Сири Хустведт

Печали американца

Моей дочери Софи Хустведт Остер

Всему, что зрим, прообраз есть, основа есть вне нас,

Она бессмертна — а умрет лишь то, что видит глаз.

Не жалуйся, что свет погас, не плачь, что звук затих:

Исчезли вовсе не они, а отраженье их.

Джалаладдин Руми[1]

«Год тайн» — так говорила об этом периоде моя сестра. Но, оглядываясь сегодня назад, я бы назвал его не столько временем того, что было, сколько временем того, чего не было. «У меня внутри бродят призраки, — жаловался один мой пациент, — но говорят они не всегда. Иногда у них слов нет». Сара боялась ослепнуть от яркого света и поэтому всю жизнь щурилась или вообще не открывала глаз. У каждого из нас есть призраки, которых мы носим внутри, но если они говорят — это еще полбеды, куда страшнее, когда они молчат. После смерти отца я потерял возможность разговаривать с ним наяву, но наши воображаемые диалоги не прекратились. Я по-прежнему вижу его во сне, по-прежнему слышу его слова. Но жизнь моя на какое-то время сосредоточилась на том, чего он так и не сказал, не успел рассказать нам. Как выяснилось, тайны были не у него одного. Шестого января, на четвертый день после отцовских похорон, мы с Ингой нашли в его кабинете то самое письмо.

Мы тогда задержались у мамы в Миннесоте, чтобы попытаться разобрать отцовские бумаги. Нам было известно о существовании мемуаров, над которыми он работал последние несколько лет, и о внушительных размеров коробке с его письмами к родителям, написанными по большей части во время Второй мировой, когда он служил на Тихом океане, однако обнаружились и другие вещи, и мы их прежде никогда не видели. В отцовском кабинете стоял специфический запах, больше нигде в доме так не пахло. Возможно, несчетное количество сигарет и чашек кофе, да еще остающиеся от этих чашек кофейные круги на письменном столе изменили состав воздуха в кабинете и создали то самое бившее с порога в нос амбре, которое ни с чем нельзя было спутать. Дом давно продан, его новый владелец, хирург-дантист, произвел там дорогостоящую перепланировку. Но я, как сейчас, вижу отцовский кабинет: книжные стеллажи от пола до потолка, картотека, длинный письменный стол, который он сам смастерил, и стоящий на нем прибор для канцелярских принадлежностей, где каждое отделение, несмотря на то что прозрачный плексиглас позволял видеть содержимое, было снабжено малюсеньким ярлычком с надписью: «скрепки», «батарейки для слухового аппарата», «ключи от гаража», «ластики».

День, когда мы с Ингой принялись за работу, выдался хмурым и ветреным. За окном лежала чуть припорошенная снегом земля под свинцово-серым небом. Я слышал, как Инга дышит у меня за спиной. Наша мать, Марит, спала у себя в комнате, и Соня, моя племянница, тоже прикорнула где-то с книжкой. Потянув на себя ящик картотеки, я вдруг пронзительно ощутил, что сейчас происходит обыск человеческого мозга, когда с чужой жизни сдираются последние покровы, и перед глазами возник лежащий на столе труп с рассеченной грудиной, вроде тех, что я студентом вскрывал в анатомичке. Рождер Эббот, мой однокурсник, называл покойников «потрошеными патриками» или «патрюхами», а то и вовсе «патами»: «Глянь, Эрик, видишь, какая гипертрофия желудочка. Допрыгался наш Пат». На мгновение я представил себе отцовскую грудную клетку с опавшим легким и вспомнил, как во время нашей последней встречи в маленькой больничной палате он крепко стиснул мне руку на прощание. И тут же в голове мелькнуло: «Слава богу, что его кремировали».

Ларс Давидсен разработал сложнейшую систему регистрации документов на основе буквенных, цифровых и цветовых обозначений, позволявших отразить нисходящую иерархию в рамках какой-то одной категории, когда над наброском указывается начальный вариант, а над ним, в свою очередь, идет вариант окончательный. Ящики отцовской картотеки хранили в себе не просто результаты многих лет работы и преподавания. Там можно было найти ссылку на каждую опубликованную статью, каждую прочитанную лекцию, каждую строчку пространных записей, которые он вел, каждое полученное им за шестьдесят лет письмо от коллеги или знакомого. Отец внес в свой реестр каждый инструмент, когда-либо висевший на стене в гараже, каждую квитанцию на каждую из шести подержанных машин, которые сменил в течение жизни, каждую газонокосилку, каждый электроприбор в доме — изобильно задокументированная долгая история исключительной воздержанности. Мы откопали опись хранящихся на чердаке вещей, перечисленных по категориям: коньки детские, ползунки и распашонки, спицы и шерсть для вязания. Мне попалась маленькая коробочка со связкой ключей. На кольце болталась бирка, на которой бисерным отцовским почерком было выведено: «неопознанные ключи».

Несколько дней подряд мы выгребали из кабинета горы старых рождественских открыток, конторских книг, инвентарных списков давно исчезнувших предметов. Соня, дочь Инги, и наша мама по большей части обходили комнату стороной. Племянница то скользила по дому в обнимку с аудиоплеером и томиком стихов Уоллеса Стивенса, то впадала в коматозную спячку, столь типичную для подростков ее возраста. Иногда она вдруг возникала на пороге кабинета и терлась о материнское плечо или длинными тонкими руками обвивала ее шею в знак молчаливого сочувствия, а потом снова исчезала в глубине дома. Все пять лет, которые прошли со дня похорон ее отца, эта девочка вызывала у меня чувство непрестанного беспокойства. Я не мог забыть, как она, одеревеневшая, стояла в больничном коридоре, вжавшись в стену; в застывшем лице ни кровинки, только белая до костяной бледности кожа. Инга, насколько мне известно, старалась при Соне своих чувств не выплескивать и, только отправив дочь в школу, включала музыку погромче, ложилась на пол и рыдала в голос, но на людях ни та, ни другая не проронили ни слезинки. Через три года, и сентября 2001 года, обе они оказались в толпе людей, бегущих из Нижнего Манхэттена от здания школы Стайвесант, где Соня училась, находившегося буквально в двух шагах от полыхавших башен ВТЦ. Много позже мне удалось узнать, что видела эта девочка из окна класса, я-то у себя дома в Бруклине не видел ничего, кроме дыма.

Наша мама по большей части лежала, а если была на ногах, то ходила из комнаты в комнату как лунатик. С годами ее твердая, но легкая поступь не отяжелела, а лишь замедлилась. Время от времени она заглядывала к нам, спрашивала, не хотим ли мы поесть, но порога кабинета не переступала. Все там напоминало ей о последних годах отца. Усугублявшаяся эмфизема мало-помалу ограничивала его жизненное пространство, и под конец, когда он почти не мог ходить, оно сжалось до пределов этой комнаты площадью семнадцать квадратных метров. Перед смертью отец разложил все самые важные бумаги по коробкам, стоявшим сейчас подле письменного стола. В одной из них Инга обнаружила письма от женщин, существовавших в его жизни до встречи с мамой. Позже я вчитывался в каждое слово, полученное им от Маргарет, Джун и Леоноры — участниц этого добрачного трио возлюбленных: страсти комнатной температуры и неизменные «целую», «твоя» или «жду встречи» в конце.

Когда Инга вытаскивала письма на свет божий, у нее плясали руки. Этот тремор, не имевший ничего общего с каким-либо заболеванием, был мне знаком с детства; причем начало приступа было невозможно предсказать, просто сестру, по ее собственному выражению, начинало «дергать». Я много раз видел, как она, с абсолютно спокойными руками, читает лекции перед большой аудиторией, и так же много раз видел, как во время выступления дрожь становилась настолько сильной, что руки приходилось прятать за спину. Вынув из коробки три связки писем от давно забытых, но некогда столь желанных Маргарет, Джун и Леоноры, Инга достала со дна еще один листок, долго водила по нему глазами и, не говоря ни слова, протянула мне.

В левом верхнем углу стояла дата: 27 июня 1937 года, а чуть пониже крупным детским почерком было выведено:

Дорогой Ларс, я знаю, что ты никогда никому не расскажешь про то, что случилось, ведь мы поклялись на библии. Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остался, ничего знать не надо. Ты дал мне слово. Лиза.

— Он хотел, чтобы мы это нашли, — казала Инга. — Иначе он бы его просто уничтожил. Я же показывала тебе дневниковые тетради с выдранными страницами, помнишь?

Она помолчала.

— Тебе что-нибудь говорит имя Лиза?

Я отрицательно покачал головой.

— Может, у мамы спросим?

— Nei, Jei vil ikke forstyrre henne med dette,[2] — отозвалась Инга.

Она ответила мне по-норвежски, словно самое упоминание мамы предполагало переход на ее родной язык.

— Я почему-то была уверена, что о каких-то событиях своего детства он никогда не рассказывал ни ей, ни нам, — продолжала Инга. — Сколько ему тогда было? Пятнадцать? Значит, ни фермы, ни сорока акров земли у них уже не осталось, и, по-моему, именно в этом году дедушка узнал, что Давид, его брат, умер.

Сестра вновь поднесла к глазам пожелтевший лист бумаги.

— «Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остался, ничего знать не надо». Кто же умер-то?

Она шумно сглотнула.

— Господи, на Библии клялся, бедненький.

Потом мы с Ингой и Соней отправили почтой в Нью-Йорк одиннадцать коробок с отцовскими бумагами, почти все на мой бруклинский адрес, и в Нью-Йорке у каждого из нас снова потекла своя жизнь. Так что в воскресенье, во второй половине дня, я сидел у себя в кабинете над письмами и мемуарами отца. Здесь же, на столе, лежал его дневник в кожаном переплете. Мне вдруг вспомнились слова Огюста Конта[3] о человеческом мозге: механизм, с помощью которого умершие влияют на живущих. Когда я впервые держал в руках мозг потрошеного Патрика, меня поразили две вещи. Во-первых, масса. Мозг, оказывается, много весит. Во-вторых, как я ни гнал от себя эту мысль, меня не покидало ощущение, что этот труп совсем недавно был живым человеком, коренастым семидесятилетним стариком, скончавшимся от сердечного приступа. И при жизни вместилищем всего — слов, внутренних образов, воспоминаний об ушедших и ныне живущих — являлся именно мозг.

Я сидел так с полминуты, потом посмотрел в окно и впервые увидел Миранду и Эглантину. Они как раз переходили улицу, и я сразу понял, что моя риелторша ведет мне новых квартиросъемщиков. Две женщины, снимавшие первый этаж моего бруклинского дома, подыскали себе в Нью-Джерси квартиру попросторнее, поэтому я решил найти новых жильцов. После развода мне стало казаться, что дом словно бы увеличился в размерах. Джини, оказывается, занимала очень много места, кроме того, с нами жили ее спаниель Элмер, попугай Руфус, кот Карлайл, а одно время еще и рыбки. Когда жена ушла, на всех трех этажах разместилась библиотека, тысячи томов, с которыми я не могу расстаться. Не зря Джини обиженно называла наш дом книгохранилищем. Я купил его еще до женитьбы, когда цены были куда ниже, и с тех пор занимаюсь доведением его до ума, поскольку на момент покупки он, по риелторской терминологии, считался «убитым». Любовь к плотницкому делу передалась мне от отца, который мог построить или починить все, что угодно, и меня научил. Годами я ютился в какой-то одной части дома, а все остальное наскоками ремонтировал. Из-за работы с пациентами количество свободного времени в сутках сошло практически на нет, став одной из основных причин, по которым я пополнил собой ряды разведенных представителей прогрессивного человечества, имя коим легион.

Молодая женщина с девочкой стояли на тротуаре и слушали Лейни Баскович из агентства недвижимости «Хомер Риелторз». Лица женщины я разглядеть не мог, но фигура и осанка были выше всех похвал. Плотно остриженная головка с короткими темными волосами, стройная шея — все это я успел заметить даже издали. Она была укутана в длинное пальто, но обрисовывающаяся под тяжелой тканью грудь вдруг заставила меня представить ее себе голой, и я вздрогнул от внезапного возбуждения.

Затянувшееся сексуальное одиночество, вынуждавшее меня время от времени прибегать к вуайеристическим забавам кабельной порнушки, как-то особенно обострилось после отцовских похорон, поднимая внутри все нарастающую бурю, и этот посмертный всплеск либидо словно вновь превратил меня в разнюнившегося онанирующего недоросля, тощего, длинного, без малейших следов волосяного покрова на теле дрочилу, красу и гордость блумингфилдской средней школы.

Чтобы положить конец подобным фантазиям, я перевел глаза на девочку-тростиночку, облаченную в дутую фиолетовую куртку. Забравшись на невысокую каменную ограду, она стояла там на одной ножке, вытянув другую перед собой. Из-под куртки выбивалось что-то тюлевое, пенно-розовое, похожее на балетную пачку, а ниже шли плотные черные рейтузы с пузырями на коленках.

Но примечательнее всего были волосы, шапка мягких каштановых кудрей, ореолом окружавших маленькую детскую головку. Ее кожа казалась светлее, чем у матери, и если это все-таки были мать и дочь, то, очевидно, дочь, рожденная от белого отца. Внезапно девочка сиганула вниз с ограды, и у меня оборвалось сердце, но она легко опустилась на землю, чуть подпружинив коленками, ни дать ни взять фея Динь-Динь.

Когда я оглядываюсь на детские годы, меня сильнее всего поражает теснота, в которой мы жили, — писал мой отец. — На первом этаже общей площадью 44 квадратных метра — кухня, общая комната и спальня, да чердак такого же метража, где получились еще две спальни. Удобств никаких. Во дворе, метрах в двадцати от дома, — холодный нужник и колонка с водой, которую надо было качать руками. Воду грели в чайнике или в специальном кухонном баке. На других фермах, побогаче, делали специальные подземные резервуары для дождевой воды, у нас такого не было. Летом мы собирали дождевую воду в большую железную бочку, а зимой топили снег. Освещение — только керосиновые лампы. Электричество появилось в сельской местности с начала тридцатых годов, но нас подключили только в 1949-м. Газа тоже не было, только дровяная плита на кухне и калорифер в общей комнате. Вся теплоизоляция сводилась к двойным рамам на окнах. По ночам топили лишь в самую лютую стужу, а так вода в чайнике, как правило, к утру замерзала. Отец вставал первым. Он разводил огонь, и когда мы выбирались из-под одеял, в доме было не так холодно, но все равно, одеваясь, мы стучали зубами и жались к печке. Помню, в начале тридцатых мы вдруг остались среди зимы без дров. Начнем с того, что мало заготовили. Так вот, из сырого дерева лучше всего горят клен и ясень.

Я читал в надежде, что на страницах мелькнет хотя бы тень Лизы, но она не появлялась. Отец писал о тонкостях укладывания в поленницу «доброго корда»[4] дров, о том, как пахал на Белль и Мод, так звались их клячи, о борьбе с осотом и пыреем, этим проклятием полей, о крестьянских работах: бороновании, севе, прореживании всходов, жатве, сенокосе, молотьбе, заготовке силоса и ловле сусликов. Мальчишкой он не раз подряжался истреблять сусликов за плату и с высоты прожитых лет вспоминал об этой своей деятельности не без юмора, поэтому на одной из страниц мемуаров я прочел: «Тем, кого не интересуют ручные суслики или их ловля, лучше пропустить этот абзац и сразу переходить к следующему».

В любых воспоминаниях зияют пробелы. Само собой разумеется, что какие-то истории невозможно рассказать, не причиняя боли другим или себе, что в автобиографии всегда есть риск тенденциозности, неадекватного самопознания, подавленных реминисценций и откровенной лжи. Так что нечего удивляться, что загадочной Лизе, наложившей на нашего отца обет молчания, в его мемуарах места не нашлось. Я бы тоже многое стер из памяти без сожаления. Ларс Давидсен всегда отличался бескомпромиссной честностью и способностью глубоко и сильно чувствовать, но насчет его юных лет Инга была права. Мы многого не знали. Между «Начнем с того, что мало заготовили» и «Так вот, из сырого дерева лучше всего горят клен и ясень» помещалась целая история, которую никто не слышал.

Мне понадобилось немало лет, чтобы осознать, что хотя мои бабка и дед всегда жили достаточно стесненно, в Великую депрессию они лишились абсолютно всего. Жалкая лачуга, про которую писал отец, до сих пор цела, уцелели и двадцать акров[5] пахотной земли, некогда бывшие фермой, их теперь арендует другой человек, и у него своей земли сотни и сотни акров. Но продать ферму у отца и в мыслях не было. Когда ему стало хуже, он с легкостью решил расстаться с домом, который некогда построил для себя и матери из собственноручно поваленных деревьев, где родились и выросли мы с сестрой, но старую родительскую ферму завещал мне, своему блудному сыну, врачу-психиатру, живущему в Нью-Йорке.

Сколько я помню своего деда, он всегда молчал. Молча сидел в мягком кресле и смотрел на огонь в печи. Рядом с ним на шатком столике стояла пепельница. Этот предмет чрезвычайно занимал мое детское воображение, потому что я находил его неприличным — черный унитаз с золотым стульчаком, и это был единственный унитаз, на который дед с бабкой смогли наскрести денег за всю свою жизнь. В доме всегда пахло плесенью, а зимой еще и гарью. Нам никто не запрещал лазить на чердак, но забирались мы туда редко. Помню узкую лестницу, ведущую к трем крошечным комнаткам под крышей. Одна из них служила деду спальней. Как-то раз я прокрался по ступенькам и вошел туда. Не знаю, сколько мне тогда было, лет, наверное, восемь, не больше. Сквозь маленькое оконце лился тусклый свет, и я смотрел на танцующие в луче пылинки, на узкую кровать у стены, стопки пожелтевших газет, повисшие клочьями обои, пыльные книжки на старом комоде, табачные кисеты и сваленную в угол одежду, смотрел с ощущением смутного ужаса в душе. Наверное, мне передалось некое подспудное чувство неприкаянности и утраты, но чего именно утраты, я тогда не знал. Я, как сейчас, слышу за спиной материнский голос, который говорит, что нечего мне там делать. Мама как раз всегда все знала. Она словно угадывала то, что для других было закрыто. И никакой особой строгости в ее тоне не было, но самый факт ее вмешательства привел к тому, что все происшедшее навсегда врезалось мне в память. Я еще подумал, может, в комнате находится что-то запретное, чего мне видеть нельзя.

Дед был с нами неизменно ласков, и мне ужасно нравились его руки, даже правая, на которой не хватало трех пальцев, оттяпанных циркулярной пилой еще в 1921 году. Помню, как он протягивал ее и гладил меня по голове или трепал по плечу, а потом снова брался за отложенную в сторону газету и плевательницу,[6] сделанную из жестяной банки из-под кофе «Фолджерс». У его родителей, переселенцев из Норвегии, было восемь детей: Анна, Брита, Сольвейг, Ингеборга, еще одна Ингеборга, Давид, Ивар, так звали деда, и Улаф. Анна и Брита дожили до зрелого возраста, но к тому моменту, как я появился на свет, их уже не было в живых. Сольвейг умерла от чахотки в 1907 году. Ингеборга Первая умерла 19 августа 1884 года, ей было всего год и четыре месяца. «Отец рассказывал, что эта Ингеборга умерла в младенчестве и была такой крохотной, что ее похоронили в коробке из-под сигар. Возможно, ее смерть переплелась в его памяти с какими-то другими историями, и он что-то спутал». У Ингеборги Второй тоже началась чахотка, ее даже поместили в лечебницу «Минерал Спрингз», но она выжила. Давид заболел чахоткой в 1925 году. Весь 1926 год он провел в туберкулезном санатории, поправился и исчез, десять лет о нем не было ни слуху ни духу, только в 1932 году пришла весть о его смерти. Улаф умер от чахотки в 1914 году. Вот они, наши предки-призраки.

Бабушка тоже родилась в семье норвежских эмигрантов, но там все было иначе. Ее детство прошло в компании двух крепких здоровых братьев, отец оставил ей деньги. Она была совсем не похожа на мужа, не женщина, а живой огонь. Во мне она души не чаяла. Каждое мое появление в их доме сопровождал один и тот же ритуал: я распахивал дверь и вопил с порога:

— Бабуль, ме-е-еч!

И бабушка, как по команде, вытаскивала из-за стоявшего на кухне буфета обрезок деревянного бруса, к которому мой дядя Фредрик приколотил короткую поперечную перекладину. Она была хохотушка и иногда заходилась так, что начинала кашлять, пышнотелая сильная женщина, которая привыкла таскать воду из колонки, с легкостью могла унести чуть не ведро яблок в переднике, с быстротой молнии чистила картошку и превращала все съедобное в несъедобное, поскольку еда либо пригорала, либо оказывалась переваренной. Нрав у бабушки был переменчивый. Случались дни, когда она улыбалась, болтала о том о сем, рассказывала что-нибудь, а выдавались и такие, когда она ходила туча тучей, ворчала по любому поводу и почем зря несла банкиров, богачей и иже с ними, виня их во всех смертных грехах. А в самые черные дни произносила сакраментальное: «Будь проклят тот день, когда я пошла за него замуж».

Когда бабушка расходилась, отец застывал, дед продолжал молчать, мама пробовала обратить все в шутку или отвлечь свекровь разговором, а мгновенно реагировавшая на малейшие перепады эмоционального климата Инга, у которой лицо искажалось от боли при одном только намеке на скандал, просто скисала на глазах. Любой резкий голос, раздраженный ответ, недовольное выражение лица, сказанное сгоряча слово вонзались в нее иголками, губы начинали кривиться, и глаза наполнялись слезами. Мне в такие минуты более всего хотелось, чтобы она перестала быть настолько тонкокожей.

Но если не считать бабушкиных вспышек, нам с сестрой ужасно нравилось это место, которое отец называл «у нас дома». Особенно хорошо здесь было летом, когда до линии горизонта расстилались бескрайние зеленые поля. Ржавый трактор, почти невидимый среди травы в человеческий рост, застывший на мертвом приколе «форд-модель-эй» 1903 года выпуска, старая колонка да каменный фундамент, на котором некогда стоял амбар, — вот неизменный антураж наших детских игр. Кроме шелеста ветра в траве и листьях деревьев, пения птиц да изредка доносившегося с дороги звука мотора, никаких посторонних шумов слышно не было. Мне никогда не приходило в голову, что мы с Ингой прыгали, бегали и играли в необитаемый остров среди застывшего мира, и в какой-то момент этот мир моих деда и бабки, эмигрантов во втором поколении, истерся дотла, выработался. Сейчас старая ферма представляется мне шрамом от старой раны. Говорят, старые слезы отливаются, так вот, я в это свято верю. Былое не оставляет нас в покое. Когда мой прадед, Улаф Давидсен, младший из шести сыновей в семье, бросил крохотную ферму на горе Восс и весной 1868 года подался из Норвегии в Америку в поисках лучшей доли, в кармане у него лежал диплом учителя. Он знал английский и немецкий, писал стихи. Мой дед не закончил даже средней школы.

Отцовский дневник представлял собой ежедневник, рассчитанный на пять лет, где на каждый день отводилась буквально пара строчек. Отец вел его с 1937 по 1940 год, и там же я нашел разрозненные записи, относящиеся к 1942-му. С 1937-го слог Ларса Давидсена претерпел колоссальные изменения, и, читая его записи той давней поры, я изрядно поломал голову над предложно-падежными мутациями.

Например, пару раз я наткнулся на выражение «на учебе». Мне понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что эта конструкция представляет собой вольный перевод норвежского var på skolen.[7] Особенности отцовского синтаксиса во многом объяснялись кальками с языка, на котором говорили в семье.

Скорее всего, дневник был рождественским подарком, а вести его он начал с 1 января 1937 года. Первые записи касаются прихода гостей и походов в гости.

На обед были Мазеры. Нейл тоже с ними. Днем случились младшие Якобсены, зашли просто. Сегодня к Брекке. В гостях у Баккетунов.

Про погоду:

Сегодня метель. Дует сильный ветер. Погода теплая и тает. Сегодня большой снегопад, перед домом намело на полтора метра.

Про зимние недуги:

Фредрик и Лотта не в школе, но Фредрик встал. Сегодня лежу из-за причины кашля.

Зоотехнические горести:

Ездили с папой к Кларенсу Брекке. У него беда, сдохли четыре скотины. Папа помогает Кларенсу обдирать седьмую корову. Из его скота в одну неделю померли телки 4, корова 1, бык 1 и еще теленок. Тарди померла, эта лошадь Якобсена. У Эмбера собаку переехало.

В записи от 28 января я нашел упоминание о Давиде:

Сегодня год, как папа ездил в город на опознание дяди Давида после извещения о смерти.

Весной начались истории про сусликов:

Поймал 6 сусликов. Поймал 4 сусликов. Поймано 7 сусликов целиком у Оттернесса.

Первого июня 1937 года он записывает:

Папа и Гарри поругались.

В записи от 3 июня впервые появляется какая-то новость из внешнего мира, лежащего за пределами окрестных ферм:

Весь день пахали и боронили. Король Эдуард и миссис Уоллис Симпсон.[8]

Пятнадцатого числа того же месяца — первое эмоциональное свидетельство:

Целый день окучивал картошку. Приехал Пит Брамвольд, чтоб я у него поработал, но никак. Обидно до соплей.

А 27 июня, за день до того, как неведомая Лиза написала отцу письмо, в его дневнике значится:

Папа уехал в город, Гарри посадили.

Какой еще Гарри? Инга, когда я у нее спросил, недоуменно пожала плечами. Может, написать дяде Фредрику и спросить его? Тетю Лотту спрашивать поздно, она в доме престарелых с болезнью Альцгеймера.

— Ой, мамочка, а дядя кто, великан? — выпалила при виде меня Эглантина.

