да. — Берил Данн откинулась на спинку стула. — С ней тоже пришлось нелегко, но она хорошая девочка, правда. Дура только, понимаете? Связалась с одним, забеременела от него нашей Шерон, а он ее, беременную, бросил. Ну, зато она квартиру хорошую получила, городскую. Где-то через год у нее родился Кит, настоящий сорвиголова, ну а потом ее поймали с наркотиками, не посмотрели, что двое детей, из квартиры вышвырнули, и она ко мне заявилась. — Берил Данн помолчала, отпила кофе. — Долго я не могла ее у себя оставлять. У меня своя личная жизнь, понимаете? Ну, да с тех пор много воды утекло. — Она провела языком по губам и вздохнула. — Я всегда ее прощала из-за того, что Артур натворил, ей потом пришлось даже лечиться у психиатров. Одно время она жила в Лондоне, в Хэкни, он как раз загремел в тюрьму, только не успел свой срок отсидеть, как вышел и стал преследовать ее. Она заявление в полицию написала, ну, чтобы ее защитили, чтобы он ее не беспокоил…

Анна кивнула. Она прекрасно знала всю эту историю и теперь старалась сообразить только, для чего Берил понадобилась сегодняшняя встреча.

— И тут он нарисовался вместе со своим непутевым приятелем — Вернон вроде его зовут, — и тот делает ей еще одного ребенка! Вы, наверное, подумали, что жизнь ее хорошенько научила, но куда там! Я же говорю, она у нас с приветом.

— Я видела эту девочку, — заметила Анна. Ей не верилось, что Вернон Крамер может быть отцом ребенка Гейл.

— Да, Тина просто прелесть, но Гейл пришлось выставить и этого Вернона: он к старшей начал приставать, извращенец. Ну вот, она его вышвырнула и пригрозила, что, если он еще хоть раз у них появится, она сдаст его в полицию.

— А фамилию его не помните? Крамер?

Берил постучала ложечкой о край чашки.

— Да почем я знаю, помню только, что он был дружком этого выродка Артура. Слушайте, детектив-инспектор, может, моя Гейл и немного того, но она женщина добрая и детям своим хорошая мать. Она мне звонит, пишет, фотографии присылает, мы всегда на связи. Я, когда могу, деньгами ей помогаю, а если я свободна на Рождество, мы друг друга навещаем.

Она вынула платок и промокнула рот.

— Не так давно она прислала мне открытку, написала, что переезжает в Нью-Форест с новым другом. Гейл сняла какой-то дом и просила ни в коем случае не говорить Артуру, где она живет, потому что у нее на руках судебный запрет на него. Да я бы время ему не сказала, не то что ее адрес! Я ей на день рождения мобильник купила, так что мы перезванивались, потом она деньги перестала платить, его и отключили. Да я все равно узнала — тот ее друг уже смылся, и она нашла нового.

Анна кивнула.

— Ну, я к ней поехала, и меня чуть удар не хватил, — продолжила Берил. — Поверьте, я не расистка, но с черным ни за что бы не стала! Он, правда, мужчина хозяйственный. На дворе порядок навел, собирался и в доме ремонт сделать, только Гейл жаловалась, что ей вонь от свинарника жить не дает.

— Так, значит, вы к ней ездили?

— Да. Вот мы с ним как раз и познакомились. Он представился Джозефом Сикертом. Гейл стала везде говорить, что она теперь Сикерт. Дура, дура набитая, но ей так захотелось, что уж тут поделаешь… — Берил моргнула, промокнула уголки глаз. — Потом она мне позвонила, рассказала, что вы приезжали, что забрали Вернона, а потом арестовали и Артура. Она мне сказала, что вы очень приятная.

— По-вашему, Вернон Крамер — отец Тины?

— По-моему, да. Я же вам сказала, я знала только, что это друг Артура, а какая там у него фамилия, понятия не имела. Она залетела, потому что не предохранялась. Ох, вот кому надо было предохраняться, так это мне, но ведь мы католики.

— Она мне понравилась, — мягко сказала Анна.

Она уже поняла, что Гейл утаила от нее, насколько близко она была знакома с Крамером. Если он отец девочки, то, надо думать, что встречались они не только тогда, когда он приехал к ней с Артуром Мерфи.

Миссис Данн продолжала тем временем свой рассказ.

— Простите, что вы сказали? — спохватилась Анна.

— Сказала, что, мне кажется, с ней что-то случилось. Телефон отключен, в доме никого нет, и где она, я просто ума не приложу. Вся переволновалась!

— А когда вы с ней последний раз говорили?

Берил назвала примерное число. Как раз в те дни Анна ездила к Гейл, чтобы разобраться с фотографией.

— Она никогда так надолго не исчезала, потому что, видите ли, я ей посылаю от себя кое-что. Она вечно переезжает то туда, то сюда, так я выписала чеки, чтобы детям помочь, и высылала ей почтой, только она их не получала. Я уж не знаю, надо в полицию заявлять или нет, не знаю даже, как заявить, что человек пропал. Вообще-то, с полицией связываться у меня нет никакого желания. Не то чтобы я не уважала закон, но были по молодости неприятности, даже дело на меня завели.

— Что же вы хотите от меня? — спросила Анна.

— Попробуйте ее найти и попросите, чтобы она мне позвонила, а то я страшно волнуюсь. Я ей тогда хоть деньги смогу выслать.

— Хорошо, я попытаюсь.

Пухлая ручка легла на руку Анны.

— Спасибо, милочка.

Берил Данн трижды выходила замуж, а в шестидесятые годы занималась проституцией. За содержание борделя и получение с него дохода она отсидела полгода в тюрьме.

Анна вместе с Шелдоном обсудили, что можно сделать по просьбе Берил, учитывая, что Вернон Крамер вполне может оказаться отцом Тины.

— Передайте это в социальные службы и полицию по ее последнему месту жительства, вот и все, — сказал Шелдон. — Она могла уехать, куда ей заблагорассудится. Пусть заведут там дело об исчезновении человека, или матери самой придется подавать заявление.

Анна посмотрела на Брендона:

— По последнему месту жительства ее дети числятся в списке неблагополучных, надо ли удивляться, если этот подонок Крамер — отец ее ребенка. Мне это все очень не нравится. Тем более что Гейл пока не обналичила чек.

Шелдон вздохнул:

— Тревис, у нас здесь не служба пробации и не социальный отдел. Я уже сказал, пишите рапорт, копию направьте в местный участок. Если она исчезла, значит, неспроста.

Анна села за свой стол, написала рапорт и позвонила в полицейский участок по месту жительства Гейл. К ней подошел Гарри Блант:

— Переживаешь за нее?

— Переживаю. Трудно ведь смыться с тремя детьми на руках. А похоже, они сильно спешили.

— Деньги нужны будут — объявится, обычное дело. А может, ты из-за этого ее друга с дредами волнуешься?

— Меня беспокоит связь с Верноном Крамером. В смысле, Гейл говорила, что ей угрожали.

— Но он ведь сидит, Мерфи тоже, так что вряд ли они ее достанут. Если бы они были на свободе, то да. А сейчас…

По дороге домой Анна решила, что сегодня же расскажет обо всем Ленгтону, нечего больше откладывать.

К ее удивлению, дома его не оказалось. Записки Ленгтон не оставил, так что Анна не знала, куда он делся. В ее шкафу висели два его костюма и несколько рубашек. Она приняла душ, переоделась в халат и стала думать, что бы такого приготовить на ужин. Было уже начало девятого. Анна в кухне вынимала из посудомоечной машины тарелки, чего терпеть не могла и чего никогда не делал Ленгтон, и тут громко хлопнула входная дверь.

— Ты дома? — крикнул он.

— На кухне! — ответила она.

Он вошел — чисто выбритый, подстриженный, опять в спортивном костюме.

— А вот и я, — произнес Ленгтон с широкой улыбкой.

— Боже мой! Это по какому случаю?

Выходя из кухни, он на ходу ответил:

— Мне на комиссию.

Анна вышла вслед за ним:

— Когда?

— Завтра утром.

— Завтра?

— Ну да. Я записался еще на той неделе.

— А почему молчал?

— Я только сегодня узнал, какого числа, поэтому раньше говорить было все равно без толку. Может, назначали бы через неделю или через месяц.

— Но разве ты уже готов?

Ленгтон поставил руки на бедра:

— Был бы не готов, не подал бы заявление. Или я, по-твоему, не в форме?

— Нет, в форме, конечно, только ты уверен, что не спешишь?

— Уверен. Я хочу выйти на работу, да и страховки все равно больше не хватит.

Анна улыбнулась:

— Ну, раз считаешь, что пора… Кому и знать, как не тебе.

Он взял в руки ее лицо и поцеловал:

— Не волнуйся ты так. Я прекрасно понимаю, что делаю. Не пошел бы я туда, если бы хоть что-то было не так. — Он снова поцеловал ее и направился в спальню. — Думаю, в каком костюме лучше идти. Что скажешь?

Анна вернулась в кухню.

— Макароны отварю, — крикнула она и услышала, как зашумела вода в душе.

Анна покачала головой, недоумевая, как это, не сказав ей ни слова, он умудрился записаться на медицинскую комиссию. Она знала, что пройти ее будет непросто. Его будут тщательно обследовать на адекватность и психического, и физического состояния. Только после этого начальник медицинской службы вынесет заключение, может ли он возвращаться в строй.

Анна налила воды в кастрюлю, поставила ее на огонь, вынула банку помидоров, порезала лук, обжарила его вместе с помидорами, добавила чесноку и специй. Когда свежий Ленгтон вышел из душа, соус аппетитно булькал, а с макарон оставалось только слить воду.

Он поцеловал ее в щеку:

— Здорово пахнет.

Она с улыбкой обернулась:

— А ты здорово выглядишь.

— Я и чувствую себя здорово.

Ленгтон начал открывать бутылку вина. Анна уже почти забыла, как он, оказывается, красив. Он столько времени ходил патлатым и небритым и вот сегодня стал совсем таким Джимми, каким был раньше. Даже еще привлекательнее, потому что с выпивкой он почти завязал.

Он поставил на стол два бокала, разлил вино, протянул ей бокал и сказал:

— За меня! За завтрашнюю комиссию!

— За тебя! — откликнулась Анна.

Они чокнулись, выпили. И вновь для разговора о Сикерте и о нападении на Ленгтона время было неподходящее.

Глава 7

Анна ждала, пока Ленгтон оденется. Сейчас это было важнее всего, хотя она понимала, что наверняка опоздает на работу. Он поменял костюм и три раза переодевал рубашку и галстук. Предстояла проверка физического состояния, поэтому он взял с собой чистый спортивный костюм и футболку. Анна предложила подвезти его, но Ленгтон уже вызвал машину и настоятельно попросил ее ехать на работу, потому что ему надо побыть одному, сосредоточиться.

Ленгтон подождал, пока за ней закроется дверь, и принял двойную дозу болеутоляющих. С недавних пор он увеличил свою обычную дозу — острая боль по-прежнему терзала его по утрам.

Все утро Анна ждала звонка, она понятия не имела, сколько времени требуется на прохождение комиссии. Несколько раз она звонила Ленгтону на мобильник, но тот был отключен. В течение дня тоже никаких известий. Анна хотела было осторожно расспросить Льюиса, не слышал ли он чего, но решила, что лучше этого не делать. В конце концов она разговорилась с Гарри Блантом о его друге, о котором тот недавно рассказывал. Беззаботным тоном Анна поинтересовалась, какие проверки надо было бы пройти Ленгтону, если бы он подал заявление на медицинскую комиссию.

Гарри только пожал плечами, он не слишком-то разбирался в этих премудростях.

— Штука в том, что они к старикам всегда сильнее придираются. Если у тебя когда-то было серьезное ранение или еще какая-нибудь неприятность в этом роде, это может сильно повлиять на голову. А так, ну, бегают, прыгают, тяжести всякие поднимают, но, вообще-то, толком я не знаю. А он что, поправился?

— Да я из чистого любопытства спрашиваю, — ответила Анна.

— Хочешь, узнаю, — предложил Гарри.

— Нет-нет. Это я так, на всякий случай.

Ей не хотелось врать, и потом, она же обещала Джимми ни с кем его здоровье не обсуждать.

— Как у вас вообще дела-то?

— Ему все легче, мне все тяжелее, — отшутилась она.

— Я от жены то же самое слышу каждый божий день. У меня ребенок серьезно болен астмой, так если у него приступ — ей иногда одной приходится справляться. Сколько раз нас уже в реанимацию отвозили, даже не припомню…

Гарри пустился рассказывать об астме, которой страдал его сын, о том, какой он живчик и как досадно, что у него такая болячка, ведь он настоящий боец. Анна улыбалась, кивала. Ленгтон и сам был из таких, только ей очень хотелось, чтобы он все-таки позвонил. Ей, как никому, было ясно, насколько важно для него пройти медицинскую комиссию. День тянулся невыносимо медленно, и по дороге домой она с ужасом представляла себе, что ее ждет, если его забракуют.

На гребном тренажере лежал гигантский букет цветов. К стеблям была прикреплена открытка в конверте, на котором черной гелевой ручкой было написано ее имя. Она открыла конверт. Открытка, вообще-то, предназначалась для дня рождения, но он густо зачеркнул напечатанное на ней поздравление и написал: «Моей рыжеволосой сиделке». Анна закусила губу — обычный, в сущности, жест, но от него она этого никак не ожидала. В кухонной мойке охлаждалась на льду бутылка шампанского. Ленгтон был в душе, Анна открыла дверь ванной:

— Ты почему не позвонил?

Он обернулся — с головы у него стекала мыльная пена, — схватил ее в охапку и затащил под струи. Анна попробовала вырваться, но он не пускал ее и осыпал такими страстными поцелуями, что она сдалась и прижалась к нему. Она прекрасно понимала, что костюм после этого сядет, а туфли будут безнадежно испорчены, но теперь это было не важно.

Ленгтон прошел медицинскую комиссию и после нее отправился в бар с начальником медицинской службы, который оказался его старым знакомым.

— Возвращаюсь, Анна! Со следующей недели начинаю работать на полную катушку!

Сейчас было не время упрекать его за то, что он не позвонил, — столько в нем было энергии, желания взяться за дело. Ленгтон все рассказывал и рассказывал ей о том, как врачи проверяли его и о чем расспрашивали и как легко он прошел это испытание.

— Хотели поймать меня на чем-нибудь, да только я не так прост! — воскликнул он, и Анна заметила, как он быстро на нее взглянул.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Ничего особенного, — замялся он, но она могла поспорить, что он на радостях проговорился.

— Поймать тебя? Ты ведь именно так сказал: «Хотели поймать меня на чем-нибудь, да только я не так прост»?

— Господи! По-видимому, они никак не ожидали, что моя коленка в таком отличном состоянии.

— Что они там с тобой делали?

Он вздохнул, выражая нетерпение:

— Заставили встать на беговую дорожку, покрутить велосипед, поработать на гребном тренажере, проверили сердце и так далее и тому подобное…

— Больно было?

— А как же! Да только сама подумай, часто ли мне предстоит на веслах переплывать реку в погоне за преступником? — И Ленгтон довольно рассмеялся.

Анна глубоко вздохнула и произнесла:

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Только не сейчас, Анна, прошу тебя. Давай допьем шампанское и ляжем.

— Я не о комиссии. Вообще-то, мне давно надо было тебе это сказать, но я все не решалась. Никак не могла найти удобный случай, а потом…

— Хочешь, чтобы я ушел, да?

Он спросил это с таким выражением лица, что ей тотчас же захотелось покрепче обнять его.

— Нет. Конечно нет!

— Так что же это? Я что-нибудь натворил?

— Ни в коем случае. Помолчи, пожалуйста, дай я все объясню. Это насчет дела, которым я занималась. Один человек по фамилии Сикерт…

— Это что еще за хрен?

— Не перебивай, пожалуйста! Слушай…

Ленгтон налил еще шампанского и, держа бокал в руке, сидел и слушал, как Анна рассказывала, почему они разговаривали с Гейл Сикерт, как у них оказалась фотография и как Анна ездила к ней еще раз. Здесь она встала, открыла шкаф, вынула диктофон и снова села на свое место. Ленгтон положил ноги на столик, глотнул шампанского и, позевывая, слушал ее рассказ.

Анна говорила спокойно, не глядя на него. Она рассказала, что быстро уехала, когда во дворе показалась машина Сикерта.

— …И вот что он мне прокричал. Плохо записалось, но ты все-таки послушай.

Она нажала кнопку диктофона. Ленгтон наклонился вперед. Анна внимательно наблюдала, как он прослушивает то место записи, где Сикерт угрожает ей. Пленка остановилась. Ленгтон откинулся в кресле и сделал ей знак повторить. Она снова включила диктофон, он допил свой бокал и поставил его на столик.

— Опиши-ка мне его, — попросил он.

Анна заговорила, Ленгтон сидел и кивал.

— А в твоей бригаде о нас кто-нибудь болтал? Обо мне говорили?

— Да нет. Я спрашивала — ни Артур Мерфи, ни Вернон Крамер не могли знать о наших отношениях.

— Этот Сикерт за что-нибудь привлекался?

— Нет. Я узнала только, как его зовут — Джозеф, — но в базе данных на него ничего нет.

— А как по-твоему, почему он это сказал?

Анна пожала плечами:

— Ну, может быть, пустая угроза — знаешь, совпадение. Я так и думала, до того как…

— До того как что?

— Ты же знаешь, они все куда-то подевались — эта Гейл с тремя детьми и Сикерт. Вчера звонила ее мать, хотела поговорить со мной, в участок прийти она отказалась, так что мы встретились в кафе. Она волнуется за Гейл и ее ребятишек, потому что та не выходит на связь. Мы сообщили об этом в местное отделение полиции, но не знаем, будут ли социальные службы помогать нам в розыске. Мать очень просила меня написать заявление о том, что ее дочь исчезла, но ты сам понимаешь, что этого я сделать не могу. Она сказала, что посылает из Ньюкасла — она там живет — чеки на содержание детей, но адреса у нее теперь нет, и послать их она никуда не может.

Ленгтон хранил молчание.

— Денег у Гейл нет совсем, дом — просто грязный сарай, да к тому же они за него должны. И в Ньюкасле, и в Лондоне их ставили на учет как неблагополучную семью. Сама Гейл писала заявление о судебном запрете на своего брата, Артура Мерфи: когда она была ребенком, он не раз приставал к ней.

— Но ведь он в тюрьме, правильно?

— Да, с самого ареста. Скоро суд, и вряд ли ему дадут меньше двадцати лет. Вернон получил полтора года за укрывательство Мерфи, и так как он нарушил условия досрочного освобождения, то теперь будет досиживать срок до конца — получается года два. Там такая грязь… Вернон — отец младшей дочери Гейл, но она узнала, что он приставал к старшей, и выставила его из дома. С Верноном Гейл познакомилась, скорее всего, через брата — он получил срок за половые преступления, тоже мерзавец. Так вот, муж ее бросил, и спустя какое-то время она связалась с Сикертом. Может, через них и познакомилась, точно я не знаю, но это произошло где-то в прошлом году. Младшая девочка до сих пор ходит в памперсах, хотя на вид ей года полтора. Естественно, местные полицейские сообщат нам, если установят какую-нибудь связь с делом, которое мы расследуем, ведь подозрительно, что Гейл до сих пор не обращается к матери за деньгами…

Анна говорила и говорила, а Ленгтон все молчал. Она потянулась к нему, хотела взять за руку, но он отодвинулся.

— Я много раз собиралась тебе рассказать, но только… Все-таки, может быть, это совпадение. Как думаешь?

— Не уверен, — ответил он ровным голосом.

Анна встала, раскрыла портфель и вынула оттуда папку с газетными вырезками, которую нашла у него на квартире.

— Об этом я тоже хотела поговорить.

Она положила папку прямо перед ним, но Ленгтон к ней даже не притронулся. Анна стала рассказывать о своих беседах с Льюисом и Баролли.

— Мне хотелось, чтобы они объяснили кое-что. Они оба долго не могли ко мне выбраться — вечно заняты на работе, но у меня такое ощущение, что они не очень-то хотят глубоко копать, все жаловались, будто бы ты давишь на них, требуешь, чтобы они из-под земли достали того, кто на тебя напал… А они, дескать, не могут действовать как мстители. Но больше всего меня поражает, что даже после такого вопиющего случая, когда ты едва остался жив, никто не почесался найти нападавших. Льюис уверен, что их давно уже нет в стране.

Анна ждала, что Джимми скажет хоть слово, но он упорно молчал, и она перешла к следующей теме:

— Когда у тебя на квартире я искала чистую одежду, то увидела эти вырезки из газет, а потом заметила, что ты и здесь их собираешь. — (Он сверкнул на нее глазами). — Я не шпионила, нет. Они лежали в шкафу вместе с твоей пижамой… — Анна умолкла, поднялась с места. — О господи, ну что ты молчишь?

Вдруг он схватил бокал и со всей силы швырнул его в стену, бокал разбился вдребезги, и остатки шампанского потекли по обоям.

— Вот это ответ! — сердито бросила она.

— А что же ты от меня хочешь?! — взорвался он, поднялся на ноги и тут же скривился от боли. — Ты со мной нянчишься, как будто я дебил и сам не могу разобраться со всем этим дерьмом, о котором ты тут рассказываешь. Это… это! — Он шарахнул об стол папкой. — Мои личные дела, ничего тут нет секретного, никаких тайн — просто собираю информацию, коплю ее, чтобы были доводы для начальства. Точно так же как Льюис и этот придурок Баролли, я не собираюсь мстить и, забыв про все на свете, гоняться за этими подонками, мне даже в голову не пришло хоть раз попросить их сделать что-нибудь в обход закона. Я только просил держать меня в курсе дела — для меня оно еще не кончено. Ты думаешь, почему я так спешу вернуться в строй? Хочу сам найти того, кто меня распорол, и я его найду, но тихой сапой действовать не собираюсь, нет уж!

— Я никогда и не говорила, что…

— То-то и оно, что не говорила! То-то и оно! Все втихаря, ни словом обо всем этом не обмолвилась! — Он сердито взмахнул папкой. — Но почему, почему ты молчала?

— Потому что было не до того! Ты чуть не умер!

— А то я не знаю!

— Ты не знаешь, что пережили я и твои друзья. Я очень за тебя боялась.

— Боялась?

— Да. Я не хотела тебя беспокоить.

— Беспокоить? Меня?

— Да! Мне было важно, чтобы ты поправился, я хотела только этого, и если я сделала что-то не так, то уж извини, пожалуйста. Прости, что я хотела тебя оградить.

— От чего оградить?

Она расплакалась.

— Ну, чего ревешь?

— Как будто я что-то не так сделала! Я все делала… хотела, чтобы ты скорее поправился.

Он так разозлился, что она видела, как у него дергается щека.

— Я никогда не поправлюсь! Я до смерти таким вот буду! — Он рванул на груди рубашку и показал на шрамы. — Я каждый день это вот буду видеть! И колено все время будет болеть, напоминать. Но мозги у меня здоровые, Анна, с головой-то они ничего не сделали, а ты носишься со мной, как с тепличным растением, боишься, что я не перенесу…

Анна развернулась, хлопнула дверью, ушла в спальню и бросилась вниз лицом на кровать.

Он пинком открыл дверь:

— У меня еще не все! Дослушай сначала, а потом дверью хлопай!

— А у меня все! — крикнула она.

— Неужели? Больше ничего такого, чего я не перенесу, да?

Она резко развернулась к нему:

— Давай лучше про то, что мне самой трудно переносить. Ты неблагодарный эгоист, никогда ни о ком не думаешь, кроме себя. Сколько я уже с тобой нянчусь? Мне у себя в доме места нет, но ты хоть раз слышал, чтобы я пожаловалась? Слышал или нет? Я только и делаю, что ухаживаю за тобой, забочусь о тебе. И рассказывать тебе все, что ты сейчас узнал, я не хотела по одной-единственной причине. Я не хотела, чтобы ты волновался. — Он собирался перебить ее, но она запустила в него подушкой. — Подумай обо мне хотя бы секунду, подумай, каково мне пришлось. Правда, у тебя вряд ли получится — ты ведь только о себе думать умеешь!

— Сейчас я как раз о тебе и думаю. Похоже, чем быстрее я свалю от тебя, тем будет лучше для нас обоих!

— Вот и отлично — вали! Делай что хочешь! Как всегда!

Ленгтон принялся складывать свои вещи в сумку. Несколько минут Анна смотрела на него, потом ушла в кухню. Она сделала себе чашку кофе и присела за стойку, прислушиваясь, как он хлопает дверками шкафа в спальне. Минут через пятнадцать он подошел к двери кухни:

— Остальное заберу завтра.

— Как знаешь.

Он вызвал такси и бросил на журнальный столик ключи от ее квартиры. Она смотрела, как он с сумкой идет к входной двери.

— А что, ты ключи не возьмешь, чтобы свое железо отсюда вывезти? Велосипед этот, тренажер?

— Я тебе позвоню, когда поеду за ними.

И он ушел.

Полки в ванной, уставленные его таблетками и пузырьками, теперь опустели. Анна была поражена не тем, сколько места они, оказывается, занимали, а тем, что и в ярости он ничего не забывал. Он оставил несколько пар носков, пару туфель, белье в корзине, рубашки и один костюм. Ей захотелось схватить ножницы и изрезать все это в клочья, но она захлопнула дверцы шкафа и подобрала осколки разбитого бокала. Когда она ссыпала их на кухне в мусорное ведро, то увидела в нем множество пузырьков из-под лекарств. Анна вынула их. Все это были болеутоляющие; странно, но на этикетках стояли адреса разных аптек. Она положила их обратно в ведро, завязала пакет и выставила его к входной двери, чтобы утром выбросить.

Ночь прошла ужасно. Спать она не могла, но и плакать не хотелось. Анна ворочалась с боку на бок и с каждым часом все больше злилась на то, как он себя повел. Не будет она ему звонить — когда он все хорошо обдумает, то извинится сам, это точно. А она подождет, потому что совсем не чувствует себя виноватой, она сделала все, для того чтобы он скорее пошел на поправку. Зато он все время думал только о себе, это же совершенно ясно. Что ж, упорство принесло свои плоды: его восстановили в должности старшего следователя в убойном отделе. Можно не сомневаться, что в бюллетене столичной полиции появится заметка о нем, а через неделю его уже назначат руководить каким-нибудь следствием.

Процесс по делу Артура Мерфи скоро закончится, ее назначат на другое дело, и ни в коем случае не с Ленгтоном. Даже если он на свое больное колено встанет и будет умолять ее работать вместе с ним, и то она не согласится! К четырем утра она взвинтила себя настолько, что вытащила свою сумку, беспорядочно запихала в нее его вещи, вышла в коридор и повесила сумку на гребной тренажер.

Когда Анна снова легла в постель, то решила, что попросит Гарри помочь ей вывезти все, что осталось, и сложить у дверей квартиры Ленгтона. Она ткнула кулаком в подушку и плотнее закуталась в одеяло.

Вскоре зазвонил будильник. Анна вскочила, хлопнула по нему ладонью, полежала немного, прислушиваясь к глухим ударам сердца. На нее навалилась оглушительная, полная тишина. Анна разрыдалась. Все кончилось, он ушел, а ей его уже не хватало.

Артур Джордж Мерфи получил за убийство Ирэн Фелпс пожизненный срок с минимальным обязательным сроком заключения пятнадцать лет. Его мать, Берил Данн, притихла на заднем ряду балкона. В центре балкона сидели трое коллег Ирэн из библиотеки, внимательно смотрели на самодовольного, ухмыляющегося убийцу и даже не подозревали, что его мать так близко. Родители Ирэн всхлипывали, держась за руки. Мерфи ни в чем не раскаивался и, сидя на скамье подсудимых, только равнодушно пожимал плечами, как будто приговор был для него сущим пустяком.

Берил Данн догнала Анну, когда та выходила из суда:

— Извините! Здравствуйте!

Анна заметила Берил уже раньше, но не имела никакого желания встречаться с ней еще раз.

— Я так ничего и не знаю о Гейл, — громко начала Берил. Одета она была так же, как и тогда, в кафе, а косметики наложила еще больше. — Вы что-нибудь предприняли?

Анна заметила, что Брендон быстро ретировался, и сама она хотела было уйти, но миссис Данн энергично продолжала:

— Я же вам говорила, я ничего о ней не знаю. Надо что-то делать, ведь она мне так и не звонит!

— Я сообщила в участок рядом с ее домом, а они там обязательно свяжутся с социальными службами, не сомневайтесь.

— Вы заявили, что она пропала?

— Нет. Я уже объясняла, что это вам нужно подать официальное заявление.

— Но как же так? На связь она не выходит, чеки на детские пособия и на социалку у меня на руках. Я же вам говорила, их мне обратно переслали, что же, она не хочет их получать, что ли?

— Миссис Данн, если вам действительно кажется, что что-то не так, значит…

— Да я точно знаю — что-то не так!

— …значит, надо подавать заявление.

— Пошла ты! — резко бросила она и оттолкнула Анну.

Тут к Анне подошел бывший муж Ирэн. Он представился, поблагодарил Анну. (Берил Данн, выходя, раздраженно хлопнула дверью.) Это был высокий, худощавый мужчина с редеющими, песочного цвета волосами, одетый в темно-синий костюм.

— Кеннет Фелпс, — произнес он с заминкой, как будто стесняясь своей фамилии.

— Как дочка? — спросила Анна.

— Натали осваивается у нас в Девоне, но пока все очень непросто, естественно, она тоскует по матери. Психолог нам помог, но по ночам ее еще мучат кошмары. Бабушка с дедушкой, когда могут, приезжают в гости. Со временем у нее появятся школьные друзья, а пока мы никуда не спешим.

Анна увидела, как он подошел к отцу и матери Ирэн, по крайней мере он был не один.

Выйдя на улицу, она чуть не подпрыгнула от неожиданности — Гарри Блант сзади обнял ее за плечи:

— Хочешь, подброшу?

— Да, спасибо. Бывший муж Ирэн и ее родители, — сказала она, показывая на проезжавшую мимо машину.

— Знаю, — ответил он и тут же взорвался: — Подонок, всего пятнадцать лет получил за такое убийство, а отсидит-то, скорее всего, и того меньше! А когда выйдет, этой девочке исполнится двадцать семь лет. Вот у нее это точно пожизненно!

— Знаешь, Гарри, я, пожалуй, лучше пройдусь, но спасибо, что пригласил.

— Как скажешь. — Он сделал несколько шагов и остановился. — Да, я слышал, Ленгтон комиссию прошел. Просто невероятно! Мы все думали, что он уже не вернется. Крепкий орешек, правда?

Анна кивнула и пошла. Говорить об этом совершенно не хотелось, а уж тем более нелепо было бы просить сейчас Гарри помочь ей перевезти силовые тренажеры.

— А хорошо было с тобой работать, Тревис! — крикнул он ей вслед.

Она обернулась и с натянутой улыбкой ответила:

— Спасибо, Гарри.

Анна знала, что, перед тем как ее назначат на следующее расследование, у нее будет пара свободных дней, и она решила провести их с пользой: поехать, может быть, в спа-центр, побаловать себя. Она гнала от себя мысли о Ленгтоне, но это было очень непросто, потому что в ее квартире все еще стояли его вещи. Дома на автоответчике телефона моргал красный огонек. С бешено колотящимся сердцем она прослушала сообщения, но первое было от Брендона: он сказал, что потерял ее после суда. Во втором сообщении Майк Льюис поздравлял Ленгтона: он только что узнал, вся лондонская полиция только об этом и говорит! Она удалила оба сообщения и даже вздрогнула от резкого звонка в дверь.

Перед ней стоял коренастый индиец в каком-то немыслимом свитере в полоску. Он показал Анне заявку на перевозку.

Она смотрела, как бедняга согнулся под тяжестью велосипеда, потом он вынес и гребной тренажер. Он сказал, что сумку с вещами не возьмет, потому что ее нет в заказе. Анна достала из кошелька десять фунтов:

— Доставьте ее по тому же адресу, хорошо?

Он согласился. Когда он вышел, Анна открыла в кухне окна, чтобы проветрить, и зажгла ароматическую свечу, как бы обозначая границы своего жилища. Хорошо, что удалось передать Ленгтону сумку. Сам-то он ничего не делает наполовину — вот ушел, прислал за вещами грузовик, а ей даже ни разу не позвонил. Ну и ладно, она будет такой же хладнокровной. Теперь она точно не станет с ним встречаться. Она опять начнет жить своей жизнью, вспомнит о списке, который составила давным-давно, в подтверждение того, как непросто жить с ним под одной крышей. Что ж, он с ней больше не живет — она очень надеялась, что вся столичная полиция только об этом и будет говорить!

Глава 8

Том Адамс, владелец участка в Нью-Форесте, который снимала Гейл Сикерт, почти ничего на нем не делал, с тех пор как она уехала. Недостроенный курятник, которым начал заниматься Сикерт, стоял заколоченный, к его стене были прислонены необструганные доски. Кур Адамс распродал, но приходил сюда кормить свиней и гусей. Найти новых жильцов было непросто, сначала дом надо было как следует отремонтировать.

Сейчас здесь все говорило об упадке и запустении — от навозной кучи до покосившегося забора. На голой лужайке все еще валялись детские игрушки, а проливные дожди еще сильнее размыли подъездную дорожку к дому. Старый джип, на котором Адамс приехал дать корм, попал в небольшую, но глубокую выбоину, и Адамс так переключил скорость, что затрещали шестеренки. Ругаясь на чем свет стоит, он все-таки поехал к свинарнику.

Раздавая корм, он благодарил судьбу за то, что хоть живность его оставили на месте. Свиней он, можно сказать, сдал вместе с домом: Гейл согласилась ухаживать за ними и чистить деревянные загоны. Будет время — он продаст и их. Адамс пошлепал по грязи за граблями, собираясь заняться чисткой хлева, включил воду и начал поливать из шланга деревянный загон, пока свиньи жадно ели.

Вскоре во двор въехала патрульная машина полиции и угодила колесом в ту же самую выбоину. Из машины появились два офицера в форме и зашагали к вонючему свинарнику, осторожно ступая по грязи и нечистотам, которыми была заляпана старая брусчатка двора.

— Ну что, нашли моих жильцов? — приветствовал их Адамс, закрывая шланг. — Я тут подумал, хорошо хоть свинюшек моих не забрали, а дом-то оставили таким, каким он был, когда они в него заехали. По-моему, она тут ни разу не убиралась. — Он пересек двор и сел в небольшой экскаватор.

— Мистер Адамс, к нам поступил запрос о ваших жильцах. Вы с ними встречались?

— Где бы это? Они вон смылись и за два месяца не заплатили.

Один из офицеров прикрыл нос рукой.

— Ну и вонища тут! — произнес он сдавленным голосом.

— Сейчас еще хуже, потому что они тут совсем не убирали. До вас я свинарник водой из шланга драил. — Хозяин обернулся и показал на загоны. — Я сейчас это добро на задний двор перетаскаю, успели они тут навалить! Курятник видите? Заставили меня деньги за него выложить — и посмотрите, что сделали.

Он завел двигатель и поехал к навозной куче.

Офицеры постояли еще немного, затем пошли обратно и сели в машину. Они доехали уже почти до конца дорожки, когда Адамс выбежал вслед за ними, размахивая руками и крича что было мочи. Офицер за рулем так резко развернулся, что второй, сидевший на пассажирском сиденье, стукнулся головой о стекло.

— О господи! Скорее, посмотрите, что я нашел! — хрипло сказал Адамс, оперся рукой о крыло патрульной машины и согнулся в сильнейшем приступе рвоты.

На частично разложившемся трупе не было ни рук, ни ног. Но было ясно, что перед ними лежало тело женщины — изуродованное, рассеченное лезвием экскаватора почти пополам.

Когда зазвонил телефон, Анна лежала в постели с книжкой. Это был Брендон. Он даже не стал извиняться за то, что беспокоит ее так поздно.

— Думаю, тебе будет любопытно: местные полицейские проверили местожительство Сикерт и докладывают, что нашли ее тело.

— Как?

— Да-да, но это еще не самое страшное. Они думают, что ее скормили свиньям: у тела нет конечностей. Нельзя с уверенностью сказать, что это она.

— О боже…

— Да. Пока что не нашли никаких следов ее детей. Полицейские просили позвонить тебе.

— Почему мне?

— Ты же звонила им, просила все там проверить, правильно?

— Ну да, я… да…

— Так вот, они хотят с тобой поговорить. Чтобы опознать останки, им нужна еще ее мать. У тебя ведь телефон ее есть, кажется?

— Да.

— Сегодня делать ничего не нужно, позвони им утром. Расследовать убийство будем уже не мы, так что больше нам делать нечего.

— Я так и сделаю, спасибо.

Анна положила трубку и откинулась на подушку. Сама она звонить Берил Данн ни за что не станет, она сообщит ее телефон в участок, и все на этом. Анна не могла отделаться от чувства вины: ужас того, что произошло, никак не укладывался в голове. Ей ясно вспомнилась маленькая чумазая девочка, сидящая в кресле-качалке с бутылочкой смеси.

Сон не шел. Анна встала, сделала себе чаю и набрала номер участка в Нью-Форесте. Ей ответили, что в это время никто не может с ней поговорить, надо перезвонить утром и спросить детектива-инспектора Брайана Маллори. Она назвалась, сказала, что работает в бригаде, расследующей убийство, к которому имеет отношение брат Гейл, Артур Мерфи.

— Я передам ваше сообщение.

— Тело уже опознали?

— Я ничего об этом не знаю, детектив-инспектор Тревис.

Анна испугалась, что дежурный констебль может положить трубку.

— Одну минуточку! Я хочу дать вам номер телефона. Если нужно будет опознать тело, позвоните Берил Данн. Это мать Гейл Сикерт.

Казалось, констебль записывает цифры бесконечно долго. В конце разговора Анна сообщила ему номер своего мобильника.

Мобильный зазвонил в половине восьмого утра, когда Анна вышла из душа. Это был Маллори. Говорил он энергично, по-деловому:

— Детектив-инспектор Тревис, очень прошу вас немедленно приехать к нам в участок. Это вы звонили ночью? Я очень хотел бы с вами поговорить.

— Вы уже связались с Берил Данн?

— Еще нет.

— Кто-нибудь опознал труп?

— Нет, и других останков мы пока что тоже не нашли.

— Слава богу.

Образовалась пауза.

— Детектив Тревис, тело еще на месте преступления. Вы можете приехать туда?

— Это обязательно?

— Да, обязательно. Мы уже организовали рабочую группу. Когда вы сможете подъехать? Мне нужно как можно больше информации, пока не начала работать бригада следователей столичной полиции.

Анна сказала, что встретится с ним в десять часов, поскольку ей нужно время, чтобы добраться туда. Она была не дура и прекрасно понимала, что они там не могут точно определить, принадлежит ли тело Гейл Сикерт. За этим она и была им нужна, только после этого они свяжутся с родственниками и проведут формальную процедуру опознания.

Современная полицейская система работала совсем не так, как в былые времена. Местные отделения по большей части имели дело с нарушителями правил дорожного движения, грабителями и ворами помельче, расследование убийств поручалось целой бригаде специально обученных, квалифицированных, опытных детективов. Комнату следственной бригады устроили в местном участке и сделали ее штаб-квартирой следствия. Патологоанатомов и судебных медиков должны были доставить сюда в ближайшее время. Анна очень надеялась, что, когда она доберется до дома Гейл, следственная бригада тоже подъедет, а значит, она задержится там ненадолго.

Дождь хлестал немилосердно и окончательно размыл подъездную дорожку к дому. Несколько полицейских автомобилей уже стояли возле участка. Анна проехала по лужам и выбоинам дорожки как можно дальше, пока ее не остановил офицер в плаще с капюшоном. Она представилась и сказала, что прибыла на встречу с детективом-инспектором Брайаном Маллори. Ей разрешили проехать на задний двор и попросили оставить машину в строго обозначенном месте.

Анна была рада, что положила в багажник резиновые сапоги и зонт. Обходя лужи жидкой грязи, она подошла к желтой ленте, огораживающей место происшествия. Судебные медики в белых халатах сновали туда-сюда. Их машина была припаркована поодаль. Экскаватор стоял в стороне, а над навозной кучей натягивали большую белую палатку.

— Детектив-инспектор Маллори здесь? — обратилась Анна к женщине-офицеру, которая укрывалась под большим черным зонтом.

— С той стороны свинарника, под брезентом, — ответила она.

Анна пошла вдоль ленты ограждения к временному укрытию для следователей. Они все столпились там, потому что дождь полил еще сильнее. В стороне, чтобы не мешать работе, стоял грузовичок с передвижным буфетом под названием «Чайник на колесах».

Анна нырнула под брезент и стряхнула зонт.

— Здравствуйте. Вы детектив-инспектор Тревис?

Анна сдержанно улыбнулась:

— Да, я детектив-инспектор Тревис. А вы детектив-инспектор Маллори?

— Да.

Маллори оказался коренастым крепышом с ежиком седых волос, багрово-красным лицом и пухлыми щеками. Он протянул ей свою большую толстопалую руку:

— Ну, спасибо, что приехали. Вам кофе или чаю?

— Спасибо, ничего не нужно. — Она огляделась. — Жуткое место!

— Если вы хотите пройти к судебным медикам, так у нас есть маски, только здесь все равно везде воняет. Свиней сейчас заперли, но сегодня утром за ними обещал приехать хозяин.

Запах уже начал раздражать ее, и она брезгливо наморщила нос:

— Ой, ну и воняет!

Он согласно кивнул и предложил:

— Можем поговорить в патрульной машине.

— Нет, здесь нормально, только мне нужна маска.

— Хорошо, я принесу.

Люди, собравшиеся под брезентом, были в форме, Анна коротко кивнула всем. Маллори вернулся и принес маску в пластиковом пакете.

— Нашли еще останки? — спросила она.

— Нет, но мы особенно и не искали, решили подождать судмедэкспертов. Мы не знали, что будем делать. Вам ведь известно: когда бригада работает на месте, лучше не бегать целой толпой, поэтому я изучал материалы. Честно говоря, с таким серьезным случаем мы не справимся.

Анна рывком раскрыла пластиковый пакет, вынула из него маску, завязала тесемки на шее и прикрыла ею нос и рот.

— Кто ведет расследование? — спросила она глухим из-за маски голосом.

— Мне не сказали. Находясь здесь, я не могу угнаться за всеми новостями участка.

— Ну, так вы же хотели поговорить со мной?

— Да. Вы приезжали сюда, чтобы побеседовать с Гейл Сикерт, или Саммерс, как ее называли. Я знаю, что потом вы приезжали еще раз.

— Верно.

— Мы серьезно отнеслись к вашему рапорту. Я послал сюда двух человек, но они не попали в дом. Когда вы еще раз связались с нами, я послал их снова и…

Он кивнул в сторону белой палатки, которую уже почти натянули, судмедэксперты готовились начать работу с трупом.

— Надо бы снести курятник и проверить все вокруг свинарника, но, пока животных не уберут отсюда, мы ничего толком не сделаем.

Анна кивнула и, не дожидаясь, когда ее попросят, подробно рассказала о том, зачем она приезжала в дом и как встречалась с матерью Гейл Сикерт.

— Вчера вечером я сообщила об этом в участок.

— Да, я знаю, только телефон мисс Данн отключен — задолженность. Так что мы попросим кого-нибудь в Ньюкасле разыскать ее. Нам нужно по возможности опознать труп.

— У нее было трое детей, — тихо сказала Анна.

— Да, мне это известно. Я уже сказал, подробного расследования мы не проводили, так что ничего толком не знаем пока что. Я молю Бога, чтобы мы их не нашли, но вполне возможно, что они где-нибудь тут, в этом жутком месте.

Маллори отвернулся, раздул свои красные щеки и стал похож на рыбу-шар.

— Самое жуткое — если их зарезали и… — Он покачал головой. — Об этом даже страшно подумать, но случаи похожие бывали. Свиньи всё съедят.

Анна прижала маску к лицу и оглянулась на белую палатку:

— Что ж, давайте попробуем. Вы просили домовладельца осмотреть ее?

— Да, но он не уверен. Тело сильно разложилось, навоз сделал свое дело.

Анна шагнула вперед и раскрыла над собой зонт. Маллори пошел вслед за ней.

В палатке было сухо, но на этом все удовольствия и заканчивались. Воняло так, что не спасала даже маска. Анну провели по белому пластиковому покрытию, на нем лежали голова и торс. Анна уже много раз бывала на месте преступления и видела разное, но сегодняшний случай был одним из самых жутких.

Перед ней лежало голое женское тело, только грудь прикрывал розовый лифчик. Руки и ноги отсутствовали, на лице и на всем теле был навоз и миллионы личинок. Жидкие светлые волосы прикрывали половину того, что когда-то было лицом. Анна видела только профиль.

— Будьте добры, уберите волосы, — попросила Анна одного из специалистов.

Он опустился на колени, взял деревянную лопатку и осторожно приподнял спутанные, перепачканные грязью пряди.

Анна наклонилась ближе, обошла вокруг останков, внимательно разглядывая их, затем выпрямилась.

— Хотите, почистим лицо? — предложил эксперт, Анна кивнула.

Он взял салфетку, убрал с лица грязь и осторожно развернул тело, положив его на спину.

Анна снова склонилась над трупом и снова распрямилась. Никаких сомнений у нее не осталось.

Посмотрев на Маллори, она сказала:

— Да, это Гейл Сикерт.

— О, — проговорил он и показал на тело рукой, — я так надеялся, что это не она. Дети…

Анна поблагодарила эксперта, который очищал лицо Гейл. Он грустно улыбнулся:

— Неприятная будет работенка. Нам здесь еще искать и искать, может, еще какие-нибудь останки обнаружим. К счастью, к нам уже едет помощь, одни мы точно не справимся.

Анна вместе с Маллори направились в участок. Он уже распорядился, чтобы Берил Данн разыскали и привезли в морг. По крайней мере, она не увидит, в каком состоянии нашли тело ее дочери.

Анна прошла за Маллори на небольшую парковку местного полицейского участка. Он разговаривал по мобильнику и жестом показал Анне, чтобы она прошла вперед. Когда Маллори догнал ее, его красное лицо сделалось бурым. Анна подумала, не узнал ли он чего нового о детях.

— Еще что-то нашли? — спросила она.

— Нет-нет. Это звонили из Скотленд-Ярда, из отдела расследования убийств, к нам едет какой-то старший детектив-инспектор, он займется расследованием.

— Фамилию не сказали?

— Нет. Но это необычно, не правда ли? Мы здесь просто в безвыходном положении. Правду сказать, я просто ума не приложу, что делать, — говорил Маллори, пока они с Анной шли к офису. — У нас тут каких только мертвых тел не находили — знаете, выброшенные в лесу, — но такого не бывало. Я даже рад передать бразды правления, так сказать.

Со словами: «Надо разобраться со всей этой информацией» — он плюхнулся всем своим тучным телом на крутящийся стул, пошарил в ящиках письменного стола и вынул блокнот для записей.

Анна села напротив:

— Может, они заинтересовались, потому что жертва была связана с Артуром Мерфи?

— Может. — Теперь он искал ручку.

— Расследование дела Мерфи вел старший детектив-инспектор Шелдон.

Маллори покачал головой, похлопал по карманам.

— Понял. Что ж, начнем сначала. Когда вы познакомились с Гейл, она представилась вам как Сикерт, до этого она носила фамилию Саммерс, девичья же ее фамилия Данн. Все правильно?

И началась тягомотина: Маллори записывал все до последней буквы, время от времени жестом останавливая ее. Перед тем как продолжить, он внимательно перечитывал записанное.

— Не случилось ли чего-нибудь еще в те две ваши с ней встречи?

Анна рассказала о короткой встрече с Сикертом, правда, она умолчала, что он угрожал ей, только отметила, что он был очень агрессивен.

— Опишите его, пожалуйста. Вы сказали, его зовут Джозеф.

Анна кивнула, стараясь припомнить, как он выглядит, получилось не так много, и она сказала, что он был чернокожий, с дредами на голове, атлетического телосложения, ростом за метр восемьдесят.

— Как вам показалось, Гейл боялась его?

— Да. Она нервничала из-за присутствия полиции.

— Ясно. Пока что мы не сумели его найти. В доме мы сняли отпечатки, но у нас на него ничего нет.

— Да, мне говорили об этом.

Анна нетерпеливо взглянула на часы: она была готова ехать сию секунду.

— Могли бы вы описать мне детей?

— Самая младшая, Тина, только начала ходить. Другая дочь, Шерон, беленькая, совсем худенькая, ей, по-моему, лет семь. Сына, Кита, я видела всего раз. По-моему, в школе и социальной службе вы узнаете гораздо больше.

Анна поднялась с места, и тут зазвонил телефон. Маллори извинился и взял трубку:

— Детектив-инспектор Маллори! — Он послушал, потом прикрыл трубку рукой и пояснил: — Ньюкасл. Они нашли мать жертвы.

— Я пойду, хорошо?

Он кивнул и продолжил разговор. По тому, как надулись его щеки, Анна поняла, что новости важные. Она быстро вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Проходя через участок, она увидела, что к работе готовят комнату следственной бригады: столы двигали вдоль коридора, два офицера несли в комнату компьютеры. Она посторонилась, пропуская их, вышла на парковку и, перед тем как трогаться, недолго посидела в машине. От одежды все еще несло трупным запахом. Анна закрыла глаза, изо всех сил стараясь не вспоминать весь ужас сегодняшнего дня, но никак не могла отделаться от этого чувства, липкого, как запах смерти пополам с запахом навоза. Ей очень хотелось думать, что останки детей так и не найдут.

Дома она первым делом отправилась в душ и как следует вымыла голову, чтобы избавиться наконец от вони. Выйдя из душа, Анна услышала звонок своего домашнего телефона. Обернувшись полотенцем, она взяла трубку.

— Анна? — Это был Ленгтон, и ее сразу затрясло.

— Да, это я, — еле слышно ответила она.

— Я буду вести дело об убийстве.

Она молчала.

— Ты ведь ездила туда утром.

— Да. — Ее била крупная дрожь.

— Я сам попросил, чтобы меня назначили на это дело. Догадываешься почему?

Она проглотила комок в горле.

Он продолжал:

— Мне надо, чтобы никто ничего не узнал об угрозах Сикерта, которые ты тогда записала. Ты там упоминала об этом?

— Нет.

— Вот и хорошо. О них я расскажу в свое время, ясно одно: если это напрямую связано с нападением на меня, значит, это серьезно. В Хэмпшире уже оборудуют комнату для работы, со мной будет Майк Льюис, ну и еще…

Она перебила его:

— Зачем ты мне звонишь?

— Затем, что как хочешь, а я распорядился, чтобы ты работала с нами.

— Никогда!

— Что?

— Никогда! Извини, только я думаю, что сейчас можно…

— Чушь какая! Мало ли что там между нами, отбросим это пока что. Я хочу, чтобы ты работала со мной.

— Ну, извини. Не могу.

— Можешь!

— Не могу!

— Слушай, у тебя все равно нет выбора.

— Не буду я с тобой работать!

— Только ты можешь опознать этого подонка Сикерта! В том, что случилось, есть и твоя вина.

— Нет!

— Опять ахинею несешь! Я тебя знаю, я знаю, что ты видела жертву. Если трупы ее детей найдут где-нибудь рядом, тебя точно будут допрашивать. Он, между прочим, на куски ее порубил, Анна.

— Сволочь ты!

Ленгтон пропустил это мимо ушей и спокойно продолжил:

— Я как раз сейчас еду туда, так что ты тоже побыстрей подгребай. Со мной Гарри Блант, Баролли не смог освободиться. Потом, я вызвал кое-кого из серьезных экспертов, ведь там, похоже, работы по горло, а у полиции в Хэмпшире квалификация не та. Анна?

Она глубоко вздохнула:

— Я правда не хочу с тобой работать, так что еще раз говорю: найди кого-нибудь другого.

— Ладно, как сможешь, подъезжай.

Он закончил разговор, а она стояла и держала трубку. На пол под ней натекла лужа воды.

«Ну и ладно, — подумала она. — Хочет он, чтобы было так, пусть так и будет! Он ни в коем случае не допустит, чтобы я сделала что-нибудь неправильно. Я поеду туда, чертов ты инспектор Ленгтон, и я тебе покажу, что умею работать так, как будто между нами ничего не было!»

Анна вернулась к дому Гейл после трех. В этот раз она оделась в расчете на грязь и дождь. Зонт она с собой не взяла, но прихватила плащ-дождевик и прошла прямо за ограждение. Первым она встретила Гарри Бланта, лицо у него было совсем зеленое.

— Привет, Гарри, — поздоровалась она с ним.

Он обернулся:

— О господи, ну и вонища в этой палатке экспертов! Меня прямо наизнанку вывернуло.

— Детектив Ленгтон уже здесь, да?

— Да, здесь, со своим приятелем Льюисом приехал. Конфета мятная есть?

— Нет, извини.

— Что, снова вместе, а?

— Кто? — Анна подумала, что он намекает на нее и Ленгтона.

— Мы с тобой.

— Ну да.

Она натянула на себя белый комбинезон и бахилы. Гарри их с себя уже снял.

— Я в участок, — сказал он. — Труп скоро уже отвезут в морг, так что я извинился и смотался оттуда.

— Других останков не нашли?

— Слава богу, нет, но они пока что до свинарника не добрались. Свиней куда-то отвезли, по-моему, хозяин там все отдраил и промыл, так что вряд ли мы что-то найдем. Я молю Бога, чтобы мы ничего не нашли.

Анна натянула маску и откинула край палатки, чтобы войти.

Ленгтон, стоя на коленях, склонился над телом. Выпрямившись, он заметил ее и махнул рукой, приглашая подойти. Ей казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, она чувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Анна стиснула зубы, чтобы сдержаться, и была даже рада, что половину лица скрывает маска.

Казалось, за те полтора года, что они прожили вместе, не случилось ровным счетом ничего, и даже не вспоминался ужас тех дней, когда он был ранен. При виде ее он не выказал никаких эмоций, наоборот, — был сосредоточен, профессионален, даже говорил на тон ниже, чем обычно.

— Вы опознали ее, правильно?

— Да, сэр.

— Не хотите еще раз взглянуть для верности?

— Ее мать уже нашли.

— Знаю, но сюда из Ньюкасла надо еще добраться, а мне хотелось бы знать точно.

Анна опустилась на колени и снова всмотрелась в испещренное грязью, обезображенное лицо Гейл Сикерт:

— Да, это она.

— Отлично. Ну что, теперь пусть ее везут в морг, а мы, пожалуй, отправимся в участок. — Ленгтон показал на медэкспертов. — Они будут теперь копаться в навозе и обыскивать весь участок. Может, детей тоже скормили свиньям, только хозяин…

Она перебила:

— Да, знаю, он вымыл весь свинарник.

— Верно.

Ленгтон прошел вперед и поднял полог, чтобы выйти.

Анна тоже вышла и стала снимать одноразовый костюм. Свой Ленгтон уже успел скатать в тугой шар и теперь запихивал его в мусорную корзину.

— Помнишь дело Фрэда Уэста? — буркнул он.

— Конечно помню.

— В его вонючем саду следователям пришлось землю сквозь женские колготки просеивать, чтобы хоть что-то найти. У нас, конечно, все не так запущено, только все равно грязи перелопатить этим ребятам придется еще о-го-го сколько. Мы сейчас ищем фрагменты костей, любую мелочь, которая может подтвердить, что дети тоже здесь погибли.

Ленгтон пошлепал по двору, утопавшему в грязи, и Анна двинулась вслед за ним. Дождь уже перестал, но лужи еще не просохли. Он был в высоких черных резиновых сапогах и своем старом коричневом прорезиненном плаще с капюшоном. Анна увидела, что, дойдя до места, где стояли полицейские машины, Ленгтон закурил сигарету. Хорошо же он соблюдает свой хваленый режим!

Ленгтон обернулся и увидел, что ее «мини» стоит во дворе.

— Ну, в участке увидимся.

С этими словами он сел в патрульную машину, и его увезли. Он не выказал никаких эмоций, даже не намекнул о том, что между ними происходит. Ей было очень трудно держать себя в руках, но Анна чувствовала, что пока она ведет себя правильно. Вот только на сколько ее хватит?

Комнату следственной бригады в участке Хэмпшира нельзя было назвать удобной, но в нее принесли дополнительные компьютеры и восемь столов. Анна поставила портфель на свой стол, который оказался рядом с местом Гарри Бланта, он сидел и сосал мятные леденцы.

— О господи, эта вонь прямо липнет, правда?

— Да, — откликнулась она, сняла куртку и повесила ее на спинку стула.

— Как думаешь, этот выродок и детей скормил свиньям?

— Гарри, я не знаю, надеюсь, что нет, — как ты выразился, молю Бога.

Вошел Ленгтон и сделал Анне знак подойти:

— Посиди-ка с художником. Мы его привезли из Лондона, чтобы составил портрет Сикерта. Это надо сделать как можно быстрее. У нас на него ничего нет: ни следов, ни дел, скорее всего, и имя у него ненастоящее, и иммигрант он нелегальный — в общем, полный букет. Но если он так и прячется вместе с ребятишками, найти его будет немного легче.

Ленгтон обернулся к Льюису, тот слабо улыбнулся Анне, вынимая какие-то фотографии:

— Вот… В середине учебного года сняли в местной школе, так что фотографии почти новые: мальчик шести лет, девочка — семи, оба белые…

— Той малышке, которую я видела, было от силы года полтора, — вставила Анна.

— Два, — уточнил Ленгтон. (Сведения о ней запросили в местной клинике.) Он указал на информационную доску, пока что на ней ничего не было. — Будем надеяться, мать Гейл привезет с собой фотографии жертвы, но пусть эти детские фотки висят здесь на всеобщем обозрении. Так, Анна, живо к художнику, потом рисуйте морду на компьютере. Да поскорее!

Комната бурлила. Местные офицеры, назначенные на расследование, носились, точно переполошенные куры. Ленгтон раздавал указания и распоряжения с такой скоростью, что они буквально налетали друг на друга.

После часа работы с художником у Анны вышел почти похожий портрет, по крайней мере, насколько она могла припомнить. Потом они еще немного посидели у компьютера — она хотела сделать все как можно лучше.

Ленгтон склонился над ее креслом:

— Ну, долго еще?

— И так тороплюсь, — ответил художник.

Анна молчала, глядя на монитор компьютера. Она чувствовала, как близко от нее Ленгтон, как она почти касается его, она чуть отодвинулась.

— Вот и хорошо. Анна, когда закончишь, иди в комнату на совещание.

Она хотела ему ответить, но он уже ушел.

Анна распечатывала изображения Джозефа Сикерта, когда ее вызвали в офис к Ленгтону. Это было небольшое тесное помещение рядом с комнатой следственной бригады.

— Что, насчет совещания? — спросила она.

— Эта запись Сикерта… Ты ее не стерла?

— Нет, я даже взяла ее с собой.

— Хорошо. Давай мне.

Она кивнула:

— Сейчас принесу.

Она вышла, вернулась за свой стол. Только она вынула диктофон из портфеля, как Ленгтон громовым голосом позвал всех на совещание. Он прошел вперед и встал перед присутствующими; она увидела, что он слегка хромает, может быть, ему повредили сырость и грязь свинарника. В голове пронеслось: «Перемазать бы ему всю башку этим навозом!»

— Ну, всё, начинаем.

Все собрались вместе, местные полицейские встали вдоль стен. К этому времени на информационной доске были вывешены некоторые результаты работы: висели фотографии двоих детей, изображение Сикерта и множество других листков, с которыми Анна еще не успела ознакомиться, потому что все внимание было сосредоточено на Ленгтоне.

— Итак, мы достаточно точно установили личность жертвы, которую опознала детектив-инспектор Тревис, но формально ее должна опознать еще мать, которая приедет сюда часам к шести. К тому времени в морге труп уже приведут в порядок, ее прикроют, чтобы не было очень страшно. Фотографии детей у нас есть, вы их видите, вот они, однако никаких останков пока не найдено. Сделали мы и фоторобот подозреваемого, известного под именем Джозеф Сикерт…

Ленгтон продолжал совещание, говоря об обычных в начале любого следствия действиях. Вскрытие и отчет о его результатах будут готовы только через некоторое время, известно только, что тело сильно изуродовано — нет ни рук, ни ног. Всем присутствующим Ленгтон напомнил еще раз, что обязательно надо работать в тесном контакте с местной полицией, социальными службами и аптеками.

— Они здесь прожили больше года, так что многие должны их знать. Сейчас расходимся и ищем все, что только можно. Главное — Сикерт, нам надо его найти. Ищем любого, кто хоть что-то знает.

Дальше Ленгтон сказал, что нужно выжать побольше информации из владельца участка, Тома Адамса. Своих свиней он перевез куда-то в другое место. Полиция проведет испытания, может быть, даже придется зарезать пару животных, чтобы определить, есть ли в их внутренностях остатки человеческих тканей. Все рассмеялись, когда узнали, что Адамс яростно возражал против этого и, забывшись, сказал даже, что они у него еще не в форме. Он собирался откормить свиней и продать на рынке, а если они так нужны полиции, то пусть платит!

После этого Ленгтон коротко рассказал о том, что они все-таки узнали от Адамса: ему было известно, кто такой Джозеф Сикерт, он разговаривал с ним несколько раз, как и с предыдущим мужем Гейл. Адамс согласился немного доплатить Сикерту, потому что тот обещал ему навести порядок в свинарнике и построить новый курятник.

— Адамс сказал еще, что единственный человек, которого он видел в доме, кроме детей Гейл, это… — Тут Ленгтон сделал эффектную паузу. — Я приведу цитату, так что не обвиняйте меня в расизме. Итак, Адамс сказал: «В кухне был еще один черномазый, и, хотя волосы у него были короче, чем у Сикерта — у того-то на башке настоящая швабра, — только я бы его все равно не узнал, для меня все они на одно лицо!»

Анна не могла не признать — Ленгтон был прирожденным артистом, настолько похоже он изобразил сейчас Адамса. Участники совещания заулыбались.

Ленгтон помолчал и продолжил:

— И последнее. Не знаю, что вы там слышали о моем выздоровлении, но, чтобы пресечь всяческие сплетни, сообщаю: я прошел медкомиссию и меня признали годным к работе. С этим делом я хочу разобраться досконально и призываю всех делать то же самое. Я хочу найти этого Сикерта. Он наш главный подозреваемый. — Ленгтон снова сделал свою знаменитую паузу и побарабанил карандашом по столу. — Когда Тревис и Гарри Блант расследовали убийство Ирэн Фелпс, они выяснили кое-что по фотографии, которую дала им Гейл Сикерт: Артур Мерфи скрывался у известного нам преступника, растлителя малолетних, Вернона Крамера. Они сумели выследить Мерфи потому, что он был связан с Крамером. Вполне возможно, что этот Крамер — отец младшей дочери Гейл. Подозреваемый, которого мы ищем, тоже может быть с ним знаком, так что розыск Сикерта — первоочередное дело. Я хочу допросить его, и как можно скорее…

На столе Майка Льюиса зазвонил телефон. Льюис поднял трубку и спросил Ленгтона:

— Сэр, вы примете сообщение? Это с места преступления.

Все замолчали. Ленгтон почти ничего не говорил, только внимательно слушал; казалось, эта беседа никогда не закончится, но вот он глубоко вздохнул, положил трубку и обернулся к присутствующим:

— Леди и джентльмены, к сожалению, новость плохая. Там только что нашли челюсть маленького ребенка.

Глава 9

Вернону Крамеру не повезло. Он попал в тюрьму Уондзуорт за укрывательство Мерфи, поскольку тем самым нарушил условия своего освобождения. К новому сроку ему добавили и тот, что он не отсидел по предыдущему приговору, и всего получилось три с половиной года. Двое охранников доставили его к Ленгтону и Анне и остались ждать за дверями кабинета. От волнения Вернон уже покрылся потом, а когда Ленгтон представился, его стало просто трясти.

— Так, Вернон, давай-ка вспомним, как ты навещал Гейл и Джозефа Сикерта. Ты ведь в свинарнике с ними встретился, ну, там, где мы нашли тело Гейл. А, Вернон?

Вернон широко раскрыл рот и опустился на стул.

Анна бросила взгляд на Ленгтона. Она знала, что, вообще-то, он только догадывался, что Вернону пришлось повстречаться с Джозефом Сикертом, точно они это пока не установили.

— Нет, я там с ними не встречался. Богом клянусь, не видел я их.

Ленгтон перегнулся через стол:

— Нечего нас за нос водить! Ты ездил к Гейл и Джозефу Сикерту. Когда это было?

— О черт…

— Так когда?

— Прямо перед судом. Слушайте, этот Рашид чуть мне дверь не выломал, да еще надавал по первое число!

— Рашид? Это кто такой, Вернон?

— Мы с ним в одной общаге жили.

— Как фамилия?

— Не знаю, клянусь вам, не знаю!

Ленгтон пристально на него посмотрел.

— Вроде Барри… Да, да, так, кажется. Я только имя его знал — Рашид, и все. Я его в общаге часто видел, не знаю, жил он там, не жил, но приходил, да. — Он кивнул на Анну. — Когда она вот пришла, он запсиховал сразу.

— Так это Рашид захлопнул передо мной дверь? — спросила Анна.

— Не знаю! Он только узнал, что полиция туда приходила, вот и начал беситься.

— А с Артуром Мерфи он тоже был знаком?

— Да, по-моему.

— Какой он из себя? — бросил Ленгтон.

Вернон заерзал на стуле.

— Большой такой, черный, спереди зубов нет.

— Так зачем ты поехал к Сикерту? Слушай, Вернон, мы же знаем, что вы с Мерфи там были. Зачем ездил во второй раз?

— Рашид сказал мне, что Сикерт заболел.

Ленгтон вздохнул и принялся барабанить пальцами по столу.

Вернон беспокойно завозился на стуле.

— Слушайте, я правду говорю, клянусь Богом! У Рашида настроение было — хуже некуда, потому что полицейские стали вокруг общаги шастать. Я обратно приезжаю, а он как начал на меня орать — ну, хотел узнать, что это за дела. Я ему говорю, это все из-за Мерфи: он загремел за убийство, а я — за то, что его у себя поселил.

Потом Вернон рассказал им о телефонном разговоре: Сикерт позвонил Рашиду и сказал, что к ним в дом приезжали полицейские. Из-за всего этого Рашид сильно нервничал. Вроде бы какой-то его друг «почикал полицейского», и он страшно боялся, что они приезжали к Сикерту из-за этого.

Анна украдкой взглянула на Ленгтона. Она заметила, что он весь напрягся как струна, почувствовала, как у нее самой натянулись от волнения нервы. Разговор принимал весьма опасный поворот.

— Он думал, они там появились, потому что начали это копать. — Вернона уже била крупная дрожь.

— Что копать? — переспросил Ленгтон.

— Рашид меня совсем запугал, понимаете, все расспрашивал: это с Мерфи серьезно или так — повод, чтобы в общагу попасть и проверить, кто там живет. Я ему сказал, что серьезно. Я про того парня знал, которого порезали: газетка на сиденье в полицейской машине лежала, я там прочитал. Я еще Рашиду сказал, что, может, это какая двойная проверка, потому что вот она в машине была. — И Вернон опять ткнул пальцем в направлении Анны.

— Давай-ка об этом поговорим, Вернон. Ты, значит, в патрульной машине…

— Ну да, я ведь за картошкой и рыбой пошел, так? Вот меня и зацепили, когда я там был. Меня под руки и в полицейскую машину — она как раз за углом общаги стояла, вот! Запихнули меня туда, а там уже один в форме за рулем, а другой около машины стоит, вот! Ну, я там сижу — в смысле, сразу понял, за что попал, так что сочинять все равно ничего не хотел, а тут, смотрю, на заднем сиденье газетка валяется. Я ее беру, а там заголовок большой такой — ну, что полицейского порезали. Но я Богом клянусь, не знаю я про это, ничего не знаю. А потом она садится спереди… — Вернон снова показал на Анну.

— Дальше! — рявкнул Ленгтон.

— Ну… Водила поворачивается, забирает у меня газету и говорит ей… — Вернон показал на Анну, — говорит, что, мол, об этом все еще пишут. Я не помню, как он там точно сказал, но сказал он, что она его знает и что он классный мужик, а она ответила, что они с ним жили, что-то такое…

— Дальше давай! — Ленгтон нетерпеливо взмахнул рукой.

— Я Рашиду пересказал, что слышал, вот и все. Он меня пнул да и вернулся к себе в комнату. Может, у него там дела какие — не знаю, честное слово. Живет он там или нет, тоже не знаю, только через день он ко мне подгребает и говорит, чтобы я Сикерту какое-то лекарство отвез. Я спорить не стал, он мне отдал упаковку, и я поехал к Гейл. Я Сикерта видел всего несколько минут, пока лекарство передавал. После того как мы с Мерфи туда ездили, я там только один раз всего был, честное слово!

— Сикерт спрашивал обо мне? — перебила его Анна.

— Ну, я ему сказал то же самое, что Рашиду: что друга этой полицейской порезали и я точно знаю, что не из-за этого в общаге она была — так, совпало просто.

— Что еще ты ему говорил? — спросил Ленгтон.

— Говорил, что волосы у нее рыжие, а больше ничего. Потом он посмотрел, что я ему привез, и велел мне валить. — Вернон перевел взгляд с Анны на Ленгтона, лицо его блестело от пота. — Вот и все, честное слово, все. Что Гейл убили, я тут ни при чем, жизнью клянусь!

— Так что ты привез Сикерту? Наркоту? Лекарства?

— Не знаю я. Рашид сказал, что это Сикерту нужно, вроде у него с кровью что-то было.

— С кровью? Серповидно-клеточная анемия, что ли?

— Не знаю я.

— Вы отец младшей дочери Гейл? — спросила Анна.

Вернон развернулся к ней:

— Я?

— Да, вы.

— Брехня! Слушайте, я знаю, о мертвых плохо не говорят, но она особо-то не скрывала. Ребятишки у нее все от разных отцов, но не от меня, нет!

— А Рашид этот где работал?

— Что?

Ленгтон вздохнул и побарабанил по столу:

— Рашид где работал, спрашиваю?

— А я знаю? Я уже сколько раз говорил — мы с ним не сильно дружили. Честное слово, все, что я знал, я вам сейчас рассказал.

— Какой он из себя? — спросил Ленгтон.

— Кто?

Ленгтон сильно толкнул стол в сторону Вернона, так что тот даже скорчился на стуле от боли.

— Да я же рассказывал какой! Черный такой, здоровенный придурок, накачанный. Вот и все — я же говорю вам, что толком его не знаю.

— Подумай, может, еще что припомнишь?

— Не знаю я больше ничего, ё-мое! Мне здесь грозят по-всякому, думают — стукач.

Ленгтон смотрел на него выжидающе.

— Ну, так я же сказал: зубов некоторых нет, а спереди фикса золотая или, может, две…

И Вернон нервно улыбнулся, обнажив ряд кривых, желто-бурых от табака зубов.

На обратном пути из Уондзуорта Анна чувствовала себя будто выпотрошенной. Ленгтон пребывал в мрачном настроении.

Снова и снова он спрашивал ее о том, как выглядит Рашид. Они быстро сообразили, что когда хозяин дома стоял в кухне и договаривался с Сикертом насчет нового курятника, то именно Рашида он и видел.

Когда Анна ездила в общежитие в день ареста Артура Мерфи, она только мельком видела человека, который захлопнул перед ней дверь. Он был большой, мускулистый, в боксерских трусах и, как ей вспоминалось, с золотыми коронками на зубах.

— Никакое это не совпадение, — пробурчал Ленгтон.

Получалось, что Рашид вполне мог иметь отношение к убийству Гейл, а самое главное — мог быть одним из тех двоих, которые напали на Ленгтона и ранили его.

— Ну, я же сказал, что найду этих сволочей, и, похоже, уже близко подошел, — негромко произнес он.

— Извини, что ты сказал? — переспросила Анна.

— Ничего.

— Нет, сказал.

— Ну, сказал, что близко подошел, — я об убийстве Гейл и ее детишек, ясно?

Он так и не объяснил, к чему именно он подошел близко. Анна не успела еще ничего сообразить, как у Ленгтона зазвонил телефон. Это был Майк Льюис. Ленгтон выслушал его, прикрыл рукой трубку и обернулся к Анне:

— Экспертиза сейчас подтвердила, что детская челюсть, которую нашли в свинарнике, принадлежит родственнице Гейл Сикерт, — судя по размеру, это челюсть младшей дочери. Других останков не нашли, пока еще работают. — Ленгтон продолжил разговор: — Мне нужны данные по черному мужчине, Рашиду Барри. — Он продиктовал его имя по слогам. — Он был в общаге, а теперь мы точно знаем, что и в свинарнике тоже. Дальше, у нашего подозреваемого, Сикерта, похоже, есть заболевание крови, потому что ему нужно было какое-то лекарство, так что распорядись, чтобы там проверили больницы.

Анна смотрела на Ленгтона, и ей стало как-то не по себе, когда Ленгтон усмехнулся и произнес:

— Ладно, Майк, давай действуй. Вроде что-то вырисовывается, да?

На этом он закончил разговор, с облегчением откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Теперь они знали больше и могли надавить на Мерфи, заставив его помогать им. В полицейской машине они долго ехали на остров Уайт, в тюрьму Паркхерст, всю дорогу Ленгтон угрюмо молчал.

Анна злилась на саму себя, оттого что не догадалась, откуда Вернон узнал о ее отношениях с Ленгтоном. Она винила всех подряд, а не додумалась, что все очень просто — из газеты, которая валялась на заднем сиденье патрульной машины и из ее разговора с водителем.

— Я не додумалась, — вслух произнесла она. — Ну, насчет газеты.

Ленгтон негромко сказал, чтобы она не переживала, но это ее не успокоило, она сердилась все больше. Анна потянулась вперед с заднего сиденья и постучала по плечу Ленгтона:

— Слушай, извини… Я давно хотела сказать тебе, но все тянула, тянула… Ну, сейчас хоть мы знаем.

— Что знаем?

— Что у Сикерта были основания меня запугивать. Он или имеет отношение к нападению на тебя, или знает, кто это сделал.

— Да, только мне кажется, что большее отношение к этому имеет Рашид Барри. В принципе мы должны искать Сикерта по этому убийству, но и Рашид тоже на подозрении. — Он обернулся к ней: — Не привязывай сюда нападение на меня. Рано еще делать выводы, а меньше всего сейчас мне надо дергаться из-за того, что у меня может быть личный мотив для участия в расследовании. Слышишь, Анна?

— Да.

— Отлично.

Льюис позвонил еще раз, когда они были уже на пароме, и сказал, что по Рашиду Барри они пока ничего не нашли, но связались со службой пробации, и, возможно, что-нибудь выплывет. Детектив-констебль Грейс Балладжио поездила по местным больницам, но тоже не слишком удачно: там не было ни одного больного с таким заболеванием крови, как у Сикерта, и она решила проверить все больницы, расположенные в радиусе двадцати километров от дома. Ленгтон посоветовал, чтобы она поискала на имя Рашида Барри, — может, что-нибудь обнаружится.

До Паркхерста они добрались уже после четырех. Начальник тюрьмы попросил их пройти прямо к нему. Он оказался тихим, лысеющим очкариком, предложил им чай и кофе, но они отказались.

— Знаете, у меня для вас плохая новость, — начал он. — Некоторое время назад вы просили о встрече с Артуром Мерфи, тогда ее еще можно было организовать.

— А сейчас нет?

— Сейчас, увы, нет.

Ленгтон раздраженно нахмурился:

— Он что, отказался?

— Нет. Его зарезали во время занятий спортом. Вчера вечером он скончался.

— О господи! Он что, сидел не по сорок третьему правилу?

— Именно. Его убийцы — растлители малолетних из одного с ним блока.

Ленгтон закрыл лицо руками:

— А кто это сделал? Белые?

— Нет, черные. Один сидел в камере вместе с Мерфи. У нас сейчас все камеры переполнены. Я не буду снимать с себя вину за то, что случилось с Артуром Мерфи, и, конечно же, мы проведем собственное расследование, но в настоящее время в британских тюрьмах содержится свыше десяти тысяч иностранцев. Сюда к нам отправляют самых серьезных преступников. Один из убийц дожидался ордера на депортацию. На восемь иностранцев приходится всего один гражданин страны. Налогоплательщикам это обходится в солидную сумму, около четырех миллионов фунтов в год, но для увеличения количества тюрем требуется дополнительное финансирование.

Ленгтон слушал, но почти не обращал внимания на цифры. Начальнику тюрьмы, очевидно, необходимо было извиниться за то, что произошло.

— Мне хотелось бы поговорить с убийцами Артура Мерфи.

— Это невозможно, к сожалению.

— На каком основании?

— На основании закона.

— Но мне нужны сведения. Эти люди могут иметь отношение к жестокому убийству молодой женщины и ее дочери двух лет. Если сейчас вы запрещаете встречу с ними, то когда я могу с ними поговорить?

— По завершении нашего расследования. Сейчас они содержатся в изоляторе, и, пока мы не получим все факты, мы не можем позволить кому-либо общаться с ними. Мы не можем допустить, чтобы желтая пресса…

Ленгтон резко перебил его:

— Я не эта ваша чертова пресса, но, если вы сейчас же не разрешите встретиться с ними, я сделаю публичное заявление!

Анна увидела, как напряглись мышцы его шеи, с каким трудом он сдерживает ярость.

— Сестру Артура Мерфи жестоко убили, тело ее дочери скормили свиньям. И если после этого вы не разрешаете мне поговорить с ними, то вы…

— Извините, старший детектив-инспектор Ленгтон, но…

— Никаких «но»!

— Мне известно о вашем расследовании. У меня есть ваш рапорт с обоснованием причин для встречи с Мерфи, но должен сообщить вам, что один из участников убийства находится в тюрьме уже более трех лет, а другой — полгода, так что не понятно, каким образом они могут помочь в вашей работе. Местная полиция уже получила соответствующую информацию, и в конечном счете эти люди останутся под стражей в полиции.

За все время своего знакомства с Ленгтоном Анна еще не видела его таким разъяренным. Он сжал кулаки и, казалось, вот-вот кинется на начальника тюрьмы, но, вместо этого, он грозно потряс указательным пальцем прямо перед его лицом:

— Вы мне тут вывалили кучу цифр и фактов. А мои факты вот какие: Артур Мерфи был мразь, насильник и убийца. Мне лично на него наплевать с высокой колокольни, но мне надо знать, зачем на него набросились эти двое. Если они сидят за половые преступления, как Мерфи, то не мне вам объяснять, что такие всегда друг друга прикрывают, — у них один интерес. Но почему зарезали именно его? Они же развратники, с малолетками балуются! У меня сейчас один подозреваемый на воле, двое маленьких детей под угрозой, подозреваемый, который…

Ленгтон вдруг стал белее мела и опустился на стул. На лице выступил бисер пота. Он вынул какие-то таблетки и спросил стакан воды.

Анна склонилась к нему:

— Ты как?

Ленгтон молча кивнул, проглотил подряд несколько таблеток, запил их большими глотками воды. Начальник тюрьмы промолчал, затем поднялся и, извинившись, вышел из кабинета.

— Может, приляжешь? — спросила Анна.

Он отрицательно помотал головой, подался вперед, низко согнулся. Она смотрела, как он тяжело дышит, открыв рот. Немного погодя он медленно откинулся назад и прикрыл глаза.

Начальник тюрьмы зашел весь мокрый от пота, почти как Ленгтон:

— Прошу прощения… Я действую по указаниям министерства внутренних дел. Однако с учетом серьезности вашего запроса я разрешаю вам десятиминутную встречу с заключенными.

— Благодарю, — тихо ответил Ленгтон.

Начальник тюрьмы уселся за свой стол:

— Заключенный 3457, блок «Д», Кортни Ренсфорд. Он был переведен к нам после побега из открытой тюрьмы Форд в две тысячи первом году, за два года до этого его посадили за убийство. Вот его дело.

Ленгтон потянулся за папкой. Анна приподнялась, чтобы смотреть из-за его плеча.

— Второй — нелегальный иммигрант, ожидает ордера на депортацию, Эймон Красиник.

Пораженный Ленгтон поднял глаза:

— Как?

Тот, которого он арестовал за убийство Карли Энн Норт, тоже носил фамилию Красиник. Начальник тюрьмы передал ему папку, и Ленгтон торопливо зашуршал ее листами. Он обернулся к Анне, показал на фамилию. Ни о братьях, ни о сестрах, ни о семье вообще нигде не говорилось.

— Вы можете проверить, связан ли этот человек с Идрисом Красиником, который сидит за убийство? Тут не написано, живет его семья здесь или нет.

Совпадение потрясло Ленгтона, он просто не мог поверить, что такое бывает.

— У нас нет никаких документов относительно его происхождения. Он приехал в Великобританию по поддельному паспорту, так что, вполне вероятно, это ненастоящее имя. Я допускаю, что несколько человек пользуются одним и тем же именем и одним и тем же паспортом. Мы провели расследование, как именно и откуда он приехал в Великобританию. Он получил срок за распространение наркотиков и похищение четырнадцатилетней девушки.

— Господи Исусе, — произнес Ленгтон.

— Мы, естественно, тщательно обыскали их камеры, но не нашли ничего такого, что могло бы навести нас на мысль, почему это произошло. Я должен рассказать вам кое-что. Есть еще причины, по которым мы уже довольно давно обсуждаем сложившееся положение с министерством внутренних дел, и причины, по которым мы не можем допустить здесь никакой публичности… Я уже сказал вам, сколько у нас содержится заключенных-иностранцев и сколько местных.

— Да-да, — рассеянно сказал Ленгтон, явно не желая выслушивать очередной пространный монолог с приведением фактов и цифр.

— Два дня тому назад, во время отдыха, Красиник попросил разрешения позвонить. На его карте оставалось лишь несколько пенсов, поэтому он хотел сделать звонок за счет вызываемого абонента. В этом ему было отказано. На следующий день он нашел деньги для звонка. Ему пришлось подождать, так как телефон в его блоке был занят. Красиник пришел в крайнее раздражение, так как, по его словам, звонок этот был очень важен. Дежурный офицер приказал заключенным, ожидающим в очереди, пропустить его, потому что у него заканчивалось время отдыха. Вот откуда нам известно о звонке. Он позвонил и после этого, по сообщению дежурного офицера, стал вести себя очень странно.

— Странно?

— Да. Он сразу как-то сник и, когда ему велели вернуться в камеру, выглядел совершенно потерянным. Его отвели обратно и заперли. Ночью офицеры сообщали, что он не ложится, а стоит у постели. Три раза ему было приказано лечь, но он не послушался. На следующее утро подавленное состояние сохранилось, он отказался от завтрака. Во время отдыха…

— А звонок? Вы ведь записываете все исходящие звонки, да?

— Само собой, но вы же понимаете, в день их у нас бывает не одна сотня. Мы нашли пачку из-под сигарет с записанным на ней номером, видимо, Красиник звонил именно по нему. Номер мобильного телефона, имя не указано.

Он передал отчет о результатах обыска в камерах обоих заключенных, и Ленгтон записал номер телефона.

После этого Ленгтон просмотрел фотографии тела Артура Мерфи. Глубокая ножевая рана рассекала горло.

Начальник тюрьмы собрал все рапорты и фотографии.

— Красиник практически не говорит после нападения. Он рассеян, подавлен и, похоже, не помнит, что произошло.

Ленгтон отпил воды, а начальник тюрьмы тем временем продолжал:

— Другой обвиняемый, Кортни Ренсфорд, утверждает, что его заставили держать Мерфи, в то время как Красиник перерезал ему горло.

Начальник тюрьмы облизал губы, аккуратно сложил рапорты в стопки и положил все в папки.

— По словам Ренсфорда, Красиника зомбировали, и если бы он ему не помог, то разделил бы ту же участь. Вы знаете, что такое зомбирование?

Ленгтон посмотрел сначала на Анну, потом опять на начальника тюрьмы.

— Это термин магии вуду, — пояснил тот, — человека принуждают действовать подобно зомби. Я знаю, это звучит невероятно, но если сумели добраться до Красиника и его вера так сильна, то только Господь Бог знает, на что способен разум. Не сомневаюсь, теперь вы понимаете, что, если об этом здесь станет известно, моментально начнутся волнения.

Анну и Ленгтона провели в маленькую комнату для допросов. В коридоре ждал офицер в тюремной форме. В комнате было только два стула и стол, так что Анне пришлось стоять.

В комнату вошел Кортни Ренсфорд — в наручниках, одетый в тюремную робу. Это был крупный, костлявый мужчина с жесткими волосами ежиком и огромными ручищами, похожими на лопаты.

Ленгтон заговорил очень тихо, так что Кортни пришлось наклоняться к нему, чтобы все хорошо расслышать. Кортни сказал, что о Джозефе Сикерте никогда не слышал и не знает, кто такой Рашид Барри. Взгляд его пустых, покрасневших глаз как будто где-то блуждал, на вопрос о том, что случилось во дворе тюрьмы, он ответил не сразу и, рыча, как зверь, сказал, что ничего не помнит.

— Ты что же, держал человека, которому резали горло, и ничего не помнишь?

— Не помню, да.

— За это десять лет добавят. Как тебе новость?

— Ничего хорошего.

— Ну и что же ты мне не помогаешь? Я вот могу тебе помочь.

— Правда, что ли?

— Правда.

— Ну и что ты сделаешь?

— Может, приговор у тебя помягче будет, это смотря, сколько ты захочешь…

Кортни перегнулся через стол:

— Слышь, ты, ни черта ты мне не поможешь и от меня ничего не дождешься, так что не приставай и вали отсюда.

— Страшно стало?

— Может, и страшно.

— Так страшно, что хочется еще одно пожизненное заработать?

Кортни откинулся обратно на спинку стула, перевел взгляд на потолок и начал насвистывать сквозь зубы.

— Я могу сделать так, что тебя переведут в другую тюрьму.

Кортни покачал головой:

— Они меня везде найдут, все равно не скроешься. Этот мудак свое заслужил, чего теперь ко мне-то цепляться?

— Они — это кто?

Кортни молча смотрел в потолок.

— Фамилии говори, посмотрим, что я могу…

— Ничего ты не можешь, ничего, понял меня? Ничего ты для меня не сделаешь, и я делать ничего не буду, чтобы не стать таким же, как он. Он-то концы отдал.

— А ты, значит, нет?

— Нет. Нет! Офицер! Офицер, заберите меня! — заорал не своим голосом Кортни, было видно, до чего сильно он перепугался.

Ленгтон попробовал успокоить его:

— Почему ты так боишься?

Это не помогло. Кортни хотел уйти, и Ленгтону ничего не осталось, как выпустить его.

Они ждали минут пятнадцать, пока наконец не услышали шаги в коридоре. Эймону Красинику было двадцать два года, но в комнату он вошел, шаркая, будто древний старик. Взгляд у него был стеклянный, руки бессильно висели по бокам. На стул его пришлось усаживать, он, казалось, совсем не сознавал, где находится.

Ленгтон осторожно задал ему несколько вопросов, но Красиник не отвечал. С влажных губ на подбородок спускалась тонкая нитка слюны. Огромные глаза смотрели без всякого выражения и походили на две черные дыры, он смотрел не на Ленгтона и не на Анну, а на какую-то точку впереди себя.

— Зачем ты убил Артура Мерфи? — спросил Ленгтон.

Красиник медленно поднял правую руку и сначала указательным пальцем ткнул в пространство между Ленгтоном и Анной, а потом описал им в воздухе круг. Оба они обернулись, на стене за ними висели часы. Они не понимали, что означает этот жест, — может, он показывает, что время истекло? Не сумев выудить из него ни слова, они молча смотрели, как Красиника уводят обратно в изолятор.

Когда они вышли, тюремный офицер проводил их до ворот. Это был дружелюбный широкоплечий великан лет за тридцать. Ленгтон шел впереди Анны и расспрашивал его, что случилось. Тот рассказал, что нападение застало всех врасплох, потому что такого ничто не предвещало. Мерфи вроде бы ладил с Кортни, они частенько играли в настольный теннис. Кортни хорошо знал и Красиника, тот был очень молод, и Кортни взял его под свое крыло. Никто не видел, чтобы эти трое спорили между собой. Все произошло в мгновение ока. Мерфи оставили лежать на земле, а Красиник так и стоял, зажав в руке нож, и не делал попыток его спрятать. Кортни пробовал было отказаться от участия в убийстве, но вся его тюремная рубаха была забрызгана кровью.

Ленгтон рассказал, что в комнате для допросов Красиник сделал только одно — изобразил рукой движение часовой стрелки.

— Да, он частенько так рукой водит. Смотрит на какую-то точку перед собой и крутит указательным пальцем. Что это значит, я не знаю, и вообще мы понятия не имеем, что с ним такое. Врачи его проверили и установили, что наркотики тут ни при чем, поговаривают, что это вуду. Нам велели это пресекать — такие слухи, знаете ли, до добра не доведут.

Когда они грузились на паром, чтобы ехать обратно в Лондон, Ленгтону позвонили с первой хорошей новостью за день. Детектив-констебль Грейс Балладжио проверила множество больниц и установила, что в отделение неотложной помощи одной из них, расположенной в двадцати милях от Нью-Фореста, поступал с почечной инфекцией некто по имени Рашид Барри. Адресом постоянного проживания он назвал общежитие в Брикстоне. Анна ездила к Гейл до даты его выписки и лечения, эта дата точно совпадала с днем, когда, по признанию Вернона, он был у сестры Артура Мерфи. Именно в это время Гейл и пропала. Однако по описанию пациент походил совсем не на Рашида Барри, а на Джозефа Сикерта.

До участка в Хэмпшире они добрались после восьми вечера. У Ленгтона был совершенно измученный вид, и он распорядился провести совещание утром.

Все стали расходиться — завтра придется рано вставать, — а Ленгтон еще задержался в офисе. Анна пошла на парковку с Майком Льюисом. У него день выдался суетным и бестолковым: он мотался из общежития в общежитие, ездил по отделам службы пробации, чтобы напасть на след Рашида Барри и проверить других постояльцев. Неразбериха царила жуткая. Общежития в подведомственных им районах просто кишели освобожденными из мест заключения, условно освобожденными, лицами, ожидавшими депортации, а количество исчезнувших без следа по-настоящему пугало.

Анна добралась до дому только в десять вечера. Полицейский участок был далеко от Лондона, так что дорога туда и обратно была длинной. Как только она легла, ее сморил крепкий сон.

Ленгтон же засиделся допоздна, на ночь он забронировал себе номер в ближайшей гостинице. Он внимательно изучил все новое, что им стало известно, и, хотя в некоторые факты верилось с трудом, он чувствовал, что скоро они установят, кто же на него напал. Он был уверен, что это как-то связано с убийством Артура Мерфи. Мерфи погубило то, что он знал, а указание убить его Красиник получил от владельца мобильного телефона, на который он звонил. Ленгтон пометил для себя: дать задание бригаде разыскать этого человека. Потом он сел, глядя на информационную доску, и вытянул одну ногу перед собой. Было очень больно, колено сильно распухло. Грейс тоже еще работала за своим столом и как раз вышла в какое-то кафе перекусить. Когда она вернулась, Ленгтон все так же сидел на стуле перед информационной доской, медленно растирал правую ногу и настолько сосредоточенно о чем-то думал, что даже не ответил на ее тихое «до свидания».

Глава 10

По дороге в участок Анна остановилась выпить кофе, но все равно пришла одной из первых. Вслед за ней в комнату следственной бригады вошел Майк Льюис с бутербродом из яичницы с ветчиной в одной руке и стаканом кофе в другой. Появился Гарри Блант и прошел прямо к столику на колесах. На бумажную тарелку он положил горку пончиков и остановился у информационной доски:

— Ну и ну! Детсадовцы к нам приходили, что ли?

Льюис слегка усмехнулся на шутку Гарри, но, очевидно, и его поразил объем информации — доска пестрела заметками о событиях, именами подозреваемых, исписанными листками, диаграммами.

— Здорово шеф поработал, да? — Льюис посмотрел на Анну.

— Похоже. Вчера вечером я ушла, а он остался.

— Он в гостинице ночевал, через дорогу, — вставил Гарри, жуя пончик.

Они с некоторым смущением смотрели на результаты бурной деятельности Ленгтона. Он составил длинные списки фамилий: некоторые обвел кружком или отметил вопросительным знаком, другие соединил красными стрелками, нарисованными фломастером. Отдельно, крупными зелеными буквами, он написал слово «ВУДУ». Все негромко переговаривались и гадали, что бы это значило.

Ленгтон пришел последним. Элегантно одетый, он был очень бледен и, попросив пять минут, удалился в свой кабинет.

Льюис обернулся к Анне:

— Пошел химию свою глотать.

— Что-что?

— Да ладно, не замечала разве? Он то и дело что-нибудь принимает.

— Не замечала, — сердито бросила Анна.

— Глотает, глотает. И таблетки, и еще кое-что для поднятия тонуса, но уж не витамины, это точно!

Анна промолчала.

— Слушай, я ведь не шучу. Я волнуюсь за него, понимаешь? Он себя загонит, сломается, а сейчас тебя рядом нет, так что его не соберешь…

— Майк, перестань, ладно?

Он пожал плечами и вернулся за свой стол.

Гарри и Грейс разговаривали между собой, когда Ленгтон вышел из кабинета.

— Ну, всё, тихо! Начинаем. — Он дошел до доски, взял в руки линейку и показал на фотографию Карли Энн Норт. — Это жертва в моем последнем деле об убийстве. Подозреваемый Идрис Красиник арестован, ему предъявлено обвинение. Это у нас будет дело номер один. — Ленгтон показал на фотографию Идриса Красиника. — Он сообщил нам адреса и имена двух человек, которые находились на месте преступления, но сбежали.

Ленгтон назвал имена и адрес общежития в Брикстоне, который он проверил вместе с Льюисом и Баролли.

— Один из них темнокожий — уроженец Ямайки, другой, похоже, сомалиец, но пока что не удалось установить личность ни того, ни другого, к тому же оба сбежали.

Ленгтон не стал упоминать, что получил тогда тяжелые, почти смертельные раны.

— Идрис Красиник впоследствии признал, что назвал ненастоящие имена, хотя в суде утверждал, что не дает заведомо ложной информации. — Ленгтон прошел вдоль доски и опять ткнул линейкой. — Теперь дело номер два — убийство Ирэн Фелпс. Человека, которого разыскивали за убийство, звали Артур Мерфи. Детектив-инспектор Тревис побывала еще в одном общежитии Брикстона, чтобы выяснить, не укрывает ли у себя этого Мерфи некто Вернон Крамер. Это общежитие всего в четырех улицах от того места, где напали на меня, и в нескольких минутах ходьбы от квартиры Ирэн. Когда детектив-инспектор Тревис попробовала войти в общежитие под предлогом проверки избирательных списков, ее не пустил в здание чернокожий ямаец, у которого во рту, справа, было два золотых зуба. Сейчас мы почти уверены, что зовут его Рашид Барри, и думаем, что именно он захлопнул дверь перед Тревис, так как испугался, что она пришла арестовывать его по делу номер один.

Дальше Ленгтон рассказал, как впоследствии Артур Мерфи все же был арестован по обвинению в убийстве Ирэн Фелпс. Арестовали и Вернона Крамера, потому что он препятствовал отправлению правосудия и укрывал разыскиваемого преступника. Крамера, однако, отпустили под залог.

— Пока Вернон находился под следствием, Рашид Барри оказывал на него давление с целью выяснить, не готовим ли мы его арест по делу номер один, поскольку не догадывался о том, что детектив-инспектор Тревис работает над делом номер два. Однако ему удалось пронюхать о том, что я и детектив-инспектор Тревис знакомы между собой. Дальше, дело номер три. Убийство Гейл Сикерт и ее младшей дочери. Гейл приходилась сестрой Артуру Мерфи. Она жила с этим Джозефом Сикертом. — Ленгтон показал на фоторобот, составленный Анной. — Сикерт болеет серповидно-клеточной анемией, и ему нужны таблетки, которые регулярно поставляет Рашид Барри. Рашид, по-видимому опасаясь, что мы вот-вот его арестуем, поручает Вернону Крамеру передать лекарство от его имени. Когда Вернон передает лекарство, то говорит Сикерту, что Тревис имеет отношение к аресту Артура Мерфи и что она знакома с полицейским, который при этом пострадал. Мы знаем, что Сикерт испугался, когда Тревис во второй раз приехала к Гейл. Тревис ездила к ней с единственной целью — поговорить о фотографии Мерфи и Крамера, которую ей отдала Гейл, но от страха у Сикерта просто помутилось в голове.

Все разглядывали стрелки, нарисованные Ленгтоном, и негромко переговаривались.

Ленгтон показал на фотографии и описания жертв:

— В свинарнике продолжается поиск возможных останков. О преступлении много писала пресса, но пока у нас нет информации о местонахождении Сикерта, двоих детей Гейл и Рашида Барри. — Ленгтон показал на вторую фотографию Мерфи. — Это пусть будет дело номер четыре. Артура Мерфи убивают в тюрьме Паркхерст. Его сокамерник — молодой человек, вероятно сомалиец, документов не имеет. Никто не знает, откуда он приехал и настоящее ли у него имя, но зовут его Эймон Красиник. Отсюда мы возвращаемся непосредственно к первому делу, моему последнему расследованию убийства: фамилия убийцы та же — Красиник. Мы не знаем, имеют ли они отношение друг к другу, или же оба воспользовались вымышленной фамилией, но совпадение тут налицо. — Ленгтон отпил воды. — Мы с Тревис провели беседу с заключенными, убившими Артура Мерфи. Первый, этот Кортни, отказался объяснять, за что приговорили Мерфи. Второй, Эймон Красиник, находится в ступоре и не может говорить.

Ленгтон пододвинул стул, сел перед своим столом, потер колено, спросил кофе. Со стула он показал на доску:

— Нам нужно выяснить, что такого знал этот Мерфи, за что ему перерезали глотку. Нужно найти Сикерта и Рашида: или они сами, или некто, близко с ними знакомый, запугивает кого-то в тюрьме до такой степени, что этот кто-то убивает, не задумываясь о последствиях. — Ленгтон вздохнул. — Далее, из этого следует, что двое исчезнувших детей Гейл Сикерт если еще и не погибли, то находятся в серьезной опасности. В газетах, по телевидению об этом много шумят, но ничего не слышно ни о том, ни о другом ребенке.

Ленгтон встал, как будто сидеть ему было больно, обернулся к присутствующим и попросил рассказать о проделанной работе.

Грейс доложила о больнице, куда поступил Джозеф Сикерт. Он сам пришел в отделение неотложной помощи и назвался Рашидом Барри. С его слов, он гостил у друзей, когда почувствовал себя неважно, и местом постоянного проживания указал общежитие в Брикстоне.

— У него была очень высокая температура и явно нездоровый вид. Врач предложил ему сделать эхокардиограмму, но Сикерт ни за что не хотел даже ненадолго задерживаться в больнице. Ему дали лекарство от повышенного давления…

Тут Ленгтон перебил Грейс:

— Грейс, это все нам не нужно. Вы спросили, были ли с ним дети?

— Спросила. Но по всей видимости, он пришел один, и его быстро приняли, так как он был сильно возбужден. Он кричал, ругался, даже лег на пол, жалуясь, что задыхается.

— Сколько он пробыл в больнице?

— Полдня. Его собирались положить в отделение, но он отказался и ушел.

— Получается, что дети и Сикерт вот уже три недели как пропали! Кто-то же должен знать, где они находятся! Нужно внимательно следить за сообщениями прессы.

— Врач предупредил Сикерта, что наступает кризис, потому что его рвало и, как я сказала, у него была высокая температура. В таком состоянии он очень подвержен инфекциям. Я хочу сказать, что рано или поздно ему все равно придется обращаться за помощью.

Следующим заговорил Майк Льюис:

— Мы начали проверку общежитий для бывших заключенных и других правонарушителей в районах Харлсден, Хэкни, Брикстон и Тоттенхем. Некоторые постояльцы находятся там по решению суда — отпущены под залог или освобождены условно. Кого-то помещают туда на время выполнения общественных работ, если суд постановил оставить их под надзором. Нас постоянно уверяют, что проживающие в общежитиях не могут уходить и приходить по собственному желанию: правила там строгие, комендантский час обычно с одиннадцати вечера до семи утра. В большинстве общежитий имеется круглосуточная охрана, и сотрудники утверждают, что они работают в тесном контакте с местной полицией и администрацией. Если проживающие не подчиняются установленным правилам, условия для них ужесточаются, вплоть до возвращения в камеру. В общежитие не разрешается проносить алкогольные напитки, медикаменты, если они не прописаны врачом, растворители и тому подобное. Как мне объяснили, комнаты регулярно проверяются.

Льюис поднял глаза. Ленгтон сидел, опустив голову, и явно скучал.

Льюис все же продолжил:

— Так в теории, но на практике в этих общежитиях и реабилитационных центрах творится полный бардак, только никто не хочет в этом признаться. Сотрудников хронически не хватает, а тех, кто работает, разрывают на части. У нас тут целый список преступников, которые умудрились срезать свои электронные бирки и уйти. И вы не поверите: некоторые из этих условно освобожденных ездят отдыхать за границу! Они просто-напросто плюют на все правительственные постановления касательно правил пребывания под надзором. У сотрудников службы пробации уже ум за разум заходит.

Ленгтон зевнул. Льюис пошуршал страницами блокнота:

— Один из них сказал мне, что тысячи преступников — среди них и насильники, и вооруженные грабители — разгуливают на свободе и развлекаются себе на курортах, хотя формально они освобождены условно-досрочно и находятся под надзором, и, похоже, иностранные власти ничего об этом не знают! Мне жаловались, что проверять жильцов становится все труднее, потому что многие не говорят по-английски. Недавно прошла информация, что нелегальный иммигрант устроился на работу в службу безопасности Центрального уголовного суда, хотя он успел посидеть в тюрьме и его дважды депортировали! Он представил подложное свидетельство о рождении. Охранял ни много ни мало центральный вход здания, а ведь там постоянно идут суды над террористами…

— Давай уже ближе к делу! — рявкнул Ленгтон.

— Извините, шеф. Так вот, мы знаем, что Вернон Крамер скрывал Артура Мерфи у себя в комнате. В том же общежитии мы расспросили о Рашиде Барри. Нам сказали, что он дружит с одним из жильцов. Мы обнаружили также, что Рашид Барри значится в списке тех, кто посещал жильцов общежития в Хаунслоу: там живет еще один его друг, очень опасный психопат. Месяц назад он срезал свою бирку и пропал. У нас нет сведений о том, что Рашид Барри сидел в тюрьме, так что мы можем лишь предположить, что он ходил в общежитие к кому-то из знакомых. Ходил туда как к себе домой, когда ему вздумается. Похоже, он торговал наркотиками.

Майк Льюис сел. Ленгтон молча смотрел, как один из сотрудников записывает на доске новые имена и фамилии.

Подошла очередь Гарри Бланта.

— Я ездил в Хаунслоу с Майком. Я просто взбешен, потому что из тех работничков все надо прямо клещами вытягивать, так что я не стал тратить на них время, а поговорил с молодым парнем, который там на общественных работах. По-моему, он дал мне очень ценные сведения.

Ленгтон сидел, прикрыв лицо рукой. Анна видела, как он морщится от боли и все время потирает колено.

Гарри показал на доску:

— Парень рассказал мне, что был у них один человек, отбывал недолгий срок на общественных работах. По его словам, совсем чокнутый, все время талдычил, что имел дело с тысячами подложных документов — и паспортами, и разрешениями на работу, и визами. Звали его Клинтон, фамилия Каморра, похоже, он и есть этот самый психопат — ну, тот, о котором говорил Майк Льюис.

Ленгтон смотрел сейчас на Гарри и внимательно слушал.

Гарри продолжал:

— В двухтысячном году Клинтон Каморра был взят под стражу, его подозревали в переправке сюда к нам сотен нелегальных иммигрантов, в том числе детей, но его вовремя не депортировали — и вот теперь он на свободе! Ему дали четыре года за торговлю людьми и допрашивали в связи с ритуальным убийством мальчика шести или семи лет, тело которого нашли в мусорном баке на Риджентс-канале. После условно-досрочного освобождения его поселили в одном общежитии с Верноном Крамером, куда, как мы знаем, наведывался и Рашид Барри. Парень сказал, что Каморра живет в районе Пекэм или где-то поблизости. Я просмотрел его дело — там сказано, что первый раз он приехал в Англию в девяносто седьмом году и звали его Рашид Каморра.

Ленгтон покачал головой:

— С ума можно сойти. Сколько же у нас этих Рашидов?

— Возможно, имя ненастоящее. После суда Каморра получил четыре года, а судья потребовал его депортации в Нигерию!

Гарри взял черный фломастер, большими буквами написал: «Клинтон Каморра (он же Рашид Каморра)» — и подчеркнул имя и фамилию.

— Как Рашид Каморра, он утверждал, что сбежал из Сьерра-Леоне, где шла война. Ему предоставили убежище. Недавно выяснилось, что родом он, оказывается, из Нигерии, из города Бенин-Сити.

Гарри взглянул на Ленгтона, извинился за длинное предисловие, которое, однако, считал очень важным.

— Надеюсь, ты скоро доберешься наконец до сути, — пробурчал Ленгтон.

Гарри пропустил замечание мимо ушей.

— Если мы отбросим имя Рашид, — продолжил он, — и вернемся к настоящему, как мне кажется, имени Клинтон, то выясняется вот что: Клинтон Каморра — большой поклонник магии вуду. И это не просто баловство: он вполне серьезно запугивал заключенных и угрожал каждому, кто переходил ему дорогу.

Ленгтон весь обратился в слух. Гарри передал фотографии Каморры, сделанные после его ареста. На не слишком темнокожем, довольно красивом лице губы раздвигала тонкая улыбка, а темные, широко расставленные глаза прикрывали тяжелые веки.

Ленгтон взглянул на доску, обернулся к Гарри и звенящим голосом сказал:

— Молодец. Есть какие-нибудь соображения, где сейчас этот подонок Каморра?

— От парня из общежития я узнал только, что он живет где-то в Пекэме и денег у него куры не клюют.

Бригада стала заинтересованно обсуждать последние новости, а Ленгтон, Гарри, Льюис и Анна подошли к информационной доске. Ленгтон внимательно рассматривал фотографию Каморры. Было в этом человеке что-то такое, от чего шевелились волосы на затылке.

Постукивая по фотографии, Ленгтон тихо сказал:

— Если мы допустим, что Каморра отправил Сикерта в эту дыру, значит, он мог им командовать. Если он жил в одной общаге с Верноном Крамером, который укрывал у себя Мерфи, то у нас есть связь. Может, Мерфи что-то узнал и поэтому ему перерезали глотку?

Анна согласилась с этим и добавила, что двое маленьких детей сейчас в еще более страшном положении, если только такое можно представить.

Ленгтон обратил внимание всех на то, что очень важно проверить звонок, сделанный из тюрьмы Паркхерст, потому что, как он подозревал, разговор был с Каморрой. Еще он распорядился начать розыск Каморры и Рашида Барри и проверить, что пишут в газетах о Сикерте. Хотя если преступники через кого-нибудь имеют доступ к подложным документам, то могут жить где угодно и бог знает сколько раз менять имена.

Но худо-бедно бригада в конце концов начала продвигаться вперед.

Дежурный раздавал всем задания, а Анна сидела за столом и ждала своей очереди. Ленгтон вернулся к себе. Вид у него был просто ужасный: лицо небритое, глаза как будто провалились. Она подумала, что Майк Льюис, возможно, прав: Ленгтон сидит на болеутоляющих. Было совершенно понятно, что ему нездоровится, а хромота бросалась в глаза.

Не получив задания, она, чуть поколебавшись, встала со своего места и постучала в дверь его кабинета. Все же она не знала, стоит ли его беспокоить, поэтому чуть подождала, потом постучала еще раз.

— Входите, — сердито крикнул Ленгтон.

— Извини, но мне не дали задание, и…

— После интервью газетчикам возвращаемся к Вернону Крамеру.

— Хорошо. Мы с ними в Уондзуорте встречаемся?

— Да.

— Хорошо, поедем, когда будешь готов.

— Минут через пятнадцать.

Она кивнула и тихо закрыла за собой дверь. От увиденного ей стало не по себе. Он что-то принимал, это было совершенно ясно: зрачки его сузились, он весь дрожал — она видела, как трясется в его пальцах сигарета.

Анна вернулась за свой стол. Мимо проходил Гарри, и она сказала ему:

— Гарри, ты просто молодец.

— Спасибо. Вот думал зайти поговорить с шефом.

— Не стоит. Сейчас он, кажется, прессу изучает.

— Ага, ясно… — Постояв немного, он огляделся и сказал: — Можно я спрошу у тебя кое-что?

— Давай.

— Слушай, может, мне… Он, случайно, не принижает вероятность того, что Каморра и этот Рашид Барри могли на него напасть?

Анна прикусила губу, пожала плечами:

— Если бы он считал, что такая вероятность существует, Гарри, он не стал бы ее принижать, уж поверь.

— Ну да, это так, мои соображения. Ладно, пока, я в Пекэм! Искать ублюдка Каморру.

Анна посмотрела ему вслед и тяжело вздохнула. Она-то ничуть не сомневалась, что Ленгтон сознательно принижал значение всей линии Каморры в этом деле, и даже знала почему, но спокойнее от этого не было.

Ленгтон ждал, пока его перестанет трясти, и курил сигарету за сигаретой. Голова шла кругом, колено мучительно ныло, в груди кололо. Чтобы так долго простоять в комнате бригады, он собрал всю свою силу воли, но оказалось, что ее нужно еще больше, когда он увидел на доске физиономию Каморры. Тут он еле сдержался. Ленгтон все более убеждался, что именно Каморра напал на него и чуть не разрубил пополам, — и воспоминание о страшной боли обернулось приступом безотчетной паники. Успокоился Ленгтон только через полчаса. Достав электробритву, он привел себя в порядок, выпил бутылку воды и только после этого вышел из кабинета.

— Ну что, Тревис, поехали!

Анна торопливо пошла вслед за ним: как всегда, он не переставал ее удивлять. Только что он выглядел совершенно разбитым, а теперь здоров, свеж, энергии хоть отбавляй. Если он принимает таблетки, значит, они нужны ему, а вот сколько он их принимает и как часто — это вопрос. Она не знала, до какой степени он полагается на лекарства и что они помогают ему заглушать. С огромным трудом он отказался выслеживать Каморру и поручил это Гарри Бланту и Майку Льюису, но, уж когда они найдут его, Ленгтон сам с ним разберется.

Глава 11

Вернона Крамера ввели на допрос в наручниках. Ленгтон распорядился, чтобы их сняли. Офицер спросил, оставаться ли ему в кабинете. Ленгтон ответил, что это не обязательно, и был удивлен, что на Крамера вообще надели наручники.

— Что, плохо себя ведешь, Вернон? — начал он.

— Нет у вас права навещать меня тут. Я ничего такого не сделал, сами знаете.

Ленгтон дождался, пока офицер выйдет: если что, он вызовет его из коридора.

— Если хочешь, возьми адвоката, — предложил Ленгтон.

— Зачем это?

— Думаю, пригодится.

— Слушайте, я себе не враг. Меня загребли, потому что я это их честное слово нарушил. Я ничего не делаю, только вам помогаю, а тут все время на мозги капают, и мне это совсем не нравится. Я вам не стукач какой-нибудь!

— А дружок твой, Мерфи?

Вернон сглотнул слюну, на лбу у него проступили крупные, как бусины, капли пота.

— Про него не скажу — не знаю, мое дело маленькое — отсидеть свое и валить отсюда.

— А знаешь, Вернон, ты ведь у нас можешь надолго задержаться.

У Вернона от удивления открылся рот.

— С чего это?

— Слыхал, тут один заключенный горло Мерфи перерезал?

Вернон покачал головой.

— Неужели не знаешь?

— Знаю только, что Артура зарезали.

— А откуда знаешь?

— В камерах полно таких, кто знает, что кругом творится. Сидеть-то они сидят, но с волей все равно контачат. Была бы у меня пара сотен фунтов, я бы и сам себе мобильник раздобыл.

— Ладно, давай выкладывай, как дружка твоего Мерфи убили.

— Мне сказали, что его зарезали, вот и все. Честно говоря, я и знать-то больше ничего не хочу. Может, его по горлу чикнули, потому что вы сюда приезжали меня расспрашивать.

— Ты, значит, поэтому и шум поднял, когда узнал, что я здесь? — Ленгтон оперся локтями на пластиковую столешницу и перегнулся через нее. — Темнишь что-то, Вернон!

— Да ну вас! Что знал, все рассказал.

— Нет, Вернон, не все. — Ленгтон встал, прислонился к стене, сунул руки в карманы. — Похоже, знаешь ты, как твой приятель погиб… Ну, что еще расскажешь?

Вернон повернулся и посмотрел на Ленгтона:

— Да все уже… чего еще-то?

— Нет, не все! Знаешь что-нибудь о тех парнях, которые это сделали? Один его держал, другой горло перерезал.

— Не знаю… ничего я о них не знаю!

— А об Эймоне Красинике?

— О таком вообще не слышал.

Ленгтон прошелся по комнате и встал прямо перед Верноном:

— У него дела плохи, между прочим.

Вернон снова повернулся:

— Я-то здесь при чем? Не знаю я его!

— Ну а Рашида Барри знаешь?

Вернон вздохнул:

— Так я ж говорил: мы в одной общаге жили, когда Артур на моем этаже прятался. Жалко, что я тогда не велел ему валить оттуда, честное слово, жалко!

— А что это за Рашид такой?

— Господи, да я же вам сказал: он к нам просто приходил, а где он сейчас, понятия не имею.

— Мне кажется, ты о нем гораздо больше знаешь.

— Нет!

Ленгтон перешел за свой стол:

— А с Артуром Мерфи они хорошо были знакомы?

— Не знаю. Говорю же, он у меня в комнате прятался, вот и все. Там не готовят, так я выходил, жратву им покупал — рыбу там, картошку жареную…

— Понятно. Когда твою комнату обыскивали, куда он делся?

— В туалете прятался.

— Значит, в общаге никто не знал, что Мерфи у тебя живет?

— Похоже что нет.

— А вот Рашид Барри, выходит, знал?

— Да, выходит, так.

— Получается, что Мерфи мог выйти на Рашида — например, поговорить с ним?

— Да, мог, только этого парня голыми руками не возьмешь. Он немного того.

— Ты, значит, с ним не особо ладил?

— Я этого не сказал.

— А Мерфи?

— Откуда я-то знаю!

— Ладно. Про Клинтона Каморру что скажешь?

Вернон вздрогнул как от удара.

— Его-то ты знаешь, правда?

— Нет.

— Он, бывает, называет себя Рашидом Каморрой?

Вернон судорожно сглотнул:

— Не знаю такого.

Ленгтон откинулся на стуле и вдруг резко подался вперед:

— Твое вранье мне вот уже где, Вернон! — Он рубанул рукой по горлу. — Ты меня достал просто! Я все сделал, чтобы ты со мной откровенно говорил, так или нет? — Он взглянул на Анну. — По-моему, пора пригласить адвоката для мистера Крамера, если он и дальше собирается играть в молчанку насчет убийства мальчика.

Вернон забеспокоился:

— Это что? Это вы о чем?

Ленгтон улыбнулся:

— Знаешь, Вернон, почему я здесь? Кажется нам, что ты руку приложил к убийству мальчишки, которого в мусорном баке нашли, на канале в Ислингтоне.

— Нет, нет! Это неправда!

— Я-то думал, мы с тобой посидим поговорим, а ты что-то не в настроении. Ну, так у меня терпение не резиновое…

— Нет… Подождите, постойте! Вы чего меня в это дело впутываете? Не знаю я об этом ничего, клянусь Богом, не знаю!

Анна сделала вид, что собирается уходить, и начала складывать в портфель папки.

— Слушайте… Я…

— Нет, это ты слушай, Вернон! Мы сейчас расследуем серию убийств — Гейл Сикерт, ее двухлетней дочки — и думаем, что связаны вы — ты, Мерфи и…

— Нет! Нет!

— А чего ты так перепугался-то, Вернон?

— Ничего!

— Думаешь, с тобой сделают то же, что с Мерфи? Из-за этого трясешься? Или с тем парнем, который его зарезал, слышал о нем? — Глаза у Вернона округлились, точно блюдца. — Он просто мертвец ходячий. Боишься, что и с тобой то же случится?

Вернон закрыл лицо руками:

— Нечестно, ой как это нечестно!

— Что нечестно?

Вернон облизал губы и потер глаза.

— Не понимаете вы, — сказал он совсем тихо.

— Я не расслышал. Что ты сказал?

Вернон откинулся на спинку стула и, чуть не плача, зашмыгал носом:

— И зачем только я Артуру разрешил у себя поселиться!

— Наверное, не только затем, чтобы тебя взяли за укрывательство и добавили еще два года к старому сроку? Были и другие причины, так?

Вернон кивнул.

Потребовалось два стакана воды и много терпения, чтобы услышать наконец от Вернона правдивую историю — всю до конца.

Некоторое время назад Артур Мерфи приезжал к своей сестре Гейл и спросил, может ли у нее пожить Джозеф Сикерт, мол, Рашид Барри об этом просит. Пока Артур был в бегах после убийства Ирэн Фелпс, он обнаружил, что Сикерт и Гейл стали любовниками. Артура это просто взбесило, они с Верноном напились, поехали к ней и нарвались на большой скандал. Гейл выставила Мерфи вон и вызвала полицию.

Поначалу Вернон отказывался поселить у себя Мерфи, но Мерфи и Рашид Барри все же заставили его это сделать; по их расчетам, в этой общаге, под самым носом у полиции, никто и не подумает искать Мерфи. Рашида Барри Мерфи знал по предыдущему общежитию; знал он и то, что у Барри есть человек, который может помочь ему выехать из страны. Зовут его Клинтон Каморра.

Дальше Вернон рассказал, что Каморра создал целую сеть из людей, которые занимались куплей-продажей паспортов, виз и разрешений на работу. Рашид Барри хорошо знал Каморру, потому что он и сам въехал в страну по фальшивым документам, которые раздобыл как раз через него. За документы надо было расплачиваться, и Мерфи дал Каморре слово, что найдет две тысячи фунтов.

В общежитии Рашид уже ждал с документами для Мерфи, которые он достал у Каморры, но сначала он хотел получить деньги, которые предназначались для расплаты с Каморрой. Именно тогда Анна вместе с другими полицейскими приехала в общежитие, чтобы арестовать Мерфи. Рашид занервничал, вышел на Каморру, хоть Вернон и убеждал его, что бояться тут нечего. Каморра сильно разозлился: если Мерфи донесет, его сеть тут же накроют. Каморра отыгрался тогда на Рашиде, угрожал, что по стенке его размажет, если тот не уладит это дело, и быстро.

Вернон облизнул губы:

— У этого Каморры деньги водятся, на него наркоманы работают, и сейчас он перетрухнул сильно.

Ленгтон жестом остановил его:

— Это Каморра помог Сикерту приехать в Англию?

— Да, и ему помог, и еще не одной сотне, он раз в несколько месяцев их привозит. В газетах пишут, что в Англию каждую минуту приезжает один иммигрант. Каморру многие просят помочь, вот поэтому он денег и не считает, — договорил Вернон и опять облизнул губы.

Ленгтон быстро взглянул на Анну, потом снова на Вернона и вздохнул:

— Многие, Вернон, да, многие… Я знаю, среди них даже дети попадаются, но вот объясни мне: как же этот Каморра умудряется работать так, что на него никто не стучит, а?

— Да его боятся и пальцем тронуть, и не зря боятся. У всех же документы поддельные, правильно? И потом… — Он пожал плечами.

— Что «потом»?

— Хотите верьте, хотите нет, только черные все верят, так что, я думаю, он их еще и другим держит, понимаете?

— Нет, не понимаю.

Вернон наклонил голову и долго молчал. Потом он поднял глаза и уставился в стену, не глядя ни на Анну, ни на Ленгтона.

— Вуду, — произнес он наконец.

— А, вуду… — равнодушно протянул Ленгтон.

— Да. В смысле, я думаю, что это полная ерунда, но они-то нет, вот он всех и прижал. А то с чего бы он жил как король?

— Так ты с ним встречался?

У Вернона блеснули глаза.

— Ладно тебе, Вернон. Ты же со мной откровенно разговариваешь, так что в том же духе и продолжай.

— Я хочу, чтобы меня перевели отсюда в Форд или еще куда-нибудь, в любую открытую тюрьму. Ребята, с которыми я сижу, не глухие, слышали, что меня сюда вызывают.

— Ты думаешь, Мерфи мог проболтаться?

Ленгтон хотел перевести разговор, чтобы успокоить Вернона: тот все время ерзал на своем стуле.

— Да, похоже, он пасть раскрыл, сболтнул что-нибудь о Каморре, сказал, может, что-то не тому человечку, не знаю.

Вернон наклонился вперед:

— Слышал я, что тот парень, который его зарезал, вроде как в трансе, так что все понятно. У Каморры руки длинные, даже в камере и то его достал, понимаете? Защитите меня от него.

Ленгтон кивнул:

— Ладно, слушай меня, Вернон. Договорились, вот тебе мое слово. Я тебе обещаю, что поговорю с начальником тюрьмы и тебя переведут в Форд, только с одним условием.

Вернон вздохнул:

— Больше ничего нет. Клянусь, я вам все рассказал! Матерью клянусь!

— Отлично, договорились. Если скажешь нам, где этот Каморра может болтаться.

Вернон начал уверять их, что он не знает. На это Ленгтон ответил, что и уговора тогда не будет. Вернона била нервная дрожь, но все-таки он признался, что точного адреса назвать не может, знает только, что живет Каморра где-то в Пекэме.

— Ты дома у него был?

Вернон признался и в этом. Его отвез туда Рашид в машине с затемненными стеклами. Глаза ему закрыли черной повязкой, а руки связали электропроводом. Повязку сняли, только когда ввели в дом. Дом, по его словам, был большой, двухквартирный, правда, он не понял, на какой улице; что дом большой, он понял только потому, что рядом стоял гараж на двух владельцев, из которого они прошли в дом по длинному коридору. Лица Каморры он совсем не видел, потому что его скрывал белый капюшон с прорезями для глаз. Каморра подробно расспросил его об аресте Артура Мерфи, явно пытаясь разузнать, нет ли тут какой-нибудь связи с ним самим. Вернон объяснил, что Мерфи обвиняют в убийстве Ирэн Фелпс и ему нужно срочно выехать из страны.

— Тут он и мне начал угрожать: даже если хоть крупица информации о его сети просочится, мало мне не покажется. Он велел передать Артуру, чтобы тот закрыл рот на замок, и предупредить Сикерта, чтобы тоже молчал.

— Ну и ты предупредил Сикерта?

— Да. По-моему, Рашид тоже ему что-то сказал.

— Как, по-твоему, Каморра связан с убийством Гейл и ее детей?

— Не знаю.

Вернон вдруг разрыдался и, всхлипывая, сказал, что больше он ничего не знает и боится теперь возвращаться обратно в свой блок. Ленгтон открыл дверь и приказал увести его. Потом он сел за стол и начал складывать свои заметки в портфель. Мимо стоявшей Анны офицер провел насмерть перепуганного Вернона в коридор.

— Слово сдержите? — спросил Вернон.

Ленгтон не ответил, лишь посмотрел на часы. Из коридора раздались ругательства и крики Вернона: «Обманщик! Сволочь!»

— Ты попросишь, чтобы его перевели? — спросила Анна.

Ленгтон пожал плечами:

— Подумаю.

Он вынул из портфеля бутылку воды и пузырек с таблетками.

— Ты хоть считаешь, сколько ты их съедаешь за день? — спросила она.

Ленгтон посмотрел на нее и отвернулся. Иногда у нее по спине пробегали мурашки от такого его взгляда — холодного, безразличного, ранящего.

За все время длинного допроса Вернона она не сказала и двух слов, Ленгтон просто не дал ей этого сделать. Он держал все под контролем с того самого момента, как Вернон вошел в кабинет. Когда их провожали к выходу из тюрьмы, Ленгтон шел, не говоря ни слова.

— И что теперь с Верноном? — осторожно спросила Анна.

— В каком смысле?

— Ну, он же все рассказал. Его за это могут изувечить.

— Я сейчас заплачу! Он подонок, грязный, лживый подонок, всю жизнь на маленьких детей охотился. Отсидит свой срок, выйдет, и снова больная фантазия заработает. Меня больше это волнует, чем то, что с ним тут сделают. Пусть хоть под корень все отрежут.

Ленгтон уселся на пассажирское сиденье патрульной машины, Анна, как обычно, устроилась сзади. Неожиданно он обернулся и сказал с ухмылкой:

— Расколол я его все-таки! Теперь главное — этот Каморра. — Он развернулся и стал смотреть в окно, бросив водителю, чтобы тот ехал обратно в участок. — Будем надеяться, что парни его выследят. По-моему, это не так уж трудно.

Анна сидела сзади и думала о разговоре с Верноном Крамером. Расследование убийства Гейл Сикерт и ее дочери шло полным ходом, но Ленгтон об этом почти не говорил.

Она наклонилась вперед:

— Эксперты закончили работать у Сикертов?

— Да, улик больше нет.

— Хочешь сказать, другие тела не нашли.

— Именно.

— Значит, двое детей и Сикерт…

Она не договорила, потому что он резко обернулся и взглянул ей прямо в лицо:

— Они где-то есть, только бог знает где.

— Это я прекрасно понимаю, но мне кажется, расследование…

Она запнулась в поисках нужного слова.

— Что расследование? — требовательно спросил Ленгтон.

— Вот сейчас, например, мы разбираемся с этим Каморрой, и ты, по идее, должен бы предположить, что здесь не простое совпадение, но мы как будто распыляемся… — Он вздохнул:

— Ну да…

— Может, Каморра и Сикерта впутал — мы же знаем, что он, скорее всего, имеет отношение к убийству Мерфи. Этот Рашид Барри, похоже, посредник — поддерживает связь между Мерфи, Верноном и Сикертом. Но мы по-прежнему ничего не знаем о том, куда пропали двое детей и где сам Сикерт.

— Что же ты предлагаешь? — спокойно спросил он.

— Ничего я не предлагаю. Я просто говорю, что мы как будто потеряли цель и, вместо того чтобы тратить время на розыск Рашида Барри и Каморры, лучше бы потратили его на поиск детей.

— Может быть, ты, Анна, и попробуешь решить эту головоломку, а?

— Какую же головоломку? Вот факты — двое маленьких детей сейчас с Сикертом, Гейл и ее ребенок погибли! Естественно, мы должны ускорить поиски.

— А я чем занимаюсь? — спросил Ленгтон. — Забыл, что дети пропали? Так, по-твоему, что ли?

— Нет, этого я не говорила. Я сказала, что, может быть, все эти розыски Рашида и Каморры отвлекают нас от…

Он снова перебил ее:

— Что ты говоришь? Пошевели мозгами! Посиди и подумай, как все сходится. Наверху Каморра — он организовал приезд Сикерта в Англию. Рашид достает Сикерту лекарства и фальшивые документы.

— Думаешь, Сикерт вывез детей из страны?

— Думай сама! Куда ему деваться — в бегах, без денег?

— Может, деньги ему дал Рашид? И документы тоже?

— Значит, Сикерт едет в аэропорт с двумя белыми детьми — полагаешь, Каморра и им паспорта сделал? Вряд ли! Ниточка к Сикерту и детям тянется от Каморры, так что если Сикерт куда-нибудь и кинется, то, скорее всего, к нему. Каморра занимается торговлей детьми, Анна. Поэтому если они живы, то наверняка у него в лапах…

Ленгтон вдруг замолчал, согнулся и сильно закашлялся. Его трясло, было похоже, что он задыхается. Шофер спросил, не остановиться ли им, Ленгтон отрицательно покачал головой, но лицо его пылало, по лбу катился пот, он судорожно ловил ртом воздух.

— Вон туда, к магазинам, — распорядилась Анна.

Водитель поехал медленнее, затем припарковался у бордюра. Анна велела ему пойти купить воды, а сама вышла из машины и открыла дверцу со стороны, где сидел Ленгтон. Он скрючился на своем месте, кашель прекратился, но дышал он тяжело.

Анна попросила его выпрямиться, он не разгибался и часто дышал. Торопливо подошел водитель с бутылкой воды, открыл крышку и передал воду Анне.

— Джеймс, вот, попей. Попробуй чуть-чуть откинуться…

Ленгтон медленно распрямился и оперся о подголовник. Анна протянула ему бутылку, он выпил почти половину, возвратил бутылку ей.

— Может, встанешь пройдешься? — взволнованно предложила она.

— Нет, — еле слышно отозвался он. Он похлопал руками по карманам, ища таблетки, Анна склонилась над ним, чтобы ему помочь. — Другие, — хрипло сказал Ленгтон. — В портфеле посмотри.

Анна потянулась за портфелем, открыла его: в кармашке лежали четыре разных пузырька. Она вынула один, показала ему, он покачал головой. Она показала другой.

— Давай две штуки.

Анна извлекла две таблетки, дала их ему вместе с водой. Ленгтон проглотил таблетки, и постепенно дыхание его стало тише.

— А от чего они?

— От боли в груди, сейчас все будет нормально.

Анна закрыла крышку, положила пузырек обратно в портфель, потрогала его лоб:

— Да у тебя температура.

— Нет, просто пропотел. Сейчас все будет в порядке. Закрывай дверцу и садись в машину.

Водитель стоял у машины, облокотившись на крышу, видимо не зная, что делать. Анна закрыла дверцу Ленгтона и кивнула водителю, чтобы он садился. Они подождали еще немного, потом Ленгтон сказал, что можно ехать. Машина тронулась с места, Ленгтон откинулся на сиденье и закрыл глаза. Анна молча смотрела на него, сама не своя от беспокойства. Через некоторое время она заметила, что Ленгтон задремал, и немного успокоилась. Водитель смотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Перетрудился, — негромко сказала она.

Водитель кивнул, продолжая следить за дорогой. Анна закрыла глаза, как Ленгтон, но не заснула. Мысленно она старалась соединить части головоломки и связать все с Каморрой, как предлагал Ленгтон. Неужели этот кошмарный человек отправил на тот свет ни в чем не повинных детей Гейл? Допустим, Вернон — отец младшей дочери Гейл, хоть он это и отрицает, но он даже ухом не повел, когда узнал, что обеих нет в живых. «И это называется — человек, — думала Анна, — выродок, извращенец!»

Вспомнила она и о неопознанном теле маленького мальчика, которое нашли в канале. Следствие пришло к выводу, что, скорее всего, это было ритуальное убийство культа вуду. Вероятно, в страну ребенка привезли незаконно. Анна подумала, не связано ли все это с Каморрой, и решила, что, когда они вернутся, она расспросит следователей по этому делу.

Ленгтон все еще спал, когда они приехали в участок. Анна тихо попросила водителя выйти, не закрывать за собой дверцу и отправляться обедать.

Она перебралась на водительское место. Дыхание Ленгтона было ровным, и ей не хотелось его будить. Она посмотрела на часы. Было начало пятого, Анна подумала о том, что сегодня успела сделать их бригада; на парковке стояли полицейские машины, значит, все уже были на месте и, наверное, ждали Ленгтона. Она тихонько, чтобы его не разбудить, приоткрыла дверцу машины, но он заворочался, выпрямился на сиденье, открыл глаза и сонно спросил:

— Что, приехали уже?

— Да.

Он был удивлен, увидев, что она сидит рядом с ним:

— Ты что здесь делаешь?

— Отправила водителя поесть. Начало пятого. Я уже и тебя хотела будить.

— Понятно. — Ленгтон глубоко вздохнул и открыл дверцу. Подумав немного, он обернулся к Анне. — Я сам не выберусь: колено совсем затекло.

Она обошла машину, он протянул руку, оперся о нее и с трудом вышел, Анна чуть не согнулась под его тяжестью.

— Ну, извини, — мягко сказал он.

— Да ничего.

Ему было так трудно стоять, что он не отпускал ее.

— Мне кажется, тебе надо поехать в свою гостиницу и хорошенько отдохнуть, — предложила она ему.

— Сейчас все будет в порядке, просто, когда я долго сижу в машине, колени болят.

Ее захлестнули эмоции оттого, что он так близко, что она в прямом смысле слова держит его в своих руках. Стоит разжать руку — и он упадет.

— Прямо как раньше, — прошептал он.

Анна посмотрела на него. На лице проступала щетина, и от этого Ленгтон выглядел совсем изможденным, под глазами залегли темные круги.

— Я переживаю за тебя, — сказала она.

— Не стоит. А водителю скажи, чтобы много не болтал. Ты же знаешь, любой участок — рассадник сплетен. Вот смотри, все со мной хорошо.

Ленгтон отошел от нее и нагнулся взять портфель из машины, у него получилось, он широко улыбнулся и помахал портфелем.

— Все, к делу, — сказал он, захлопывая дверцу машины.

Она показала ему связку ключей:

— Сдам их и поднимусь наверх.

— Ладно, — ответил он и пошел к участку.

Ей было тяжело смотреть, как трудно ему идти без помощи и не показывать виду, что это очень больно.

Анна отвернулась, чтобы забрать свой портфель и закрыть машину, и не видела, как Ленгтон, прислонившись к стене и переводя дыхание, набирал код, чтобы войти в участок, не видела она и того, как он медленно, отдыхая на каждой ступеньке, начал подниматься наверх.

Она не увидела также, как он забарабанил в дверь комнаты, где работала их бригада, и весело произнес:

— Ну что, все собрались? Сейчас приведу себя в порядок, и начнем совещание.

Ленгтон медленно пошел к себе в кабинет, никто не замечал, как ему больно и нелегко. Он захлопнул за собой дверь, опустил шторы, открыл портфель, вынул пузырек с таблетками, проглотил несколько штук и запил холодным кофе, который стоял у него на столе.

Анна пошла в столовую, купила сэндвич и кофе, чтобы поесть у себя. Она переговорила с водителем, который доедал яичницу с жареной картошкой, и только дошла до своего стола, как открылась дверь кабинета Ленгтона и он энергично вошел в комнату бригады. Было совсем незаметно, что он сильно устал или болен. Хлопнув в ладоши, он начал:

— Так, все за работу! Интересный разговор у меня был с Верноном Крамером…

Анна ела сэндвич, а Ленгтон тем временем крупными буквами писал на доске, рисовал стрелки, которые связывали подозреваемых, обводил имя Каморры — их главную цель. Закончив, он отбросил маркер в сторону, упер руки в бока и горделиво посмотрел на Гарри Бланта и Майка Льюиса:

— Ну, теперь ваша очередь!

Блант и Льюис подробно рассказали о том, как они искали место жительства Каморры. Начали они с проверки улиц и списков избирателей, но ничего не обнаружили. Опросили агентов по недвижимости, которые работают в Пекэме, поискали, где могут находиться дома, возможно принадлежащие Каморре, но все было впустую. Анализ газетных статей и выпусков теленовостей тоже ничего не дал, не считая звонков от психов.

Ленгтон слушал раздраженно и нетерпеливо, никто не сообщал ничего нового. Даже об убийстве Мерфи известия были неутешительные: оба участника убийства все еще сидели в Паркхерсте, а Красиник так и не вышел из своего странного состояния, более того, теперь он даже не мог самостоятельно питаться.

Время двигалось к шести, все уже порядком устали и подумывали о том, как бы поскорее разойтись. Возмутителем спокойствия неожиданно выступила Грейс. В «Ивнинг стандард» она прочла о том, что компания по переработке отходов обратилась в полицию, после того как в мусорном контейнере кто-то обнаружил человеческую ногу.

Ленгтон закрыл глаза и покачал головой:

— Ну, ты даешь, Грейс. А мы-то тут при чем?

— Этот контейнер привезли из соседнего с Пекэмом района, пока что экспертиза установила только, что нога вместе со ступней, а носок и штанина от спортивного костюма…

Ленгтон подошел к Грейс:

— И что теперь? Грейс, уже почти шесть часов, при чем тут наше расследование?

— Сэр, нога принадлежит взрослому черному мужчине примерно двадцати пяти лет.