Это были ее первые слова. Открыв дверь перед новыми жильцами, я мысленно похвалил себя за то, что при повторном взгляде на Миранду, когда здоровался с ней за руку, не упал как громом пораженный. У нее были фантастические глаза — огромные, миндалевидные, медового цвета, чуточку раскосые, словно в жилах кого-то из ее предков текла азиатская кровь, но более всего меня поразила их пристальность. Несколько мгновений она в упор смотрела на меня, потом перевела сей дивный взор на дочь и ответила:

— Нет, Эгги, дядя не великан. Он просто высокий.

Я наклонился к девочке и улыбнулся:

— Я хоть и великанского роста, но ты меня не бойся, я детей не ем.

В ответ улыбки не последовало. Эглантина, не мигая, разглядывала меня, потом прищурилась, словно взвешивала мои слова тщательнейшим образом. Сосредоточенное выражение ее лица заставило меня еще острее ощутить собственную громадность. Мой рост — метр девяносто пять, Ингин — метр восемьдесят два, отцу пары сантиметров не хватило до метра девяносто. Мама у нас — Дюймовочка, какие-то жалкие метр семьдесят пять. Все Давидсены, наша родня по отцовской линии, и Ноделанды по материнской были узкими в кости и высоченными. Не обошлось в нашей жизни без шуток про каланчу и дяденьку — достань воробышка, а также ни на чем не основанных баскетбольных надежд на феноменальные броски в прыжке, которые, разумеется, не оправдались. И не было на свете такого сиденья в кинотеатре, театре, самолете или вагоне метро, такого общественного туалета с такими унитазами и раковинами, такого отеля с такими диванами или креслами в холле, такого читального зала с такими письменными столами, которые были бы спроектированы в расчете на меня и мне подобных. Всю жизнь я страдаю, потому что живу в мире, который мне на несколько размеров мал, и отдыхаю душой и телом только дома, где сам подобрал высоту и столешницы, и навесных шкафов, чтобы они, как в сказке про трех медведей, «пришлись мне как раз впору».

Мы сидели за столом у меня на кухне, и я чувствовал, каким холодом веет от Миранды Касобон, какую гордую дистанцию она держит, что вызывало с моей стороны почти восхищение, но чрезвычайно затрудняло разговор. На вид ей можно было дать от двадцати пяти до тридцати пяти лет, одета без особых изысков, если не считать высоких в обтяжку сапог на шнуровке. От Лейни я знал, что она художник-иллюстратор, что у нее «хорошая работа» в крупном издательстве, поэтому квартплата ее не смущает, что она ищет жилье именно на Парк Слоуп,[9] чтобы Эглантине было недалеко до школы. Миранда рассказала мне, что родилась на Ямайке, но когда ей было тринадцать лет, семья переехала в Америку. Сейчас все они — родители и три ее сестры — живут в Бруклине. Отца девочки словно бы и не существовало.

У нее был нью-йоркский выговор, но речь сохранила креольскую напевность. Во время разговора ее руки спокойно лежали на столе, одна на другой, узкие изящные кисти с длинными пальцами. Я мысленно отметил, что ни в них, ни в ее теле в целом не чувствуется напряжения, только спокойная сосредоточенность.

Если бы не Эгги, я бы ничего больше и не приметил. После нашего обмена репликами на пороге девочка не проронила ни слова, а когда мы сели за стол, уцепилась матери за локоть, уткнулась ей носом в плечо, а потом затеяла игру со стулом. Держась одной рукой за спинку, она отклонялась в сторону, рискуя свалиться на пол, а потом подтягивала себя на место. Когда эта гимнастика ей наскучила, она принялась скакать и кружиться по комнате, раскинув руки и встряхивая копной каштановых кудрей. Подбежав к книжным стеллажам, она запела:

— Сколько книг, сколько книг, сколько мно-го книг! И могу я их все прочитать, да-да!

— Она уже читает? — спросил я у матери.

— Буквы знает. Их же учат в детском садике.

Впервые за все время нашего разговора Миранда улыбнулась, и я увидел ее белые, чуть выступающие вперед зубы, но тут же отвел глаза, потому что от этой неправильности в прикусе по всему моему телу пробежала дрожь.

Эгги запрокинула голову и, взмахнув руками, как крыльями, завертелась волчком.

— Ну, все, уймись, — сказала ей Миранда, — а то совсем разбесилась.

— А я люблю беситься! А я люблю беситься!

Расплывшийся в улыбке рот, казалось, занимал добрую половину маленького детского личика, делая Эгги похожей на эльфа.

— Я кому сказала, уймись! — повторила Миранда.

Девочка исподлобья посмотрела на мать и снова крутанулась на пятках, но уже не столь стремительно, потом запальчиво топнула ножкой, мотнула головой и подбежала к моему стулу, бросив на сидящую напротив Миранду обиженный взгляд. Она придвинулась ко мне почти вплотную и заговорщицки произнесла:

— А хотите, я вам один секрет скажу?

Я вопросительно посмотрел на Миранду.

— Может, доктору Давидсену совсем не интересно слушать про твои секреты? Доктор Давидсен…

— Просто Эрик, — перебил я.

Миранда подняла на меня глаза, но ничего не сказала.

Нужно было как-то разрядить обстановку.

— Мне очень интересно, так что если мама разрешит, я с удовольствием послушаю твой секрет.

Эгги полыхнула глазами в сторону матери. Миранда вздохнула и обреченно кивнула. Я почувствовал, как детская ручка потянула меня за шею куда-то вбок, чтобы половчее было говорить на ухо, и жаркий шепот застучал мне в барабанную перепонку, как порыв ветра:

— Мой папа, он сидел в таком большом ящике, только он там весь взмок, потому что стало очень жарко, и он тогда ис… — девочка перевела дух, — чезнул, потому что он волшебник.

Правда ли Эгги думала, что мать ничего не слышит, или нет, — не знаю, но я увидел, как Миранда поморщилась и прикрыла глаза.

Я повернулся к Эглантине:

— Я никому не скажу, честное слово.

Маленькая кокетка улыбнулась:

— Кто обещает, должен сказать: «Чтоб я сдох».

— Чтоб я сдох, — послушно повторил я.

Это, судя по всему, привело Эгги в восторг. Ее улыбка стала еще шире, потом она зажмурилась и с шумом втянула носом воздух, словно наше общение шло на языке запахов.

Но когда я перевел глаза на Миранду, то заметил, что она, прищурившись, смотрит на меня в упор и, судя по всему, видит насквозь. Умные женщины — моя слабость, поэтому я заулыбался. Она чуть улыбнулась в ответ, но тут же рывком поднялась, давая понять, что разговор окончен. Это резкое движение пробудило безотчетное стремление узнать все про нее, про ее прошлое, про пятилетнюю дочку и этого загадочного отца, которого Эгги обрекла на заточение в ящике.

Провожая их, я сказал:

— Если до вашего переезда вам что-то понадобится или я могу быть вам чем-то полезен, пожалуйста, обращайтесь, буду рад помочь…

Я стоял на пороге и смотрел им вслед, когда они спускались по ступенькам, потом закрыл входную дверь и услышал собственный голос:

— …потому что я совсем один.

Я вздрогнул. Эта фраза давно превратилась в своего рода непроизвольный вербальный тик. Я произносил ее абсолютно неосознанно, не понимая или не подозревая, что, оказывается, говорю вслух. Она, как назойливая мантра, привязалась ко мне еще до развода, я бормотал ее, лежа в кровати, или глядя на себя в зеркало в ванной, или покупая продукты, но в последний год нашего с Джини брака она приобрела особую отчетливость. У отца была та же самая история с именем нашей мамы. И дома, когда он, если не дремал, сидел в кресле у себя в кабинете, и позднее, в больнице, он без конца повторял:

— Марит… Марит… Марит…

Иногда мать находилась где-то поблизости и, услышав, отзывалась, но он, казалось, и не подозревал, что говорил вслух.

Язык — странная штука, телесные границы ему нипочем, раз он одновременно и внутри и снаружи, поэтому переход этой грани может пройти незамеченным.

Я был разведен, Инга — вдова, так что на почве совместного одиночества у нас оказалось много общего. После того как Джини ушла, выяснилось, что практически все гости, вечеринки и выходы в свет, бывшие частью нашей совместной жизни, имели отношение исключительно к ней, а не ко мне. Мои коллеги по клинике Пейн Уитни,[10] где я тогда работал, и собратья по психоаналитическому цеху ее мало интересовали. Инга тоже порастеряла друзей-знакомых. Их увлекал лишь блеск ее гениального мужа, а в ней самой они привыкли видеть только его обворожительную половину и после смерти Макса быстро исчезли. Правда, среди них было множество людей, ей по большому счету безразличных, но были и такие, разрыв с которыми она переживала очень болезненно. Однако ни одного из них она не попыталась вернуть.

Инга познакомилась с Максом, когда училась в магистратуре Колумбийского университета[11] и писала диссертацию по философии. Макса пригласили выступить с лекцией, а моя сестра сидела в первом ряду. Инге тогда было двадцать пять: умница-красавица с льняными волосами, пылким сердцем и сознанием собственной неотразимости. На коленях у нее лежал пятый из написанных Максом Блауштайном романов, и она жадно впитывала каждое слово, которое звучало с кафедры. Макс закончил выступление, Инга задала ему пространный заковыристый вопрос об используемых им описательных конструкциях, на который он постарался дать исчерпывающий ответ, а потом, когда она подошла за автографом, написал на титульном листе: «Сдаюсь! Только не уходите!» Все это произошло в 1981 году. К тому времени Максу уже исполнилось сорок семь. Он был дважды разведен и сумел стяжать славу не только крупнейшего писателя, но и распутного погубителя юных дев, неуемного кутилы, который пил без удержу, курил без удержу и во всем остальном тоже был без удержу, причем Инга об этом прекрасно знала. Конечно же она не ушла. Она осталась, осталась с ним до его смертного часа. В 1998 году Макс Блауштайн умер от рака желудка в возрасте шестидесяти четырех лет.

Спустя месяц после защиты диссертации по «Или-или» Кьеркегора Инга узнала, что беременна. Несмотря на то что в предыдущих браках у Макса детей не было и он неоднократно подчеркивал свое «неотцовское начало», из него получился до смешного восторженный папа. Он качал Соню на руках и пел ей песни скрипучим, напрочь лишенным певучести голосом. Он записывал на магнитофон ее младенческий лепет, фотографировал и снимал на камеру каждый новый этап ее развития, учил дочь играть в бейсбол, ревностно посещал все школьные собрания, концерты и спектакли, а также без зазрения совести хвастал ее стихами, считая их поэтическими жемчужинами, а ее саму — вундеркиндом. Бытовая же сторона жизни — покормить, утешить, одеть, почитать перед сном — целиком легла на плечи Инги. Между ней и Соней я видел ту же связь, которая существовала между Ингой и нашей мамой, не облекаемая в слова телесная близость, которую я для себя определяю как наложение. Работая с пациентами, я без конца сталкиваюсь с разнообразными версиями детско-родительских отношений, когда человек терзается из-за каких-то хитросплетений своей истории, не имея возможности ее изложить. Смерть Макса совершенно выбила Ингу и Соню из колеи. Моей племяннице тогда было двенадцать лет, очень непредсказуемый возраст, возраст внутренних и внешних изменений. Сониным прибежищем отчего-то стала маниакальная страсть к порядку. Моя сестра оседала, разваливалась на части и рыдала, а Соня драила, выравнивала по линеечке и ночи напролет делала уроки. Ее разобранные по цветам и сложенные аккуратной стопкой свитера, ее табели успеваемости, которые можно было вешать на стенку, и странно ломкий по временам отклик на материнское отчаяние были из той же оперы, что и ярлычки да каталожные ящички в кабинете моего отца. Я видел в этом колонны архитектурного ордера необходимости, сооружения, возведенные, чтобы отгородиться от уродливой правды хаоса, смерти и разрушения.

Макс под конец жизни совсем иссох. Помню, как он лежал на больничной койке, уже в беспамятстве, голова его напоминала череп, чуть припорошенный сединой. Выпростанная поверх одеяла безвольная рука казалась не толще прутика. Морфий перенес его в сумерки, уготованные умирающим. После мучительной агонии я чувствовал страшную опустошенность. Я, как сейчас, вижу Ингу, подползающую под трубку капельницы; вот она ложится к мужу на койку и, прильнув к нему всем телом, опускает голову ему не грудь, повторяя:

— Дорогой мой, мой дорогой, мой единственный…

Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Я тогда отвернулся и тихонько вышел в коридор, где впервые за долгое время смог дать волю слезам.

Только после смерти Макса я в полной мере ощутил себя дядей Эриком, главным мужчиной в доме, мастером на все руки, консультантом по части написания научных работ, проворным отскребателем кастрюль и главным советчиком Инги и Сони во всех сомнениях, больших и малых. В роли мужа я потерпел фиаско, а вот как дядя очень даже преуспел. Инге необходимо было говорить о Максе, о беспощадной «норме», которую каждый божий день он обязан был «выдать на-гора», после чего оставался обессилевшим и выжатым как лимон, о его еженощных бдениях перед телевизором, показывающим старые фильмы, в компании с бутылкой виски да пачкой «Кэмела», о бешеных вспышках раздражения, за которыми следовало раскаяние и клятвы в вечной любви. И о его страшной болезни ей тоже необходимо было говорить. Раз за разом я слушал про утро, когда у Макса началась неукротимая рвота и под конец он, весь белый и трясущийся, позвал Ингу на помощь.

— Весь туалет был в крови. На стульчаке брызги, и в унитазе кровищи полным-полно, чуть не до краев. Он знал, что это конец. Я цеплялась за какую-то надежду, до последних дней цеплялась, а он мне потом сказал, что все понял, едва увидел, чем его рвет, и еще подумал: «Я хорошо поработал, так что теперь можно и умереть».

Я всегда подозревал, что их союз был страстным, но непростым. Они испытывали обоюдную зависимость друг от друга, их связывала история любви, которая не подергивалась ряской, а бурлила и вскипала, пока вдруг трагически не оборвалась.

— На самом деле было два Макса, — любила повторять Инга. — Мой Макс и «тот самый» Макс, литературное достояние, мистер Гений.

Писатели бывают разные, но Макс Блауштайн служил идеальным воплощением такого феномена, как «культовый романист». Он был хорош собой, но не в соответствии с признанными канонами красоты: изможденное лицо с тонкими чертами, копна волос, ставших седыми как лунь еще в юности, и неизменные очки в стальной оправе, что, по мнению Инги, делало его похожим на русского революционера-разночинца. «Тот самый» Макс Блауштайн, перу которого принадлежали пятнадцать больших романов, четыре киносценария и том литературных эссе, был объектом преданной и фанатичной читательской любви, иногда перераставшей в повальную истерию. Так, во время публичной лекции в 1995 году его едва не затоптали насмерть, когда обезумевшие поклонники сметали друг друга, чтобы подобраться к своему кумиру поближе. На его панихиду пришли сотни рыдающих навзрыд фанатов, но сия заметная даже невооруженному глазу скорбь не помешала толчее и сутолоке, когда они рвались в зал.

— Он вызывал обожание, подчас граничащее с безумием, — говорила Инга — и сам по этому поводу искренне недоумевал. Очевидно, его книги доцарапывались в человеческой душе до чего-то темного. Почему — никто не знает и не знал никогда. Для Макса это тоже была загадка. Но меня это подчас пугало. То, что он носил в душе.

Я отчетливо запомнил эти слова, ведь, когда Инга произносила их, голос ее сорвался, то есть это были не просто слова, я это почувствовал, но расспрашивать не посмел. Сколько раз я жалел потом, что не спросил, почему она так сказала. Сейчас я понимаю, что за сдержанностью и уважением личной тайны может стоять просто страх — боязнь услышать то, что тебе расскажут дальше.

Ферму пришлось заложить, и, для того чтобы выплачивать проценты по закладной, мой дед работал пильщиком у человека по имени Руне Карлсен.

Он не получал и пятидесяти, центов за кубометр. Когда приходило время перебираться на новую площадку, работы сразу прибавлялось, но за нее вообще не платили. Если вставал пильный станок, а он дышал на ладан, так что такое случалось часто, оплата тоже не начислялась. С четырех до шести утра отец работал в поле, потом лесопилка, а потом снова в поле с семи вечера до глубокой ночи. Навязшая в зубах американская прописная истина о тяжком труде, за который воздастся, оказалась жалкой ложью. Он бился так несколько лет, но потом не смог платить проценты, и банк объявил об отчуждении заложенной собственности за долги.

Потеря этих сорока акров жгла душу моего отца всю жизнь. И страдал он, конечно, не из-за утраченной собственности, а из-за того, что попытка сохранить ее во что бы то ни стало надорвала что-то в его отце. Он никогда не говорил об этом прямо, но мне кажется, что все было именно так.

Экономическая депрессия, — писал он — влечет за собой не просто материальные трудности, она не просто вынуждает человека довольствоваться малым. Это-то как раз самое легкое. Страшнее всего, что люди, у которых есть гордость, вдруг оказываются жертвами несчастного жребия, но из-за своей гордости не могут перестать чувствовать себя неудачниками. Сборщик процентов по закладным зарабатывает себе на жизнь тем, что унижает и топчет людей, у которых есть гордость. Это их самое уязвимое место. Люди с сильной волей начинают чувствовать себя бесправными, а если ты бесправен, то любые разговоры о справедливости — это просто сотрясение воздуха. Да и утешения вроде «сейчас все так живут» верны лишь отчасти. Если на момент начала кризиса у фермера нет долгов, он вполне может прикупить земли и сельхозтехники по бросовым ценам. Так что в это время кто-то поднимается, а кто-то идет ко дну. Мы пошли ко дну.

А ведь эти сборщики процентов по закладным не были безликими манекенами. Скорее всего, существовал какой-то совершенно конкретный человек, который с наслаждением шельмовал Ивара Давидсена на глазах его старшего сына, Ларса. Скорее всего, Ларс не раз и не два видел, как этот человек приходит вытрясать из отца деньги, которых у него нет, и, скорее всего, ждал, что отец сожмет кулаки и врежет этому ублюдку левой в челюсть, а потом правой под дых, но ударов так и не последовало. Ни тогда, ни потом. Вообще никогда.

Письмо от дяди Фредрика пришло почти через неделю после того, как я ему написал. О Лизе он, оказывается, слышал от матери. Она была неместная, приезжала откуда-то из Блу-Винга и работала на ферме у Брекке, когда Брекке-младший слег с аппендицитом. Тогда ее ненадолго наняли, а потом она пропала, мать даже волновалась, не случилось ли с ней чего. Еще дядя Фредрик опять рассказал историю о том, как они потеряли ферму.

В конце двадцатых годов, еще до Великой депрессии, наш дед, Улаф, взял в долг у Руне Карлсена крупную сумму под залог своих сорока акров. Когда началась Депрессия, проценты по ссуде были просрочены, а Руне отказал нашему отцу, который приобрел родительскую ферму, в праве выкупа закладной, так что земля отошла к Карлсену. Отец страдал от этой потери несказанно, по ночам его мучили кошмары. Когда он кричал, мама просила меня или Лотти будить его.

Все наши сорок акров Руне пустил под лесопилку, а отца нанял пильщиком. Для него это было страшным унижением. Гарри Дал тоже работал у Карлсена. Однажды что-то там сломалось, и Гарри послали в Кэннон Фоллз за запчастями. Он проболтался в городе дотемна, вернулся пьяный, простаивавшие пильщики встретили его в штыки. Я помню, как отец рассказывал об этом матери. Он был страшно зол на Гарри, сказал, что лучше б тому головой с моста. Сидел он в тюрьме или нет — не помню. Вот как Честера Хагена задержали в Блу-Винге за вождение в пьяном виде и дали ему тридцать суток, — помню, вся округа гудела. Но он сам нарвался, надо было с полицией быть поаккуратнее. Мы все очень ждали, когда Честера наконец выпустят, и ко дню его выхода на свободу приготовили подарки и закатили пир на весь мир.

Остаюсь твой любящий дядя Фредрик.

Я сложил это написанное аккуратным почерком письмо и засунул его обратно в конверт, а перед глазами у меня стоял восьмилетний Фредрик, склонившийся в чердачной комнате над узкой кроватью, где спит мой дед. Мальчик будит его ото сна, из-за которого он кричит по ночам.

По вечерам, придя после работы домой, я ужинал и принимался за свои записи о пациентах, побывавших у меня в этот день на приеме. Так повелось после развода, когда вечерние часы вдруг стали тянуться все дольше и дольше, и я понял, что их необходимо чем-то заполнять. Пометки, сделанные в ходе беседы, при повторном прочтении могли привести к новому повороту мыслей, иногда абсолютно непроизвольному, и тогда я либо вносил в них какие-то добавления, либо, если мне требовалась консультация специалиста, записывал вопрос, который нужно было ему задать. После смерти отца я стал записывать еще кое-что: фрагменты разговоров, свои опасения по поводу неотвратимого, судя по всему, вторжения в Ирак, запомнившиеся сны и какие-то неожиданно вырвавшиеся из глубин подсознания ассоциации. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что эта попытка задокументировать себя вызвана в первую очередь отцовской смертью, но, заполняя страницу за страницей, я понял и еще кое-что: мне хотелось ответить на написанные им слова своими собственными. Я говорил с тем, кого не было в живых. Сидя за столом, я часто слышал высокий пронзительный голосок Эгги и голос Миранды, куда более мягкий, но слов почти не разбирал. До меня доносились запахи их ужинов, звонки их телефонов, звуки музыки, которую они слушали, и писклявые голоса персонажей мультиков, которые показывал их телевизор. Эти одинокие зимние вечера порождали большое количество фантазий. Кое-что я записывал; правда, были и такие, что не обрели графического выражения в дневнике, предназначенном для моих сокровенных мыслей, но в какой-то момент в этих разрозненных заметах стала фигурировать Миранда. Наши рабочие графики не совпадали, поэтому я ее практически не видел. При встрече она была со мной неизменно вежлива, обходительна и очень немногословна, это все, но мне грезилось, что я рано или поздно растоплю этот лед. Миранда, с ее блуждающими где-то далеко глазами, небезупречным прикусом и телом, спрятанным под толщей теплой одежды, стала частью жизни, о которой я мечтал.

Как-то вечером мы ужинали с коллегой, поэтому я вернулся позже обычного. Подходя к дому, я заметил, что жалюзи на окне в квартире моих жильцов подняты и в гостиной горит свет. За столом, склонившись над большим листом бумаги, сидела Миранда. Распахнувшийся ворот махрового халата открывал взору полукружия грудей. Правая рука двигалась, она рисовала. Рядом, на столе, валялись ножницы, ручки, пастельные мелки и стояли пузырьки с тушью. Сперва мне показалось, что Миранда делает эскиз для книги, но потом понял, что ошибся. На рисунке была изображена крупная женская фигура с широко открытым зубастым ртом, напоминающим волчью пасть. Ее окружали существа помельче, но кто они, я не сумел разобрать. Нельзя было задерживаться у окна, иначе Миранда могла подумать, что я за ней подсматриваю, но этот звероподобный образ врезался мне в душу. Я вспомнил, как впервые увидел гойевские «Каприччос». Эти картины, одновременно притягательные и отвратительные, все во мне перевернули. Беглый взгляд на рисунок Миранды натолкнул меня на мысли о Гойе и его монстрах. Нас сильнее всего страшит в них не неведомое, а знакомое. Глаз распознает зооаморфные или антропоаморфные формы, которые кто-то вывернул, искривил, вытянул или перемешал до полной неузнаваемости. Монстры опровергают деление на категории и классы. Перед сном я вспоминал своего давнего пациента, мистера Т., которого преследовали голоса умерших, известных и безвестных, мужчин и женщин, непрерывно звучавшие у него в ушах, и о терзаниях Даниэля Пауля Шребера. Фрейд писал об этом несчастном, прочтя его мемуары. Шребера мучили невидимые глазу божественные лучи, связанные с небесными телами, он писал о пытке «ревущего чуда» и «вибрации сладострастия», заполнявшей его естество и неотвратимо превращавшей его в женщину.

В детстве Инга страдала припадками. Глаза вдруг начинали закатываться, и она переставала понимать, что с ней. Продолжались они недолго. На моей памяти был всего один длинный припадок, когда я испугался по-настоящему.

Мы играли за домом в лесу. Я был пиратом, который взял Ингу в плен, привязал ее воображаемыми веревками к стволу дерева, а она молила меня о пощаде. Я уж совсем был готов смягчиться и даже принять ее на борт в качестве пиратки. Тут Инга открыла рот, чтобы что-то сказать, и замерла. Ее веки как-то странно затрепетали, на нижней губе повисла тоненькая нитка слюны, которая в ярком солнечном свете сверкала серебром. Помню шелест листьев над головой и доносившееся откуда-то журчание ручья, других звуков не было, все будто бы замерло вместе с Ингой. Не знаю, как долго это длилось, наверное, считанные секунды, но за эти семь-восемь ударов сердца, когда я смотрел на нее и ждал, я успел страшно испугаться. Мне показалось, что во всем виновата наша игра, что это я своими злодейскими фантазиями обездвижил Ингу. Разорвав непереносимую паузу, я взвыл: «И-и-и-инга!» — и кинулся к ней. Она тут же обняла меня, прижала к себе, испуганно спрашивая:

— Что с тобой, Эрик, тебе больно?

Сейчас я могу с уверенностью утверждать, что Инга была подвержена абсансам — кратковременным выключениям сознания, проявляющимся при малых эпилептических припадках, но с возрастом она это переросла. От былого недуга остались мигрени и их предвестники да еще некая хрупкость, проступавшая в ее облике. Еще мальчишкой я отчетливо сознавал, что моя сестра не такая, как другие дети, поэтому мой долг — не давать ее в обиду. Дома Инга была в безопасности, но стоило ей войти в школьный автобус, она из-за своей уязвимости превращалась в мишень для насмешек. Я, как сейчас, вижу ее, медленно идущую по проходу между сиденьями: длинная светлая коса, перекинутая за спину, темные очки, прижатые к груди книжки, — она изо всех сил старалась сделать вид, что не слышит ядовитого шепота за спиной:

— Придурочная, смотри, придурочная.