— Ну и…

— Мы ищем Каморру, мы знаем, что он, скорее всего, живет в Пекэме, а вы только что сказали, что Джозеф Сикерт в бегах и есть вероятность, что он обратится к Каморре. Фоторобот, составленный инспектором Тревис, напечатан во всех газетах…

— О господи, — тихо сказал Ленгтон и потер лицо. — Я тебя слушаю. Я тебя слушаю…

— Ногу все еще исследуют, результаты будут завтра, но я подумала, что на это стоит обратить внимание. Дело в том, что по анализам можно определить, болел ли этот человек серповидно-клеточной анемией.

— И тогда с этой ногой мы делаем большой шаг вперед! — пошутил Ленгтон, и напряжение в комнате сразу разрядилось.

Получив напоминание о том, что завтра надо собраться рано утром, все начали расходиться.

Раздраженная и взвинченная до предела Анна поехала домой. Она сделала себе горячего шоколада и тост с сыром и устроилась в постели со свежими газетами, в том числе и с той, где была напечатана статья о найденной мужской ноге. Анна вздохнула, отложила газету и подумала, что утром в первую очередь надо сделать то, чего раньше она никогда не делала: позвонить на работу и сказать, что она заболела.

Анна чувствовала, что ей надо ненадолго отстраниться и от следствия, и от Ленгтона. Все совещание она просидела молча, Ленгтон сам подробно рассказал о беседе с Крамером. По ее ощущениям, работы у нее почти не было, и ей это совсем не нравилось. Она знала: Ленгтон всячески скрывает, что ему нездоровится, и горстями глотает таблетки. Если кому и нужно передохнуть, так это ему, но утром он первым придет на работу, в этом она не сомневалась, как и в том, что он будет принимать все больше лекарств, которые дают ему силы проводить свои совещания.

Анна отпила шоколада. Он уже остыл, и тост свой она тоже не доела. Завтра она внимательно перечитает все документы по следствию. Она назначит еще пару встреч и решит, нужно ли поднимать вопрос о пересмотре дела и призывать Ленгтона к ответу. Ей было непривычно разделять свои личные чувства к нему и их служебные отношения, но она уже оставила всякую надежду на то, что они смогут быть вместе. Анна вовсе не считала это предательством: если Ленгтон выходит из-под контроля, его нужно отстранить — для его же блага.

Глава 12

Анна позвонила Грейс и попросила ее передать шефу, что накануне вечером, похоже, простыла и что, если завтра не станет лучше, она вызовет врача.

После этого она набрала номер бригады, которая пыталась установить, каким образом отрезанная нога оказалась в мусорном контейнере, и поговорила с ними как детектив-инспектор по делу об убийстве Гейл Сикерт и ее младшей дочери. Далее она связалась с администрацией тюрьмы в Уэйкфилде и договорилась о том, чтобы ей разрешили побеседовать с Идрисом Красиником, осужденным за убийство Карли Энн Норт. Организовав эти встречи — одну утром, другую вечером. — Анна села за стол и, как Ленгтон, принялась читать материалы по делу номер один, делу номер два, номер три и номер четыре.

Убийство Гейл Сикерт было делом номер один. Сначала они знали ее по девичьей фамилии Данн, но когда она сняла дом, то была уже замужем за неким Дональдом Саммерсом. Они не имели никаких сведений об этом человеке, не знали, чем он занимался, где проживал и был ли вообще жив. Им было известно лишь, что Гейл, когда они беседовали с ней в самый первый раз, называла своим сожителем Джозефа Сикерта и к тому времени уже пользовалась его фамилией. Вернон Крамер упоминал даты, когда он приезжал к сестре Артура Мерфи, и выходило, что Гейл и Джозеф Сикерт стали жить вместе всего за несколько недель до того.

По своей записной книжке Анна проверила, когда она ездила к Гейл еще раз, чтобы разобраться с фотографией. Тогда на нее налетел разъяренный Джозеф Сикерт, который угрожал, что сделает с ней то же, что и с ее дружком.

Анна читала свои подробные записи дальше. Как раз перед судом над Артуром Мерфи ей позвонила Берил Данн, встревоженная судьбой своей дочери. О самой Гейл не было слышно ничего до тех пор, пока на участке, или, как выражался Ленгтон, в свинарнике, не обнаружили ее полуразложившееся тело. Бригада обнаружила и тело младшей дочери Гейл, по крайней мере нашли детскую челюсть. Сейчас искали Сикерта и двух других детей.

Делом номер два было убийство Карли Энн Норт. Идрис Красиник попробовал облегчить свою участь, назвав имена сообщников. После этого в одном из общежитий напали на Ленгтона, а Идрис, узнав об этом, отказался от своих показаний и начал даже утверждать, что он вообще ничего не говорил полиции. Ленгтон попал в больницу, чуть не умер, но нападавший не найден, обвинение никому не предъявлено. Дело Идриса направили в суд и попытались объявить его частично вменяемым, но судья все равно дал ему пятнадцать лет. Идрис упорно отказывался говорить о нападении и о своих сообщниках, сказал, что выдумал их имена, он твердил, что его пугали магией вуду, если откроется, что он сказал хоть самую малость. Слово «вуду» Анна подчеркнула, хотя Ленгтон и не считал, что это хоть сколько-нибудь важно для следствия.

Расследуя убийство Ирэн Фелпс с помощью фотографии Артура Мерфи и Вернона Крамера, которую дала ей Гейл, Анна лицом к лицу столкнулась с человеком, позднее опознанным как Рашид Барри. Этот Рашид Барри был связан с Сикертом — доставал ему лекарства от серповидно-клеточной анемии. Барри был связан и с Каморрой, о котором было известно, что он занимается незаконным ввозом в страну людей, и который одно время жил в том же общежитии. С Каморрой был связан и Сикерт, вполне вероятно, что именно Каморра организовал нелегальный приезд Сикерта в Англию.

Делом номер три было убийство Артура Мерфи. Он был убит в тюрьме Эймоном Красиником, возможно не имеющим никакого отношения к Идрису, хотя и тот и другой были нелегальными иммигрантами. Эймон находился в тюрьме и был в состоянии ступора, вызванного так называемой магией вуду.

Анна подчеркнула и это упоминание вуду. Было всего пятнадцать минут одиннадцатого, но она уже порядком устала, стараясь хоть как-то объединить такое нагромождение фактов. На ум ей приходило только одно неприятное, но, увы, очевидное объяснение: Ленгтон очень хотел бы все связать и, таким образом, под видом расследования убийства Гейл Сикерт, выяснить, кто и почему на него напал.

В половине одиннадцатого она закончила свои разыскания — пора было ехать в полицейский участок Хаунслоу, где Анна рассчитывала встретиться с детективом-инспектором, который вел дело об обнаруженной в мусорном контейнере ноге. К ее сожалению, оказалось, что его нет на месте, но тут вошел Баролли, и она подумала, что приехала все-таки не напрасно.

— Я услышал твой голос, — приветствовал он ее.

— Глазам не верю! А почему ты здесь?

— За мои грехи.

— Ну, давай выкладывай все, — радостно сказала Анна, она действительно была рада этой встрече.

Баролли провел ее в пустую комнату для бесед и поставил перед ней на стол кружку кофе.

— Слушай, мне, в общем, все равно, кто об этом знает, только то, что меня сюда перевели, — это шаг назад, ха-ха! А кроме шуток, я был немного удивлен, когда Джимми даже не попросил меня поработать с ним.

— Как я слышала, это потому, что ты занимался другим делом.

— Ну, занимался, только я его уже заканчивал, так что мог бы и поработать. Но знаешь, таскаться в Нью-Форест каждый день — тоже удовольствие небольшое.

— Конечно.

Баролли уплетал бутерброд с колбасой. Анна заметила, что он и правда сильно поправился, о чем Ленгтон записал в своей книжке.

— Продвинулись вы с розыском, чья это нога? — спросила она.

— Да. Установили к тому же, что он был наркоманом со стажем — сидел на крэке. Мы думаем, что он мог быть и дилером, но почему его кокнули, все же непонятно. Анализ ДНК тоже ничего не прояснил. Молодой парень пошел выбрасывать бутылки и увидел эту ногу. Это было в половине девятого, а мусор из контейнеров забирают без пятнадцати девять, так что нам крупно повезло. Других частей тела не нашли, опросили всех известных торговцев наркотиками, а потом позвонила женщина и заявила, что у нее пропал друг. Бедняге пришлось идти в морг и опознавать его носки! — Баролли фыркнул. — Но она тут же заметила шрам на колене, потому что ему недавно сделали операцию.

— Так вы узнали, как его зовут?

— Да, Марри Уайт. Пока еще мы проверяем, но вот уже пару дней, как его никто не видел, а то, думаю, все бы заметили, как он без правой ноги скачет.

— А его контакты среди наркоманов?

— Контакты? Здесь мы вряд ли добьемся чего-нибудь путного. М-да, тело его наверняка расчленили, раскидали по мусорным контейнерам, и сейчас все это валяется, наверное, где-нибудь на свалке…

Вдруг Баролли тихо спросил:

— Как там у Ленгтона дела?

Анна, поколебавшись, ответила:

— Боли пока что не прекращаются.

Баролли покачал головой:

— Честно говоря, я думал, он не выкарабкается. После того случая мне две недели отпуска дали, ты знаешь. Меня как будто самого по голове стукнули. Все произошло так быстро, глядь — а он уже весь в крови… — Баролли шмыгнул носом. — Вот я все думаю: может, я мало ему помог? Но я стоял прямо за ним, когда его ударили ножом, он навалился на меня, я и сам чуть с лестницы не упал.

— Майк Льюис тоже переживает, я знаю, — сказала она.

— Да, только вот мне кажется, может, он думает, что я мало тогда сделал, понимаешь? Вот поэтому он больше и не хочет, чтобы я с ним работал.

— Вряд ли.

— Когда я с ним разговаривал, голос у него был… ну просто совсем другой.

— Когда это было?

— Вчера вечером. Я ему рассказал все, что нам удалось разузнать. — Баролли склонил голову набок. — Так ты поэтому сюда приехала?

— Да, надо все проверить, сопоставить…

— Вообще-то, я не понимаю, какая тут связь с твоим делом.

— А Ленгтон думает, что есть?

— Похоже, да, поэтому он и звонил.

— Тебе не кажется, что это как-то связано с нападением на него?

Баролли покачал головой:

— Нет… ну, разве что парень тоже был черный… Только пока у нас нет причины считать, что он имеет отношение к убийству Карли Энн Норт.

Анна пила кофе и думала, что говорить надо очень осторожно. Больше всего она боялась, что Баролли что-то заподозрит и позвонит Ленгтону.

— А тот парень, убийца Карли Энн Норт, которого ты задержал?.. — осторожно начала она.

— Идрис Красиник? Он что, имеет отношение к этой нашей отрубленной ноге? Вряд ли, мы не ищем среди нелегальных иммигрантов. Наш-то родился в Брэдфорде — если только это он, а мы все думаем, что так и есть.

— А что он за человек?

— Кто?

— Красиник.

Баролли глубоко вздохнул:

— Да чокнутый сукин сын, вообще-то. Мы не знаем, настоящее это его имя или нет, потому что у него все документы поддельные, но в убийстве он признался. Да и как тут не признаешься? Его же взяли прямо с ножом в руке, когда он голову этой девке отпиливал. Я тебе точно говорю — весь мир с ума сходит.

— Он ведь в Уэйкфилде, правильно?

— Да, получил пятнадцать, но его, скорее всего, депортируют, стоит только взглянуть на его липовые документы — просто смех один. Мы о нем только и знаем, что он предположительно сомалиец, но даже и это под вопросом. Он взял все на себя, но с ним были еще два человека. Сначала он называл нам их имена, потом отказался, сказал, что все наврал. Мы, правда, пошли по его наводке — чем это закончилось, ты и сама знаешь. Так что если даже имена липовые, то адрес верный, иначе с Джимми ничего бы не случилось. Значит, кто-то связался с Красиником, уже когда его повязали. Как это — он ничего не знает? Врет, подлец!

— А ты знаешь, что в тюрьме убили заключенного?

— Да, знаю, и сделал это еще один Красиник, может, они взяли чью-то фамилию и теперь оба ею пользуются.

— А Каморра? Знаешь что-нибудь о Каморре?

Баролли покачал головой:

— Нет. Джимми спрашивал меня, но я никогда о нем не слышал. — Он вздохнул. — Я знаю, ему сейчас хочется рвать и метать. Он чуть не умер, а эти сволочи, как крысы, шмыг куда-то в нору и сидят себе. Я попробовал их разыскать, только у меня ничего не вышло, зашел в тупик.

Анна видела перед собой его полное круглое лицо с бусинками пота на лбу.

— Худо тебе, да?

— Ну, не так, как ему, конечно, но я же тебе говорил — после того случая я ушел в отпуск на две недели, так мне было хреново. Он отличный человек, таких поискать. Мне и правда было не по себе оттого, что он не стал со мной работать. — Баролли снова вздохнул и сменил тему: — А двое детей… Вы нашли ее сожителя?

— Нет.

— Писали об этом много, только, я же говорил, у них должно быть что-то вроде сети, чтобы быстро прятаться по норам, если что.

— С двумя детьми особо не попрячешься.

Баролли кивнул:

— В свинарнике тела еще ищут?

— Надеюсь, ищут. Там все разрушено, но вокруг куча всяких сараев, так что, может, они еще и не закончили.

— Свиньи все съедят.

Анна взяла свой портфель, радостного и так было мало, и Баролли только добавил тоски этим разговором.

— Ну, спасибо, что нашел время поговорить.

— Это тебе спасибо. Слушай, помоги мне. Замолви там за меня словечко, а? Здесь все скоро закончится, и если… В общем, на твое усмотрение.

Она похлопала его по руке:

— Хорошо, помогу. Но ты никому не говори, что я здесь была, — ты ведь знаешь Ленгтона. Подумает еще, что я держу его под контролем.

Баролли склонил голову набок:

— А может, и правда держишь?

— Просто пытаюсь связать все воедино.

Он пристально смотрел на нее своими темными глазами:

— У него все в порядке?

— Да. Я же сказала, он идет на поправку, просто иногда еще болит.

— У кого не болит? — тихо сказал Баролли.

Далее Анна отправилась в тюрьму Уэйкфилда, где у нее должна была состояться встреча с Идрисом Красиником. Чтобы получилось быстрее, она поехала на поезде, а не на машине. Усевшись за свободный столик, она набрала номер комнаты своей следственной бригады и сказала, что ходила к врачу и он прописал ей антибиотики. На проводе оказался Гарри Блант. Она поинтересовалась, какие у них новости, и он ответил, что пока они не нашли ни Сикерта, ни детей. Не могут они разыскать и Каморру, хотя стараются изо всех сил.

— Подожди-ка… — вдруг сказал он и через некоторое время продолжил: — Слушай, ты не поверишь! Судмедэксперты уже собирались уезжать и в самый последний момент нашли еще останки!

— Дети? — тут же вырвалось у Анны.

В трубке был глухо слышен голос говорившего с кем-то Гарри — он, наверное, прикрывал трубку рукой.

— Алло! — произнесла Анна.

— Анна? — ответил Ленгтон.

— Да, это я.

— Заболела?

— Так, горло болит. Завтра буду.

— Лечись сколько нужно, — сказал он.

— Что случилось?

Ленгтон ответил, что из-под курятника выкопали часть скелета.

— Конечно, там везде искали, но на участке полный бардак. Этот придурок-хозяин все время слонялся рядом и ныл, чтобы ему сделали еще лучше, чем было раньше, чуть ли не перестраивать эту халупу заставлял! Ну, они отодрали от пола несколько досок, и нате вам — лежит себе под толстым слоем навоза. Похоже, это взрослый человек, а не ребенок, слава богу.

— Сикерт? — спросила она.

— Не знаю. Скажут точно, когда отправят в лабораторию, но это просто какой-то кошмар.

— Я постараюсь вернуться к работе как можно скорее.

— Хорошо, — ответил Ленгтон и положил трубку.

Анна смотрела в окно, когда к ней подошел официант.

— Желаете пообедать? — спросил он, убирая со стола несвежую бумажную салфетку.

— Нет. Принесите кофе, пожалуйста.

— У нас обеденная зона первого класса. Буфет и бар в следующих вагонах, — пояснил он, убирая салфетку со столика напротив.

Анна отправилась в буфет и отстояла очередь за чашкой неважного кофе и сэндвичем. Перекусив, она прошла во второй класс и разместилась напротив двух женщин, которые, по счастью, дремали. Она положила портфель на столик и просмотрела свои записи. Немного погодя она тоже уселась поглубже в кресло и закрыла глаза.

Пока все части скелета собирали вместе, Ленгтон не отходил от раскладного стола. Тело закопали обнаженным, и оно полностью разложилось. На черепе еще держались волнистые светлые волосы, так что это явно был не Сикерт.

Ленгтон вздохнул:

— Поверить невозможно, черт возьми! Кто же это? В смысле, сколько еще у них там закопано на участке? Про свинарник я уже молчу.

Чтобы получить хоть какие-то данные по скелету, нужно было ждать долго: из костей и волос надо было извлечь ДНК, необходима была также консультация стоматологов. По зубам было видно, что скелет принадлежал человеку уже немолодому, лет тридцати-сорока, некоторых зубов совсем не было, а во многих стояли пломбы.

Вместе с Гарри Блантом Ленгтон вернулся в полицейский автомобиль. Всю дорогу на обратном пути в участок он пребывал в мрачном настроении.

— Только этого еще не хватало для полного счастья, — бросил он.

У Гарри зазвонил телефон.

— Это опять я, — раздался голос Анны.

— Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше. Я тут просмотрела свои записи, касающиеся розыска Артура Мерфи…

— Ну и?..

— И мы знаем, что Гейл пользовалась фамилией Сикерт, но, до того как он вышел на сцену, она была замужем за неким Саммерсом. Вместе они оплачивали аренду дома, или, как ты теперь выражаешься, свинарника. На него мы вообще никогда не выходили, потому что ко времени нашего разговора с Гейл с ней уже жил Сикерт. Мне кажется, вам стоит побеседовать с ее матерью Берил Данн и порасспросить ее об этом самом муже и о том, где его можно разыскать. Как вам показалось, сколько лет тому человеку, скелет которого вы нашли?

— Точно не скажем, по зубам тридцать-сорок. Волосы вроде рыжеватые.

— Может, надо взять у миссис Данн описание. Это так, мысли вслух, только если Сикерт у нас главный подозреваемый в убийстве Гейл, то почему бы не предположить, что он и мужа мог пристукнуть? У меня, кстати, записано — его зовут Дональд Саммерс.

— Ладно, спасибо. Мы посмотрим.

На стоянке такси в Уэйкфилде Анна попросила отвезти ее в тюрьму. Водитель смерил ее взглядом и кивнул:

— Туда, значит?

— Да.

— Друг там сидит, значит?

— Нет, я офицер полиции, — оборвала она его расспросы.

Ленгтон слушал, как Гарри пересказывает ему свой разговор с Анной. С Берил он связываться категорически не хотел — до того невзлюбил ее с самой первой встречи. Если они нашли останки бедолаги Саммерса, это было еще хуже. Трупы росли как грибы, и поэтому на их следственную бригаду давили все сильнее: Ленгтону уже несколько раз звонили из Скотленд-Ярда и настойчиво интересовались, как идут дела.

Гарри Блант с полчаса названивал по разным номерам, принадлежавшим, как они знали, Берил Данн. Ее телефон не работал, а мобильник молчал. В конце концов он позвонил в полицию того района Ньюкасла, где жила Берил, и они согласились разыскать ее и попросить связаться с ней по телефону.

В кабинете начальника тюрьмы Анна дожидалась беседы с Красиником. Она сказала, что ей необходимо поговорить с ним в связи с убийством в тюрьме Паркхерст: у Идриса была та же фамилия, что и у парня, который убил Мерфи, и они устанавливали, не связаны ли друг с другом два этих человека. Ей сказали, что многого она от него все равно не добьется: он все так же замыкается в себе, на контакт не идет. Когда его привезли в тюрьму, то установили наблюдение, чтобы он не покончил с собой, потому что он не соображал, где находится, и время от времени начинал биться головой о стену. Он почти ни с кем не заговаривал и даже не завел себе так называемых друзей. Ни в каких событиях в жизни тюрьмы он участия не принимал, навещать его никто не приезжал. Через некоторое время его перевели из главного блока — он кидался едой в охранников и изо всех сил тряс прутья решетки в камере. Во второй половине дня, после того как заключенных разведут по камерам, его доставят сюда.

Берил Данн отказывалась садиться в патрульную полицейскую машину, громко крича, что она ничего такого не сделала. До нее не сразу дошло, что полицейские приехали не из-за ее прошлых грешков, а в связи с расследованием убийства ее дочери. Мало-помалу она успокоилась и согласилась проехать с ними в участок, откуда они должны были позвонить в Нью-Форест.

Не успел Гарри Блант взять трубку, как она начала костерить за бездеятельность, и Гарри не сразу удалось добиться от нее внятных ответов на свои вопросы.

— Миссис Данн, что вы можете сообщить мне о муже вашей дочери?

— Это о котором? Она всех своих ухажеров мужьями называла, только это ей так хотелось. То с одним ничтожеством путалась, то с другим. Я черного этого и в глаза не видела. Да я уж все это говорила! Не видела я его и, как он выглядит, не знаю!

— Мы спрашиваем вас о том, кто был до Джозефа Сикерта.

— А я знаю? Я той девушке из полиции сказала — три ребенка у моей дочери были от разных мужей. — Тут Берил не выдержала: — Положа руку на сердце, я думаю, это сын мой во всем виноват! Артур с детства ей прохода не давал, всю жизнь мучил. И теперь вот — его нет, ее нет, а внуки… — В телефоне раздался плач Берил. Гарри терпеливо слушал, закатив глаза. Она несколько раз громко высморкалась и сказала: — Как-то раз один ее сюда привозил, она с ним за деньгами приезжала…

— Пожалуйста, расскажите о нем.

— Он окна мыл, жил от нее через две улицы, у нее с ним что-то было, по-моему. Да его теперь что-то не видно, уже несколько месяцев.

— Вы знаете, как его зовут?

— Кен… Да, кажется, Кен какой-то.

— Опишите его, пожалуйста.

— Что вам надо-то?

— Ну, он высокого роста или маленький? Волосы темные, рыжие?

— Рыжеватые, да. Высокий, за метр восемьдесят, пожалуй. Да, и еще вот вспомнила — у него нет передних зубов, двух кажется. Когда окна мыл, надевал шорты, широкие такие, мешковатые, и рубашку клетчатую, на работу ездил в фургончике с лесенкой.

Гарри еще долго расспрашивал Берил об этом человеке, и она все-таки вспомнила его фамилию.

— Саммерс, вот как! Только сейчас вспомнила! Точно — Дональд Саммерс!

— А не Кен? — вставил Гарри.

— Нет, это я перепутала. Дональд Саммерс его звали. Знаете, почему я вспомнила? Его мать в бинго все время играет, шлюха этакая!

Пока Берил на все корки распекала миссис Саммерс, Гарри торопливо записывал все, что узнал от нее, чтобы потом пересказать это бригаде. Как только ему удалось закончить разговор, он попросил местных полицейских еще раз помочь им — попробовать как-то связаться с семьей Дональда Саммерса и, если получится, узнать, у кого он лечил зубы.

Анна ждала в кабинете уже более получаса. Она еще раз просмотрела отчеты об аресте Идриса Красиника и материалы суда над ним. Карли Энн Норт пропала за четыре дня до того, как нашли ее тело. При жизни ее много раз задерживали и арестовывали за проституцию. Но даже для девушки с таким неподобающим образом жизни гибель ее была жуткой — изнасилование и четвертование. Идрис признался и в совершенных преступлениях, и в том, что хотел расчленить тело. Он признался во всем, отрицал только, что называл полиции имена своих сообщников, — он утверждал, что они просто случайно там оказались и он их не знает. Полиция, однако, нашла образцы спермы на трупе. Один из них принадлежал Идрису, ДНК другого приобщили к делу. На вопрос об изнасиловании он ответил, что Карли Энн была шлюхой и, наверное, до него переспала не с одним мужчиной. Ее друзья рассказали, что она попробовала было встать на путь исправления: перестала баловаться наркотиками и сама добровольно начала ходить в центр реабилитации. Было в деле и описание белого «рейндж-ровера», около которого арестовали Идриса и который уехал, как только рядом показался полицейский в форме. Машину так и не нашли. Анна подчеркнула эту строку: она не помнила, говорил ли кто-нибудь об этой машине.

Анна оторвалась от чтения и услышала сначала шаги, потом в замке повернулся ключ.

— Вот, мы его вам привели, только пришлось надеть наручники. Вводить?

— Да, пожалуйста.

— Кого-нибудь оставить с вами?

— Нет, подождите за дверью, будьте добры.

— Тогда он будет в наручниках.

— Конечно.

Один офицер открыл дверь, а второй сделал знак, чтобы ввели Идриса.

Анна никак не ожидала, что он настолько молод. Он был изумительно красив — золотисто-оливковая кожа, пронзительно-синие глаза. Сложения он был очень стройного, рост — примерно метр восемьдесят. На нем был тюремный спортивный костюм, до груди застегнутый на молнию.

— Садитесь, Идрис, — вежливо начала она.

Он стоял, будто связанный. Офицер взял его за плечи и надавил, чтобы он сел на стул. Только через несколько секунд Идрис согнул колени и сел. Руки в наручниках он положил прямо перед собой.

— Можно нам кофе? — спросила она и посмотрела на Идриса. — Или вам чаю?

Он отрицательно покачал головой и уставился в пол.

Анна сказала, что на его месте ей тоже ничего не захотелось бы; офицеры оставались в комнате до тех пор, пока она не кивнула им, что они могут выйти. Идрис, развернувшись всем телом, смотрел, как за ними закрывается дверь. После этого он развернулся в обратную сторону и уставился на Анну.

— Меня зовут Анна Тревис, — сказала она.

Он кивнул.

— Я хотела встретиться с вами, потому что работаю с человеком, который сидит сейчас в тюрьме Паркхерст. Его зовут Эймон Красиник.

Никакой реакции.

— Он нас очень беспокоит.

Никакой реакции.

— Он серьезно болен.

Никакой реакции.

— Он совершил новое преступление, сидя в тюрьме. Знаете ли вы Артура Мерфи или, может быть, встречались с ним?

Никакой реакции.

Гарри Блант закончил разговор и пошел в кабинет Ленгтона. Постучав, он вошел.

Ленгтон спал, сидя за столом, положив голову на сложенные руки. Гарри побарабанил по столу, Ленгтон вяло поднял голову, просыпаясь.

— Похоже, Тревис права, — сказал Гарри. — Мы только что послали в лабораторию сведения о состоянии его зубов. У этого Дональда Саммерса в верхней челюсти не хватало трех зубов. Он уехал из Ньюкасла, вероятно, с Гейл Данн и, как рассказала его мать, переехал куда-то в Нью-Форест. Они не виделись месяцев восемь-десять. Она сказала, что только один раз он позвонил, сказал, что работает на какой-то ферме. Волосы у него рыжеватые, рост выше ста восьмидесяти сантиметров, возраст — сорок два года.

Ленгтон зевнул:

— А в лаборатории не выяснили, как он умер?

— В черепе есть трещина шириной с нож мясника, но ничего пока не подтвердили. Его зарыли в навоз, так что останки успели порядком разложиться.

— Хорошо, продолжай расспрашивать всех местных подряд и приведи сюда этого хозяина участка, узнай, встречались ли они друг с другом.

— Будет сделано.

Ленгтон откинулся на стуле:

— А по Каморре ничего пока?

— Ничего. Может, он уехал из Пекэма. Может, он сейчас бог знает где.

— Нога не его была, — сказал Ленгтон.

— Да, установили, что она принадлежала одному наркодилеру. Жуть просто, да? Ну, то дело, которое ты расследовал, Карли Энн Норт, — эти скоты ее просто разрубили, как мясную тушу! — Гарри махнул рукой. — И эти скоты болтаются на свободе! У меня двое детей, и те двое малышей просто из головы не идут. Уж и не знаю, что еще мы можем сделать. Сколько недель их фотографии во всех газетах печатают, и ничего — ни слова, ни полслова. Шеф, что такое?

Голова Ленгтона опять лежала на сложенных руках. Гарри подождал немного и тихо вышел из кабинета. В комнате следователей он подошел к Майку Льюису.

— Он, вообще-то, как? — спросил Гарри, показывая большим пальцем на дверь кабинета Ленгтона.

— А ты почему спрашиваешь?

— Потому что, когда я вошел, он спал, а пока мы разговаривали, снова как бы задремал.

— Может, его твой голос утомил.

— Очень смешно. Нам-то здесь и вздремнуть некогда! Каждые пять минут новый труп.

Их разговор прервала Грейс, она получила подтверждение, что скелет принадлежит Дональду Саммерсу.

— Кошмар какой-то! — буркнул Гарри и вскинул руки. — Надо, надо найти того подонка, который ткнул его ножом в башку!

Анна продолжала говорить. Она рассказала, как арестовала Мерфи, в подробностях расписала смерть Гейл, упомянула Сикерта — Идрис не реагировал ни на что. Своими колко-синими глазами он смотрел то в пол, то прямо на нее. Она уже начала подумывать, не впустую ли съездила.

— Идрис, я хочу объяснить вам, зачем я сюда приехала. Если вы никак не связаны с Эймоном Красиником, то вы не сможете мне помочь, а жаль — он еще так молод…

Под занавес она приберегла вот что:

— Мне очень помог доктор Блэк. Я не уверена, что вы знаете, кто это, у него клиника в Ист-Энде.

Это была игра не по правилам: она только читала о докторе Блэке, но в глаза его не видела.

— Ему нужна кое-какая информация, иначе он не сможет помочь Эймону. И вот я надеялась, что вы хоть что-нибудь знаете, а то ведь он умрет из-за этого вуду.

При этих словах Идрис несколько оживился: синие глаза его раскрылись шире, он поджал губы красивой формы.

— Я знаю, что вуду может внушить ужас, может нанести человеку вред, только доктор Блэк…

— Вуду, — шепнул Идрис.

Анна безразлично пожала плечами, но сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, она чувствовала, что сумела подобрать к Идрису ключ.

— Может, вы в это и не верите, а вот Эймон верит. Мы должны теперь хорошенько разобраться, почему на него это так подействовало… Бедный мальчик стал похож на зомби. Вы слышали такое слово? Это, по-моему, называется «ходячий мертвец».

Теперь Идрис слушал внимательно. Он сидел совсем прямо, сжав руки, скованные наручниками. Анна помолчала немного, но он ничего не сказал. Тогда она стала соображать, что же делать дальше, и наконец вспомнила.

Анна подняла правую руку и указательным пальцем медленно обвела круг над головой Идриса, точно так же как это сделал Эймон. Синие глаза лихорадочно забегали из стороны в сторону, он обернулся, взглянул на стену, потом снова на нее.

— Время…

Она скорее догадалась, чем расслышала, как он прошептал это слово.

Анна подалась вперед и тихо сказала:

— Идрис, у него нет времени, он умирает. Пожалуйста, расскажите мне все, что, по-вашему, может ему помочь.

Идрис пригнул голову и обернулся, бросив взгляд на дверь. Анна тоже посмотрела туда. Через стекло виднелись силуэты ожидавших в коридоре офицеров, а в наступившей паузе слышался их приглушенный разговор. Вдруг, как бы поняв, что из комнаты не слышно голоса Анны, один из них приставил руку к стеклу и посмотрел в комнату.

Анна произнесла чуть громче:

— Конечно, все, что вы мне скажете, останется между нами. — Потом она придвинулась к нему и шепотом добавила: — Они нас не слышат, Идрис.

Он медленно поднял руки в наручниках и показал ими на ее блокнот.

Она подняла его:

— Хотите?

Идрис кивнул. Анна протянула ему блокнот и карандаш. Идрис несколько секунд смотрел на чистую страницу, потом медленно, по-детски, начал выводить слово за словом. Окончив писать, он развернул блокнот к ней.

Каракулями было нацарапано: «Это мой брат».

— Тогда вам нужно поговорить со мной, — быстро произнесла Анна.

Он снова взял блокнот и начал писать быстрее, но все с тем же сосредоточенным выражением лица.

Он опять передал ей блокнот. «Спаси его, я говорю, я тебе рассказываю», — стояло на странице.

— Идрис, мне нужно знать еще больше. Это мне не поможет, потому что не имеет никакого смысла. Если вы его брат, ради бога, расскажите мне, что вы знаете.

Он с упрямым видом покачал головой.

— Хорошо, слушайте меня. Я сейчас буду называть фамилии людей, о которых мне нужно получить информацию. Если вы что-нибудь знаете, кивайте, вам даже не нужно ничего говорить.

Он пожевал губами.

— Даже не нужно писать.

Он коротко кивнул в ответ. Анна начала перечислять фамилии всех подозреваемых, которых им нужно было допросить. Она опять начала с Сикерта, и в этот раз Идрис кивнул; Анна продолжила, но Идрис не подавал никаких знаков, однако, услышав имя Рашида Барри, кивнул еще раз. Когда она задала вопрос о Гейл и о ее детях, он уставился куда-то в пространство. Фамилия детектива-инспектора Ленгтона не вызвала у него никакого отклика. Только на фамилию Каморры он отреагировал бурно: лицо скривилось, он облизнул губы и боязливо заводил глазами из стороны в сторону. Анна спросила его, лгал ли он о тех двоих, которые были с ним в ночь убийства Карли Энн Норт, и он коротко кивнул.

Анна почувствовала, что Идрис начал закрываться от нее. Она потянулась, чтобы взять карандаш, потому что знала, что заключенным ничего нельзя уносить из комнаты в камеру.

— Помогите мне еще чуть-чуть, — попросила она.

Он отрицательно покачал головой и показал на офицеров. Потом подался вперед, сложив руки на коленях, и тихо сказал:

— Помогай моему брату. Тогда буду говорить.

Добравшись до дому, Анна сразу же села за стол и записала все, что ей удалось узнать. Получилось совсем немного. Отношения Идриса и Эймона могут оказаться важными в связи с Каморрой, и все-таки было не похоже, что это поможет им выйти на убийцу Гейл Сикерт и ее младшей дочери. Со смертью мужа Гейл, Дональда Саммерса, тоже не просматривалось никакой связи, если только сам Каморра не был связующим звеном всех этих убийств. Если это действительно было так, тогда Ленгтон не преследовал своих интересов, когда изменил направление следствия, как ей казалось раньше. Только она утвердилась в этой своей мысли, как раздался звонок в дверь.

У порога стоял Ленгтон:

— Я тут собирался привезти тебе куриного бульона, а потом узнал, что ты все наврала. Могла бы придумать и более правдоподобное объяснение.

Анна, сгорая от стыда, проводила его в комнату и произнесла:

— Садись.

— Спасибо.

Он сел на диван и взглянул на журнальный столик с разложенными на нем заметками и папками.

Она села напротив:

— Ты откуда узнал?

Ленгтон поднял глаза и объяснил: он и сам собирался навестить Красиника, позвонил в тюрьму, а ему сказали, что с заключенным как раз беседует детектив-инспектор Тревис. Ленгтон пристально на нее посмотрел:

— Ты хоть соображаешь, что ты делаешь?

Анна ответила не сразу:

— Мне казалось, что все-таки я делаю мало.

Он покачал головой:

— Вот, значит, как…

— Да. Прости, я поступила неэтично.

— Говори это сколько хочешь. — Ленгтон потер колено, откинулся назад, прикрыл глаза. — Я мог бы наложить на тебя дисциплинарное взыскание, Анна.

— Знаю.

— Существует ли какая-то причина, по которой я не должен этого делать?

Анна помедлила с ответом, потом сказала:

— Я за тебя очень волновалась. — (Он открыл глаза.) — Ты все берешь на себя. Это и понятно, но я подумала, что если я займусь всеми этими разъездами…

— Если бы я хотел, чтобы это делала ты, я бы так и сказал! Полная дурость и, как ты выразилась, совершенно неэтичный способ так называемой помощи. Ты сорвалась с места, проводила беседу без надзора, без разрешения и притом еще наврала, что заболела, названивала в бригаду, узнавала, как они там продвигаются, а сама делала свое дело. Ты сама хочешь вести расследование. Так я понял? Ты что же, думаешь, что я уже совсем ничего не могу? Что с тобой, Анна? Это уже не в первый раз. Тогда ты легко отделалась, но сейчас я не уверен, что меня устроит объяснение, будто бы ты…

— Ты болен, — перебила она его.

— Не настолько, чтобы разрешить кому бы то ни было вести мое дело без согласования со мной!

Повисла пауза. Анна сидела, склонив голову.

— Я еще подумаю, что с тобой сделать, но вполне возможно, тебя отстранят.

— Я думала, никто не узнает.

Он вздохнул:

— Анна, иногда от твоей наивности у меня просто руки опускаются. Тебе кажется, что, если мы с тобой связаны, можно, значит, делать что заблагорассудится…

— Неправда.

— А что тогда правда?

Анна поднялась:

— Я боялась, что по личным причинам ты можешь выпустить дело из-под контроля. Я думала, что ты выходишь за рамки расследования и включаешь в него нападение на себя. Потом, когда тебе стало плохо, я очень сильно засомневалась, сможешь ли ты продолжить работу.

Ленгтон с улыбкой покачивал головой, как бы находясь в недоумении от ее слов, вдруг улыбка слетела с его лица и он прорычал:

— Ну и что же вы, детектив-инспектор Тревис, собирались делать дальше?

У Анны перехватило дыхание. Она несколько раз судорожно сглотнула, извинилась, вышла в кухню, выпила воды, а когда вернулась, увидела, что Ленгтон внимательно изучает ее заметки.

— Что вы собирались дальше делать, я вас спрашиваю?

Анна села:

— Я бы сделала все, чтобы тебе было хорошо.

Он хохотнул.

— Правда.

— Чушь! Хотела рапорт строчить, да? Чтобы меня с дела сняли. Почему правду не говоришь?

— Потому что я… потому что это не так.

Ленгтон вздохнул, снова потер колено.

— Ладно, не хочу я время на скандалы тратить. Что ты там такого нарыла, из-за чего надо было все правила нарушать?

Она протянула ему записную книжку:

— Эймон с Идрисом — родные братья. Идрис только потому раскрылся и это написал, что я сказала ему, будто бы Эймона заколдовали магией вуду. Только на это он хоть как-то прореагировал. Я ему наплела, будто была у колдуна вуду, который вроде бы вызвался помочь Эймону. Идрис на это клюнул и написал.

Ленгтон прочитал каракули и отложил блокнот.

— Идрис и сам боится вуду, в тюрьме он ни с кем не разговаривает и весь дрожит, как бы кто-нибудь не узнал, что мы с ним встречались. Его никто не навещает, а во время отдыха он не выходит из камеры. Я попросила его как-нибудь показать мне, что он узнает имена, которые я ему называла; он отреагировал, когда я упомянула Сикерта, Рашида и Каморру. Думаю, если мы сумеем как-то помочь его брату, он сдержит слово и заговорит.

Ленгтон кивнул:

— И как же, по-твоему, нам это сделать?

— По вуду полно специалистов. Свяжемся с ними, посмотрим, сумеют ли они выйти на контакт с Эймоном. Если он еще жив, попробуем что-нибудь — может даже, организуем встречу с Идрисом, заберем Идриса из тюрьмы.

Ленгтон потер переносицу.

— Если сможем, — торопливо добавила она.

— Только если он жив, — сказал Ленгтон. — Его пробуют кормить внутривенно, но он не дает. Язык хотел себе откусить.

Анна смотрела на Ленгтона:

— Что ты будешь делать?

— С тобой? — тихо произнес он, не двигаясь.

— Нет, с Идрисом. Я уверена, что он что-то знает, и если по-другому от него ничего не добиться, то нам нужно шевелиться.

Ленгтон схватился за подлокотник дивана и тяжело поднялся, стиснув зубы. Было видно, до чего ему больно.

— Я что-нибудь организую.

— Отлично! Поесть хочешь?

— Нет. Поспать надо. Пойду к себе.

Анна дошла с ним до двери.

— А я как? — спросила она.

Он обернулся и положил руку ей на плечо:

— А ты, Тревис, набирайся терпения. Я еще ничего не решил, но все равно рапорт писать придется — сама знаешь.

Она отступила:

— Мне тогда что же, писать рапорт о том, что ты еще страдаешь от…

Он крепко сжал ее плечо:

— Не надо со мной торговаться. Ты скажи спасибо, что я не успел тебя из дела выкинуть. Притормозил — в память о том, что между нами было, но с сегодняшнего дня веди себя как положено, или я тебя отстраняю к чертовой матери, ясно?

Она почувствовала, как пальцы вцепились в ее плечо мертвой хваткой, и ответила:

— Да, сэр.

Он разжал пальцы, а она открыла дверь.

— Во-первых, поедешь в Кларкенвелл. Там работает твой приятель, разбирается с телом мальчика, которое нашли в канале, детектив-инспектор Фрэнк Брендон. Переговори с ним, разузнай, что они там обнаружили. А к двум часам возвращайся в участок на совещание.

Ленгтон перешагнул порог и, не глядя на нее, зашагал к лифту. Раньше он никогда им не пользовался, но Анна понимала, что теперь ему нестерпимо больно спускаться по лестнице.

— Пока, — спокойно произнесла она.

Ленгтон обернулся и взглянул на нее, выражение его лица было каким-то незнакомым.

— Ты девушка умная, Анна. Я забочусь о тебе. Смотри не порушь свою карьеру, ведь близко было.

Двери лифта открылись, Ленгтон вошел в него, так что Анна не успела ответить. Она закрыла дверь квартиры и прошла в кухню. Оттуда, из окна, она смотрела, как он, хромая, переходит дорогу. Там его ждала патрульная полицейская машина без опознавательных знаков: с того дня как на него напали, она не замечала, чтобы он садился за руль. Анна видела, с каким трудом он усаживается на место рядом с водителем, в конце концов водитель вышел и помог ему.

Анна вернулась в комнату и, готовясь к утру, сложила все свои заметки и отчеты в портфель. Она делала все как бы на автопилоте. Чистила ли зубы, расстилала постель, надевала ночную сорочку — она не могла заставить свой мозг работать. Заснуть тоже не получалось. Анна поднялась, пошла за портфелем, уселась на кровати, подложив под спину подушку, и заставила себя читать материалы дела о неопознанном расчлененном трупе мальчика, найденном в канале.

Со дня ужасной находки прошло уже много недель. Но пока никто не заявлял об исчезновении ребенка его возраста и расы. Ему было лет шесть или семь, головы не было, руки тоже отсутствовали. Отметины на маленьком теле указывали на какой-то изуверский ритуал. По некоторым оценкам, в Англию сотнями привозили детей, которые потом исчезали без следа. Детей Гейл Сикерт, примерно того же возраста, пока тоже не нашли. Анна не думала, что детей вывезли из страны, хотя и этого нельзя было исключать; вполне возможно, что их держат где-то в Англии и используют для сексуальных извращений или ритуалов вроде вуду.

Она захлопнула папку. Если Каморра был прямо или косвенно связан с делом, которое они расследовали, Анна не сомневалась, что рано или поздно они выйдут на его след. Но если Каморра сумел устроить нелегальный въезд в страну для Сикерта, Рашида Барри и бог знает еще для скольких человек, у него должна быть целая армия невидимых защитников. Скорее всего, он не знал счета деньгам: отчаявшиеся люди готовы были выложить не одну тысячу за поддельные документы, лишь бы обосноваться в Англии. А значит, Каморра до конца их жизни получал над ними безграничную власть.

Анна бросила взгляд на часы, было почти два ночи. Она положила папки обратно в портфель, выключила лампу и долго еще лежала в темноте, глядя в потолок. Ленгтон был прав: она все больше в этом уверялась. Как он говаривал, нет совпадений, есть факты.

Вернувшись к себе, Ленгтон принял двойную дозу снотворного, чтобы приглушить боль в ноге. Лучше ему не стало, совсем наоборот. Только запив таблетки стаканом виски, он забылся тяжелым, тревожным сном. Папка с делом все распухала, а результата не было, и это его страшно мучило. Он ясно понимал, что теперь ему надо удвоить бдительность: единственный человек, которого он любил по-настоящему, и тот был готов выбить его из игры, и это открытие стало для него ударом.

Старый Джек Тревис всегда считал, что настоящий детектив должен быть несгибаемым и одержимым своим делом, таким же как он сам. Ленгтон был тогда молод, неопытен и из кожи вон лез, чтобы доказать — лучше его никого и нет в команде Джека. Как-то старик пригласил его в паб и заказал по пинте пива.

— Ты, Джимми, был лучшим в своем выпуске, и перед тобой большое будущее. Но если ты не научишься работать в команде и работать в моей команде, я выгоню тебя со следствия пинком.

Ленгтон чуть не захлебнулся пивом — он-то ждал, что Джек похвалит его за отличную работу.

— Каждый мужчина, каждая женщина, все, кто работает над этим делом, отчитываются передо мной, а я их защищаю. В своем лагере тебе понадобятся друзья, а не враги. — Крупная мужская рука легла на опустившиеся плечи молодого Ленгтона. — Ты заслуживаешь доверия, Джимми, заслуживаешь, точно.

После того как следствие закончилось, Джек Тревис написал рапорт о повышении Ленгтона. Отчасти поэтому Ленгтон принял в свою бригаду Анну, которая первый раз расследовала убийство. По той же причине он спас ее и в деле Красного Георгина — в знак верности ее отцу. Теперь настала его очередь прочесть дочери Джека ту же лекцию, которую ему самому прочел когда-то Джек. А сделать это не так-то просто.

Глава 13

Анна и Фрэнк Брендон сидели друг против друга в столовой полицейского участка. От него снова разило тем же одеколоном, так что у нее слезились глаза, но он искренне обрадовался встрече.

Брендон помешивал жидкий кофе с молоком, качая головой:

— Боже ты мой… Я слышал, ты по уши занята каким-то кошмарным делом.

— И не говори. Я поэтому к вам и приехала.

— Знаю. Твой шеф тут недавно с моим разговаривал. Хочешь, сходим в комнату следственной бригады? Мы скоро закроем это дело, все равно ничего не выходит — не можем его опознать. Пробовали и так и сяк. Похороним то, что от него осталось, и конец.

— Так труп пока у вас?

— Да.

— Хотелось бы взглянуть.

— Конечно, я тебя туда даже свожу, только пользы от этого будет мало, разве что ночью страшный сон приснится. Не повезло бедняге.

— А у него на теле нет никаких шрамов, как бы после какого-нибудь ритуала?

Брендон кивнул:

— Есть, только мы не поняли, что это такое. Мы даже советовались со специалистом по вуду из Лондонского университета. Он вроде бы человек опытный — долго жил в Луизиане и Новом Орлеане. Обращались мы и ко всяким чудакам из Ист-Энда.

— Дашь мне их телефоны?

— Само собой. Специалист из университета сказал, что это могут быть знаки племени, но подтверждения мы не нашли. Одно мы знаем точно: ему было лет шесть или семь, он умер от асфиксии, но даже вскрытие мало чем помогло. В последний раз он ел рис и рыбу, но, вообще-то, он плохо питался. — Брендон вздохнул. — Ведь он чей-то сын, а до сих пор никто не обращался, так что это еще одно возможное свидетельство того, что привезли его сюда нелегально.

После этого он спросил об Артуре Мерфи. Анна подробно рассказала ему все, что знала об этом убийстве, и Брендон усмехнулся:

— Ну, этот получил по заслугам и правительству сколько денег сэкономил — не надо пятнадцать лет кормить по три раза в день. Старина Гарри небось доволен — к гадалке не ходи. Он бы его собственноручно повесил — его бы воля, он бы прописал смертельную инъекцию каждому убийце и педофилу, которые сейчас сидят в тюрьмах.

Анна допила кофе и объяснила, что к двум часам ей надо вернуться в участок, так что, если они поторопятся, она будет очень признательна.

В комнате следственной бригады, как Брендон и говорил, за столами работало всего несколько человек. Анне разрешили просмотреть все документы по делу, и она удивилась, сколько бумажной работы было проделано, и все безрезультатно. Определили, на какой фабрике был сделан черный пластиковый пакет для мусора и из какой он партии, оказалось, что пакет был выпущен за полгода до страшной находки. В районе, где нашли тело, провели тщательные расспросы, но так и не получили ответа, каким образом тело ребенка очутилось в канале. Его обнаружили голым, так что невозможно было ничего установить по одежде, а поскольку не было ни рук, ни головы, нельзя было снять отпечатки пальцев и определить что-нибудь по зубам. Анализ его ДНК был приобщен к делу, там же была пухлая папка отчетов судмедэкспертизы и результатов вскрытия. Как Брендон и сказал, оставалось только похоронить бедолагу.

Брендон не пошел вместе с Анной в холодильник морга, он уже успел насмотреться на тело и не хотел видеть его снова. Она понимала его. Крохотное детское тело без головы, с отсеченными руками — такое не забудешь. По груди шли два глубоких шрама, между ними вырезали крест. Ткани успели зарубцеваться, следовательно, порезы сделали за несколько недель до смерти мальчика. Это было еще страшнее — значит, ребенок был жив, когда…

Профессор Джон Старлинг согласился встретиться с ней в одиннадцать часов, другим специалистам по вуду Анна пока не стала звонить, потому что времени до начала совещания оставалось не так много.

Анне показали, как пройти в его офис в кампусе Лондонского университета, на самой окраине Блумзбери, и ее немало удивил внешний вид профессора. Он был очень высок, тощ и предстал перед ней в свободном спортивном костюме. Длинные светлые волосы, тронутые сединой, были собраны в аккуратный хвост. На довольно красивом удлиненном лице сияли бледно-голубые глаза. В воздухе висел приторный, липкий запах благовоний.

— Прошу! Входите, садитесь, — любезно пригласил он и показал на низкий диван.

Он предложил ей выпить воды, а не чаю или кофе. Стены его офиса были увешаны разными дипломами, заключенными в рамки. Он был специалистом по египтологии, анализу иероглифики, антропологии и криминологии. Заметив, что она разглядывает дипломы, он улыбнулся:

— У меня разнообразные интересы, в шкафу лежит еще целая пачка дипломов. Кроме этого, я собираю персидские ковры, только вот этот, — тут он постучал ногой по полу, — не из коллекции.

Профессор извинился, что принимает ее в спортивном костюме, но объяснил, что собирается заняться со студентами йогой. Скрестив ноги, Старлинг сел перед ней на плетеный японский коврик. Он показался ей удивительным, совсем непохожим на университетских профессоров, учивших ее в Оксфорде. Было забавно думать, как с ним разговаривал Фрэнк Брендон: его одеколон мог бы поспорить ароматом с запахом палочек, разливавшимся в воздухе комнаты.

Старлинг молча ждал, пока Анна открывала портфель и вынимала из него документы о теле мальчика.

— Это мне уже показывали, — произнес он и потянулся за большой лупой, которая лежала на столе, заваленном папками.

— Я подумала: может быть, раны как-нибудь связаны с ритуалом вуду, — сказала Анна.

— Нет, по крайней мере такого не делается ни в одной из известных мне церемоний, хотя, возможно, здесь действовал какой-нибудь любитель, отрабатывал свои навыки вуду. Первоначально вуду использовали только для лечения, и это очень хорошо помогало. Знатоки вуду были приветливыми, опытными лекарями и, вероятно, попали в Америку во времена торговли рабами. Свои лекарства они делали из трав. Рабы, вырванные из привычного окружения, страдали от весьма серьезных психологических проблем и бросались к каждому, кто мог бы облегчить эти муки. Колдуны вуду — и мужчины, и женщины — стали своего рода психотерапевтами той эпохи и давали тем, кто к ним обращался, физическое и психическое успокоение. Танцы до изнеможения оказывали целительное действие, от воплей становилось легче, но через много лет безграничная власть колдунов исказила первоначальный смысл учения…

Глядя через лупу, Старлинг внимательно изучал каждую фотографию обезглавленного детского тела.

— В Гаити и соседних странах стали вырабатываться сложные церемонии, жрецы поняли, что на этом можно делать огромные деньги. Со временем они научились манипулировать своими пациентами с помощью наркотиков и психологических приемов: угроза применения вуду — простейшее средство держать человека под контролем, но поддается колдовству только тот, кто сам в него верит.

Вдруг он поднял голову и склонил ее набок.

— Помню, мне было лет шестнадцать, когда мы с товарищами устроили сеанс со спиритической доской. Мы расселись в темной комнате и взялись за руки. Кто-то положил на середину доски стекло и начал задавать вопросы утрированно-таинственным голосом. С нами была одна девочка, Кристина, примерно наших лет, из очень неблагополучной семьи. И вот мы сгрудились вокруг доски и стали подталкивать стекло то вперед, то назад, и вдруг оно повернулось к ней. Я его не трогал, подумал только, что кто-нибудь из ребят нарочно подвинул. — Он нахмурился и отвернулся. — Точно не смогу припомнить, что она спрашивала. По-моему, «Я выйду замуж?» — какую-то обычную ерунду. Стекло ответило: «Нет», а когда она спросила: «Почему?» — все стали перешептываться и хихикать. А стекло начало вращаться и показывать на буквы «С», «М», «Е», «Р», «Т», «Ь». — Старлинг закрыл глаза. — Разум может выкидывать такие фокусы… Не знаю, кто из нас подтолкнул к ней стекло, только месяца через полтора после этого она повесилась на перилах лестницы родительского дома.

— Поэтому вы и занялись… — Анна обвела взглядом его многочисленные дипломы.

— Боже мой, вовсе нет! Прежде всего я египтолог, остальное — исходя из наличия времени и интереса.

Повисла длинная пауза, потому что профессор Старлинг снова углубился в изучение фотографий. Анна задумалась, правдива ли только что рассказанная им история, может, сам он и написал слово «смерть» девушке-подростку?

— Следов надругательств над ребенком ведь не обнаружили, верно? — спросил он.

— Да, верно.

Он неторопливо собрал фотографии, сложил их в аккуратную стопку и только после этого передал ей.

— Голову и руки отрезали, тело запихнули в черный пластиковый мешок и выбросили в канал, как бесполезный мусор. Так?

— Да.

Одним неуловимо стремительным движением он поднялся и встал в полный рост.

— По-моему, бедного ребенка использовали какие-то извращенцы — если не для секса, то для какого-то обряда. Не могу вам точно сказать, вуду это или сатанисты…

Он подошел к книжной полке и, проведя пальцем по корешкам книг, вытянул одну из них. Анна взглянула на открытую им страницу: череп в сморщенной коже, подвешенный к кресту за волосы. Человек в белом одеянии держал в руке горящий крест, а на шее у него было ожерелье из каких-то предметов, напоминающих птичьи когти.

— Эта фотография колдуна сделана в тысяча девятьсот сороковом году на Гаити. Видите, с его креста свисает череп, а на ожерелье у него высушенные руки.

Анна оторвалась от страницы:

— Боже мой… Так вы думаете, мальчика изуродовали поэтому?

— Может быть. Мне кажется, шрамы на его теле были сделаны как бы напоказ. Какой бы ненормальный это ни сделал, он теперь для каких-то своих целей будет держать людей в страхе.

Анна сразу подумала о Каморре. Она рассказала профессору об убийстве Артура Мерфи, о том, как Эймон Красиник впал в ступор и морил себя голодом, и спросила, можно ли, позвонив по телефону, сделать так, что человек поверит, будто он живой мертвец?

Профессор Старлинг пожал плечами:

— Для этого заключенный должен глубоко верить, что звонивший ему обладает такой способностью. Повторяю — все идет от головы. Я сам был свидетелем, как зомбирование действует на определенных людей. — Он закрыл глаза и процитировал: — «Наш разум — целый мир, который властен из ада сделать рай, из рая — ад».

Анна неуверенно спросила:

— Мильтон?

— Совершенно верно. «Потерянный рай».

— Вы разрешите мне взять вашу книгу? — спросила она, и Старлинг, видимо без особого желания, все же коротко кивнул. — А можно вылечить человека от так называемого проклятия зомби?

— Можно, только сначала нужно достучаться до его мозгов. — Старлинг снова вернулся к книжному шкафу. — Я знаю, в теле мальчика следов медикаментов не нашли, но в США зарегистрировано несколько случаев использования ветеринарного лекарственного препарата, его вводят лошадям, чтобы обездвижить их для лечения. Он как бы замораживает все мышцы тела, а сердце остается незатронутым. При введении он вызывает симптомы, абсолютно похожие на состояние зомби.

Анна сделала пометку об этом препарате, а профессор тем временем заговорил о том, как в Древнем Египте слуг хоронили вместе с умершей знатью и как с помощью трав еще живых людей вводили в состояние транса и только потом могилы закрывали. Анна быстро взглянула на часы, но лишь через десять минут осмелилась встать, чтобы уйти. Ей пришлось перебить его, и профессор, удивившись, замолчал.

— Мне нужно идти, профессор Старлинг. Огромное спасибо, что уделили мне столько времени.

— Да… да-да, весьма польщен. — Он не ответил на рукопожатие, а лишь коротко поклонился и открыл ей дверь. — Теперь вы знаете, где меня искать, если захотите поговорить еще.

Вся бригада была уже в сборе, кое-кто еще доедал обед. Анна хотела было незаметно проскользнуть на свое место, но Ленгтон обернулся к ней и спросил:

— Что, выздоравливаете, детектив-инспектор Тревис?

— Да, сэр, спасибо.

Ленгтон повернулся к присутствующим:

— Детектив-инспектор Тревис не была больна: отпросившись с работы, она поехала в тюрьму Уэйкфилд и побеседовала там с Идрисом Красиником. Если кто-нибудь из бригады решит начать собственное расследование, я немедленно отстраню его от дела. Все уяснили? Мы работаем вместе и должны доверять друг другу. Все, что выясняем, — обсуждаем все вместе, и только так. Я не потерплю, чтобы офицеры, которые работают со мной, принимали решения, не поставив меня в известность.

Анна густо покраснела — на нее обратились все взгляды. Он намеренно унижал ее, но дальше пошло еще хуже.

— Для начала, детектив-инспектор Тревис, не соблаговолите ли объяснить бригаде, почему это вы, не спросив разрешения у меня, не поставив в известность дежурного, отправились в тюрьму Уэйкфилд?

Анна судорожно сглотнула.

— Мы ждем, — произнес Ленгтон, в упор глядя на нее.

— Я… знаете… подумала, что расследование убийства Гейл Сикерт и ее детей как-то застопорилось, переплетаясь с другими делами. У нас огромное количество подозреваемых, и я решила, что мне нужно сделать перерыв и основательно разобраться со всеми догадками. Прошу прощения у вас, у дежурного и у всех, если я поступила неправильно. Больше такого не повторится.

— Неужели? — саркастически произнес Ленгтон и сунул руки в карманы. — А дело тут в том, что детектива-инспектора Тревис, видите ли, очень волнует состояние моего здоровья. Так вот, я желаю заявить всем вам, что волнения Тревис совершенно напрасны. Я абсолютно здоров и физически, и психически, и я в состоянии вести расследование и ни в коем случае не считаю, что мы запутываемся в малозначительных мелочах. Я убежден, что мы на правильном пути, и убежден также — пусть это и кажется невероятным, — что нити, которые связывают такое множество разнородных преступлений, тянутся и к смерти Гейл Сикерт и ее детей.

Ленгтон взял в руку маркер.

— На мой взгляд, убийство этого Саммерса вписывается в наше расследование следующим образом. Как мы знаем, Джозефу Сикерту нужно было безопасное место, где он мог бы укрыться. С помощью Рашида Барри Гейл уговорили, и она его приняла. Это произошло вскоре после того, как они с Дональдом Саммерсом въехали в дом. Старшие дети поступили в местную школу, Саммерс начал ремонтировать дом. Между тем Гейл и Джозеф Сикерт становятся любовниками, после чего Саммерс погибает. Теперь подведем итоги. Сикерт переселяется к Гейл. Детектив-инспектор Тревис приезжает к ней, чтобы выяснить, где скрывается Артур Мерфи, подозреваемый в убийстве Ирэн Фелпс. — Ленгтон соединил все эти фамилии жирными красными линиями. — В том же общежитии «на полпути», где прячется Мерфи, обретается и Рашид Барри, тот самый, который устроил Сикерта жить в свинарнике Гейл. Рашид Барри запоминает детектива-инспектора Тревис, когда она арестовывает Мерфи. — Он обернулся к присутствующим. — Все за мной следят?

Участники совещания негромко переговаривались, кое-что из рассказанного им было уже известно.

— Вот и хорошо. Барри приезжает к Сикерту, привозит какое-то лекарство от болезни крови, которой тот страдает, что-то ему сообщает и ложится на дно. Сикерт начинает паниковать. И тут Тревис снова приезжает к Гейл, чтобы выяснить, добровольно ли та отдала ей фотографию Мерфи и Крамера. — Ленгтон посмотрел на Анну. — Похоже, что Тревис постоянно действует на свой страх и риск! Раздраженный Сикерт угрожает ей. Мерфи садится за убийство, попадает в тюрьму Паркхерст. Гейл Сикерт с детьми исчезает.

Теперь все внимательно слушали — речь шла о деле, для расследования которого их сюда и пригласили.

— Вернемся теперь к многочисленным совпадениям. Как нам известно, Идрис Красиник был арестован за убийство Карли Энн Норт, расследованием которого я занимался. На допросе Идрис назвал имена двух своих сообщников. Льюис, Баролли и я попробовали выследить их, догадайтесь где? В общежитии в Брикстоне, неподалеку от того самого дома, где жили Вернон, Мерфи и Барри. Что со мной случилось, вы все знаете, знаете вы и то, что Идрис Красиник отказался от своих слов и начал утверждать, что действовал один. Однако на месте убийства видели белый «рейндж-ровер». Мы не сумели его разыскать, но тот, кто был за рулем, вполне мог отвезти тело Карли Энн на свалку и доставить туда же самого Идриса, хоть тот и клянется, что никакой машины не видел. Заметьте, Идрис Красиник — нелегальный иммигрант.

Ленгтон снова взял маркер и провел линию к Мерфи.

— В тюрьме Паркхерст Мерфи погибает от руки другого заключенного, Эймона Красиника. Эймон тоже нелегальный иммигрант, как и Сикерт, как и Рашид Барри. И это подводит нас к основному подозреваемому. О нем мы точно знаем только то, что фамилия его Каморра. Он известный торговец людьми и колдун вуду, уже успел посидеть в тюрьме. Этот человек связан со всеми, о ком я только что говорил и кто вовлечен в разные жестокие убийства.

Ленгтон обернулся к Анне, которая как раз встала и прошла к доске. Она открыла записную книжку и, хотя страшно нервничала от публичной выволочки, которую устроил ей Ленгтон, все же твердо решила про себя, что по ней никто ничего не заметит.

— После ареста за убийство Карли Энн Норт Идрис Красиник утверждал, что в Великобритании у него нет известных ему родственников. Паспорт и другие его документы оказались поддельными. Мы имеем его личное подтверждение, что именно его брат Эймон Красиник убил в Паркхерсте Артура Мерфи. После убийства Эймон впал в состояние столбняка. Он не может ни говорить, ни двигаться, от пищи отказывается. Он поражен ужасом и твердо верит, что на него наслали проклятие вуду и сделали его так называемым ходячим мертвецом. Идрис Красиник боится выходить из своей камеры в тюрьме Уэйкфилд, боится, что проклятие нашлют и на него тоже. Мне удалось добиться от него некоторой реакции на имена Рашид Барри и Джозеф Сикерт, но больше всего он оживился, услышав фамилию Каморра.

Ленгтон пристально смотрел на нее все то время, пока она подробно рассказывала о своей беседе с Идрисом и о встрече с профессором Старлингом. Анна повторила почти все, что он рассказал ей о вуду и о том, как с помощью лекарств можно парализовать мускулы жертвы. Она показала собравшимся фотографию колдуна с черепом и человеческими руками, подвешенными к ожерелью.

Теперь все сосредоточенно слушали ее.

— Я думаю, что тело маленького мальчика, найденное в канале, Каморра использовал для запугивания своего окружения… Я считаю, что если Эймона Красиника как-нибудь можно вызволить из Паркхерста и вылечить, то мы сможем получить нужную нам информацию от его брата Идриса. — Анна отпила воды и продолжила: — Трудно поверить, что после трех недель расследования мы еще не знаем, где находятся Сикерт и дети. Это значит, что или Сикерт мертв и дети, не приведи господи, тоже, или их использует в своих целях Каморра.

Анна остановилась, взглянула в свои записи. Ленгтон уже хотел заканчивать совещание, но тут она подняла руку:

— По-моему, мы пропустили одну связь, что-то просмотрели в убийстве Карли Энн Норт…

Ленгтон нахмурился.

— Ее тело не просто выбросили на помойку. Зачем Идрис хотел отрезать ей голову и руки? Затем, что ее могли опознать по отпечаткам, снятым при предыдущих арестах? Она была проституткой, кололась героином, но за несколько недель до смерти попробовала стать на праведный путь. Знала она что-нибудь? Видела? Мне кажется, нам нужно вернуться к тому расследованию и проверить, нет ли тут какой-нибудь связи…

— Так вы думаете, нам нужно перепроверить старое расследование?! — взорвался гневом Ленгтон и хлопнул ладонью по столу.

— Не понимаю, почему вы так рассердились.

— Не понимаете? Что это — намек на то, что я не провел дело как положено? Мало того, что в этом расследовании вы выставляете меня полным идиотом, вы теперь еще вспомнили то, что было…

Она перебила его такой же гневной тирадой:

— В конце расследования вы оказались в больнице и поэтому не смогли явиться в суд. Вам известно, что после нападения на вас Баролли взял отпуск на две недели, потому что он был потрясен тем, что с вами случилось? Майк Льюис наблюдал за ходом суда, но он, скорее всего, получил такую же травму, как и Баролли. Я говорю о том, что мы, возможно, что-то просмотрели. Красиник признал свою вину, поэтому обвинения в убийстве были фактически предъявлены заранее, еще до суда.

Ленгтон глубоко дышал, стараясь взять себя в руки.

— Я всего лишь хочу покопаться в прошлом Карли Энн Норт, — продолжала Анна, тоже успокаиваясь. — Мы знаем, что она была проституткой, мы знаем, что она воспитывалась в разных сиротских приютах. Но мы знаем также, что перед смертью она перестала принимать наркотики и работать на улицах. Какие отношения связывали ее с Красиником? Кого или что еще она знала, а мы уже никогда не узнаем, потому что дело закрыто?

Ленгтон сел за свой стол:

— Вызовите Майка Льюиса, мне надо с ним поговорить.

Анна кивнула и вышла.

Примерно через полчаса Майк Льюис подошел к ее столу:

— Что происходит, черт побери? Он как с цепи сорвался! А тут еще ты ни с того ни с сего предлагаешь дорасследовать убийство Карли Энн Норт! Ты меня совсем запутала. Я сделал свое дело, Анна, и не хочу, чтобы мне намекали, будто я где-то лопухнулся, понятно?

— Майк, я не намекаю на это.

— Ну, значит, Ленгтон намекает.

— Тогда извини. Баролли не мог работать, тебе пришлось самому вести дело до суда.

— Красиник же сам признался, господи!

— Знаю, знаю, только зачем отрубать руки, отрезать голову? Какой в этом смысл?

— Какой? А вот какой! Эти чертовы нелегальные иммигранты приезжают из стран, где идет война, а там режут любого, кто попадается на пути. Если она ему отказала, если что-то сделала…

— Но ты ведь не знаешь, почему он ее убил. Ему двадцать пять лет, брату всего двадцать два…

— Ее изнасиловали, — бросил Льюис.

— Знаю. А вот что ты знаешь о том, где она была и с кем встречалась, перед тем как ее убили?

Майк Льюис вздохнул:

— Она этим промышляла с детства, за несколько лет до этого ушла из сиротского приюта, вела разгульную жизнь… Что еще тебе рассказать?

— Ну, например, у нее были контакты с Каморрой? Нам это известно?

— Нет, этого я не знаю. До последнего времени я вообще о нем ничего не слышал.

— Правильно. Вполне возможно, братья Красиник работали на него; может быть, и Карли Энн его знала, и когда она закончила торговать собой, когда перестала накачиваться героином, то, может, может…

Льюис отвернулся и пробурчал:

— Ладно, проверим, что у нас там на нее есть.