— Инга-дурында, курица слепая.

Она дрожала как осиновый лист. В этом была ее главная ошибка. Дрожь провоцировала дальнейшие оскорбления, а поскольку Инга с младых ногтей решила вести жизнь чистую и непорочную, то никогда не могла дать отпор своим мучителям. Это обеспечивало ей сознание внутреннего превосходства над ними, но никак не облегчало утренних терзаний в школьном автобусе или на переменах.

Неврологическую слабость нельзя рассматривать в отрыве от ее наполнения, которое медицина предпочитает не замечать, подобно тому как психоанализ зачастую игнорирует физиологическую природу различных форм душевной болезни. Мучившие Ингу в детстве эпилептические припадки и их предвестники имели такое наполнение, и оно дало толчок нашему религиозному воспитанию. Ни мать, ни отец особой набожностью не отличались, но в американской глубинке каждый непременно был прихожанином какой-нибудь церкви. Мы ходили в лютеранскую, где на занятиях воскресной школы нам долбили про Бога Отца, Бога Сына и третью Божественную ипостась, более всего будоражившую воображение, — про Святого Духа. Поскольку я прекрасно понимал, что родители относятся к вопросу существования Бога очень спокойно, а о том, что бывает, когда «находит» или когда «искорки перед глазами пляшут», как случалось с Ингой, знал только понаслышке, мои взаимоотношения со Всевышним носили более умозрительный характер. Меня пугало, что кто-то невидимый может заглянуть мне в душу или прочитать мои мысли. Когда по вечерам, лежа в кровати, я смыкал пальцы вокруг причинного места, в ушах у меня раздавался его строгий голос:

— Нельзя! Не смей!

А вот сестра ощущала внутри себя ангелов. Она слышала шелест их крыл, ее лба касались их пылающие руки, ангелы устраивались у нее за грудиной, тянули ее за собой вверх, на небеса, и иногда говорили с ней метрическим стихом. Их деяния были ей в тягость, и когда вдруг среди ночи ее посещали серафимы, она бросалась ко мне. Если я к тому времени не спал как убитый, то слышал тихий стук в дверь и Ингин голос:

— Эрик, ты спишь? Эрик!

И потом чуть погромче:

— Э-рик!

Иногда было совсем поздно, и я спал без задних ног, тогда Инга принималась расталкивать меня, бормоча:

— Эрик, опять ангелы! Я боюсь!

Я поворачивался, а она либо цеплялась за мою руку, либо обхватывала меня за шею. Я не возражал и ждал, пока она не успокоится настолько, что сможет вернуться в свою комнату. Иногда ей так и не хватало на это духу, и, проснувшись утром, я обнаруживал ее свернувшейся калачиком у меня в ногах.

Бывало, что от коротеньких Ингиных вскриков или от топота по коридору ее беспокойных ног просыпалась мама. Она вставала, отводила Ингу обратно в ее комнату и сидела там, баюкая дочь или что-то напевая, пока та не засыпала. Потом мама неслышными шагами непременно заходила ко мне и клала мне руку на лоб. Я притворялся, что сплю, но мама знала, что это не так, и тихонько говорила:

— Все в порядке. Спи.

Ночных Ингиных гостей мы поминали только в моменты их прихода и более никогда к этой теме не возвращались, так что мне даже в голову не приходило, что сестра у меня больная или ненормальная. Но со временем подозрения заползли в душу самой Инги, она начала сознавать, что детские видения отчасти были вызваны некоторыми особенностями ее нервной системы, но эти переживания во многом сформировали ее, нынешнюю, посему забывать о них не следовало.

Так что, живи мы в Средние века, я бы считался братом святой или бесноватой.

Через пару дней после того, как я увидел Миранду в окне, на полу перед дверью между моей половиной и половиной жильцов обнаружилась скрепка с привязанной к ней резинкой. Я не придал этому никакого значения, но на следующий вечер под дверь подсунули ватную палочку, обмотанную красными нитками, а еще через день — лист цветной бумаги, где на зеленом поле кто-то нарисовал волну и крупно вывел три кособокие буквы — И, Ц, А. По этому ребусу я догадался, что приношения — дело рук Эглантины. Когда на следующий вечер я сидел со своими записями, из коридора послышался шорох. Я встал из-за стола и пошел на звук. Из-под двери выползал ключ на шерстяной нитке.

Я всплеснул руками:

— Вот здорово, ключик! Интересно, кто же мне дарит все эти подарки?

Из-за двери до меня доносилось сопение, а потом раздался голос Миранды:

— Эгги, ты где там? Пора в кровать.

В ту субботу я случайно встретил их в городе. Они шли по Седьмой авеню, держась за руки, а я как раз выходил из магазина, где покупал гвозди для полок, которые все никак не мог доделать, и, увидев их впереди, прибавил шагу, а потом окликнул:

— Миранда! Эгги!

Миранда оглянулась и кивнула мне. Она улыбнулась. Сам не знаю почему, но от этой улыбки мне стало невероятно хорошо.

Эгги не сводила с меня глаз:

— Мама говорит, вы умеете лечить, кто волнуется.

— Правильно говорит. Я специально учился, чтобы помогать тем, кто волнуется или переживает.

— А я, например, очень часто волнуюсь, — сказала девочка.

— Эгги, не выдумывай, пожалуйста, — одернула ее Миранда.

Эгги исподлобья посмотрела на мать. Ей явно не понравилось то, что ей сказали.

— Я доктору Эрику говорю, а не тебе.

Значит, запомнила, как я просил Миранду обращаться ко мне по имени.

— Ну, раз так, можешь стучаться в дверь и приходить ко мне в гости. За подарки спасибо, но я буду рад просто побеседовать с тобой.

Миранда вздохнула. В этом вздохе была целая жизнь. Бесконечные рабочие дни и одинокие вечера в компании пятилетней непоседы. За все это время я ведь ни разу не видел ее с мужчиной. Я повернулся к ней. Секунду-другую мы смотрели друг на друга, потом Миранда стиснула губы, опустила голову и уставилась себе под ноги. Я не знал, как это понимать. Перед глазами у меня промелькнула женщина-волчица с ее рисунка. Помолчав немного, я спросил:

— Вы домой?

Она медленно подняла глаза, словно приходя в себя после давешнего ступора.

— Да. Были в парке, а потом решили зайти в магазин за продуктами.

Она показала мне висевший на руке пакет из супермаркета.

И буквально через несколько минут мы обнаружили фотографии. На ступеньках нашего крыльца лежали четыре карточки. Я сперва подумал, что это обычная реклама, регулярно появляющаяся у дверей бруклинских домов, какие-нибудь очередные объявления или ресторанные меню, и приготовился было скомкать их и выбросить, но, наклонившись, увидел, что это полароидные снимки, сделанные на детской площадке в парке. Вот Миранда завязывает Эгги, стоящей возле качелей, шнурок на ботинке. Верхняя часть туловища женщины была обведена черным фломастером в круг и перечеркнута. Я сдавленно вскрикнул и поднес к глазам следующий снимок, который был сделан буквально через несколько минут после первого. На нем Миранда качала Эгги на качелях. Перечеркнутый черный круг был нарисован поверх лица матери. Две оставшиеся фотографии запечатлели продолжение семейной идиллии в парке, и на каждой из них какая-то часть тела Миранды была обведена черным фломастером. По первому движению души я хотел спрятать эти снимки от Миранды и Эгги. Сам не знаю почему, но я испытывал потребность защитить их от посягательств того, кто подложил фотографии на крыльцо. Но было слишком поздно. Миранда стояла у меня за плечом и все видела. Рядом приплясывала от нетерпения Эгги, требуя, чтобы мы показали, что там у нас.

— Это надо выбросить, — прошептала Миранда, почти не размыкая губ. — Быстро!

— Вы знаете, кто их сделал? — спросил я.

Она смотрела на меня в упор, рот сжался в нитку.

— Я прошу вас выбросить это в помойку.

— Я их выброшу в мусорное ведро. Послушайте, Миранда, вы раньше уже получали такие фотографии или еще что-нибудь подобное?

— Фотографии? Какие фотографии? Покажите, я тоже хочу посмотреть, — канючила Эгги.

— Нет там никаких фотографий, — отрезала Миранда и предостерегающе посмотрела на меня.

Я понял, что имел глупость ляпнуть то, о чем в присутствии ребенка упоминать нельзя.

Я смял фотокарточки в кулаке, и они превратились в бумажный ком. На прощание я вновь повторил, что если Миранде и Эгги что-то понадобится, то они всегда могут обращаться ко мне, потом протянул Миранде руку и ощутил прикосновение ее холодных как лед пальцев.

Фамилию Лизы мне удалось установить через Рагнилд Ульсет, младшую дочь старой миссис Баккетун, когда-то жившей неподалеку от наших деда и бабушки. Я не без трепета набирал ее номер. Нет, я ничуть не сомневался, что Рагнилд узнает меня, я помнил открытку со словами соболезнования, которую она прислала матери по случаю смерти отца. Неверный почерк лучше любых слов объяснял, что нынешнее состояние здоровья делает ее личное присутствие на похоронах невозможным. Ей, должно быть, было далеко за восемьдесят. Трубку сняли, и я услышал скрипучий, но уверенный голос:

— А, вы сын Ларса, очень приятно, очень приятно.

Поговорив с ней пару минут о каких-то ничего не значащих вещах, я приступил к делу. О содержании таинственного письма я распространяться не стал, просто сказал, что мы с сестрой хотели бы установить личности всех отцовских корреспондентов.

— Вы случайно не помните, там была такая девушка, Лиза, дядя Фредрик полагает, что она работала на ферме Брекке.

— Господи, ну конечно же я ее помню. Голова-то у меня, слава богу, варит, это все остальное никуда не годится. И прошлое мне вспоминать легче, чем то, что было вчера. Недавние события у меня в голове не держатся, а вот то, что было давно, никуда не девается. Речь, наверное, о Лизе Одланд из Блу-Винга. У Брекке она проработала где-то около года и к нам частенько заглядывала. Собой она была ничего так, хотя, может, чуть полновата на мой вкус, и такой страшный шрам на шее. Про нее говорили «бешеная», но я сама ничего такого не видела, так что врать не буду. Упрямая была, это да, и невеселая. Слова из нее не вытянешь. Родители ее, по-моему, откуда-то из Дакоты, потом переехали в Блу-Винг, но ходили слухи, будто там, на прежнем месте, что-то у них не заладилось. Вот Лиза к нам ходила-ходила, потом пропала, и было это, дай бог памяти, летом тридцать седьмого, а потом объявилась, но это она уже в Саут-Сент-Пол приезжала, чтобы с Ларсом повидаться, а он там как раз работал по субботам, у Оберта в кафе.

— Повидаться с отцом?

— Ну да, мне Оберт сам рассказывал. Мы-то знать не знали, что между ними что-то было. Ее-то мы, конечно, знали, но она вечно в сторонке, так что никто не думал, что они, ну, встречаются, одним словом.

— Это какой Оберт? Двоюродный брат нашего деда?

— Он самый.

В голосе Рагнилд зазвучали задумчивые ноты.

— Их всех давно нет. Никого не осталось. Теперь вот и Ларса не стало, это так тяжело. Замечательный был человек.

— Да, замечательный, — повторил я почти шепотом.

Меня тронули не столько ее слова, сколько их звучание. К ее речи намертво приклеились ритм и мелодика другого языка. Мой отец говорил точно так же.

— А про Гарри вы что-нибудь помните? За что его посадили?

В трубке раздался какой-то шум.

— Он же пил, бедолага. Через пьянство все и получилось.

Эгги начала ко мне захаживать. Стук в дверь раздавался где-то раз в неделю, и вскоре у нас сложился целый ритуал. Она отпирала дверь со своей стороны, входила и тащила меня на диван, где мы разговаривали. Я слушал про драконов и динозавров, про кошку Кэрри, которая убежала, а назад так и не вернулась, про куклу Венди, которая плохо себя ведет, поэтому ее надо все время наказывать. По временам ее тянуло на туалетную тематику, и бурный поток всей этой чуши хлестал мне в ухо:

— А ведьма, — тут Эгги лихорадочно сглатывала и переводила дух, — ведьма смотрела в другую сторону, и она взяла и съела метлу. Метла такая невкусная! Потом она увидела, что два человека пляшут прямо на ее шляпе, тогда она их в какашки закатала, и получился пирожок, ам!

И все это под прысканье и хихиканье.

Я слушал про ее страшные сны, про чудище с «длинными, злыми, кусачими зубами», которое ворвалось к ним в детский садик, про смерч, разбушевавшийся «прямо за нашим домом», про то, как он в щепки разломал садовые стулья и оторвал ей руку, но ее удалось приставить на место.

— Моя мама на работе делает книжки, а на самом деле она художник. Ш-ш-ш-ш, — Эгги поднесла палец к губам, — нельзя шуметь. Она сейчас работает.

О своем отце она тоже рассказывала:

— Папа уехал, еще когда я маленькая была. Он в одном таком специальном месте и машину свою туда забрал. Он теперь больше не может приходить, потому что дотуда далеко.

Она принялась качать головой вперед-назад и вопить, барабаня пальцами по груди, чтобы голос дрожал:

— А-а-а-а!

Потом резко остановилась и искоса посмотрела на меня:

— Он теперь такой малюсенький, что я его вообще не вижу.

В странности нашей с Эглантиной дружбы я прекрасно отдавал себе отчет. Девочка бессознательно чувствовала, что я готов ее выслушать. В конце концов, это ведь моя профессия. Как «доктор Эрик» я должен лечить, «кто волнуется», а «волнуется» можно изобразить как волну, а потом ИЦА. И в то же время я всеми силами старался не угодить в расставленный психотерапевтический капкан. Эглантина не была моей пациенткой.

— Свидания? — визжала Инга. — В свои пятьдесят лет я, по-твоему, должна думать о свиданиях? Господи, слово-то какое пакостное. Ах, простите, у меня сегодня свидание. Ах, я иду на свидание.

Она подняла на меня бескровное лицо.

— Хватит с меня свиданий. Мне нужен мужчина, мужик. У меня тело изнывает, потому что до него дотронуться некому. Я засыхаю, превращаюсь в деревяшку. Но от одной мысли, что я подцеплю кого-то и, расфуфыренная, пойду с ним в ресторан ужинать, меня тошнит. Да и, кроме всего прочего, как я его подцеплю? Дам объявление в «Нью-Йоркском книжном обозрении»? Представляю…

Я хотел ее перебить, но она вскинула руки, не давая мне говорить, и продолжала:

— «Пожилая, истеричная, вздрагивающая от каждого слова и все еще безутешная вдова, рост метр восемьдесят два, доктор философии, желает познакомиться с добрым талантливым мужчиной в возрасте от двадцати пяти до семидесяти для того, чтобы любить и быть любимой».

Еще не договорив фразу до конца, Инга потупила голову, и я заметил, что глаза у нее на мокром месте.

— Ну, полно, — сказал я, притянув ее к себе.

Сестра почти упала мне на грудь, но без слез. На какое-то время она затихла, потом оттолкнула меня:

— Только не умирай. Не смей умирать, слышишь? Когда папа умер, моя первая мысль была — как же мама. Ей ведь уже так много лет. Я хочу, чтобы она дожила до ста, нет, до ста пяти и была жива-здорова.

Инга помолчала.

— Знаешь, я сейчас все время читаю Макса и папу, пытаюсь найти в их словах их самих, пытаюсь объяснить себе своего мужа и своего отца, но мне все время чего-то недостает, и дело тут не в том, живы они или нет. У них было одно общее качество, что-то глубинное и непостижимое, какая-то смутная, глубоко сидящая тень. Наверное, это и влекло меня к Максу сильнее всего. Я ее безотчетно чувствовала.

Она снова умолкла.

— Эти его ночные прогулки… Ты помнишь, как это началось? Когда он пропал в первый раз?

У меня в ушах словно щелкнул, захлопываясь, замок, и, как тогда, я почувствовал боль и страх. Все как тогда. Память, засевшая в теле.

— Я не помню, чтобы он это делал, когда мы были маленькими. Первый раз я понял, что происходит, лет в двенадцать-тринадцать. Он тогда ушел и вернулся только под утро.

— Мама все от нас скрывала, не хотела, чтобы мы знали. И машину он никогда не брал. Как ты думаешь, он просто шел куда глаза глядят?

— Возможно. Наверное, что-то копилось внутри, и он не мог оставаться на одном месте, так что приходилось спасаться бегством. Я понятия не имею, где он бродил.

Инга подняла на меня глаза:

— Я слышала, как он уходил. Я помню, что лежу в кровати и глаз не могу сомкнуть, потому что еще вечером, за ужином, видела, какое у него было лицо — отстраненное, погруженное в себя, тоскующее. Невиннейшая, казалось бы, вещь — пойти пройтись, когда тебя что-то гложет, даже если на дворе ночь-полночь, ну что тут особенного? Но все это окружалось такой завесой секретности и было так густо замешено на страстях, что воспринималось как настоящий ужас. Причем я не помню, что именно могло послужить толчком. Ссоры с мамой и все такое прочее тут абсолютно ни при чем.

— Мне потом, уже в студенчестве, пару раз казалось, что у отца была диссоциативная фуга.

— Фуга? — недоуменно переспросила Инга. — Как у Баха?

— Почти. Fuga по-латыни — «бегство». Вплотную этим заболеванием стали заниматься в девятнадцатом веке, тогда же возник термин, которым пользуются до сих пор. Я ни разу не слышал, чтобы такой диагноз поставили женщине, все пациенты — только мужчины. Человек вдруг срывается с места и исчезает на несколько часов, дней, а то и недель, а потом просыпается совсем в другом месте, не имея ни малейшего представления о том, кто он такой и что с ним произошло. Это довольно редкое заболевание, но один раз я с ним столкнулся во время ординатуры в Пейн Уитни. В клинику поступил человек с переломом локтя и множественными ушибами после падения, но травмы головы у него не было. Ему наложили гипс. Никаких документов у него при себе не оказалось, о том, что было раньше, чем за месяц до травмы, он не помнил, но его это мало заботило. Тогда из приемного покоя его послали к нам, в психиатрию. В конце концов выяснилось, что этот человек уже четыре недели как объявлен в Южной Каролине в розыск по заявлению жены, но когда она приехала, он ее не узнал.

— Как вы его лечили?

— Лекарства тут не помогают, врач просто беседует с пациентом. Его жена, чтобы забрать его домой, добиралась до Нью-Йорка автобусом черт знает откуда. Ее предупредили о его состоянии заранее, но она все равно была в отчаянии. Оказалось, толчком к случившемуся послужило публичное унижение. Муж работал механиком в гараже, так вот, хозяин стоял в дверях, держа гаечный ключ, а его заставил выползать оттуда на четвереньках, и все это в присутствии других рабочих. Судя по всему, в детстве его жестоко истязал отец. А когда он пришел домой, жена назвала его трусом. Он взбеленился, убежал куда глаза глядят и больше не появлялся.

— Он пришел в себя?

— Да, через недельку.

— Чертовски приятно быть сестрой гения!

— Так лечил-то не я. Я только наблюдал, а внезапное возвращение памяти происходит при этом и без медицинской помощи.

— Но папа ни на минуту не забывал, кто он такой.

— Тем не менее я не могу отделаться от ощущения, что это все-таки случай диссоциативной фуги, ранее не описанный.

Инга кивнула.

— Он ко всем так хорошо относился, — тихо сказала она.

— Даже слишком.

— Слишком, — повторила Инга.

Я пришел к ней домой на Уайт-стрит. Была суббота, вечерело. Верхний свет подчеркивал ее тонкие черты. Мне показалось, что она стала выглядеть чуть получше. Носогубные складки, залегшие вокруг рта, словно бы расправились, и кожа под глазами не отливала синевой. Разговор наш происходил после ужина. Сони дома не было, она пошла куда-то с одноклассниками. Мы сидели в молчании, теплом, задумчивом молчании, которое возможно лишь между задушевными друзьями, и потягивали вино.

— Кто бы мог подумать, — проронила Инга. — Эрик и Инга, мальчик и девочка, выросшие в сельской глуши, живут теперь в Нью-Йорке, превратились в записных полноправных горожан, и даже от провинциального миннесотского выговора почти не осталось следа. А ведь наш отец родился в прериях, в бревенчатом доме. Просто не верится.

Несколько секунд я не мог ответить. В голове у меня полыхнула картина, которой я никогда прежде не видел.

— Он сгорел!

— Кто сгорел? — спросила Инга.

— Бревенчатый дом, в котором родился наш отец. Сгорел дотла.

— Конечно. Потому-то они и переехали в другой. Тот, что до сих пор стоит.

Голос сестры звучал чуть насмешливо.

— Стоит один-одинешенек, тебя ждет. Твой, кстати, дом.

Я возвращался с работы. На крыльце Миранды и Эглантины снова лежала фотография. Позади был трудный день. По дороге я читал в метро какую-то статью и, подходя к дому, продолжал размышлять о ней, но тут увидел черно-белый снимок, лежавший изображением вверх. Лицо Миранды я моментально узнал, но над ним кто-то поработал. На месте зрачков и радужек глаз зияли отверстия, при виде которых я вздрогнул от какого-то не подвластного рассудку узнавания, но это чувство, мелькнув, исчезло. Я поднял карточку и посмотрел, не написано ли чего-нибудь на обороте, но там был только знак, который я уже видел раньше, — перечеркнутый круг.

Положив фотографию на стол в гостиной, я вдруг вспомнил. Из глубин памяти возник образ пациента, швыряющего мне в лицо фотографию с воплем:

— Чтоб они сдохли, сволочи! Чтоб они сдохли!

Долгие годы я не вспоминал о Лоренцо, но снимок с выколотыми глазами заставил меня вновь услышать его пламенные тирады. Всякий раз, когда он должен был прийти, я перед приемом собирался с силами, готовясь к потоку брани, который на меня обрушится, а после чувствовал себя измочаленным. Лоренцо было двадцать три года. Его привели ко мне родители, они же оплачивали лечение. Среди их многочисленной родни было несколько случаев маниакально-депрессивного психоза, и, опасаясь проявления наследственных симптомов, я попробовал рекомендовать ему литий в предельно малых дозах, но он ни о каких лекарствах и слышать не хотел, и стоило мне разок упомянуть о них, взвился до небес. Очень скоро я понял, что Лоренцо лжет родителям, а меня использует как прикрытие для собственных выходок, дескать, «а доктор Давидсен говорит, что все в порядке». Я отказался от него. Тогда Лоренцо послал родителям по почте ту самую их фотографию, которой размахивал передо мной на приемах, с одним только изменением. Он бритвой выцарапал им на снимке глаза.

Кто-то выслеживал Миранду, и, как я понимал, она знала, кто именно. В отличие от моментальных полароидных снимков, это был черно-белый фотопортрет, для которого надо позировать. И неведомый мне фотограф либо сделал его сам, либо каким-то образом смог заполучить. В одном я был абсолютно уверен. Снимок был послан с целью выбить адресата из колеи. Это был акт откровенной агрессии, что заставило меня думать о злоумышленнике в мужском роде, но я понимал, что это только предположения.

Разумеется, фотографию нужно было показать Миранде. Возможно, если она получит ее через меня, а не напрямую, это хоть как-то смягчит удар. Фотография с выколотыми глазами — дешевый трюк, расхожий приемчик, заимствованный из фильмов ужасов, но от этого он не становится менее действенным. Инга как-то сказала мне, что в западной философии и культуре еще со времен Платона внятно ощутим визуальный уклон: из пяти наших чувств главным является зрение. Мы можем прочесть что-то в глазах другого, мы понимаем друг друга по глазам, и анатомически глаз является продолжением мозга. Заглянув человеку в глаза, мы заглядываем ему в голову. Лишенный глаз человек страшит нас по одной простой причине: глаза — это двери внутреннего «я».

Из окна крохотного номера отеля «Коутс», расположенного на Конкорд-стрит в городе Саут-Сент-Пол, отцу открывался дивный новый мир, центром которого было заведение Оберта. Он работал в двух местах дворником, работа была грязная и тяжелая, по вечерам учился, а по воскресеньям чистил у Оберта картошку. Цель одна — заработать на колледж.

В будни у Оберта было не протолкнуться. Завсегдатаи, все больше скотники или фасовщики, приходили сюда позавтракать и запастись харчами и кофе на обед, а потом возвращались для неспешного ужина. Гигантские говяжьи бифштексы шли на ура. К ним гора жареной картошки, четыре ломтя хлеба и кофе море разливанное. Все удовольствие — 45 центов. Дешево и сердито. А для разнообразия можно было взять кусок свинины или говядины с подливой и картофельным пюре, сорок центов за порцию. Стряпал у Оберта Гарри О’Шигли, человек с массивным туловищем на паре коротеньких ножек. Оскар Нельсон, маленький, тощий, весь рацион которого составляли теплое молоко и сухарики, в кафе был известен как Доходяга. Ссыкун Кук квартировал в пожарной части, а работал в городе на грузовике. Однажды родная дочь не подпустила его к новорожденному внуку, потому что Кук заявился к ним пьяный. С той поры он в рот не брал ни капли, но все грехи прошлой разгульной жизни были налицо. Билли Мьюир по прозвищу Ветрила из-за продуваемого всеми ветрами самодельного шалаша, в котором он обитал на равнинах Миссисипи, был на все руки мастером широкого профиля и доморощенным философом. Потенциальные клиенты оставляли ему заявки через заведение Оберта. Преподобный Кристиансон, известный строгостью нрава, однажды зашел туда договориться с Билли о какой-то починке.

— Ну, как там сами-то, в приходе? — спросил Билли.

— Эх, вот если б нам хоть сотню хороших прихожан, — сокрушенно ответил пастор, — но где ж их найдешь?

— А чего их искать-то, — пожал плечами Билли. — Возьмите сотню своих плохих и сделайте из них хороших.