Было совершенно понятно, что она взбесила Майка Льюиса. По уклончивым взглядам остальных она поняла, что и они настроены против нее.

Ей стало немного легче, когда Ленгтон вызвал ее к себе в офис:

— Я поручил Майку найти все, что у нас есть по Карли Энн, но хочу, чтобы и ты ему помогла. Проведешь повторные беседы со всеми, кто связан с этим делом, и начинай работать с ним.

— Ему это не понравится.

— Ну и плевать. Принимайся за работу.

— Хорошо. Нам еще нужно перепроверить двоих человек, имена которых назвал Красиник, перед тем как отказался от своих слов. Все мы знаем, что случилось, когда вы отправились на беседу с ними, а вот не знаем мы, во-первых, настоящие ли это фамилии или нет, а во-вторых, есть ли здесь какая-то связь с Каморрой.

— Обе фамилии выдуманные, — сказал Ленгтон. — Их могли выслать из страны, сделать с ними все, что угодно, но в службе иммиграции никаких сведений о них нет. Может, Красиник и не знает, как их зовут по-настоящему. Парни как в воду канули.

— Но они ведь жили рядом с Рашидом Барри.

— Жили, но мы и этого выродка найти не можем — где-то на дно залег. — Ленгтон невесело усмехнулся и поднял руки вверх. — Тут с ума сойдешь. Ни следа Сикерта и двоих детей, ни парня найти не можем, который меня порезал… — Он открыл папку и развернул ее так, чтобы ей было видно. — Вот описание: у одного два золотых зуба — они мне в ночных кошмарах снятся. Может, это был Рашид Барри. Но представляешь, у скольких таких парней во рту золотые зубы? Другой, тот, что был с мачете, вообще непонятно кто. Не скажу, сколько ему было лет и какого он роста, — так быстро все случилось. Я поднимался по лестнице, а тут… — Ленгтон изобразил удар ножом.

Анна спросила, можно ли ей взять папку и поработать с ней.

— Да, забирай.

Она быстро пролистала страницы. Среди документов оказалась и фотография Карли Энн, которую Анна увидела впервые; до этого она рассматривала только страшные снимки, сделанные на месте убийства и в лаборатории судмедэкспертов.

На столе у Ленгтона зазвонил телефон, он схватил трубку, послушал что-то и положил трубку на место.

— Майк Льюис ждет, он связался с женщиной, у которой жила Карли Энн.

Анна подняла взгляд.

— Красивая была, — тихо сказала она.

— Что?

— Я говорю, красивая была, — повторила Анна и снова опустила взгляд на фотографию Карли Энн.

Смуглая кожа, правильные черты лица, большие голубые глаза. Высокая, стройная девушка, ростом не ниже метра семидесяти, и улыбка у нее необыкновенная — притягательная, загадочная. На шее массивная золотая цепочка с крестом.

В патрульной полицейской машине без опознавательных знаков за рулем сидел Майк Льюис, Анна устроилась рядом с ним, на пассажирском сиденье.

— А я и не знала, какая она была красавица, — произнесла Анна, глядя в окно.

— В морге ни за что бы не догадался, — откликнулся Льюис. — Глаза вылезли из орбит, на горле глубокие ножевые раны… Мне кажется, она недешево отдала свою жизнь.

— Ее нашли с золотой цепочкой на горле, да?

— Нет, ей же горло перерезали, голову чуть не отпилили, там кровищи…

— Так Красиник хотел убежать?

— Да, попробовал было, но его задержал полицейский, вызвал помощь, и парня доставили в местное отделение. Нам сообщили утром.

— Он сразу признался?

— А как тут не признаешься? Весь в ее крови, в руке нож с ее кровью.

— Он был под кайфом?

— Не знаю. Когда мы его увидели, он сидел, скрюченный, в своей камере. Под кайфом так себя не ведут — ну, если только то, что он принимал, не перестало действовать.

Анна вынула из папки показания Красиника. Скупые фразы ясно подтверждали, что он убил Карли Энн Норт, а перед тем изнасиловал ее. Анна спросила, где это произошло.

— Постоянного адреса у Красиника не было, он говорил, что жизнь у него тяжелая, познакомились они с жертвой совершенно случайно.

— Но где, вы не знаете?

Майк Льюис вздохнул с раздражением:

— Анна, через два дня после этого порезали Ленгтона. У нас был подозреваемый, который признался в убийстве.

— Да знаю я, Майк. Пожалуйста, не оправдывайся! Просто хочу все как следует уяснить. Если один из них был Каморра, то странно, что Ленгтон не узнал его.

— Все случилось очень быстро, никто из нас не сумел ясно запомнить ни одного из этих негодяев.

Анна кивнула и решила поговорить о другом. Если Ленгтон и узнал Каморру, то никому в этом не признался.

— А что с белым «рейндж-ровером», который полицейский заметил на месте преступления?

— Что, извини?

Анна перевернула страницу и продолжила чтение. Свидетель видел машину, припаркованную недалеко от места убийства, — черные тонированные стекла, двигатель работал.

— Двое сообщников Красиника побежали к «рейндж-роверу»? Уехали в нем?

— Нет. Машина уехала, как только появился полицейский в форме. Мы пробовали разыскать ее, но все впустую.

Анна пожала плечами и заметила, что, кажется, и это расследование успешным не назовешь.

Они замолчали и почти не разговаривали всю дорогу до Чокфарма. Все стены испещряли граффити, и, хотя было заметно, что муниципалитет предпринимает попытки навести порядок, кругом присутствовали следы запустения. Над дорожками, ведущими к дверям, на веревках сушилось белье: идя к квартире сорок один, Анна с Майком Льюисом то и дело наклонялись.

— Так, здесь снимает жилье некая Дора Родс. Сейчас по этому адресу она числится, но сколько здесь человек сменилось, один бог знает.

— А ты ведь разговаривал с ней?

— Да, она пришла в участок, опознала Карли Энн. У самой семьи нет. Она заведует местным общественным центром.

— Необычная соседка для проститутки.

— Уж поверь мне, необычная. Карли Энн совсем недолго успела пожить здесь, а эта Дора помогала ей встать на правильный путь.

Они нырнули под очередную веревку, оказались перед дверью, выкрашенной голубой краской, позвонили и стали ждать. Анна заметила, что почтовый ящик доверху забит корреспонденцией, но дверная табличка сияла, будто только что отполированная. Дверь им открыла молодая полная негритянка, вокруг головы у нее был повязан цветастый шарф.

— Здравствуйте, проходите. Я давно жду вас.

Поверх яркой майки Дора была обернута в пеструю африканскую ткань, на маленьких ногах были резиновые шлепанцы.

— Присаживайтесь, пожалуйста, я сейчас кофе принесу.

Анна села на ярко-оранжевый, в пятнах, диван. Правда, в комнате было чисто и опрятно, на стенах висели детские рисунки. Дора внесла поднос с чашками кофе и печеньем и поставила его на расписанный вручную столик.

— Угощайтесь, — предложила она и сама расположилась в уютном мягком кресле. Веса в ней было килограммов сто двадцать, не меньше: руки были сильными, крупными, толстый живот колыхался от жира, но ладони и пальцы казались совсем небольшими, как и ступни. На запястьях звенели серебряные браслеты, она беспрестанно крутила их то одной, то другой рукой. — Значит, вы насчет моей малышки Карли Энн?

— Да, — ответила Анна и взяла чашку. Майк уже жевал печенье и сидел, откинувшись на спинку и приготовившись слушать. — Сама я не занималась расследованием того дела, поэтому, пожалуйста, расскажите мне о Карли Энн как можно подробнее.

Дора кивнула:

— Что ж… Она поселилась здесь у меня месяцев, пожалуй, за девять, до того как ее убили. Я, знаете, не часто детей к себе подселяю — только пусти, сразу набежит целый табун, муниципалитет за такое мигом из квартиры выставит. Но когда мы познакомились, что-то меня в ней зацепило, она пришла к нам в центр, попросила, чтобы ей помогли. Она уже много лет сидела на героине, а чтобы добыть на него деньги, торговала собой. Думаю, жизнь у нее была не сахар, а сама-то еще ребенок, то из одного приюта сбежит, то из другого. Все они рвутся в Лондон, думают, что там люди по золоту ходят. А назад пути нет… Карли Энн была на редкость хороша, и, конечно, сутенеры вмиг прибрали ее к рукам. — Дора глубоко вздохнула. — Таких красавиц, как моя Карли Энн, я на своем веку мало видела. Она была наполовину ямайка, наполовину белая, кожа гладкая, чуть смугловатая, волосы черные, волнистые, прямо шелк. Подумать только — вела такую жизнь, кололась героином, а выглядела потрясающе… — Она покачала головой.

Анна кивнула и ответила, что, кроме снимков, сделанных в морге, она видела лишь одну фотографию девушки. Дора поднялась, открыла шкаф и вынула целую пачку фотографий:

— Да вот. Она очень старалась порвать с прошлым, и я немного ей платила за то, что она помогала мне в центре. Я в основном с маленькими детьми работаю, поэтому дала ей адрес реабилитационного центра для наркоманов, так что по утрам она ходила туда, а после, днем, работала у меня. Знаете, ведь когда ее нашли, она уже не кололась, но это даже хуже — значит, не была под кайфом. Не верю, что она принялась за старое, не верю! Она мне поклялась, что этого не повторится, она терпеть не могла вспоминать о своем прошлом и чем больше работала со мной и детьми, тем больше понимала, сколько пользы приносит прежде всего себе самой. Бывало, я ее обниму, а она плачет, говорит, что только я ее ангел-хранитель, что у нее не было ни настоящей любви, ни родителей, да и дома настоящего у нее тоже не было, пока мы с ней не встретились. Вы бы видели, как она здесь расцвела. Конечно, с ней просто и легко никогда не было, но когда она смеялась, то светилась вся, как солнышко.

Анна тем временем просматривала фотографии убитой девушки: вот она вместе с детьми задувает свечи на именинном торте, вот летит в парке с горки, заливается смехом…

— На той фотографии, которая есть у нас в участке, на Карли Энн массивная золотая цепочка, — сказала Анна. — Вы не знаете, откуда у нее такая вещь?

Дора покачала головой.

— А у вас сохранились какие-нибудь ее вещи?

— Да, всё здесь, я не думаю, чтобы они кому-нибудь понадобились. Меня новость настолько выбила из колеи, что я никак не соберусь с духом и не разберу их, чтобы отдать какой-нибудь бедной девушке. Но все равно я это сделаю.

— А юноши у нее были?

— Когда она жила здесь, то задерживалась допоздна всего несколько раз. Как-то она исчезла на выходные, не сказав мне ни слова. Когда она вернулась, я устроила ей нагоняй и предупредила, что если она еще хоть раз так сделает, то все, мы с ней распрощаемся. Она плакала, просила прощения, а потом все утряслось, но приблизительно через месяц она опять исчезла, и на этот раз пропадала где-то уже пару месяцев. Я, конечно, страшно переживала, даже ходила по улицам, разыскивала ее, а потом прочла в газете об убийстве… — Дора промокнула глаза платком.

— Значит, вы не видели ее друзей.

— Нет.

— А человека в белом «рейндж-ровере» видели?

Дора кивнула:

— Кто в машине был, не видела, окна-то черные, но белая машина не раз стояла внизу, как будто кого-то ждала, но Карли Энн никогда не спускалась. Наверное, это был какой-нибудь ее друг или, по крайней мере, знакомый. Я даже спрашивала ее, не позвонить ли насчет этой машины в полицию, но она мне этого не разрешила. А со временем машина перестала появляться, так что полицейских мы не беспокоили.

— Она при вас упоминала имя Идриса Красиника? Это тот, кто ее убил.

— Нет.

Анна поднялась:

— Можно посмотреть ее вещи?

Дора опять кивнула и зашлепала к двери:

— Пойдемте, у меня все в чемодане.

Вслед за Дорой они с Майком двинулись вдоль узкого коридора. В маленькой комнате помещалась только односпальная кровать и небольшой шкаф.

— Я, конечно, не могла ей много предложить, но комнату эту она любила, говорила, что здесь ее дом, — сказала Дора и вынула дешевый гобеленовый чемодан. — Вот, я тут сложила все в ее чемодан. Правда, пришлось позвать подругу, — так я расстраивалась, — но мы все собрали. А я попросила Эстер переписать вещи, так что, если вы их заберете, я буду знать, что отдала.

Анна улыбнулась:

— Я не возьму его, Дора, только, если не возражаете, хотела бы посмотреть на вещи.

— Да, пожалуйста.

Анна открыла чемодан и стала рассматривать его аккуратно сложенное содержимое. Там лежала дешевая одежда с рынка, но, к ее удивлению, встречались и вещи известных дизайнеров. Анна вынула свою записную книжку и составила список того, что увидела, в том числе записала и сексуальное нижнее белье. От чемодана пахло чем-то навязчиво-сладким, наверное духами, которыми пользовалась Карли Энн. Кроме одежды, в чемодане лежал еще розовый атласный мешочек с туалетными принадлежностями и деревянная резная шкатулка. Анна откинула крышку и увидела целые россыпи ожерелий, колец и браслетов. В основном это были дешевые поделки, но со дна Анна вынула большое тяжелое ожерелье восемнадцатикаратного золота, рядом лежали парный к нему браслет и два кольца с бриллиантами. Еще Анна обнаружила несколько браслетов, сделанных из африканского золота.

— Ну, что нашла? — спросил Майк Льюис, стоя в дверях комнаты.

— Много отличных украшений, хорошее золото, два больших бриллианта, здесь, по-моему, тысяч на десять-пятнадцать.

Он присвистнул:

— Значит, у этой шлюхи, которая к тому же сидела на героине, клиенты были не из бедных — здесь же целое состояние!

— Дора говорит, что она была редкая красавица. Может, решила, что хватит работать на сутенера, и ушла от него? А ты же сам знаешь, что это за публика.

Складывая вещи обратно, Анна тщательно ощупывала их — не пропустила ли чего-нибудь. Но нет — ни сумок, ни кошельков, ни писем, ни записных книжек.

Майк с Анной вернулись обратно к Доре, которая уже успела сварить еще кофе, хотя они не просили ее об этом.

— А у нее не было сумки или писем? — спросила Анна.

— Нет, она пришла только с этим вот чемоданом. Не знаю даже, где она жила до меня, но, мне кажется, она от кого-то убежала.

— Может, от сутенера?

— Может. Она мне никогда ничего такого не говорила, повторяла лишь, что стыдится своей прошлой жизни. Подумать только — какая может быть прошлая жизнь в шестнадцать лет? Грустно.

— У нее были очень дорогие украшения…

Дора удивленно посмотрела на них.

— Золотые ожерелья, кольца с бриллиантами…

Она покачала головой:

— Вот, значит, что они искали…

— О чем вы? — насторожившись, спросила Анна.

— Вскоре после ее смерти ко мне кто-то залез, все перевернули вверх дном, но ничего не унесли. Вещи Карли Энн были убраны в чемодан, я заперла его и поставила к себе под кровать. Соседка подняла шум и вызвала полицию. Те успели сбежать.

— А вы с полицейскими встречались?

— Да, мадам. Я еще сообщила им номер машины — вдруг тот парень еще вернется.

— Какой машины, извините?

— Ну, той белой, о которой вы меня спрашивали, — «рейндж-ровера». Я его записала, когда он приезжал сюда, выслеживал Карли Энн.

Анна быстро взглянула на Майка Льюиса, потом снова на Дору.

— Кажется, нам повезло, — негромко произнесла она.

Глава 14

Входя в комнату следственной бригады, где она собиралась напечатать свой отчет, Анна приостановилась — там бушевал Гарри Блант:

— Ни на вот столько я этому не поверю! Как это так, нашли всего лишь конечность, проходят считаные недели, и нате вам — парня опознали, подозреваемый в тюрьме! А мы тут трудимся как пчелы, ищем этого Сикерта и этих двоих ребятишек — и всё топчемся на месте!

Фрэнк Брендон сидел на своем столе спиной к Анне.

— Сказал бы лучше, что это образец исключительной, высокопрофессиональной работы полицейских, — бросил он.

— Привет, Фрэнк, — поздоровалась Анна.

Он обернулся с широкой улыбкой.

— А… как дела? Я тут говорил Гарри, что нам повезло, а ваша бригада, похоже, зашла в тупик, — рассмеялся он.

— Ну, сегодня у нас прогресс, — сказала Анна, проходя к столу. — Какими судьбами?

— Работать с вами, естественно. Насколько я знаю, вам теперь любая помощь пригодится.

Гарри бросил удивленный взгляд на Анну:

— Что за прогресс?

Анна ответила, что теперь они знают номер белого «рейндж-ровера», который видели на месте убийства Карли Энн; Майк Льюис пробивает его по компьютеру, чтобы установить через агентство лицензирования водителей и транспортных средств фамилию владельца. Анна начала печатать отчет и спросила, где Ленгтон.

— Вместе с Грейс поехал в Ист-Энд к какому-то колдуну вуду. — Гарри подошел к ее столу и склонился над спинкой стула. — Что еще вы узнали за утро?

— Ну, хотя бы то, что Карли Энн была удивительно красива. Она бросила свое занятие, перестала колоться героином и жила у директора местного общественного центра по имени Дора. Белый «рейндж-ровер», который видели на месте убийства, часто появлялся под окнами их квартиры. Дора сказала, что, скорее всего, это был сутенер Карли Энн. — Анна перестала стучать по клавишам. — Мы нашли у нее ювелирные украшения превосходного качества. Если это был сутенер, он или хорошо ей платил, или сам заваливал этими цацками.

— Эта Дора знает что-нибудь о человеке, на которого работала Карли Энн?

— Нет, Карли Энн никогда об этом не заговаривала. Мне кажется, ее сутенер вовсе не хотел, чтобы она завязывала с этим делом. Такая красавица — это же настоящая золотая жила!

— Так, по-твоему, водитель «рейндж-ровера» был ее сутенером?

— Если был, значит, видел, как они пытались отрезать ей голову.

Тут в комнату вошел Майк Льюис и взмахнул рукой:

— Ну вот… Мы нашли владельца «рейндж-ровера» — он живет в Кенсингтоне. Я говорил с женой, машину они продали год назад. — Майк угрюмо присел на край стола Анны. — Покупатель заплатил наличными и, похоже, назвал ненастоящие имя и адрес.

— А как он выглядел?

Льюис вынул записную книжку:

— Высокий, чернокожий, в отличном костюме, хорошо говорил по-английски, исключительного обаяния и так далее и тому подобное. А так как платил он наличными, о цене они сговорились.

— Так, номер машины у нас есть, значит, можно объявлять об этом — посмотрим, что получится.

— Сделано уже.

Гарри взъерошил волосы:

— Для сутенера машина необычная, правда? Слишком заметная, я бы сказал, — белый «рейндж-ровер», стекла черные, тонированные…

— Карли Энн имела столько золота, что вряд ли это был просто дешевый сутенер.

— Если она работала на него, то, может, ему не нравилось, что она подумывала завязать?

Анна нахмурилась:

— Если только…

Майк и Гарри посмотрели на нее.

— А что, если она была для него не просто шлюха? Может, она ему нравилась? Нам сейчас нужно постараться найти хоть кого-нибудь, кто знал ее до того, как она поселилась у Доры, может, они подскажут нам, что это был за человек. — Анна обернулась к Майку. — У тебя остались какие-нибудь записи от того дела?

— Пойду проверю, по-моему, мы встречались тогда с несколькими девушками.

Майк отошел к своему столу, а Гарри недовольно произнес:

— Снова за соломинку хватаемся. Я имею в виду, начинаем новую линию расследования. Топчемся на месте, наступаем на те же грабли, дожидаемся какого-то прорыва.

— Тут так просто не скажешь, Гарри, может, это как раз он и есть. У нас имеются хоть какие-нибудь следы Каморры? Если он живет в Пекэме, кто-то же должен знать, где именно.

— Может, кто-то и знает, но информаторов у нас нет. Там пока местные работают, ищут.

Гарри обернулся и бросил взгляд на Фрэнка Брендона:

— А этот-то что здесь делает?

— Мне ясно, тебе разве нет? — пошутила Анна. — Мы же за соломинку хватаемся!

— Воняет теперь у нас, как у шлюхи в спальной.

— А ты знаешь, как там воняет? — поддразнила его Анна.

— Нет, но его одеколон бьет наповал, это факт.

Майк Льюис вернулся с бланком отчета:

— Вот, тут две фамилии. Мы опрашивали двух девушек: ни та ни другая не видели Карли Энн много месяцев, но раньше они тусовались вместе.

— Она жила с ними?

— По крайней мере, она назвала их адрес, когда ее во второй раз задержали в районе Шафтсбери-авеню.

Когда Анна спросила адрес девушек и сказала, что сама хотела бы поговорить с ними, Майк только пожал плечами и ответил, что вряд ли они еще там живут, — это был заброшенный дом в Килберне.

Ленгтона в участке не было, и Анна сделала все как положено. Она сказала дежурному, что попробует разыскать девушек и возьмет с собой Брендона, сдала отчет о том, как прошла беседа с Дорой о Карли Энн, и, наскоро перекусив сэндвичами и кофе, они с Брендоном выехали из участка.

Сначала они молчали, потом Брендон попросил ее разъяснить те вопросы, в которых он еще не успел разобраться.

Анна рассказала ему о братьях Красиник, о том, что они надеялись чем-нибудь помочь Эймону, который сидел в Паркхерсте. Если у них это получится, то можно будет добыть информацию от его брата Идриса — тот был сейчас в Уэйкфилде.

— Слушать противно, — сказал на это Фрэнк. — Я хочу сказать, если этот идиот надеется…

— Он боится вуду, — ответила Анна.

— Ерунда какая!

— Может, и ерунда, вот только если бы ты его видел, то так бы не сказал, он настоящий тормоз, как зомби. Его даже пробовали принудительно кормить, чтобы он не умер с голода.

— Зачем? Он ведь убил Мерфи, да?

— Да, но если мы вытащим из его брата хоть какую-нибудь информацию, то стоит хотя бы попробовать.

— Оба нелегальные иммигранты?

— Да.

— И как тебе это нравится? Почитай-ка сегодняшние газеты: мало нам тех нелегальных иммигрантов, что уже живут у нас, так еще из Восточной Европы потянулись! Смешно, из-за каких-то дурацких прав человека здесь живут больше шестисот тысяч поляков и всяких других. Знаешь, что я тебе скажу, я серьезно подумываю, может, в Австралию махнуть? Вот там правильно сделали — закрыли ворота, и всё тут. Представляешь, сколько у нас официально эмигрантов? Тринадцать тысяч! Хороша ошибочка! Правительство виляет туда-сюда, а правды признавать не хочет: контроль над иммиграцией провалился, а мы за это расплачиваемся. Представляешь, что за этим стоит? Школы, больницы, дома, страховки, зарплаты — все псу под хвост! Нахлебники чертовы! У меня зять живет в Питерборо, так у них тысячи две поляков поселилось! Там и так давно уже безработица, а эти что собираются делать?

Анна остановила машину у огромного запущенного дома, одну стену которого сплошь покрывали граффити:

— Приехали.

Брендон выглянул из окна:

— Ну и хлев! Дом для бедных! Хотела бы на этой улице квартирку купить?

Анна вышла из машины. Фрэнк начал раздражать ее — он все больше походил на вечно всем недовольного Гарри Бланта.

Входная дверь еле держалась на одной петле. На ступеньках сидели два молодых человека, и, когда Анна спросила, здесь ли живет Барбара Эрли, в ответ они только пожали плечами.

— По-английски-то говорите? — сердито бросил Брендон.

Они снова пожали плечами. Он прошел мимо них, вслед за ним Анна.

В замызганном коридоре стояли черные пакеты с мусором, в одном из них рылась тощая собака. Анна постучала в одну дверь, но ей не ответили. Брендон стукнул в две — результат тот же. Вниз по лестнице спускалась худая чернокожая девушка, одетая в кожаную летную куртку размера на два больше, чем нужно, облегающие атласные шорты и стильные туфли на высоких каблуках.

— Мне нужна Барбара Эрли, — вежливо сказала Анна и перекрыла спуск с лестницы.

— Она здесь больше не живет, — ответила девушка.

— А Джинни Муркрофт?

Девушка ответила не сразу:

— Зачем она вам?

— Так, ничего серьезного, нужно ее кое о ком расспросить.

— Через два этажа в конце коридора.

— Спасибо.

Анна посторонилась, пропуская девушку, но тут с перил свесился грязный белый парень с волосами, заплетенными в дреды, и прокричал:

— Эй, Джинни! Молока принесешь?

Брендон не мешкая схватил девушку за руки:

— Ну и не повезло же тебе, Джинни!

Она начала молча вырываться.

— Что ж, Джинни, можем поболтать здесь, а можем и проехаться до полицейского участка. Даже не думай — никто не собирается тебя арестовывать, нам только нужно узнать кое-что об одной твоей подруге.

— Если о Барбаре, так я не знаю, где она. У нее недавно был передоз, и ее отвезли в больницу.

— Нет, не о Барбаре. О Карли Энн Норт.

Джинни вся как-то съежилась и чуть не свалилась со своих высоких каблуков.

— Мы можем где-нибудь поговорить? — спокойно и твердо спросила Анна.

Джинни подумала и поднялась на несколько ступенек вверх:

— Можно и тут.

Анна уселась рядом с Джинни на грязные ступени лестницы, Брендон не торопился к ней присоединиться.

— Ты знала Карли Энн, верно?

— Угу.

— Она какое-то время жила здесь. Когда ее задержали, она дала этот адрес.

— Да, на верхнем этаже со мной и с Барбарой, только Барбара сейчас уехала.

— Долго Карли Энн здесь находилась?

— Не знаю. Когда я въехала, она уже здесь жила. А было это больше года назад.

— Вы жили в одной комнате?

— Угу.

Джинни залезла ладонями в рукава и почесала руки. Глаза у нее были точно стеклянные, вокруг носа запеклась красная корка. Ногти были обкусаны до мяса. Анна подумала, что эта девушка, наверное, сидит на героине.

— Ты работала с Карли Энн?

— Бывало.

— А у нее был какой-нибудь особый клиент?

— Нет, сначала не было. Она, знаете, работала как все.

— Значит, вы вместе работали на улицах, так?

— Бывало. — Джинни взглянула на лестницу, уходящую вверх, и нагнула голову. — Марк наверху живет, он за нами присматривает.

— Марк и за Карли Энн тоже присматривал?

— Да, но недолго, а потом она с ним переругалась.

— Из-за денег?

— Угу.

— А потом что? Он ее турнул?

— Нет. По башке получил.

— Кто, Марк?

— Угу. Один парень пришел, сказал, что хочет взять Карли Энн. Марк его послал, вот тот на него и полез.

— Ты его можешь описать?

— Нет, меня там не было.

— Так Карли Энн уехала?

— Угу. После этого Марк больше не хотел с ними связываться.

— С ними?

— Ну да. Он не один приходил. Не знаю, кто они были такие, но приезжали они на машине, а один поднимался наверх, к ней.

— И тебя там не было?

— Не было, Марк был. Тот парень зашел в нашу комнату и забрал ее вещи. А она даже в комнату не входила.

— А что у них за машина была, не вспомнишь?

— Белая какая-то, большая, с темными стеклами. Она сюда пару раз до того приезжала. А Карли Энн несколько раз возвращалась в ней домой.

— Ты в машине кого-нибудь видела?

— Нет, у нее стекла были темные.

— А кто приезжал с Карли Энн, видела?

— Нет. Она лишнего не болтала, потому что он ей много денег отваливал. Помню, она говорила, что хочет завязать с героином и всем прочим и собирается жить с этим парнем. Мы думали, это так, на ветер, потому что она такая врушка была! Она говорила, он будет за ней следить.

Брендон спокойно спросил:

— Ты эту машину видела? — и показал ей фотографию белого «рейндж-ровера».

— Угу, похоже.

Анна посмотрела на Брендона и придвинулась ближе к Джинни.

— Нам нужно будет переговорить с Марком, — негромко сказала она.

— О господи! Не надо с ним связываться, он потом все зло на мне сорвет!

— Ну, поговорим с ним, и всё. — Брендон пошел вверх по ступенькам, а Джинни в ужасе посмотрела ему вслед.

— Тот мужчина дарил Карли Энн какие-нибудь украшения? — спросила Анна.

— Не знаю я. Если у нее и было что ценное, так она прятала. А то бы Марк у нее все отобрал. Он ведь за нами присматривает.

Анна смотрела на юную наркоманку — ей было не больше семнадцати лет. Вырвав листок из записной книжки, Анна сказала:

— Джинни, если ты решишь покончить с такой жизнью, позвони вот этой женщине. Ее зовут Дора. Она тебе поможет завязать с наркотиками — понимаешь, выйти на правильный путь.

Джинни взглянула на листок и сложила его в маленький аккуратный квадратик.

— Она ведь умерла, да?

— Карли Энн?

— Угу. Я в газете читала. Сюда приходили, спрашивали про нее, только мы ничего не знали. Наверное, и Барбара тоже умерла, она денатурат колола, мешала его черт знает с чем. Хорошая была девочка, — сказала Джинни и закрыла глаза.

— Карли Энн убили жестоко, Джинни. Так что если знаешь, кто может нам помочь, вообще что-нибудь знаешь…

— А уже нашли, кто это сделал, вроде?

— Нашли, но мы думаем, что тут не один он поработал, только все куда-то подевались.

Джинни притопнула ногой в модной туфле:

— Она мне эти туфли оставила и еще кое-что, сказала, ей ничего такого больше не надо будет, ее друг ей все купит. А получается, она опять врала. Никто ей ничего не купил. Убили ее, и все.

— Она тебе нравилась?

Джинни кивнула, в глазах ее стояли слезы.

— Я знаю, она нам врала и все такое, но она от нас всех отличалась: опрятная такая, чистенькая, всегда мылась, все боялась что-нибудь подцепить.

С верхнего этажа послышался какой-то грохот. Джинни испуганно подняла взгляд:

— Пойду-ка я за молоком схожу.

— Спасибо, что поговорила со мной, Джинни. Если захочешь покончить со всем этим, пожалуйста, позвони по телефону, что я тебе дала. Дора, похоже, очень хорошая женщина, я уверена — она с удовольствием тебе поможет.

Джинни, покачиваясь на шпильках, ответила:

— Угу, позвоню. А сейчас можно идти?

Анна поднялась на ноги и долго еще смотрела, как хрупкая девушка в туфлях мертвой подруги неуверенно выходит из двери подъезда. Двое парней, которые так и сидели на ступеньках, рассмеялись, один хотел было дернуть ее за юбку, но она оттолкнула его руку.

Тем временем по лестнице спустился Брендон, пальцы правой руки, стиснутые в кулак, он прижимал ко рту:

— Ну и сволочь! В драку полез, так что пришлось ответить, хотел мне двинуть по одному месту! Правда, промахнулся, а вот я — нет.

Мимо двух бездельников Анна прошла к входной двери, она бросила дерзкий взгляд, как бы приглашая их дотронуться до нее, но оба трусливо отвернулись.

Они сели в патрульную машину и двинулись по неопрятной улице. В этот раз за рулем была Анна.

— Отлично! Марк опознал парня, который был в белом «рейндж-ровере»: ростом не меньше чем метр восемьдесят, черный, два золотых зуба, одного переднего не хватает.

— Похоже, Рашид Барри, — сказала Анна.

— Он велел Марку сложить вещи Карли Энн в сумку, сказал, что больше она этим заниматься не будет, а если он попробует ее разыскивать, ему перережут горло. Как выразился сам Марк, ему стало страшно до чертиков. Когда парень ушел, он осторожно выглянул в окно. Марк рассказал, что в машине вроде бы сидели двое, — точно он не разглядел, ее, правда, с ними не было. Кто-то был одет в белый спортивный костюм — он это увидел, потому что дверца была приоткрыта, а потом вещи и одежду швырнули прямо на дорогу, как бесполезное барахло. Марк, кажется, думает, что Карли Энн нашла себе богатого клиента, потому что, после того как парень ему врезал, он швырнул ему двести фунтов и предупредил, чтобы тот не вздумал ее разыскивать.

— Так он ее больше не видел?

— Нет.

Анна вздохнула и прикинула, сколько времени жила Карли Энн с так называемым богатым клиентом, до того как переехала к Доре, — выходило не более нескольких месяцев. В то время она получила множество украшений и дорогую одежду, пожалуй, многовато для обычной шлюхи — разве что клиенты, к которым он ее приводил, платили хорошие деньги. Тогда было понятно, почему этому человеку не понравилось, когда Карли Энн от него ушла.

Ленгтон не только включил Фрэнка Брендона в бригаду следователей, и без того большую, но, кроме этого, на них еще работала целая армия клерков и полицейских, прикрепленных к участку. Содержание такого количества людей обходилось недешево. Бюджет заканчивался, Ленгтон настрочил множество рапортов об увеличении финансирования, и, когда он наконец присоединился к бригаде, вид у него был совершенно измученный.

Ленгтон стоял и пристально смотрел на доску, как будто изучая весь огромный массив информации, а все спокойно собирались на совещание, расставляли полукругом стулья, рассаживались.

Он протяжно вздохнул:

— Анна, я попробовал связаться с вашим профессором Старлингом насчет вуду, но он выехал в Луксор на какие-то раскопки, так что мы с Грейс отправились к другим шарлатанам в надежде найти хоть что-нибудь полезное. Мне кажется, что мы можем только надеяться, что расколем этого Идриса Красиника и установим, может ли его информация нам помочь. Как все вы понимаете, нам это очень нужно. Трудно поверить, но мы давным-давно топчемся на одном месте. Я никого не виню, мы с вами все пашем как лошади, но, похоже, никак не можем сдвинуться с мертвой точки. Согласно последнему отчету об Эймоне Красинике, он угасает на глазах, так что время работает против нас…

Ленгтон хотел продолжить, но тут в комнату стремительно вошел Гарри Блант. Ленгтон сердито обернулся к нему.

— Только что звонили с участка уничтожения машин: у них нашелся наш «рейндж-ровер». Они его пока не трогали, только за руль садились… — Гарри остановился, перевел дыхание. — Я попросил ребят из Скотленд-Ярда заняться им и сказал, чтобы они поторопились…

Ленгтон жестом попросил Гарри немного поостыть:

— Как машина там оказалась?

— Пришел один парень, заплатил деньги, сказал, что кто-то насыпал песку в зажигание и оно вышло из строя. Он сказал, что посмотрит, как машина будет заезжать на эстакаду, чтобы убедиться, что сделали все как надо. Они согласились, начали работать, потом сняли номера — ну, чтобы все записать. Тот начал нервничать, но, когда увидел, что машину везут к прессу, быстро смылся и даже про номера забыл. Хозяин понял, что здесь нечисто, все остановил и вызвал полицию. Шеф, и оказывается, это наш «рейндж-ровер»! Белый, с темными стеклами, с теми же номерами!

По комнате прошел гул голосов: до сих пор все думали, что зашли в тупик, а оказалось, что дело продвинулось. Гарри сообщил, что водитель был высокий, чернокожий, хорошо одетый. На улице его ждал красный четырехдверный «мерседес», но они не успели рассмотреть, кто сидел в машине.

Только они обсудили эту новость, как раздался телефонный звонок. Трубку взял Брендон.

— Это Скотленд-Ярд. Они открыли «рейндж-ровер», и в нем кое-что оказалось, — сказал он.

Обнаженное тело завернули в черные пакеты для мусора. Это был чернокожий мужчина, ростом около метра восьмидесяти, волосы короткие, без одного переднего зуба, но с двумя золотыми коронками. Чтобы запихнуть тело в багажник, его пришлось сложить чуть ли не пополам.

Патрульная машина с Ленгтоном и Анной стремительно неслась по Лондону, вслед за ними ехали Гарри Блант и Фрэнк Брендон. Когда они добрались до участка уничтожения машин, на нем уже сверкали вспышки фотоаппаратов, а специалисты готовились к разборке автомобиля. Багажник оставался открытым, труп из него пока что не вынимали.

Ленгтон взял Анну под локоть, и они обошли вокруг «рейндж-ровера». Черный пластик разрезали, чтобы можно было видеть лицо покойного. Эксперт в перчатках и маске чуть повернул голову трупа лицом к Анне, чтобы она рассмотрела его. Анна подошла ближе и спросила, можно ли приподнять шпателем губы, потому что ей нужно увидеть зубы.

— Да, это Рашид Барри, — произнесла она.

Ленгтон кивнул, чтобы эксперты продолжали работу, полиция установит личность по отпечаткам пальцев, которые у нее есть. Теперь здесь почти нечего было делать: работали эксперты и патологоанатомы. Приехал фургон для перевозки трупов, тело Рашида стали готовить к перевозке в морг, а Ленгтон тем временем успел переговорить с главным судмедэкспертом. Тот тихо сказал, что они все тщательно осмотрят: в машине надо будет найти все, что может помочь в расследовании. Ленгтона заверили, что сиденья и колеса снимут и проверят каждый уголок внутри автомобиля и на кузове.

Льюис и Брендон остались на месте, а Ленгтон решил вернуться в участок. Он зашагал к машине, вид у него был подавленный.

Анна улыбнулась и осторожно сказала:

— Нам очень повезло. Я уверена, это большой шаг вперед.

Ленгтон вовсе так не думал. Он сел на переднее сиденье, закрыл глаза, а Анна позвонила в участок и предупредила, что Ленгтону понадобится обзор свежей прессы по делу.

Время перевалило за девять. Анна устала, но ей еще надо было забрать свою машину с участка в Хэмпшире. Она не хотела больше ни о чем говорить с Ленгтоном, но он не открывал глаза, и она осторожно тронула его за плечо:

— Ты как?

— Нормально, — ответил он и потер глаза.

— Воды хочешь? У меня с собой есть.

— Не хочу.

Она отвернулась и стала смотреть в окно на вечерний поток машин. Ей очень хотелось расспросить Ленгтона о том, как он съездил к целителям вуду, или шарлатанам, как он их называл, но он явно не хотел, чтобы его беспокоили. Водитель молча сидел за рулем и даже не смотрел на нее в зеркало заднего вида. Анна прикрыла глаза, но тут же открыла их, услышав тихий стон. Наклонившись вперед, она взглянула на Ленгтона, но он, казалось, крепко спал.

Ленгтон чувствовал, как в него вонзается острое лезвие ножа и боль молнией пронзает все тело сверху донизу. Он склонился вперед, потому что кровь хлестала струей: нож глубоко разрезал бедро, пройдя через одежду, точно через масло. Он упал с лестницы. Сердце колотилось так неистово, что казалось, еще чуть-чуть — и оно разорвется. Невыносимая боль раскалывала голову.

Он не спал, это было наяву.

Человек, который ухмылялся, когда кровь Ленгтона брызнула на него, был тот самый, чье лицо он увидел в прорези черного пакета для мусора и лицо которого до сегодняшнего дня он никак не мог ясно припомнить. Но напал на него не Рашид, он стоял сзади, за нападавшим. Рашид Барри там был. Рашид Барри видел, как на него напали, и смеялся.

Ленгтон не открывал глаза, об этом он не скажет ни одному человеку. Никто не должен узнать. Если это станет известно, его тут же заменят, а ведь именно это дело заставляло его терпеть невыносимую боль, которая терзала его и днем и ночью. Ленгтон чувствовал, что вот-вот нападет на след того, кто занес над ним мачете. Каморра не нужен был ему мертвым, он был нужен ему живым, и еще каким живым.

Глава 15

Фотографию Рашида Барри, прикрепленную к доске, перечеркивал большой красный крест. Рашида удушили удавкой: тонкий шнур все еще охватывал шею, хотя Барри был мертв уже более двух суток. Пока еще ждали подробной информации о результатах вскрытия тела и осмотра «рейндж-ровера», но у всех собравшихся на совещание настроение было уже приподнятое.

Бодрый и энергичный Ленгтон подробно рассказал о находке. После этого все узнали, как он съездил к целителям вуду, он смешно пересказывал свои беседы с этими чудаками и обманщиками. На одной встрече он остановился особо — ему показалось, что информация может быть полезной:

— Есть один врач, называет он себя Элмор Салам, правда, неизвестно, настоящее это имя или нет. У него довольно приличная практика в Ист-Энде, в кабинете все стены завешаны дипломами и свидетельствами. Он работал на Гаити, Ямайке, сам из Нового Орлеана. Жена его, некая Эзме, сидит у него в приемной и выполняет обязанности медсестры, именно она проводит клиентов к нему в кабинет. Похоже, чаще всего с ним рассчитываются наличными, но вроде бы делает он все по закону, он клялся, что платит все налоги, и я ему верю. Выглядит он как человек деловой: длинная белая хламида, тяжелое распятие, все пальцы в золотых кольцах, но на ногах вполне современные мокасины, и не из дешевых! Он долго разглагольствовал о своем многолетнем опыте. Его пациенты чаще всего жалуются на страхи или на какие-нибудь несерьезные болезни, а он их лечит разными травяными зельями. — Ленгтон приостановился, отпил кофе и продолжил: — Не сразу получилось заставить его говорить о вуду, потому что он все твердил, что ничем таким не занимается, при этом он оказался весьма сведущ в ритуалах и даже написал несколько книжонок на эту тему.

Ленгтон положил на стол брошюры в дешевом мягком переплете, такие можно было напечатать даже на его компьютере.

— Он серьезно объяснял мне, что некоторые его пациенты испытывают очень сильный страх. К нему обычно приходит необразованный люд, и он вынужден применять все свои познания в психологии — у него, кстати, есть и соответствующий диплом — и терпеливо объяснять людям, что любой заговор или проклятие можно снять.

Гарри Блант еле сдерживал зевоту. Анна знала, что он не верит в подобную ерунду и больше всего хотел бы понять, к чему такое долгое вступление, но тут к Ленгтону присоединилась Грейс Балладжио.

— Пока шеф разговаривал с врачом, я побеседовала с Эзме. Сначала она была не очень словоохотлива, но открылась, когда я сыграла небольшую комедию и сказала, что моя тетя жила в Новом Орлеане, а сама я очень верю в вуду, не то что мой шеф. — И она усмехнулась, взглянув на Ленгтона.

Дальше Грейс рассказала, что их беседу то и дело прерывали посетители с так называемыми предписаниями и Эзме все время отвлекалась — то отмеривала порошки, то на ладони пересчитывала таблетки, — а Грейс, пользуясь моментом, спокойно осматривалась. В маленькой приемной стоял стол, на нем лежали ежедневник и график со списком имен. Когда Эзме вернулась, Грейс расспросила ее об этом под тем предлогом, что крайне заинтересована работой ее мужа. Эзме ответила, что лучше поговорить с самим доктором, ведь у них частная практика.

— Мне хотелось разговорить ее, чтобы она объяснила, что это за частная практика. Она разнервничалась, сказала, что ей самой не все нравится, но их дело требовало больших средств, а не у всех пациентов были деньги, так им не оставалось ничего другого.

Ленгтон положил руку на плечо Грейс:

— Доктор Салам практикует вуду, у него есть несколько избранных учеников, и он никогда — он несколько раз это подчеркнул, — никогда не уходит во тьму. Это, между прочим, его выражение.

Грейс продолжила:

— Ясно, что ученики много ему платят. Я попросила Эзме назвать их имена, но она отказалась. Тогда я попросила ее дать мне что-нибудь от мигрени. Она вышла из приемной, а я заглянула в ежедневник, но она это заметила и захлопнула его.

Ленгтон снова взял слово:

— В этот момент я вышел от Элмора. Жена что-то сказала ему на языке, который я не знаю, и обаятельный священник-врач-психотерапевт вдруг вышел из себя. Он обвинил нас в том, что мы представились не теми, кто есть на самом деле. Пришлось снова показывать ему удостоверение, успокаивать, но он все равно остался недоволен. Мне не очень-то понравилось, как он ведет свои дела, но я сказал, что не хочу создавать ему никаких неприятностей: я пришел потому, что мне нужна его помощь…

На этом месте рассказа Гарри Блант встал и направился к выходу из комнаты. Ленгтон тут же взглянул на него:

— Ты куда?

— Отлить. Знаете, шеф, честно говоря, я не понимаю, к чему все это. Вы уж как-то очень долго подходите к сути дела.

— А ну, сядь! — рявкнул Ленгтон и обвел взглядом комнату. — Кто еще думает, что это галиматья? Я не просто так тут перед вами распинаюсь. Хотите слушать дальше или нет? Пока что мы, как идиоты, все болтаемся вокруг да около. Ты, значит, хочешь отлить. Что ж, иди, Гарри. Только не возвращайся!

— Но, шеф, ведь уже почти одиннадцать. У меня скоро из ушей кофе польется.

Ленгтон пропустил его слова мимо ушей, подошел к доске и всей ладонью хлопнул по написанной на ней фамилии Каморра:

— Этот подонок платил Элмору много лет. Он одержимый до такой степени, что доктору самому уже тошно. Единственное, что интересовало эту сволочь, — тьма, за неимением другого слова.

Анна выпрямилась на стуле, она не верила своим ушам. Ленгтон об этом ей даже не намекнул. Брендон и Льюис бросали друг на друга косые взгляды — они тоже пребывали в неведении!

В комнате повисло молчание.

— Каморра дал доктору неверный адрес и множество номеров мобильных телефонов, он их часто меняет, почти каждую неделю. Он ходил на сеансы к Элмору, пока Эзме не сказала, что продолжать не следует: этот негодяй запугивал их до смерти, а кончилось все тем, что однажды он принес с собой засушенную голову и две руки. Детские руки! Ну что, пойдешь теперь отливать, Гарри?

Гарри послушно опустился на место.

— Нам нужен доктор Салам, потому что единственная связь, которая у нас может быть, — это молодой Красиник, который сидит сейчас в Паркхерсте, верит, что на него навели порчу, и умирает. Что, Гарри, можно продолжать?

— Извините, шеф.

Ленгтон перечислил то, о чем надо было переговорить с доктором Саламом, нужно было выяснить, чем он может, а чем не может помочь Эймону Красинику. Время работало против них: молодой человек умирал, поэтому решено было привезти Элмора в участок, чтобы сегодня же вечером поговорить с ним. После этого они собирались поехать в Паркхерст.

Совещание закончилось в первом часу ночи. К всеобщему удивлению, Ленгтон ушел к себе в кабинет. Настроение в бригаде было подавленное, Анна очень сердилась, что ей никто ничего не рассказал. Она даже чуть ревновала Грейс, которая теперь занимала место рядом с Ленгтоном, и он ясно давал понять, что в ее помощи больше не нуждается.

В час появились результаты вскрытия Рашида Барри. Ему ввели транквилизатор, который используется для лошадей, так что, когда потом на шею набросили удавку, он не мог пошевелить ни единым мускулом своего могучего тела, чтобы спастись. Время от времени приходили отрывочные сообщения об экспертизе по «рейндж-роверу». Сзади в машине обнаружили множество волосков шерсти собаки, скорее всего немецкой овчарки. Образцы послали в лабораторию, специализирующуюся на определении ДНК собак. В мешках, в которых было завернуто тело Барри, нашли кровь и слюну, совместимые с его ДНК. Мешки, похоже, были те же, что и мешок, в котором лежало тело мальчика, найденное в канале, — ведь каждая упаковка имеет свою маркировку.

Кровь и волосы нашли также и на правом заднем сиденье. Было установлено, что они принадлежат Карли Энн Норт. Руль и приборную доску аккуратно протерли, но с задней и пассажирской дверец отпечатки пальцев все же снять удалось. Волосы и волокна тканей оказались и на переднем пассажирском сиденье, а на коврике сохранилась грязь. Исследовали также грязь на колесах и на шасси. Эксперты работали очень быстро, но все равно пока даже не сняли ни сиденья, ни чехлы.

Ленгтон прочитал сообщение о том, что уже сделано. Дело наконец сдвинулось с места, и сразу в нескольких направлениях. Это придало ему сил, и он очень надеялся, что встреча с доктором Саламом станет еще одним шагом вперед: обнаруженная связь с Каморрой радовала, он чувствовал, как в крови у него играет адреналин. Пока что не установили, какой недвижимостью в Пекэме владел Каморра; Ленгтон подозревал, что он давно уже съехал оттуда и обосновался где-нибудь в другом месте.

Тем же вечером, только раньше, состоялось несколько пресс-конференций и были проведены опросы: полиция снова спрашивала, видел ли кто-нибудь припаркованный «рейндж-ровер», и снова просила сообщать любые сведения о Джозефе Сикерте и пропавших детях Гейл.

Все получили разные задания, но самое главное — все ждали Элмора Салама, чтобы решить, как строить разговор с Эймоном Красиником. Тюремное начальство постоянно сообщало им одно и то же: молодой человек таял прямо на глазах. Его перевели в больницу и положили там в изолятор. Врачи и медсестры внимательно следили за его состоянием и обращались к различным специалистам, чтобы поддерживать в нем жизнь. Он, хоть и был невероятно слаб, яростно сопротивлялся любым попыткам ввести ему питание внутривенно. Его поместили в кислородную палатку, потому что дышал он с трудом. Тюремный врач сообщал, что по временам он поднимал правую руку, показывал на противоположную стену и медленно очерчивал круг в воздухе, но даже и это он делал все реже, потому что слабел с каждым часом. По большей части Красиник лежал, бессмысленно вперясь в потолок широко открытыми глазами.

Анне велено было связаться с отделом по розыску без вести пропавших — проверить, нет ли у них какой-нибудь информации об изчезнувших детях. Работа кропотливая и безрадостная: оказалось, что без вести пропадает множество маленьких детей. Некоторых похищали и вывозили за границу — нередко похитителем был один из родителей, другие просто исчезали без следа. Процентов семьдесят из этих детей, от двух до восьми лет, не были англичанами. Анна связалась также и со службой иммиграции, где ей дали список детей, которых привезли в страну по новым правилам: теперь члены семьи, проживающие в Великобритании, могли выступать в качестве опекунов. Уже был один случай, когда маленькую девочку переправили к так называемым тете и дяде, которые обращались с ней очень жестоко. Девочка умерла, а взрослых посадили в тюрьму. Анна быстро просматривала отчеты в поисках какого-нибудь упоминания о случайном контакте социальных работников с Каморрой. Поскольку он торгует людьми, не исключено, что кто-нибудь из пропавших детей мог оказаться предметом его порочной коммерции.

Ленгтон появился из своего кабинета и подошел к Анне и Грейс:

— Доктор с женой уже едут. Я не хочу, чтобы с ними говорили здесь, в комнате бригады, проводите их в комнату для переговоров. Мне понадобятся фотографии братьев Красиник, отчеты тюремных врачей и тому подобное.

Грейс поднялась, Ленгтон задержался у стола Анны и взглянул на гору бумаг, с которыми та работала:

— Есть что-нибудь?

— Нет, пока ничего. Невеселое это чтение.

Он кивнул и пошел к столу Гарри Бланта, который как раз вернулся после розысков сведений о Рашиде Барри.

Гарри сидел, дожевывая сэндвич.

— Этот гад еще выклянчивал себе разные льготы. Указывал адрес все того же общежития — реабилитационного «дома на полпути», который мы хорошо знаем, — просто невероятно! Его фотки во всех газетах, в каждом участке, а он ходит себе спокойно и льготами пользуется!

Ленгтон вздохнул, иногда его раздражали тирады Гарри, но с этим высказыванием нельзя было не согласиться.

— Что нашел?

Гарри открыл записную книжку:

— В четверг его видели в общаге в последний раз. Социальный работник — идиотка, не додумалась сразу нам сообщить! — говорит, что он ей наврал, будто нашел работу на стройке. Она выписала ему льготные талоны, спросила, на какой адрес их отправлять, — по правилам он уже не был под надзором полиции, но где-то у нее в мозгу тикает, что мы к ним приходили раз пять, про него расспрашивали. Так вот, он ей вешает лапшу на уши и уходит. Она звонит местным полицейским, докладывает, что он к ней приходил, и они теперь уверяют, будто пытались с нами связаться, но мы их опередили! Еще она сказала — вот этому я бы поверил, — что он ее напугал: по виду он настоящий громила — поди поспорь с таким! — Гарри пролистал несколько страниц и откусил сэндвич. — Там был еще мальчишка с приказом о надзоре и с биркой, возможно, правда, что он ее уже срезал. В любом случае я сейчас выясняю, видел ли кто-нибудь этого здорового Рашида, а мальчишку…

— Сколько ему лет? — перебил Ленгтон.

— Шестнадцать. Взяли его за кражу при отягчающих обстоятельствах и за угрозы офицеру полиции. Приговорен к двум годам и шести месяцам под надзором полиции…

Ленгтон жестом попросил Гарри продолжать.

— Рашид спрашивает мальчишку, хочет ли тот подзаработать. Парень отвечает, что он на все готов, и тогда Рашид дает ему вот этот номер мобильника. — Гарри передал Ленгтону листок. — Мы сейчас его отслеживаем, но это очередная липа, и тут мы вряд ли что-нибудь накопаем. Было это более двух недель назад.

Ленгтон уточнил, нашли ли мобильный телефон у убитого Рашида Барри.

— Нет. В карманах пусто, на нем тоже ничего не было. Удивляюсь, как золотые коронки на месте остались.

Ленгтон вздохнул:

— Хорошо, ищи дальше.

Только он отвернулся, как Грейс сообщила, что приехали врач с женой.

— Я хотел бы поприсутствовать, — сказал Гарри, дожевав наконец сэндвич.

Ленгтон улыбнулся и вышел из комнаты бригады, дав знак Анне следовать за ним.

Она как раз говорила по телефону и знаком попросила его подождать.

— Кое-что есть, — прошептала она.

— Срочно, что ли? — сердито спросил он.

— Да, срочно, — ответила она, глубоко вздохнув. — В Тутинге, на игровой площадке, только что обнаружили двоих детей. Воспитательница сказала, что у входа видели чернокожего мужчину, который привел их за руки и ушел. Дети белые, а возраст совпадает с возрастом детей Гейл.

— Так, срочно туда! — Ленгтон приостановился, нахмурился. — Или нет, ты мне нужна здесь… — Он кивнул в сторону Гарри. — Рассказывай ему все подробно, а потом присоединяйся к нам.

Анна снова заговорила по телефону:

— Они сказали, как их зовут? — Она выслушала ответ и сказала: — Туда уже едут.

Анна задала еще несколько вопросов и после этого попросила Гарри взять с собой офицера по работе с семьей и отправляться в Тутинг, в детский сад.

— Только бы не сглазить, Гарри! Мы, кажется, нашли детей Гейл Сикерт. Правда, никто из них ничего не говорит и оба травмированы. Забирай их оттуда и ищи психолога. Да ты и сам знаешь, что делать.

Гарри кивнул и уселся за свой стол, чтобы разобраться с деталями, а Анна поспешила в комнату, где уже сидели Ленгтон, доктор Элмор и его жена Эзме.

Анна была поражена статью и внешностью доктора. Ростом он был почти метр девяносто, в превосходно сшитом костюме темно-серого цвета. На его жене Эзме была традиционная африканская юбка, обернутая вокруг пояса, легкая свободная блуза и подходящий по цвету хлопчатобумажный тюрбан. Супруги отлично держались и выглядели спокойной, скромной парой. Доктор подождал, пока Анна сядет, пододвинув ее стул ближе к столу, и только потом сел напротив. Эзме не смотрела на нее, опустив голову и сложив руки на коленях.

Ленгтон уже успел подробно рассказать об убийстве Артура Мерфи и о том состоянии, в которое впал после этого Эймон Красиник. Он сказал, что молодой человек отказывается от еды и лежит сейчас в изоляторе, под кислородной палаткой, которая помогает ему дышать.

Анна молча открыла записную книжку и стала слушать Ленгтона.

Он рассказал о том, как Анна беседовала с Идрисом Красиником, братом больного юноши. Доктор Салам попросил ее сообщить об Идрисе все: как он вел себя, что вообще она знала об их прошлом. Она ответила, что оба они нелегальные иммигранты, полиция даже не была уверена, настоящие ли у них имена, потому что и тот и другой въехали в Британию по фальшивым паспортам.

— Они близнецы? — последовал вопрос.

Анна с Ленгтоном переглянулись и пожали плечами — по паспортам это было не так.

Ленгтон продолжил рассказ, постепенно подходя к убийству Карли Энн Норт. Доктор Салам больше не перебивал его, только иногда посматривал на жену, которая по-прежнему не поднимала глаз. Ленгтон заговорил о смерти Гейл Сикерт и ее младшей дочери. Даже допуская, что другие дети живы, он говорил так, как если бы они были мертвы или использовались для сексуальных утех. При этих словах Эзме как бы очнулась, но потом, качая головой, отвернулась в сторону. Ленгтон заговорил тише; когда он останавливался, тишина, казалось, повисала в комнате. Анна заметила, что он как бы играет эмоциями и делает это специально для Эзме.

Ленгтон стал показывать фотографии детей, по одной выкладывая их на стол. Элмор Салам потянулся за портфелем и вынул из него очки в дорогой золотой оправе. Рядом Ленгтон положил жуткие посмертные снимки Гейл и челюсть ее мертвой дочери, вслед за ними — фотографии Карли Энн. Последним стал конверт с фотокарточками торса мертвого мальчика, найденного в канале.

— Мы думаем, что Каморра связан со всеми этими убийствами. Не так давно мы обнаружили и этого человека — Рашида Барри. Его тело нашли в багажнике белого «рейндж-ровера». Его удушили и «упаковали» в черные мусорные мешки, а машину отправили на слом.

Элмор низко склонился над фотографией Рашида Барри, его жена поглубже уселась на стуле и совсем отвернулась от страшных изображений мертвых тел, снимки которых были разложены на столе.

Ленгтон коротко кивнул Анне.

— Доктор Салам, госпожа Салам, — начала она, — нам очень нужны люди, которые могут помочь Эймону Красинику. Если нам удастся спасти Эймона, его брат Идрис обещал мне что-то рассказать. Мы считаем, что оба брата были связаны с Каморрой, только Идрис очень боится говорить с нами. Он сидит в тюрьме за убийство Карли Энн Норт. Он сам признался в убийстве, а когда его задержали…

Тут ее перебил Ленгтон:

— Он назвал два имени, сказал, что это соучастники, но пока мы не сумели их найти.

Анна взглянула на него. Ленгтон не сказал о том, что на него напали, а, перебив ее, намекал на то, что и она должна молчать.

— Идрис признал себя виновным в убийстве, взяв свои слова о соучастниках обратно, — продолжила она. — Он сказал, что других не было, что он один изнасиловал девушку и сделал попытку расчленить тело. На ней нашли два образца ДНК, и мы знаем, что не один он насиловал ее или вступал с ней при жизни в половые отношения.

Анна нервно посмотрела на Ленгтона: может, он не хочет, чтобы она рассказывала им даже это?

Среди множества посмертных снимков Гейл Сикерт лежал и листок с отпечатанным на нем фотороботом Джозефа Сикерта. Доктор Салам, совершенно бесстрастный в отличие от жены, указал на него. И Ленгтон подал ему листок. Доктор внимательно рассмотрел фоторобот, повернулся к жене. Близко прижавшись друг к другу, оба долго разглядывали изображение, а потом положили его на стол перед собой.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Ленгтон.

Доктор коротко кивнул, жена, казалось, была с ним согласна.

— По-моему, это он, — сказал доктор. — Месяцев десять назад он к нам приходил. Он был в плохом состоянии, страдал от болезни крови. Болезнь прогрессировала — от почечной инфекции у него были желтые белки глаз. Эзме заподозрила у него серповидно-клеточную анемию, но для точного диагноза нужны анализы крови. Мы велели ему прийти еще раз, а на первое время прописали травяные препараты.

Тут заговорила Эзме:

— У нас нет оборудования для анализов, их надо было делать в местной больнице, как и при традиционном лечении. Если заболевание крови развивается стремительно, а больному не оказывается срочная помощь, органы отказывают один за другим. Тот мужчина был очень болен…

— Так, и что случилось?

Эзме взглянула на мужа:

— Он так и не пришел. И за лечение нам не заплатил. Мы его больше не видели.

Доктор Салам отложил фоторобот Сикерта на край стола, отдельно от других фотографий. Потом он потянулся за фотографией Рашида Барри:

— Вот он привез его ко мне — тот, которого нашли в машине. Он очень грубо себя вел, угрожал жене. Правильно? — Он повернулся к жене, и та кивнула.

— А он часто бывал у вас? Я хочу спросить, он привозил к вам еще кого-нибудь? — спросил Ленгтон, еле сдерживаясь.

Фотографии Рашида Барри и Джозефа Сикерта были во всех газетах, их без конца показывали по телевидению в сводках криминальных новостей, а эта пара сидела и спокойно опознавала обоих.

— Нет, не привозил. Повторяю, он очень грубо себя вел, угрожал жене. Я сказал ему, что больше не хочу принимать его, а если он появится у меня еще раз, я позвоню в полицию.

— Так он вам не заплатил? — спросила Анна Эзме.

Та, приоткрыв глаза, бросила взгляд на мужа, на ее полных губах промелькнула тонкая улыбка.

— Да нет, заплатил. С некоторыми больными мы даже не заговариваем о деньгах, а люди вроде того пациента рассчитываются с нами, и иногда даже щедрее, чем мы ожидаем.

Доктор Салам потянулся к жене, тихо положил свою ладонь поверх ее руки — как бы подал знак молчать — и взял фотографию Гейл Сикерт:

— Я не знаю эту бедную женщину.

Он положил снимок перед собой, взял фотографию обезглавленного тела мальчика и положил ее поверх снимка Рашида Барри. Детскую челюсть он отодвинул в сторону, как бы совсем не интересуясь ею. Собрав фотографии Идриса и Эймона, сделанные в полиции, он положил их в одну стопку с изображением Рашида Барри. Наконец он передал фотографию Карли Энн Норт Эзме, она внимательно рассмотрела снимок и кивнула, когда муж присоединил и его к стопке.

Пораженные Ленгтон и Анна совершенно не понимали, что и зачем он делает, — доктор Салам положил ладони на стопку фотографий и склонил голову. Его низкий голос зазвучал еще глуше.

— Эти связаны, — сказал он.

Ленгтон ждал и смотрел на Анну, которая не сводила глаз с удивительно красивых рук доктора, которые прямо зависли над фотографиями. Грейс до сих пор не проронила ни слова, а только внимательно слушала, но и она казалась удивленной. Все трое не знали, что говорить дальше.

— Нам нужна будет защита, — негромко произнес Элмор Салам. Он выпрямился на стуле, взял фотографию Клинтона Каморры и отложил ее в сторону. — Эти души связаны через этого человека. Думаю, настоящее его имя Эммерик Каморра. У него много имен, но я знаю его под этим — Эммерик Каморра. Если я помогу вам с этим несчастным мальчиком Красиником, если станет известно, что мы с женой участвовали в этом, Каморра начнет преследовать нас. У него целый легион зависимых от него сумасшедших. Они выполнят любой его приказ: велит он перерезать мне горло, изнасиловать и убить мою любимую жену — сделают и это. Если мы согласимся посмотреть мальчика Красиника, необходимо, чтобы это осталось в тайне, иначе мы не будем вам помогать. Доставьте его из тюрьмы, переведите его брата в какое-нибудь безопасное место, и мы возьмемся вам помочь. Рисковать собой мы не собираемся.

Ленгтон слушал молча. Он чуть приподнялся на своем месте, потом опустился обратно.

— Доктор Салам, я гарантирую вам и вашей жене круглосуточную защиту. Мы пока что не выследили Каморру, но если вы согласны нам помочь…

Элмор Салам нагнулся над столом и громко заговорил:

— Думаю, вы не представляете себе, насколько опасен этот человек. А я представляю — этой мой ученик, только потом он стал одержим злыми силами. Каморра поклоняется дьяволу и служит Сатане. Он держит в страхе и ужасе тех несчастных, кто почитает его за верховного служителя.

Салам легко поднялся с места, отошел к дальней стене и сделал такое же движение рукой, какое, они видели, делал Красиник.

— Так следят за временем: когда стрелки остановятся, ты умираешь. Этот мальчик старается отвоевать себе часы жизни. Если он не сумеет поднять руку, перст смерти остановит его сердце.

Эзме спокойно подошла к мужу. В первый раз они заметили, что он вот-вот разрыдается. Она, как бы успокаивая, взяла его за руку и сказала:

— Нам нужно идти.

Ленгтон сидел, не отрывая взгляда от стола с разложенными на нем фотографиями, а Грейс проводила доктора с женой к выходу. Они отказались от предложенной им патрульной машины без опознавательных знаков и предпочли добираться домой со множеством пересадок на метро, автобусах и такси — так боялись, как бы кто-нибудь не узнал, что они были в полиции.

Потрясенная Анна собрала фотографии со стола.

— Ну и как тебе все это? — спросила она Ленгтона.

Он зевнул и вытянул руки над головой:

— Мне одно непонятно: где они раньше были? Мы уже который месяц с этим расследованием возимся. Они что, газет не читают?

Он очень похоже передразнил доктора: «А, это Джозеф Сикерт, он приходил ко мне на прием» — и в ярости хлопнул ладонью по столу:

— Как мне все это, ты спрашиваешь? Сколько времени мы этого выродка ищем! Его морда есть во всех газетах, его показывают по телевизору, в криминальных сводках. А теперь оказывается, что и имя у него ненастоящее, не Клинтон, а Эммерик! — Ленгтон схватил со стола фотографию человека, проходившего у них под именем Клинтона Каморры. — Они его, видите ли, знают! Учили его этой ахинее — вуду! Разумеется, они понятия не имеют, где он сейчас. Так бы и удавил обоих! Эта сволочь Каморра меня просто достал! Вот как мне все это!

— Знаешь, может, они просто испугались.

Ленгтон взял фотографию мертвого мальчика:

— Скажи это мальчишке, которому отрезали голову и руки! Испугались они, как же! Этот негодяй успел привезти сюда бог знает сколько ребятишек, а они обтяпывают тут свои делишки, лечат непонятно как, дипломов понавешали!

— А охрану мы им дадим? — спросила Анна.

— Дадим, дадим, защита будет не хуже, чем у Бен Ладена, черт бы их побрал! У меня и без них бюджет трещит по швам…

Здесь его прервала Грейс. Приоткрыв дверь, она сказала:

— Только что позвонил Гарри. Мы нашли детей Гейл Сикерт.

Реакция Ленгтона поразила Анну — он закрыл лицо рукой и чуть не расплакался:

— Ну, слава богу!

Глава 16

Гарри Блант сидел за столом, прижимая к уху телефонную трубку:

— Поцелуй их на ночь и скажи, что я их очень люблю. Я задерживаюсь, дорогая, так что не жди.

Анна поставила на стол чашку кофе, а Гарри как раз положил трубку. Она по-дружески похлопала его по плечу:

— Знаешь, может, мы и не задержимся.

— Спасибо, извини, что… Хорошо хоть, что их накормили и вымыли, вернее, девочка была чистенькая, а вот мальчик перепачкал штанишки.

— Думаешь, это Сикерт оставил их у детского сада?

— Не очень уверен. Описание было не особо точное, но все-таки похоже, что он.

Анна вздохнула:

— Теперь они в надежных руках, да и психологи помогут. Они побудут пока с ними в отделении.

— В надежных руках? Мать умерла, младшая сестра тоже, а с ними еще неизвестно, что делали. В отделении тоже ничего хорошего. Ты знаешь, Анна, мне хотелось забрать их домой. Просто сердце разрывалось, когда я на них смотрел. Особенно на девочку… Она так прижималась к брату… — Он повернулся к Анне. — Я наклонился к ней, хотел поговорить, но она отшатнулась, личико такое перепуганное, а мальчик, хоть и маленький совсем, вот так вот сжал кулачки, как будто собрался ее защищать.

— Не надо об этом думать, — мягко сказала Анна.

Гарри покачал головой:

— Может, и у тебя будут дети, и знаешь, тогда вся твоя жизнь изменится. Дети станут для тебя самым главным. Если с моими что-нибудь случится, я убью и глазом не моргну!

— А их бабушке, Берил Данн, уже позвонили?

Гарри пожал плечами:

— Я бы такой даме и кота с помойки не доверил, но, конечно же, ей сообщат. А пока что они пробуют разговорить детей, оба они молчат, до сих пор не сказали ни слова. Будто онемели…

К ним присоединился невеселый Майк Льюис. Как и все, кто сейчас работал в комнате, он уже знал, что детей нашли. Один ребенок Майка был совсем малыш, другой только что родился, поэтому он тоже переживал.

Ленгтон решил, что на сегодня хватит. Завтра они получат подробные сведения от судмедэкспертов, и к тому времени он уже подыщет доктору с женой безопасное жилье и организует их круглосуточную охрану.

С тюремным руководством все шло не гладко. Ленгтон настаивал, чтобы обоих братьев привезли из тюрем, где они содержались. В больнице надо было приготовить для них безопасное помещение и назначить офицеров для охраны. Эймона Красиника из Паркхерста должен был доставить медицинский вертолет. Значит, на борту должны быть медики, а в отделение больницы его перевезут уже их коллеги. Чтобы привезти Идриса Красиника из Уэйкфилда, тоже нужны были люди и транспорт. Руководство тюрьмы очень долго не соглашалось выпустить Идриса, и Ленгтон чуть не охрип, втолковывая, насколько важно его присутствие в больнице. После долгих споров было решено поместить Идриса в инфекционное отделение больницы в Фармуорте. Стоимость всей этой операции окончательно подкосила бюджет следствия, а бесконечные звонки и споры измотали его самого. Вид у Ленгтона был совершенно измученный, впрочем, и остальные выглядели не лучше.

Ленгтон обвел комнату взглядом и хлопнул в ладоши:

— Завтра у нас особый день, так что всем надо хорошо выспаться. Будем надеяться, что все это не впустую.

Анна приводила стол в порядок, когда, слегка улыбаясь, к ней подошел Ленгтон.

— Как думаешь, это все когда-нибудь кончится?

— Не знаю.

— Прекрасно! — пробурчал он. — Ты не знаешь, я ни черта не знаю, и это притом, что пашу как лошадь. Может, эти муж с женой, специалисты по вуду, и чокнутые, только других у меня пока что нет. А ты еще с Красиником кашу заварила!

— Я только пересказала, что узнала от Идриса. Может, он нес ахинею, — осторожно сказала Анна.

— Что ты городишь?

— Ничего! Я передала тебе то, что сказал мне он, но, если ты хочешь, чтобы я взяла на себя ответственность за то, что будет завтра, я согласна.

Он накинулся на нее:

— Это моя работа! Я не хочу, чтобы ты или кто-то еще отвечал за мои решения, я очень долго все это организовывал. Может, мне нужно было подтверждение, что ж, значит, я обратился не по адресу, — закончил он и поднял руки вверх, выражая отчаяние.

— Перестань! Ты же прекрасно знаешь, что я — да что там говорить, все мы — мы за тебя горой стоим! И никакие тебе не нужны подтверждения! Ты стараешься только для того, чтобы закрыть это дело!

Ленгтон склонил голову набок и нагнулся к ней:

— А вот и нет. Чтобы найти Каморру. Вот кто мне нужен!

И Ленгтон отошел от ее стола так быстро, что она не успела даже ответить.

Анна видела, как он приглашает всех в паб. Настроение его изменилось в один миг, теперь он громко смеялся, засовывая руки в рукава пальто:

— Не знаю, как другие, а я не прочь выпить. Я угощаю!

Она видела, как заторопилась к нему Грейс, как он обнял ее за плечи. Льюис, Брендон и Гарри Блант окружили его, и веселая компания вывалилась из комнаты.

Анна продолжала приводить стол в порядок. Она просто остолбенела — так явно Ленгтон ее игнорировал. Иногда ей было непонятно, каким тоном с ним разговаривать. Но, по крайней мере, рыдать из-за него ей вовсе не хотелось, постепенно она училась себя с ним вести. Надев пальто, Анна оглядела пустую комнату и подумала, а не пойти ли в паб и ей. Ведь Ленгтон ясно сказал: она в команде; а она стоит раздумывает, идти ей вместе со всеми или не идти. Решившись, Анна села в свой «мини» и поехала в тот паб, который сегодня выбрала их бригада.

«Якорь» был заведением большим, современным и на редкость безвкусным. Звенели игральные автоматы, грохотала музыка, однако владелец был человеком дружелюбным и частенько шутил, что полицейские каждый вечер отбивают у него клиентов, но сами они — клиенты очень приятные!

Анна уверенно вошла в паб и присоединилась к коллегам, сидевшим в нем.

Ленгтон удивленно обернулся:

— А, Тревис! Ну, заходи, садись. Мы тут по первой пьем. Что будешь?

— Белое, пожалуй.

Ленгтон сделал заказ, а Брендон пододвинул ей высокий стул. Анна уселась, и ей подали теплое сладковатое вино. Она подняла стакан, чтобы поблагодарить Ленгтона, но он, казалось, внимательно слушал анекдот, который рассказывал ему Гарри. Похоже, что он намеренно не замечал ее; она пододвинула к себе блюдо с арахисом.

— Возьму-ка я себе рыбы с картошкой, — сказал Брендон, поковырявшись в блюде. — Ты как, тоже будешь?

— Да нет. Сейчас допью и отчалю.

— Рядом итальянский ресторан, если тебе здесь не нравится, — продолжал Брендон. — У них спагетти с фрикадельками прилично делают.

Анна улыбнулась:

— Спасибо. Я не проголодалась.

Гарри закончил рассказывать анекдот, Ленгтон рассмеялся, начал рассказывать что-то сам и велел бармену налить всем еще по одной. Анна заметила, что он запивает пиво виски, перед ним росла гора пустых пакетов из-под чипсов.

Ей пришлось извиниться — Брендон уже долго говорил ей что-то, но она его не слышала.

— Извини, что?

— Я говорю, здесь и китайский ресторан есть, там навынос продают.

— Фрэнк, я правда не хочу есть.

— А как насчет интимных отношений?

— Что-что?

— Да шучу я, шучу! По шефу понятно — он на всю ночь здесь зависнет. Он в этом месте завсегдатай, но он ведь рядом живет, а вот остальным через весь Лондон еще добираться!

Анна слушала и попивала тепловатое вино, перед ней уже появился еще один стакан.

— А может, съездим как-нибудь вечером в центр? Я там хорошие рестораны знаю…

— Может, и съездим. Действительно, было бы неплохо…

— Когда?

— Что?

— Я спрашиваю, когда хочешь пойти?

Тут до нее дошло, что Брендон намекает на ужин вдвоем, и она покраснела.

— Ну, когда освобожусь, тогда сразу пойдем. Сейчас, похоже, ни у кого из нас не будет и минуты свободной.

Он обнял ее за талию и придвинулся ближе.

— В другой раз, — сказала она, было неловко чувствовать его руку на спине.

В этот раз он уже не так сильно благоухал своим любимым одеколоном. Анна даже не притронулась ко второму стакану и извинилась, что ей далеко ехать. Все поняли, что пора расходиться. Она вышла вместе с Брендоном и Льюисом, а Гарри задержался в туалете. Она помахала всем на прощание и пошла к машине. Анна сунула руку в карман за ключами, пошарила в сумке и выругалась: она прекрасно помнила, что держала их в руке, когда входила в паб. Все уже разъехались, а она вернулась — ну точно, оставила ключи на стойке!

Ленгтон сидел, уронив голову на руки. Она осмотрела все вокруг стула, на котором сидела, — ключи валялись на полу. Она подняла их, обернулась и взглянула на Ленгтона, казалось, он не заметил, что она вернулась. Анна уже собралась уходить, как вдруг что-то будто толкнуло ее, — она подошла к нему и легко постучала по спине:

— Вот, ключи уронила…

Он поднял голову, взглянул на нее. Вид у него был ужасный.

— Ты как?

— Плохо. Ногу свело, — вздохнул он. — Подняться не могу!

— Ну, давай помогу. Держись за меня.

Ленгтон положил руку ей на плечи, Анна склонилась под его весом — так медленно он поднимался со своего места. Держать его было так тяжело, что она сгибалась почти пополам.

Анна нашла взглядом хозяина заведения и, с трудом дыша, сказала:

— Помогите!

Вместе они поставили Ленгтона на ноги и, поддерживая с обеих сторон, медленно повели к выходу.

— Ежевечерний ритуал, — пошутил хозяин, выходя вместе с Ленгтоном и Анной на парковку.

Общими усилиями они запихнули его на пассажирское сиденье «мини», предварительно отодвинув его как можно дальше. Ленгтон стонал и ругался. Он сказал, что ехать надо сначала через парковку, а потом к таунхаусам. В крайнем доме была дешевая гостиница.

Анна с трудом вынула его из машины; пока они шли по дорожке, он висел на ней всем телом. У двери он нашарил ключи и дал их ей. Анна открывала замок, а он стоял, прислонившись к косяку.

— Ладно, здесь и сам дойду. Я живу на первом этаже.

Анна не стала его слушать и довела до двери спальни.

Он усмехнулся и поднес палец к губам:

— Смотри, чтобы старикан не услышал. Нам гостей водить нельзя!

Комната оказалась старомодной, с громадным туалетным столиком, тяжелым дубовым гардеробом и слишком пестрым ковром. На односпальной кровати лежало махровое покрывало. Одежда и обувь в беспорядке валялись по всей комнате, а у кровати громоздились папки старых газет.

Анна усадила Ленгтона на постель, сняла с него туфли, носки. Пальто он снял сам и швырнул его через кровать на спинку плетеного стула, ослабил узел галстука. Покраснев от усилий, он начал расстегивать пуговицы рубашки.

Анна огляделась, но никакой пижамы не обнаружила. Ленгтон прямо повалился на подушки. На прикроватном столике стояли пустые бутылки из-под виски и множество пузырьков и упаковок с лекарствами.

— Примешь что-нибудь? — спросила она, перебирая лекарства.

— Нет, я сейчас засну. — Он протянул руку, Анна сжала ее. — Извини, что так получилось, ты только никому не говори, ладно?

— А я и не собираюсь, — ответила она.

Ленгтон все не отпускал ее руку.

— Домой сумеешь доехать?

Она с улыбкой покачала головой. Ей эти его волнения показались ужасно нелепыми.

— Всего стакан вина, подумаешь!

В конце концов он отпустил ее руку.

Она предложила ему сходить в душ, а потом уже ложиться, но он улыбнулся и ответил, что душ у них в конце коридора, а его сейчас никакими силами не вытащишь из постели.

— Ну, иди, дай мне проспаться.

Анна наклонилась, чтобы поцеловать его. Ей было все так же жаль его, трудно было видеть его таким.

— Тогда до утра.

Ленгтон слегка улыбнулся:

— Я приду в норму, отосплюсь вот только.

Пока она убирала одежду и раскладывала все по местам, он успел заснуть. Анна включила ночник и долго смотрела на Ленгтона. В полумраке любимое лицо казалось пепельно-серым. Было видно, что ему больно даже во сне. Ей стало тяжело, казалось, что она видит перед собой лишь оболочку того, что было когда-то им, но оболочку совсем хрупкую, тонкую. Она подозревала, что он плохо питается, а в мусорной корзине увидела множество окурков — значит, он так и не бросил курить, несмотря на все советы.

Анна добралась до дому уже за полночь. За весь вечер она так ничего и не съела, но сейчас от переутомления уже не чувствовала голода. Она легла на свои чистые свежие простыни, а сон все не шел: мысли о Ленгтоне упрямо крутились в голове.

Вообще-то, она понимала, что о состоянии его здоровья следует сообщить. Но рука ее ни за что в жизни не поднялась бы написать, что старшему инспектору Ленгтону необходимо предоставить отпуск, в связи с тем что без алкоголя и болеутоляющих он не может прожить и дня.

Когда зазвенел будильник, Анна очень удивилась: сама не заметила, как провалилась в тяжелый сон без сновидений и даже не выключила свет.

Операция «Орел» должна была начаться во второй половине дня, чтобы у бригады было время свести воедино все эти разные дела. Анна приехала в половине девятого, в комнате уже все бурлило. Только она дошла до своего места, как распахнулась дверь кабинета Ленгтона. Она не поверила своим глазам.

Он уверенно вошел в комнату. На нем был строгий костюм, свежая рубашка, он прямо-таки лучился силой.

— Джозеф Сикерт нашелся в больнице Вестминстера! Сам пришел к ним и прямо там упал в обморок. Сейчас его подключили к аппаратуре жизнеобеспечения, — сообщил он, громко хлопнув в ладоши.

Ленгтон махнул рукой Анне и Майку, приглашая их к себе. Похоже, что жить Сикерту остается недолго: болезнь крови зашла слишком далеко и органы начали отказывать.

На машине с воющей сиреной они все вместе выехали в больницу. Ленгтон повернулся к Анне и Майку, которые расположились на заднем сиденье, и сказал:

— Ну, просто невероятно! Один у нас в тюрьме загибается, другой в больнице концы отдает.

— Он что, совсем плохой? — поинтересовался Льюис.

— Умирает, почки с печенью уже не работают. Хотя к искусственной почке его и подключили, но сказали, что долго он все равно не продержится. Да и сердце у этого подонка вот-вот остановится!

Если нога у Ленгтона и болела, это было совсем незаметно — так стремительно он шел по коридору больницы. Их встретил целый полк врачей и медсестер, настроенных решительно против всяких разговоров полицейских с больным.

Ленгтон вышел из себя. Прямым текстом он объяснил всем присутствовавшим, почему это было так важно. Не стал он молчать и о мертвом ребенке, и о найденной челюсти. Им надо допросить его, а для этого попасть к нему, будь он хоть при последнем издыхании!

— Поддержите его, пока я с ним говорю, больше мне ничего от вас не нужно, — обернувшись к врачу, потребовал Ленгтон, практически нарываясь на скандал.

Молодого врача трясло от негодования, он ответил, что несет ответственность за своего больного. В ответ Ленгтон чуть не размазал его по стене:

— Вы так печетесь об этой скотине! А ведь он расчленил двухлетнюю девочку — голову ей отрезал, слышите? Мне наплевать, останется он жить или подохнет! Пустите меня туда на десять минут, вот и все!

Он произнес это совсем тихо, но таким голосом, который был способен напугать любого.

Ленгтон бушевал, чтобы его провели к главному врачу, который разрешит пройти к Сикерту. Льюис кинул многозначительный взгляд на Анну, но она успела отвернуться — не хотелось обсуждать действия Ленгтона у него за спиной.

Через пятнадцать минут им разрешили пройти в отделение интенсивной терапии.

Идя вслед за двумя медсестрами, Ленгтон злобно бросил Льюису:

— Хорошенькое дело! Нелегальный иммигрант, убийца, а ухаживают за ним, как за королем! Вот куда идут налоги! Как думаешь, во сколько этот сукин сын влетает?

Специально обученные медсестры из отделения интенсивной терапии бесшумно двигались вокруг постели. Сикерта почти не было видно за оборудованием. Аппарат искусственной вентиляции легких громко шумел, как бы всхлипывая. Анна вместе с Ленгтоном заглянула в палату через окно.

— Можешь его разглядеть? — нетерпеливо прошептал Ленгтон.

— Не очень…

— Так он там или не он, черт возьми?

— Не знаю, отсюда не видно, — обиженно отозвалась она.

Ленгтон жестом подозвал медсестру и попросил ее, чтобы Анне дали халат и провели в палату. Он все ждал, что их пустят к Сикерту, но по взволнованной суете вокруг больного становилось ясно, что это будет еще не скоро.

Анну провели к постели. Она покачала головой — невозможно было понять, тот ли это человек, которого она видела у дома Гейл всего несколько секунд. Тот был мускулистый, с дредами на голове, а этот, что лежал сейчас перед ней, напоминал скорее человеческий остов, к тому же лицо закрывала кислородная маска.

— Не могу сказать, он это или нет, — повторила Анна, вернувшись к Ленгтону.

— Да что ж такое! Ну ладно. В любом случае этот сейчас умирает от серповидно-клеточной анемии. Назвался он Джозефом Сикертом и, похоже, довольно долго обходился без лекарств, пока болезнь его не доконала. Вот тогда он сюда и приполз. Может, еще раз глянешь?

— Я же тебе сказала: этот — настоящие мощи, голова бритая. А тот был накачанный, с дредами.

— От этой болезни атрофируются мышцы. Она поражает сердце, легкие, почки, кровь уже совсем плохая, сердце еле бьется, так что узнала ты его или нет, а я все равно пойду туда. Если он дышал на ладан все то время, пока мы его искали, ничего удивительного, что он так усох.

И Ленгтон отошел в сторону, чтобы поговорить все с тем же нервным врачом.

Льюису и Анне передали пакеты с одеждой больного. Они сели на жесткие стулья и начали перебирать вещь за вещью, чтобы хоть как-то его опознать. В кармане поношенной джинсовой куртки оказался голубой плюшевый медвежонок, очень потертый, почти лысый. Еще они нашли жеваную пятифунтовую купюру, немного мелочи, автобусные билеты, сломанный карандаш и гнутую-перегнутую, почти сломанную фотографию двух чернокожих малышей и женщины, одетой в ситцевое платье с запахом. На обороте снимка не было никаких надписей; Льюис и Анна, как ни старались, не могли узнать, кто это.

— Негусто, — заметил Льюис, складывая найденное в пакет для вещественных доказательств.

Анна продолжала возиться с одеждой: трясла замызганные джинсы, выворачивала карманы. Льюис принялся за рубашку яркой расцветки, она воняла потом и во многих местах была разорвана. За этим последовали носки и спортивные штаны далеко не первой свежести. Стараясь не обращать внимания на отвратительный запах, Анна осматривала носки и с лица, и с изнанки. Размер их был большой, просто великанский; Анна задумалась и перевела взгляд на джинсовую куртку:

— Носки здоровые, брюки тоже… Мы, вообще-то, знаем, какого он роста? В Сикерте было не меньше метра восьмидесяти. Я хочу сказать, что если он уже долго болеет…

Тут к ним подошел Ленгтон и сказал, что их пропускают.

Анна показала ему фотографию:

— Вот… Тоже непонятно, кто это.

У Льюиса в кармане задребезжал телефон: по всему коридору висели таблички, строго запрещавшие пользоваться мобильными телефонами. Он поднялся со своего места и отошел чуть в сторону. Ленгтон положил фотографию в пакет и подошел к медсестре, которая уже ждала его с халатом и маской.

Льюис встал в самый дальний угол, слушая то, что говорил ему Гарри Блант. В белом «рейндж-ровере» экспертиза раскопала еще кое-что. Пробы, взятые с колес, оказались очень удачными: на них нашли небольшие частицы навоза и грязи. Каждую пробу отослали в лабораторию для проведения специальных анализов, подтвердили, что какое-то время машина находилась у дома Гейл. Образцы волос и тканей пока что исследовали, результаты должны были поступить во второй половине дня.

Анна все сидела на стуле рядом с отделением, Льюис поделился с ней новостями, посмотрел через окно в палату:

— Что, неужели говорит?

— Не могу сказать, Ленгтон всего пять минут как туда зашел.

— О боже… А что, если это все-таки не он?

Все вещи больного, сложенные в пластиковые пакеты, лежали рядом с Анной, на стуле. Она взяла пакет на колени, чтобы Майк сел рядом. Сверху в пакете лежал маленький потертый плюшевый медвежонок.

Анна смотрела на него и старалась припомнить девочку, которая качалась в кресле в доме Гейл. С тех пор прошло уже немало времени, но Анна сосредоточенно думала.

— Ты что? — спросил Майк, потому что она притихла и закрыла глаза.

Анна выпрямилась:

— Знаешь, я не уверена на сто процентов, но мне кажется, этот медвежонок из того дома, его все время жевала Тина, младшая дочь. По-моему, это он… Правда, может быть, я ошибаюсь.

— Хорошо, с него возьмут образцы ДНК.

А в палате Ленгтон не сводил глаз с лица умиравшего и старался припомнить, его ли он видел в общежитии. Вокруг его впалых, мертвенно-белых губ пенилась слюна. Глаза походили на увядшие лиловые цветы, пальцы опухли, ногти были необычного, молочно-белого цвета.

Чем дольше Ленгтон смотрел на него, тем больше убеждался, что с ножом на него накинулся другой.

Ленгтон аккуратно расправил снимок и поднес его к лицу больного:

— Тебе надо сказать им, где ты.

Ответа не последовало.

— Я их найду. Они придут, навестят тебя, — продолжил он шепотом.

Больной снова не отозвался.

— Дети твои? А эта красавица — твоя жена?

Мужчина молчал.

Ленгтон начал складывать фотографию, и тут один опухший палец приподнялся, как будто умирающий просил не спешить.

— Хочешь посмотреть?

Тишина.

Ленгтон расправил фотографию, в бесцветных глазах больного блеснули слезы.

— Мне нужно с тобой поговорить. Тебя зовут Джозеф Сикерт?

Тот кивнул. Движение было легким, почти неуловимым, но Ленгтон наконец точно узнал, кто перед ним.

— Дети Гейл в безопасности, — прошептал Ленгтон и добавил, что знает, как Сикерт помог им.

На это больной снова кивнул.

— Ты увез их с собой? Забрал у Гейл детей?

Сикерт не ответил.

Сердечный монитор дрожал и подпрыгивал; Ленгтону казалось, что он слышит, как жидкость льется в легкие умирающего. Медсестры и врачи волновались все больше. Ленгтон чувствовал: еще чуть-чуть — и его отсюда попросят.

Он встал, склонился над кроватью и сказал свистящим шепотом:

— Изуродованное тело Гейл нашли в саду. Его скормили свиньям. Хочешь это узнать перед смертью? Тебе на том свете покоя не будет, прямо в ад попадешь, выродок! Будешь говорить или нет?

В палату вошел врач, медсестры в панике уставились на него. Он хотел было попросить Ленгтона выйти, но Сикерт поднял опухшую руку и потянулся к Ленгтону. Раздалось громкое «не…». Ленгтон склонился над Сикертом, прислушивался к каждому слову, которое с бульканьем вырывалось из его горла, — так высоко поднялась жидкость из легких.

Анна и Льюис пораженно смотрели, как говорит Сикерт; что именно он произносил, было непонятно, потому что Ленгтон заслонял его своим телом. Казалось, это длится очень долго, но не прошло и пары минут, как Ленгтона вывели. Вид у него был совершенно спокойный; не говоря ни слова, он сорвал с себя халат и маску и отбросил их в сторону.

— Поехали, — бросил он, и они, с пакетами в руках, заторопились по коридору вслед за ним.

Выйдя из здания, Майк сказал Ленгтону, что белый «рейндж-ровер» был на участке у дома Гейл. Тот коротко кивнул в ответ и бросил взгляд на часы — времени оставалось все меньше, а впереди их ждал непростой вечер.

Анна доложила о том, в чем была практически уверена, — плюшевый медведь был игрушкой погибшей младшей дочери Гейл. Ленгтон захлопнул дверцу патрульной машины, сверкнул на нее глазами, потом отвернулся и стал смотреть вперед.

— Мне кажется, вещи Сикерта надо завезти в лабораторию, — добавила она.

Ленгтон пробурчал, что для этого надо вызывать полицейскую машину, им самим сейчас некогда.

Майк Льюис начал набирать номер, а Анна ждала, прикусив губу. Поговорив, Майк взглянул на Анну и пожал плечами. Ленгтон так и молчал о своем разговоре с Сикертом.

— Узнали что-нибудь, шеф? — осторожно полюбопытствовал Майк.

Ленгтон кивнул и снова посмотрел на часы:

— Так, сейчас обедаем, а потом беремся за этих братишек Красиник и знатоков вуду.

Доехав до Нью-Фореста, они получили подтверждение, что операция «Орел» началась, как и было запланировано. В подкрепление им выделили еще пятьдесят офицеров, Ленгтон понимал, что просить больше он уже не может.

Он зашагал в комнату бригады так стремительно, что Анна только диву давалась, до чего он энергичен и притягателен. Вчерашний вечер не оставил совершенно никакого следа. Он чуть задержался у стола Грейс, попросив ее заказать всем сэндвичи и кофе: совещание начнется прямо сейчас, во время обеденного перерыва. Когда Ленгтон дошел до своего кабинета, Грейс позвонили из больницы Вестминстера, она спросила, будет ли он говорить. Ленгтон кивнул.

Джозеф Сикерт умер через пятнадцать минут, после того как они уехали. Ленгтон даже не отреагировал на эту новость, он лишь коротко кивнул и поручил Грейс распорядиться, чтобы тело доставили в морг, — надо будет делать вскрытие. После этого он прошел к себе и захлопнул дверь.

Комната загудела взволнованными голосами: каждому не терпелось узнать, что произошло. Анна и Льюис рассказали все, что могли. Не знали они только, сказал Сикерт что-то важное или нет, об этом Ленгтон не обмолвился с ними ни словом.

— Ну что, один готов. Правда, есть еще за кем охотиться, — заметил Гарри Блант.

Ленгтон опустил шторы в своем кабинете, положил в рот сразу три таблетки, открутил крышку фляжки, глотнул из нее водки, запивая лекарства. Он сел к столу, открыл записную книжку и подробно записал все, что стало ему известно. Потянувшись за фляжкой, которая стояла на столе, он еще раз просмотрел записи о Каморре и провел по его фамилии указательным пальцем.

— Подбираюсь, — прошептал он.

Сняв галстук, Ленгтон сложил пиджак, лег на пол, положил пиджак под голову, закрыл глаза. После обеда ему предстоит напрячь все свои силы. Осталось только уповать на Бога, что тот поможет ему хотя бы стоять, не то что руководить: Ленгтон, как никто, понимал, что это — медленное самоубийство.

К трем часам операция «Орел» должна уже будет идти полным ходом, такое сильное полицейское подкрепление — удовольствие не из дешевых, и надо будет доказать, что деньги он потратил не впустую. Если все пойдет не так, как надо, ничего хорошего не жди: главное управление мигом заменит их другой бригадой. Как-то раз Ленгтон уже намекнул во всеуслышание, что такое вполне возможно. Но если только он заполучит Каморру — а он всерьез планировал выйти первым на того, кто, как он считал, чуть не отправил его на тот свет, — тогда остальное уже не будет иметь никакого значения.

Так он лежал на полу, отдыхал, и мало-помалу голоса и телефонные звонки, раздававшиеся из соседней комнаты, погрузили его в глубокий сон.

Гарри сидел на краю стола Анны, он только что закончил говорить по телефону со своим зятем. Он то сжимал, то разжимал правую руку, в которой держал резиновый мячик.

— Просто поверить не могу! Только он начал работать на большой стройке, как ему сказали, что он вместе с бригадой там больше не нужен, — наняли бригаду поляков за полцены. Ну и что ему теперь прикажешь делать, с тремя-то детьми? Соглашаться на эти гроши? Он мне сказал, что в совет Вестминстера уже поступают жалобы на бездомных: те пьют, наркоманят, процветают преступность, проституция. Да еще эти чертовы румыны…

— Гарри, угомонись, пожалуйста.

— Извини… Извини. У меня те двое ребятишек так и стоят перед глазами, я все никак не могу успокоиться, понимаешь? Я сегодня всю ночь не спал. Что творится! Просто сумасшедший дом какой-то! Как подумаешь, во сколько встает пожизненное заключение Иэна Бреди…

— Кого-кого? — не сразу поняла Анна.

— Помнишь, он детей убивал? Засадили больше чем на тридцать лет — а сколько стоит его содержать? Тысячи и тысячи, я тебе скажу. А тут убийцы спокойно из тюрем уходят, и никто даже понятия не имеет, куда они деваются. Ты представляешь себе, сколько опасных типов разгуливает сейчас по улицам?

Произнося свою тираду, Гарри все время сжимал и разжимал мячик, и это выдавало его волнение.

— Гарри, ну иди попей чайку…

— Перевешать бы всю эту сволочь, вот что я думаю. Избавиться от всех одним махом, и баста. Пересажать всех, и пусть по тюрьмам гниют!

Анна с облегчением вздохнула, когда он наконец отошел от ее стола и, все так же нервно сжимая в руке мяч, отправился искать другую жертву своего красноречия. Она посмотрела на часы. В комнате заметно возросло напряжение: как и Анна, все ждали появления Ленгтона. Время шло, и по плану операции «Орел» сейчас должна была бы решаться судьба братьев Красиник. Она молилась про себя, чтобы все прошло не напрасно, ведь, если такое дорогое предприятие закончится ничем, ей тоже не поздоровится.

Анна смотрела на шторы на окнах кабинета Ленгтона и даже не подозревала, что в такой горячке он умудрился заснуть.

Глава 17

Ленгтон так и не появлялся. Гарри Блант, который все старался выведать хоть что-нибудь о судьбе Сикерта, пребывал в обычном для себя воинственном расположении духа.

— А правительство как будто парализованное! Им бы задуматься о нашей системе правосудия, так нет, сменилось уже четыре министра внутренних дел, за девять лет приняли сорок три закона, а толку как не было, так и нет!

Фрэнк Брендон поднял глаза к потолку:

— Гарри, ну помолчи, а…

— Нет, я хочу, чтобы кто-нибудь наконец почесался! С Сикертом этим ведь совсем глухо! Он приезжает к нам, режет одних детей, сбегает куда-то с другими. Бог знает что он там с ними вытворял! — Он обернулся к Грейс. — Из отдела по защите детей сообщали что-нибудь? Как там ребятишки?

Грейс покачала головой.

Гарри нетерпеливо заходил вокруг стола, все так же сжимая и разжимая мячик.

— Бедняги, такая травма на всю жизнь. Я бы его собственными руками задушил!

Сказав это, он тяжело опустился на стул.

Все ждали совещания, и напряжение росло с каждой минутой. В комнату вкатили столик с сэндвичами и кофе, все столпились вокруг него.

Анна отнесла свою порцию к себе на стол и подошла к кабинету Ленгтона. Только она собралась постучать, как дверь настежь распахнулась.

— Ну что, все готовы? — спросил Ленгтон, обойдя ее. Он подошел к столу Гарри и произнес: — Слушай, Гарри, пора бы уже научиться закрывать рот и не молоть все, что у тебя на уме. Хочешь продвинуться? Так ни черта у тебя не получится, если будешь продолжать в том же духе. Может, мы все в душе с тобой согласны. Ты только не озвучивай это, ладно?

— Хорошо. Извините, шеф.

Ленгтон похлопал его по плечу, прошел к доске и встал лицом ко всем присутствующим:

— Что ж, начинаем операцию «Орел». Доктор Салам сейчас в отделении больницы, вместе с ним жена и двое наших заключенных.

Анна с Льюисом должны были отправиться в больницу вместе с Ленгтоном, остальным он тоже роздал задания.

Когда Гарри сказал, что у них до сих пор нет ничего о Сикерте, Ленгтон лишь пожал плечами — он и не ожидал ничего другого.

— Узнали от него что-нибудь? — спросил Гарри.

Анна и Майк Льюис переглянулись, оба очень хотели узнать, что за разговор состоялся в отделении интенсивной терапии.

— Немного. Когда он увидел фотографию, которую мы нашли у него в одежде, то чуть оживился, но мы вряд ли узнаем, что это за женщина и что это за дети. Тревис почти уверена, что медвежонок, который был у него в кармане куртки, — это игрушка дочери Гейл. Сейчас мы проверяем его на ДНК. — Ленгтон покопался в кармане и вынул записную книжку. — У меня на разговор с ним было мало времени, и по большей части он не отвечал, а просто реагировал.

Еще Ленгтон рассказал о том, что, когда он задал Сикерту вопрос о Гейл, тот ответил что-то вроде: «Она ко мне хорошо относилась».

— Я спросил его, как она умерла, и тут он разволновался. Когда я сказал ему, как мы установили, что ее младшая дочь умерла тоже, он ответил каким-то горловым звуком. Я спросил, он ли убил Гейл и ее дочь, он покачал головой…

Так Ленгтон пересказал им свою беседу с Сикертом. Сикерт по большей части говорил туманно, непонятно. Но на один вопрос он все же ответил полностью. Вопрос этот касался детей Гейл.

— «Я о них заботился. Я их взял. Я знал, что за мной пришли», — прочел Ленгтон и вздохнул.

После этого Ленгтон попробовал узнать, кто именно за ним пришел, но ответа не получил. Однако на вопрос, приезжали ли его гости в белом «рейндж-ровере», Сикерт кивнул.

Брендон поднял руку и добавил, что по результатам анализа почвы экспертиза установила, что машина действительно была там. Результаты экспертизы, касающиеся салона машины, еще не были готовы. Сняли отпечатки, проверили их по базе данных, но это пока ничего не дало.

— Шаг вперед, два назад, — пробормотал Ленгтон, захлопнул записную книжку и повернулся к доске. — Но от одного имени Сикерт чуть с кровати не спрыгнул. Я спросил его, не Клинтон ли Каморра организовал его приезд в Англию. Тут Сикерт судорожно вздохнул, вцепился в мой рукав и сказал: «Плохой человек, плохой… у него власть… Хочет, чтобы я умер…». — Ленгтон взял красный маркер, перечеркнул крестом фотографию Сикерта, прикрепленную к доске, и сказал: — Что мы и имеем… — Помолчав немного, он продолжил: — Вот и еще одна нить к этому выродку Каморре. Я попробовал вытянуть из Сикерта, где его искать, но к тому времени он уже совсем выдохся. В куртке у него оказались два билета на автобус. Надо узнать, откуда они, потому что это не Пекэм, где мы до сих пор разыскиваем Каморру. Он мог уже переехать куда угодно, один билет из района Тутинг, другой из Клапама. Вряд ли, конечно, из этого что-нибудь получится, но ты, Гарри, все равно проверь в отделе транспорта, на каких остановках брали эти билеты.

Ленгтон взглянул на часы — время просто летело. Теперь он обратился к Грейс, она работала с отделом по защите детей. Ему нужно было знать, начали ли дети рассказывать о том, где они были. Грейс ответила лишь, что звонила много раз, но получала один и тот же ответ: пока ни одного, ни другого расспрашивать нельзя, они все еще в состоянии сильнейшего шока.

— Кончай названивать, Грейс, и езжай туда сама. Если сумеешь, разговори их. В шоке не в шоке — пусть хоть что-то говорят. Сколько недель пропадали!

Грейс совсем не хотелось допрашивать двух малышей. Мальчика насиловали, девочку — нет. В приюте их хорошо кормили, и, хотя у обоих в волосах еще были вши, дети уверенно шли на поправку. Правда, испуг пока не прошел.

— Иногда приходится делать то, что неприятно, — заметил Ленгтон, уловив выражение ее лица. — Надо узнать хоть что-нибудь о том, где их держали, — может быть, у Каморры. Так что вперед, действуй.

— Хорошо, сэр. А как его называть, Клинтон Каморра или как называет доктор Салам — Эммерик?

— Можешь и так и так. Если у него столько имен, бог его знает, какое из них настоящее. Сориентируешься по реакции детей. — Ленгтон снова вздохнул. — Ну вот и все, пожалуй. Выдвигаемся через час. Фрэнк, поднажми на экспертизу, может, там узнали еще что-то о «рейндж-ровере». Пока что работаем почти вхолостую, может, после обеда хоть немного продвинемся.

Колонна патрульных полицейских машин без опознавательных знаков выехала из участка, и уже около трех они были в больнице. Современное здание, обнесенное высоким забором с металлическими воротами, стояло в отдалении от дороги. Инфекционных отделений было целых четыре, под разными буквами алфавита, им нужно было в отделение «Д». Там содержались пациенты с самыми опасными инфекциями, поэтому располагалось оно в отдельном здании. У входа стояли двое вооруженных охранников.

Рядом припарковались тюремный фургон и машина с офицерами полиции, одетыми в форму, они привезли из Уэйкфилда Идриса Красиника. Из местного аэропорта приехала и полицейская медицинская машина с Эймоном Красиником, его на вертолете переправили из Паркхерста.

Неподалеку стояла патрульная машина без опознавательных знаков — в ней прибыли доктор Салам и его жена Эзме. Все это время супруги жили в безопасном месте и собирались оставаться там, покуда доктор не сочтет, что можно возвращаться к своей обычной практике. От бесконечных расходов Ленгтон просто за голову хватался, но пара стояла на своем и отказывалась работать с Эймоном Красиником, пока Ленгтон не согласится на их условия.

Ленгтона, Льюиса и Анну повели по лабиринту белых коридоров. Не было ни табличек, ни указателей. Наконец они оказались у входной двери из толстого стекла. Их встретил врач, который сказал, что проведет их в первую приемную, где уже ожидают супруги Салам. Сам он привез больного из тюрьмы Паркхерст. Они пошли дальше по таким же белым коридорам, только по углам краснели огнетушители, а сверху свисали видеокамеры и громкоговорители.

В палате со стеклянными стенами стояли кислородные баллоны, кардиостимуляторы, аппараты искусственного дыхания. В середине расположилась каталка, покрытая белой простыней. Окно кабинета для консультаций, примыкающего к палате, прикрывала зеленая штора.

Доктор Салам стоял у стального стола. Он уже открыл свой чемоданчик с рядами пузырьков и аккуратными пакетиками трав. Жена была рядом и тщательно проверяла, все ли на месте, на обоих были белые медицинские халаты. Когда Ленгтон вместе с остальными появился в палате, муж и жена обернулись. Повисла напряженная тишина.

Салам не стал терять времени. Он заговорил, но так тихо, что местами расслышать его было почти невозможно.

— Врачи, которые привезли сюда Красиника, серьезно обеспокоены. Давление у него очень низкое, а от недоедания он совсем ослаб.

Ленгтон кивнул — как раз это он и хотел узнать. Если бы Красиник умер, они проиграли бы все сразу.

— Он жив пока?

— Да, жив, но мне не разрешили его осмотреть.

— Надо бы поскорее, — негромко заметил Ленгтон.

Салам поднял руку:

— Одну минуту. Сначала мне нужно поговорить с вами.

— Хорошо, поговорим.

— Я прочитал историю его болезни. После чего поинтересовался, был ли его сообщник по нападению…

— Речь не просто о нападении, доктор, они перерезали Артуру Мерфи горло.

Салам кивнул:

— Так вот. Проводился ли медицинский осмотр того, кто помог ему совершить убийство…

Ленгтон пожал плечами и сказал, что не знает, нигде в медицинских документах об этом не сказано.

— …особенно на наличие следов от шприца, — закончил врач.

— Вроде инъекций?

— Именно.

Ленгтон вздохнул, посмотрел на Майка Льюиса и знаком показал, что нужно позвонить. Тот кивнул и вышел.

Эзме поставила на стол большой квадратный кожаный чемодан, открыла его, и Анна увидела там старомодные электроды и резиновый загубник. Она удивилась — они что, будут лечить его электрошоком?

— Приступим, — произнес Салам, натягивая резиновые перчатки. — Давайте я его осмотрю.

Эймон Красиник лежал на узкой кровати. В палате не было ничего, кроме маленького стального стола. Над кроватью висела большая лампа, которую можно было опускать и поднимать. Ленгтона, Тревис и Эзме отвели в наблюдательный отсек. Они подошли к окну и стали смотреть, как доктор Салам включает эту лампу и направляет ее свет на больного. Тот лежал совершенно спокойно. Только мерное движение груди показывало, что пока он жив. Тело лежало точно каменное, руки покоились по бокам, пальцы были вытянуты.

Доктор взял деревянную палочку и направил лампу на голову. Склонившись, он начал тщательно осматривать упругие кудри густых черных волос. Потом он осмотрел уши внутри и снаружи, потом глаза, нос. Зрелище было жуткое: глаза Красиника были широко распахнуты, и казалось, он уставился прямо на лампу. Доктор раздвинул палочкой рот и направил свет в горло.

Ленгтон бросил взгляд на Анну. Доктор явно не торопился. Он осматривал больного очень тщательно, не пропуская буквально ничего: ни рук, ни пальцев, ни груди, ни живота. Вот он придвинул лампу совсем близко, приоткрыл ноги и начал рассматривать кожу над гениталиями, вынул маленький серебристый карандаш с подсветкой и нагнулся совсем низко.

Ленгтон прошептал Анне:

— Ну и дотошный…

Спустя немного он выпрямился и начал осматривать ноги. Чтобы перевернуть больного, ему потребовалась помощь Майка Льюиса. Тот тихо сказал доктору, что сообщника — того, кто держал голову Мерфи, — не осматривали, а только проверили на наркотики. Обнаружились следы мариуханы, ни героина, ни кокаина не нашли.

Ленгтон поднес к губам палец: Салам как раз выключал верхний свет.

Все снова собрались в приемной. Салам отхлебнул воды из стакана.

— Существует растение, которое при приеме может воздействовать как зомбирование. По-простому его называют «дурь-трава» или «дурман», латинское же название — Datura stramonium, дурман обыкновенный. Это растение ядовитое, родственное белладонне, и часто используется знахарями вуду для разных ритуалов. Если человек достаточно долго принимает препараты на основе дурмана, он теряет способность к речи и движению, начинает бредить, появляются галлюцинации. Эффект может продолжаться один день или несколько недель, в зависимости от дозы. Дальше следуют эпилептические припадки, кома, и в конце концов наступает смерть. Противоядия нет.

Ленгтон смотрел на врача и ждал, но тот молчал.

— Так у него это?

Доктор жестом попросил его потерпеть и продолжил:

— Поймите одно, если кто-то верит в вуду и боится, что на него наложили проклятие, самое главное тут — эта вера. Если такой человек упорно отказывается, скажем так, делать то, что от него хотели, а потом получает хотя бы мизерную дозу препарата дурмана, он может почувствовать страшные симптомы. Ядовиты все части растения. Начинается сухость во рту, зрачки расширяются, температура повышается. В психике наблюдаются помрачение сознания, эйфория, бред. В истории болезни Красиника все эти признаки перечислены, они были у него даже во время процесса. Ведь бывало, что он путался в словах, начинал безостановочно говорить, а потом вдруг замолкал, правильно?

Ленгтон начинал терять терпение:

— Так у него это? Поэтому он сейчас такой?

Доктор Салам вынул большой белый блокнот с нарисованным силуэтом мужского тела. Карандашом он расставил на нем крошечные точки:

— У Эймона Красиника есть небольшие следы от уколов: на макушке, мочке правого уха, четыре в области половых органов, одна около ануса. Следы небольшие, еле заметные, поэтому их нелегко распознать. Конечно, надо будет сделать анализы крови и мочи, но уже сейчас я могу достаточно уверенно предположить, что он в течение длительного времени получал большие дозы этого яда.

— Вы можете его вылечить?

— Нет. За медицинской помощью надо было обращаться раньше. У нас, возможно, есть еще время, но рано или поздно у него наступит остановка сердца. Он умирает и от отравления, и оттого, что глубоко верит: на него наложили проклятие вуду и сделали ходячим мертвецом.

Анна осторожно кашлянула. Все обернулись к ней. Она спросила:

— Может, попробовать электрошок?

— Может быть. Пока голова у него не отказала. Его за что-то наказали, за что, мы не знаем. Он не понимает, что его именно отравили, а не заколдовали.

Ленгтон посмотрел на часы и предложил доктору и его жене что-нибудь перекусить, пока он с сотрудниками будет обсуждать прогноз доктора.

Ленгтон рухнул в поданное кресло, Майк Льюис опустился на подлокотник другого.

Анна разместилась напротив и сказала:

— Нам нужно получить разрешение от брата, чтобы применить электрошок. Если он узнает все, что нам сейчас рассказал врач, то, может быть, согласится, а пока этого не будет, я сомневаюсь, сумеем ли мы продвинуться.

Ленгтон жестко произнес:

— Слушай, если это поможет, на черта нам всякие разрешения? Сделаем, и все. Парень концы отдает.

Анна вздохнула:

— Сама знаю, только Идрис Красиник должен нам помочь. А это он сделает, только если его брат начнет поправляться. Если же нет — а судя по всему, этого не будет, — тогда мы впустую потратим время и деньги.

— Думаешь, я этого не понимаю? — бросил Ленгтон.

— Я уверена, что понимаешь. Я спрашиваю, будет ли у меня время на Идриса? Если нужно, мы позовем врача, чтобы поговорить с ним. Может, у нас получится как-то обойти тот факт, что Эймона уже не спасешь, но если он будет надеяться… Что же он такого натворил? За что его отравили? Наверное, что-нибудь серьезное, может, тут какая-то связь с Каморрой.

Ленгтон обернулся к Майку Льюису:

— Надо выяснить, кто приходил к Идрису, когда он сидел в камере, под следствием, всех, кто мог навещать его в тюрьме.

— В тюрьме его никто не навещал, — сказала Анна.

— Его, может, и нет. А того, кто помогал убивать Артура Мерфи? Надо проверить, кто приходил к нему. Где-то тут должна быть связь. Какая-то сволочь держала его под контролем при помощи этого яда, его надо было принимать постоянно. Слышали, что сказал врач? У Красиника по всему телу следы инъекций. Кто-то же, значит, его колол?

Анна кивнула. Как всегда, работая, Ленгтон горячился все больше. Она попробовала успокоить его и спросила:

— А все-таки можно мне поговорить с Идрисом? Пригласим нашего врача, если что, да?

Ленгтон кивнул.

— Сколько он еще пробудет с нами? — поинтересовалась она.

— Врач?

— Да.

— Сколько нам будет нужно. Можем отправить его обратно домой и, если понадобится, привезем.

Анна кивнула и осторожно улыбнулась:

— Ну, я пойду побеседую.

— Ладно, иди.

Анна вышла.

Повисло долгое молчание, наконец Ленгтон вздохнул и сказал:

— Мне это дорого будет стоить. Я не только о деньгах, хотя и затрат уже выше крыши… — Он откинулся в своем кресле. — Иногда у меня такое чувство, что я сбился с пути. По-моему, я выпустил это дело из рук.

— Не похоже. Что-то ведь мы раскапываем.

— Да брось ты! Сам же парня видел — он вот-вот отправится на тот свет, а мы возлагаем все надежды на выродка, который убил эту шлюху Карли Энн Норт. И какой в этом смысл? Я бы сейчас пошел туда и всю душу из него вытряс, — может, хоть после этого бы разговорился.

— А может, и нет. Он получил за убийство пятнадцать лет, и помогать нам у него просто стимула нет.

— А ей вот кажется, что он что-то знает.

— Анне?

— Анне, да. Это после того разговора с ним.

— Я об этом много думал. Вот просто так поехала, и все?

— Ну, вроде того.

— Так ты не давал ей задания побеседовать с Идрисом Красиником?

— Не надо об этом, Майк.

Льюис немного помолчал, затем сказал:

— Ничего, если я спрошу, что у вас случилось?

Ленгтон закрыл глаза.

Майк чуть помялся, но продолжил:

— Одно время казалось, что вы очень сблизились: ты жил у нее, она за тобой ухаживала, все как положено. Я знал, что она навещала тебя в больнице, почти каждый день туда ездила, а это ведь неблизко…

Ленгтон кивнул.

— Так в чем же дело?

Ленгтон пожал плечами:

— В том, наверное, что жить со мной трудно.

— Похоже. А ее все-таки жалко, хорошая девушка.

Ленгтон глубоко вздохнул:

— Слушай, давай-ка отправимся в участок и посмотрим, что они там для нас нашли, заодно, может, что-нибудь полезное сделаем. И еще мне хочется кофе. Ты сообразишь, какой тут у них коридор ведет в приемную? Наверняка там есть какой-нибудь буфет.

— Хорошо. Ты здесь останешься или пойдешь обратно к врачу?

— Посижу еще здесь, надо позвонить.

Майк кивнул и вышел, мрачный Ленгтон остался сидеть в кресле.

Таким шеф Майку совсем не нравился. Они работали вместе уже давно, только никогда еще он не видел, чтобы Ленгтон вот так перегорал, а уж тем более не слышал от него, что он сбился с пути. Любое дело, над которым они бились, всегда было под его контролем. Иногда даже под чересчур сильным контролем, но теперь…

Майк осмотрелся в коридоре. Где здесь выход, он совершенно не представлял; когда их вели сюда, он просто не обратил на это внимания. Он шел вперед наугад, ругался, возвращался обратно. За очередным поворотом он чуть не налетел на Анну.

— Совсем заблудился, — признался он, разводя руками.

— А ты куда?

— Принести шефу кофе, он совсем сдал.

— Где он?

— Все там же.

— Я попросила врача посмотреть Идриса.

— Ты с ним разговаривала?

— С Идрисом? Да, немного. Я сказала ему, что хочу, чтобы он узнал то же, что знаем мы, а потом мы будем говорить дальше.

Майк кивнул и пошел дальше, а Анна осталась стоять в коридоре. Она осмотрелась, соображая, где находится, и пошла обратно в приемную. Подойдя к дверям комнаты, в которой она оставила Ленгтона, Анна услышала, что он разговаривает по телефону. Она тихо приоткрыла дверь.

— Я, в принципе, не очень-то рассчитываю на этого чудика с его вуду, — говорил Ленгтон, — но нам обязательно нужно проверить каждого, кто приходил к братьям, да еще и сокамерника Эймона. Может, это подкожное впрыскивание, может, порошок, так что проверяйте все посылки с продуктами, вообще все, что передают этому нашему зомби. Потом посмотрите еще, кто ходил к нему во время следствия, — ведь кто-то же вводил ему это зелье, везде следы от уколов. — Ленгтон обернулся к ней и продолжил: — Если у Грейс что-нибудь получится, звоните мне или в экспертизу…

Он энергично раздавал инструкции, спрашивал, выяснил ли Гарри Блант что-нибудь по поводу билетов, как идут дела у Брендона. По его разочарованному вздоху Анна поняла, что ничего нового ему не сказали. Он закончил разговор и взглянул на нее.

— Я поговорила с Идрисом, а сейчас у него доктор, — сказала она. — Я попросила его выяснить подробности того, о чем он нам рассказал.

— Ну, если он будет выяснять с такой же скоростью, как рассказывал нам, то этому конца и края не будет. А парень-то уже умирает!

— Там одностороннее стекло, хочешь, сходи послушай.

Он кивнул и опустился в кресло, потирая колено:

— Кофе бы выпить…

— Майк пошел искать, — ответила она.

Через несколько минут Ленгтон вцепился в подлокотники и, скривившись от боли, попробовал встать, но не сумел.

— Может, я спрошу у Эзме, лечат ли они такое?

— Да, болит просто жутко. Пусть яду мне выпишут, и сразу все кончится.

— Чем тебе помочь?

— Да оставь ты меня в покое хоть ненадолго! — взорвался он в ответ. — Прости… Прости, Анна… Это чертово колено меня просто бесит. Болит, сил никаких нет.

— Я знаю. Уж не стала предлагать тебе рамку для ходьбы, хотя наверняка у них здесь есть такие.

Он бросил на нее сердитый взгляд.

— Шучу, шучу! Я знаю, ты ни за что в жизни не согласишься.

— И я знаю, что шутишь. Извини еще раз… — Он помолчал. — Я понимаю, иногда я вел себя с тобой как последний подонок, и я хочу, чтобы ты знала: я не… в общем, я совсем этого не хотел. Ты же меня хорошо знаешь, так что, наверное, тебе все понятно.

— Да, понятно, только не всегда легко.

— Подойди сюда. — Он протянул ей руку. Она подошла, и он легко обнял ее. — Ты совсем особенная. Мне очень дорого все, что ты для меня сделала.

— Спасибо.

— Ну, теперь давай вытягивай меня отсюда, и пойдем.

Помогая ему подняться, она видела, как ему больно. Анна подумала, сможет ли он идти сам; но только они вышли из комнаты, как он решительно двинулся вперед. Даже прихрамывая, он выглядел как всегда — руководителем.

Доктор Салам показывал Идрису, где на теле его брата он заметил следы уколов. Идрис сидел с безучастным лицом, но напряженно слушал врача. Анна включила громкоговоритель, чтобы слышать весь разговор.

— Еще были следы вокруг ануса и половых органов, — сказал врач.

Идрис покачал головой и произнес едва слышно:

— Так будет он жить?

Доктор Салам помедлил с ответом. Идрис наклонился к нему и повторил:

— Я спрашиваю, будет он жить?

Ленгтон стиснул зубы и весь покрылся потом — вдруг врач сейчас скажет, что надежды уже нет….

Анна взяла его за руку:

— Он знает, что ничего нельзя говорить.

Доктор взял стул и пододвинулся ближе к Идрису:

— У него плохо работает сердце…

— Что, оперировать нельзя? — совершенно разборчиво произнес Идрис, не дослушав.

— Уже поздно. Надеемся, что, если применим электрошок, он может прийти в сознание.

— А, это электродами! Знаю я, что это такое: вы их в розетку втыкаете.

— Чтобы делать ему реанимацию, мне нужно ваше разрешение.

— Ну ладно, разрешаю. Только скажите мне, что будет, если это не поможет?

— Идрис, ваш брат в критическом состоянии, — твердо произнес врач. — Он отказался от всех видов медицинского вмешательства, которые могли бы помочь ему. Вы должны понимать — он опасно болен. От этого яда противоядия нет.

— Так зачем же вы тогда хотите эти электроды свои прикладывать?

— Это вышибет весь страх у него из головы, и тогда он успокоится. Он ведь верит, да?

— В Христа?

— Нет, в вуду.

Идрис отвернулся.

— Он когда-нибудь участвовал в обрядах? Он знаком с человеком, которого считает колдуном вуду?

Идрис медленно кивнул.

— Вам нужно побыть одному, подумать о том, что я сказал?

Идрис кивнул еще раз. Ленгтон негромко выругался: он вовсе не хотел этой тянучки с Идрисом. Доктор постучал в дверь, они ему открыли, Ленгтон вышел и оставил Анну одну в кабинете.

В коридоре Ленгтон быстро дал Саламу указания: не поддаваться на истерические речи Идриса. Если есть хоть малая надежда вывести Эймона из комы, значит, надо действовать, они и так теряют время. Доктор ответил, что ему нужно посоветоваться с женой, и оба пошли в приемную.

Анна сидела и смотрела на Идриса. Он не вставал со своего места, бессмысленно глядя на белую стену, но вдруг склонил голову и разрыдался. Анна выключила громкоговоритель и вышла из комнаты. Офицера, который охранял Идриса, она попросила пропустить ее к нему. Когда она вошла, он взглянул на нее и смахнул слезы наручниками.

— Как ты? — осторожно спросила она.

Идрис судорожно вздохнул, удерживая рыдания.

— Мы могли бы соврать, но считаем, что надо быть до конца честными с тобой. Теперь ты понимаешь, что кто-то медленно убивает твоего брата? Он много страдал, да и сейчас у него все болит — и душа, и тело. Так что, если знаешь, скажи нам, кто это сделал! Ты же хочешь, чтобы мы наказали этого человека?

Идрис вытер глаза и прошептал:

— Я боюсь.

Анна взяла его за руку:

— Скажи мне… Ну, скажи, Идрис…

Анна быстро прошла по коридору в приемную, где доктор Салам давал Ленгтону какие-то лекарства.

— Делаем электрошок, разрешает он или нет, — распорядился Ленгтон, проглотив таблетки, и с улыбкой обратился к Эзме: — Они точно не из дурмана?

Она улыбнулась в ответ, покачала головой и сказала:

— Я напишу список таблеток и порошков, которые вам помогут.

Анна нетерпеливо сказала:

— Знаете, по-моему, Идрис будет говорить, но он хочет, чтобы его осмотрел доктор Салам. Он очень боится, что кто-то дает ему тот же самый яд. Он долго просидел в отдельной камере, никогда не выходил на прогулку и даже приплачивал, чтобы на кухне ему готовили отдельно, и все-таки ему страшно.

Ленгтон поднял глаза к потолку.

— Он сказал, что это джимсонова трава, — добавила она.

Доктор Салам пояснил, что это название дурман обыкновенный получил в то время, когда его применяли против британских солдат в американском городе Джеймстауне. Сухой порошок подсыпали в еду, а настойку капали в питье.

— Спасибо за историческую справку, доктор. Пожалуйста, пойдите осмотрите его, только побыстрее, — сказал Ленгтон, открыл доктору дверь, посмотрел на часы и выпроводил его. В коридоре, понизив голос до самого тихого шепота, он произнес: — Одну минуту: мне нужно, чтобы вы как будто бы нашли у него в организме следы этой самой джимсоновой травы и сказали, что его можно вылечить. Пропишите ему таблетки, вообще ведите себя так, чтобы он ничего не заподозрил, понятно? Мы должны добиться того, чтобы он голову от страха потерял.

Доктор Салам кивнул и пошел в палату, навстречу ему попался Майк Льюис с кофе и черствыми сэндвичами.

Когда Майк вошел в приемную, Ленгтон объяснил ему, что происходит:

— Просто пародия, а не работа! Время теряем, этот парень, того и гляди, концы отдаст, а братец переживает, что его самого травят тем же самым.

Льюис раздобыл список посетителей. Первым, кто пришел навестить Эймона Красиника сразу после его ареста, был Рашид Барри, теперь уже мертвый. Остальных пока что даже не начали допрашивать, Фрэнк Брендон проверял, настоящие ли адреса посетители сообщили служащим тюрьмы. Сейчас они беседовали с юристами, которые вели дело Эймона.

У Ленгтона внутри все кипело. Получалось, что они снова работают вхолостую, дело как будто распухало, выходило из-под контроля.

Льюис улыбнулся:

— Шеф, у экспертизы хорошие новости. Волосы и некоторые отпечатки принадлежат Карли Энн Норт. Нашли еще образцы тканей, скорее всего оттуда, где лежало ее тело, до того как машину отвезли на резку.

Внутри «рейндж-ровер» тщательно вымыли, но под бардачком все равно нашли два отпечатка пальцев Рашида Барри, третий отпечаток сейчас проверяли, правда, не установили пока, кому он принадлежит.

Ленгтон, казалось, немного успокоился — то ли потому, что они продвинулись в деле, то ли потому, что таблетки начали действовать, и если не на больную ногу, то хотя бы на настроение. Он буквально проглотил черствый сэндвич и запил его еле теплым кофе.

Эзме неторопливо вынимала из чемоданчика свое оборудование: загубник, который нужно было вставить в рот Эймону, электроды, резиновые наконечники. Она аккуратно разложила их на белой салфетке и тщательно протерла дезинфицирующим средством.

Посмотрев на часы, она обвела в воздухе круг указательным пальцем:

— Время идет. Эймона Красиника надо еще проверить.

Анна вспомнила, что этот умирающий молодой человек делал тот же самый жест в своей тюремной камере, и сказала:

— Знаете, а ведь Эймон делал рукой так, и больше ничего.

Эзме легко пожала плечами:

— Да, вы говорили об этом, это самый обычный жест — так показывают время. Иногда к нам приходят совсем безграмотные люди, которые даже не знают, как пользоваться часами, и так я показываю им время. — Она снова обвела круг в воздухе. — Когда большая стрелка возвращается на двенадцать, вы заходите ко мне, — произнесла она и улыбнулась. — Когда мы переводим часы вперед или назад, люди страшно путаются: им кажется, что в наказание они потеряли целый час!

— Каморра видел, как вы это делаете?

— Может быть.

— Вы когда-нибудь встречались с братьями Красиник?

— Нужно посмотреть в записях, но, понимаете, многие приходят под ненастоящими именами и дают ненастоящие адреса.

— Пойдемте посмотрим на него, — предложила Анна и, поколебавшись, взглянула на Ленгтона.

Он слегка кивнул. Проводив их взглядом до дверей приемной, он протянул руку еще за одним сэндвичем и пробурчал себе под нос:

— Мог бы и сам догадаться.

Пока доктор Салам осматривал Идриса Красиника, Анна провела Эзме к его брату Эймону.

Он лежал совсем тихо — широко раскрытые глаза неподвижно смотрели в потолок, все тело напряглось, дыхание было неглубоким и частым.

Анна встала у двери, а Эзме подошла к постели больного. Она склонилась над ним и одной рукой несколько раз несильно ударила его по щекам. Он не ответил, тогда она положила ладонь ему на щеку.

— Бедный, бедный ты мой… — произнесла она и взяла его за руку, все время что-то напевая, будто укачивая младенца.

— Вы его узнаёте?

— Нет. Нет, не узнаю, но мы ведь работаем уже немало лет, и у нас побывало очень много людей. Может, был и он, но, честно говоря, я не уверена. Извините.

Они вышли из палаты и вернулись в приемную, к Ленгтону.

Эзме, казалось, расстроилась, она спросила Анну, почему никто не воспользовался многочисленным больничным оборудованием. Анна удивилась, ей и в голову не могло прийти, что Эзме, специалист по травам, стала бы рекомендовать внутривенное питание или подключение к кардиостимулятору.

— Когда он первый раз попал в тюремную больницу, ему пробовали помочь, но он категорически отказался от лечения и даже написал расписку.

Эзме покачала головой:

— Он, наверное, не ведал, что творил…

— И все-таки мы должны смириться с фактом — так он хотел. Когда осужденные из Ирландской республиканской армии объявили в тюрьме голодовку, офицерам не разрешали кормить их и помогать тем, кто терял сознание.

Эзме положила ладонь на руку Анны:

— Тела для тех людей были орудием борьбы против власти, а этот бедняга, наверное, даже не знал, что он подписывает.

Анне стало досадно — Эзме как будто хотела обвинить ее в чем-то. Она сказала:

— У вас нет оснований не делать ему электрошок.

Эзме сжала губы:

— Это решать не мне.

«Да, — подумала Анна, — не тебе». Последнее слово здесь будет за Ленгтоном, но, когда они опять вошли в приемную, тот крепко спал, лежа на каталке.

Глава 18

Идрис Красиник застегивал молнию на тюремных штанах. Он спускал их до коленей, чтобы доктор Салам посмотрел, нет ли следов уколов вокруг гениталий, однако никаких следов обнаружено не было. Тогда доктор спросил Идриса, часто ли он чувствовал сухость во рту, тот ответил, что всегда и что в тюрьме просто доставал дежурных просьбами принести воды.

При вопросе, часто ли у него краснело лицо, Идрис даже слегка улыбнулся и покачал головой:

— Я же наполовину черный, откуда же мне знать, краснеет оно или нет! Чувствую иногда, как будто щеки горят, но не знаю, красные они, не красные.

Доктор Салам склонился над ним. На правом запястье у Идриса виднелась маленькая татуировка.

— Слушай, Идрис… А давно она у тебя?

Молодой человек посмотрел на руку и пожал плечами:

— Да сделал, когда в первый раз в Уэйкфилд попал, несколько месяцев уже. Со мной в камере парень был, он всем их колол. А как Эймон заболел, меня перевели в одиночку, и я ни с кем не общался.

Доктор Салам продолжал внимательно смотреть на татуировку.

— Когда у тебя началась сухость во рту? — спросил он.

Идрис ответил не сразу, стараясь припомнить точно:

— Несколько месяцев назад, кажется…

Доктор Салам включил подсветку на фонарике и направил луч на довольно грубую маленькую звездочку. Она даже не была заполнена краской, просто нарисована пунктиром.

— Я хотел побольше сделать, но больно было — страх просто. У Эймона тоже есть, только у него луна — ну, так он мне говорил.

— Идрис, у твоего брата нет татуировки. Я бы заметил, потому что я его осматривал. А вот тебе так могли вколоть отраву.

Идрис в изумлении отшатнулся:

— Вот черт! Слушай… ты мне поможешь, да? Ты мне можешь помочь?

Ленгтон хлопнул в ладоши:

— Здорово! Чем сильнее он обделается от страха, тем лучше.

— Мне кажется, пока я не окажу помощь, лучше не говорить ему о состоянии брата, — заметил Салам.

— Что, будете применять электрошок? — спросил Льюис.

Все ждали ответа. Эзме отвела мужа в сторону и что-то сказала ему на ухо.

Врач покачал головой:

— Жена сомневается, будет ли от этого толк. Уже слишком поздно.

— Ерунда. Пусть брат стоит и смотрит. Он ведь разрешил нам: подключим Эймона к стимулятору, положим его в кислородную палатку, представим себя в хорошем свете. Умрет так умрет, Идрис от этого только разговорится. А если не заговорит, не будем давать ему лекарство, и все.

Ленгтон произнес это так решительно, что никто не посмел возразить. Он стал энергичным, как раньше, добился, чтобы Идриса провели к Эймону. Анна предложила, чтобы Эзме осталась с Идрисом, потому что она умеет создать спокойную обстановку. Анна понимала, что Ленгтон напугал бы Идриса до полусмерти.

Попискивая, монитор регистрировал медленное, неровное сердцебиение Эймона. На лицо ему надели кислородную маску, за легкие работал аппарат искусственного дыхания. Пригласили врача из больницы, он спокойно сидел у постели и негромко переговаривался с доктором Саламом.

Анна, Ленгтон и Льюис наблюдали за происходящим из-за стекла.

— Как ты это провернул? — спросила Анна Ленгтона.

— Вообще-то, у него частная практика, а сюда он случайно зашел, так что нам повезло. Вовремя. Правда, ему придется заплатить. И еще хорошо, что он африканец.

Тут они замолчали, потому что открылась дверь и в палату вошли Идрис и Эзме. Офицер в форме, который привел их, запер дверь снаружи.

Идрис сильно дрожал, он разрыдался, после долгого перерыва увидев брата в таком состоянии. Эзме что-то тихо сказала ему, взяла за руку и подвела к постели. Он постоял немного, потом, как Эзме, стал поглаживать брата по голове и все время не переставая лил слезы.

— Эймон, брат, это я, я пришел тебя навестить. Ты меня слышишь?

Ответа не было. Идрис склонился и повторил, что это он, потом поцеловал брата в лоб. Монитор пискнул, Идрис поднял на него взгляд, потом снова начал смотреть на брата, который так и лежал без движения.

— Брат, мне тебя жалко, мне тебя так жалко…

Монитор пискнул громче, и красный зигзаг на его экране вытянулся в ровную линию.

— Вот черт, он готов, — сказал Ленгтон.

— Помоги! Помоги же ему! — крикнул Идрис.

Тут же на Эймона положили электроды, в рот вставили загубник, а к груди приложили резиновые пластины.

Анне пришлось отвернуться. Идрис испугался так, что ей было больно на него смотреть, он рыдал, буквально ломая руки. Эзме хлопотала вокруг него, успокаивала, и тут первый разряд электричества прошел сквозь тело его брата.

Тело дернулось, снова затихло, ток пропустили еще три раза, и тут раздался всеобщий вздох удивления: на глазах всех присутствовавших линия на мониторе пошла зигзагами. Сердце билось сильно, хотя и неровно.

— Живой… Живой! — воскликнул Идрис и попробовал подойти к брату.

— Выйди! — громко и твердо произнес Салам.

Идрис растерянно посмотрел на него и спросил:

— Он поправится?

— Будем молиться, брат, будем молиться.

Эзме почти вытащила Идриса из комнаты — чтобы открыли, ей пришлось громко стучать в дверь.

Доктор Салам подошел к окну. Через стекло он не мог их разглядеть, поэтому просто сказал:

— То, что вы сейчас видите, — обман. Да, электричество запустило его сердце, и, может быть, оно еще немного поработает, но он умер. Я подумал, что будет лучше, если ваш заключенный будет хоть на что-то надеяться, но увы… Он умер.

Ленгтон встал и опустил штору. Потрясенные Анна и Майк молчали.

— Вот дает доктор Салам! — заметил Ленгтон.

Он обернулся, потому что в комнату вошла Эзме. У нее был усталый вид.

— Идрис хочет говорить с инспектором Тревис, только с ней. Пойдите к нему поскорее, пожалуйста.

Анна взглянула на Ленгтона.

— Ну, иди, — бросил он.

Если Ленгтона и задело, что Идрис выбрал именно Анну, он никак этого не показал, лишь потряс кофейником и передал его Майку Льюису:

— Еще кофе принеси, хорошо?

Льюис взял кофейник и вышел.

Ленгтон подождал, пока за ним закроется дверь, и произнес:

— Ваш муж… Пусть у меня и особое мнение насчет того, что он делает, чем вы оба занимаетесь… И все же я думаю, что ваш муж — совершенно необычный человек.

— Верно, — спокойно произнесла она. — У него необыкновенный дар, и он делает только добро. Если бы он захотел, то обратился бы к темным силам, но об этом он даже не помышляет.

— Знаете, я просто в восхищении. Он очень нам помог, большое ему за это спасибо.

— Благодарю. Надеюсь, у вас все получится, — ответила Эзме и, поколебавшись, продолжила: — А можно задать вам личный вопрос?

Ленгтон удивленно ответил:

— Ну конечно. Я, вообще-то, и сам хотел спросить, нет ли у вас еще этих травяных лекарств.

— Вам их много понадобится, — тихо сказала она. — У вас большая незаживающая рана.

— Да. Меня ударили в живот и грудь, достали почти до сердца.