Мой отец как-то прикипел душой ко всей этой поражающей воображение шушере, в гуще которой он оказался: к Везунчику Крамеру, Тони Дай-Раза, Джерри Наливайке и Притырку Шульцу, — колоритным персонажам, так расцветившим собою внутренний ландшафт всей его последующей жизни. Эти существа, увиденные глазами очень молодого человека, навсегда окутаны светом первых шагов на самостоятельном поприще. Моей Конкорд-стрит стал Нью-Йорк, город, изобилующий шизиками, чудиками и оригиналами. За первые два месяца после приезда я познакомился с Борисом Ицковичем, бездомным спившимся виолончелистом, шустрой одноглазой кассиршей Мариан Пиббл, работавшей в кафе, куда я ходил есть пончики, и Большой Ритой. До нее я в жизни не видел трансвеститов. Рита была всего на пару сантиметров ниже меня, но при встрече она неизменно клала мне голову на грудь и ворковала:

— Люблю высоких мужчин — не могу!

Моим первым подопытным кроликом был Коротышка Гонсалес, который проходу мне не давал и требовал, чтобы я его вылечил.

— Слушай-ка, докторенок, чегой-то у меня коленка болит, и горло заодно глянь.

Этот ходячий перечень жалоб и симптомов, начиная с вымышленных опухолей и кончая мифическим облысением, снился в страшных снах всем студентам-медикам, но я вспоминаю о нем и ему подобных с нежностью. Они были до такой степени неминнесотскими, до такой степени нелютеранскими, до такой степени неведомыми и именно в этом качестве сохранились и по сей день, оставаясь лучезарным символом моего посвящения в горожане. Сегодня я не столь впечатлителен и скорее склонен отмежевываться от безумного разнообразия человеческой природы, которое ежедневно настигает меня в метро или на улице. Во мне обитают мои пациенты, говорящие на всех возможных языках и имеющие отношение ко всем мыслимым и немыслимым областям человеческой деятельности. Они-то и привносят в мою жизнь пестроту и многоцветие, причем с избытком.

Отца очень огорчало, что я не хочу оставаться на Среднем Западе и собираюсь изучать медицину в восточных штатах. Мне он никогда об этом не говорил, а вот маме говорил, а она потом, через много лет, рассказала мне, как он вслух недоумевал, чем это мне не угодил Университет Миннесоты или Университет Висконсина, где он получал докторскую степень. Я думаю, что мой выбор он рассматривал как некую подспудную критику в свой адрес, и хотя я ни о чем таком понятия не имел, между нами пролегла молчаливая расселина, из тех, что с годами становятся все глубже.

Когда отец жил в Саут-Сент-Поле, он познакомился с девушкой, которую несколько раз приглашал на свидания.

По части свиданий опыт у бедняжки Дороти был столь же небогат, как и у меня. И даже обоюдное стремление его приобрести дела никак не меняло, прежде всего — из-за социальной пропасти, которая нас разделяла. Что бы я ни говорил, казалось глупым и неестественным, и наверняка не только казалось, но и было. Да и о чем крестьянский парень мог поведать дочери профессора? О том, как урезонить свирепого голштинского быка?

Хотя Ларс Давидсен стал впоследствии профессором истории, он остался все тем же «крестьянским парнем», и примирить в себе два этих начала ему так и не удалось.

Наиболее одиозные из завсегдатаев Оберта были с самого что ни на есть «дна» — паршивые овцы, «бывшие люди», изломанные морально и физически, и за каждым стояла своя жизненная драма, но тем не менее в них была доброта и не было фальши.

Отец до самой смерти с готовностью изливал свою нежность на втоптанных в грязь, убогих, жалких и несчастных. Он никогда не осуждал слабого. В этом было великодушие. Но в этом была и горечь.

Успех — не важно, чей именно, его ли, мой ли, — всегда имел для отца привкус предательства по отношению к ним, оставшимся там, и к их призракам, которые он всегда носил в сердце. Самая большая нелепость заключается в том, что мои честолюбивые устремления, если оценивать их с позиции пройденного пути, отцовским и в подметки не годились. Он ушел много дальше.

Вот Лиза переступает воскресным вечером порог заведения Оберта. На дворе осень 1941 года. Трагедия Пёрл-Харбора еще не грянула. Воображение рисует мне пышногрудую блондинку с грубоватым лицом, одетую по моде того времени в длинный плащ с поясом и короткие ботики. Я видел таких женщин в кино. Вот они с моим отцом, молодым, густоволосым, стоят на немощеной улице, где, кроме них, никого нет. Лиза держит его за локоть и что-то ему настойчиво говорит, но я не могу разобрать ни слова, я ведь слишком далеко.

Когда вечером того же дня я отнес фотографию Миранде, Эгги уже спала. Мне не хотелось, чтобы девочка видела изуродованный снимок матери, но при виде напряженного, отчужденного лица Миранды я остро ощутил, как мне не хватает пронзительного щебета Эгги, ее напора, ее тепла.

Миранда приоткрыла раздвижную дверь, ведущую в гостиную, и поманила меня внутрь. Я вошел в некогда хорошо знакомую комнату, теперь совершенно преобразившуюся из-за новой мебели: большого рабочего стола, который я уже видел из окна, книжных полок, кушетки и ящика с игрушками. Я бросил взгляд на стол в надежде, что там будут рисунки хозяйки, но, увы, ничего не заметил. Зато над каминной полкой висел большой графический портрет Эгги, сделанный, очевидно, пару лет назад. В падавшем справа свете мягкие кудри, обрамлявшие ее лицо с этой стороны, становились похожи на половинку нимба. Девочка пристально смотрела на зрителя с выражением, которое я уже успел изучить. Она стояла, скрестив руки на груди, в абсолютно пустой комнате, одетая в песочник, и выглядела сущей замарашкой. Голые коленки покрывал слой грязи, вокруг губ тоже темнели пятна, очевидно от конфет, но, несмотря на устойчивость позы и чумазость, на рисунке было изображено совершенно неземное существо, словно перед нами была не девочка из плоти и крови, а некое зачарованное создание. Что тому причиной? Выражение лица? Пустая комната вокруг? Безусловно, световые эффекты как нельзя лучше передавали это чувство причастности к чему-то горнему, но в рисунке я не заметил слащавости, как бывает, когда взрослые используют детские образы для передачи фальшивых романтических чувств.

— Какой дивный рисунок, — произнес я с глупой улыбкой.

— Да, упражнялась в передаче сходства. Иногда рисовать кого-то из близких куда сложнее, чем случайную натуру.

— Эгги рассказывала мне, что вы настоящий художник, а издательство — это так…

— Да. Нужна была работа, которая бы нравилась и одновременно могла бы прокормить.

Миранда скользнула по мне взглядом, потом отвела глаза и продолжала:

— Вот и получается: одно для денег, другое — для души. Вы, кажется, хотели со мной о чем-то поговорить?

С первой минуты нашего знакомства я обратил внимание на ее подчеркнуто официальную манеру держаться, но сейчас этот сухой тон меня буквально раздавил.

— Тут просто оставили под дверью еще одну фотографию… Довольно мерзкую…

Миранда вздохнула и провела рукой по подбородку. Этот жест вдруг показался мне до странности мужским, так мужчина проверяет, не слишком ли он зарос щетиной.

— Фотография у вас?

Я протянул ей снимок. Она повертела его в руках и положила на журнальный столик. Присесть она меня не пригласила.

— Насколько я понимаю, вам кто-то угрожает. Люди моей профессии часто становятся объектами подобных домогательств. Например, одной моей коллеге пришлось пройти через это год назад. Может, стоит заявить в полицию?

— А они-то что могут сделать? — устало спросила Миранда.

— Вы кого-то подозреваете?

— Даже если так, почему я должна обсуждать это с вами?

Нельзя сказать, чтобы Миранда говорила со мной грубым тоном, но слова резанули мне слух, и я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Обида, захлестнувшая меня, явно выходила за грань разумного. «Да просто потому, что вы в моем доме!» — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя осекся.

— Я, очевидно, не вовремя, простите, что побеспокоил.

Я вышел, стараясь не смотреть на Миранду. Ей еще предстояло запереть садовую калитку изнутри, но я не смог заставить себя напомнить ей об этом. Поднявшись к себе, я сварил на ужин куриные сосиски с пюре, а сам все прокручивал и прокручивал в голове наш диалог. Действительно, почему она должна что-то обсуждать со мной? Кто я такой? Хозяин квартиры, которую она снимает. «Психотэрапэвт», живущий этажом выше, неизвестно зачем сведший дружбу с ее дочкой. Высоченный белый, который к ней неровно дышит. Или, не дай бог, неугомонный сосед, обожающий совать нос в чужие дела, в каждой бочке затычка. Я знал, что обостренно реагирую на подобные удары, даже если это не удары, а щелчки. Говоря профессиональным языком, мое нарциссическое равновесие было нарушено, уязвленное самолюбие заставило старую рану открыться. Гордыня, родовое проклятие Давидсенов. Душевная боль глодала меня весь остаток вечера и потом, даже много дней спустя, возвращалась, стоило мне хоть на миг вспомнить о том, что произошло. Слава богу, что была дорога от дома до работы и назад, что на приеме было полно народу, что были сотни статей, которые следовало безотлагательно прочитать, что на выходные была намечена международная конференция по эмпатии, поэтому меня ждала куча плохих докладов и хороших докладов. Слава богу, что там оказалась Лора Капелли, моя коллега по психоаналитическому цеху и соседка, кокетничавшая со мной за утренним кофе с пончиками, который мы пили до начала первого доклада. Она лукаво бросила, протягивая мне свою карточку:

— Если эмпатия иссякнет, то комплекс вины на подходе. По нему конференция в следующем месяце. Можем продолжить.

И слава богу, что мисс У., моя пациентка, начала вызывать у меня не скуку, а боль. Терзания, которые я испытывал, слушая ее, позволяли надеяться, что в душе мисс У. что-то сдвинулось с мертвой точки, и после долгих месяцев присутствия на неизменном подробнейшем препарировании ее сослуживцев по рекламному агентству и их привычек, после прослушивания высокоинтеллектуального изложения ее детских воспоминаний я с радостью ловил в ее голосе легкие, но отчетливые ноты гнева, когда она говорила:

— Он смотрел на меня, как… как на пустое место!

Я не знал, куда деваться от стыда, когда Роджер начал распаковывать свои вещи: костюмы, спортивные куртки, модные широкие брюки, свитера, галстуки, пижамы, и проч. Каждый предмет одежды он вешал на распялку и поднимал вверх для обозрения, а потом торжественно, словно совершая церковный обряд, отправлял в платяной шкаф. Вскоре его шкаф был забит, и я предложил ему излишки площади в своем, где было почти пусто, в надежде, что кто-нибудь, глядя на его одежду, подумает, что это мое. В кругу соучеников я мучительно стыдился своей нищеты и всячески старался скрыть ее от посторонних глаз. И уж конечно не шел ни на какие разговоры об этом. Мне до сих пор стыдно за свой тогдашний стыд. Мои первые впечатления о колледже Мартина Лютера? Голливудский фильм!

Когда я поднимался по лестнице, какая-то незнакомая женщина захлопывала за собой дверь Ингиной квартиры. Потом она повернулась, сгорбленная, с ржаво-рыжими волосами, и, глядя себе под ноги, медленно побрела вниз по ступенькам. Когда мы почти поравнялись, она вдруг подняла голову и на какую-то долю секунды задержала на мне взгляд. Я чуть прижался к стене, чтобы пропустить ее, но она даже не посторонилась и шла прямо на меня, так что разойтись нам не удалось.

— Прошу прощения, — пробормотал я, прекрасно, впрочем, сознавая, что не сделал ничего, за что следовало бы извиняться.

Незнакомка резко дернула головой, пристально посмотрела мне в глаза и, застыв на миг, ухмыльнулась. Это была именно ухмылка, мрачноватая, эдакая неудобоваримая смесь самодовольства и сконфуженности. Так мальчишка с упоением пинает собаку, но, будучи пойманным, прекрасно понимает, за что его ругают. Женщина не сказала ни слова, просто прошла мимо, почти задев меня плечом, но это выражение засело где-то в голове и саднило, как прищемленный палец, который все не проходит.

— Это кто еще такая? — спросил я с порога, вместо того чтобы поздороваться.

Тут я заметил, что Инга сама не своя: в лице ни кровинки и голос предательски дрожит.

— Журналистка, — ответила она, — корреспондент журнала «Подноготная Готэм-сити».

— Ты давала интервью по поводу своей книги?

Инга кивнула:

— По крайней мере, я так думала. Мы договаривались об интервью по поводу моих книг. Я даже полистала «Очерки об образе» и «Культурную тошноту», чтобы освежить все в памяти. Нет, наверное, Дороти просто обманули. Издательство же обязано защищать авторов от аморальных посягательств. А редактор журнала ее обманул. Первые полчаса я просто не понимала, что ей от меня нужно, но она переводила разговор на Макса, и все какими-то намеками, намеками…

— Намеками на что?

Инга скривилась:

— Давай сядем. Мне что-то нехорошо.

— Да у тебя же руки дрожат!

Инга сцепила руки перед собой.

Мы сели на диван.

— Так что она тебе сказала?

— Ничего особенного. Просто этот мерзкий запах…

— Запах?! — недоуменно переспросил я.

Инга выпрямила спину и глубоко вздохнула:

— Не притворяйся, ты же все понимаешь. Эту женщину абсолютно не интересует ни то, что я думаю, ни то, что пишу. Ей нужны жареные факты о нашей с Максом жизни, а я отказалась об этом говорить. Знаешь, что она мне сказала? «Считаю своим долгом сообщить вам, что про вас все равно говорят, так что было бы куда разумнее не отмалчиваться, а сделать официальное заявление для прессы». Ей заказали материал для журнала, наверняка одну из тех грязных статеек, прочитав которые хочется немедленно вымыться с мылом.

Инга сжала вздрагивающими пальцами виски.

— Ты чего-то боишься?

— Я любила Макса, любила всем сердцем. У него и в мыслях не было бросить меня.

Я видел, что Инга мучительно подбирает слова. Потом она подняла на меня распахнутые серьезные глаза:

— Дело в том, что Макс был человеком очень тонким, обостренно чувствительным и не очень устойчивым. Он мог швыряться вещами, такое пару раз бывало. Мог рычать, как лев, когда злился. Порой с ним было невозможно разговаривать, потому что он никого к себе не подпускал. Но она произнесла слова «физически агрессивный». «Физическая агрессия» — это что, эвфемизм для «избиения жены», полагаю? Отвечать на такое невозможно, потому что со стороны кажется, что ты оправдываешься, так что деваться некуда, и остается одно — молчать. Потом она заговорила о виски, глумливо так поинтересовалась, какую он предпочитал марку. Вытащила откуда-то историю о его стычке с этим отвратительным критиком, которому Макс дал по морде на банкете ПЕН-клуба. Да, Макс пил, но всю жизнь, пока хватало сил, он работал до изнеможения, буквально до последнего своего часа. Даже в больнице он делал какие-то записи. Сколько я его помню, он каждое утро вставал и садился работать. Разница только в том, что, когда мы познакомились, в нем не было этой тоски. Он тогда так жадно всем интересовался, но с возрастом тоска накатывала все сильнее. Он очень страдал после смерти матери, и я страдала вместе с ним. Макс был самым близким моим другом, но это не значит, что я знала о нем абсолютно все. Да, честно говоря, я и не очень хотела. Эта жуткая особа наверняка доберется до Адрианы и Роберты, они же, каждая, были за ним по три года замужем. Адриана зря болтать не станет, а вот Роберта конечно же с наслаждением смешает Макса с дерьмом. И одному богу известно, сколько эта особа накопает его любовниц или девиц на одну ночь. Кто-то из них все еще его любит, кто-то всей душой ненавидит, а она будет все это слушать. И будет слушать завистливую трепотню какого-нибудь третьесортного писаки и иже с ним, а потом состряпает материальчик, где все будет тютелька в тютельку, где цитаточки приведены дословно и все до тонкостей расписано и преподнесено как чистая правда. Именно так и будет, я знаю, как делаются такие вещи. В ней была такая мерзость и беспардонность, что меня чуть не вырвало. Как будто я выпачкалась в чем-то. И мне стало очень страшно.

— Почему?

— Мне показалось, что она что-то знает про… — Инга сглотнула. — Она помянула Соню, и как-то очень… неприятно. Дескать, не странно ли, столько женщин, и всего один ребенок, мне это…

— Мам, — раздался голос Сони, которая, как оказалось, стояла в дверях, — а кто про меня говорил?

— Одна журналистка. Ужасно неприятная.

— Она рыжая?

— А ты откуда знаешь? — спросили мы хором.

Соня переступила с ноги на ногу.

— Мы с ребятами были в Поэтическом клубе на Бауэри, там она ко мне и прицепилась. Вы, говорит, дочь Макса Блауштайна, ну, и понеслось. Я сначала пыталась от нее как-нибудь повежливее отвязаться, но она лезет и лезет. Я, в конце концов, разозлилась, ну, и послала ее.

Я расхохотался. Соня улыбнулась, а Инга сокрушенно покачала головой:

— В таких случаях говори, пожалуйста, что тебе по этому поводу сказать нечего.

Я не понимаю, почему Сонин образ в тот день так глубоко врезался мне в память. На ней были мешковатые спортивные штаны и застиранная футболка с надписью на груди. Надпись я вспомнить не могу, а вот облик не забуду. Моей племяннице едва исполнилось восемнадцать, и хороша она была необыкновенно: темноокая, с тонкими чертами лица, с длинным и гибким телом. Она была похожа разом и на отца и на мать, но в тот вечер я узнавал в ней только Макса. Боже, как же мне его недоставало! Боже, что это был за писатель! В своих книгах ему удавалось разворошить преисподнюю и облечь весь этот саднящий ад человеческой жизни в слова, которые понятны любому. Но Инга была права. Тоска накатывала на него все сильнее, и спал он все хуже и хуже. Помню, я однажды осторожно заикнулся о психотерапевте или аналитике, можно же попробовать, хотя бы из интереса, а если ничего не получится, то просто попить какой-нибудь антидепрессант, но только не искать средство от упадка духа на дне бутылки. Макс тогда притянул меня к себе и похлопал по плечу.

— Эрик, дружище, — сказал он, — я знаю, ты желаешь мне добра, но я должен сказать тебе одну вещь. У меня внутри, это если ты вдруг не заметил, что маловероятно, поскольку ты такими вещами на жизнь зарабатываешь, так вот, у меня внутри запущен механизм саморазрушения. Таким, как я, ничто не поможет. Такой уж я псих и урод, и ковылять мне так до последней черты, с зажатым в руке пером.

В ту ночь мне приснилось, что я иду вслед за Ингой по длинному коридору. Мы ищем Соню, запертую в одной из комнат. Инга почему-то хромает, и на голове у нее рыжий парик, на который я не могу смотреть спокойно. Я кричу: «Соня! Соня!», подхожу к какой-то двери, открываю ее и зажмуриваюсь от вспыхнувшего навстречу света, но, открыв глаза, вижу не Соню, а Сару, мою пациентку, покончившую с собой в 1992 году.

— Сара, — говорю я растерянно, — как это вы здесь…

Она скользит ко мне, раскинув руки, словно хочет обнять, глаза огромные.

— Доктор Давидсен! — слышу я ее надсадный вибрирующий голос. — Доктор Давидсен, я вижу!

Я рывком проснулся. Мне понадобилось время, чтобы унять сердцебиение. Потом я встал, пошел вниз, на кухню, налил себе стакан молока, поставил диск Чарли Паркера, сел в зеленое кресло и слушал до тех пор, пока не почувствовал, что могу вернуться в постель.

Во втором семестре, согласно программе по английскому языку, учащихся ожидало суровое испытание в виде написания реферата. Я уже и сам не помню, почему решил писать про Савонаролу, итальянского реформатора и мученика, добившегося изгнания Медичи из Флоренции. С тем, что касалось собственно темы, все шло гладко, но вот механизм исследования — все эти бесконечные карточки, каждую из которых полагалось заполнять строго определенным образом и никак иначе, поскольку у каждой была своя функция, — совершенно сбил меня с толку. Еще большую оторопь вызывали подстрочные ссылки с их загадочными «Указ. соч.» или «Цит. соч.». Мою комнату заполонили груды рассортированных по темам карточек. Чтобы дать себе хоть какую-то передышку от этого умственного хаоса, я решил сходить на почту за письмами. Распечатав конверт прямо в почтовом отделении, я прочитал, что 16 марта, то есть за два дня до срока сдачи реферата, мне предписано явиться в Форт Спеллинг.[12] Вернувшись к себе, я сгреб все эти несчастные карточки и отправил их в мусорное ведро. Ночью, в постели, меня охватила паника: а если я не пройду медкомиссию, что тогда?

…Мы двигались от одного врача-специалиста к другому, словно на конвейере. Последним рубежом, который оставалось преодолеть, был осмотр психиатра.

— Девушка есть? — спросил врач, на что я, спасибо Маргарет, ответил уверенным «да», и он махнул рукой — дескать, свободен.

Таков наш чисто профессиональный подход: закрывать глаза на что угодно, но любого гомика, как дурную траву, с поля вон. Ларсу Давидсену исполнилось девятнадцать. Неизвестно, чем там у них кончилось дело с Лизой, но Маргарет Льен была его единственной подружкой. Перед первым в жизни отъездом из Миннесоты он зашел к ней проститься. Она жила в общежитии колледжа Мартина Лютера.

Я ни словом не обмолвился о том душевном раздрае, в котором пребывал. Мы просто болтали ни о чем. Но если у меня все-таки есть какое-то подобие души, голос Маргарет в тот вечер непременно будет его частью.

Когда я спросил Ингу о статье, она сказала, что никакой статьи в «Подноготной Готэм-сити» не появилось и есть надежда, что все так и завянет.

— У меня такое ощущение, что, раз никаких жареных фактов им накопать не удалось, а на то, что я могла бы рассказать о моей книге, им плевать, то материал не пойдет. Кому все это интересно? Хотя, как это ни смешно, я-то писала именно о том, как наши ощущения перерабатываются в истории, у которых есть завязка, кульминация и финал, ведь отрывочные воспоминания обретают связность, лишь когда получают вербальное воплощение. Время — категория языковая, грамматико-синтаксическая. Но моей интервьюерше все это безразлично, ее не волнуют вопросы сознания и реальности, и философия ее не занимает ни на йоту. И ведь все они искренне верят, что способны докопаться до правды, до объективной реальности, важно только посмотреть на ситуацию с обеих сторон. Можно подумать, все в мире имеет две стороны! А тем временем «реальность» в Америке приобретает все более статусно-коммерческий характер. Вся эта правда без прикрас, публичные исповеди, реалити-шоу на телевидении, все эти «реальные люди в реальных обстоятельствах», все эти свадьбы-разводы знаменитостей на глазах у восхищенной общественности, все эти покаянные рассказы о вредных привычках, публичное унижение как форма развлечения широких масс — как публичная казнь, только в современных условиях — давно превратились в фетиш. Все на потребу толпе праздношатающихся зевак.

Произнеся эту тираду, Инга помолчала, а потом вдруг спросила:

— Знаешь, про кого я вдруг подумала?

— В этой связи? Про кого?

— Помнишь Карлу Скреттльберг?

— Которая изводила тебя в шестом классе?

Инга кивнула:

— Я до сих пор не могу вспоминать об этом без дрожи. Она же всех против меня настроила. Весь класс объявил мне бойкот, если кто-то и отрывал рот, то лишь для того, чтобы сказать мне очередную гадость. А за что, я до сих пор не понимаю, я ведь никому не делала ничего плохого. И тем не менее эти месяцы мучений как-то стерлись из памяти. Я вижу не единое целое, а фрагменты, какие-то помещения в здании школы, где, наверное, меня обидели особенно сильно: лестничная площадка, коридор, класс, моя парта, школьный двор с нарисованными мелом на асфальте четырьмя квадратами для игры в мяч. Все пропитано болью, словно я там слезами вымыла каждый квадратный сантиметр. Я могу начать про все это рассказывать, и каждое слово будет чистой правдой, но разве подобную реконструкцию прошлого можно считать реальностью? Разве тут можно говорить о какой-то достоверности?

— Нет, конечно, но для тебя сегодняшней все будет достоверно.

— Когда что-то подобное случилось с Соней, я чуть с ума не сошла.

— Но сейчас-то все уже позади, и у тебя и у нее.

— Спасибо новой школе. Я тогда как заново родилась. И Соня говорила про это буквально теми же словами: «Еще вчера об тебя ноги вытирали, а сегодня ты вдруг такой же человек, как и все».

— Как у нее дела?

— Все та же маниакальная страсть к порядку.

— А кошмары по ночам?

— Полегче.

Инга сглотнула и продолжала:

— Ты же ее знаешь, про отца она почти не говорит. Меня это пугает. Но стихи пишет, и много.

— Почитать дает?

— Когда как. Стихи изрядные, хотя и страшноватые.

— Так ведь и отрочество — пора страшноватая.

Инга улыбнулась:

— Я иногда думаю, что бы из нее получилось, не будь одиннадцатого сентября.

Я вспомнил, как утром того дня пошел в неотложку. Как врач, я хотел быть полезным. Количество жертв исчислялось такими цифрами, что нью-йоркские больницы вряд ли были бы в состоянии оказать помощь всем. Даже воспоминание причиняло боль.

— У тебя в книге об этом замечательно написано, — сказал я сестре. — Самые, наверное, запоминающиеся страницы.