Эзме отсчитала четыре таблетки и ответила:

— Об этом я ничего не знала. Я о другом, более скрытом. У всех нас есть раны.

— Неужели? — равнодушно спросил он.

— Да, у всех. У меня это ребенок, которого я потеряла.

Ленгтон кивнул, явно не желая, чтобы она начала нести ахинею о своих тайных знаниях или, хуже того, пустилась бы в рассказ о своей личной жизни.

— Кто-то причинил вам сильную боль, — совсем тихо сказала она.

— Мэм, меня раскроили чуть ли не пополам. В этом нет ничего тайного — какой-то подонок чуть не отправил меня на тот свет!

Эзме положила руку ему на сердце.

— Нет, это здесь, — сказала она.

От ее ладони шел непонятный жар. Ему хотелось, чтобы она так и держала руку, не убирала ее. Ленгтон ничего не понимал. Рука лежала у него на груди, а он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться.

— Колено у меня болит, — нетвердо сказал он.

— Эта боль у вас так и не прошла…

— Не знаю, о чем это вы. Я заглатываю любую таблетку, какая попадает мне в руки, чтобы только унять ее. Пожалуйста, перестаньте.

Она убрала руку. Он ощутил какую-то жуткую пустоту, которую нельзя было описать словами.

— У меня умерла жена, — глухо сказал он. — Молодая, красивая, умная, любимая женщина. Мы хотели настоящую семью, мечтали о детях, которые станут нашим продолжением. А умерла она от злокачественной опухоли мозга. Такая была веселая, хохотушка, жизнь в ней била через край, а вот умерла, и все. Я долго не мог поверить, что ее нет, что ее вообще больше никогда не будет в моей жизни.

— Но вы ведь похоронили ее, ее свет больше не зажегся.

— После нее уже не было света.

Эзме дотронулась до его руки:

— Отпустите ее. Сейчас вам нужен свет. Да, вам нужен свет, потому что пора двигаться дальше.

— Что ж, может, я соединюсь с ней. Как вы думаете — я умру?

— Нет, нет. Она всегда есть и будет вашим светом. Я ее чувствую, я знаю, что она — живая сила. Вы должны принять ее. Никакой вашей вины нет, не надо себя терзать — вы не смогли бы спасти ее. Отпустите ее, иначе вам никогда не станет лучше.

— Мне и так хорошо, — буркнул он, сердясь на самого себя. Никто не знал, как больно ему было жить после этой невыносимой потери, и он никак не мог понять, почему эта трагическая страница его жизни открылась именно теперь. — Сейчас я не могу этого сделать, — тихо сказал он.

— Я понимаю, но когда-то все равно придется. Не затягивайте с этим.

Она дала ему воды, чтобы запить таблетки. Ленгтон снова пошутил, что это, должно быть, джимсонова трава. Эзме усмехнулась, впрочем, ни тому ни другому весело не было.

— Приходите ко мне, когда закончите это дело, — пригласила она, складывая в чемодан таблетки и пузырьки.

— Ладно, приду.

На самом деле у него не было никакого желания поддерживать с ней отношения, он очень жалел, что так разболтался. Она проверяла, все ли на месте в ее чемоданчике. Он подошел ближе и спросил:

— А как выглядит эта джимсонова трава?

Эзме взяла пузырек с красным крестом на этикетке:

— Это настойка, а вот таблетки. Их можно истолочь в порошок. Муж захватил их с собой, чтобы показать вам. Мы храним их в закрытом шкафу — почему, вы, конечно, понимаете…

Она обернулась — в комнату вошел Майк Льюис и принес кофе.

— У ребят из охраны уже терпение кончается, спрашивают, когда мы закончим.

— Когда скажу, тогда и закончим, — отрубил Ленгтон и махнул Майку рукой: — Пойду посмотрю, как там Анна.

Ему очень хотелось выйти, чтобы не оставаться больше наедине с Эзме.

Эзме подняла штору. Ее муж снял с Эймона свои приборы, сложил их в сумку и начал обмывать тело.

Эзме закрыла глаза и прочитала молитву. Потом она защелкнула чемоданчик, поставила его на пол рядом со стулом, села и, сложив руки на коленях, наблюдала, как Элмор закончил обмывать Эймона и закрыл его тело простыней.

Разговор с Идрисом продвигался очень медленно. От горя он был в настоящем шоке. Он верил, что брат жив и есть еще надежда, но очень боялся, что ему тоже ввели яд. Он все время пил воду, потому что во рту у него было сухо, и то и дело спрашивал Анну, поможет ли врач им с Эймоном. Каждый раз Анна терпеливо отвечала, что да, конечно поможет. Так она успокаивала его минут десять, она понимала, что теперь на него придется просто давить.

— Мне нужно будет записать все на диктофон, — сказала она.

— Ну ладно, записывайте, только скажите, меня что, отвезут обратно в Уэйкфилд? Понимаете, если всплывет, что я здесь вам рассказал, ну, то есть что этот подонок сделал мне наколку, с ним что-нибудь сделают?

— Да-да, мы позаботимся, чтобы ты досидел свой срок в другой тюрьме, — сказала Анна.

Правда, твердо она не была в этом уверена, но сейчас важно было добиться от него хоть каких-то ответов.

Не успела она включить диктофон, как Идрис выпалил:

— Он ее любил.

Анна посмотрела на него — ей показалось, что она ослышалась.

— Извини, что ты сказал?

— Брат… Он любил ее. Просто с ума по ней сходил. Он, знаете, вроде как приглядывал за ней, был при ней вроде телохранителя.

— А ты мне можешь объяснить, кого…

Он не дослушал:

— Карли Энн. Мой брат, он любил ее.

Анна откинулась на стуле. Такого она никак не ожидала.

— Ничего не понимаю. Если ты об этом знал, то почему у тела нашли именно тебя?

— Так было задумано.

— Что было задумано?

Идрис вздохнул, поерзал на стуле и крепко сцепил руки:

— Он узнал… узнал, что они хотели вместе сбежать и… и наказал Эймона. Он всегда говорил: кто перейдет ему дорогу, тому мало не покажется. Он был точно ненормальный, вырядился в свой белый балахон, крест нацепил, другие прибамбасы, Эймону нагнули голову, и они начали над ним что-то читать. Может, как раз тогда его и отравили.

— О ком ты говоришь?

Идрис посмотрел на нее, как на неразумное дитя:

— О Каморре. Вы что, не поняли, что ли?

Анна так и замерла. Чуть помолчав, она сказала, что поняла, конечно; только, чтобы все хорошо записалось, она просит его повторить это еще раз.

— Карли Энн была подругой Каморры. Он ее увидел на улице, просто запал и велел двоим своим парням разыскать ее и привести к нему. Он ее купал в молоке — правда, я не шучу! Завалил барахлом, всякими побрякушками, говорил, что она его женщина. У нее глаза были голубые… нет, синие такие, как море, а сама она была черная. И вот в этом он увидел знак. Что она особенная. Потом он приставил к ней брата, чтобы он ее охранял и следил, как бы она не подалась обратно. Эймон должен был ездить с ней по магазинам и вообще везде. Она покупала золотые браслеты, бусы всякие, потому что Каморра давал ей много денег. Эймон просто от нее не отходил. Каморра постоянно был занят своими делами, так что Карли Энн и Эймон все время были вместе, ну, он и… — Идрис нагнул голову. — Ну, он ее и…

Идрис вытер слезы и рассказал, что брат его повел себя как последний дурак, он и не подозревал, что в комнате работала скрытая камера. Все было записано, и, конечно, Каморра тут же обо всем узнал.

— Где это случилось?

— У него большой дом в Пекэме, но жилье есть по всему Лондону. У него денег — не сосчитаешь, и все наличка.

— А белый «рейндж-ровер» у него есть?

— И «ровер» есть, и другие тачки: «БМВ», «мерседес», даже «феррари» — всех не помню.

— Где он их держит?

— Не знаю… Везде.

— Другие адреса, кроме Пекэма, ты знаешь?

Идрис нетерпеливо вздохнул:

— Не знаю, но с Карли Энн это случилось в Пекэме.

— Что с ней случилось?

— Она сбежала с Эймоном. Каморра всех своих ищеек послал тогда за ними. Она жила у какой-то женщины из реабилитационного центра, та ей вроде бы как помогала. Не знаю, правда, что ли, она в брата так влюбилась, но он пропал. Я боялся ему помогать, знаете, хоть и родной брат… Правда, раз встречались, я ему денег дал. Он говорил, они в Манчестер вроде бы ехать собирались. У него паспорта не было, так что из страны он уехать не мог…

Идрис открутил крышку, одним глотком выпил всю бутылку и продолжил рассказ. Ищейки Каморры выследили Карли Энн и привезли ее обратно к нему. Она сказала Каморре, где найти Эймона, привезли и его.

— Он ее связал, положил на такую штуку вроде алтаря и ввел Эймона… — Тут Идрис снова расплакался.

Анна терпеливо ждала. Он выпил еще воды и, собравшись с силами, продолжил:

— Он ее изнасиловал, а потом заставил и меня то же самое сделать. А брата держали, он стоял и смотрел. Каморра сказал, что от него еще никто не уходил и, раз он привез нас обоих в Англию, он может сделать так, что нас арестуют или вышлют. Только я знал, что он все врал. Я знал, что он нас убьет, если мы не сделаем, что он хочет.

— И что же вы сделали?

Идрис задрожал всем телом:

— Не я убил ее… Это он! Я только отнес тело в машину!

— В «рейндж-ровер»?

— Ну да. Рашид Барри мне помогал и еще один парень. Каморра сказал нам, чтобы мы привезли ему ее голову. Нам пришлось отрезать руки, чтобы никто не узнал, кто это…

Больше Идрис не мог сдерживаться — он зарыдал так отчаянно, что был не в состоянии даже говорить. Руки упали на колени, голова склонилась, слышались только громкие всхлипывания.

Послали за доктором Саламом, он появился, дал Идрису какие-то успокоительные таблетки, но сказал, что это лекарство от яда, который ему ввели через татуировку. Воображение играло с Идрисом злую шутку: сухость во рту он чувствовал из-за расшалившихся нервов, а вовсе не из-за джимсоновой травы.

После почти полуторачасового разговора с Анной у него не осталось сил — ни физических, ни психических. Его вернули в тюрьму Уэйкфилд и поместили в одиночную камеру до вынесения решения о переводе в другое место. Ему сказали, что Эймона тоже отправили обратно в тюрьму. О том, что брат умер, пока сообщать не стали.

Долго подписывали всякие документы, необходимые для того, чтобы тело Эймона Красиника отправили в морг. Для подтверждения причин смерти нужно было делать вскрытие. Потом тело должно было остаться в морге, пока не решат, что с ним делать.

Только после семи вечера усталых доктора Салама и Эзме отвезли в их нынешнее безопасное жилище. После того, что рассказал Идрис, все единогласно решили, что оба должны находиться под защитой, хотя бы на тот случай, если станет известно, что Идрис заговорил.

Ленгтона и Льюиса увезли из больницы в восемь часов, Анна отправилась за ними во второй патрульной машине. Она очень обрадовалась этой передышке и закрыла глаза. Кошмарная головоломка постепенно начинала складываться, не хватало лишь одной, но самой главной части: надо было установить, где живет Каморра. Пора было начинать облаву на него. Ленгтон, получивший эти новые сведения, мог теперь привлекать к операции столько офицеров, сколько ему было нужно. Больше всего они боялись, как бы Каморра, прознав о том, что его ищут, не сбежал из страны.

В участок в Хэмпшире они добрались уже после девяти. Некоторые из их бригады еще работали. Гарри Блант пробовал узнать хоть что-нибудь по автобусным билетам, найденным у Джозефа Сикерта, но пока не преуспел. Фрэнк Брендон узнавал имена посетителей тюрьмы Паркхерст, чтобы найти того, кто мог передать яд Эймону Красинику. К умершему никто не приходил, а его сокамерника Кортни Ренсфорда навещали. Гость воспользовался поддельным удостоверением личности и вымышленным именем. Утром Фрэнк собирался поехать в Паркхерст и поговорить там с Ренсфордом.

Ленгтон отослал всех по домам, а сам, несмотря на усталость, стал готовить доску к совещанию, с которого должно было начаться завтрашнее утро. Анна включила диктофон и начала расшифровывать запись своего разговора с Идрисом, а Льюис прикидывал задания на завтра.

Ленгтон стоял и внимательно смотрел на доску. Лицо Эймона Красиника перечеркивал красный крест, как и лицо Рашида Барри, Гейл Сикерт, ее маленькой дочери, Джозефа Сикерта и Артура Мерфи; и все-таки в этой головоломке не хватало одной, самой главной части — ответа на вопрос: почему Эймон Красиник убил Артура Мерфи?

Ленгтон постучал пальцем по фотографии Вернона Крамера. Может, все ответы знает вот этот мерзавец, который сидит сейчас в открытой тюрьме? Крамер был связан со всеми убитыми. Ленгтон вздохнул — к вечеру голова уже просто отказывалась работать.

Он посмотрел на Майка Льюиса — галстук у того небрежно висел на шее, под глазами залегли черные круги — и сказал:

— Закругляйся, Майк. Иди домой, поспи.

Майк лишь облегченно вздохнул и не стал возражать. С обеда он съел всего лишь два черствых бутерброда, и от усталости у него раскалывалась голова.

Ленгтон взглянул на Анну. Она сидела в наушниках и строчила отчет. Он подошел к ней, положил руку на плечо, и она даже вздрогнула от неожиданности.

— Хватит на сегодня, — сказал он ей.

Анна сняла наушники и откинулась на спинку стула.

— Хороший был день, — заметил он негромко.

— Да, только длинный.

Ленгтон засунул руки в карманы.

— Ты молодец. Много сделала, мы хорошо продвинулись.

— Спасибо.

Он медлил, не уходил, не вынимал рук из карманов.

— Как тебе кажется, трудно со мной работать?

— Не очень. Я уже как-то привыкла к тебе, — ответила она, выключая компьютер.

— Со мной бывает…

— Бывает?

— Да. Тут Майк спрашивал меня, как у нас с тобой дела. Ну ничего у нас в комнате не скроешь! Говорил, сколько ты для меня сделала, пока я лечился. Я, конечно, и сам знаю, но ведь до сих пор я так и не поблагодарил тебя как следует. Не представляю, как бы я справлялся совсем один, без тебя…

— Я хотела, чтобы ты поправился, ты сказал мне «спасибо», так что теперь мы в расчете, — сказала Анна и улыбнулась.

— Ну, если ты так считаешь…

Она смотрела на него — Ленгтон все еще колебался. Глаза его совсем провалились от усталости, а черные круги под ними делали его совершенно изможденным.

— Что такое? — тихо спросила она.

— Я… я говорил с Эзме, женой врача.

— Говорил?

— Да.

Анна молчала. Он развернулся и пошел к себе в кабинет, Анна сняла пиджак со спинки стула и потянулась. Когда она опускала руки, Ленгтон появился из двери с бумажником в руках. Он открыл его и протянул ей фотографию:

— Это моя покойная жена.

Она посмотрела сначала на снимок, потом на него, недоумевая, зачем он решил его показать. И тут она совсем растерялась: в глазах у него стояли слезы.

— Я ее любил, — с трудом выговорил он.

Анна не знала, что отвечать.

Ленгтон закрыл бумажник и показал рукой на свой кабинет:

— Каждый день — смерть, каждое дело. Быстро привыкаешь не принимать близко к сердцу, иначе работать не сможешь.

— Да… — тихо отозвалась она, не смея поднять на него глаза, чувствуя, что он хочет объяснить ей что-то.

Но Ленгтон так и не сумел этого сделать.

— Спокойной ночи, Анна. До завтра.

— Да, до утра.

Он вернулся к себе. Она взяла портфель и вышла из комнаты. С парковки ей было видно, что у него в кабинете горит свет. На шторе чернела его тень — он как будто наблюдал за ней.

У Анны в общем получалось подавлять в себе чувства к нему, но бывали дни — такие как сегодня, — когда у нее не хватало на это сил. В голове крутилось одно: она не знала точно, что сделала бы, если бы он обнял ее. Хотелось только одного — прижать его к себе: как бы хорошо было, если бы он мог быть таким же, как раньше, когда в постели они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Где-то под ложечкой защемило: не так-то это просто — взять и разлюбить человека. Она отлично понимала: до того, как все пройдет, еще очень долго.

Глава 19

На утреннем совещании казалось, что адреналин из Ленгтона так и хлещет. Братья Красиник были нелегальными иммигрантами, обоих подростками привезли в Великобританию, оба попали в окружение Каморры, он их совершенно бессовестно использовал и запугивал своими причудами, угрозами и якобы знанием ритуалов вуду. Теперь стало понятно, каким образом связаны смерть Карли Энн Норт, братья Красиник и Каморра. Кроме обвинений в организации нелегального въезда в страну, Каморре предстояло отвечать теперь и за убийство девушки.

Сообщения в прессе и по телевидению решено было приостановить — Каморра ни в коем случае не должен был догадаться, что ему пора бежать из страны. Для его поимки выделили еще офицеров; Идрис Красиник хорошо описал дом в Пекэме, в котором постоянно жил Каморра.

Следственная бригада пришибленно слушала, как Ленгтон перечислял все то, что еще оставалось неясным. Нужно было поговорить с сокамерником Эймона Красиника, который, как считалось, передал ему яд. Что за человек навещал его? Почему у того оказалось фальшивое удостоверение личности? Почему он назвался не своим именем? Кому была нужна смерть Артура Мерфи? Ленгтон хотел повторно допросить Вернона Крамера — на этот раз в участке.

Как считал Ленгтон, они имели дело с самой настоящей зачисткой: все погибшие были как-то связаны с Каморрой и он просто-напросто избавлялся от них. Рашида Барри нашли в том же самом белом «рейндж-ровере», в котором перевозили тело Карли Энн. Джозеф Сикерт искал безопасное пристанище, и Артур Мерфи приложил руку к тому, что Сикерт в конце концов оказался в свинарнике. Белый «рейндж-ровер» был неподалеку.

Ленгтон энергично говорил:

— Нужны Каморре дети Гейл? Он больной, извращенец. Думаю, Сикерт увидел, как Рашид и его дружки ошиваются в доме, и понял, что ничем хорошим это не кончится. Они забрали Сикерта и двоих старших детей. Сикерт, наверное, думал, что Гейл с младшей девочкой поедет следом. Сильнее всего Сикерт отреагировал на убийство Гейл и Тины. Скорее всего, он уже об этом знал — сообщили в новостях, — поэтому он не стал рассиживаться, взял ребятишек и дунул оттуда. Прежде всего нам нужно узнать, куда именно его с детьми отвезли в первый раз. — Ленгтон провел ладонью по волосам. Держать дело в руках становилось все труднее. — Мы знаем, что служба иммиграции бдит день и ночь, но вот сколько людей Каморра успел нелегально переправить в Англию — этого мы не знаем. Мы уже много наслушались о его несметных богатствах, домах и машинах. Видимо, деньги он где-то прячет. В банк положить он их не может, разве что те бедолаги, которых он привозит сюда, открывают потом счета в банках. Учтите, перевозка встает им больше чем пять тысяч, а за визы и паспорта они платят вообще неизвестно сколько. Скорее всего, счета эти хорошо замаскированы, но нужно начинать искать и здесь.

Анна чувствовала, что ключ к разгадке где-то рядом, но никому никак не удавалось за него ухватиться.

Тут их прервал звонок: сообщали, что найден дом в Пекэме. Там никто не жил, соседи сказали, что он пустует вот уже несколько недель. Офицеры из оперативного отдела готовились проникнуть в дом для обыска. К ним тут же выехали Фрэнк Брендон и Гарри Блант.

Грейс не сообщила почти ничего, ей так и не удалось как следует поговорить с детьми, которых по-прежнему держали в отделе по защите детей. Ленгтон попросил Анну заняться этим и, если у нее что-нибудь получится, сразу ехать в Пекэм, сам он собирался отправиться туда сразу после разговора с Верноном Крамером.

Все оживленно заговорили и начали расходиться и разъезжаться, скоро в комнате стало совсем тихо. Ленгтон ждал, пока доставят Крамера и проведут его в камеру предварительного заключения. С начальством открытой тюрьмы пришлось разговаривать на повышенных тонах — Ленгтон категорически отказался проводить беседу у них. Он не хотел, чтобы руководство тюрьмы дышало ему в затылок, не хотел, чтобы ему мешали. Майк Льюис получил указания действовать жестко и привезти Вернона в белом тюремном фургоне, а не в патрульной машине, да к тому же еще и в наручниках.

Фотография Вернона Крамера висела на доске почти на самом верху, рядом со снимком Артура Мерфи. Несколько красных стрелок соединяли ее с фотографией Гейл и Джозефа Сикерта, связан он был и с Рашидом Барри, а вот над стрелкой, ведущей к Каморре, стоял большой знак вопроса. Крамер лишь приблизительно описал им дом Каморры, но даже это уже связывало его с их главной целью.

Гарри Блант и Фрэнк Брендон горячо спорили. Как выразился Гарри, такой дом ни черта не пропустишь, и все-таки они заблудились. На месте уже были офицеры оперативной службы, два эксперта и три их помощника. Предупредив, как обычно, что это полиция, на случай если кто-то вдруг окажется в доме, дверь взломали. Она поддалась не сразу — так много на ней было задвижек и замков; на вид дверь казалась деревянной, но на самом деле была сделана из толстых стальных листов. Задняя дверь была точно такой же, видимо, тот, кто был в доме, ушел как раз через нее, потому что задвижки были открыты.

Брендон предупредил всех об осторожности — вокруг дома вполне могла быть засада или какие-нибудь другие неприятные сюрпризы. И, только убедившись, что все безопасно, Брендон и Гарри вошли.

Снаружи дом был как дом — три этажа, гараж на две машины, перед крыльцом запущенный палисадник, — но внутри все оказалось вовсе не так скромно.

Гарри присвистнул:

— Ну точно старинный шикарный бордель! Смотри, зеркала какие, шторы!

— Смотрю, смотрю, — отозвался Фрэнк.

Их окружали зеркала в массивных золотых рамах, в зеркалах отражалась вычурная резная мебель.

— Ты хоть раз бывал в таком заведении? — поинтересовался Гарри, поддев носком ботинка когда-то белый, а теперь грязный, заляпанный ковер.

Фрэнк разглядывал тяжелый подсвечник и парные к нему бра с хрустальными подвесками. Внизу широкой лестницы стояла фигурка негритенка, державшего фонарь.

— Такие штуки в одном магазине у Марбл-Арч продаются. Арабы их просто обожают.

— Везде мрамор, влетело ему это все… — задумчиво сказал Гарри и провел рукой по столику, темному от пыли.

— Да, денег он, похоже, не жалел.

Через двойные двери Фрэнк заглянул в столовую. В середине стоял большой овальный стол с золочеными ножками, его окружали четырнадцать стульев. По стенам висели зеркала, еще более пышные, чем в прихожей, теснились шкафы, заполненные дорогими фарфоровыми фигурками итальянской фабрики «Капо-ди-Монте». За столовой, в гостиной, стояли молочно-белые диваны и большой плазменный телевизор. Утварь на полках в кухне была на удивление грязной. Черно-белый кафельный пол сально блестел, а плиту, похоже, никто ни разу не чистил. Запах стоял невыносимый. В пластиковых корзинах гнили овощи, из мусоропровода торчали невыброшенные отходы. В холодильниках и морозильных камерах полки просто ломились от припасов. На полу валялся толстый ролик мусорных мешков и стояли ведра с мусором, как будто хозяин начал убираться, да так и бросил дело на полпути.

Спальные комнаты на втором этаже тоже были сверх меры забиты мебелью, завешаны шторами, зеркалами и страшно запущены. Гардеробы стояли пустые, но на неубранных постелях оставались несвежие простыни. Их сняли, чтобы провести экспертизу. Пока ничего не говорило о том, что в доме происходило что-то неподобающее. Скорее он походил на жилище богача, который, не считая денег, тратил их на безвкусную обстановку, но поскупился на хорошую уборщицу! И только когда все поднялись этажом выше, возникло ощущение чего-то нехорошего.

На полу здесь тоже лежало ковровое покрытие, но кроваво-красного цвета, оно так износилось, что местами виднелись доски. На дверях трех спален были замки и цепи, но только снаружи. Единственная на весь этаж ванная комната была неопрятна и старомодна. Во всех комнатах из мебели были только кровати, застланные грязными простынями. На самом верхнем этаже оказались еще две комнаты, также с замками и цепями на дверях. В них оказались детские игрушки и кроватки, такие же допотопные, как и все остальное. Стояла невыносимая вонь от мочи, кучи кала громоздились прямо на полу. Ванной здесь уже не было, удобства ограничивались только раковинами, в одной они нашли грязные детские пеленки и пижамы.

Брендон и Гарри Блант спустились вниз — проверить, нет ли где документов или важных бумаг. В маленькой подсобке рядом с кухней стоял печатный станок, облитый кислотой, рядом, на полу, в двух ящиках лежали стопки корочек для паспортов.

Брендон обошел комнату, а Гарри осмотрел станок и заметил:

— Вот, значит, где он документы подделывал.

В камине и мусорном ведре рядом с ним они нашли пепел от сожженной бумаги.

— Черт возьми! — выругался Гарри, взяв один листок в руки.

Он был исписан от руки и обгорел почти дочерна, некоторые слова были зачеркнуты, но по тому, что осталось, стало ясно: писали о том, где найти белого мальчика восьми лет.

Оба разом обернулись, когда на пороге появился офицер оперативной службы и сказал:

— Мы открыли подвал.

Они задержались у входа в подвал, вниз уходили каменные ступени. Подвал был просто гигантский — он занимал все пространство под домом. Через каждые три фута лестницу освещали канделябры кованого железа, эксперты принесли лампы. Судмедэксперты в белых халатах уже начали свою работу, отметки на ступенях показывали, куда не нужно наступать.

— О господи! — прошептал Гарри.

На одной стене висело большое распятие, перед ним стоял каменный алтарь. По стенам висели маски, черепа, высушенные головы, а на крюках — хламиды разных оттенков красного.

— Боже мой! — пробормотал Брендон.

На каменном алтаре ярко краснели пятна. Судмедэксперты стояли вокруг алтаря и снимали с этих пятен образцы. От удушливого запаха щекотало в носу. Брендон и Гарри тотчас узнали этот запах — так пахла разлагающаяся плоть.

Сестра Элисон Даттон, дежурившая в утреннюю смену, провела Анну в «домашнюю» секцию отдела по защите детей. Здесь все было похоже на уютный, теплый дом. Детскую украшали веселые картинки и большие цветные плакаты. У стены аккуратно выстроились кукольный дом и коробки с игрушками. Комната была яркая, веселая, с уютными мягкими креслами, детскими столами и стульями. Ничто не напоминало о том ужасе, из которого попадали сюда дети, наоборот, все было почти похоже на нормальную обстановку, и все же Анна почему-то чувствовала фальшь. Женщины были приветливы и услужливы, но лишь в рамках установленных правил. Дети ждали своей очереди на усыновление в домах сирот, а до этого содержались в доме защиты.

Анна узнала, что у девочки Шерон дела шли гораздо лучше, говорить она пока не начала, но с одной из сестер вела себя вполне дружелюбно. На первых порах она отказывалась от еды и совсем не спала, потребовалось немало времени и терпения, чтобы она начала глотать хотя бы с ложечки и взяла в руки игрушку. После осмотра оказалось, что ее не насиловали, но она пережила серьезное потрясение. Она не умела проситься на горшок и по временам начинала истерически кричать.

— А как мальчик? — спросила Анна.

С мальчиком было сложнее: в отличие от сестры он совсем замкнулся в себе. Иногда он что-то говорил, но не позволял никому к себе прикасаться. Из-за того, что малыш перенес, его не удавалось даже как следует осмотреть, так что пришлось прибегнуть к успокоительному. Сразу же стало ясно, что ребенка насиловали: на заднем проходе были язвы, на гениталиях — раны, а на запястьях — следы как будто от наручников. Вызывало тревогу, что инфекция в мочевом пузыре не поддавалась лечению антибиотиками.

Анна слушала и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Но она приехала сюда не просто так, и ей потребовалось немало времени, чтобы объяснить сестре, насколько необходимо хотя бы попробовать поговорить с Китом.

Получив холодный, резкий отказ, Анна попыталась растолковать:

— Элисон, думаете, мне этого так уж хочется? Тело матери этого мальчика обезобразили, у сестры отрезали голову, мне всего-то и нужно выяснить, что он может знать.

— Детектив Тревис! Моя задача — помогать этим несчастным детям всеми способами, каким меня учили. Вчера он взял меня за руку, и пусть держался всего секунду — это уже шаг вперед. Вы хотите расспросить его о погибших матери и сестре? Вы что, не понимаете? Я стараюсь вылечить его от того, что с ним сделали.

— Пожалуйста, пропустите меня к нему. Это будет совсем недолго, я даже не прошу, чтобы вы оставили нас вдвоем, вы будете в комнате, увидите все, что будет происходить. Если вы захотите остановить меня, даю вам честное слово, что я послушаюсь. Знаете, то, что мне нужно узнать, может помочь ему.

Майк Льюис постучал в дверь кабинета Ленгтона, заглянул и сказал:

— Крамер уже здесь и, похоже, совсем не радуется встрече.

— Вот и правильно.

— Хочешь, чтобы его привели сюда?

— Да нет, пусть остается внизу. И вот что, Майк, сделай так, чтобы эти в форме не дышали мне в затылок, ладно?

Льюис подумал, кивнул и закрыл дверь.

Ленгтон покрутил в пальцах карандаш и посмотрел на часы. Минут через пять он вышел из кабинета.

В хэмпширском участке было всего четыре камеры, оборудованные в полуподвале. Там обычно держали пьянчужек и мелких воришек, поэтому они были совершенно пустые, холодные и вечно пахли сыростью, рвотой, мочой и хлоркой. Двери в камерах были старые, из толстых стальных листов с окошком посредине, чтобы дежурный офицер мог наблюдать за заключенными. Пониже было еще одно окно — через него подавали подносы с едой. Стены были грязно-зеленые, каменный пол — темно-красным. Все четыре камеры никак нельзя было назвать уютными.

Ленгтон взял с собой блокнот, в который записывал все свои предыдущие разговоры с Верноном.

На доске у двери камеры Вернона мелом была написана его фамилия и время прибытия. Ленгтон нарочито громко отодвинул задвижку и заглянул через дверное окошечко в камеру, так чтобы была видна лишь половина его лица.

— Надо поговорить, — начал он.

— Давно пора. Что вообще творится-то? Мне нужен адвокат, потому что здесь все неправильно делается. Вы права не имели привозить меня сюда и бросать в этот обезьянник!

— Чаю тебе не давали?

— Не хочу я никакого чаю! Я хочу знать, что здесь творится! Для чего меня привезли?

— Поговорить.

— Мы с тобой уже наговорились. Больше ни слова не скажу без законного представителя.

— Мне нужно, чтобы ты ответил на кое-какие вопросы.

— На какие еще? Что ты вокруг да около ходишь?

Ленгтон закрыл окошко, лязгнул задвижкой и громко сказал Льюису:

— Ладно, пусть сидит, зреет. Я утром приду.

— Вы меня здесь не оставите!

Ленгтон заговорил громко, так чтобы Вернону было слышно:

— Давай поищем ему адвоката, сегодня, скорее всего, уже поздно, может, завтра найдем. Постараемся выйти на того, кто с ним уже работал.

Вернон забарабанил кулаками в дверь:

— Эй, слушайте! Выпустите меня! Я свои права знаю!

Ленгтон взглянул на Майка и улыбнулся, оба промолчали.

— Ты не ушел еще, сволочь?

Вернон стучал по двери ладонями и кулаками, потом швырнул в нее матрасом. Похоже, он хотел отодвинуть кровать, но не сумел — ножки привинчивались к полу. В ярости он навалился на дверь всем телом, раздалось несколько глухих ударов.

Потом стало тихо — он как будто прислушался, что там, за дверью, и спросил:

— Вы тут?

Ленгтон подождал немного и открыл окошко. Уставший, Вернон вел себя уже спокойнее. Он посмотрел на Ленгтона и, чуть не плача, спросил:

— Зачем вы так со мной?

— Да хочу, Вернон, чтобы ты мне кое о чем рассказал.

— О чем, господи, о чем? Мы ведь столько раз уже говорили!

Ленгтон с грохотом захлопнул окошко и запер его на задвижку — он начинал терять терпение. Посмотрев на часы, он недовольно вздохнул.

Льюис не совсем понимал, что происходит. Это была игра, небезопасная для обоих. Ленгтон явно хотел вывести Вернона из равновесия и заставить его говорить, но, о чем будет этот разговор, Льюис не знал. Вернон сообщил, что Рашид Барри бывал в доме Гейл, рассказал и о том, как его возили к Каморре, правда, все это было очень обрывочно, и Льюис не представлял, что еще можно у него выведать.

Ленгтон, видимо, считал иначе. Он терпеливо открывал и закрывал окошко двери в ответ на вопли Вернона. Вернон угрожал им судом, ругался последними словами, кидался на дверь, молотил в нее кулаками, но в конце концов рухнул на матрас и разрыдался. Ленгтон знаком показал, чтобы ему открыли дверь камеры.

— Могу оставить тебя здесь на ночь, а хочешь, поговорим сейчас, и тебя отвезут обратно в тюрьму. Тебе решать, Вернон.

— Чаю можно? — слабым голосом попросил тот, медленно, из последних сил, поднялся на ноги и произнес еле слышно: — Я знал, что это не все.

Анна построила гараж из деревянных кубиков и закатила в него игрушечные машинки. Кит, сын Гейл, ничего не говорил вот уже целых полчаса. Он молча стоял у стены, пока Анна делала пожарную станцию и дом для кукол. Все это время за ней наблюдала Элисон из отдела по защите детей, терпение у нее уже подходило к концу.

Анна разобрала гараж и построила из кубиков ограду. Получился двор, в который она поставила пластмассовых зверюшек, в числе которых были и два черных поросенка. Анна ползала на коленях, похрюкивала, играла с поросятами.

Кит отошел от стены, сделала несколько шагов и сел рядом с Анной. Момент был решающий. Он все время упорно молчал, не подпуская к себе никого. И сейчас, не говоря ни слова, он взял деревянные кубики и начал строить такой же забор. Потом он показал на пластмассовых поросят. Анна подала их ему, и он поставил их за забор.

— Хрю-хрю, — сказала она.

Анна никогда не забудет, как он смотрел на нее, сжимая в ладошке поросенка. Из-за вшей его обрили налысо. От этого он казался старше и крупнее, чем был на самом деле. В ясных детских глазах застыла боль.

— Мама, — тихо сказал мальчик.

— Ты помнишь, где это? Ты помогал кормить свинок? Там еще курочки были в курятнике.

Мальчик кивнул и снова принялся за дело. Сосредоточенно, не говоря ни слова, он протягивал руку за нужными ему кубиками. Вошла другая сиделка, более молодая, чем Элисон, и принесла ей какие-то листы. Они начали перешептываться о своем, а Анна внимательно смотрела, как из множества машинок, которые валялись на ковре, мальчик выбирал нужные. Он расставил их в ряд, потом взял белую и красную машинки и поставил по бокам построенного им дома. Делал он это очень долго.

— Это твой дом? — спросила Анна.

Он пристально посмотрел на нее, сходил за красным автобусом и остановился перед ней, держа его в руках.

— А, автобус… Ты на автобусе приехал?

— Да.

— Ты знаешь, где этот дом?

Он взглянул на свою постройку и вдруг что было силы пнул ее ногой, потом опустил автобус на пол и начал катать его по истертому ковру.

— Ты приехал с Джозефом? Из дома ты ушел с Джозефом?

Анна очень досадовала и в то же время чуть не плакала от эмоций, мальчик был очень зажат, не подпускал к себе и все-таки уже почти начал отвечать ей. Его губы шевелились, он как будто говорил что-то про себя, потом отошел и сел в углу, сжимая свой автобус и даже не глядя на Анну. Она встала, взглянула на сиделок, поблагодарила их и сказала:

— Что ж, я, пожалуй, пойду.

Элисон подошла к ней, она заметила, что Анна расстроилась.

— Это будет очень долго. Если у нас с ним что-нибудь получится, мы обязательно вам позвоним. Вы сделали так, что он пошел с вами на контакт, даже мы такого не сумели.

— Просто сердце разрывается, — сказала Анна, обернулась и посмотрела на мальчика, он так и сидел в углу, не выпуская из рук автобуса.

— И правда. Мы созванивались с бабушкой, чтобы она приехала сюда. Она два раза нам обещала, но так и не появилась, это очень плохо. Честно говоря, по-моему, она вообще не хочет ни во что вмешиваться. Конечно, мы не сказали детям, что она должна была приехать, — лучше ничего заранее не обещать, мы здесь это давно уже поняли.

— Что с ними теперь будет?

— Будем ждать подходящих приемных родителей, но это должны быть совсем особые люди.

— Их не разлучат?

— Не могу сказать. Это зависит от тех, кто решится взять их к себе, состояние девочки очень хорошее, только она так ничего и не говорит.

Они пошли к двери, тихо переговариваясь, чтобы мальчик ничего не услышал.

— Ее не насиловали?

— Нет, но использовали для орального секса. Мы играем с ней в куклы, в разные игры, вы должны знать, как мы работаем.

— Боже мой… — произнесла Анна, еле сдерживая слезы.

Внутри у нее все кричало: «Отдайте их мне, я хочу о них заботиться!» Конечно, смешно было даже думать об этом, но сейчас ее захлестывали эмоции, она горела желанием помочь беззащитным малышам. Она понимала, что множество будущих приемных родителей переживают то же самое, однако далеко не все умеют обращаться с такими травмированными детьми; еще печальнее было думать о том, что детей иногда разлучают.

Анна уже прощалась с Элисон и пожимала ей руку, когда из комнаты выскочила та сестра, что была помоложе.

— Сестра Элисон, зайдите, пожалуйста, — торопливо произнесла она.

— Что такое?

— Он взял карандаши, стал водить ими по стенам. Я ему сказала, чтобы он дал их мне, а он отошел в угол и начал писать. Я подошла к нему — не наказывать, а вести в туалет, а он…

Элисон, не дослушав, поспешила в комнату. Анна чуть помедлила, но потом пошла следом за ней. Мальчик громко кричал, лягался, брыкался и вдруг, как будто порыв его разом прошел, подбежал к Элисон и громко заплакал. Она села и стала тихонько качать его, приговаривая:

— Ну-ну, тебя не накажут. Все хорошо, успокойся, перестань, мой хороший…

Анна вздрогнула от неожиданности, когда сзади подошла молодая сестра.

— Слава богу, наконец-то… — радостно произнесла она.

— Что вы хотите сказать?

— Он плачет, но разрешает Элисон держать себя, значит, мы сделали первый шаг.

— То есть вы сможете с ним поговорить?

— Наверное.

Дверь снова открылась. Элисон попросила принести апельсиновый сок, печенье, чистые штанишки и, почти сердито взглянув на Анну, отрезала:

— Сейчас к нему не пущу! Даже не просите!

Вернон сидел, поставив локти на стол и закрыв лицо ладонями. Вид у него был неважный. Ленгтон расположился напротив, Льюис сидел справа. Вернон говорил уже больше часа и все это время не переставая дрожал. Ленгтон посмотрел на часы — почти четыре. Он взял блокнот и быстро написал в нем что-то.

Льюис опустил взгляд и прочел: «Все еще упирается».

— Что теперь со мной будет? — спросил Вернон.

Ленгтон ответил, что они постараются найти ему адвоката, но, пока он не признается во всем, его будут держать в участке.

— Так я же ничего не сделал.

— Ты, Вернон, скрыл крайне важную информацию. Если бы ты рассказал все, что знаешь…

— Но я здесь ни при чем, Богом клянусь! Я защищался, вот и все! Это неправильно! Да если бы я вам сказал, где этот дом, сами знаете — из меня бы отбивную сделали.

— В самом начале нашего разговора ты отказался от присутствия адвоката, правильно?

Вернон посмотрел на магнитофон, потом на Ленгтона:

— Но вы мне сами сказали — договоримся.

— Я помню, что я сказал, Вернон. Договоримся — значит, ты продолжаешь разговор и делаешь официальное заявление.

— Не надо мне никакого адвоката.

— Не хочешь — как хочешь. — Ленгтон поднялся с места. — Если еще что надумаешь мне рассказать, давай не тяни; если считаешь, что попадешь в уютную открытую тюрьму, то зря ты на это надеешься.

— Вы такого не сделаете!

Ленгтон улыбнулся и тихо ответил:

— А спорим? — Потом, вполоборота повернувшись к Льюису, обронил: — Распорядись, чтобы его отвели вниз, в камеру.

— Не хочу! Не надо! — закричал Вернон.

— Там ведь будет гораздо лучше, чем в том месте, где ты закончишь свои дни.

— В гробу я закончу, сволочь! Вот где!

Льюис помедлил, но все же поднялся. Он был не совсем уверен, надо ли выполнять распоряжение Ленгтона, и ждал какого-нибудь знака, но Ленгтон, отвернувшись от него, что-то писал. Льюис вышел.

Ленгтон взглянул на пленку и сказал:

— Для протокола: детектив-инспектор Майк Льюис только что вышел из комнаты. Время четыре часа пятнадцать минут.

Он выключил диктофон, вдруг быстро схватил планшет и хлестнул им Вернона по лицу. Тот охнул, отшатнулся. Ленгтон как ни в чем не бывало положил планшет перед собой.

— У тебя две минуты, Вернон.

Вернон тупо смотрел на него, а Ленгтон приподнял ногу и носком ботинка ткнул его в ребро так сильно, что он откинулся на стуле и тут же согнулся пополам от невыносимой боли.

— Одна минута, — произнес Ленгтон, не сводя взгляда с потного, насмерть перепуганного лица. — Говори, Вернон, давай, нечего тянуть. Рассказывай мне о Клинтоне Каморре.

Вернон зажмурился и произнес:

— Это все Мерфи, идиот, виноват, он попытался его шантажировать.

Дрожа от гнева, Ленгтон вошел в комнату следственной бригады. Анна только что вернулась в участок и села за стол.

— Через пять минут едем в Пекэм, — бросил он и с грохотом захлопнул дверь своего кабинета.

Вошел Льюис. Она спросила его, что у них тут творится.

— Вернон в камере предварительного заключения. Этот подонок нам все время врал. Много часов потратили, но…

Он не договорил — Ленгтон крикнул, чтобы он зашел к нему.

Таким взбешенным Льюис никогда его не видел.

— Это же было у нас под носом! А мы все: «Нелегальные иммигранты, нелегальные иммигранты…» Каморра пользовался этими бедолагами — они и сами по его милости въезжали, и наркотики для него провозили. И женщины, и дети — все были контрабандистами, платили этому сукину сыну, чтобы он переправил их сюда, и еще глотали презервативы с героином. Он по большей части с бедняками дело имел — в Северной Уганде, Сомали, на Ямайке, ведь там тысячи бездомных, — а взамен обещал, что будет заботиться об их семьях. Джозеф Сикерт тоже был таким контрабандистом, когда приехал сюда пять лет назад. Он работал на Каморру, и к Гейл его послали, чтобы разыскать Артура Мерфи, потому что после убийства Ирэн Фелпс Мерфи ударился в бега и пригрозил все рассказать, если Каморра не поможет ему уехать за границу.

Сев в патрульную машину, Ленгтон продолжал складывать воедино фрагменты головоломки:

— У Каморры целая армия: все связаны с ним и все его боятся. Бог знает сколько раз контрабандисты открывали для него счета в банке, но в основном он держал все в наличности. Один раз, правда, он прокололся — когда убил Карли Энн Норт. Мы знаем, как он вертел своими подручными вроде братьев Красиник и Рашида Барри, но тут выкидывает фортель Сикерт. Он должен был выйти на Мерфи через Гейл, а вместо этого заводит с ней шашни и, когда Мерфи попадает под арест, отказывается возвращаться. Рашид Барри едет предупредить его, чтобы потом пенял на себя, и вдруг видит всех ее детей. Он намекает, что они могут пригодиться Каморре и что Сикерту хорошо заплатят, если он их доставит куда следует… — Ленгтон потер колено, скривился от боли и продолжил: — Белые дети стоят огромных денег, но Сикерт уже живет с Гейл и даже заботится о ней и ее детях. Кроме того, он болен. Он или не он убил мужа Гейл — этого мы не знаем, но он сильно промахнулся, когда попросил Рашида Барри помочь ему найти лекарство. — Ленгтон покачал головой. — Это пока что предположение, но, возможно, Сикерт и правда хотел завязать. Не думаю, чтобы он имел отношение к убийствам. Он ведь что сделал? Сбежал и увез с собой детей. — Ленгтон взглянул на Анну и спросил: — Узнала от них что-нибудь?

— Нет. У мальчика еще не прошло потрясение, а девочка не сказала ни слова. Обоих использовали в сексуальных целях.

Ленгтон вздохнул:

— Может, я ошибаюсь… Может, он все-таки привозил их к Каморре. Мы знаем, что к дому Гейл приезжал белый «рейндж-ровер».

Они были уже в Пекэме, машина остановилась у нужного дома. Их ждали патрульные машины, фургоны экспертизы и оперативники.

— Сволочь Вернон знал это место. Раньше надо было до него добраться, — сказал Ленгтон, хлопнул дверцей машины и зашагал к дому.

Анна с Льюисом пошли за ним.

Брендон провел их по всему дому, объясняя, что было взято как вещественные доказательства, потом они спустились в подвал.

Ленгтон осматривался вокруг. Никто не произносил ни слова. Через полчаса все вышли и так же молча поехали обратно в участок. Ужасы, еще недавно творившиеся в этом доме, подействовали на всех угнетающе.

— Хорошо там все почистили, — заметил Льюис, когда они пришли в комнату бригады.

Ленгтон вздохнул и закрыл глаза:

— У Каморры времени хватало — он мог смыться куда угодно, под каким угодно именем и по какому угодно паспорту. Он избавится от любого, кто его хоть пальцем заденет, а денег у него куры не клюют, так что мы, похоже, распрощались с ним навеки.

Глава 20

Вот уже больше недели в лаборатории судебной экспертизы не прекращалась работа. С перепачканного кровью алтаря взяли больше шести разных образцов ДНК, их, скорее всего, было гораздо больше, но камень обработали дезинфицирующим средством. Удалось установить, что черными мусорными пакетами из одной и той же упаковки обмотали не только тело Рашида Барри, но и мертвого ребенка, найденного в канале. А это убийство тоже было связано с Каморрой. Пятна спермы на простынях тоже проверили на ДНК. Два совпали с образцами, взятыми с тела изнасилованной и убитой Карли Энн: один принадлежал Идрису Красинику, принадлежность другого установить не сумели. Непонятно было также, чей отпечаток пальца нашли в «рейндж-ровере».

Теперь у следственной бригады были все улики против Каморры, но где был он сам, оставалось пока неясным. Обуглившиеся документы пестрели сотнями цифр, но не было ни единого банковского счета на имя Каморры, а в банке Пекэма сказали, что у них нет клиента, соответствующего его описанию. Отдел по борьбе с наркотиками получил подробные сведения о нем; в аэропортах каждый день арестовывали контрабандистов и предполагаемых нелегальных иммигрантов, поэтому аэропортам было предписано сотрудничать со следственной бригадой и немедленно сообщать о любом человеке, который мог иметь отношение к делу. Во всех аэропортах ужесточили меры безопасности, а это значило, что Каморра по-прежнему скрывается где-то в Соединенном Королевстве.

С фотографий, которыми была увешана информационная доска, смотрели мертвые, все они были соединены между собой толстыми красными линиями. Чем дальше, тем больше казалось, что эта головоломка не поддается решению.

Ленгтон постоянно пребывал в состоянии плохо скрываемого бешенства. То и дело он срывался, кричал на подчиненных, дергал их надо и не надо. В справке о вскрытии тела Сикерта было сказано, что умер он в результате отказа работы органов и хронического заболевания сердца. Его погубила серповидно-клеточная анемия. Анна взглянула на приколотую к доске фотографию Сикерта и перевела взгляд на снимок ребенка, найденного в канале. Вдруг в голове у нее мелькнула одна мысль, и она взяла в руки папку с материалами по делу Сикерта. Внутри папки в пластиковом конверте хранилась стертая на сгибах небольшая квадратная фотокарточка женщины с двумя детьми.

Анна взяла конверт и пошла посоветоваться с Ленгтоном.

— Не знаю, есть ли тут какая-нибудь связь, только вот мальчик на этой фотографии того же возраста, что и тот, которого нашли в канале, — сказала она.

Ленгтон посмотрел на нее.

— У нас теперь есть ДНК Сикерта, — продолжила Анна, — а ведь мы как раз ломали голову над тем, почему Сикерт защищал этих двух детишек.

— Так он все равно их не защитил.

— Но отвез же он их в детский дом. Что, если Каморра прибрал к рукам и детей Сикерта? Тогда появляется мотив для…

— Хорошо, проверяй, но толку от этого все равно будет мало, еще одну непонятную связь установим, вот и все!

Анна вышла от него с намерением тут же начать проверку, хотя, как сказал Ленгтон, даже если бы и удалось доказать, что ребенок связан с Джозефом Сикертом, это никак не поможет им найти Каморру.

Только Анна опустила трубку телефона, как он зазвонил снова. Это была Элисон из отдела по защите детей.

— Я хочу вам сказать, что мы хорошо продвинулись с Китом, — начала она. — Нашли и приемную мать, которая согласилась забрать обоих ребятишек. Она часто приходит к ним, осваивается, знакомится и заберет их домой к концу недели.

— Можно мне приехать, поговорить с ним?

— Да, вот поэтому я и звоню. Только не забывайте, что улучшения пока очень слабые. Слишком долго говорить с ним нельзя, а если он сильно разволнуется, то разговор придется отложить.

Опуская трубку на рычаг, Анна почувствовала, как по руке у нее бегут мурашки. Не теряя времени, она поспешила к Ленгтону и сообщила ему эту новость.

Он вздохнул:

— Ладно. Хочешь, чтобы с тобой кто-нибудь поехал?

— Думаю, что никого не нужно, мы с ним уже виделись.

— Ну, счастливо, — сказал он и снова уткнулся в бумаги.

Ленгтон читал показания сокамерника Эймона Красиника — Кортни Ренсфорда. Им все никак не удавалось установить, кто же навещал его в тюрьме. Он упорно отказывался давать хоть какую-нибудь информацию, твердил только, что не знает этого человека, и даже смерть Эймона не вразумила его. Ленгтон вызвал Гарри, велел ему взять Брендона и попробовать еще раз.

— Он талдычит, что не знает этого парня, и сам удивился, когда к нему кто-то пришел. Отрицает, что ему приносили отраву. Надо бы его прижать покрепче. Его будут судить как преступника категории А — за то что помог Красинику убить Мерфи; значит, ему светит от двенадцати до двадцати лет. А если к этому добавить срок, который светит ему за отраву, получится, что за решеткой ему сидеть и сидеть.

Гарри покачал головой:

— Не знаю… Этим сволочам… Им все по фигу. А почему бы и нет, собственно? Трехразовое питание, спортзал, телевизор, даже компьютерные курсы…

— Иди-иди, Гарри, — прервал его Ленгтон.

Элисон встретила Анну в приемной и сказала, что Кит сейчас в игровой комнате. Она была просторнее, чем та, где они встретились в первый раз. Кругом лежали игрушки, а в одном углу была установлена игровая приставка. Анна сначала не поверила своим глазам: Кит стоял за пультом вместе с другим маленьким мальчиком, оба радостно вопили, поглощенные игрой.

— Кит, не хочешь посидеть, поговорить с Анной?

Кит не мог оторваться от игры, прыгал, хлопал в ладоши — выиграл! Когда он обернулся, Анна увидела, что глаза у него блестят от радости, а щеки горят от волнения.

— Эта тетя работает в полиции, — сказала Элисон. — Она тебе кое-что принесла.

— Что? — спросил он любопытно, как всякий ребенок.

Анна присела за маленький стол. Элисон пододвинула детский стул для Кита, но он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Что вы принесли? — повторил он.

Анна вынула черный пластиковый значок, очень похожий на настоящий.

— Это значок детектива, Кит, как у полицейских. Только такие носят не полицейские в форме, а те, которые ходят в обычной одежде. А еще я привезла тебе записную книжку и карандаш, чтобы ты все записывал.

Кит сел, покрутил в руке значок и открыл записную книжку.

— Это когда ты допрашиваешь человека, которого подозреваешь. Надо всегда все записывать, чтобы ничего не забыть.

— А наручники у вас есть?

— Знаешь, я могу их тебе принести, только сначала тебя нужно проверить, чтобы узнать, сможешь ты быть детективом или нет. Мне нужно знать, сумеешь ли ты арестовать человека.

Он кивнул.

— Ты знаешь, что это значит — арестовать кого-нибудь?

— Да… Это значит задержать плохого человека.

— Правильно, вот как раз это я и хотела сказать! Ты с ним разговариваешь — это называется допрос — и все записываешь вот в этот блокнот. А потом, если этот человек плохой, ты его арестовываешь.

— Наручники надеваешь!

— Правильно! А как ты думаешь, получится из тебя хороший детектив?

— Да, у меня же значок есть!

— Да, есть.

— А в полицейской машине мне можно поездить?

— Посмотрим. Мы с тобой поговорим, и, если ты ответишь на мои вопросы, я подарю тебе наручники и покатаю в машине.

— А пистолет у меня будет?

— Нет, у детективов нет пистолетов, они есть только у специальной команды.

Анна ничего не понимала: все шло слишком уж гладко. Она велела ему открыть записную книжку, приготовиться записывать и начала:

— Ты знаешь каких-нибудь плохих людей?

Он как-то странно посмотрел на нее, и она подумала, не слишком ли рано задавать ему такие вопросы.

— Или вот что… расскажи, в каком доме ты был, до того как попал сюда. Или расскажи, в каком доме, по-твоему, могут жить плохие люди.

Кит слегка разволновался, стал крутить в пальцах карандаш и спросил:

— Как пишется «детектив»?

— Пиши как сумеешь. Это будет твой тайный код. Мы часто пишем слова не так, как правильно.

И он начал писать, высунув от усердия кончик языка и сосредоточенно выводя букву за буквой.

Гарри Блант и Фрэнк Брендон ждали в отделении для посетителей, в комнате, где адвокаты беседовали со своими клиентами. Из мебели в ней было всего три стула и стол. Дверь была наполовину из стекла, так что полицейские могли видеть, что происходит, но не слышали разговор. Высоко в углу висел динамик, маленькое окно почти под потолком закрывала решетка.

— Ну, как будем действовать? — тихо спросил Брендон.

— Как договорились: выкладываем все напрямую. Что, теперь сомневаешься?

— Нет, сейчас проверим, правильные ли роли мы играем.

— Ну, опять завел свою… — Гарри не договорил, потому что в коридоре раздались шаги.

Кортни Ренсфорд оказался здоровенным детиной с квадратными плечами и торсом культуриста. Он опустился на стул, и конвойные сняли с него наручники.

— Спасибо, что согласился с нами поговорить, — вежливо начал Брендон.

Конвоиры вышли, и Ренсфорд пожал плечами:

— Хоть какое-то развлечение, а то со скуки можно подохнуть. Ну, о чем будем беседовать?

Когда Брендон открыл записную книжку, Ренсфорд добавил:

— Если об Артуре Мерфи, то я ни слова не скажу, так и знайте. Я уже со счета сбился, сколько раз меня про него спрашивали. Почему не сказать как есть — туда ему и дорога? Подонок этот сидел за изнасилование, больной был на всю голову.

— Не могу с вами не согласиться, — искренне сказал Гарри.

— И меня же за это под суд, идиоты! — Кортни поиграл мускулами.

— Ты знаешь, что Эймон Красиник умер?

— Знаю. Все равно был ненормальный.

Брендон кашлянул и подался вперед:

— Ты получишь от двенадцати до двадцати лет, за соучастие в убийстве Артура Мерфи. Но я хочу расспросить тебя о другом дельце, по которому тебе еще и добавят.

— Что такое?

— Убийство Эймона Красиника.

— Стой! Это с каких же пор?

— Так вот, я хочу поговорить… — начал Брендон.

— О чем еще, черт возьми?

— …о том, как ты давал яд Эймону Красинику.

Гарри забарабанил пальцами по столу:

— Я был с ним, когда он умирал. Он сказал, что ты давал ему дурман. Это яд, и очень сильный яд.

— Сказал он, как же! Лежал как бревно и в стену смотрел и больше ничего не мог. Ты мне тут не впаривай!

— У нас есть его заявление и результат вскрытия. Яд ему давали в тюрьме, а сидел он в одной камере с тобой. Мы знаем, что к тебе кто-то приходил и, скорее всего, передавал…

— Не верю я что-то в это, начальник.

Гарри погрозил пальцем:

— Лучше поверить, потому что за Артура Мерфи на тебя много чего набирается — на десятку легко потянет! А я хочу тебе помочь. Мне всего-то и нужно узнать правду. Кто к тебе приходил и что передавал?

— Господи, да я его и не знал совсем! Офицеры мне кивнули — мол, кто-то пришел. Кто, не сказали. Я подумал: адвокат, наверное, и вот, как сегодня, решил, что ладно, все повод лишний раз из камеры выйти проветриться.

— Превосходно, Кортни, только Эймон Красиник умер, и тебе предъявят обвинение в убийстве.

— Ни черта мне не предъявят!

— Считай, что уже предъявили.

Кортни сидел, качая головой. Мышцы рук напряглись, так что казались вырезанными из черного дерева, потом он начал щелкать костяшками пальцев. Похоже было, что они на правильном пути: на лбу у него заблестели мелкие капли пота.

— Мне кажется, тебе предложили деньги или что-то другое, ценное для тебя, чтобы ты передал яд Красинику. Да, кстати, со дня на день арестуют одного типа по фамилии Каморра. Слышал о таком?

Кортни пристально на него посмотрел.

На самом деле они понятия не имели, где искать Каморру, не говоря уже о том, чтобы его арестовать, но Гарри вдохновенно продолжал:

— Он торгует наркотиками, а еще привозит сюда нелегальных иммигрантов. Денег у него полно, связей тоже. Он хотел, чтобы Мерфи умер, потому что Мерфи собирался на него заявить.

Кортни сглотнул и покачал головой:

— Не знаю я об этом ничего, говорю тебе, не знаю.

— А Каморру-то этого знаешь? Клинтона Каморру?

Вдруг Кортни закрыл лицо руками:

— О черт, черт…

— Родственники в Уганде остались?

Кортни потер переносицу, в глазах его заблестели слезы, и он кивнул.

— Очень надеюсь, что это не дети, — сказал Гарри, — сам ведь знаешь, что Каморра с детьми делает. Читал про труп мальчонки? Ну, которого нашли без головы, в черном мусорном мешке на Риджентс-канале? Это он мальчишек для извращенцев поставляет. Так что я очень надеюсь, Кортни, что твоих детей этот поганец сюда не привезет. Ну что, теперь будешь рассказывать?

Кортни хлопнул ладонью по столу:

— Да. Да, расскажу!

Ленгтон внимательно слушал голос Анны по телефону и почти не верил тому, что она говорит.

— Радость моя, да мы ему целую колонну подгоним, если захочет!

Он послушал еще, потер лицо:

— Все, что тебе понадобится. Не торопись, мы ведь только-только сдвинулись с места.

Ленгтон вернулся в комнату следственной бригады в очень приподнятом настроении, тут же вошли Брендон и Гарри. Гарри махал в воздухе листом бумаги.

— Ну, что у вас? — нетерпеливо спросил Ленгтон.

Радуясь, как дети, Гарри и Брендон пересказали ему свой разговор.

Кортни не врал, когда говорил, что не знает, кто к нему приходил. Однако он умалчивал о том, что посетитель пришел к нему с деловым предложением. Он сказал, что работает на одного человека с очень большими связями и этот человек за маленькую услугу может привезти в Англию его жену и двоих детей.

Гарри поднял вверх два пальца:

— Нужно было передать Эймону Красинику два кокосовых кекса.

— Что-что? Два кекса?

— Кокосовых кекса, — вставил Брендон.

— Ему сказали, что от них Красиник будет заторможенным. Кортни должен был сказать, что это передача от брата. Потом он должен был помочь Красинику с Артуром Мерфи — обставить все так, как будто в тюрьме случилась драка. Но бедолага до того нажрался этой джимсоновой травы, что совсем озверел и перерезал Мерфи горло прямо в тюремном дворе!

Ленгтон посмотрел на довольную парочку и пожал плечами:

— С ума сойти. Но нам-то что с этого, кроме новости о кексах? Мы знали, что этот гад и здесь отметился, а это только лишнее подтверждение…

Брендон снова поднял руку:

— Это еще не все. Понимаешь, Кортни до сих пор ждет новостей о своих детях — ну, когда их сюда доставят, как устроят. Мы ему прозрачно намекнули о делишках Каморры и посоветовали молиться, чтобы их не привезли в Англию.

— Мы уж расстарались, — добавил Гарри. — Сказали, что вот-вот арестуем Каморру и все такое, и вот что он нам дал. Это номер мобильника. Он сказал, что звонил два раза и говорил с человеком, который сказал ему, что все идет по плану. Вот почему он согласился помочь Красинику убить Мерфи и отказывался давать показания. Ради своей жены и детей!

— О господи, так этот номер что, еще действующий?

— Похоже, потому что Кортни до последнего молчал об этих кексах. Мы велели ему не звонить, пока не поймаем этого мерзавца.

— Он его описал?

— Да. Хорошо одет, рост больше шести футов. Был в сером костюме, белой рубашке, выглядел впечатляюще. Кортни сказал, что поначалу принял его за адвоката.

Ленгтон хлопнул в ладоши — похоже, дело близилось к завершению.

Номер мобильника оказался действующим, но имя владельца выяснить не удалось — счет мог пополнить любой человек. Тогда они обратились в подразделение Скотленд-Ярда, которое занималось прослушиванием телефонов, и там обещали попробовать установить местонахождение владельца.

Анна чувствовала, что силы у нее на исходе: она сидела с Китом уже часа полтора. Набравшись терпения, она медленно вытягивала из него все новые и новые подробности. Ни разу Анна не упомянула ни о его матери, ни о Сикерте, говорила только о «плохих людях», которых он мог бы арестовать и которых они пойдут и найдут, если только он подскажет, где они живут. Она называла районы, наименования которых были напечатаны на автобусных билетах, найденных у Сикерта, — Тутинг, Клапам, — но на это не последовало никакой реакции. Пекэм она не стала называть, потому что не хотела лишний раз травмировать мальчика. Вместо этого она задавала простые вопросы: большой ли это дом, есть ли там сад, машины. Кит отвечал, что там есть собака, она сидит на цепи, но породу назвать не сумел; они немного поговорили о собаках, а потом она снова очень осторожно вернула его к рассказу о доме. Он описывал ей другой дом, не тот, что они видели в Пекэме. А значит, Кита возили куда-то в другое место.

Ни Риджентс-парк, ни Хэмпстед, ни Кройдон, ни Мейда-Вейл, ни Килберн, ни Чокфарм не вызвали у него никакого отклика, и Анна начала называть более удаленные от Лондона места. Ответ нашелся, когда мальчик спросил, можно ли на патрульной машине поехать в один парк. Там есть водный аттракцион и тир, в котором стреляешь и вода брызгает прямо в лицо.

Анна спросила, на чем его привозили в дом, на автобусе или на поезде.

— По автомобильной дороге, — последовал ответ.

Игра уже начинала надоедать ему, и он спросил, скоро ли ему привезут наручники.

Тут Анне помогла молодая воспитательница, она слушала весь их разговор.

— Может быть, Чессингтон? Там есть похожий парк.

— И зоопарк, — добавил Кит и рассказал о том, как кормят пингвинов, и вспомнил, что там есть мартышки, шимпанзе и два тигра.

Ленгтон внимательно слушал. Анна была уверена, что второй дом Каморры был где-то недалеко от Чессингтона. Ленгтон спросил, говорила ли она мальчику о Каморре. Анна ответила отрицательно. Она боялась напомнить ему о насилии, которое ему пришлось пережить, — он мог замкнуться и не стал бы отвечать на вопросы.

Ленгтон в свою очередь рассказал ей, как им удалось раздобыть номер мобильного телефона, который может иметь отношение к Каморре. Они нашли полицейского, который говорил с таким же сильным акцентом, как Кортни, и сейчас ждали его — он должен будет сыграть роль Кортни, который якобы звонит из телефона-автомата в тюрьме Паркхерст.

Анну переполняли эмоции: лицо мальчика просто светилось, когда его вели к патрульной машине. Офицер в форме приподнял фуражку в знак приветствия:

— Добрый день, сэр!

Кит устроился на переднем сиденье, как настоящий детектив. Анна с Элисон сели сзади. Мальчику разрешили взять полицейскую рацию и изобразили, как будто выходят с ним на связь, называя его «детектив Кит». В зеркале заднего вида Анна видела, как за ними едет полицейская машина без опознавательных знаков.

Телефон звонил очень долго, но все-таки на том конце сняли трубку:

— Да?

Полицейский отлично вошел в роль и заговорил в точности как Кортни — так же низко и хрипло:

— Я в тюряге. На карте минут десять осталось. Новости для меня есть, нет? Мне надо точно знать — тут такие дела творятся! Меня из-за этого придурка Мерфи снова будут судить, понял? Из полиции два урода приходили, наехали на меня с этими кексами для Эймона, слышь?

— Я тебе сказал, что все будет нормально. Ты же знаешь, такие дела быстро не делаются, служба безопасности в аэропортах работает будь здоров как, поэтому действовать надо крайне осторожно. Что, собственно, тебя беспокоит? — Голос спокойный, вежливый, почти без акцента.

— Меня пытаются расколоть про эту траву, говорят, Красиник меня заложил.

— Он не мог этого сделать.

— За что купил, за то и продаю.

По мобильному телефону, похоже, говорили из машины. Сигнал засекли в Эпсоме. Пока продолжался разговор, удалось установить, что автомобиль едет в районе ипподрома. Эпсом граничит с Чессингтоном — получалась довольно большая территория. И там, и там есть дома, которые стоят в отдалении от дороги, ко многим ведут скрытые подъезды, серьезная служба безопасности тоже не редкость. Описание Кита было весьма приблизительным, но через пять минут ничего другого у них уже не осталось, потому что разговор прервался.

Ленгтон не мешкая связался с местными отделениями, позвонил и в свое, чтобы ему дали больше людей. Прочесать такой огромный район было делом непростым. Описание дома, данное Китом, передали по рации всем участкам в Чессингтоне, Эпсоме и Лэзерхэде. Ленгтон организовывал поиск. Он просил, чтобы не было никаких сирен, только патрульные машины без опознавательных знаков и крайне осторожные переговоры по рации: наверняка у Каморры есть оборудование, которое легко настроить на частоту полиции. Связались со всеми агентствами по недвижимости, которые работали в том районе, и передали им описание дома. Ленгтон снова был в своей стихии.

Кит говорил без умолку. Он узнавал дорожные указатели с названием «Чессингтон» на автостраде А3, но не мог припомнить, где они сворачивали. Они ехали к парку, а другие машины тем временем обследовали места, которые могли подойти под описание, которое дал Кит.

Ленгтон тоже присоединился к поиску. Он работал вместе с Майком Льюисом, они обследовали район за ипподромом.

— Может, он совсем даже не здесь, — произнес Ленгтон, прикуривая одну сигарету от другой.

— Будем надеяться на удачу, — отозвался Льюис.

Все это было похоже на поиски иголки в стоге сена.

Анна начала волноваться. Кит уже устал, он больше не выглядывал с любопытством из окна, а только возился с рацией. Элисон спросила, не хочет ли он обратно, и он ответил, что хочет кока-колы. Они свернули к торговым рядам, и Элисон вошла в небольшой магазинчик. Она пробыла там всего несколько минут, но Анна нервничала: машина была полицейская с опознавательными знаками. Сама она тоже вышла из машины, чтобы позвонить Ленгтону и сказать, что они возвращаются.

— Мы пока поработаем, — ответил он.

— Знаешь, он описал две машины: одна большая, четырехдверная, другая спортивная, низкая, красная, возможно «феррари».