Одна из глав Ингиной книги, называвшейся «Американская реальность: анализ культурной паранойи», рассказывала об освещении событий одиннадцатого сентября в средствах массовой информации и о том глянце героического эпоса, коим почти мгновенно обросло описание трагедии. Инга упоминала кинематографические приемы, использовавшиеся в телерепортажах, когда кадры с пожарными шли с музыкальным сопровождением на фоне развевающегося американского флага. Она говорила об эффектных образах, о велеречивых заявлениях, провозглашавших, что не время теперь ерничать, тогда как число поводов для мрачного ерничанья не иссякало, а, напротив, плодилось почкованием. Она писала о скандирующих толпах в разных уголках земного шара, порождавших доморощенные мифы о мученическом героизме, причем героизме такого накала, что сострадать просто не получалось. И в противовес этим растиражированным кадрам и мертвым словам шел ее собственный рассказ об этом дне, шел сохранившимися в памяти фрагментами. По радио передали, что самолет врезался в одну из башен-близнецов. Всемирный торговый центр находился в восьми кварталах от их с Соней дома. Инга решила сходить за Соней в школу, и второй самолет прямо у нее на глазах протаранил уцелевшую башню. Не отдавая себе отчета в том, что происходит, она бросилась бежать, продираясь сквозь хлынувшую ей навстречу толпу. Она примчалась к Сониной школе, но на входе стояла охрана, никого не пускавшая внутрь. Туда рвалась еще одна женщина, голос которой напоминал пронзительное кошачье мяуканье. Инга запомнила ее искаженный гримасой рот, брызги слюны, попавшие на воротничок охранника, и вопль: «Пустите, там мой сын!», а еще то непостижимое чувство спокойствия, тишины и отстраненности от происходящего, которое охватило ее при виде этой женщины. Она попросила охрану найти Соню и, словно в столбняке, простояла в вестибюле все время, пока они разыскивали девочку, а когда наконец увидела ее лицо, мертвенно-бледную маску пустоты, то почувствовала, что у нее самой наверняка такое же; они вышли из здания школы, горящие остовы башен полыхали красным, и Инга сказала себе:

— Я вижу это собственными глазами. Это все на самом деле. Все взаправду.

Потом они, как и сотни других людей, спасавшихся от пожара, бежали вверх по Уайт-стрит, к центру города. Мимо стоящего на четвереньках человека, которого рвало. Мимо еще одного, очевидно потерявшего ориентировку и на вид совершенно замороженного, который, запрокинув голову, зажимал себе рот ладонью. Она помнила ощущение необходимости действовать быстро и страх, который испытывала, именно страх, а не панику. Ни слез, ни воплей. И безотчетное желание оглянуться на самом подходе к Уайт-стрит, когда она сказала дочери:

— Давай напоследок посмотрим вокруг.

Так они и сделали.

В течение следующего дня я не мог к ним прорваться. Весь район был оцеплен, большинство жителей эвакуированы, но почему-то до дома номер 40 по Уайт-стрит полиция так и не дошла, и жильцов не тронули. В первые же выходные Инге и Соне удалось приехать ко мне в Бруклин. Я накормил их обедом собственного приготовления, и мы чуть-чуть поговорили. Инга рассказала мне о покалеченных машинах, сваленных вдоль всей Черч-стрит, о дымящейся яме, образовавшейся в нескольких кварталах к югу от их дома, о белесой пыли, которая подобно снегу ядерной зимы засыпала все вокруг, и о своих страхах, связанных с ядовитыми выбросами в атмосферу. А потом их сморил сон, сон усталости и отчасти — облегчения, ведь страшное место, где все произошло, осталось далеко позади, и они спали, спали и спали. Но когда на следующий день Инга спросила Соню, что же она видела в то утро из окна своей школы, девочка только помотала головой. Глаза ее были пусты, губы плотно сжаты.

Через четыре дня после вторжения коалиционных войск в Ирак Эгги подсунула мне под дверь рисунок. На переднем плане были изображены два человечка, побольше и поменьше, державшиеся за руки. Руки напоминали перекрещенные садовые лопаты, насаженные на тоненькие прутики. Поскольку у человечка поменьше на голове клубились каракули, я догадался, что это автопортрет. Значит, в другой фигуре с прямой линией вместо рта следовало признать Миранду. В свободной руке маленький человечек держал воздушного змея, так, по крайней мере, мне сначала показалось, но при более тщательном рассмотрении выяснилось, что на конце длинной извилистой линии где-то у верхнего края листа в воздухе болтается микроскопический мужчина. Глядя на то, как, оказывается, Эгги видит себя и Миранду, я невольно думал, чему в этом очередном военном кошмаре дети станут свидетелями и что им еще предстоит пережить.

Но других моих мыслей эти, мрачные, не перебивали. После брошенной Мирандой фразы «Даже если так, почему я должна обсуждать это с вами?» я в течение какого-то времени пробовал воздержаться от воображаемых затаскиваний ее в свою постель. Я старался вытеснить образ Миранды другими женщинами, например Лорой Капелли, с ее аппетитными формами и широкой улыбкой, а также прилежно пользовался порнографией, с неизменным, причем, успехом, но грязные картинки оставляли удручающее послевкусие.

Я томился не только по сексу, но и по дружескому общению, по разговорам, прогулкам, совместным ужинам, причем томился не меньше, чем по сексу. За это время мы с Мирандой так ни разу толком и не поговорили, и я вынужден признаться, что если бы в ходе нашей беседы за ее чарующим взором обнаружился бы обывательский умок, она тут же утратила бы для меня свою привлекательность. Логика подсказывала мне, что все произошедшее следует воспринимать как очередной отказ, да и мало ли их уже было, но я никак не мог выбросить из головы три образа: нарисованное Мирандой чудовище, ее портрет Эгги и картинку самой Эгги — может, так девочке виделась ее семья? А кого она изобразила парящим в небесах? Отца, которого у нее нет? Может, таким образом дочь хотела рассказать доктору, который «лечит, кто волнуется», то, что не пожелала рассказать ему ее мать? Из слов Миранды я заключил, что личность таинственного отправителя писем ей известна, а поразмыслив, догадался, что он, видимо, тоже имеет отношение либо к фотографии, либо к искусству, и, вероятно, могли быть и другие снимки, о которых я знать не знаю.

Я написал Эгги записку:

Дорогая Эглантина, спасибо тебе большое за рисунок. Он мне очень понравился, особенно летающий человечек. Твой друг Эрик.

Записку я подсунул под дверь.

На своем больничном веку я повидал слишком много ветеранов, чтобы купиться на ура-патриотическую дребедень, которой пичкали зрителей с экранов телевизоров: танки перед камерой, флаги в облаках пыли, вырядившиеся в полевую форму ретивые журналисты, с пеной у рта славящие наши доблестные войска, крепкие семьи, дождавшиеся своих героев; жертвы во имя, священный долг, Америка, отечество… Инга в своей книге прямым текстом говорила об этом нелепом фарсе, но я был больше чем уверен, что ее голоса никто не услышит. Историю вершит амнезия. Во время войны между Севером и Югом был обнаружен синдром солдатского сердца.[13] Потом стали говорить о неврозах военного времени, боевых психических травмах, а теперь есть еще и ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство, выхолощенный термин, с помощью которого так удобно описывать состояние людей, ставших свидетелями того, о чем говорить язык не поворачивается. Во время Первой мировой через полевые госпитали проходили толпы несчастных: ослепших, оглохших, трясущихся, парализованных, потерявших дар речи, оцепеневших, мучимых галлюцинациями, терзаемых по ночам кошмарами и бессонницей, снова и снова видящих то, что глаза были видеть не должны, или вообще ничего не чувствующих. И причина далеко не всегда была в поражении мозга, так что английским и французским военврачам приходилось писать в историях болезни «ДНО», то есть «диагноз не определен», или «БЕЗ», то есть «Бог его знает», или Dieu seul sait quoi, что значит «одному Богу известно».

— Знаете, док, столько лет прошло, а я все как сейчас вижу. Не вспоминаю, нет! Все наяву, словно этот кошмар по новой со мной происходит. Я просыпаюсь, потому что по ногам тряхануло. Боли нет, просто ударная волна, а потом я опять вижу…

Больной Е., страдающий хроническим алкоголизмом, поступил в клинику не с травмой, а с брюшной водянкой, а ко мне его направили после операции, потому что он так кричал по ночам, что не давал спать соседям по палате.

— Что вы видите?

У него было морщинистое красное лицо, испещренное бурыми пятнами. Обеими руками, которые беспрестанно тряслись от кончиков пальцев до локтей, он растирал себе щеки.

— Я лежу, а на мне, прям сверху, Харрис, Родни Харрис, только без головы. Оторвало ему голову.

Травма не является частью истории, она вынесена за скобки. Травма — это то, что мы отказываемся признать частью своей истории.

Но в следующие выходные Миранда вновь мощно вошла в мое сознание. В девять утра, когда я забирал со ступенек крыльца воскресный номер «Нью-Йорк таймс», я увидел ее у калитки. Она стояла ко мне спиной, склонившись над ведром с мыльной водой, и почему-то старательно оттирала ствол дерева. Но стоило ей сделать шаг в сторону, я тут же понял почему. Ее таинственный преследователь оставил красную метку прямо на стволе высокого дуба, у которого едва набухли почки.

Я решил не подходить и ни о чем не спрашивать, просто взять газету и тихонько прикрыть дверь, но она услышала и обернулась на звук. Мгновение мы смотрели друг на друга сквозь стекло. Миранда не улыбнулась, но в ее чертах проступила какая-то мягкость. По-моему, прежде чем вернуться к своей чашке кофе, я кивнул. Казалось, все мое тело наэлектризовывалось одним только выражением ее лица.

Вот письмо отца, написанное в 1944 году, точная дата не указана:

После долгого плавания мы наконец-то на суше. В пути было тепло и тесно. Меня не укачивало, но многие маялись морской болезнью. Переход через экватор отмечали шутками, частью веселыми, частью злыми. Меня поразили туземцы: маленькие, курчавые, темнокожие, босоногие, в набедренных повязках, торгуют изделиями из бамбука и раковин, не очень, правда, успешно. По моим ощущениям, мы где-то в Новой Гвинее. Пишу это при свечке.

Когда Инга открыла мне дверь, ее щеки пылали от возбуждения. Она быстро заговорила, чуть тараща глаза:

— Я послала запрос в Блу-Винг и получила кое-что интересное. Правда, я пока не поняла что к чему. Из архива мне прислали свидетельство о регистрации брака между Альфом Одландом и Бетти Деттлинг. Они поженились в двадцать втором, а через год у них родился ребенок, но имя, указанное в метрике, — Уолтер, Уолтер Одланд, а не Лиза. И никаких упоминаний о том, что у них была девочка по имени Лиза, найти не удалось. Папе было пятнадцать, значит, Лиза либо одного с ним возраста, либо постарше, раз уже жила отдельно от семьи и работала. Так что концы с концами тут не сходятся.

— Может, не тот Одланд? Однофамилец?

— Нет, он на весь город один. Возможно, Лиза — его дочь от первого брака. Он же мог развестись с женой или, скажем, овдоветь. Разводы среди переселенцев в прерии были делом обычным, но эта история произошла позднее, да и для дочери было бы логичнее остаться с матерью, а не с отцом, так что скорее всего речь не о разводе, а о смерти жены. Сам Альф скончался в шестьдесят восьмом, а Бетти — только в семьдесят пятом, но главное, что Уолтер до сих пор жив. Мне прислали номер его телефона, я звонила, но никто не брал трубку. Он совсем старик, и автоответчика у него нет, но я постараюсь дозвониться.

Мне вдруг расхотелось идти дальше, словно мы посягаем на нечто неведомое, а оно потом развернется и ударит нас. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, до какой степени странно мне, психоаналитику, привыкшему выслушивать исповеди о предательстве, несчастьях, причиненной другому боли, отворачиваться от истории, похороненной между несколькими страничками документов из городского архива. Но психоаналитиком, действительно способным слушать что угодно, я становился только в строго определенных обстоятельствах и в строго определенном месте — у себя в кабинете. Вне стен этого кабинета начиналась моя жизнь в другом измерении: жизнь сына, брата, друга.

— Ты действительно хочешь лезть во все это?

— А ты нет?

— Я просто подумал об Уолтере Одланде. Что, если твои вопросы…

Конечно, я лгал. До этой минуты я думать не думал об Уолтере Одланде.

— Нет, Инга, все не так. Просто мне очень не по себе от того, что мы можем найти.

— Я каждый день собиралась рассказать об этом маме, но так и не решилась. Не могу, хватит с нее. Ей и так досталось. Но я все-таки хочу узнать. И ты, я думаю, тоже.

— Ты права, — кивнул я.

При упоминании о маме меня ужалило раскаяние. Надо ей позвонить.

Мы заговорили о других вещах: о том, что Соня, оказывается, пишет длинную сюжетную поэму об окончании школы и планах на будущее, о ее нежелании говорить.

— У нас с ней все замечательно, но в пятидесяти процентах случаев я понятия не имею, о чем она думает.

— И при этом к психотерапевту она идти не хочет.

— Нет, но пообедать со своим дядей Эриком наверняка согласилась бы.

Я пообещал, что сам позвоню Соне и приглашу ее куда-нибудь. И тут моя сестра сообщила мне, что пишет книгу, совершенно не похожую на те, что писала раньше, — истории жизни философов, истории откровений, повествующие о неразрывности чувств и идей. Она принялась говорить о карете Паскаля, чудом удержавшейся на мосту в Нейи, когда передние лошади уже упали в реку, и об «Амулете», написанном в понедельник, 23 ноября 1654 года, о словах мистического озарения, нанесенных на полоску пергамента, которую он зашил за подкладку камзола и до самой смерти носил с собой. Она рассказывала о юношеском сне Декарта, где его преследовали какие-то фантомы и ветер все бушевал, не давая ему двигаться вперед, а только раз за разом сбивал с ног; о записи, сделанной Витгенштейном на Русском фронте летом 1916-го: «Есть, разумеется, нечто невыразимое. Оно показывает себя, это — мистическое»;[14] и под конец о раскрытой Кьеркегором отцовской тайне. Кьеркегор всю жизнь чувствовал, что его суровый, нелюдимый религиозный отец носит что-то в себе, но узнал правду лишь перед самой его смертью. Пережитое душевное потрясение он назвал в своих дневниках «великим землетрясением, ужасным сдвигом», поставившим его перед «новым, безошибочным пониманием всего сущего».

— Я говорить об этом спокойно не могу, меня так и разбирает, а ведь это только начало. Ты не представляешь себе, Эрик, насколько мне все это близко, словно я сама имею отношение к таким вот переломным моментам. Озарение, откровение никогда не приходит «насухую», ему, как правило, сопутствуют чувства. Конечно, Шопенгауэр был настоящим сухарем, но ведь он — исключение. И речь тут не только о философах, но и об ученых, возьми хотя бы Эйнштейна, или о людях искусства. Возьми, например, Макса. Как он ликовал, когда находил своих персонажей, их судьбы. Он же любил своих героев, он любил их, а они были всего лишь плодом его фантазии. Вымыслом. Человеку свойственно любить собственный вымысел.

Голос Инги чуть сорвался, ее захлестывали эмоции, лицо словно освещал какой-то внутренний огонь.

Творческий процесс у моей сестры всегда шел по синусоиде: фазы мощной производительности перемежались периодами «неврологической ломки» (ее собственное выражение), когда она маялась мигренями и хандрой. Сейчас, глядя на ее сияющие глаза и лицо, исполненное экстатического восторга, я подумал, что, будь она моей пациенткой, я бы тут же отметил для себя симптомы навязчивого состояния. Как однажды при мне заметил коллега: «Каждый переступивший порог моего кабинета автоматически попадает под подозрение».

— Давай поспокойнее, ладно? А то ты завелась не на шутку.

Глаза Инги чуть сузились, она усмехнулась:

— Ты боишься, что из меня опять лезет мое эпилептическо-гиперграфическо[15] — эйфористическое «я» и за мной снова придут ангелы?

— В общем, да.

— Эрик, ты же знаешь, мы с этим «я» неплохо ладим, по крайней мере в предлагаемых обстоятельствах. Ладно, братик, обними меня.

Мы по-прежнему сидели рядом на диване. Инга распахнула руки, я притянул ее к себе, чувствуя под пальцами тонкие плечевые кости. Когда я отпустил ее, она повернула голову и долго смотрела на дом за окном, потом произнесла:

— Кьеркегор никогда ничего писал о том, что за тайна была у его отца. И очень может быть, что про нашего отца мы никогда ничего не узнаем. Я уже чего только себе не воображала, придумывала целые истории, представляла себе, как они нашли умирающую женщину или труп где-нибудь в лесах. Я даже до убийства додумалась. А вдруг у них на глазах произошло что-нибудь ужасное? Да нет, ерунда все это, папа бы не стал молчать о преступлении. Этого быть не может.

У меня перед глазами вдруг возник невысокий белый домик, торчащий как гриб на фоне расстилающихся вокруг полей, а потом я увидел, как бабушка тянет на себя крышку погреба и мы спускаемся в темноту, которую освещает лишь луч фонарика. Мне всегда нравилось, как там пахнет — холодной сырой землей. «Могилой», — вдруг проносится у меня в голове.

— А потом, четыре года спустя, она разыскивает его, они встречаются у Оберта в кафе. И еще вся эта история с Гарри, а теперь вот еще какая-то мачеха. Эрик, пойми, он мог бы сжечь это письмо, просто взять и сжечь. Вот что мне покоя не дает. А он оставил нам ключ к прошлому.

Неопознанные ключи.

Я ушел от Инги около семи вечера и, несмотря на холодный моросящий дождь, отметил про себя, что день удлинился. Закрывая за собой тяжелую входную дверь, я вдруг заметил невдалеке рыжеволосую женщину. Она шла по направлению к Бродвею с большой сумкой на плече. Я остановился, пытаясь рассмотреть ее получше, чувствуя, как в душе нарастает паника. Неужели это та самая журналистка из «Подноготной Готэм-сити», с которой я тогда столкнулся на лестнице? А вдруг не она? Опустив голову и держа раскрытый зонтик чуть под углом к себе, чтобы не промокнуть, женщина шла вперед быстрым уверенным шагом, словно человек, которого послали на важное задание.

На подходе к дому я увидел в освещенном окне гостиной скачущую вверх-вниз Эгги в розовой пижаме с кошечками и полотенцем на голове. Отрываясь от земли, она зажмуривала глаза от напряжения и плотно сжимала губы, растягивая их в лягушачью гримаску. Это были прыжки не на жизнь, а на смерть. Я надеялся, что Эгги заметит меня, когда я буду проходить под окнами, но этого не произошло, так что я, сжимая в руках портфель, устало поднялся к себе на второй этаж и, отпирая дверь, почувствовал с ужасом, что глаза мои на мокром месте. Меня грызла злая тоска. В тот вечер я долго говорил по телефону с мамой. Она жаловалась, что места себе не находит, что не может ни на чем сосредоточиться, ни почитать, ни вещи по местам разложить. Что каждую ночь ощупью ищет отца в постели, чтобы проверить, как он там, и почему-то никого не находит. Она снова говорила о его смерти, о том, как он выглядел, когда умер, о надгробии, которое хотела бы поставить на его могилу. Спрашивала что-то о счетах к оплате, а я слушал ее голос и слышал в нем уязвимость, которой раньше не было, слышал незнакомую мне дрожь. На прощание она спросила:

— Сынок, а у тебя-то как дела? Как ты, мой дорогой?

— Все ничего, держусь.

— Да уж, ты давай держись там!

Эти слова эхом отозвались у меня в голове. «Держись», — подумал я. Как будто речь идет о человеке, который висит в воздухе. И почему-то «там». Не здесь, а там, в каком-то другом месте. В памяти вдруг возник десятиклассник Дейл Планки, который повесился весенним утром, потому что опоздал на школьный автобус. Один мой давнишний пациент, мистер Д., семилетним мальчишкой обнаружил своего отца в подвале, он повесился там на брючном ремне. Мои мысли, беспорядочные, отрывочные, продолжали развиваться в этом мрачном русле все время, пока я ужинал в одиночестве, а потом, вместо того чтобы читать статью о невробиологической природе депрессии, выпил целую бутылку красного вина под какой-то фильм, который так и не посмотрел. До меня доносился шум машин с Гарфилд-плейс, хохот подростков, сбивавшихся в кучки на улице, звук телевизора из соседнего дома. К тому времени, как мое истерзанное захмелевшее «я» рухнуло на кровать, мысли о самоубийстве Сары вытеснил пронзительный голос Джини, которая визжала: «Конечно, ты у нас образцово-показательный! Ты у нас идеал! Да дерьмо ты собачье, вот ты кто!»

А я думал об отцовских реакциях бегства. Проваливаясь в сон, я шел вместе с ним, я был им, я чувствовал, как у меня под ногами, то под правой, то под левой, хрустит гравий, я стремительно двигался по черной, без единого огонька Данкел-роуд, по нашей дороге, а по обеим ее сторонам расстилались кукурузные поля.

Шестого декабря 1944 года мой отец писал родителям из Новой Гвинеи:

У нас небольшая передышка, и мы вернулись к месту высадки. Льет дождь, так что сижу в палатке.

На следующий день бойцам 569-го батальона впервые доставили почту, и отцу пришло письмо от Джима, его друга по колледжу Мартина Лютера. Из-за полученной еще в школе футбольной травмы Джим призыву не подлежал.

Ларс,

17 октября 1944 года Говард Ли Ричардс скончался от ран, полученных в ходе боевых действий. Он высадился с парашютом в Южной Франции на третий день после Дня Д,[16] а перед этим два месяца воевал в Италии.

После него остались три верных товарища: Ларс Давидсен, Джон Янг и Джим Ларсен. Пиши!

Джим.

«Я забился в какой-то угол, — писал потом мой отец, — и плакал там, пока слезы не кончились».

Тем же самым почтовым бортом он получил письмо от Маргарет, начинавшееся строками из Второго послания апостола Павла к Коринфянам: «Ибо сила Моя свершается в немощи. И поэтому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова».

Сегодня я никоим образом не могу распутать клубок противоречивых эмоций, которые терзали меня всю следующую ночь. Я не принадлежу к тем, кто верит в истории про обращения, происшедшие из-за одного-единственного события, почему-то ставшего переломным. Но я, однако же, верю в предобуславливание — когда взрывчатое вещество долго, по капле, копится, а потом достаточно одной искры, чтобы все перевернулось вверх дном. Мне было довольно одного только известия о смерти Ли. В том, как апостол Павел понимал благодать, сквозили разом и издевка и утешение. Позднее сон или, как называл его Шекспир, «смерть каждодневной жизни»,[17] сморил меня, а проснулся я с чувством странного успокоения. Мне, без каких-либо сознательных усилий, удалось избавиться от бесконечных забот о вещах ничтожных. Вдруг возникло абсолютно новое ощущение свободы. И служить я стал лучше, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Первым происшедшую со мной перемену заметил лейтенант Гудвин, у которого было высшее образование. Когда мы перелезали через бортовые поручни корабля, готовившегося перевезти нас на Лусон, он стоял на палубе, и для каждого солдатика у него были наготове какие-то ободряющие слова. Заметив меня, он сказал: «Дорогу стоику!» После этого он меня иначе не называл. Но я в то время имел самое отдаленное представление о том, что такое «стоик».

21 января 1945 г. Филиппины.

Это второе письмо. Времени на них почти нет, днем присесть некогда, а по ночам нет света.

Миранда говорила задыхаясь, настойчиво глядя мне прямо в глаза:

— Я вас очень прошу, помогите мне.

Была среда, семь часов вечера. Она стояла у моих дверей, а внизу, у нее за спиной, маячила Эгги, одетая в пижаму и толстый свитер. На щеках девочки блестели еще не высохшие слезы, к груди она прижимала куклу.

— Я пыталась дозвониться сестрам, но они не успевают приехать. А мне срочно надо…

Миранда сглотнула.

— Понимаете, мне не с кем оставить Эгги.

Она отвела глаза.

— Извините, что приходится вас беспокоить, но это действительно очень срочно. Я бы иначе не стала просить.

Я кивнул, потом спросил:

— Это надолго?

— Надеюсь, что нет. Мне надо кое-что уладить.

Я посмотрел на жавшуюся на нижней ступеньке крыльца Эглантину, которая с момента нашей последней встречи, казалось, стала ниже ростом. А может, она казалась меньше из-за своей неподвижности? Ребенок, который всегда скакал, как мячик, теперь застыл.

— Ну как, останешься со мной, пока мама сходит по делам?

Два огромных глаза неотрывно смотрели на меня. Девочка кивнула, ее нижняя губка рефлекторно подергивалась.

— Ты расстроилась, потому что маме нужно уходить?

Еще один кивок.

— Ты же уже приходила ко мне в гости. Помнишь, как мы хорошо разговаривали. А не хочешь разговаривать — порисуешь. Или посмотришь книжки.

Миранда сбежала вниз по ступенькам и присела на корточки перед дочерью. Я не слышал, что она ей сказала, но после этих слов девочка взяла ее за руку и дала отвести себя по лестнице. Мать на мгновение притянула расстроенную малышку к себе и умчалась прочь. Не успела дверь закрыться, как Эглантина заревела:

— Ма-а-ама, я хочу к ма-а-аме!

Кукла полетела на пол. Обхватив руками искаженное гримасой личико, девочка рыдала, мотая головой взад-вперед в такт своему отчаянию.

Я наклонился и попробовал было потрепать ее по плечу в утешение, но малышка оттолкнула мою руку и принялась плакать еще громче, почти визжать, потом метнулась в гостиную и бросилась ничком на диван.

Нужно было подождать. Громким голосом я объявил Эгги, что если я ей понадоблюсь, то буду рядом, в соседней комнате.

Я сидел за столом, цепенея от отчаянного детского плача, и хотел только одного: чтобы она перестала.

Через несколько минут рыдания стали на тон ниже, а потом им на смену пришли всхлипы. Еще через минуту я услышал легкий звук шагов и поднял голову. Эгги стояла в дверях: красные глаза распухли от рева, под носом повисли две прозрачные дорожки соплей. Она молча смотрела на меня и непроизвольно всхлипывала. От каждого судорожного вздоха голова и подбородок ходили ходуном.