— Да, да, ворота, будка, большие заборы, большие кусты… — с досадой отозвался он, как будто жалея, что преждевременно дал команду начать поиск.

Анна вернулась к машине и попросила водителя развернуться, чтобы ехать обратно, к автостраде.

Элисон потянулась к Киту:

— Кит, дорогой, подними баночку повыше, а то обольешься!

— Плохой дядя! Где наручники? — сердито закричал он.

Патрульная машина успела развернуться. Они увидели, как из того же магазина вышел мужчина с хозяйственной сумкой. Он вынул из-под мышки «Ивнинг стэндард» и раскрыл ее.

— Плохой дядя! — завопил Кит.

— А ну-ка, проверим, — сказала Анна и приоткрыла дверцу, пока машина притормаживала.

Она попросила Элисон успокоить Кита, водителю велела потихоньку ехать вперед, а сама вышла.

Анна действовала решительно и собранно: открыв свой мобильник, она, пока шло соединение с Ленгтоном, заговорила нарочито громко:

— Джеймс, ты же сам сказал, что заберешь ее из школы! Я в магазине… ну, могу, могу конечно, но она стоит у школы, ждет!

Мужчина, читая газету на ходу, за торговыми рядами свернул налево. Он мельком взглянул на Анну, но принял ее, должно быть, за полоумную домохозяйку.

— Что у тебя? — раздался в трубке голос Ленгтона.

— Возможно, вышли на цель — мальчик очень разволновался. Футах в десяти от меня, иду за ним, поворачивает в тупик на Эдж-лейн. Маленького роста, темнокожий, в костюме, очки без оправы.

Анна бурно жестикулировала, как будто спорила со своим собеседником, а мужчина тем временем выехал из тупика. Он притормозил, дал проехать велосипедисту, потом повернул налево и уехал. Анна передала описание машины: «мицубиси», цвет черный, регистрационный номер 345-А.

Она перешла дорогу, патрульная машина развернулась, и она села на место. Кит окончательно раскапризничался, беспрестанно требовал наручники, твердил, что хочет поймать плохого дядю, арестовать его. Анна взяла рацию и включила ее:

— Теперь слушай. Сейчас будет очень, очень интересно.

В рации послышалось:

— Видим цель, проезжает мимо садового центра Чессингтон. Прием!

Ленгтон смотрел, как Майк изучает карту; машину засекли на дороге А23, по направлению к Редхиллу. Цель теперь вели, передавая ее от одной патрульной машины к другой. Водитель проехал по большому кругу и вырулил на Редхилл-лейн. Не подозревая, что его ведут и спереди, и сзади, он проехал несколько миль и свернул на подъездную дорогу к большому дому с воротами. Ворота автоматически открылись, послышался лай собаки.

Ленгтон связался по рации с Анной: она, Элисон и Кит должны пересесть в машину без опознавательных знаков. Потом им нужно проехать, не останавливаясь, мимо этого дома и двигаться дальше, пока не увидят открытую калитку, где он будет их ждать.

Кит развеселился: ему понравилось пересаживаться из машины в машину и, как сказала Анна, играть в тайных агентов. Элисон села рядом с ним на заднее сиденье.

Анна обернулась к нему:

— Сейчас мы проедем мимо дома, о котором ты нам рассказывал. Мы будем ехать не останавливаясь, потому что иначе плохой дядя может сбежать. Понимаешь?

— Да, — ответил мальчик, сжимая в кулачках наручники.

Через десять минут они были на Редхилл-лейн. Они проехали мимо автоматических ворот и большого забора, о которых говорил мальчик. Водитель сбросил скорость — останавливаться они не могли, чтобы не сорвать весь план, но в этом не было необходимости. Кит разрыдался так, что, казалось, сердце выскочит из его маленькой груди, и начал повторять:

— Плохие дяди, плохие дяди обижали меня здесь…

Ленгтон ждал у калитки, как и обещал, и, как только машина подъехала к нему, он открыл дверцу. Элисон держала Кита на руках.

— Вы занимаетесь этим арестом, детектив? — серьезно спросил Ленгтон мальчика.

Кит молча посмотрел на него: ему опять было страшно, он не мог больше играть в эту игру.

Ленгтон склонился к нему:

— Кит, послушай, все будет хорошо. Я тобой очень горжусь и обязательно скажу, чтобы тебя наградили за храбрость и за то, что ты нам помог.

У Ленгтона в душе все перевернулось, когда мальчик, отведя в сторону мокрые глаза, хриплым от слез голосом ответил:

— Спасибо.

В патрульной машине Кита с Элисон отправили обратно в Лондон. Элисон была под сильным впечатлением от того, как слаженно все работали. Мальчик сидел молча, по его щекам бежали слезы, он не отрываясь смотрел вперед, в руке он так и держал наручники, которые хотел надеть на плохого дядю.

Теперь все думали об одном и том же: а тот ли это плохой дядя?

За домом установили наблюдение, Ленгтон развернул оперативный штаб в ближайшем полицейском участке, чтобы выяснить, сколько в доме жильцов, и разработать план, как лучше попасть внутрь. Скоро начнет темнеть. Он распорядился, чтобы над домом пролетел вертолет, оборудованный инфракрасной камерой: лучше наперед знать, что их там ждет.

Участок оказался довольно обширным, дом стоял в самой его середине, окруженный примерно акром густого леса, в глубине которого был вырыт небольшой пруд. Они уже знали, что дом охраняют собаки, но на цепи или нет, было неизвестно. Рядом с двухместным гаражом стоял красный «феррари», а около него «мицубиси».

Ленгтон курил в коридоре, когда к нему подошла Анна.

— Только здесь и можно курить, чтобы сигнализация не срабатывала, — буркнул он.

— Мы заказываем всем еду, — сказала она. — Хочешь чего-нибудь?

Он отрицательно покачал головой, глубоко затянулся и прислонился лбом к оконной раме.

— Нам дали добро на штурм с применением оружия. Двигаемся туда, как только прибудет штурмовая команда. Я уже заждался.

Анна положила руку ему на спину, но ничего не сказала. Постояв так немного, она вернулась в комнату и произнесла про себя молитву, чтобы Каморра оказался в доме.

Глава 21

Полицейский участок в Лэзерхэде никогда еще не видел такой бурной деятельности. Всем роздали по коробке с пиццей и по кружке кофе. Бригада Ленгтона заняла большую комнату на первом этаже, в которой при необходимости проводили оперативные совещания. Теперь у них была карта района и подробное описание дома, полученное из солидного агентства недвижимости, которое два года тому назад за три миллиона фунтов продало его некоему господину по имени Эммерик Орсо. Предыдущие владельцы, мистер и миссис Пауэлл, остались жить на участке и поселились в бывшем доме для прислуги. Недавно господин Орсо обратился в агентство и, представив подробное описание участка, попросил рассмотреть вопрос о границе участка, проходившей по пруду. С супругами Пауэлл представители агентства пока не разговаривали, но собирались это сделать.

Всех переполнял адреналин от напряженного ожидания того, каким образом Ленгтон решит организовать захват дома. Ленгтон вышел побыть со своими людьми, даже съел порцию пиццы, но держался как-то отстраненно и ни с кем не заговаривал. В конце концов он подозвал Майка Льюиса и попросил его собрать основную бригаду. Нужно было срочно провести короткое совещание. Все пришли в небольшую приемную рядом с комнатой, отведенной лично Ленгтону.

Ленгтон сел во главе стола.

— Я решил, что штурмовать будет вооруженная группа, — очень спокойно произнес он.

Анна бросила взгляд на Майка: он, казалось, удивился не меньше ее.

Ленгтон продолжил:

— Съемка с вертолета показала, что мы имеем, возможно, четверых взрослых; тепловые датчики обнаружили еще двоих, наверное детей. Согласно спискам избирателей, у Орсо жена и один ребенок. У него абсолютно законная экспортно-импортная компания, он привозит из Африки всякие художественные изделия и владеет многочисленными объектами недвижимости, в том числе складом в районе аэропорта Хитроу. По полицейским сводкам не проходит, описанию нашего главного подозреваемого — Каморры — не соответствует, но мы знаем, что Каморра одно время пользовался именем Эммерик. Вот чем мы располагаем на данный момент.

— Так ты хочешь сказать, что это не тот тип? — спросил Фрэнк, шумно глотая кофе.

— Не все сходится. Здесь все иначе, не как в том притоне, в Пекэме. Взять хотя бы самого Орсо: его дочь ходит в местную школу, сам он живет здесь уже два года.

— Так это его узнал мальчонка? — спросил Гарри.

— Агент по недвижимости сказал, что Орсо высокий, элегантный, хорошо образованный и очень обаятельный, что никак не соответствует тому замухрышке из магазина — или Каморре. Каморра помешан на вуду, окружен всякими ненормальными и подонками, а этот Орсо — уважаемый бизнесмен. Пока что ни по нему, ни по парню из магазина у нас ничего нет.

Анна пила кофе. Они уже побывали в магазине и опросили тех, кто там работал. Интересующий ее человек заходит к ним не слишком часто. Имени его никто не знает, известно только, что живет он где-то рядом. Покупает всегда дорогой алкоголь, расплачивается наличными. Согласно дополнительной проверке, в дом не доставляют ни молока, ни газет. На другие местные магазины и на опрос соседей времени пока не было.

Ленгтон закурил и тут же затушил сигарету — прямо над головой у него висел датчик пожарной сигнализации; он в сердцах выругался.

— Чую, что этого Эммерика надо как следует проверить! До сих пор мы считали, что Каморра — самая важная здесь персона, но чем больше о нем думаешь, тем меньше все склеивается. Мы говорим, что у него буквально сотни тысяч фунтов — и от нелегальной иммиграции, и от торговли наркотиками, но пока что не обнаружили ни единого следа: ни куда он вкладывает деньги, ни где он их держит, — прямо-таки финансовый гений! Я не хочу сказать, что Каморра наивный дурачок, совсем наоборот. Но он при этом еще и ненормальный. Точно вам говорю — не мог он организовать все это в одиночку. Так что меняем тактику, по-быстрому ничего не делаем. Нам нужно собрать больше информации. Всем понятно?

Брендон извинился и спросил, не время ли их главная цель. Чем дольше они тянут резину, тем больше шансов, что Каморра смоется из страны, если уже этого не сделал. Гарри был с ним согласен.

Ленгтон покачал головой:

— По-вашему, я об этом не подумал? Если он в доме, мы его возьмем. Если он соберется уехать, мы его тоже возьмем. Мне кажется, он залег на дно у этого самого Орсо, если уж он такая важная персона. Пока что не все ясно с последними днями жизни Джозефа Сикерта: отправился ли он с двумя детьми Гейл в Пекэм и случилось ли там что-то такое, отчего он перевез их к Орсо?

— А как же с теми сволочами, которых мы выследили? — спросил Брендон и швырнул пустую пластиковую чашку из-под кофе в мусорную корзину.

Ленгтону надоело, что его все время перебивают, но он ответил:

— Мы круглосуточно наблюдаем за домом. Мы точно знаем, сколько в нем человек и что они делают. Телефонные разговоры мы прослушиваем — в общем, используем все, чтобы знать, что творится в этом доме. Следим за всеми, кто входит и выходит. Одновременно проверяем склад и выясняем, кто такой этот Эммерик Орсо. Я очень желаю знать, что он ест на завтрак.

Они закончили совещание и вышли к остальным. Ленгтон взял на себя руководство операцией по наблюдению. Все должны были разъехаться сейчас по домам, собрать там самое необходимое из вещей и расселиться по местным гостиницам, чтобы всегда быть поблизости. Операция тем временем начиналась. Четверо полицейских несли наблюдение за домом и докладывали, что движения пока нет, только около одиннадцати кто-то вынес мусор. Кроме лампочек системы безопасности, света в доме нигде не было.

Собрав небольшую сумку, Анна шла к машине, когда ей позвонила Грейс. Она сообщила, что ДНК мертвого ребенка, найденного в Риджентс-канале, совпало с ДНК Джозефа Сикерта, группа крови оказалась одинаковой. В крови ребенка тоже нашли следы серповидно-клеточной анемии.

Из номера гостиницы Анна перезвонила Ленгтону и рассказала ему об этом. Было пятнадцать минут двенадцатого, но он еще не уходил из участка в Лэзерхэде. Она сказала еще, что утром позвонит Элисон и попросит ее попробовать разузнать у Кита что-нибудь еще. Она уже звонила туда, и ей сказали, что ребенок вечером не выдавал никаких бурных реакций, наоборот, — притих и как-то ушел в себя. Элисон пообещала, что поговорит с ним, если он не замкнется окончательно.

Анна сказала Элисон, что нужно узнать у мальчика, делал ли с ним что-то плохой дядя, и поговорить с ним о Джозефе Сикерте. Кто-то ведь водил его в чессингтонский парк и зоосад, и им надо точно знать, кто именно.

Пришлось ждать несколько часов — Ленгтон добивался, чтобы Брендону и Гарри позволили войти на склад, принадлежащий Орсо. Он хотел провести операцию секретно и сделать фотографии, но, если снимать без предварительного разрешения, это будет считаться нарушением закона о правах человека. Нашел он и настоящего таможенника, который согласился их сопровождать.

Их провели к большому новому зданию склада, расположенному примерно в десяти милях от аэропорта. На площади около сорока тысяч футов теснились ряды контейнеров из Западной Африки, с пометками о прохождении таможенной очистки. Большинство контейнеров были доверху забиты плетеными корзинами разных видов и размеров — от плоских блюд для фруктов до корзин для белья.

Гарри внимательно разглядывал их. С каждой корзины свисала этикетка, сообщавшая о том, что изготовление корзины потребовало нескольких недель упорного труда такого-то и такого-то мастера.

— Вот идиотство! Подумать только, что осталось после Китая — какие памятники, какое искусство, — а что от этих африканцев? Алмазы есть, минералов разных полно, а они только и знают, что корзины плетут!

— Да ты расист! — заметил Брендон.

— А я и не спорю. Сходи в любой музей: корзины да маски, которые любой ребенок из деревяшки вырежет!

— Ладно, закрой-ка рот и посмотри получше на эту маску: где ты ее видел?

Гарри взглянул на стопку больших масок из черного дерева, каждая из которых была завернута в защитный пластик. Сверху лежала одна распакованная маска — точно такая же, как те, что они видели в подвале дома в Пекэме. Только они собрались рассмотреть ее повнимательнее, как к ним подошел таможенник.

— Это Джоб Франклин, — представил он высокого африканца в коричневом комбинезоне. — Он работает здесь менеджером. А это сотрудники таможни Фрэнк Брендон и…

Гарри протянул руку и представился сам:

— Гарри Блант. Рад познакомиться, спасибо, что согласились помочь нам тут разобраться. Вам ведь объяснили, зачем мы сюда приехали?

— Этот товар таможенники проверяли на прошлой неделе, — угрюмо произнес Франклин. — Все чисто, можно развозить по магазинам.

— Я знаю. Надолго мы вас не задержим, но, к сожалению, нужно проверить кое-какие документы.

— Да в чем дело? — спросил Франклин.

Брендон тихо произнес:

— Задержан чиновник, который очищал товар за взятки.

— Мы никому взяток не давали!

— Я уверен, у вас все в ажуре, проверим для порядка, и все.

— Тогда пройдемте в офис, — пригласил Франклин, и они прошли в маленькую комнату позади контейнеров. Он поднял пухлую папку и положил ее на стол: — Вот вся документация по последней поставке.

— Хозяин — мистер Эммерик Орсо, так?

Франклин слегка кивнул.

— Он часто здесь бывает?

— Нет.

— Но вы его знаете? — спросил Гарри, придвигая стул.

— Конечно.

— Что он за человек?

— Я работаю на него. — Очевидно, Джоб Франклин не был расположен обсуждать с ними своего хозяина, но при этом не нервничал, скорее был раздражен из-за нежданного визита.

— Сколько человек у вас работает?

— Пятнадцать и еще пятеро водителей.

— Личные дела их есть? — спросил Брендон.

— Естественно, — ответил Франклин, подошел к шкафу и вынул оттуда папку.

— Большое спасибо, — поблагодарил Брендон, усаживаясь.

— Мне остаться?

— Нет, нет, идите. Мы долго не задержимся.

Брендон посмотрел Франклину вслед и заметил:

— Кажется, с ним все в порядке.

Гарри подтолкнул его локтем:

— Спорим, он сейчас шефу звонит. Посмотри-ка!

Сквозь стеклянную панель двери было видно, как, уходя, Франклин говорит с кем-то по телефону.

Гарри вынул небольшой фотоаппарат и начал снимать личные дела, страницу за страницей, а Брендон фотографировал документацию на товар. Работали они молча и быстро.

В восемь сорок тот же мужчина выехал на черном «мицубиси» из ворот дома. Рядом с ним сидела женщина, одетая в дорогую одежду европейского стиля, с тяжелыми золотыми серьгами в ушах. На заднем сиденье была пристегнута ремнем безопасности маленькая девочка в школьной форме — сером пальто и серой же фетровой шляпке. Они доехали до местной платной школы, где женщина вышла из машины, вывела девочку и за руку повела ее на уроки. Минут через пять женщина вернулась, и машина поехала к большому продовольственному магазину «Сейнзбериз». В магазин вошли вместе. Она набрала много всего: стейков и отбивных, овощей, молока, мороженого. Он донес сумки до машины, и они отправились домой. В двенадцать пятнадцать водитель с женщиной, которая, как они предположили, была матерью девочки, забрали ее из школы и вернулись домой.

Ленгтон всеми правдами и неправдами добился разрешения установить прослушивание телефона, но никто не звонил. Они знали, что в доме установлена газовая плита «Ага», которая нагревала воду и для отопления части дома, а также обычная газовая плита с духовкой. В двенадцать сорок газовую трубу, идущую к дому, перекрыли.

В двенадцать пятьдесят из дома наконец-то позвонили. Женщина, назвавшаяся миссис Орсо, звонила в газовую службу и просила прислать рабочих: плита не включалась, и миссис Орсо не знала, где неисправность — в самой плите или, может быть, на газопроводе. Ей ответили, что мастер приедет в течение дня, но точное время не назвали. Она начала причитать: без газа у нее и воды горячей не будет. Как водится в таких случаях, последовал стандартный бюрократический ответ: постараемся прислать кого-нибудь как можно скорее.

Мистер и миссис Пауэлл сидели с Ленгтоном и Анной. Они очень нервничали, начиная разговор, но Ленгтон объяснил, что идет расследование неких махинаций с налогами и им совершенно не о чем волноваться. Кажется, это их успокоило. Мистер Пауэлл, отставной военный, сказал, что всегда удивлялся, откуда у этого парня такие деньги. Он сумел дать очень подробное описание человека, известного ему под именем Эммерика Орсо. Оно полностью совпало с описанием, полученным от агентов по недвижимости.

Ни муж, ни жена, однако, не сумели описать людей, которые бывали в этом доме, и неудивительно, ведь дом загораживал лес и пруд.

— Правда, иногда мы слышали голоса, — сказала миссис Пауэлл.

— Да, звук ведь хорошо разносится по воде, — добавил мистер Пауэлл.

— Вы видели кого-нибудь подозрительного?

— В общем, нет. Мы жаловались, что они не привязывают собак. Когда эти люди приехали первый раз, собаки лаяли всю ночь.

— Когда это было?

— Совсем недавно. Я увидел высокого мужчину у лодочного сарая и сказал ему, что собаки нас беспокоят. Он нам любезно ответил, что будет держать их перед домом.

— Это был мистер Орсо?

— Нет, по-моему, его шофер. С тех пор все в порядке, сейчас собаки, конечно, тоже лают, но это уже не так мешает.

— Может, еще что-нибудь вспомните? Нас очень интересуют люди, которые приезжают к мистеру Орсо.

— Был очень странный случай… — начала миссис Пауэлл.

Мистер Пауэлл посмотрел на жену:

— Действительно странный. Когда же это было?..

— Несколько недель назад, а может, и больше.

Ленгтон терпеливо ждал: оба старательно вспоминали точную дату.

Наконец мистер Пауэлл серьезно произнес:

— Мы подумали, не залез ли кто в дом.

— Просто удивительно: эхо здесь такое громкое, хотя кругом растут деревья, — задумчиво сказала миссис Пауэлл.

— Вы сказали, что, возможно, в дом кто-то залез. Вы имели в виду большой дом?

— Не знаю. У пруда что-то искали с фонариками, заходили и в лодочный сарай.

— А до этого мы слышали детские голоса. У них ведь есть ребенок, кажется? — сказал муж.

Ленгтон начал терять терпение, и Анне пришлось продолжить разговор. Ей удалось выяснить, что и муж, и жена слышали детские голоса, а потом какой-то спор. Кричали так громко, что мистеру Пауэллу пришлось встать с постели, ведь было уже очень поздно, по их понятиям, — часов десять или около того. Он тоже взял фонарь и пошел через лес к пруду, потом стало тихо.

Миссис Пауэлл добавила, что на своей стороне пруда они обнаружили небольшую лодку. Сохранилась старая веревочная переправа через озеро, так что при желании, сев в лодку, можно было буквально перетянуть себя с одного берега на другой.

Ленгтон кашлянул:

— Что же, по-вашему, кто-то сел в лодку и переправился через пруд?

— Да, мы так и подумали, но в лесу никого не оказалось, — важно заявил мистер Пауэлл. — Я это знаю потому, что обошел все кругом. У меня были с собой фонарь и дубинка, так что если бы кто-нибудь попробовал залезть к нам…

Ленгтон вздохнул. Разговор потребовал от него немалого терпения, но в конце концов Пауэллы разрешили полицейским расположиться на своем участке. Он боялся только, как бы «генерал», как он про себя назвал мистера Пауэлла, не испортил им все дело своим фонариком и дубинкой!

Анна позвонила Элисон и попросила ее узнать у мальчика, не катал ли его Сикерт в лодке.

— Видишь, все сходится, — сказала она Ленгтону. — Собак привезли, возможно, из Пекэма. Потом детские голоса у пруда и спор, — видимо, это Сикерт увозил детей отсюда. Теперь понятно, почему Орсо хочет уточнить границы участка: он будет ставить здесь забор.

Ленгтон наклонился и взъерошил ей волосы:

— Ну, ты голова!

Она терпеть не могла, когда с ней так поступали! Он, однако, ничего не заметил и, взглянув на часы, сказал:

— Майк должен сейчас подъехать.

Майка Льюиса в форме рабочего-газовщика вместе с настоящим представителем газовой службы провел через заднюю дверь в кухню высокий мужчина, которого они считали водителем. Дверь кухни открыла миловидная чернокожая женщина лет за тридцать. Она беспокоилась, но жестом пригласила их войти.

Кухня оказалась просторной, с мраморным полом и большим, тоже покрытым мрамором, столом, который стоял посредине, над столом висели медные сковороды и прочая кухонная утварь. У окна, в эркере с видом на пруд, стоял круглый деревянный стол. Он был накрыт к обеду на четверых.

— «Ага» не работает, — пожаловалась женщина и показала на плиту.

Льюис и газовщик опустились на колени, женщина встала рядом.

Майк поднялся и, обернувшись к ней, сказал:

— Похоже, что-то с трубой. Она и воду греет?

Женщина растерянно посмотрела на него.

— Мне тогда баки нужно проверить, — пояснил он.

— Извините, — ответила она и вышла.

Майк тут же установил под стол крошечный микрофон.

— В чем дело? — раздался голос той самой элегантной женщины, которую они видели в машине.

— Мы подумали сначала, что плита неисправна, но она греет еще и воду, поэтому мне нужно пройти в бойлерную. Газ перекрыли? — спросил Льюис и показал ей фальшивое удостоверение. — Вы хозяйка?

— Я миссис Орсо. Элла, оставайся в кухне, пожалуйста! — резко сказала она и жестом показала, чтобы Майк шел за ней.

Потом Майк рассказывал, что по сравнению с Пекэмом это был просто Букингемский дворец. Все по высшему разряду: много антиквариата и безупречная чистота. Он не сумел установить микрофоны ни в столовой, ни в гостиной, ни в комнатах для гостей, но зато расставил их в кухне, на лестнице у входной двери, на площадке второго этажа и в спальне хозяев.

— Здоровый дом, нет, просто огромный, по плану и не догадаешься, сколько там места. У гаража в конуре сидят две немецкие овчарки. Сзади дома ничего нет, от пруда можно спокойно пройти под деревьями, но спереди это просто неприступная крепость. Ворота, высокий забор и еще стена с колючей проволокой по всему периметру. Еще и световая сигнализация кругом всего дома и сада. Есть еще и винный погреб, но туда мы не попали.

Пришли Гарри с Брендоном и тоже начали рассказывать. Они проверили все грузовики, которые работают на складе, а сейчас будут просматривать дела всех работников. Они установили, что Орсо поставлял свой товар и в Америку.

— И кому только нужны эти чертовы корзины? — раздосадованно бросил Гарри.

— А маски такие же, как в Пекэме, — заметил Брендон и посмотрел на Майка Льюиса. — Ну, как там газовая труба? Починили?

— Все в порядке. Установил, правда, не во всех комнатах. Дома не было никого, только очень нервная горничная и сама миссис Орсо — змея, не женщина.

Ленгтон вздохнул.

— Мужчин в доме не заметили — ни Эммерика, ни кого-либо другого, кроме водителя.

— Здоровый дом, я даже не успел еще на один этаж подняться, — сказал Майк.

Ленгтон снова вздохнул и поднял голову, потому что специалист-акустик приоткрыл дверь и махнул ему рукой, приглашая в фургон, припаркованный снаружи. Там сидело четыре человека, которые несли круглосуточное дежурство, чтобы получить хоть какой-нибудь результат. Ленгтон вошел, и один из них протянул ему наушники.

— Телефон? — спросил он.

— Нет, микрофон на кухне.

Послышался визгливый голос миссис Орсо:

— Ну как ты могла испортить мясо, как ты могла? Это же вырезка, ты хоть понимаешь, сколько она стоит? Представляешь, сколько стоит вот этот кусок? Пошла вон, вон с глаз моих!

Послышался металлический звук, как будто двигали сковороду.

— С первого дня у нее все из рук валится! Убирай ее отсюда, она меня просто с ума сводит! До сих пор утюгом не научилась пользоваться! Я ей показывала, как включать посудомоечную машину, как в стиральной машине включать режим сушки! Ищи мне другую.

Спокойный мужской голос вежливо ответил:

— Терпи эту, пока мы не уедем.

— Сколько это может продолжаться? Мы же не можем все время переводить Розу из школы в школу, это нехорошо для нее. Вот, возьми лучше этот кусок. Каким-то чудом ей удалось его не испортить. Знаешь, что она делала с мясом? Варила! Варила вырезку, ты можешь представить?

— Ну, там, откуда она приехала, и собак едят, — произнес другой мужской голос, более низкий и грубый.

Ленгтон внимательно слушал. Застучали ножи и вилки, а потом снова заговорила миссис Орсо:

— Возьмите салата, только не спрашивайте, чем она его заправляла. Она даже оливковое масло с уксусом смешать не умеет.

— Передайте мне майонез, — произнес низкий голос.

— Милая, посмотри, как там Роза, и позови Дэвида, может, ему понравится эти подметки жевать.

Раздался смех, и грубый голос сказал:

— Была бы киска, может, и сжевал бы.

— А ну, придержи язык! При моей жене попрошу!..

Ленгтон чувствовал, как по нему ручьями бежит пот.

— Судя по всему, это Эммерик, и если она пошла за Дэвидом, то кто же тот, сквернослов?

Снова стук приборов о тарелки, потом шаги и третий мужской голос:

— Франклин звонил. Говорит, нагрянули таможенники, обшарили весь склад — кто-то в управлении попался на взятках.

— Не наш, с нашим все в порядке, — сказал Эммерик.

— Они так долго возились, что он даже запаниковал.

— Спохватились! Груз давно проверили и выпустили, так что не нервничай.

— А я и не нервничаю, просто рассказал тебе для сведения. Ты знаешь, мне всегда не нравилось, что этот придурок из Паркхерста крутится около меня.

— Так потеряй телефон! — посоветовал Эммерик.

— Черт, и правда как подметка. Не могу я жрать эту дрянь, — сказал грубый голос.

Послышался звон, как будто тарелка упала на пол и разбилась.

— Ты начинаешь меня доставать. Не можешь есть, так отдай собакам, но, если ты сервизные тарелки будешь бить, я…

— Ну, прости, прости, только это не мясо, а издевательство. Дай, что ли, майонез, хоть салат пожую. С утра ничего во рту не было, голодный как волк. Посидишь тут взаперти, так и совсем спятишь. Может, сучку Эллу наверх пошлешь — пусть хоть мне постельку застелет…

— Знаешь, иногда от твоей наглости меня тошнит. Ты что, не соображаешь, сколько у меня головной боли из-за того, что ты мне ее всучил?

— Но я же не знал, что этот ненормальный тут объявится.

— Только он взял и объявился.

— А у меня мясо как мясо, — вставил Дэвид.

Опять раздался стук ножей и вилок, потом хлопнула пробка, забулькало вино, звякнули бокалы.

— Сколько еще Милтон будет возиться? Я черт знает сколько лет печатал без всяких проблем, а этот болван нас теперь за нос водит. Когда он появится? — спросил грубый голос.

— Когда все сделает. Если бы ты сам не прокололся, ничего бы вообще не случилось. Ты с этой девицей с катушек слетел, тогда-то все и началось. С тех пор у тебя прокол за проколом, а мы за тобой без конца подчищаем, так что не доводи меня. Не доводи! — угрожающе произнес Эммерик.

— Ладно, брось, ни для кого не секрет, почему вы меня терпите: оглянись-ка вокруг! И дело не только в этом доме — я тебе нужен. Так что ты меня не обижай, не обижай и цени.

— Я вон тебе фильмов новых принес, — сказал Дэвид.

— Очень кстати, а то здесь со скуки подохнуть можно.

— Они в холле на столике.

Послышался звук отодвигаемого стула, бульканье вина и удаляющиеся шаги.

— Замучишься с ним, — сказал Дэвид.

— Не говори, — ответил Эммерик.

— А пруд-то у тебя глубокий?

Раздался сдавленный смех, потом шаги — в комнату вернулась миссис Орсо:

— Хотите кофе? У меня есть сливовый пирог.

Еще один дежурный по прослушке поднял руку. Ленгтон увидел, что он переключился на другой приемник — от микрофона, установленного в холле.

— Привет, моя прелесть. Как наша школа? — заговорил грубый голос.

Раздалось хихиканье, детский смех, потом шаги.

— Роза, иди к себе в комнату, — распорядилась миссис Орсо.

Снова шаги, потом миссис Орсо вернулась в кухню:

— Я же говорила тебе, чтобы он не садился с нами за один стол, а уж тем более не поселялся здесь! Эту скотину на пушечный выстрел нельзя к ней подпускать!

Хотя прямо из их разговоров это не следовало, но теперь Ленгтон уже не сомневался, что «скотина» с грубым голосом — это Каморра.

Теперь они начали проверять всех работников компании Орсо. Брендон и Гарри подробно изучали сведения о каждом человеке, не только о тех, кто работал сейчас, но обо всех сотрудниках за последние два года. Списку фамилий в платежных ведомостях Орсо, казалось, не будет конца, и все они проходили как незарегистрированные.

Майк Льюис ничего не понимал и обратился в отдел по борьбе с мошенничеством в особо крупных размерах: сотни тысяч фунтов перемещались в виде заработной платы.

Специалисты установили, что все работники были нелегальными иммигрантами. На их имена компания открывала банковские счета, а потом деньги переводились обратно в компанию Орсо — выручка от продаж.

Вокруг дома было все так же тихо, никаких телефонных звонков, никаких визитеров. Наблюдатели сменяли друг друга, офицеры заступали на ночное дежурство на посты, установленные в деревьях, лодочном сарае и доме напротив.

Они знали, что Эммерик Орсо вместе с семьей намерен уехать из страны, как и обладатель грубого голоса, — Ленгтон был уверен, что это Каморра. Только вот когда? По всей вероятности, уже очень скоро.

У них имелись отпечатки пальцев нервной прислуги Эллы и миссис Орсо — с документов, которые представители газовой компании попросили их подписать. Отпечатки проверили по базе данных, но совпадений не обнаружили.

Проверили график вывоза мусора, и тут им улыбнулась удача: на следующий день его как раз должны были вывозить.

Рано утром в ворота дома въехал мусоровоз. Ленгтон хотел разыскать осколки разбитой тарелки. Ее разбил человек с грубым голосом, и на ней должны были остаться отпечатки его пальцев.

Анне позвонила Элисон и пересказала то, что узнала от Кита. Мальчик вспомнил, что они с сестрой катались на лодке, а «плохой дядя» ударил Джозефа и у того потекла кровь. Еще он рассказал, что, перед тем как они пошли в большой дом к «плохому дяде», Джозеф водил их в зоопарк. Однако, когда Элисон спросила его о доме в Пекэме, Кит замкнулся, — видимо, насиловали его как раз там.

Анна попробовала прикинуть, как все происходило со времени, когда детей забрали от матери, и до того, как привезли в Пекэм. В какой-то момент Джозеф Сикерт что-то узнал — например, о гибели своего родного сына — и поэтому решил отвезти детей в дом Эммерика. Оттуда он позднее убежал с ними на лодке. Пока она не могла сообразить, сколько они были в бегах. Она знала только число, когда Сикерт оставил их в приюте. Пока Анна раздумывала над этим, раздался звонок. Звонил мистер Пауэлл.

Ленгтон очень неохотно разрешал своим людям ходить к Пауэллам, чтобы воспользоваться их туалетом или выпить чаю, и рассердился, когда ему сказали, что мистер Пауэлл хочет поговорить с ним. Поэтому он переадресовал звонок Анне.

Вообще-то, мистер Пауэлл очень радовался своей причастности к секретной операции и относился к ней весьма серьезно. Он все вспоминал ночь, когда на участке кто-то был. И чем дальше, тем больше крепла в нем уверенность относительно точной даты.

Он так и сказал: «точная дата» — потому что как раз в тот день их внук заболел ветрянкой и его к ним не привезли, хотя собирались, — так вот, это была пятница, восемь недель тому назад.

Анна подсчитала, когда Сикерт уехал с детьми из дома, добрался до Пекэма и объявился на участке. Получилось, что в этом доме они жили с детьми примерно неделю. Она показала свои расчеты Ленгтону.

Он посмотрел на листок, потом на нее:

— Отлично! Что это нам дает?

— Случилось что-то такое, отчего Каморра закрыл свою лавочку. Пока ничего другого мне в голову не приходит.

У Ленгтона зазвонил мобильник: в доме наконец что-то произошло. В ворота въехал «БМВ» с кузовом седан. Проверили номер машины: владельцем оказался некто Милтон Эндрюс, житель Ковентри, но в полиции на него ничего не было.

Офицеры, которые прослушивали дом, беспокоились из-за микрофона в холле, — похоже, на него набросили пальто! В кухне никто не разговаривал, только миссис Орсо распекала горничную.

В это время пришли новости от экспертов: отпечатки пальцев, взятые с осколков тарелки, совпали с неустановленными отпечатками, найденными в белом «рейндж-ровере».

Автомобиль «БМВ» стоял у дома до половины двенадцатого. Оттуда две патрульные машины довели его до Редхилл-лейн и там остановили.

Разъяренного до белого каления Милтона Эндрюса доставили в участок. После обыска в машине нашли чемоданчик с двадцатью тысячами фунтов наличными. Одновременно полиция провела обыск в доме Эндрюса в Ковентри. Там обнаружили печатное оборудование, штампы и множество обложек для паспортов.

Сначала Милтон упорно молчал, но Ленгтон не стал терять времени: он выложил перед ним посмертные снимки Гейл Сикерт и ее ребенка и сказал, что в доме у него нашли печатный станок. Милтон стал уверять, что виновен он только в одном: сделал паспорт и водительские права чернокожему по имени Стэнли Монктон. Посмотрев на снимок водителя, сделанный службой наблюдения, Милтон подтвердил, что фотографию Монктона передал ему именно этот человек.

Милтона решено было задержать в участке, чтобы он не предупредил главного подозреваемого и того, кому в действительности предназначался фальшивый паспорт.

События развивались стремительно. У них теперь были улики против всех обитателей дома, кроме горничной и миссис Орсо. Получили они и подтверждение из тюрьмы Паркхерст: посмотрев на фотографию Дэвида, водителя Орсо, Кортни Ренсфорд сказал, что этот человек и передал ему отравленные кексы во время тюремного свидания!

Поступил звонок и от прослушки: человек, которого они считали Каморрой, зашел на кухню.

— Стэнли Монктон! Ну ты подумай! Другого имени для меня не мог придумать, что ли? Стэнли Монктон! Вот это да!

— Ты посмотри сначала, — предложил Дэвид.

— Отлично сделал, не зря платили деньги, — сказал Орсо.

— Да я ничего и не говорю, просто имя это мне не нравится! Что мне теперь, до конца жизни так называться?

— Заткнись и иди собираться. Я куплю тебе билет.

— Чем скорее, тем лучше, — ответил он и зашагал к двери.

Стало тихо.

— Знаешь, чем дольше я обо всем этом думаю, тем больше мне кажется, что наш пруд — самое хорошее место для этой мрази, — сказал Орсо.

Дэвид рассмеялся в ответ.

Ни в авиакомпании, ни в туристические бюро звонков не последовало. Ленгтон понял, что человек, за которым они так долго охотились, может оказаться в пруду с камнем на шее, и решил брать дом штурмом.

Времени оставалось в обрез. Миссис Орсо съездила за дочерью в школу и заявила, что обедать будет с Розой, в ее комнате, и ни за что не сядет за один стол с этим скотом.

— Он в последний раз здесь обедает, я тебе обещаю, — ответил Орсо.

Решено было, что дом начнут штурмовать, когда все трое мужчин сядут за стол. Бойцы вооруженного подразделения заняли исходные позиции. Двое выйдут из-за деревьев, за ними пойдут четыре офицера наблюдения. Перед домом два бойца перелезут через высокий забор, а в ворота въедет машина. Находящиеся там штурмовики ворвутся в парадную дверь и одновременно дадут сигнал тем, кто стоит позади дома, чтобы они входили через задний, служебный, вход.

Еще четверо должны были дождаться сигнала, что дом и его обитатели не представляют опасности; только после этого им следовало войти и вручить ордер на арест. Эти четверо были Ленгтон, Льюис, Блант и Анна.

Ленгтон курил одну сигарету за другой. Месяцы ожидания подходили к концу. Сейчас наконец он встретится лицом к лицу с Каморрой.

— Приготовились! — спокойно, уверенно произнес командир вооруженного подразделения и спустя немного скомандовал: — Пошли!

Все произошло так быстро, что Ленгтон просто ушам своим не поверил, — через считаные секунды по рации сообщили, что все, кто был в доме, задержаны. Когда он вошел в кухню, все трое стояли лицом к стене, в наручниках, раздвинув ноги.

Сверху доносился женский крик: миссис Орсо, ее дочь и Эллу заперли в детской. Миссис Орсо билась в истерике, и, чтобы ее успокоить, пришлось надеть на нее наручники; девочка прижалась к матери, а насмерть перепуганная Элла стояла на коленях, заложив руки за голову. Всех трех проводили в полицейский фургон. Миссис Орсо не переставая кричала во весь голос, а горничная, наоборот, онемела от испуга. Анна старалась успокоить миссис Орсо, но у нее это плохо получалось. Истерические вопли пугали девочку сильнее, чем появление полицейских. Анна оттащила девочку от матери, усадила на боковое сиденье и пристегнула ремнем безопасности. Когда миссис Орсо запихнули в машину, она начала громко всхлипывать; Элла села сама — и разрыдалась.

Эммерик Орсо, ростом шесть футов три дюйма, был одет в отлично сшитый серый костюм и белую рубашку; галстук висел незавязанным. Ему показали ордер на арест, Льюис зачитал права и предъявил обвинение в организации убийства, мошенничестве и соучастии в убийстве, но задержанный не проронил ни слова. Красивое лицо искажала ярость, но, когда его заталкивали в полицейский фургон, вел он себя не агрессивно, а скорее высокомерно. С ним поехали Гарри Блант и Майк Льюис.

Потом права зачитали водителю и сказали, что арестован он за соучастие в убийстве. Когда его выводили, он выругался и плюнул в офицера; ему заломили за спину руки в наручниках, так что к машине он шел, согнувшись пополам.

И вот настал момент, когда Ленгтон подошел сзади к Каморре — человеку, за которым он столько охотился. Каморра, в синем спортивном костюме, стоял лицом к стене. Не говоря ни слова, он выслушал свои права и обвинения. Вооруженный офицер развернул его лицом к Ленгтону. Из носа у него сочилась кровь — он единственный оказал сопротивление при задержании. Каморра был ростом ниже Ленгтона, но полицейские снимки вышли не слишком удачно: он оказался довольно приятным, черты лица точеные, глаза черные, глубоко посаженные. Тело у него было очень стройное, накачанное, как у спортсмена.

Наконец Ленгтон увидел лицо человека, который искромсал его на куски, лицо, которое из-за боли и крови помнил так смутно. Теперь же его словно пронзило — Ленгтон ни секунды не сомневался, что именно Каморра рубил его своим мачете.

— Уведите, — коротко бросил Ленгтон.

Каморра обернулся, когда его вели мимо Ленгтона, но если и узнал его, то ничем себя не выдал.

Заключенных отвезли в участок Нью-Фореста, где Ленгтон организовал допрос подозреваемых. Задерживать их разрешалось всего на тридцать шесть часов, и Ленгтон не желал терять ни минуты.

К этому времени миссис Орсо пришла в себя, дочь отправили к ее сестре. Элла все еще была в шоке и молчала. Эммерик Орсо требовал вызвать своего адвоката. Ночь предстояла долгая.

Нужно было допросить миссис Орсо, Эллу, потом водителя, имя которого, как они установили, было Дэвид Джонсон. Следующим на очереди был Эммерик Орсо, а последним — Каморра.

Миссис Орсо повторяла сквозь слезы, что ничего не знала. Она твердила, что ее семья очень уважаемая, что у ее родителей-врачей есть собственная больница в Уганде и что она ни в чем не виновата: она понятия не имеет, что за человек этот Каморра и в чем он замешан. Уверяла она, что и о бизнесе собственного мужа ей ничего не известно: она не более чем жена и мать его дочери. Все это время она не переставая плакала.

Длилось это все очень долго и порядком всем надоело, но больше добиться от нее ничего не удалось, и, похоже, она говорила правду. Через поверенного согласились ее освободить, но на время следствия она вместе с дочерью должна будет жить у сестры. Ей запрещено было общаться с мужем, пока он находится под арестом, потому что она проходила обвиняемой по тому же делу. Анне не очень хотелось отпускать миссис Орсо: ей казалось, что задержание жены — это верный способ воздействия на мужа. Но Ленгтон отмел ее сомнения, сказав, что, как ему кажется, мистеру Орсо абсолютно все равно.

Допрос продолжался, а в доме Орсо тем временем шел тщательный обыск. Там нашли целые сумки разных документов. В комнате, где жил Каморра, сняли отпечатки его пальцев. Упакованную сумку открыли, вещи из нее вынули. Овчарок отвезли в полицейский участок, поместили в конуру и взяли образцы шерсти, чтобы установить, соответствуют ли они волоскам, обнаруженным на заднем сиденье «рейндж-ровера».

Эммерик Орсо сидел в вонючей холодной камере; шнурки, пояс и галстук у него отобрали. Ему разрешили сделать один звонок, и он распорядился об адвокате для себя и жены. Его проводили обратно в камеру — ждать своей очереди.

Водитель Орсо, находившийся в камере по соседству, нервно бегал из угла в угол. От страха у Дэвида Джонсона душа уходила в пятки: его обвинили в попытке убийства Эймона Красиника. Он не мог в это поверить и через стену кричал Орсо, что ему нужно поговорить с адвокатом. Орсо попросил караульного передать мистеру Джонсону, что защиту он уже организовал.

Каморра сидел в немой ярости. Он не желал доставлять этим сволочам удовольствие своими эмоциями. Когда ему предъявили обвинение в убийстве и он услышал ее имя, все остальное стало совершенно неважным. Только Карли Энн он любил по-настоящему. Все остальные были так, для развлечения, а та единственная, которую он выбрал, предала его. Он сидел как громом пораженный и ни о чем другом не мог думать. Он любил ее, эта сучонка могла жить как принцесса, но она предала его и спуталась с его же охранником. Все из-за нее! Если бы не она, жил бы он сейчас в Пекэме и горя не знал! Смерть Карли Энн стала первым звеном в цепи убийств, о которых Каморра даже не помышлял.

Анна попросила Ленгтона побыть с Эллой, пока она складывала мозаику своего рассказа, хотя кое о чем Анна догадывалась и сама. На вопрос об имени и фамилии она ответила, что зовут ее Элла Орсо, но, когда в этом засомневались, ее просто затрясло. Она всхлипывала и нервно комкала носовой платок. Было понятно, что она попалась: она сидела ссутулившись, говорила еле слышно. Только после того, как ей дали чаю и спокойно с ней поговорили, она, запинаясь, произнесла, что зовут ее на самом деле Элла Сикерт.

Она рассказала, что Джозеф Сикерт был ее мужем. В Англию он приехал на пять лет раньше, чем она. Когда ей показали найденную у него фотографию, она расплакалась так, что было больно смотреть. С тех пор как детей увезли в Англию, она не виделась с ними; ей говорили, что мальчики живут в хорошей семье и получают образование. Джозеф пообещал, что будет регулярно высылать ей деньги. Она ждала много лет, но не получила ни гроша.

— Вы встречались с мужем?

Элла уставилась в пол. Анна еще раз спросила, не выходил ли Джордж Сикерт с ней на связь. Они уже думали, что она не сможет больше ничего сказать, как вдруг она выпрямилась, откинулась на стуле и заговорила:

— Когда я приехала в Англию, миссис Орсо взяла меня к себе. Мне сказали, что Джозеф приедет повидаться со мной, но сейчас он занят на работе. Я все время переживала за своих мальчиков, но миссис Орсо не велела мне о них спрашивать, потому что я приехала сюда незаконно и должна радоваться, что сумела найти крышу над головой.

— То есть она знала, что вы приехали нелегально? — спросил Ленгтон.

— Да, сэр, и Джозеф, и наши мальчики тоже.

— И вы с ним так и не увиделись?

Женщина снова расплакалась и сквозь слезы рассказала, что как-то вечером, месяца два назад, ей велели идти в свою комнату и сидеть там и в окно она увидела своего мужа с двумя белыми детьми. Мистер Орсо очень сердился, в холле громко о чем-то спорили. Элла вышла из комнаты и побежала вниз по лестнице. Джозеф рванулся было к ней, но ее вернули в комнату. По ее словам, выглядел он плохо, так что она еле его узнала. Ни его, ни детей она больше не видела, но слышала, что их долго искали в лесу. Она сказала, что мистер Джонсон ударил ее мужа и дети заплакали.

Она помолчала немного и добавила:

— Я слышала, как Джозеф разговаривал с мистером Каморрой, а тот грозил ему и очень сердился. Муж спрашивал его о наших мальчиках — одному семь лет, другому девять… И все повторял: «Где мои мальчишки?»

Анна попросила сделать анализ крови. У нее самой в глазах стояли слезы, слушать все это было невыносимо. Она едва сумела заставить себя показать Элле фотографию изувеченного детского тела.

— Мы думаем, что вашего сына убили, — тихо сказал Ленгтон.

Элла ахнула. Она и без того была раздавлена, а теперь просто онемела от горя.

— Где ваш второй сын, мы пока не знаем, но надеемся его найти.

Элла кивнула, тупо глядя в стену. По ее щекам катились слезы, а рука неподвижно лежала на фотографии в пластиковом пакете.

У Эллы взяли пробу на ДНК, после чего ее отвели в другую комнату и занялись поиском общежития, где ей можно было бы обеспечить безопасное пребывание до суда под арестом. Показания Элла уже дала, и теперь ее дело нужно было передавать в службу иммиграции для принятия решения.

Дежурный сержант впервые за всю свою службу работал без остановки. На парковку одна за другой прибывали дорогие машины — это съезжались юристы мистера Орсо. Им разрешили поговорить со своими клиентами без свидетелей, прежде чем те начнут давать показания. Всех троих должны были потом доставить в суд магистрата, так как Ленгтон не собирался отпускать их через тридцать шесть часов: на допросы ему требовалось не меньше трех дней, и он намерен был добиться соответствующего судебного постановления.

К десяти часам вечера бригаде разрешили разойтись. Нужно было как следует отдохнуть: день выдался такой, что силы у всех были на исходе. Адвокаты могли при желании остаться со своими клиентами хоть на всю ночь, а бригаде требовался отдых. Все думали, что не сумеют заснуть, но даже Ленгтон моментально отключился без пригоршни своих привычных таблеток.

Наутро заключенных вывели из камер, пристегнули наручниками к конвоирам и отвезли в местный суд магистрата. Ленгтону пришлось немало потрудиться, чтобы все прошло без сучка без задоринки, но таким образом он выигрывал три дня для подробных допросов — обвинения всем предъявлялись очень серьезные.

Гарри Бланту и Фрэнку Брендону было поручено подготовить список обвинений Каморре. Майк Льюис и офицер из отдела по борьбе с мошенничеством начали обрабатывать гору документов, которую они собрали против Эммерика Орсо. В бумагах царила страшная путаница — даже на то, чтобы установить личность владельца дома в Пекэме, ушло без малого полчаса. Необходимо было выяснить, до какой степени он вовлечен в грязные дела Каморры: настоящий владелец дома должен был знать о торговле людьми и варварских убийствах, которые там происходили.

Каморра отказывался от тюремной еды и настаивал на своем законном праве послать за хорошим завтраком. Казалось, предъявленные ему обвинения нимало его не беспокоили. Он держался вызывающе и все время звал Орсо, но тот молчал, решив, видимо, держаться от Каморры как можно дальше.

Ленгтон собирался начать с самого слабого звена, с того, кто больше других проявляет нервозность, — с Джонсона.

Джонсон сидел весь в поту и нервно потирал руки. Адвокат старался его успокоить: Ленгтон заявил Джонсону, что полиции известно о его визите в тюрьму Паркхерст и свидании с Кортни Ренсфордом для передачи яда, предназначенного для Эймона Красиника. Из чего следовало, что Джонсон причастен к убийству Красиника.

Тот перебил:

— Слушайте, я ведь работаю у Орсо, правильно? Я делаю то, что он мне велит. Мне сказали, чтобы я отвез это в тюрьму, а я здесь при чем? Просто выполнил его поручение, и все. Вот если бы я не делал того, что мне велят…

— Итак, вы утверждаете, что эти кексы вам дал Эммерик Орсо?

— Нет. Мне нужно было поехать в Пекэм и забрать их у Каморры. Я знать не знал, что в них за дрянь, Богом клянусь, не знал! Я не хочу за это садиться! Что мне велели, то я и делал.

Ленгтон вздохнул:

— Хорошо… Но кто вам велел это сделать?

— Каморра. Вернее, босс послал меня к нему. Он сказал, что Каморре нужно кое-что уладить. Что-то связанное с этим Артуром Мерфи, а больше я ничего не знаю. Богом клянусь, я и понятия не имел, что парень от этого сойдет с ума!

— Вы знали Артура Мерфи?

— Нет.

— Как часто вы ездили в Пекэм?

Джонсон быстро задышал, выкатив глаза.

Ленгтон нетерпеливо постучал карандашом по столу и спросил:

— Вы регулярно там бывали?

— Нет, нет. Это был дом Юджина Каморры.

Ленгтон быстро взглянул на Анну:

— Юджина Каморры? Вы уверены?

— Да. У него много имен, но я знаю его под этим. Юджин — это его настоящее имя.

— Вы знали, что делается в этом доме?

— Нет.

— Так вы часто там бывали?

— В последнее время нет, не бывал.

— Когда вы там были?

— Несколько лет назад.

— Год? Два? Сколько?

— Знаете, Юджин там нехорошим чем-то занимался. Он ведь ненормальный. Я туда ездил, понимаете, иногда, за сексом, но это уже давно…

— За сексом?

— Ну да, у него ведь девушки работали.

— Что за девушки?

Пот с Джонсона лился просто ручьями, он промокал лоб салфетками из той же пачки, из которой брала их несчастная Элла, вытирая слезы.

— Вот черт, каждый раз, когда открываю рот, чувствую, что сам себе яму рою, но я ничего такого не делал! — произнес он.

— А эти девушки что, были несовершеннолетние?

— Какие?

— Несовершеннолетние, говорю! — сердито бросил Ленгтон.

— Я с такими не знался, но некоторые были, да.

— Вот эту знаете — Карли Энн Норт? — Ленгтон резко выложил на стол фотографию, которую дала ему Дора.

Джонсон быстро взглянул на нее и покачал головой:

— Нет, ее не знаю. Я к ней и близко не подходил.

— В каком смысле?

— А, черт, совсем запутался. Неправильно сказал. Не знал я ее.

Ленгтон выложил перед ним посмертные фотографии Карли Энн. Джонсон отшатнулся. За этим последовали жуткие снимки изуродованного тела мальчика, которое нашли в канале. Джонсон теперь по-настоящему запаниковал: пот катился с него градом, под мышками проступили темные пятна.

Ленгтон продолжал выкладывать фотографии, точно карты при игре в покер: Артур Мерфи, Эймон Красиник, Рашид Барри, Гейл Сикерт, ее дочь. Чем дольше Джонсон смотрел на них, тем больше дергался. Напоследок Ленгтон выложил фоторобот Джозефа Сикерта.

— Нет, нет, я его не знаю, — задыхаясь, проговорил он.

— Ну что ж, начнем сначала, мистер Джонсон. Расскажите мне, что вы знаете о Карли Энн Норт.

Джонсон поднялся. Его била крупная дрожь.

— Нет, так нельзя. Я не имею к ним никакого отношения, Богом клянусь.

— Сядьте!

Он тяжело опустился на место. Адвокат зашептал что-то ему на ухо, он сидел, молча слушал и кивал. Потом повторил, что отвозил Кортни еду, а больше ничего не делал, и к другим преступлениям никакого отношения не имеет.

— Но вы о них знаете, так ведь? — спросила Анна. — Вы должны знать о Рашиде Барри. Вы же сами сказали, что бывали в Пекэме.

Адвокат Джонсона поднял руку и попросил:

— Разрешите поговорить с клиентом наедине.

Ленгтон сказал в микрофон, что они выходят, и выключил запись.

Анна вышла за Ленгтоном в коридор:

— Сидит мокрый как мышь, а ведь мы даже до босса не добрались.

К ним подошел Майк Льюис:

— Может, вам будет интересно: мы тут провели увлекательное расследование. Эммерик Орсо купил дом в Пекэме восемь лет назад. Оформили как служебную площадь для размещения сотрудников. Счета за воду, электричество и газ отсылаются на один из почтовых ящиков в Клапаме. Мы насчитали уже больше ста пятидесяти таких почтовых ящиков! Счета за содержание дома тоже оплачиваются по двум другим адресам — в Клапаме и Тутинге. Судя по всему, у него полно всякой недвижимости, но мне показалось, что тебе будет интересно узнать о доме в Пекэме и тех двух, потому что они соотносятся с автобусными билетами, которые нашли у Джозефа Сикерта.

Ленгтон кивнул, и в этот момент из комнаты вышел адвокат Джонсона и негромко сказал, что его клиент хочет сделать заявление. Он согласен помогать следствию, но взамен просит, чтобы обвинение против него ограничилось соучастием в убийстве Эймона Красиника.

— Я убежден, что мой клиент непосредственно связан только с этим делом, но, возможно, у него есть информация и о других.

— Я не могу пойти на сделку, пока не узнаю, что он может предложить, — ответил Ленгтон.

— Мне кажется, сделка выгодная, старший детектив-инспектор Ленгтон.

— Для него или для нас?

— Для вас, естественно. Он готов дать показания на Юджина Каморру.

Ни Анна, ни кто-либо другой в бригаде не подозревали, что Ленгтон уже знает: именно Каморра напал на него и чуть не убил.

— Ну что ж, тогда пойдем послушаем, что он скажет.

Глава 22

Дело, которое раньше как будто не давалось им в руки, теперь катилось точно по рельсам. Дэвид Джонсон был телохранителем и шофером Эммерика Орсо, и эта работа приносила ему немалый доход. Он держал язык за зубами, и не напрасно: в Эшере он купил дом для своей семьи. Работник он был надежный, начинал на складе, но, по его словам, мало понимал, что там делалось; в его обязанности входила организация перевозок и контроль за работой водителей грузовиков. При этом он доподлинно знал, что частенько они ввозили вовсе не африканские поделки, а нелегальных иммигрантов.

Он рассказал, что познакомился с Джозефом Сикертом на складе; тот тоже был нелегальным иммигрантом, работал грузчиком, был настоящий силач, без всяких признаков заболевания крови. У Сикерта не было водительских прав, поэтому его перевели на работу в Пекэм, где он стал подручным Каморры. Как раз там Сикерт познакомился с Артуром Мерфи и Верноном Крамером; это произошло до того, как Мерфи убил Ирэн Фелпс. Рашид Барри торговал наркотиками и часто привлекал к торговле женщин из дома Каморры. Каморра всем и всеми распоряжался в доме, продавал детей и женщин, которые к тому времени нередко становились законченными наркоманками.

— Сикерт был здоровый бугай, чуть что, пускал в ход кулаки, и когда впадал в бешенство, его было не унять, — рассказывал Джонсон.

Джонсон точно не знал, из-за чего не поладили Каморра и Сикерт, знал только, что у Сикерта всегда было туго с деньгами. Все, что он зарабатывал, уходило на то, чтобы оплатить приезд в Англию его жены и двоих детей, и он без конца спрашивал, когда же это произойдет.

Джонсон не мог вспомнить точно, когда все пошло наперекосяк. Сикерту перестало нравиться то, что происходило в Пекэме, и он начал добиваться встречи с Орсо, приезжал на склад и устраивал скандалы.

Каморра без меры увлекался вуду и наркотиками и как-то раз устроил отвратительную церемонию с маленьким мальчиком, которого только что привезли в Англию. Карли Энн Норт, его тогдашняя подруга, перепугалась и попробовала было сбежать. Она спуталась с одним парнем из окружения Каморры — Эймоном Красиником. Когда Каморра об этом узнал, то просто озверел. Он ее разыскал, привез обратно в дом, изнасиловал и заставил сделать то же самое брата Эймона — Идриса. А потом он ее убил.

Рашид Барри заставил Идриса Красиника увезти куда-нибудь тело и отрезать голову и руки. Когда Ленгтон спросил Джонсона, не он ли был в белом «рейндж-ровере», он ответил отрицательно, но сказал, что в машине сидел Каморра и смотрел на все это вместе с Рашидом Барри. Он вспомнил, как Барри говорил ему, что они чуть не влипли, когда на улице появился полицейский.

Когда Идриса Красиника арестовали по обвинению в убийстве Карли Энн, он назвал двоих сообщников: оба они какое-то время работали у Каморры. Каморра и Рашид Барри отправились в центр реабилитации, «дом на полпути», чтобы отыскать их. Так совпало, что в это же время Артур Мерфи после убийства Ирэн Фелпс скрывался в общежитии у Вернона Крамера, а Каморра ошибочно решил, что полиция уже села ему на хвост.

По словам Джонсона, примерно в это же время Орсо стало всерьез беспокоить поведение Сикерта. Орсо хотел, чтобы за ним присматривали. Он прекрасно знал, что двое сыновей Сикерта уже в Англии, и даже нанял его жену Эллу к себе в дом горничной. Орсо дал Джонсону распоряжение избавиться от Сикерта, которого к тому времени услали жить в дом к сестре Мерфи.

И тут Мерфи начал угрожать Каморре. После убийства Ирэн Фелпс ему срочно нужны были паспорт и деньги, чтобы уехать из страны, и он сказал, что если Каморра ему не поможет, то он сообщит в полицию о том, что творится в Пекэме.

Мерфи поймали и отправили в тюрьму Паркхерст, где уже сидел Эймон Красиник. Красиник был вынужден работать на Каморру — провозить наркотики — в наказание за связь с Карли Энн; самого его тоже подсадили на наркотики, и, когда его арестовали, он ничего не соображал.

Каморра заварил такую кашу, что это стало опасно для бизнес-империи Орсо. Когда Орсо узнал об угрозах Артура Мерфи, то приказал Каморре убрать его — каким угодно способом.

Орсо нужно было, чтобы Джонсон передал кое-что Красинику, который и покончит с Мерфи; считалось, что это решит все проблемы сразу.

Поручение было не по душе Джонсону, но Орсо настоял, чтобы он точно выполнил его распоряжение.

— Клянусь Богом, клянусь детьми, больше я ничего не делал. Орсо велел мне взять пакет и отвезти его какому-то Кортни Ренсфорду. Мне нужно было передать пакет, а больше я ничего не делал, — твердил Джонсон.

Ленгтон задал вопрос о Гейл и ее детях.

Джонсон закрыл глаза и ответил:

— Не успел Каморра замести следы после истории с Карли Энн, как снова случилась неприятность. Сикерт совсем с ума сходил: полиция повсюду искала Мерфи, а он перепугался и думал, что ищут его. Он уже был болен, но спутался с сестрой Мерфи. Я не знаю, что там у них было, знаю только, что мистер Орсо вышел из себя и поехал к Каморре в Пекэм. Я сам его туда возил. Что случилось, не знаю, потому что я ждал в машине; он там пробыл, может, минут пятнадцать всего. И понеслось: в газетах фотографии Сикерта, этих двух ребятишек, трупов, которые нашли в доме у сестры Мерфи. Мистер Орсо говорил мне, что закрывает дом в Пекэме, потому что от Каморры одни неприятности; только больше он переживал из-за того, что Каморра знал весь его бизнес от и до. Он сказал, что перевезет Каморру к себе и запрет его на ключ, пока не сумеет выдворить из страны. И сказал еще: прежде всего нужно решить, что делать дальше с Сикертом.

Далее Джонсон рассказал, что Орсо с женой и дочерью уехали отдыхать за границу, а его подчиненные отправились к сестре Мерфи. Каморра и Рашид Барри привезли Сикерта и двоих детей Гейл обратно в Пекэм.

Ленгтон перегнулся через стол:

— Вы сказали, что за Сикертом поехали Каморра и Барри?

— Да, по-моему, так.

— Гейл Сикерт и ее младшую дочь нашли убитой.

— Клянусь Богом, я не знаю, что они там делали. Я присматривал за домом в Редхилле, вот и все!

Джонсон рассказал, что, когда семья Орсо вернулась с отдыха, он ждал, что все закончится. Однако неожиданно заявился Сикерт с двумя детьми. Он увидел свою жену Эллу и начал скандалить, спрашивать, где его сыновья. Орсо попробовал успокоить его.

Джонсон заметно устал. Он опустил голову и тяжело задышал.

— Сикерт с детьми сбежал через заднюю дверь. Я его не нашел. Понятия не имею, куда он делся.

— Вы с ним подрались?

— Я пробовал его утихомирить, но он просто как с ума сошел, так что немного кулаками помахали. Помню, мальчик, малыш, старался оттащить меня от него.

— А Каморра тоже был тогда в доме мистера Орсо?

— Да, я перевез его, пока они были за границей. Он тогда уже закрыл лавочку в Пекэме, и мистер Орсо готовил почву, чтобы отправить его из страны.

Еще почти час они зачитывали Дэвиду Джонсону написанное им пространное заявление, под которым он поставил свою подпись. На предстоящем суде он должен был проходить как свидетель обвинения. Заявление необходимо было проверить; пока Ленгтон не скажет, что его все устраивает, Джонсона нужно было держать в участке.

Получив такую информацию от водителя, Ленгтон начал допрос Эммерика Орсо. По совету своего адвоката Орсо не стал отвечать на вопросы и повторял только: «Без комментариев». На его высокомерном, красивом лице не промелькнуло и тени раскаяния: когда ему зачитывали обвинение, он спокойно смотрел прямо перед собой. Ленгтон решил не тратить на него время и распорядился увести обратно в камеру.

Все собрались в комнате следственной бригады на перерыв, когда один из офицеров участка спросил Ленгтона, можно ли разрешить передавать еду Каморре. Ленгтон отшутился, что он лично все проверит: раз уж Каморра наворотил таких дел, он не удивится, если в упаковке со стейком-тартар ему перешлют ключ от камеры! Все жевали сэндвичи и запивали кофе, а Каморра лакомился обедом из трех блюд. Гарри Блант разразился тирадой о том, что всяким подонкам еду возят чуть ли не из ресторана: об этом попросил адвокат Каморры, потому что у клиента, видите ли, проблемы с желудком! Ленгтон, казалось, не торопился начинать допрос. Время теперь работало на них.

Каморра вошел в комнату бригады вместе со своим адвокатом. Он держался вполне уверенно и попросил, чтобы ему разрешили сменить одежду, указав на свой грязный спортивный костюм. Из спортивных брюк у него вынули завязки, носки отобрали. Его попросили назвать имя, адрес, спросили, понимает ли он, в чем его обвиняют и о чем будут допрашивать. Анна подумала, не ответит ли он так же, как Орсо, — «без комментариев», но Каморра совершенно спокойно откинулся на стуле и улыбнулся. Он представился Юджином Каморрой и сказал, что проживает в доме у Орсо.

— Вы знали Карли Энн Норт?

— Да, и очень хорошо — она была моей подругой.

— Скажите, где вы были пятнадцатого ноября прошлого года?

— Так… Большую часть дня провел дома, вечером играл в карты с четырьмя друзьями. Если хотите знать, почему точно помню число, так это потому, что в ту ночь ее нашли убитой. Страшно было узнать, что ее убил человек, который работал у меня, — Идрис Красиник.

Ленгтон и Анна терпеливо слушали, а он нудно рассказывал, как потрясла и ошеломила его эта новость, — ведь он так ее любил! Он не поверил своим ушам, когда ему сказали, что Карли Энн хотела убежать с братом Красиника — Эймоном.

— Я дал этой девушке все. Когда мы познакомились, она была обычной уличной шлюшкой и сидела на наркотиках. А я ее вытащил из грязи, заботился о ней. Я хотел на ней жениться, на все был для нее готов.

— Нам нужен будет образец вашей ДНК.

Каморра наклонился вперед:

— Мы с ней спали, как раз перед тем как она от меня ушла, так что брать ДНК у меня все равно бесполезно. Она водила меня за нос — спала со мной, а стоило мне только отвернуться, как она сбежала.

— У вас был белый «рейндж-ровер»?

— Нет, он был в собственности компании мистера Орсо. Я на нем никогда не ездил. Мне непривычно с этой автоматической передачей, я езжу только на таких, у которых ручное переключение. Его водил один из моих, Рашид Барри.

— Вы хотите сказать, что никогда не садились в этот «рейндж-ровер»? Даже как пассажир?

— Может, и садился. Видите, я стараюсь отвечать на все ваши вопросы, потому что некоторые обвинения, прямо скажем, высосаны из пальца. Вы должны понять — я работаю у мистера Орсо, он взял меня на работу, вот и все.

— Но вы признаете, что Идрис и Эймон Красиники работали у вас?

— В некотором роде. Они работали как бы у меня, но в то же время у мистера Орсо, понимаете? Он прислал мне этих братьев, и они поселились в Пекэме.

— Можете написать фамилии тех, кого вы нанимали и кто жил в этом доме?

— Всех я не помню. Их много было: приезжали, уезжали…

— Тогда начнем с простого: тех мужчин и женщин, которые в последнее время жили с вами под одной крышей.

Это было мучительно, как зубная боль: после каждого вопроса Каморра пускался в пространные объяснения, говорил, что на имена у него плохая память. Он то и дело упоминал Рашида Барри и представлял дело таким образом, будто Барри был тут чуть ли не главным. Чем дальше шел допрос, тем больше Каморра старался отстраниться от всего, что было связано с домом в Пекэме. Он утверждал, что понятия не имел о том, что все, кому он «давал крышу над головой на первое время», были нелегальными иммигрантами. Он не помнил, встречался ли с Артуром Мерфи, но сказал, что его, наверное, не было дома, когда Мерфи приходил туда. Он отрицал, что знает Вернона Крамера, и все время повторял, что он лишь простой работник мистера Орсо.