Еще несколько секунд мы молчали, а потом она с большим достоинством пискнула:

— А Чарли обзывается. Говорит на меня Эглантина-Карантина.

— А кто такой Чарли?

— Один мальчик из моей группы.

Переломный момент был пройден, и мы превратились в товарищей по несчастью, известному под названием «ожидание». Эгги выпила три стакана сока, смолотила шоколадку, которая уже месяц лежала на кухне, банан, черничный йогурт и полчашки хлопьев с молоком, вспомнила про заброшенную куклу Венди, всыпала ей по первое число за многочисленные нарушения режима, нарисовала четыре картинки с четырьмя бесконечно грустными мышами и еще одну, более жизнерадостную, изображавшую женщину, которая, как она мне объяснила, была «из маронов»[18] и доводилась ей прапрапрапрапрапрабабушкой. Потом она обследовала дом, заявив, что он большой, «ну, прям, как дом», сосредоточенно прослушала три сказки из «Оливковой книги» Эндрю Лэнга[19] и в промежутках между этими видами деятельности трещала без умолку. Ее голосок, похожий на запыхавшуюся флейту пикколо, не оставлял меня ни на минуту, докладывая о детсадовских предательствах:

— Алисия сказала, что больше не будет со мной дружить. Я обиделась. А потом сказать что? Она сама про это забыла! А Чарли дурак. Он толкнул Космо. Воспитательница его даже за шиворот схватила.

И через весь вечер пунктиром шло ее беспокойство о Миранде. Я несколько раз замечал, что Эгги куксится, словно вот-вот заплачет, но слез не было. Вместо этого из груди ее вырывался глубокий вздох, а следом за ним вопль, который, при всей искренности, все же отдавал некоторой театральностью:

— Ну где же, ну где же сейчас моя мамочка? Ну где же, ну где же ты, мамочка моя ненаглядная?

И в самом деле — где? Около одиннадцати часов вечера этот вопрос начал занимать меня все сильнее. К тому времени мы перебрались в библиотеку, включили фильм «Цилиндр» и смотрели, как черно-белые Фред Астер и Джинджер Роджерс крутятся, вертятся и бьют чечетку. Я достал для Эгги подушку и одеяло, но объяснил, что это не потому, что она остается у меня ночевать, а просто так удобнее смотреть кино. В час ночи «Цилиндр» уступил место «Китти Фойл» все с той же Джинджер Роджерс, рядом со мной посапывала спящая девочка, а я по-прежнему сидел на диване и со все возрастающим напряжением ждал звонка в дверь, надеясь, что не дал этим дивным очам провести себя, что Миранда не сыграла со мной злую шутку, что она не лежит сейчас в объятиях любовника, в то время как я сижу с ее ребенком, и что она, оброни Создатель, не бросила Эгги окончательно и бесповоротно. Нет, это решительно невозможно. Я почти ничего не знал о Миранде, но достаточно часто видел их с Эгги вместе, чтобы не допустить даже мысли об этом. Посему я принялся размышлять о ее таинственном преследователе и о фотографиях. А сколько полагается ждать, прежде чем заявить в полицию? Потом утомление взяло свое, и когда в дверь наконец позвонили, я дернулся, бросил взгляд на часы — три часа ночи — и побежал вниз открывать.

Миранда стояла, держа правую ладонь в левой, между пальцами сочилась кровь. Не говоря ни слова, я разжал ей руки и, увидев на указательном пальце правой глубокий порез, потащил ее на кухню промывать рану. Она отмахивалась, говорила, что это пустяки, что беспокоиться не о чем, и только спрашивала, где Эгги. Я достал бинт и пластырь, наложил повязку, а потом, расхрабрившись от сознания того, что меня очень просили помочь и я помог, опустил Миранде обе руки на плечи и велел ей сесть. К моему изумлению, она подчинилась.

— Сейчас глубокая ночь, — произнес я. — Я не знаю, что случилось, не знаю, что происходит, но Эгги сегодня вечером пришлось несладко, да и мне, прямо скажем, досталось по вашей, между прочим, милости. Так что вам придется мне кое-что объяснить. Не хотите сейчас — извольте, тогда завтра.

Миранда сидела у стола, положив перед собой забинтованный палец. Прежде чем мы пошли на второй этаж забирать спящую Эгги, она повернулась ко мне и ответила:

— Это длинный разговор. Слишком длинный. Но я хочу, чтобы вы знали, что сегодня я была в абсолютно безвыходном положении. Честное слово.

— А с пальцем что?

— Сопутствующие разрушения, — отозвалась она, пытаясь улыбнуться.

— С мамой творится что-то неладное, — сказала Соня.

Последнее слово прозвучало несколько неотчетливо, поскольку было произнесено с набитым ртом. Соня как раз отправила туда кусок сэндвича. Она какое-то время смотрела на меня, потом принялась разглядывать дно своей тарелки, не преставая при этом жевать.

— Я тут как-то вернулась домой вечером и застала ее в слезах, но она наотрез отказалась объяснить мне, что случилось.

— Ну, в том, что мама плачет, нет ничего страшного, — сказал я. — Бывает. Она в последнее время так много работает, что я даже беспокоиться начал, как бы она не надорвалась, ей надо быть осторожнее.

Соня кивнула:

— Я думаю, дело не только в переутомлении. Это все из-за папы.

— Почему ты так считаешь?

— Вот вчера вечером она смотрела этот фильм, «Синеву». Ну нет бы сесть и просто посмотреть от начала до конца. Вместо этого она мотала вперед-назад, смотрела какие-то отдельные куски, снова проматывала к началу, опять смотрела их же, и я видела, что она чем-то страшно взволнована и удручена. На самом деле мама от меня ничего не скрывает. Если я спрашиваю, она мне отвечает, так, мол, и так. Но она так и не смогла мне толком объяснить, почему без конца смотрит эту сцену с Эдди Блай и Китом Роландом, так что я не знаю, что и думать.

— Но ведь фильм снят по сценарию твоего отца. Может, ей хотелось вслушаться в текст.

— Пятьсот раз подряд?

Соня положила сэндвич на тарелку и принялась накручивать на палец прядь волос. Тик. Я не в первый раз ловил ее за этим занятием. Глядя на племянницу, я вдруг вспомнил, как она, щекастая, довольная жизнью кроха, лежала на коленях у Инги, сосала молоко из бутылочки и рассеянно теребила пальчиками длинные белокурые волосы матери.

— Одним словом, с мамой что-то происходит, может, она сама расскажет, не знаю. Я просто беспокоюсь, что будет, если я съеду.

— Ты выбрала Колумбийский университет, чтобы остаться в Нью-Йорке? Хочешь быть поближе к ней?

Соня залилась пунцовым румянцем и оставила волосы в покое.

— Ну дядя Эрик, это же нечестно! Мне нравится город, я его обожаю, и университет замечательный. Что же мне, сидеть четыре года в какой-нибудь дыре? Зачем?

— Вы так беспокоитесь друг о друге…

— Разве мама обо мне беспокоится?

Соня вновь сосредоточилась на недоеденном сэндвиче. Рот у нее был Ингин — те же красивые сочные губы, что у матери в молодости. Мальчишки, наверное, ею бредят, подумал я, ощущая прилив жалости к безымянным недорослям, сидящим рядом с Соней в классе.

— Она рассказала мне, что у тебя по ночам кошмары.

— А у кого их нет? Да все нормально.

Я заметил, что она смотрит в сторону, словно прячет глаза.

— «Нормально», конечно, слово классное, но…

В ответ на это Соня повернулась ко мне.

— Я думаю, эту фразу обязательно слышит каждый пациент доктора Давидсена, — сказала она насмешливо.

Эти ее увертки меня не удивили, но я поразился появившейся в ней уверенности. Соня очень зрело рассуждала о своей поэме, которая называлась «Кости и ангелы», о желании писать, говорила, что хотела бы учить русский, чтобы читать Цветаеву и Ахматову в оригинале. На мой вопрос о мальчике призналась, что пока на горизонте никого нет. Ни один из ее поклонников ей по-настоящему не нравился, и хоть она сокрушалась по этому поводу, я чувствовал, что для нее пора любви еще не наступила, пока не наступила. Внутри нее тоже жили бессловесные призраки, и она их ревниво охраняла. Я ни словом не обмолвился о том, что надеюсь увидеть их на страницах ее поэмы, я лишь попросил почитать, когда все будет готово. Мы вышли на Варик-стрит, Соня крепко обняла меня на прощание и пошла по направлению к дому, а я смотрел ей вслед. Ее походка стала чуть подпрыгивающей, раньше такого не было, и это стремление оторваться от земли при каждом шаге меня порадовало.

Мне надо было на Чемберс-стрит и потом на третью ветку метро. По дороге я думал о Максе и его фильме. Мне безумно нравилась «Синева», и, пока я ехал на метро, да и потом, в течение всего этого дивного, теплого, сулящего весну вечера, я беспрестанно вспоминал то этот эпизод, то тот. Макс написал сценарий специально для независимого режиссера Энтони Фарбера и никому не известной актрисы Эдди Блай. Я потом потерял ее из виду. Она снялась в нескольких малобюджетных некоммерческих картинах, а потом пропала. Помню, на званом ужине, который Макс с Ингой устроили перед началом съемок, нас посадили рядом. У нее были короткие темные волосы, миловидное скуластое личико и какая-то бесшабашная, чуть небрежная манера держаться, как нельзя лучше подходившая ее героине, Лили. А потом на экране я увидел ее гигантский профиль. Она запрокинула голову для поцелуя. Прелестные женщины, которые целуют и которых целуют. Не будь их, не было бы кино.

В сценарии Макса речь шла о молодом человеке по имени Аркадий. Поезд привозит его в город, очень похожий на Квинс — точнее говоря, это и есть Квинс, — где он бродит по улицам и вскоре замечает, что стоит ему завернуть за угол, как он всякий раз оказывается в новом квартале, обитатели которого говорят на новом языке. Часть языков в фильме настоящие, часть — тарабарщина. Аркадий пытается наняться на работу, но его отовсюду гонят, потому что никто не понимает его английского. Трое мужчин в красном выкрикивают что-то невразумительное и оскорбительно хохочут, показывая пальцами на его одежду, хотя на нем самые обычные джинсы и футболка. Вскоре после этого он замечает впереди себя женщину. Она оборачивается, улыбается и растворяется в толпе, одетой в желтое, а буквально через несколько секунд Аркадия жестоко избивают какие-то люди в зеленом. После цепи подобных злоключений он оказывается в гостинице и получает от приветливого хозяина, который глух от рождения, место уборщика и комнату. Интерьеры гостиницы все время меняют цвет: сегодня утром ковер отливает в синеву, завтра он зеленоватый, послезавтра — изжелта-зеленый. Свои наблюдения Аркадий заносит в дневник, и эти записи звучат за кадром, пока камера показывает, как он моет полы, перестилает постели и вытирает пыль в обшарпанных номерах. Ему кажется, что вещи, одежда и документы, которые там лежат, принадлежат постояльцам, но ни одного из них он ни разу не встретил. По вечерам он сидит над подаренным хозяином учебником по языку жестов. Мне особенно нравится кадр, когда он, складывая определенным образом пальцы, учит алфавит и тень от его рук пляшет на стене. Однако стоит ему оказаться на улице, он всюду видит банды молодых людей в одежде определенных цветов, беспрепятственно разгуливающих по городу, так что каждый такой выход чреват для него угрозой.

Он понимает, что либо в чередовании цветов кроется загадочный шифр, который надо разгадать, чтобы постичь тайну города, либо он сошел с ума. Зритель тоже не знает, чему верить. В окне доходного дома, где сдаются квартиры, Аркадий снова видит ту девушку, Лили. Она смотрит на него, стоящего внизу, на тротуаре, улыбается и задергивает занавеску. Потом он замечает ее в овощном, где она покупает апельсины. Лили перехватывает его взгляд и снова улыбается ему через стекло витрины, но стоит ему подойти поближе, как ее и след простыл. В магазине, где продают фотоаппараты, ему попадается на глаза ее фото, он покупает его вместе с рамкой и ставит на тумбочку возле кровати. Но фотография отражает лишь одну из множества ее ипостасей. Всякий раз, когда Аркадий встречает Лили, она выглядит несколько по-иному: иначе накрашена, иначе одета, иначе причесана, иначе держит себя. Как-то в выходной Аркадий бродит по улицам, натыкается на галерею, заходит внутрь и видит, что там выставлены семь больших полотен, но не по стенам, а прямо на полу. Он наклоняется и начинает их разглядывать. В этот момент мы чувствуем, что в истории наступает переломный момент. Камера движется от холста к холсту, и становится понятно, что это семь абсолютно одинаковых полотен: семь портретов пишущего дневник Аркадия. Аркадий поднимает голову и встречается глазами с красавицей Лили, которая идет ему навстречу. Так начинается их загадочный роман.

Это все из-за папы. Возможно. Макса очень увлекала работа над фильмом, и Фарбер включил его в съемочную группу, чтобы можно было вносить в сценарий изменения по ходу дела. Инга показывала мне фотографию, где Макс и Тони стоят в обнимку, зажав в зубах по толстенной сигаре, и улыбаются от уха до уха. Я шел домой и чувствовал, как наливаюсь до краев весенним воздухом и солнцем. Алость герани и фиолетовый цвет анютиных глазок на бруклинских крылечках, ярко-розовый в соцветиях ранеток и белый кипень кизиловых деревьев, мимо которых я проходил, ощущались почти до болезненности. Наверное, «Синева», прокручивавшаяся в голове, обострила мое цветовосприятие. Ускользающая женщина. Сперва ею была Джини, по крайней мере в самом начале, теперь Миранда. Я представлял себе, как она откидывается назад и смотрит на меня, я представлял, как я наклоняюсь и целую ее. После моей ночной вахты по сидению с Эгги мы с Мирандой не виделись, но по хлопанью калитки, звуку шагов, доносившемуся снизу, или по раздающемуся порой рыку в адрес дочери я знал, что они рядом.

Вечером я пересматривал «Синеву». Во время встречи в галерее незнакомка говорит, что ее зовут Лили Дрейк и она художница. Аркадий не понимает, каким образом ей удалось написать его портрет после столь мимолетных встреч, и слышит в ответ:

— У меня фотографическая память на лица.

Вечер завершается в постели Аркадия, но оставаться на ночь Лили отказывается. Фарбер трижды включает в фильм одну и ту же сцену, эдакое киношное дежавю, когда Лили быстро одевается, на цыпочках крадется к двери и, стараясь не будить спящего Аркадия, сбегает вниз по лестнице и исчезает в темном городе. Но однажды, хотя она и говорит, что ей обязательно надо уйти, она засыпает рядом с возлюбленным, а когда просыпается, он радостно заключает ее в объятия, но тут происходит что-то ужасное. Лили почему-то не узнает его и отчужденно спрашивает:

— Кто вы такой?

Действие в фильме почти не сопровождается словами, а закадровый текст не имеет ни малейшего отношения к картинке на экране. Макс придумал для своей эротической притчи неоднозначный конец: пытаясь отыскать Лили, Аркадий мечется по городу, обходя все места, где они когда-либо встречались, но в конце концов отчаивается и решает уехать. Куда везет его поезд — неизвестно, но когда он садится на свое место, то видит, что напротив него, склонившись над книжкой, сидит молодая девушка в темных очках. Она на кого-то смутно похожа. Потом девушка поднимает голову и улыбается Аркадию. Для того чтобы последний эпизод получился, Фарбер разве что под землей не искал актрису с чертами Эдди. В результате им удалось найти девушку, обладавшую просто пугающим сходством с героиней, но она не была актрисой, и, несмотря на то что от нее требовалось только вскинуть подбородок и улыбнуться, сцену сняли только с пятнадцатого дубля.

Когда зазвонил телефон, я надеялся, что это Миранда, но, к своему изумлению, услышал голос Бертона, моего старинного приятеля еще с институтских времен. В последний раз мы разговаривали бог знает сколько лет назад. Он и в юности слыл большим оригиналом, а с возрастом его странности и нелюдимость только усиливались, так что мы довольно быстро разошлись. Гениальный мизантроп Берти, как все его тогда звали, поскольку любящие родители в придачу к фамилии Бертон нарекли его дивным именем не то Бернард, не то Берни, бросил практику и пошел в науку. Он занялся историей медицины — делом хоть и неприбыльным, но почетным — и занимал какую-то должность в медицинской библиотеке на 103-й улице. Когда он спросил меня, не хочу ли я с ним поужинать, я ответил, что ужасно хочу, а потом слегка поежился, поскольку понял, что сказал чистую правду.

Пока я что-то делал перед тем, как лечь спать, у меня с губ несколько раз срывалась прежняя мантра, срывалась, как всегда, сама собой, смущая меня, словно в комнате незримо находился посторонний человек, который слышал, как я шепчу:

— Я совсем один.

Три ночи подряд был жуткий артобстрел, — писал мой отец. — В первую ночь я, как и все остальные, по наивности верил, что с воем проносящиеся над головой снаряды летят из наших же морских орудий и метят в цель, находящуюся от нас до ужаса близко, и мы слышали россыпь шрапнели по песку. Как же мы ошибались. Японцы, захватившие наши береговые орудия еще в 1942 году, теперь использовали их против нас. Это были огромные установки на гусеничном ходу, которые выкатывали по ночам из пещер, и они методично и непрерывно лупили по нашему берегу. Так что мы очень быстро поняли что к чему. Снаряды рвались все ближе и ближе, словно раскаты грома в грозу. Ужас, который испытываешь при мысли, что место, где сейчас лежишь, вот-вот превратится в воронку, — это, пожалуй, одно из самых страшных ощущений на войне. И потом наступает облегчение, оттого что этот выстрел мимо, и меньше всего думаешь, каково сейчас товарищам, лежащим справа и слева от тебя. Пальба длилась ночи напролет, а с рассветом прекращалась, оставляя после себя гигантские рытвины.

В первую же ночь после высадки прибой вынес множество трупов. Значит, для кого-то из нас путь к берегу оказался последним. Нам приказали оставить все как есть, дескать, потом солдаты из похоронной команды, которые знают, что делать, прочешут всю береговую полосу. Мы с Генри Паркером выловили одно тело прямо из воды, сил не было смотреть, как оно болтается в волнах туда-сюда. Другие трупы были частью зарыты в песок, так что обряд предания тел земле можно было считать до какой-то степени состоявшимся. Море приносило их еще два дня, но количество становилось все меньше. На третий день берег оказался усеян снаряжением. Все это были предметы первой необходимости военного времени: продовольствие, боеприпасы, деревянные кресты и звезды Давида. Между прочим, в вещмешке каждого солдата непременно находился наматрасник. Никто не удосужился нам объяснить, чего ради мы таскаем лишнюю тяжесть, а когда человек сам догадывался, то без лишних вопросов соглашался, что есть вещи, о которых в армии не спрашивают. Солдат Второй мировой носил в вещмешке собственный саван.

На вторую ночь нам приказано было окопаться как следует. Мой окоп получился слишком глубоким, так что я оказался по щиколотку в воде, а вдобавок ко всем моим несчастьям, туда без конца лезли песчаные крабы. Ближе к рассвету я перебрался дальше от берега, к Генри Паркеру, у которого окоп вышел пошире из-за обвалившейся стенки, так что и для меня нашлось место. Да и боялся он меньше моего. Всякий раз, когда предназначенный нам снаряд бил мимо цели, Генри повторял как заведенный, заходясь от хохота:

— Ми-мо! Ми-мо! Ми-мо!

На третьи сутки мы едва держались на ногах от усталости, к которой примешивалось какое-то фаталистическое безразличие. Если палили не в нас, я спал, несмотря на канонаду. На следующее утро в небе появились американские пикирующие бомбардировщики, и благодаря им входы в пещеры, где японцы прятали береговую артиллерию, доставившую нам столько неприятностей, были завалены.

Прочитав это, я мгновенно увидел отца, как он у себя в кабинете, чертыхаясь под нос, старается высвободить вечно забивающийся под колеса инвалидного кресла кислородный шланг, бывший источником его постоянного раздражения. Он сидит, склонившись над листом бумаги, и что-то лихорадочно пишет, пишет так быстро, что от напряжения у него сводит мышцы спины и шеи. Я подхожу и кладу ему руку на плечо. Он с улыбкой оборачивается и, как товарища, похлопывает меня по руке в знак некой мужской солидарности. Потом он снова наклоняет голову и возвращается к работе, а я не спешу уходить из комнаты. Из окна виднеется поле за Данкел-роуд с коричневыми стеблями, торчащими из-под снега.

Мы с Ингой приехали в Миннесоту на Рождество, последнее, как выяснилось, Рождество в жизни нашего отца. Помню, что я мучительно думал тогда, что мне сказать. На ум приходили приличествующие случаю слова, но я их отбрасывал. В памяти возникает какое-то забытое чувство. Словно я пытаюсь уйти от чего-то страшного, но от чего именно — сам не знаю, а я возвращаюсь к этому мыслями снова и снова, поскольку тогда произошло что-то меня глубоко встревожившее и до сих пор бередящее душу. По-моему, на давнем приеме у Магды Гершель, моего психоаналитика, мне удалось заговорить о дистанции, которую отец всегда держал между мной и собой. Я тогда сказал, что, ставя себя на его место, я смог смириться с пропастью, нас разделявшей. Так вот, глядя из окна отцовского кабинета в декабре 2001 года, я понял, что заблуждался.

Когда дело дошло до десерта и мы закончили долгий разговор про книгу, посвященную развитию теорий памяти с античных времен до наших дней, которую писал Бертон, мой сотрапезник внезапно спросил, как дела у моей сестры. Голос его чуть дрожал, и я вспомнил, что в ту пору, когда все мы были молоды, он совершенно потерял из-за Инги голову. Но из этого ничего не получилось, поскольку уже тогда Бернард Бертон был толстяком с красным лицом и утиной походкой, не пользовавшимся успехом у представительниц противоположного пола. Но главной его бедой была не внешность, а влажность. Даже морозным зимним днем Бертон выглядел так, словно только что вышел из парной. Над верхней губой постоянно выступали капли пота, лоб блестел, а на темных рубашках мокрые пятна под мышками становились еще заметнее. Он, бедолага, казалось, отсырел насквозь, не человек, а губка, тронь — брызнет, и единственным средством индивидуальной защиты ему служил зажатый в кулаке носовой платок. Я еще в бытность нашу студентами намекнул было, что гипергидроз, или усиленное потоотделение, вполне поддается лечению, однако Бертон отрезал, что весь арсенал находящихся в распоряжении человечества средств, гарантирующих нелетальный исход, им перепробован, но безрезультатно.

— Значит, такая у меня потология, — заявил он.

В первый же год ординатуры Бертону пришлось поставить крест на карьере лечащего врача. Его трагический взор, бегущие по щекам реки пота, липкие ладони и вечно мокрый носовой платок мгновенно вызывали у всякого находящегося в сознании пациента чувство отторжения. И кроме всего прочего, изнурительное посвящение в профессию оказалось ему решительно не по нутру. Честно говоря, не было ни одного человека, которому бы оно было по нутру, но Бертон совсем скис. Все эти пейджеры, вибрирующие в любую минуту дня и ночи, экспресс-ЭКГ, бесконечные заборы крови, означавшие ковыряние в венах, артериях или позвоночниках у орущих младенцев или выживших из ума старцев, вкупе с хроническим недосыпанием совершенно его подкосили. В ответ на вопли пациента: «Изверг, садист, вы специально меня мучаете!» — его лицо искажала гримаса отчаяния. На этом лице не появлялось даже тени улыбки, когда Ахмед и Рассел, два наших штатных остряка, потешая публику, жонглировали бубликами, передразнивали какого-нибудь тяжелобольного или ерничали по поводу «прижмурившихся» или «склеивших ласты». Похоронный юмор. Бертону это было чуждо. Первый год интернатуры и мне дался нелегко. От усталости я еле ноги волочил, а по ночам мне снились взбухшие вены, которые вылезают из руки и вываливаются на пол, забрызгивая все вокруг кровью. Я хотел только одного: пережить это побыстрее и забыть. Я научился внутренне отгораживаться от чужого страдания, от рыданий, от запаха мочи и испражнений, от умирающих и умерших у меня на глазах. Я никогда не был на фронте, но понимал, что имел в виду отец, когда писал: Если палили не в нас, я спал, несмотря на канонаду.

— Как Инга? Ничего Инга, — ответил я. — После смерти Макса ей, конечно, несладко пришлось, да и сейчас не все гладко, но она молодец, держится.

Бертон набрал полную грудь воздуха.

— В прошлый вторник я решил днем устроить себе обеденный перерыв и пошел в парк. У меня, разумеется, были с собой бутерброды. Ну и, как это бывает, я ее там увидел. Совершенно случайно. Она до сих пор замечательно выглядит. Изумительно, я бы сказал. Редкой красоты женщина.

Слушая, как он говорит, я вспомнил, что когда дело касалось чего-то личного, речь его всегда обрастала избыточными уточнениями.

Бертон утер лоб платком и продолжал:

— Я уже решился ее окликнуть, ведь она сидела совсем рядом, на соседней скамейке. Прошло столько лет после того ужина, нашего последнего ужина, пятого ноября восемьдесят первого года. Но в парке она была не одна, а с какой-то женщиной, и они о чем-то бурно разговаривали. Очень бурно. По счастью, я захватил с собой кое-что почитать. Я просматривал работу Шимамуры о памяти в аспекте функций переднего мозга из сборника, подготовленного центром Гаццаниги. Могу прислать, если тебе интересно.

Он посмотрел на меня и снова вернулся к Инге:

— Горячность, с которой они беседовали, невозможно было не заметить, это бросалось в глаза. Инга очень переживала.

Бертон промокнул лоб некогда белым носовым платком, который по ходу ужина приобретал неприятный глазу серый оттенок.

— Она пошла в мою сторону, но меня не заметила, поскольку была в совершеннейшем смятении, просто вне себя, ничего вокруг не видела.

Он замолчал и долго разглядывал содержимое своей тарелки.

— И тем же вечером я позвонил тебе.

— Все понятно, — сказал я.

Бертон сокрушенно покрутил головой:

— Неудобно как-то получилось… Хотя наши с Ингой отношения, во время которых я окончательно и бесповоротно дискредитировал себя в ее глазах, и закончились столь бесславно, я всегда очень высоко ценил твою сестру и продолжаю ценить, поэтому видеть ее в таком состоянии было для меня чрезвычайно огорчительно. Боюсь, что я подслушал кое-что, мне не предназначавшееся, а сообщить об этом мог только тебе. Больше некому.

— Ну, и?.. — вопросительно протянул я.

— Ну, и я, — повторил за мной Бертон, — честно говоря, не все понял. Речь шла о каких-то письмах. Это слово я слышал несколько раз. И о деньгах.

На последнем слове он понизил голос, так что в нем появилось что-то замогильное.

— Одним словом, я решил, что нужно снять камень с души и все тебе рассказать. Я хочу, чтобы ты был в курсе.

Я кивнул.

— А та, другая, как она выглядела? — спросил я, ожидая услышать описание журналистки из «Подноготной Готэм-сити».

— Невысокая, чрезвычайно миловидная, с длинными темными волосами. На мой взгляд, несколько суровая.

— Что-нибудь еще?

— Да. В конце Инга кричала ей: «Как вы могли? Как же вы могли сделать такое? Это же низость!»

Я старался говорить как ни в чем не бывало, пытаясь объяснить ему, что мне нужно самому встретиться с Ингой, что наверняка поводов для волнения нет, что она очень эмоциональный человек, поэтому не стоит истолковывать ее вспышку превратно, но вскоре понял, что на самом деле просто хочу успокоить Бертона, чьи вислые щеки колыхались от бившей его нервной дрожи.

Семь фотографий, которые следующим вечером ждали меня на пороге, предназначались не Миранде, а мне. Они были разложены рядком, и каждая для верности прикреплена к крыльцу скотчем. Наклонившись, чтобы поднять их, я тут же заметил на фотографиях себя. Они были сделаны в тот день, когда мы втроем пришли домой и нашли те самые полароидные снимки. Процесс обнаружения снимков запечатлен не был, только наша прогулка по Седьмой авеню и Гарфилд-плейс. От Эгги на фотографиях остался лишь призрачный белый силуэтик, остальное намеренно стерли. Пока я стоял на ступеньках, рассматривая изображения, мне послышалось что-то похожее на щелчок затвора камеры. Я оглянулся, но никого не увидел, лишь на противоположной стороне улицы медленно шли по тротуару мужчина и женщина. Держа портфель под мышкой, я повернул ключ в двери, неловко прижимая карточки локтем левой руки, и в этот момент где-то рядом снова негромко щелкнула камера. Я дернулся, но вокруг было пусто. Толкнув дверь, я вошел внутрь и захлопнул ее за собой.

В кухне я сел за стол и положил снимки перед собой, чувствуя, как паника мало-помалу уходит. Подозрительность способна превратить любой посторонний звук в источник параноидальных страхов, когда воображаешь, что тебя фотографируют исподтишка. Но кто сказал, что это непременно щелкнул затвор камеры? Бруклинский Парк Слоуп — место тихое, но не безмолвное. Годы житья в одиночестве приучили меня вслушиваться в какофонию звуков, вторгавшихся в мой мир извне: зычное урчание водопроводных труб, шипение батарей отопления, жужжание пил, пулеметные очереди электродрелей. Даже когда на соседних улицах было тихо, до меня все равно доносился отдаленный рев моторов на Манхэттене. По весне я ночи напролет слушал приглушенный гул голосов, наплывающий из задних двориков, визг, смех, выкрики и вопли, брызжущие с улиц, пять-шесть строчек рэпа, рвущихся из автомобиля, который проносится мимо, рок, джаз и классику, струящиеся из открытых окон соседских домов. Каждое утро принимались пищать и щебетать всевозможные птицы, иногда их гомон сливался в звонкий будоражащий хор. А фоном для этой пестрой разноголосицы служило великое множество неопознанных звуков: щелчков, шорохов, потрескиваний, хрипов и всякого рода механических шумов, пульсировавших на заднем плане.

Попробуем рассуждать здраво. Я стоял на крыльце и разглядывал снимки, поэтому меня и сфотографировали. Но вряд ли неизвестный притаился в кустах именно в эту минуту, скорее всего он какое-то время специально болтался возле дома. Мысль о слежке невольно вызывала чувство расплывчатой угрозы, а белые силуэты на фотографиях, зиявшие в тех местах, где должна была находиться пятилетняя девочка, лишь подливали масла в огонь. Я поднял телефонную трубку и набрал номер Миранды.

Позвони я ей сразу после того, как по ее просьбе сидел с Эгги, что, собственно, и намеревался сделать, это было бы простым жестом вежливости, только и всего. Но с каждым следующим днем мой несостоявшийся звонок раздувался в своем значении до таких размеров, что под конец перспектива ткнуть одиннадцать раз пальцем и набрать номер из одиннадцати цифр вызывала ступор. Услышав голос Миранды, я почувствовал мгновенное облегчение. Сильнее всего я боялся, что она либо отошьет меня, либо просто бросит трубку, но, узнав о фотографиях, она пообещала перезвонить мне, как только Эгги заснет, чтобы я спустился и мы поговорили.

Я тщательно сполоснул под мышками, надел чистую сорочку и придирчиво посмотрел на свое отражение. Большое зеркало внутри гардеробной Джини повесила для себя, я им почти не пользовался. Для бритья мне вполне хватало зеркального шкафчика в ванной. Человек, которого я разглядывал, был недурен собой: крупные правильные черты лица, большие зеленые глаза, прямые светлые брови. Пожалуй, худоват, да и торс не мешало бы поднакачать. Под тонкой полупрозрачной кожей проступали сосуды, отчего она казалась не белой, а розоватой. В зеркале отражался не просто белый, а очень-очень белый американец. А может, Миранде вообще плевать на это тело? На всякий случай я решил надеть свежие носки.

Фотографии не вызвали у Миранды удивления. Она рассматривала их, плотно сжав губы и чуть сузив глаза, потом вздохнула и начала свой рассказ. Я заметил в ее голосе какую-то отстраненность, словно речь шла не о ней самой, а о постороннем человеке. Я сталкивался с этим на приеме: некоторые пациенты прибегают к подобному беспристрастному стилю изложения, чтобы не давать воли чувствам.

— Мы познакомились в студенчестве. Я училась на отделении графического дизайна в колледже Купер Юнион,[20] а он — в Школе изобразительных искусств.[21] Много знал, казался мне очень умным. Такой авангардист-неформал, весь в пирсинге, считал себя богемой.

Последнее слово Миранда произнесла чуть нараспев.

— Тогда между нами ничего не было, потом несколько лет мы вообще не виделись и встретились совершенно случайно в каком-то ресторане в Уильямсбурге,[22] я там ужинала с приятелем. На следующий вечер он пригласил меня в бар, я согласилась. Потом узнала, что его родители погибли в автокатастрофе в Калифорнии и он уже три года не может прийти в себя.

Миранда подняла голову и невидящими глазами посмотрела куда-то в сторону стеллажей с книгами.

— Дальше все быстро завертелось, я бросила свою квартиру, которую снимала на паях, и переехала к нему.

Мы сидели в гостиной на обтянутом синей тканью диване. Миранда замолчала, скрестив смуглые руки на груди, и они поблескивали при свете лампы.

— После смерти родителей он получил наследство, так что мог себе позволить не думать о заработке, а просто заниматься искусством, что, собственно, и делал. Искусством он называл цифровую фотографию. Знаете, с ним было очень весело. Он становился душой любой компании, вечно всех смешил, что-то рассказывал, обожал танцевать, особенно под кайфом.

Теперь ее голос звучал по-иному, прежнее безразличие исчезло.

— Я вам все это рассказываю, потому что вы теперь тоже есть на снимках. Так что и вас касается.

Теперь Миранда смотрела на меня, и я в очередной раз поразился ее глазам, их размеру и форме. Они словно освещали собою все лицо.

— Он мог быть очень добрым и внимательным. Ему нравилось покупать мне подарки, водить по ресторанам. И еще он очень любил говорить об искусстве. Если мы ходили в Челси по галереям, он всюду мгновенно ориентировался и мог сразу объяснить, что тут самое-самое. Он был белым, как вы, но там у них какая-то гремучая смесь в роду. Бабка, например, наполовину черная, да еще с примесью индейской крови, так что себя он называл «отмытым добела черным». В лучших традициях Америки. «Человек, в жилах которого есть хотя бы капля…» — далее по тексту.

Я поднял на нее глаза, и она не отвела взгляд, а смотрела на меня в упор, пока я в конце концов не заморгал. Долго и открыто смотреть человеку в лицо — дело нелегкое. Миранда, казалось, бравировала своей непоколебимостью. Ни слова не говоря, я ждал, чтобы она продолжила.

— Ну и, несмотря на все меры предосторожности, я забеременела.

— Так он отец Эгги!

— Да.

И опять она смотрела на меня, но теперь в ее глазах была тоска.

— Он сначала был рад или говорил, что рад, потом стал все чаще намекать на аборт, причем не ради себя, нет, — исключительно ради меня, для моего же блага. Потом и вовсе заявил открытым текстом, что ребенок ему не нужен. Ну что ж, ему не нужен, зато мне очень даже нужен. Мне было двадцать восемь, я твердо решила рожать. Вернулась к родителям. Спасибо им и сестрам, они так меня поддерживали. Я бы иначе не справилась.

Миранда сидела с ногами на диване, подтянув колени к груди. Она опять помолчала, потом тихо произнесла:

— А теперь он про нее вспомнил и хочет с ней видеться.

— А вы этого не хотите?

Она отрицательно покачала головой:

— Он не стал подписывать свидетельство о рождении. Значит, он ее бросил.

— У него было время передумать. Но зачем он затеял всю эту игру с фотографиями? В этом чувствуется какая-то враждебность.

— Для вас — возможно, но не для него. Он другой человек. Как моя мама говорит, «неуместный». И в этом пренебрежении к приличиям заключался отчасти секрет его обаяния. Он все делал по-своему, без оглядки на других. Мог появиться на вернисаже с клоунским носом или в майке с цитатой из какого-нибудь критика, так что люди вокруг начинали показывать пальцами. Или, скажем, видя человека в первый раз в жизни, вдруг огорошивал его каким-нибудь замечанием, совершенно с потолка, или выделывал антраша, а потом как ни в чем не бывало пожимал ему руку и кланялся. Кто-то пугался, кто-то морщился, но многие таяли. Он не мог незаметно войти в комнату, ему было нужно, чтобы все только на него и смотрели. Он бы сроду не признался, что хочет прославиться, нет, ему нравилось говорить, что он живет только работой, но вместе с тем колоссальное количество времени и усилий тратилось на то, чтобы его узнали и заметили нужные люди, правда, делал он это не открыто, а исподволь. С камерой не расставался ни на миг. Обожал щелкать знаменитостей. Если уж по-другому никак было нельзя, то спрашивал разрешение на снимок, но мог и не спросить. Не брезговал продажей фотографий. Такой полухудожник-полупапарацци.

— В Нью-Йорке это очень распространенный тип личности. Подобные люди встречаются где угодно. В медицине, возможно, клоунские носы не очень в ходу, но самореклама — дело обычное.

— Я в курсе. Так вот, после того как я забеременела, моя продажная стоимость резко упала.

— В каком смысле?

— Я котировалась как его хорошенькая умненькая черненькая подружка. А моя беременность вредила его имиджу. Я чувствовала, что ему не нравится, когда нас видят вместе.

— Он вам об этом говорил?

— Зачем? Я сама догадалась. Но даже когда у нас все пошло враскосяк, он меня непрерывно фотографировал. Я открываю утром глаза — на меня смотрит объектив. Я работаю — он меня снимает. У нас скандал — фотоаппарат тут как тут. Маниакальный документализм.

Словно вспоминая что-то, Миранда прикрыла глаза, но потом снова посмотрела прямо на меня.

— В тот день, когда я оставила у вас Эгги, он пришел. Я ждала, что он появится. Почти целый месяц до этого находила на пороге фотографии, либо нас с Эгги, либо свои. В телефонном справочнике моего номера нет, так что позвонить заранее он не мог. Просто раздался звонок в дверь, я открыла, а он стоит на пороге с игрушечной лошадью с себя ростом. Душераздирающее, знаете ли, зрелище, просто слезы из глаз. Вы не представляете, какой это был ужас. Я выскочила, стала объяснять, что к ребенку нельзя просто так подкатить и сказать: «Ку-ку, я твой папа!» Пообещала, что вечером приеду к нему домой и мы все обсудим. Эгги бросить было не на кого, все заняты, пришлось обратиться к вам. Едва я вошла в его квартиру, он начал меня снимать. Эти фотографии, по-моему, были ему куда нужнее, чем разговор. Под конец он положил камеру, и мы поговорили. По его словам, Эгги должна стать частью его жизни. Как он себе это мыслит, я понятия не имею. Ни о деньгах, ни о регулярных посещениях, ни о чем-то еще он говорить не пожелал. Только о себе.

— А с Эгги как быть? Ей что-нибудь известно? Как вы ей все это объяснили?

Миранда спустила ноги на пол и откинулась на спинку дивана:

— Я постаралась как можно осторожнее рассказать ей правду: что мы жили с ее папой, что я забеременела, что он — очень хороший человек, но хороший папа для нее из него бы не получился. Только, по-моему, она меня не слышит. Все время придумывает какие-то свои истории: то у нее папа-невидимка, то он в другой стране…

— То в большом таком ящике.

Миранда покачала головой и улыбнулась.

— Вас эта ситуация пугает или просто раздражает?

Миранда уперла взгляд в стену:

— Да нет, почему пугает… Он неплохой человек. Просто инфантильный. Ой, ничего я не знаю.

— Вы уверены, что вы мне все сказали?

Эти слова вырвались у меня помимо моей воли, и я испугался, что Миранда истолкует их как посягательство на личную свободу.

— Разве люди говорят друг другу все? Вы же психиатр. Мне казалось, вы по долгу службы должны уметь достроить то, чего вам не сказали.

— Мне и в голову не приходило смотреть на то, чем я занимаюсь, с такой точки зрения. Психоанализ — длительный процесс, процесс раскрытия, обретения себя.

Миранда снова замолчала.

— Джефф походил немного к психоаналитику, но потом бросил.

— Его зовут Джефф?

— Да. Джеффри Лейн.

— Зачем, по-вашему, он стер изображение Эглантины со снимков?

Она пожала плечами, но лицо ее дернулось, а в уголках глаз закипели слезы, но дальше углов глаз они так и не пошли. Я наклонился и дотронулся до ее правой руки, лежавшей на колене, потом отодвинулся.

— На ваших фотографиях он убирал глаза.

Голос Миранды дрогнул.

— Он любил мои глаза. Говорил о них без конца.

— У вас потрясающие глаза.

Чувствуя, как пылают щеки, я отвернулся к окну. Оно было плотно закрыто, жалюзи опущены.

— Я вам нравлюсь? — спросила она без перехода.

— Да.

— Но ведь мы едва знакомы.

— Все верно.

Молчание длилось несколько секунд, но совершенно без натуги, потому что Миранда не испытывала никакой неловкости, и мы вполне могли бы продолжить разговор, если бы не возникшая на пороге гостиной Эгги. Она замерла в дверях, руки в стороны, пальцы врастопырку, ноги калачом. На лице застыла трагическая маска Офелии. Обратив взор сперва на мать, потом на меня, девочка выдохнула:

— Я… описалась!

Миранда улыбнулась:

— Ничего, солнышко, ничего страшного.

Я поднялся с дивана:

— Ну, уже поздно, мне, наверное, пора.

Перед тем как уйти, я присел на корточки перед Эгги:

— Я тоже писался.

Она изумленно воззрилась на меня:

— В детстве?

— Да. В давние-стародавние времена.

Миранда расхохоталась.

Человеческая память — это не кладовка для застывших образов и слов, а подвижная цепь ассоциаций, которая ни на миг не замирает и меняется всякий раз, как только мы возвращаемся мыслями к некогда виденному или сказанному. Свои дары она преподносит лишь после толчка извне, из настоящего. Я понимал, что одним своим присутствием в моей жизни Эглантина начала оттеснять меня в дальние комнаты моего детства, которые я, несмотря на весь свой психоанализ, давным-давно не открывал, а если и приоткрывал изредка, то лишь затем, чтоб сквозь узенькую щелку пробился лучик света или чуть затхлый запах. В ночь после разговора с Мирандой я перенесся в детское тело и снова слышал, как при каждом движении, стоит лишь повернуться в кровати, похрустывает резиновая клеенка под простыней. Я просыпался от теплой струи, бегущей по ногам, чувствуя, как промокают пижамные штаны и постельное белье, потом, как одурманенный, снова погружался в тяжелый сон, из которого меня вырывало прикосновение холодной, прилипшей к телу ткани и крепкий кислый дух. Лет до пяти-шести я, как Эгги, бежал за помощью к маме, но потом, если выходил такой конфуз, сам скатывал пижаму и простыни в узел, крался на цыпочках в постирочную и запихивал его в корзину с грязным бельем. «Позор, как маленький, как маленький!» — твердил я себе. Однажды, когда я туда пробирался, из туалета неожиданно вышел отец. Я увидел очертания его фигуры в полумраке коридора и прирос к месту, готовый от стыда провалиться сквозь землю. Он положил мне тяжелую ладонь на плечо, повернулся и, не промолвив ни слова, пошел в свою комнату.

Я ждал своего пациента Р., чувствуя нарастающую волну раздражения. Он опаздывал в пятый раз подряд. Разглядывая из окна кабинета дом на противоположной стороне улицы, я вспомнил ключевую фразу, сказанную им на прошлом приеме: «доверие к себе». Когда я ее услышал, мне тут же вспомнился Эмерсон,[23] но мистер Р. о философе даже не обмолвился, а «доверие к себе» прозвучало из его уст трижды. Он был поздним ребенком, родители целыми днями на работе, так что доверить себя можно было только себе самому, больше некому.

Он влетел в дверь и прямо с порога, не переводя дыхания, принялся сыпать оправданиями: кто-то из сослуживцев его в очередной раз подвел, а выяснилось все буквально за пять минут до ухода. Устраиваясь поудобнее в кресле, он улыбался, а когда я заметил, что опоздания уже стали чем-то вроде хорошей традиции, мой пациент вытянул вперед руки, словно отражая ладонями удар, и сказал:

— Увы, это неизбежно.

Далее он пустился в подробное описание некомпетентности своей секретарши — начал весьма возбужденно, но минут через пять выдохся и как-то успокоился. Потом попросил напомнить, на чем закончился наш предыдущий сеанс. Такое уже случалось, он часто забывал. Я напомнил. Он вновь принялся говорить о своей детской самостоятельности. Сказал, что даже готовить себе выучился!

Потом вдруг спросил:

— А вот интересно, о чем вы сейчас думаете? Сидите здесь, слушаете меня, такой спокойный, невозмутимый, собранный, но о чем все-таки вы думаете именно сейчас?

— Я сначала вспоминал, что, когда вы задерживались, а я вас ждал, меня охватило чувство какого-то бессильного гнева, а потом подумал, сколько же работали ваши родители и каково вам, наверное, было сидеть одному и без конца ждать, ждать, ждать их.

Мистер Р. посмотрел на меня с изумлением и опустил взгляд на свои лежащие на коленях руки. Пальцы безвольно скользнули вниз по бедрам, глаза так и остались прикованными к коленям. Повисло долгое молчание, потом он поднял голову, и я увидел сведенный горестной гримасой рот, закушенные губы и две залегшие между бровями морщины.

Я впервые почувствовал к нему симпатию.

Он вспомнил измученное лицо матери, ее рухнувшее на стул тело и вытянутые перед собой ноги.

— Она всегда говорила: «Сейчас, погоди, дай мне дух перевести».

Прием подошел к концу. Я заметил, что мистер Р. смотрит на стену у меня за спиной, точнее — на туркменский коврик, висевший над столом.

— Это новый, да? — спросил он.

— Отнюдь. Наш с вами курс начался около года назад, и он тут был все это время.

— Никогда бы не подумал! — прошептал он. — Никогда бы не подумал!

Происшедшее в парке Инга обсуждать со мной отказалась. Бертона, по ее словам, ей очень жаль, и она страшно огорчена, если заставила его беспокоиться. Но когда я сказал, что Соня тоже беспокоится и ни минуты сомневается в том, что все это имеет отношение к Максу, Инга замолчала. Я слышал, как она дышит в телефонную трубку, и ждал.

— Эрик, — наконец сказала она, — я сейчас не в состоянии об этом говорить. Просто не в состоянии. Я даю тебе слово, что все объясню, но не сейчас. И пожалуйста, не дави на меня, это бесполезно.

Я не настаивал. Она мгновенно перевела разговор на другую тему. Я называю такой прием многословной защитой. Инга без умолку трещала о том, что собирается устроить обед, пока мама в Нью-Йорке, сокрушалась по поводу меню, рассказывала, как отмела потенциального гостя по причине его вегетарианства, клялась, что в жизни больше не станет «заводиться с этими баклажанами, будь они неладны».

— Маме нужны положительные эмоции и нужно мясо.

И тут я совершенно для себя неожиданно вдруг поинтересовался, как она отнесется к тому, что я приду не один. Она, естественно, не возражала. Потом я спросил ее про Уолтера Одланда.

— А я больше не звонила. Все собиралась, да так и не собралась. То одно, то другое. Слушай, а почему ты сам не позвонишь?

— Я до сих пор не уверен, правильно ли мы поступаем.

У меня перед глазами снова возник белый домик с темными окнами. Я понял, что чувствую вину. Но чью? Свою или чужую?

Мы попрощались, и я повесил трубку.

Через две недели после высадки произошел один случай, про который мне до сих пор не хочется ни вспоминать, ни рассказывать, — писал отец. — Это единственный эпизод военного времени, который не дает мне покоя, потому что часто снится ночами. Мы вчетвером, трое солдат и лейтенант Мэдден, тряслись на джипе по проселочной дороге. Вдруг впереди показался человек. По самурайскому мечу можно было догадаться, что это японский офицер, но вел он себя очень странно. Заметив нас, он метнулся в кусты и двигался при этом как-то по-бабьи, мелкими семенящими шажками. Мы взяли его в кольцо. Несмотря на то что вокруг было где спрятаться, он, бедолага, сидел, скорчившись, в траве и был открыт со всех сторон. Мы медленно приближались. Ему бы встать, поднять руки вверх, но он чуть пошевелился и вновь застыл в позе, показавшейся мне молитвенной. Еще пара секунд — и четыре направленных на него автоматных ствола должны были вздернуть его вверх, так что ему стало бы не до молитвы. Но раздались два коротких выстрела. Он даже не вскрикнул, просто медленно и мягко завалился на бок, потом несколько раз дернулся, словно хотел выпрямиться, и все, конец. Стрелял наш лейтенант. Ни один из нас троих не заметил, когда он остановился и прицелился. Он потом божился, что у японца в руках была граната. Не было у него никакой гранаты. Пистолет был, парабеллум японский, в кобуре, но кобуру он даже расстегнуть не успел.

Как-то даже неловко со знанием дела рассуждать о том, что творится в душе в подобные минуты. Возможно, я надеялся, что все кончится по-людски, а когда вышло иначе, сорвался. Возможно, на меня очень подействовала его молитвенная поза, и я почувствовал, что стрелять в человека во время молитвы — грех. В общем, в голове у меня помутилось, и повел я себя, по солдатским меркам, недопустимо: кинулся с кулаками на лейтенанта, кричал, что его пристрелить мало. Меня оттащили в сторонку, дали пару раз по физиономии, чтобы привести в чувство. Я пришел в себя, мне было стыдно за то, что я наделал. По словам лейтенанта Мэддена, в опасности были наши жизни. Сам-то он мог бы уберечься от разрыва гранаты, а вот мы — нет. И он готов был взять грех на душу за то, что произошло, но не за то, что могло бы произойти с нами. Японец, наверное, угодил в какую-то передрягу, помешался и блуждал вот так несколько дней, пока на нас не наткнулся. Но как он отбился от своей части? Он же кем-то командовал? Почему он прятался, но не спрятался? После этого случая я как-то ожесточился. Полгода спустя мы оказались в Японии. Тогда-то я и начал переживать случившееся по новой, каждую ночь, как ложился спать.

Отец пишет, что японец сидел в траве «скорчившись», а потом принял молитвенную позу, наверное, опустился на колени, возвел глаза к небу, умоляя о милосердии, может, сложил перед собой руки. И тут раздались выстрелы. Я лежу, а на мне, прям сверху, Харрис, Родни Харрис, только без головы. Оторвало ему голову. Сонины крики по ночам. Кошмары, мучившие моего деда. Навязчивые воспоминания. Фрагменты. Осколки, которые так и торчат. Мне всегда казалось, что память о каких-то страшных событиях — войне, изнасиловании, рушащихся зданиях, несчастных случаях, когда ты был на волосок от смерти, — не похожа на другие воспоминания. Она существует в сознании обособленно. Я всегда это чувствовал, беседуя со своими пациентами, но теперь мои догадки получили экспериментальное подтверждение. Если посмотреть результаты позитронно-эмиссионной томографии у больных с ПТСР, то на трехмерных изображениях отчетливо видны яркие цветные участки, показывающие усиление кровообращения в правом полушарии и структурах лимбической системы,[24] древней и старой коры, а также уменьшение притока крови к коре левого полушария, контролирующего речевой центр. Пережитое потрясение находит выход не в словах, а в криках ужаса, иногда сопровождаемых зрительными образами. Слова помогают структурно выстроить историю происшедшего, но внутри самой истории зияют пустоты, которые ничем не закроешь. За время войны мой отец успел повидать убитых, японский офицер был не первым. Значит, дело не в этом. Он не оборонялся, рука его не тянулась ни за гранатой, ни за пистолетом. Поднимись над схваткой. Молю тебя. Помоги мне. Может, этот охваченный смертельным страхом человек напомнил отцу кого-то другого, также на коленях молящего о снисхождении? Может, в его позе, исполненной страха и покорности, Ларс Давидсен увидел метафорическое воплощение некоего образа, который не умел облечь в слова.