— Вы понимаете, ведь это было что-то вроде недорогой гостиницы — каждую неделю кто-то приезжал, кто-то уезжал. У меня там, конечно, стирали и убирали, но в основном домом занимался я, а больше ничего не делал.

О Джозефе Сикерте Каморра рассказал немного: ПО его словам, Сикерт какое-то время жил в Пекэме, и все. Он не знал, что Сикерт решил с Орсо насчет своей жены и детей.

Чем дольше они говорили, чем лучше делали вид, что верят его словам, тем увереннее вел себя Каморра. Он начал жестикулировать, каким-то вопросам удивлялся, над чем-то задумывался, как бы взвешивая то, что хочет сказать. На вопрос о том, не занимается ли он вуду, Каморра расхохотался в ответ:

— Да вы что! Зачем оно мне? В эту ерунду только идиоты верят. А я? Да ни за что в жизни! Не мое это!

Анна попросила его рассказать о том, как проходил его обычный день.

— Ну, сначала шел на кухню, смотрел, что нам нужно: хлеб там, сахар, химия всякая бытовая… Мусора сколько было; вы не поверите — я покупал самые большие пластиковые мешки, черные такие. Некоторые из тех, кто там жил, по-английски не говорили и гадили прямо на пол. Я не шучу — как скотина какая-нибудь!

— А за детьми в доме тоже вы присматривали?

— Бывало, что и я, но, вообще-то, больше женщинам это поручал.

— Можете написать фамилии детей, которых привозили к вам?

— Всех не помню. Я же вам говорил — все время кто-то приезжал, кто-то уезжал.

— В доме проводились какие-нибудь обряды?

— Что?

— Вы когда-нибудь проводили в этом доме ритуальные церемонии?

— Ни разу.

— Там ведь есть подвал?

— Есть, только в нем держали собак. Знаете, я за них очень волнуюсь, потому что мистер Орсо сейчас не дома. Кто за ними следит?

Анна ответила ему, что собаки содержатся в полиции и с ними все в порядке. Тут Каморра облизал губы и сказал, что хочет пить. Ленгтон пожал плечами. В старом здании участка не было питьевых фонтанчиков, поэтому они привезли с собой большую пластиковую бутыль с водой. Но сейчас она уже опустела.

— Вы знаете доктора Элмора Салама? — спросил Ленгтон.

— Нет. Пить хочу, — повторил Каморра.

Ленгтон наклонился, достал из-за стула небольшую бутылку, налил из нее сначала Каморре, а потом плеснул воды и в свой стакан.

— Никогда к нему не обращались?

— Никогда… или, может, обращался. Фамилия знакомая, но что-то я его не припоминаю.

— Вы занимались вуду?

— Я?! Никогда в жизни! Да я же вам уже сказал — чтобы я этой дрянью…

Ленгтон переглянулся с Анной, перелистал страницы блокнота, постукивая карандашом:

— Вы показали, что вместе с вами в Пекэме проживало много людей, в том числе и дети. Нам нужны их фамилии и адреса, по которым они уезжали.

— Да не знаю я их! Это же был так… транзит. Несколько дней, может, несколько недель, а потом они находили работу и переселялись.

— Значит, вы не записывали фамилии тех, кто, как вы сказали, был там транзитом?

— Слушайте! Я работаю у мистера Орсо, вот и все. Он сам им разрешения на работу оформлял. Они разъезжались потом по всей стране.

— У вас жили сыновья Джозефа Сикерта?

— Я даже не знал, что у него есть дети.

— Но жену его, Эллу Сикерт, вы знали?

— Нет.

— Она работала у мистера Орсо.

— Тогда, может быть, видел, я же вам говорил — мистер Орсо своим домом сам занимался.

— В Пекэме мы нашли печатный станок и…

— Я знаю, что он там был, — не дослушал Каморра. — Мистер Орсо присылал иногда кого-нибудь работать на нем, вы лучше его об этом расспросите.

— Вы знаете, для чего он использовался?

— Ну, мы всегда делали много бланков — для рекомендаций и тому подобного.

— Вы знали, что люди, которых направляли в Пекэм, были нелегальными иммигрантами?

Каморра поднял руки:

— Слушайте! Я, конечно, подозревал, что в Англию они приехали незаконно, это правда, но сам я их сюда не привозил. Еще раз повторяю: я работал у мистера Орсо, и больше ничего. Платил он мне хорошо, так что лишних вопросов я не задавал. — Он отпил воды, облизал губы и сказал: — Мне нужно в туалет.

Ленгтон посмотрел на часы и прервал допрос. Каморру вывел офицер, а его адвокат остался в комнате. Ленгтон взял свою воду и вышел в коридор. Там он закурил, стряхивая пепел в стакан.

Анна прислонилась к стене.

— Ну вот… Орсо нам ничего не сказал, а Каморра от всего отбрыкивается. — Она поколебалась немного, но спросила: — Когда ты на него надавишь?

Ленгтон пожал плечами, подошел к мусорной корзине и бросил в нее пластиковый стакан.

— Когда он вернется, начнем все сначала, — ответил он. — Я специально позволил ему распустить язык. С ним ведь связано много дел, ясно, что он не только выполнял распоряжения, но ты сама видишь: самые серьезные улики против него — убийство Карли Энн, укрывательство нелегальных иммигрантов и содержание притона.

Анна сходила в раздевалку, умыла лицо холодной водой, причесалась. Когда она вернулась в комнату, Каморру уже привели обратно. Он сидел рядом со своим адвокатом, но весь как-то скрючился и все время повторял, что ему жарко.

Ленгтон уже листал пухлую папку, которая лежала перед ним, и еще раз зачитывал Каморре его права. Работал магнитофон, Ленгтон произнес время и число и начал:

— Ну что ж, Юджин, ты очень помог нам, но теперь давай снова поговорим об убийстве Карли Энн Норт.

— Я вам рассказал все, что о ней знал. К убийству я никакого отношения не имею. Это сделал Идрис Красиник, и за это вы его и забрали. Он во всем признался, а его брат с ней спал.

— Вы утверждаете, что никогда не садились за руль белого «рейндж-ровера».

— Я вам сказал, я машины с автоматической коробкой не вожу. В машине этой чертовой я не был.

— В ночь убийства Карли Энн машину видели…

Каморра не дал Ленгтону договорить:

— Меня не волнует, кто там что видел. Меня в ней не было.

— Вы врете, мистер Каморра.

— Ничего я не вру! На этом «рейндж-ровере» ездил Рашид Барри. Я в нем никогда не был.

— У нас есть отпечатки пальцев, которые соответствуют вашим. Вспомните — когда вас в первый раз привезли в участок, у вас сняли отпечатки пальцев.

— Ну, может быть, меня возили в ней раз или два, но я же вам сказал: свидетели могут подтвердить, что в ночь убийства Карли Энн я все время был с ними.

Вдруг Каморра всем телом повернулся на стуле и уставился на стену, он яростно почесал плечи и снова развернулся к Ленгтону, который спокойно продолжил:

— Вы показали, что в ночь убийства имели с ней половой контакт. В какое время?

— А я помню? Она ведь была моей подругой, так что у нас с ней все время были половые контакты.

— У нас есть показания Идриса Красиника, что вы фактически изнасиловали Карли Энн.

— Чушь! Она была моей подругой, чего ради я стал бы ее насиловать?

Он снова повернулся на стуле, снова почесал плечи и почему-то сильно разволновался.

— Мистер Красиник утверждает, что вы заставили его вступить с ней в половой контакт, причем его брату в это время дали яд и заставили смотреть на это.

— Я даже слушать этого не хочу! Все неправда! Эти два брата водили меня за нос, а гаденыш Эймон спал с моей подругой. Может, если бы я…

Каморра прервался на полуслове и облизал губы. Он начал потеть: капли падали с его волос, а под мышками образовались темные круги.

— Если бы вы что? — спросил Ленгтон.

— Даже если он и работал на меня — но она ведь была моей подругой, так или нет? Говорю вам: я мог бы их хоть сотню найти, но она… — Он задохнулся и еще раз облизал губы.

— Вы давали Эймону Красинику яд под названием джимсонова трава?

— Нет, нет! Я вообще ничего с ним не делал, отлупил только как следует: спать с моей подругой, в моем доме!

— Значит, вы утверждаете, что дом в Пекэме ваш?

— Нет, не утверждаю, хотя хотел бы, что там говорить, хотел бы. Хорошее было место: я сделал там полный ремонт, но дом был не мой.

— Вы ремонтировали и подвал?

— Что?

— Подвал, мистер Каморра. Мне напомнить вам, как он выглядит?

Ему показали фотографию. Он посмотрел на нее и отвернулся:

— Туда не спускался. Говорю же вам: дом не мой.

— Вы знаете, как действует джимсонова трава? — спокойно спросил Ленгтон.

В глазах у Каморры сверкнул огонек, и он усмехнулся:

— Нет, даже не слышал.

— Значит, и не вы готовили кексы, в которых была эта трава?

— Не понимаю, о чем вы.

— У нас есть показания, что вы передавали кексы некоему мистеру Дэвиду Джонсону, он должен был отвезти их в…

— Неправда, все неправда! Повар я вам, что ли?

Вдруг Каморра поднялся и несколько раз провел в воздухе рукой, как будто отгоняя кого-то или что-то позади себя.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал Ленгтон.

Каморра медленно опустился на стул, но все время оборачивался и смотрел на стену. Он беспрестанно почесывался, как будто по его телу ползали насекомые. От пота у него блестело все лицо, на кончиках волос висели тяжелые капли, и он тяжело, по-собачьи, дышал.

— Мне нехорошо, — сказал он.

Адвокат спросил, не позвать ли врача. Каморра подался вперед и обхватил руками голову. Ленгтон ждал, после довольно длительной паузы Каморра распрямился.

— Как вы себя чувствуете? Можем продолжать? — спросил Ленгтон.

Каморра не отвечал, в уголках губ у него показались белые пузырьки слюны.

— Мистер Каморра! — Адвокат склонился над ним.

Каморра весь сжался.

— Не хочу, чтобы он был со мной в одной комнате! — сердито произнес он.

Потом Каморра отшвырнул стул и принялся кричать, что он не доверяет ни Ленгтону, ни Анне. Он хотел выйти из комнаты, ему было очень плохо. Все видели, что Каморра расходится все больше и больше и что ведет себя как-то непонятно: он начал заговариваться, ругаться и в конце концов лег на пол. Вызвали офицеров, чтобы они увели его обратно в камеру.

Ленгтон закончил допрос и предложил адвокату Каморры поговорить со своим клиентом — если понадобится врач, его вызовут.

У Каморры поднялась высокая температура, но потеть он перестал. Речь его стала совсем несвязной, сердце билось как бешеное, и он кричал, что видит чудовищ, которые лезут на него через стены камеры.

Настроение у него менялось стремительно: то он не понимал, где находится, то впадал чуть ли не в эйфорию и начинал звать Карли Энн. Он принимался плакать, повторял, что безумно ее любит; потом состояние резко ухудшилось, начался самый настоящий бред. Вызвали скорую помощь, чтобы отвезти в ближайшую больницу. Его охватил ужас, он даже перестал плакать и, как зверь в клетке, отказывался сесть в машину. На помощь санитарам пришли четыре охранника. Первый приступ случился с ним в девять часов вечера. За ним последовали еще два по дороге в больницу, и, когда Каморру доставили в отделение, он был уже без сознания. В десять тридцать пять произошла остановка сердца. Как ни старались врачи, они не сумели вернуть его к жизни. Смерть наступила в десять сорок пять.

В свидетельстве о смерти Юджина Каморры написали, что он умер от остановки сердца. Так как его держали в полицейском участке, независимая комиссия по расследованию попросила провести вскрытие, хотя фактически Каморра умер не в заключении.

Расследование не выявило никаких подозрительных обстоятельств. У Каморры были все симптомы сердечного приступа: потение, потеря ориентации, неглубокое дыхание. Адвокат подтвердил, что, как только у его клиента появились признаки недомогания, Ленгтон прекратил допрос и к Каморре вызвали врача. Несмотря на помощь, оказанную ему в больнице, у Каморры случилось три сердечных приступа. За телом никто не обращался, адвокат попробовал разыскать хоть кого-то, но родственников у Каморры не было. Когда у Орсо спросили, кому можно сообщить о его смерти, он ответил: «Сообщите дьяволу».

Орсо не освободили под залог: до суда его отправили в тюрьму Брикстон. Он продолжал утверждать, что ни в чем не виновен и ничего не говорил, повторяя только: «Без комментариев». Дэвида Джонсона оставили под стражей, он согласился стать свидетелем обвинения против Орсо.

Подготовка к суду должна была занять не один месяц — предстояло изучить множество самых разных документов. Анна вместе со всей бригадой проверяла каждую улику, связанную со схемами Орсо по отмыванию денег и перевозкой нелегальных иммигрантов. Он хорошо замел все следы, и у них не было никаких улик, которые связали бы его с убийствами Карли Энн Норт, Артура Мерфи, Гейл Сикерт, ее дочери Тины, Рашида Барри и несчастного мальчика, изуродованное тело которого нашли в Риджентс-канале.

Во время подготовки к суду жена Орсо подала на развод. Она подробно рассказала о множестве банковских счетов и вложениях в офшорные зоны. Миллионы, полученные им от незаконной деятельности, были обнаружены, а счета Орсо заморожены.

Еще одна хорошая новость, особенно для Анны, состояла в том, что обоих детей Гейл Сикерт собиралась взять к себе Дора Родс — та самая женщина, что в свое время приютила Карли Энн. Теперь о Шерон и Ките было кому позаботиться и залечить их психологические раны, нанесенные Каморрой.

Когда Анна позвонила и сказала, что лучше, чем Дора, никого быть не может, Элисон ответила ей, что сразу двоих детей никто не взял бы.

— Но я не допустила бы, чтобы их разлучили, со временем я бы сама их усыновила, — сказала Элисон.

Берил Данн, мать Гейл, была страшно рада тому, что ей больше не нужно было нести ответственность: процедура усыновления уже началась. Это была единственная хорошая новость во всем том кошмаре, с которым они так долго разбирались.

Адвокаты Идриса Красиника готовились к пересмотру его дела. Ленгтон разрешил им просмотреть отчеты об их беседах с Идрисом и доктором Саламом. Анна снимала копии, когда первый раз что-то заподозрила.

Она начала еще раз сопоставлять все данные, снова и снова перечитывала, как доктор Салам разъяснял действие того яда, который, как он был уверен, давали Эймону Красинику. После этого они допрашивали Кортни Ренсфорда, который передал Красинику кексы с ядом, и закончили допросом Дэвида Джонсона, который признал, что отвозил их в тюрьму.

Анна вчитывалась в симптомы отравления дурманом, или джимсоновой травой, о которых рассказывал доктор: сухость во рту, расширение зрачков, высокая температура, нечеткое зрение. Психические проявления — помрачение сознания, эйфория, бред. Большая доза вызывает спутанность речи, потерю координации движений, спазмы, оканчивающиеся остановкой сердца.

Анна отправилась в офис к Ленгтону. Он жестом пригласил ее сесть, а сам продолжил говорить по телефону.

Он спросил у своего собеседника, понравился ли подарок на день рождения, и рассмеялся:

— Так, говоришь, уже взрослая и с Барби больше не играешь? Слушай, Китти, мы с тобой вместе сходим и на что-нибудь их поменяем. Ты их вынула из коробки? Нет? Вот и отлично. Возьмем что-нибудь другое, договорились? — Он выслушал ответ и снова рассмеялся: — Нет, не разрешай ему их вынимать. И потом, он же мальчик!

Сейчас он был очень красив: не было больше темных кругов под глазами — признаков невыносимой усталости. Он пообещал Китти, что приедет в выходные, и положил трубку. Ленгтон не только прекрасно выглядел, но и чувствовал себя превосходно, похоже, колено почти перестало его беспокоить, потому что он легко поднялся со своего места.

— Барби больше не на повестке дня. Ей теперь подавай магнитофон с караоке — петь, видите ли, хочет!

Анна улыбнулась и с неудовольствием подумала, что сейчас мигом испортит его превосходное настроение.

— Что такое? — спросил он, открывая бутылку воды.

Анна рассказала, что готовила документы для повторного рассмотрения дела Идриса Красиника. Прочтя симптомы отравления дурманом, которые перечислил доктор Салам, она сразу вспомнила, что у Каморры они были точно такими же.

— Какими?

— Ты что, не помнишь? — спросила она.

— Да что я должен помнить?

— Когда мы его допрашивали, он все время хотел пить.

Ленгтон откинулся на стуле:

— Что-то я не пойму, о чем ты.

— У Каморры остановилось сердце.

— Знаю.

— Ему в камеру приносили еду.

— И что же?

— Так вот, я подумала, мог ли Эммерик Орсо поручить добавить туда что-нибудь? Если мы узнаем, что это так, значит, сможем предъявить ему еще одно обвинение.

Ленгтон покачал головой:

— Не заморачивайся. Этот выродок умер, значит, работы у нас стало гораздо меньше. И без того против Эммерика Орсо столько улик, что на двадцать пять лет хватит.

— Знаю, только тебе не кажется, что нам нужно это выяснить?

— Нет, не кажется. Забудь, Анна, без него забот хватает. С сегодняшнего утра дата суда у нас есть.

— Как скажешь.

— Вот так и скажу.

— Вскрытие сделают?

Ленгтон кивнул.

— Сделали уже. Экспертиза показала, что Каморра умер от остановки сердца, и точка! — ответил он и протянул руку за отчетами. — Дай-ка посмотрю.

Анна не стала перечить шефу, но спросила Гарри Бланта, видел ли он отчет о вскрытии Каморры.

— Ну, отчет, конечно, имеется. Насколько я знаю, ничего особенного. За телом никто не обращался, так что сейчас он уже, наверное, горсть пепла.

— Как это?

— Ведь его не будут вечно держать в холодильнике. Скорее всего, дали добро.

— На кремацию?

— Не спрашивай меня, я не знаю. А знаю я, что его повесить мало было. Я бы сам петлю затянул, честное слово! Вот когда вернут смертную казнь, для меня это будет праздник. Его нет, все, хватит. Если бы его судили, получил бы пожизненное: трехразовое питание…

Гарри разразился своей обычной тирадой о том, сколько людей сидит в тюрьмах и, его бы воля, он не стал бы держать и половины.

— Хорошо бы Мерфи угостить таким кексом, настоящая была скотина! А вот Эймона Красиника можно было бы и освободить, хотя бы за то, что от него избавил.

— Эймон умер, — сказала Анна.

Гарри пожал плечами:

— А мне без разницы. Идрис на пару с Каморрой изнасиловал Карли Энн, добровольно не добровольно-для меня это несущественно. Дальше, он попробовал отрезать ей руки и голову: пусть там суд что хочет решает, а по-моему, он настоящая тварь. Все они больные. Никто не заслуживает такой чести, как свобода.

— Но если его заставили это сделать? — спросила Анна.

Гарри воздел руки:

— Слушай, это не оправдание, мало ли кто заставил, вуду не вуду, что же теперь? Все равно он бы у меня до конца жизни из тюрьмы не вышел. Знаешь, ведь главное управление взяло наше начальство за задницу — это все в кругленькую сумму обошлось!

— Но мы же добились результатов.

— Да, а теперь застряли все тут, ждем, когда суд начнется. Нам было бы гораздо лучше, если бы этот Орсо наложил на себя руки.

Анна вернулась за свой стол — работы предстояло много. Казалось, никого больше не интересовало, что Орсо мог отравить Каморру.

О суде над Орсо все газеты писали несколько дней подряд. Он не дал ни одного показания, целый отряд опытных адвокатов пытался доказать, что все обвинения против него — сплошная ложь, но все же его обвинили в создании сети нелегальных иммигрантов и использовании их в качестве наркокурьеров. Получил он не двадцать пять лет, как рассчитывала вся бригада, а всего пятнадцать. С убийствами его связывали лишь косвенные улики, и эти обвинения были признаны необоснованными. В бригаде говорили, что, если он будет скромно себя вести, лет через двенадцать его выпустят.

После суда Ленгтон потащил всех в местный паб. Он поблагодарил бригаду за работу, пусть даже результат получился не совсем тот, на который они рассчитывали, отметил их выдержку и трудолюбие. Теперь можно было приниматься за следующее дело. Будут ли они работать над ним вместе, еще неясно, хотя вполне возможно, но он точно знал, что с каждым из них встретится еще не раз.

Анна вышла из бара рано, потому что ей пора было ехать домой. Она подошла к Ленгтону, чтобы попрощаться с ним, он был само обаяние и предложил как-нибудь поужинать вместе. Она тоже была в хорошем настроении и ответила, что будет с нетерпением ждать.

Она уже повернулась, чтобы идти, но он взял ее за руку и притянул к себе:

— Вот и все, Анна.

Она понимала, что он говорит не об их отношениях. Он крепко держал ее руку, и она взглянула в его темные глаза:

— Да, и ты, кажется, поправляешься.

— Точно. Я же сказал — вот и все. Ты понимаешь?

— Да, да, конечно. Давай как-нибудь поужинаем. Буду ждать звонка.

Он поцеловал ее в щеку и отпустил.

Анна сидела в машине на парковке. Чувства у нее были смешанные: она совсем не собиралась начинать с ним все сначала, как, впрочем, и он. Поцелуй его был с каким-то нехорошим намеком, с угрозой. Впервые со дня их знакомства она испугалась детектива-инспектора Ленгтона. Подозрение, которое зародилось у нее несколько недель назад, переросло в твердую уверенность. Анна точно знала, что Каморру убил Ленгтон.

Глава 23

Суд закончился, комната следственной бригады опустела, и перед началом работы над новым делом у Анны выдалось несколько свободных дней. Она навела порядок в квартире, вымыла и выстирала все, от штор до покрывал. Когда следствие заканчивалось, она неизменно делала генеральную уборку: это было что-то вроде оздоровительного курса. Она все выстирала, выгладила, перетряхнула гардероб, постриглась, сделала маникюр и пошла на занятие в спортзал. Там, крутя педали велотренажера, Анна вернулась мыслями к своей головоломке.

О Ленгтоне думать она не переставала. Он так и не позвонил. А она жила как будто на автопилоте. Она не хотела его ни в чем подозревать, но не могла от этого отделаться. Вынув самую первую записную книжку, из тех, что она вела, — а дело тянулось так долго, что она исписала их целых три, — Анна вернулась к самому началу, к убийству Ирэн Фелпс. Оно произошло, после того как Ленгтон начал расследовать убийство Карли Энн Норт.

Напали на него после ареста Идриса Красиника, потом он попал в больницу и по причине тяжелого состояния не смог присутствовать на суде. Анна отметила, как много газетных вырезок обнаружила в квартире у Ленгтона, пока ухаживала за ним. Просмотрела она и записи своих разговоров с Майком Льюисом: он боялся, что Ленгтон, если только поправится, заставит их с Баролли действовать партизанскими методами. Анна вздохнула — желание Ленгтона выследить того, кто причинил ему невыносимые страдания, было совершенно понятно.

Она постаралась точно припомнить, что именно рассказывал Ленгтон о нападении. Идрис Красиник назвал ему имена соучастников, которые убили Карли Энн и уехали в белом «рейндж-ровере». Оба имени впоследствии оказались ложными, но адрес, который он дал, был именно тот, который вычислил Ленгтон. Вместе с Льюисом и Баролли Ленгтон поднимался по лестнице общежития, когда на площадку вышли двое. Обоим удалось бежать, она знала, что личность одного установили, — это был Рашид Барри, но того, кто нанес удар мачете, опознать не удалось. Ленгтона отвезли в отделение интенсивной терапии больницы Святого Стефана. Она знала: он подозревал, что сделал это Юджин Каморра.

После этого Анна поехала в общежитие, где проживал Вернон Крамер, чтобы найти у него Артура Мерфи, и неожиданно столкнулась там с Рашидом Барри. Рашид вообразил, что его вот-вот арестуют. Потом Барри узнал, что офицер, на которого напали, остался в живых, — Вернон Крамер прочитал об этом в газете, забытой в патрульной машине. Крамер сказал или Каморре, или Рашиду, что за ними идет охота. В это же время Джозефа Сикерта отправили пожить у Гейл.

От всех этих сопоставлений у нее разболелась голова, но Анна упорно возвращалась к Каморре. Каморра заставил Идриса Красиника изнасиловать Карли Энн. Эймона Красиника поймали и дали ему яд. И Идриса, и Эймона заставили смотреть, как Каморра изнасиловал девушку и удавил ее. Идрис сначала признал свою вину, а потом отказался от своих слов о том, что в ее убийстве замешаны еще два человека.

По отпечаткам пальцев они установили, что в белом «рейндж-ровере» сидели Каморра и Рашид Барри. Образцы спермы, взятые на теле Карли Энн, совпали с ДНК и Идриса, и Каморры. Тело Рашида Барри, завернутое в черный мусорный мешок, было найдено в машине, грязь на колесах которой доказывала, что она приезжала к дому Гейл.

Анна закрыла первую записную книжку и открыла другую. По ошибке она взяла сразу третью, в которой записывала ход хитроумной комбинации, в результате которой братья Красиник оказались в отделении инфекционных болезней.

Перечитывая свои заметки, она все больше уверялась в том, что Каморру отравили: симптомы были точно такие же, как у Эймона Красиника. Анна никак не могла додуматься, каким образом это сделали. Если его кололи, то на вскрытии заметили бы следы от иглы; на Эймоне сначала тоже ничего не увидели, но ему ведь передавали еще и кексы с ядом.

Анна легла на диван и закрыла глаза. Она вспомнила, сколько воды пил Каморра на первом допросе. Сами они при этом пили из большой пластиковой бутылки.

Потом она вспомнила, что из своей бутылки Ленгтон налил полный стакан Каморре и полстакана себе. Каморра выпил залпом и вскоре попросился в туалет. Анна вспоминала, как она стояла в коридоре: Ленгтон тогда потушил сигарету в стакане и бросил его в мусорную корзину! Но из своей бутылки он не пил, она была уверена.

Анна встала и заходила по комнате, смутно вспоминалось что-то еще. В свое время она не обратила на это внимания. Ленгтон обмолвился, что Каморра заказал стейк-тартар, когда офицер спросил, разрешено ли ему заказывать еду в камеру. Но откуда же Ленгтон узнал, что именно заказывал Каморра?

Анна позвонила Эзме Салам, спросила, можно ли встретиться и поговорить, и заторопилась к машине. Супруги Салам возобновили свою небольшую практику в Ист-Энде и, когда она приехала, заканчивали рабочий день.

Анна перешла сразу к делу:

— Мне нужно знать, легко ли обнаружить в трупе следы дурмана.

Эзме с мужем переглянулись. Он ответил, снимая белый халат:

— Насколько я знаю, нет. Это может сделать тот, кто знал об этом яде или знаком с симптомами. Этот яд обнаружить совсем не просто… Хотя, в общем-то, все зависит от дозы.

— Столько, чтобы вызвать остановку сердца, — спокойно произнесла Анна.

Доктор Салам посмотрел на жену и пожал плечами:

— Если остановка сердца случилась при подозрительных обстоятельствах, если у больного были тяжелые слуховые галлюцинации или явная светобоязнь…

— Вы хотите сказать — больному что-то мерещится или кажется, будто по нему кто-то ползает?

— Это может быть побочным эффектом. Повторяю, все зависит от дозы.

— Скажем, препарат давали человеку более тридцати шести часов…

— Тогда это должна быть значительная доза. Насколько мне известно, дозы, как правило, дают очень маленькие, чтобы контролировать больного, запугивать его тем, что над ним властвует мощная сила.

— А легко его купить?

— Нет. Или скажу так — крайне трудно. Думаю, что тот, кто задался такой целью, может выращивать эту траву, но противоядия от нее нет. С ней не шутят — это крайне неразумно.

Анна взяла предложенную Эзме чашку чаю, присела, а доктор Салам извинился и сказал, что ему нужно сделать несколько звонков. Как только он ушел к себе, Анна задумалась: а зачем она вообще обо всем этом расспрашивает?

На помощь пришла Эзме.

— Это как-то связано с Каморрой? — спросила она.

— Да. Вы не знаете, он пользовался этим препаратом?

— Если и пользовался, то брал его не у нас. Видите ли, у нас его совсем немного, и он всегда лежит под замком. Я его почти никогда не вынимаю.

— Когда это было в последний раз?

— Когда мы поехали в больницу. Муж подумал, что он может понадобиться, но, мне кажется, он никому его даже не показал.

— Он в пузырьке?

— Да. Можно приготовить раствор или сделать маленькие белые таблетки.

— У них есть вкус?

— Нет.

— То есть их можно спокойно подложить в еду?

— Да, конечно. Может, так они сделали с тем бедным мальчиком, что умер в тюрьме? Помните кексы?

У Анны перехватило дыхание.

— Да, конечно! А я и забыла! Получается, у Каморры был доступ к этому яду?

— Очевидно. Он ведь занимался нелегальной иммиграцией, один из этих несчастных мог быть перевозчиком. Они же, кажется, возили еще героин, кокаин и марихуану?

Анна кивнула.

Эзме отпила из чашки, осторожно поставила ее на белое фарфоровое блюдце и спросила:

— А зачем вы меня обо всем этом расспрашиваете?

— Хочу свести концы с концами, — спокойно ответила Анна.

Эзме кивнула, предложила еще чаю, но Анна отказалась и попросила:

— Покажите мне, пожалуйста, в чем вы возили с собой яд?

Эзме заколебалась:

— А нам за это ничего не будет?

— Нет, конечно нет, — уверила ее Анна.

Эзме отперла шкаф и вынула из него пузырек с красным крестом на этикетке.

— В больнице кто-нибудь имел к нему доступ?

Эзме покачала головой:

— Нет, он все время лежал у меня в чемоданчике. Я вынимала его, только чтобы показать инспектору Ленгтону.

— Вы запирали чемоданчик?

— Да, безусловно. Я всегда слежу за тем, чтобы чемоданчик был у меня на глазах.

Анна кивнула и спросила, может ли Эзме сейчас проверить содержимое пузырька на случай, не пропало ли чего-нибудь.

Эзме подумала немного, нажала на крышку, открутила ее.

— Это таблетки. Семена перемалываются и потом прессуются…

Она осторожно постучала по пузырьку, и на ее ладонь выпала маленькая белая таблетка. Протянув ее Анне, Эзме сказала:

— Вот… Такая маленькая — и такая убийственная.

Эзме положила таблетку обратно в пузырек, закрутила крышку и очень серьезно спросила:

— Скажите, пожалуйста, что за концы с концами вы сводите?

Анна пожала плечами:

— Знаете, мы не уверены, что за симптомы были у Каморры. Нужно будет установить, что его смерть произошла по естественным причинам.

— Понятно… Честно признаться, мы с мужем вздохнули с облегчением, когда узнали, что он умер. Он был очень злым человеком, очень скользким. Кто сосчитает, сколько жизней он разрушил из-за своих извращений, сколько детей, сколько молодых? Надеюсь, он умирал в муках. Никакой жалости он не заслуживает, жаль только, что ему не смогут отомстить те, кого он загубил…

В этот момент вошел доктор Салам, извиняясь, что так долго отсутствовал. Он рассказал, что двое его больных страдают от бессонницы, и со смехом добавил, что сам он почти не знает, что это такое, потому что, когда добирается наконец до постели, сил у него уже не остается.

Анна поблагодарила супругов за то, что они уделили ей время. Доктор кивнул и пошел проводить ее до двери.

Когда она вышла, он запер дверь на замок и на крюк и обратился к жене:

— Как думаешь, зачем она на самом деле приходила?

— Похоже, Юджину Каморре кто-то дал джимсонову траву, — ответила Эзме. — Я не стала ее расспрашивать, но она сама сказала, что у него были похожие симптомы.

— Что ж, этого кого-то надо поздравить. Если Каморра умер в муках и в ужасе, так ему и надо.

— В любом случае таблетки он достал не у нас — я за этим очень следила.

— Ну, конечно, дорогая. И там ведь были одни полицейские, я не думаю, что она заподозрила кого-то из них.

Эзме поцеловала мужа и поднялась наверх, в квартиру, чтобы приготовить ужин. Доктор Салам сказал, что скоро придет.

Закрыв шторы, он повернулся к шкафу, посмотрел на пузырек с красным крестом на этикетке, вынул его, потряс, подошел к конторке, вынул маленькую серебряную лопатку, высыпал таблетки и пересчитал их, кладя каждую таблетку на лопаточку и опуская ее обратно в пузырек. Потом он закрутил крышку, поставил пузырек на место и закрыл шкаф. Пятнадцать маленьких белых таблеток куда-то исчезли.

Анна вернулась домой не в духе: ей казалось, что она так или иначе узнает все ответы. Сомнения ее не развеялись. Знал ли Ленгтон, что на него напал именно Каморра? Она постаралась припомнить, как он вел себя в доме Орсо, когда они арестовали Каморру: ни тот ни другой никак не показали, что помнят друг друга. Пока они допрашивали Каморру, Ленгтон ни разу не упомянул об этом.

Анна не могла заснуть: мысли неотступно крутились в голове. Она подоткнула под головой подушку, чтобы улечься поудобнее. Что, если Ленгтон как-то связан со смертью Каморры? Он, конечно, не был достоин никакого сожаления: за то, что он натворил, никакой приговор не стал бы слишком суровым. Но она все никак не могла успокоиться, потому что Ленгтон был офицером полиции. Если он стал сам себе законом, это шло вразрез со всем, чем они занимались как стражи этого самого закона. Трудно только первый раз, а потом привыкнешь. Ленгтон был известным любителем рисковать, неужели сейчас он тоже рискнул?

После бессонной ночи Анна решила выпить крепкого черного кофе. Она собиралась докопаться до истины во что бы то ни стало и составила список людей, с которыми хотела бы поговорить. Если никто не подтвердит ее подозрений, она заставит себя забыть о них, и все.

Когда она появилась у Майка Льюиса, тот как раз усаживал младшего сына в коляску. Как и Анна, он отдыхал перед следующим делом, но, в отличие от Анны, наслаждался жизнью. Анна сказала, что хочет задать всего пару вопросов. Он согласился и сказал, что идет с сыном на детскую площадку.

— Ты признал в Каморре того, кто напал на Ленгтона?

Он даже остановился от неожиданности и переспросил:

— Что?

— Узнал или нет?

Майк пошел дальше и ответил:

— Слушай, это уже давно было. Честно говоря, там был такой кошмар, что у меня провал в памяти насчет всего этого, но, честно говоря, не признал. — Он снова остановился. — Может, если бы Джимми сам заговорил об этом, я бы и призадумался, но, вообще-то, узнать его должен был он сам, так ведь?

— Помнишь, Каморра заказывал еду в камеру?

— Да.

— Так вот, мне кажется, что кто-то ему что-то подсыпал.

Майк усадил сына в коляске поудобнее и сказал:

— Не знаю, Анна, куда все это выведет, но если кто-то такое сделал, то, скорее всего, Орсо. Что у тебя за проблема?

— Ничего особенного, так, свожу концы с концами.

— В любом деле всегда есть неясности. Просто я не могу понять, куда это приведет.

— Ничего страшного. Отдыхай на здоровье, — сказала она, развернулась и ушла.

Майк постоял молча, посмотрел ей вслед и пошел в парк поиграть с сыном. На душе у него вдруг стало нехорошо — он чувствовал, что Анна неспроста затеяла этот разговор.

Баролли тоже был дома, он уже работал над новым делом, но сегодня у него был выходной. Анна сидела в его неопрятной комнате, а он долго рассказывал ей о том, что все еще обижается, потому что его не привлекли к расследованию.

Анна вынула снимки Юджина Каморры и спросила:

— Он напал на Ленгтона?

— Может, и он, — ответил Баролли.

— Но ты же был там, ты его видел!

— Да, но ты же помнишь: передо мной стоял громила, а потом этот подонок появился словно из ниоткуда. Не знаю… ну да, похож, в общем, но точно не скажу.

Анна убрала фотографию.

— А зачем это тебе? — поинтересовался Баролли. — Кстати, я его узнал — это ведь Юджин Каморра, правильно?

— Да.

— Так для чего ты меня о нем спрашиваешь?

Анна опять ответила, что хочет свести концы с концами, и удивилась, когда Баролли постучал по ее колену и спросил:

— Чьи концы с концами? Свои? Или Джимми?

— Свои.

Баролли откинулся в кресле и покачал головой:

— Забудь. Что ты сейчас ни накопаешь, хорошо это не кончится, слышишь меня? Забудь.

Анна почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и ответила:

— Не могу.

— Тогда можно я дам тебе совет? То, что ты хочешь раскопать, уничтожит тебя же. Будешь продолжать в том же духе — скатишься до мелочного бабского сведения счетов.

— Неправда! — вспыхнула она.

— Разве? Перестань заниматься всякой чепухой, Анна.

— Но он же офицер полиции, черт побери!

— Я тоже! — отрубил Баролли.

— И я, между прочим! — заорала она.

— Значит, брось все это и живи себе дальше спокойно, — сказал он, успокаиваясь.

— Похоже, тебе позвонил Майк Льюис.

— Не лезь, Анна, не в свои дела. Хватит, езжай домой. Я сегодня отдыхаю.

Анна отправилась в полицейский участок в Нью-Форесте. Там удивились ее приезду. Она попросила встречи с офицерами, которые были на дежурстве, когда в участке сидел Каморра.

Минут через десять в комнату вошел офицер по фамилии Харрис. Анна непринужденно поговорила с ним, задавая вроде бы безобидные вопросы о Каморре и о том, как он распорядился, чтобы ему приносили еду. Харрис сказал, что инспектор Ленгтон против этого не возражал, только просил их тщательно проверять каждое блюдо.

— А когда Каморра заказал стейк-тартар?

Харрис пожал плечами. Он приносил Каморре меню из соседнего итальянского ресторана. Тот выбирал то, что хотел, дальше они звонили в ресторан, делали заказ, а когда его доставляли, проверяли содержимое и уже после этого несли ему в камеру. Каморра сказал, чтобы они расплачивались деньгами из его кошелька, который изъяли у него при задержании.

— И инспектор Ленгтон разрешил это?

— Да, часто он и сам проверял блюда.

— Мистер Орсо имел к ним какой-то доступ?

— Нет, его держали под замком.

— Значит, только инспектор Ленгтон и вы имели доступ к еде?

— Не, не только я, мэм, любой дежурный офицер.

— Спасибо. — Анна поднялась и как бы между прочим поинтересовалась, дежурил ли он, когда Каморра заболел.

Оказалось, что он не только дежурил, но и лично вызвал ему врача.

— Он, знаете, перепугался, ему мерещилось, будто чудища лезут через стены. Он орал, что они пришли за ним, начал срывать с себя одежду, говорил, что они его кусают. Он как будто тронулся — глаза вылезали из орбит, изо рта пошла пена, как у буйнопомешанного…

— Как будто под наркотиком?

— Не знаю, мэм, помню только, что от страха он кидался на стены.

— А что потом?

— Потом он как-то быстро успокоился, как бы окаменел, и уставился в стену. Да, и когда я посмотрел на него, знаете, чтобы проверить, он сделал вот так… — Харрис поднял руку, ткнул пальцем в воздух, потом описал круг. — Знаете, будто показывал на часы.

— А что потом?

— Пришел инспектор Ленгтон и сказал, что надо срочно вызывать врача.

— А что делал Каморра, пока вы ждали врача?

— Ничего. Лежал на койке, смотрел в потолок.

— Что, как зомби? — невинно спросила Анна.

— Да, я бы так сказал.

— Большое спасибо.

С этим Анна уехала из участка. Она была довольна — ей предстояла встреча, которую она уже давно ждала.

Был выходной, и она спросила, можно ли повидаться с детьми Гейл Сикерт. Дора пригласила ее войти и сказала, что как раз собиралась попить чаю. Дети играли в ее заставленной и заваленной безделушками комнате. На девочке была легкомысленная юбчонка и золотая цепочка Карли Энн, девочка что-то расставляла в большом кукольном доме. Кит увидел Анну и широко улыбнулся, на нем был полицейский шлем и полная униформа.

— Как тебе идет! — восхитилась Анна, когда он вытянулся перед ней.

— Я нашел плохого дядю, — доложил он.

— Да, нашел, — ответила Анна, присаживаясь на диван. Дора внесла поднос с кока-колой, чаем и тарелкой шоколадного печенья. — Я поздравляю Кита с тем, что он помог поймать плохого дядю.

— Да, ему подарили форму и всякие полицейские штучки — от наручников до опросных листов. Настоящий детектив! А еще его наградят за храбрость. И нам привезли Барби и кукольный дом.

Анна сразу поняла, кто это сделал.

— Джеймс Ленгтон — просто необыкновенный человек, правда? — спросила сияющая Дора.

Анна кивнула. Дора спросила, что ей делать с украшениями, оставшимися после Карли Энн. Анна ответила, что за ними вроде бы никто не обращался, детям еще много всего понадобится, так что, наверное, лучше всего будет их продать.

Уезжая от Доры, Анна думала о том, что нарушила все правила, но чутье подсказывало ей, что в этих обстоятельствах такое допустимо. Мысли снова вернулись к Ленгтону: да, поступала она не слишком этично, но по сравнению с ним… Трудно только первый раз, а потом привыкаешь!

Только она вошла в квартиру, как зазвонил телефон. Она бросила пальто на пол и сняла трубку.

— Привет, — раздался голос Ленгтона.

От неожиданности Анна села.

— Ну, как жизнь? — спросила она.

— Все хорошо. У тебя как?

— Нормально. Жду следующего дела, не знаю, что судьба подбросит…

— Да. А я во Францию еду на пару недель с детьми. Передохнуть надо. Конечно, с Китти и Томми это не очень-то получится, но мы едем на курорт, так что я все-таки проведу время с пользой.

— Прекрасно.

— Так я подумал, может, сходим поужинаем, как собирались? Заказать где-нибудь столик?

— Да, пожалуй.

Ленгтон предложил встретиться через день после возвращения и сказал, что заедет за ней в восемь.

— Не опоздаю! — рассмеялся он.

Анна чувствовала себя так, что хоть самой отправляйся на курорт! За эти две недели подозрения ее было поутихли, и она даже подумывала, что Баролли прав и ей нужно выбросить все это из головы.

Были и хорошие новости: нашли второго ребенка Эллы Сикерт. Он жил у некой пары в Бирмингеме. Эта пара держала бутербродную, мальчик работал у них и практически не ходил в школу. Муж и жена настаивали, что забрали его от тетки, которая не могла с ним справиться. Вышли на эту так называемую тетку: она оказалась проституткой и жила с каким-то мелким торговцем наркотиками в обшарпанном многоквартирном доме. Если ребенка и использовали для сексуальных утех, то это никак нельзя было обнаружить. Однако вел он себя очень агрессивно, отчаянно ругался, а когда приехала полиция, просто впал в бешенство. Все же удалось установить, что вместе с братом его отвезли в Пекэм. Там он пробыл всего несколько недель, а потом его отправили к тетке в Бирмингем. С отцом он не встретился, хотя это ему и обещали. С тех пор как он уехал из Пекэма, не видел он и брата. Только после серьезного лечения и бесед с психологом он признался, что ему давали наркотики и водили к мужчинам — посетителям борделя. Обнаружили множество поддельных документов, которые вновь привели к Каморре и Орсо. Все, связанные с этим делом, были арестованы и находились под следствием.

Через долгие недели ожидания Элла сумела воссоединиться с сыном. Это оказалось совсем не просто. Он ни за что не признавал ее и обвинял во всех несчастьях, которые ему выпали. После долгой бюрократической волокиты Элле и ее сыну все же выдали распоряжение о депортации на родину.

Осень выдалась на удивление теплой, и Анна все еще ждала назначения на новое дело. Две недели пролетели незаметно, как вдруг она вспомнила, что договорилась поужинать с Ленгтоном. Признаться, ей этого совсем не хотелось.

Ленгтон позвонил и предложил не поужинать, а пообедать, потому что день был просто великолепный. Анна согласилась.

Она надела простой белый костюм и туфли на каблуках, волосы она подстригла совсем коротко, а солнце разбросало вокруг носа ненавистные ей веснушки. В холодильник Анна положила бутылку «Шабли». Ровно в час раздался звонок в дверь.

Такого Анна не ожидала. Ленгтон выглядел просто фантастически: загорелый, в бледно-голубом костюме и в белоснежной трикотажной рубашке. В руке он держал букет белых роз.

— Тебе, — произнес он и насмешливо поклонился.

Ленгтон прошел за ней в кухню, Анна взяла вазу, налила в нее воды, поставила букет и внесла его в комнату.

— А у тебя нос загорел, — заметил он с улыбкой.

— Это потому, что у меня в машине люк. Я вообще-то не загораю — сразу становлюсь красной как рак.

— Китти стала как шоколадка, и Томми тоже, хоть он и маленький. Погода была прекрасная, каждый день море, сауна, массаж. В общем, не зря съездил — чувствую себя просто превосходно.

— Ты и выглядишь превосходно, — заметила она.

— Ну, ты как, проголодалась?

— Да. Куда идем?

— День такой хороший! Я подумал, давай-ка прокатимся до Санбери, знаешь это место перед Шеппертоном? Там приличный паб есть, кормят хорошо, можно на улице посидеть.

— Заманчиво!

Ехали долго. Анна была за рулем своего «мини». Ленгтон сидел рядом и, как всегда, ворчал, что ему тесно. После Ричмонда проехали по мосту, к Санбери. Он рассказывал об отдыхе, о еде, о том, что набрал вес после круассанов по утрам, трехразового питания и ужина на ночь глядя, и о том, что такой хорошей кухни никогда не пробовал.

По извилистой дорожке они подошли к большому пабу, который стоял у самой воды. Ленгтон выбрал столик на улице и принялся изучать меню.

— Салат будешь? У них тут хороший бифштекс с жареной картошкой.

— Отлично.

Он сходил в бар и вернулся с двумя бокалами красного вина и большой ложкой, на которой был написан номер. Ложку он поставил в горшочек, который стоял тут же на столе.

— Когда все будет готово, назовут наш номер, — объяснил он.

— Ты, похоже, здесь частый гость, — заметила Анна, чтобы поддержать разговор.

— Да, бывало, захаживал сюда, когда был женат, — ответил Ленгтон, поднял бокал и чокнулся с ней. — За здоровье!

— За здоровье! — повторила она.

— Ну, Анна, что поделываешь?

— Жду следующего назначения, навожу порядок в квартире. Мне нравится, когда…

— На борту порядок, — сказал он.

— Да, можно сказать и так.

Он закурил и беззаботно махнул рукой — они сели на места, где курить было можно.

— Опять начал дымить. Думаю сходить на иглоукалывание, чтобы совсем завязать.

— Вот и хорошо.

— А еще что? — Его беззаботный тон вдруг изменился. Он сидел очень спокойно, глядя ей прямо в глаза.

— Я съездила к детям Гейл, но тут ты меня опередил.

Он кивнул.

— Элле Сикерт вернули сына.

— С этой иммиграцией такая канитель, они могли бы прождать целый год.

— По-моему, она хочет домой.

— Ничего удивительного. Здесь она хлебнула горя.

Анна кивнула и отпила вина.

— А что еще?

Она снова почувствовала подвох. Ей стало неуютно под его взглядом.

— Давай, Анна, колись. Я знаю — ты была у доктора Салама.

— Я хотела узнать…

— Я понимаю, что ты хотела узнать. А еще ты звонила Майку Льюису и Баролли…

— Да.

— Ездила в участок…

— Да.

— Так. И что же ты в результате этих разъездов…

Тут выкрикнули их номер, подошла официантка, принесла им салаты. Ленгтон поднял ложку и улыбнулся:

— Спасибо.

Он заказал еще два бокала красного вина и бутылку воды без газа, взял нож, вилку и принялся за салат.

Анна же к своему почти не притронулась, ей стало не по себе.

— Ну, расскажи мне, что же ты такого нарыла? — спросил Ленгтон, отодвинул тарелку с недоеденным салатом и залпом выпил бокал вина.

Анна сбивчиво рассказала о том, что ей удалось узнать для защитников, представляющих Идриса Красиника.

— Позволь напомнить тебе: Идрис Красиник взял на себя убийство Карли Энн…

— Но он ведь ее не убивал.

Его рука прямо взвилась над столом и крепко сжала ее руку.

— Я еще не закончил. Мы знаем, что он вместе с братом возил для Каморры наркотики, мы знаем, что оба были нелегальными иммигрантами. Господи, нам ведь даже неизвестно, настоящая это их фамилия или нет, — правильно? Правильно или нет?

— Да, я это знаю.

— Идрис попробовал отрезать ей голову и кисти рук, чтобы ее невозможно было опознать, верно?

— Да.

— Так вот, даже если он давно сидел на наркотиках, боялся Каморры, переживал за брата — да что угодно придумай, — все равно он участвовал в убийстве. Он признался, что видел, как Каморра задушил ее, а прежде изнасиловал, заставив и его сделать то же самое. А про нее ты забыла? Ее, беспомощную, привязали к каменной плите. Его брата заставили смотреть, напичкали этой джимсоновой травой так, что он не понимал, что сейчас — утро, вечер. Продолжать?

Она кивнула и вяло принялась за салат.

— Ладно. За попыткой расчленения наблюдали Рашид Барри и Каморра. Идриса ловят, эта парочка смывается, белый «рейндж-ровер» исчезает. Слушаешь меня?

— Да!

Ленгтон, разгибая пальцы, стал перечислять дальнейшие события: Идрис отказался от своего заявления, сказав, будто не знает, кто были эти двое, и твердил, что сам, один, убил Карли Энн.

— Вот и объясни мне, Анна, зачем он это сделал? Зачем он признавался в убийстве, которого, как ты говоришь, не совершал?

— Может быть, боялся за брата?

— Эймона Красиника взяли за то, что он у школы продавал наркотики детям. Он сопротивлялся при аресте, а на суде ему предъявили обвинение еще по восьми случаям продажи наркотиков и попытке похитить четырнадцатилетнюю девочку.

— А тебе не приходило в голову, что братья боялись того, что может сделать с ними Каморра? — спросила Анна. — По крайней мере, в тюрьме они освободились бы от него. Вот Эймон там и оказался, и мы даже знаем как.

Ленгтон покачал головой:

— Но Идрис ничего не говорил, пока мы расследовали убийство Карли Энн, он все время играл в молчанку. Если бы он сразу назвал нам имена Рашида Барри и Каморры… А он врал: знал все, но держал язык за зубами. Он заговорил, только когда решился спасти брата. Конечно, если ты хочешь добиться пересмотра дела совместно с его защитой, то, пожалуйста, вперед, а по мне, так это ничтожество должно отсидеть весь срок.

— Но он не убивал Карли Энн.

Ленгтон зло ответил:

— А я считаю, что он знает, кто это сделал!

— Так, значит, ты утверждаешь, что Рашид Барри и Каморра были в общежитии, когда ты пришел туда?

— Вот именно. Если Идрис назвал бы их имена, то, посчитай сама, сколько смертей удалось бы избежать. Ребенку Гейл было всего два годика, и его скормили свиньям — в голове не укладывается! Или тебе это кажется нормальным?

— Нет, конечно!

— Так пусть Идрис Красиник хоть в аду сгорит!

Официантка опять выкрикнула номер их ложки, принесла бифштексы с жареной картошкой, убрала грязные тарелки и вилки, положила на стол чистые.

— Спасибо, а вино?

Она ответила, что сейчас принесут.

Ленгтон взял кетчуп и протянул его Анне, которая отрицательно покачала головой.

— Рашид Барри был убит, — тихо сказала она.

— Да, его аккуратно уложили в багажник «рейндж-ровера», в котором Каморра никогда не ездил, потому что, видите ли, не любил машин с автоматикой, — сказал Ленгтон, разрезал бифштекс и положил в рот кусок побольше.

— Так, Рашид… ты ведь узнал его, правда? По золотым зубам?

Ленгтон кивнул:

— Естественно… Конечно узнал.

— А ты узнал Юджина Каморру — второго, который напал на тебя на лестнице?

Не глядя на нее, он отрезал еще порцию бифштекса и ответил:

— Узнал его?

— Никого я не узнавал.

Анна взяла солонку и чуть-чуть посолила картошку.

— Так на тебя напал не Юджин Каморра?

Ленгтон выпрямился в кресле:

— Знаешь что, если бы я встретил этого человека, то после всего, что мне выпало, не сдержался бы, это точно, можем на что угодно спорить — не сдержался бы. Я бы его своими руками… — Он показал ножом на ее тарелку и спросил: — Ну, как мясо — хорошее?

— Да, вкусно, спасибо.

Ленгтон улыбнулся официантке: она принесла два бокала красного вина и забрала со стола пустые бокалы. Он посмотрел, как Анна отрезает бифштекс, и сказал:

— Тут пошли слухи, будто меня продвинут по служебной лестнице. Придется повозиться с разными бумажками, но шеф считает, что это только дело времени. Что скажешь?

— Неплохо, — пожала плечами Анна.

— Неплохо, — передразнил он ее.

— И правда неплохо. Надеюсь, тебя повысят.

Он взял со стола бутылку воды, спросил, не хочет ли она, налил себе и медленно закрутил крышку. Все это время он не сводил с нее взгляда, так что ей пришлось даже отвернуться. Перед ней сидел уверенный в себе красавец, которого она любила, да, она все еще любила его поджарое тело, руки, смех. Теперь, загорелый, стройный, он был еще привлекательнее, чем всегда, но сейчас, как нередко бывало, это был незнакомый ей человек — как будто к ней за стол сел случайный прохожий.

— Извини, что-то голова разболелась, — сказала она. — Я хочу домой.

Ленгтон попросил принести счет, а она прошла к машине, открыла дверцу и села. Он неторопливо подошел и наклонился над открытой пассажирской дверцей.

— Езжай, я еще побуду здесь, — сказал он, хлопнул ладонью по крыше и прошел прямо перед машиной к берегу реки.

Анна заметила, что хромает он совсем немного. Он шел как будто беззаботно, смотрел на уток, и она не выдержала, громко хлопнув дверцей, вышла из машины и, торопливо подойдя к нему, сказала:

— Я знаю, как ты это сделал!

Он посмотрел ей в лицо — хмурый, словно не понимал, чего она от него хочет.

— Я знаю, что на тебя напал Каморра. Я знаю: это был он. Не понимаю, как у тебя хватило духу не удавить его своими же руками, но я знаю, Джеймс, знаю!

Ленгтон поднял с земли палку, швырнул ее в воду, хромая, подошел к дереву, прислонился к нему.

Она продолжала:

— Яд подсыпали в тарелки. Он был и в воде, которую ты налил ему на допросе…

— Да о чем это ты?

— Ты прекрасно понимаешь о чем: о яде, о джимсоновой траве, о дурмане. Ты давал его Каморре. У него были все признаки…

Ленгтон с улыбкой покачал головой.

— Я знаю: ты это сделал! Не знаю только, как ты до этого додумался.

— Ты разговаривала с доктором Саламом и его женой?

— Да!

— Знаешь, сначала я подумал, что ты просто гнешь свою линию, что ты не умеешь работать в команде, о чем я тебя давно предупреждал. Я думал: ты все силишься доказать, что к этому приложил руку Эммерик Орсо.

— Он никак не мог этого сделать! — резко бросила она.

— О господи… — Ленгтон покачал головой, глядя на нее в упор. — Значит, ты хочешь приплести сюда меня, правильно я понял? Вот почему ты носишься кругами, собираешь всякую гадость? Потому, что я от тебя ушел, да?

— Нет!

— Тогда зачем же? Что ты хочешь со мной сделать? Обвинить меня в том, что я опознал Юджина Каморру как человека, который чуть меня не убил, арестовал его за бог знает сколько убийств — и только для того, чтобы отомстить? Да кто я такой, по-твоему?

— Ты мог подсыпать яд в его тарелку.

Вдруг он подался вперед и схватил ее за руки:

— Слушай, ты хоть понимаешь, что это? Это грязное оскорбление, вот что! У тебя нет ни единого доказательства. Я тебя долго терпел, Анна, мы работали вместе по трем серьезным делам. Ты наделала кучу грубых ошибок, а я все время закрывал на них глаза, но это обвинение…

— Никакое это не обвинение — это правда!

— Если у тебя есть хоть одно доказательство, то доложи о нем комиссару. Но если ты это сделаешь, то молись, потому что тогда я сделаю такое, чего бы мне совсем не хотелось.

— И что же это?

— Я думаю, ты профессионально непригодна для расследования убийств. Очень уж часто ты все портила. Придется, увы, обнародовать и тот факт, что я по глупости вступил с тобой в интимную связь. Я сильно ошибся и очень жалею об этом, потому что, когда все закончилось, ты настроила себя против меня.

— Тебе это так не пройдет! — сердито бросила она.

Он притянул ее к себе, все так же держа за руки:

— А мне и не прошло. Колено все так же болит, легкие и ребра тоже напоминают о себе. До конца жизни придется терпеть боль и пить таблетки. Если бы это сделал со мной Юджин Каморра, я бы выдвинул против него соответствующее обвинение. Ты подумай своей головой, Анна, — тут он чуть ослабил свою хватку, — хочешь предъявить мне свои смехотворные обвинения — дело хозяйское, но тебе же будут нужны доказательства, а их у тебя нет. Но ты не смущайся. Действуй, принимай меры…

— Какие?

Он усмехнулся и сделал движение рукой, как регулировщик, когда разрешает водителям ехать. Это вывело ее из себя.

— Думаешь, мне это было легко? — крикнула она. — Я ночей не спала! Но ты не имеешь права на самосуд!

Она чуть отступила, испугавшись, как бы он не ударил ее, — такой был у него взгляд.

— Это не самосуд. У тебя бурная фантазия — сложила два и два, а оказалось гораздо больше, чем даже пять! Даже если ты всего-навсего намекаешь на такое подозрение, я не могу больше тебе доверять.

Анна почувствовала, что вот-вот заплачет.

— Когда-нибудь среди толп нелегальных иммигрантов, которых мы до сих пор разыскиваем, мы найдем того, кто чуть не убил меня. Когда я его разыщу — а я это дело так не оставлю, — то ты обязательно об этом узнаешь. Ты вот думаешь, что я сбился с ног, разыскивая этот яд, чтобы прикончить Каморру, но ведь с ним мы потеряли ценную улику, которую могли бы предъявить Орсо. Я не хотел, чтобы эта сволочь умерла.

Анну трясло. Она отстранилась, когда он протянул руку и прижал ее теснее к себе.

— Анна, я жалел тебя, но не выставляй меня негодяем — ты и сама понимаешь, что мы не сработаемся. Я думаю даже, что и отношения нормальные мы не сумеем поддерживать, только знай, что без тебя я бы просто не справился, и этого я никогда не забуду. Не шути с этими своими обвинениями: ты, ты одна от них же и пострадаешь. Понимаешь, о чем я? — Ленгтон осторожно убрал прядь у нее со лба и сказал: — Успокойся. Ну, скажи: вот и все.

Она услышала свой голос, шепчущий эти слова: «Я больше не буду», как будто она была маленькой провинившейся девочкой. Она смотрела прямо ему в лицо. Она его очень сильно любила; сейчас, стоило ей к нему приблизиться, как ее сердце забилось чаще.

— Ни о чем не думай, это сейчас самое правильное. Забудь все, и я все забуду. Дело закрыто, слава богу. Слышишь, Анна?

Она высвободилась из его рук и заставила себя улыбнуться.

— До свидания, Анна. Береги себя.

Она кивнула и отвернулась, чтобы он не увидел, как она плачет.

Ленгтон так и стоял, прислонившись спиной к дереву. Он посмотрел, как она уезжает, но не стал махать вслед — отвернулся к реке и долго глядел в ее темную воду.

Скоро ему предстоит пройти тесты, необходимые для повышения. Ленгтон знал, что недуги его никуда не денутся, а повышение в звании будет означать, что практической работы поубавится. Он сам предложил повысить в звании еще и Майка Льюиса, Майк это заслужил, но, как и ему самому, Майку придется попотеть над задачками. Ленгтон отвернулся от реки и, идя по дорожке, вызвал такси по мобильнику. Долго ходить он еще не мог — начинало болеть колено. Как Ленгтон сказал Анне, теперь он будет помнить об этом нападении до конца жизни.

Он улыбался: месть всегда сладка, даже когда ее подают холодной.

Анне позвонил адвокат Идриса Красиника. Они все еще готовились к пересмотру дела, и адвокат спросил, не поможет ли она разобраться с теми документами, над которыми работала. Анна согласилась приехать в тюрьму Уэйкфилд и встретиться там с Идрисом и его адвокатом.

Ее проводили в комнату. Пока Идриса вели из камеры, она на несколько минут оказалась наедине с его адвокатом по имени Тоби Фримен, очень приятным и энергичным молодым человеком.

— Будет непросто, — начал Тоби. — Мы попробуем добиться сокращения срока, но без его брата, без Рашида Барри и Юджина Каморры наша позиция не так уж сильна, признаться. Я поддерживаю в нем надежду, но после двух безрезультатных заседаний прокуратура требует гораздо больше доказательств.

Идрис выглядел хорошо: он поправился и, казалось, был рад встрече с Анной. Искренне благодаря ее, он крепко пожал ей руку. Работали они медленно, возвращаясь к каждому заявлению, которое сделал Идрис. На вопрос, почему он подробно не рассказал о соучастниках в убийстве Карли Энн, он лишь покачал головой:

— Боялся того, что Каморра может со мной сделать. Я знал, что он добрался до моего брата, и даже боялся выходить из тюрьмы. Они так накачали его кокаином, героином и этим дурманом, что он стал совсем ненормальным.

Идрис опустил голову, расплакался, но они все-таки продолжили. Он опять рассказал, как Каморра привязал Карли Энн к каменному алтарю, как раздел ее догола. Всех, кто был в доме, он заставил смотреть: пусть все знают, что будет с каждым, кто посмеет его ослушаться. Всхлипывая, Идрис рассказал, как Каморра заставил его изнасиловать девушку, а его брат тупо смотрел на все это, — его накачали наркотиками так, что он еле держался на ногах. Да, он видел, как Каморра душил Карли Энн, но сделать ничего не сумел — до того ему было страшно.

Труп Карли Энн уложили в багажник белого «рейндж-ровера», Рашид Барри сел за руль, Каморра — сбоку, Идрис — сзади. Когда машина остановилась, Идрису велели отрезать ей голову и кисти рук. Каморра не хотел, чтобы ее опознали: ему было известно, что ее арестовывали за проституцию, а значит, отпечатки ее пальцев есть в базе данных полиции. Идрис был в таком состоянии, что не мог справиться с заданием. Тогда разъяренный Каморра вместе с Рашидом вышли из машины, чтобы закончить дело.

— Он поднял ее за волосы, чтобы перерезать шею, а тут вдруг этот полицейский. Он тогда отшвырнул ее, оба убежали, а я не успел. Меня взяли, а я весь в крови, и нож в руке. Вот я и сказал, что убил, — так испугался.

Идрис очень просил Анну помочь ему, она пообещала, что как-нибудь постарается, и рассказала, что одно из обвинений, по которым арестовали Каморру, было как раз обвинение в убийстве Карли Энн. Идрис в сердцах ударил по столу кулаком: тот, кто мог ему помочь, уже мертвец. Анна обернулась к Тоби Фримену и попросила оставить их вдвоем на несколько минут. Он согласился, охрана отперла дверь, и Фримен вышел в коридор.

— Идрис, мне нужна всего пара минут. Только отвечай мне, пожалуйста, честно.

— Конечно. Вы теперь меня знаете, я говорю вам правду.

— Когда ты сидел в участке, то говорил, что с тобой были еще двое, и назвал их имена и адрес, где их можно было найти.

— Да.

— А ты звонил кому-нибудь из участка?

— Да, звонил Рашиду Барри, чтобы он нашел мне адвоката, и все ему рассказал.

— А после этого звонка ты изменил свои показания, правильно?

— Правильно.

— Ты стал говорить, что ты с Карли Энн был один и что придумал, будто бы с тобой были еще двое. Правильно?

— Правильно.

— Зачем ты врал?

Идрис склонил голову:

— Мне сказали, что Эймон умрет, если я этого не сделаю. Тогда я назвал имена некоторых парней, которые работали в Пекэме, и адрес общежития дал, потому что знал его. Из меня прямо выбивали ответы, а этот Ленгтон долбил меня всю ночь.

— Давай вернемся к «рейндж-роверу» — ты сказал, что вас вез Рашид Барри.

— Да, сказал.

— Кто еще был с вами в машине?

Идрис пожал плечами:

— Я же говорил вам — Юджин Каморра. Теперь он умер, и я могу его назвать — больше он мне ничего не сделает. Он взял ее за волосы, поднял, чтобы перерезать горло…

Анна кивнула:

— Когда ты позвонил Рашиду Барри из участка, ты сказал ему, что назвал адрес?

— Рашид ответил, что я настоящий придурок. В этом общежитии жили и другие ребята, и он не хотел, чтобы их замели. А я назвал первое, что в голову пришло, понимаете?

Анна помолчала и продолжила:

— А как ты думаешь, что случилось после того, как ты назвал адрес в полиции?

Идрис пожал плечами:

— Наверное, Рашид сразу же поехал туда, чтобы их увезти.

— Вместе с Каморрой?

— Не знаю. Может, и вместе.

— Но точно ты не скажешь?

— Нет. Я только знаю, что порезали того полицейского, который на меня давил.

— Кто порезал? Рашид?

Идрис покачал головой:

— После той ночи полицейский куда-то исчез. Мне сказали — умер.

— Кто сказал?

— Не помню, но я тогда сильно испугался из-за того, что Каморра может так спокойно порубить полицейского на куски. Вот поэтому я тогда и молчал.

— Так ты уверен, что именно Юджин Каморра напал на Джеймса Ленгтона — детектива, который тебя допрашивал?

— Да. Каморра всегда носил с собой мачете, оно было острое как бритва. Я вам скажу, Каморра был ненормальный и всегда им хвастался. Его все до смерти боялись…

Тут Идрис снова заплакал и рассказал о том, что Каморра сделал с одним маленьким мальчиком: высушил его голову и кисти рук и носил на себе как ожерелье.

В дверь постучали — время вышло. Анна собрала со стола свои бумаги.

Идрис потянулся к ее руке:

— Пожалуйста, мэм, сделайте так, чтобы мое дело пересмотрели! Не убивал я эту девушку!

Анна защелкнула портфель и спросила:

— Ты видел, как Каморра убивал мальчика?

— Да, да, видел, мы все видели, он нас заставлял. Если бы мы ему не подчинились, он бы нас самих…

Он не закончил. Офицер знаком показал Анне, что ей пора. Она вышла и даже в коридоре слышала, как Идрис зовет ее и повторяет, что ни в чем не виноват.

На парковке ее догнал Тоби Фримен и спросил:

— Ну, как по-вашему, получится у нас что-нибудь с пересмотром?

Анна опустила окно и ответила:

— Честно говоря, не знаю.

— Что ж, спасибо, что приехали, вы мне очень, очень помогли. Я так понимаю, что Идрис не виноват, но был очень запуган и не сказал правду.

Анна сдержанно улыбнулась и поехала. Сейчас ей хотелось только одного: добраться домой и скорее встать под душ, чтобы смыть с себя тюремный запах, грязь, о которой рассказал ей Идрис, избавиться от мыслей о лютом звере Каморре, которые преследовали ее не один месяц, пока они его искали.

Анна сидела в халате и рвала на мелкие части страницы своих записных книжек. Ей было все равно, чем закончится пересмотр дела Идриса Красиника, ей больше не хотелось, чтобы этот ужас мешал ей жить. Теперь она ничуть не сомневалась, что инспектор-детектив Ленгтон узнал Юджина Каморру и дал ему этот жуткий яд.

Каморра умер в страхе. А как страшно было тому мальчику, обезглавленное тело которого выкинули в канал, точно ненужный мусор! Представляла она и предсмертный ужас Карли Энн, и Гейл Сикерт, и ее дочери, вспомнила и других ее детишек.

Телесная и душевная твердость Ленгтона изумляла и одновременно пугала ее. Ленгтона стоило остерегаться, и Анне вовсе не хотелось переходить ему дорогу. Теперь она знала очень опасную тайну.

Content

Линда Ла Плант
Чистая работа

Глава 1

День первый

День второй

Полтора месяца спустя

Полтора месяца и четыре дня

Полтора месяца и пять дней

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23