Это был первый мамин вечер в Нью-Йорке.

— Когда Ларс умер, ветра не было, — сказала она. — Шел снег, много часов подряд валил тяжелыми мокрыми хлопьями. Какое-то время, пока Инга не приехала, я была с ним одна. Он уже не приходил в сознание. Я сжимала его пальцы, терла руки и лоб, и в этот момент дверь у меня за спиной открылась. Я совершенно явственно почувствовала, что в комнату кто-то вошел, может, сиделка, но когда оглянулась, то никого не увидела. Это повторилось трижды. И ты знаешь, я не испугалась. — Она медленно покачала головой. — Просто приняла как данность.

Мать сидела напротив меня за столом, положив перед собой бледные руки. Большие голубые глаза напряженно смотрели в одну точку.

— Ларс просто не мог бы продолжать существование, которое влачил в последнее время. Я это абсолютно точно знаю. Но его смерть все равно не укладывается в голове. И самое немыслимое — невозможность что-то ему рассказать. Когда я куда-то иду, с кем-то встречаюсь, я по-прежнему думаю: «Надо бы побыстрее сказать об этом Ларсу» или «Вот Ларс порадуется, как узнает», а потом понимаю, что рассказать-то некому.

На ее губах появилась еле заметная улыбка, теперь глаза смотрели куда-то внутрь себя. Так прошла минута, потом она протянула вперед обе руки и взяла ими мою. Сколько я себя помню, она всегда именно таким образом брала меня за руку: зажмет ее между ладонями и гладит, гладит, не отпуская.

Между воспоминанием и воображением не существует четкой границы. Слушая пациента, я не занимаюсь «достраиванием» недостающих фактов из истории болезни, а стараюсь нащупать тенденции, первопричины эмоций, ассоциативные связи, которые могут помочь нам вырваться из замкнутого круга мучительных повторов и перейти к отчетливо сформулированному пониманию. Как утверждает Инга, мы сами сочиняем себе судьбы, и эти придуманные истории неотделимы от культурного контекста, в котором мы существуем. Бывают, однако, ситуации, когда автобиография беззастенчиво подменяется измышлениями, обманом или откровенной ложью, и тогда необходимо делать хотя бы чисто формальные различия между придуманным и непридуманным. Сомневаться в истинности чужих слов — занятие неблагодарное, тут рукой подать до подозрений, а в психотерапии, с ее доверительной атмосферой, это прямая дорога в никуда. Работая с пациенткой Л., я впервые ощутил подобную неуверенность в апреле и сейчас отчетливо вижу, что это был переломный момент как для нее, так и для меня.

Почти полгода хорошенькая, кокетливо одетая мисс Л. напряженно сидела на краешке стула, плотно сдвинув колени и потупив глазки, и откровенничала о мире привилегий, больших денег и небрежения. Развод родителей, когда ей было всего два года от роду, череда материных любовников, ее долгие поездки с ними то в Аспен,[25] то в Париж, то на юг Франции, где они снимали дома или квартиры, потом, естественно, разрывы, истерики, запои, швыряние денег направо-налево в магазинах, череда гувернанток и нянек для маленькой мисс Л., ненавистная мачеха, вторая жена отца, ненавистные двое детей от этого брака, редкие отцовские звонки и случайные подарки, две частные школы, к которым она не испытывала ничего, кроме отвращения, попытки самоубийства, лечебницы, три недели в каком-то мерзопакостном колледже, ее отвергнутые возлюбленные обоего пола — все, как один, негодяи и негодяйки, ее отвергнутые психотерапевты, все — воплощенная некомпетентность, занятия, которые она начинала и бросала по причине полной тупости преподавателей, друзья, которых растеряла, работа, которую потеряла, периоды пустоты, чувство оторванности от жизни, грандиозные замки на песке, вспышки ярости. Все люди в ее жизни делились на две категории: ангелы и демоны, причем переход из одной категории в другую был минутным делом.

— Я решила к вам обратиться, — сказала мне она в самом начале, — потому что вы лучше всех. Мне вас порекомендовали.

Я тогда ответил, что психотерапия не оперирует понятиями «лучше» или «хуже», что это тяжкая совместная работа, а она вместо этого ждет доброго гения, ей подавай богом посланных родителей-друзей-врачей. Выслушав мою тираду, она светло улыбнулась и пропела:

— Я просто уверена, что вы сможете мне помочь.

В гениях я ходил недолго. Ее швыряло из крайности в крайность, меня она считала то спасителем, то душегубом, а я все острее чувствовал свою уязвимость и обиду. Сохранять спокойствие было и без того сложно, а у нее еще появилось обыкновение в худую минуту ополчаться против меня, и эти ее метания становились для меня нестерпимыми.

Сейчас в ее голосе звенели пронзительные, визгливые ноты.

— Моя мать говорит, что я должна простить ее и все забыть. Вы можете себе это представить?

— У меня было ощущение, что вы не поддерживаете отношений с матерью.

— Не поддерживаю. Она сказала мне это при нашей последней встрече. И вообще, почему вы меня перебиваете? Я спросила вас, можете ли вы себе это представить, а вы меня перебили!

Ее ярость была для меня как пощечина.

— Ваша мама искренне надеется на то, что вы все забудете и простите ее, это я себе очень хорошо представляю. Интересно другое: вы не виделись с матерью почти год, но говорите о ней с такой злостью, словно поссорились только что.

Я заметил, что руки мисс Л. сжались в кулаки. В течение нескольких секунд она молчала, потом процедила:

— Вы имеете мне сообщить еще что-нибудь, мистер Всезнайка?

— Я не все знаю про вас, поэтому не знаю, что вам сообщить.

— Не знаете — учитесь. Если я принуждена разговаривать с профаном, то чего ради я вообще сюда хожу?

— Может быть, ради этой самой злости? Цепляясь за меня, как за ее объект, вы тем самым цепляетесь за отношения между собой и матерью. Раз есть хотя бы злость, есть надежда. Надежда на перемены.

Она сидела, разглядывая свои коленки. Кулаки разжались, губы вздрагивали.

— Надежда? — пролепетала она. — Пожалуй, вы правы. Злость мне необходима. Она мне требуется, как наркотик. Если ее нет, я словно замороженная.

Я вдруг представил себе, как она стоит, продрогшая, на пороге дома, перед запертой наглухо дверью, а вокруг бушует метель. При этой мысли мне стало нестерпимо больно, физически больно.

Мы поговорили о том, каково это — чувствовать себя «замороженной», о том, какой она мне привиделась, застывающей на крыльце под снегом, об ощущении пустоты, оцепенения, нереальности, о ее мстительных фантазиях, и мало-помалу она успокоилась. Я казался себе шкипером, который сквозь шторм привел судно в гавань.

Когда прием подошел к концу, она, уже выходя из кабинета, обернулась и сказала:

— Она пыталась меня убить. И я не могу забыть об этом, меня это не отпускает. Расскажу в следующий раз.

После занятий по органической химии я иду через двор колледжа Мартина Лютера, погруженный в мысли о том, как мало времени до конца семестра и как много надо успеть сделать. Стоит поздняя осень, на улице холодина. Память рисует сухие бурые листья, которые крутит ветер, и летящие в лицо пригоршни снежной крупы, мелкой и острой. Я поднимаю глаза и вижу вдалеке идущего мне навстречу отца. Я улыбаюсь ему. Может, поднимаю руку, машу ею? Не уверен. Отец смотрит мне в лицо, но не узнает меня, словно видит впервые. Он идет своей дорогой. Я иду своей дорогой. Почему же я его не останавливаю? Почему не бегу за ним, не догоняю, не хлопаю по плечу? Пап, это же я, Эрик! Мы тут с тобой как-то потерялись. Ты сейчас куда, на лекцию? Я провожу, ладно? Я не говорю ничего из-за запрета, написанного на этом замкнутом лице, похожем на дверь, которую лучше оставить запертой. Даже сейчас мысль о том, чтобы попробовать ее отомкнуть, отзывается в памяти былым страхом. Мне приходит на ум сказанное мисс Л. слово: «замороженная». Я не впервые возвращаюсь мыслями к этой нашей с отцом встрече, правда, раньше все было далеко не столь эмоционально. Я, как сейчас, вижу пешеходную дорожку, вспоминаю свое недоумение и растерянность, но прежде у меня было совсем иное объяснение: отец — рассеянный ученый, профессор. Как же я мог так ошибаться?! Меня охватило отчаяние. Я сидел, положив локти на стол, обхватив голову руками. Господи, какой ужас! Длилось это почти минуту, но прежде чем подняться, я ощутил, что стынущая на морозе мисс Л. — это я сам.

По пути домой с работы я отважно позвонил в дверь Миранды. Она открыла, мы поздоровались. На ней были узкие, заляпанные краской джинсы и белая обтягивающая футболка, волосы убраны, голова повязана синим платком.

Стоя в дверях, она выжидательно на меня смотрела.

Я тщательно обдумал свою речь.

— В следующую пятницу моя сестра устраивает ужин в честь нашей мамы. И мне бы хотелось пригласить вас. Мама сейчас гостит в Нью-Йорке, она приехала на прошлой…

Слова замерли у меня на губах, потому что Миранда чуть опустила голову и принялась разглядывать свои руки.

Я решил не сдаваться:

— Вы ничего не подумайте, это самый обычный ужин, просто мне не хочется идти одному.

— Боюсь, я не смогу, у меня дела.

Я не мог скрыть своего разочарования, по-моему, даже зубами скрипнул, но продолжал настаивать на своем:

— Я прошу вас об одолжении.

Эти слова вырвались у меня помимо моей воли.

Она посмотрела мне в глаза и усмехнулась:

— Хорошо. Только придется поискать, на кого оставить Эгги, вы же не сможете с ней посидеть.

Меня охватило упоение от победы, но ему на смену тут же пришли смущение и чувство вины. Я прибегнул к запрещенному приему, и мы оба это понимали. Так я и стоял несколько секунд, глядя в пол, пока за спиной у Миранды не раздался голосок Эглантины:

— Трам-пам-пам, парам-пам-пам, тарам-парим-парам, пр-р-р-рям!

Весело горланя, она скакала по прихожей, размахивая листком бумаги, потом подбежала ближе и гордо протянула его мне.

— Вот.

Я мельком бросил взгляд на Миранду и с облегчением заметил, что на ее лице не было и тени раздражения, она весело улыбалась.

Рисунок был сделан углем, поэтому пестрел черными разводами и пятнами. Я сумел разобрать пять или шесть прямоугольников и несколько крестов. Кроме того, в самом низу были изображены три лежащие фигуры, которые, казалось, спят. Когда я попросил Эгги разъяснить мне, что же здесь нарисовано, она села на пол, поджав под себя ножки, и поманила меня, чтобы я последовал ее примеру.

— Это кто умер. Их на кладбище схоронили. Вот это моя прабабушка, а это мой прадедушка. Они по правде умерли.

Эгги безуспешно пыталась сложить свои гуттаперчевые губы в скорбную гримасу. Для пущей убедительности она пару раз всхлипнула и принялась тереть один глаз кулаком, выжимая слезы.

— А вот это кто такой большой? — спросил я, обводя пальцем контуры длинного тела, распростертого лицом вниз. — Ох, сколько волос!

Теперь Эгги воззрилась на меня распахнутыми глазами:

— Это же королева Нанни![26] Она может встать и начать сражаться, прям как живая. Потому что она умеет колдовать.

Миранда смотрела на дочь с улыбкой, потом повернулась ко мне:

— Нанни была среди маронов очень значительной фигурой, в полном смысле королевой. Это ведь персонаж одновременно исторический и мифологический, причем одно от другого отделить невозможно. Слыла колдуньей, знала магию оби,[27] поднимала народ на борьбу с англичанами, потом собственноручно подписала с ними договор о признании независимости маронских территорий. У нас на Ямайке это народная героиня номер один. Эгги много раз слышала это имя, ведь история ямайских маронов — главное хобби моего отца.

Пока Эгги была поглощена игрой в королеву Нанни, по ходу дела сперва умирая, а потом громоподобно воскрешая себя из мертвых, Миранда отвела меня в сторону:

— Эрик, мне надо вам кое-что сказать.

По-моему, она впервые назвала меня по имени, и я почувствовал нечто вроде трепета.

— Посланий больше нет, — тихо произнесла Миранда.

Когда я ответил, что это к лучшему, она понизила голос еще больше:

— Возможно, но я не могу с ним связаться. Я все обдумала, решила, что нам надо прийти к какому-то соглашению ради Эгги, а он взял и пропал. Я звоню ему домой и на мобильный, оставляю сообщения, но ответа нет, он не перезвонил ни разу.

Я предложил набраться терпения и подождать немного. Перед тем как откланяться, я взял Миранду за руку и вдруг вспомнил про окровавленный палец, который бинтовал той ночью.

— Вы ведь мне тогда так и не рассказали, где порезались, — сказал я, понимая, что судьба дает мне шанс подержать ее руку в своей еще немного.

На пальце остался маленький шрам.

Миранда не отнимала руки, и я почувствовал, как между нами ходят эротические волны. Не желая выпускать ее пальцы, я сжал их еще сильнее и потянул на себя, чтобы прижать к груди. Миранда, не ожидавшая такой прыти, от моего рывка ахнула, едва устояв на ногах, и звонко расхохоталась. От смущения я был готов провалиться сквозь землю и тут же отпустил руку.

Она не сводила с меня ласкового взгляда, продолжая еле заметно улыбаться. Потом улыбку словно стерли, и она медленно произнесла:

— Джефф… схватил нож… и стал угрожать, что вскроет вены, если я не позволю ему видеться с дочерью. Нож я отобрала и случайно порезалась.

Каждый новый рассказ про Джеффа Лейна делал его образ все отчетливее, но этот дикий случай с истерикой и шантажом вызвал мое самое серьезное беспокойство. Мне слишком хорошо известно, что большинство, казалось бы, вменяемых и психически здоровых людей запросто могут «сорваться». При этом слове я почему-то всегда представляю себе сорвавшееся с рукоятки лезвие топора, со свистом рассекающее воздух. Моя бывшая супруга однажды в приступе ярости швырнула мне в лицо зубную щетку. Вполне, казалось бы, потешная ситуация, если бы не сила, с которой она запустила в меня этим изящным предметом личной гигиены. Джефф Лейн не гонялся за своей бывшей возлюбленной с ножом, и все же что-то подсказывало мне, что он далеко не столь безопасен и уравновешен, как хотелось бы думать Миранде.

К моменту отправки с Филиппин мой отец, призванный в армию девятнадцатилетним мальчишкой-рядовым, дослужился до первого сержанта,[28] а также получил прозвище Лью, прилипшее к нему во время затянувшейся за полночь партии в покер. По мнению одного из игравших, отец был очень похож на Лью Айреса, исполнителя главной роли в фильме «На Западном фронте без перемен». Прозвище приклеилось намертво, и с тех пор бойцы его подразделения иначе как «сержант Лью» своего командира не называли. Когда война закончилась, его перебросили в Японию, где он прослужил еще четыре года. Ночью накануне отправки в США ему устроили отвальную, на которую собралась вся рота. Там, по воспоминаниям отца, «сердечность мешалась с легкомыслием». Именно легкомысленную составляющую он подробно описывает в своих мемуарах.

Как в каждой воинской части, у нас было несколько человек, точнее — пятеро, особо ревностно занимавшихся строевой подготовкой и доводивших перестроения в сомкнутом строю до хореографической отточенности. Высшим пилотажем считалось проделывать все это с оружием в руках. Наша показательная группа ради пущего веселья взяла наперевес швабры и щетки, которые куда больше, чем уставные карабины, подходили для демонстрации ружейных приемов по команде «на пле-чо!». Как правило, подобные вольтижировки производились молча, а участники, прежде чем сделать очередной поворот, отсчитывали в уме определенное количество шагов. На этот раз четверо маршировали, а пятый командовал с сочным скандинавско-миннесотским акцентом, при этом выходило так, что по команде действуют только два человека, двое же других делают все с точностью до наоборот, но в конечном итоге разброд прекращается. Кроме того, они у нас еще и пели и под занавес врезали знаменитую строевую, в которой им пришлось чуть подкорректировать слова:

Мы храбрые ребята,

Бойцы сержанта Лью,

Пусть сгинет враг проклятый,

А нам еще нальют!

Моему отцу сообщили, что на прощание во время последней вечерней поверки личный состав пройдет мимо него торжественным маршем.

Задумано было так: сначала личный состав марширует по отделениям, потом повзводно, а потом в едином строю проходит вся рота. Командиры подразделений сдают рапорты тому сержанту, который оставался на моей должности, он докладывает мне, а я — командиру роты или дежурному офицеру. Эта несложная церемония должна была подвести черту под моей службой в 569-м батальоне. Но все оказалось куда масштабнее.

В качестве трибуны для меня из гаража приволокли грубо сколоченную скамейку, на которую ставили масляные баки. Сперва был парад по полной форме, а потом произошло то, чего я никак не ожидал: капралы сдали рапорты, взводным сержантам, те доложили новоиспеченному первому сержанту, он — лейтенанту Ноэлю, лейтенант — полковнику Бассу, а полковник, в нарушение всякой субординации, повернулся кругом, взял под козырек и отрапортовал мне, что батальон на вечернюю поверку построен. Ни один олимпийский чемпион, стоящий на высшей ступеньке пьедестала почета, не испытывал такого прилива чувств, как я на своей заляпанной машинным маслом трибуне. В дальнейшей жизни мне случалось получать знаки признания «свыше», но ни один из них не был слаще, чем этот.

Мне нужно было вернуться в Бруклин, переодеться, зайти за Мирандой и везти ее к Инге, но не успел я выйти из приемной, как раздался телефонный звонок, и в трубке зазвучал знакомый голос:

— Доктор, доктор, псих на воле, инфракрасные тектонические срывы снова под черепной коробкой, ля-ля, тополя, тары-бары, с глазу вон, это угон, полиглотоглотка, аффриката трется трепом, перетрем?

— Мистер Т., — спросил я, — это вы?

— Река, старина Гераклит, «все течет», погребальные погремушки, мир трепу их, я тут, — произнес он скороговоркой, — и никуда не пойду.

Выяснив, что мой старый пациент буквально в двух шагах от нашего здания, я, не дожидаясь лифта, кубарем скатился по лестнице и вылетел на улицу. Я едва узнал его. Стройный выпускник факультета сравнительно-исторического литературоведения, которого я наблюдал в бытность свою врачом клиники Пейн Уитни, за десять лет набрал чудовищное количество килограммов. Он сидел на коленях прямо на асфальте, прижимая к груди замызганную тетрадку и запрокинув голову, словно вопрошая о чем-то небеса. Одежда была грязнее грязи, на пухлой щеке краснела мокнущая язва, глаза метались вверх-вниз. Наверное, он опять слышал голоса, и они говорили все быстрее, все яростнее. Я протянул ему руку, и он с трудом привел свое необъятное тело в вертикальное положение.

— Вы, док, давайте поаккуратнее. Они на вас взъелись.

— Сейчас я поймаю такси, и мы едем в приемный покой Пресвитерианского госпиталя, хорошо?

Мистер Т. посмотрел на меня, кивнул и продолжал лопотать свое:

— Балаболки с того света все время со мной на связи. Да, старина, великие были умы, но не на великах, заметьте, велики тут ни при чем: Гёте, Геринг, Гудини, Гиммлер, Бог, Бах, Будда, Бруно, Спиноза, святая Тереза, Распутин, Элвис. Говорящие могилы. Я избран с того света. Безразмерные пространства, тексты приходят через них и бьются мне сюда, тыц-тыц. Мингус[29] на басу. Страх и трепет, страх и трепет. Реприза. Слова-убийцы. Тянут меня туда.

Мистер Т. поднес тетрадку чуть не к носу.

— Вся жизнь, — прошептал он, — пустой напрасный шум. Без дум.

Я поймал наконец такси, усадил туда своего бредящего наяву спутника, сам сел рядом и назвал водителю адрес. Мистер Т. тем временем раскрыл тетрадочку, достал ручку и принялся за дело. Он не сочинял, нет, просто писал под диктовку с того света. Через его посредство говорили поэты, философы, пророки, тираны и прочие разные, отчего возникала мешанина аллюзий, неологизмов и вывихнутых до неузнаваемости цитат на трех языках. Пять месяцев он был моим пациентом в Пейн Уитни, и я отмечал в его состоянии медленную положительную динамику. Заветную тетрадочку он ревниво охранял от воров, которые охотились за его «откровениями», ведь эти прописные истины, если правильно их истолковать, обладали способностью продлевать жизнь тому, кто их читал.

По части звукописи мистер Т. был виртуозом. Гласные и согласные в его речи служили своего рода генераторами, порождающими к жизни незабвенные сентенции вроде «Лавиния из Словении скользит по склону шизофрении», строчка, навеянная «подлинным», по его словам, «шедевром, Insignia Divinia от Игги Л.», что, при некотором допущении, можно было понять как «Божественная отметина в трактовке Игнатия Лойолы». Но когда мистер Т. попал в Пейн Уитни, голоса едва не разодрали его на части. Он, не шевелясь, часами стоял в палате рядом с койкой и стонал. Его лицо было искажено гримасой муки, но при этом он находился в полном сознании.

Мы вылезли из машины и уже почти дошли до приемного покоя психиатрического отделения, а монолог мистера Т. все продолжался:

— Многоголосица. Multi-Vox, — выдохнул он, прикрыв глаза. — Vox et praeterea nihil,[30] non, нет, nein, nicht, nada.[31]

— Почему вы бросили принимать лекарства?

— Силенок нехвата, док. Это ж отрава. Ядовитые ягодки. Я от них только пухну и тупею. Совсем тупею, старина, совсем.

Он шел вперед не разбирая дороги. Я очень надеялся, что на сей раз он от ягодок не откажется.

Вдруг мистер Т. замер и уставился в раскрытую тетрадку, которую держал в руках. Я с ужасом подумал, что он сейчас развернется и пойдет прочь. Но он просто не мог оторвать глаз от захватанной пальцами, черканой-перечерканой страницы, где были накорябаны в столбик неровные строки, которые мне едва удалось разобрать. Стихи.

Где пожар, мистер Фарр?

Où est le кошмар, Désespoir?

Wo ist mein Schade Star

Mit la lumière bizarre

Ich will etwas sagen,

Monsieur Fragen.

Krankheit. Глаз не открывайт.

В распор, Трезор. Все вздор.[32]

Потом он пошел вперед, не сопротивляясь. Я проследил, чтобы тетрадку ему оставили.

— И галоперидол — ни-ни. Он его не переносит.

Это была последняя фраза, которую я сказал дежурному врачу.

Когда я позвонил Миранде и сообщил ей о моих непредвиденных обстоятельствах, то услышал в ответ:

— Ничего-ничего, я сама доберусь, не волнуйтесь.

К вящему моему изумлению, я приехал к Инге первым. Других гостей еще не было. Мама пока не выходила из своей комнаты, да и Соня тоже где-то пряталась. В гостиной горели свечи и пахло жареной бараниной, базиликом, горелыми спичками и духами моей сестрицы. Я мысленно пообещал себе, что завтра утром выясню, как дела у мистера Т., и постарался выбросить его из головы.

Инга в этот вечер решила превратить себя в кинозвезду: узкие брюки, облегающий шелковый жакет, гладкая прическа, ярко-алая помада. Для довершения образа не хватало только сигареты в длинном мундштуке, о чем я ей и сообщил.

— Увы, бросила, ты же знаешь.

Она подняла руку и с озорной улыбкой принялась загибать пальцы, перечисляя ожидаемых гостей:

— Ты и твоя загадочная шекспировская героиня, мама, Соня, я, так, кто еще? Генри Моррис, он профессор, читает курс американской литературы в Нью-Йоркском университете, Макс был с ним знаком. Сейчас зализывает раны после развода со своей психованной Мэри. Знаешь, Генри, конечно, малость суховат, но зато очень умный, и вообще он мне нравится. У нас с ним было… свидание, представляешь?!

Инга бросила на меня выразительный взгляд и продолжила перечислять гостей, загибая пальцы уже на правой руке:

— Еще один профессор, Лео Герцберг. Раньше преподавал историю искусств в Колумбийском университете, сейчас на пенсии. Живет на Грин-стрит, почти ничего не видит, но очень добрый и невероятно интересный человек. Нас познакомил Ласло Финкельман, и мы подружились. Каждую неделю я прихожу к нему и где-то около часа читаю ему вслух Паскаля, а потом мы пьем чай. Жалко только, что его единственный сын, Мэттью, погиб, когда ему было всего одиннадцать. Это такая, знаешь, незаживающая рана. Вся квартира завешана его рисунками.

Она замолчала, потом искоса посмотрела на меня:

— И еще я позвала Бертона.

— Ты шутишь? И это после того случая в парке, о котором ты наотрез отказываешься говорить?

Улыбка сбежала с ее лица.

— Именно после того случая. Нашла его номер в телефонном справочнике, позвонила и пригласила.

Нам не удалось продолжить этот разговор, потому что раздался звонок в дверь, и появилась Миранда. Сказать, что «в этот вечер она была особенно хороша», значит не сказать ничего. Когда я увидел, как она переступила порог Ингиной квартиры, у меня от восхищения захватило дух. На ней был белый свитер с открытыми плечами, черные брюки и золотые кольца в ушах, но дар речи я потерял от ее длинной, как стебель, стройной шеи, тонких рук, мерцающих глаз и, конечно же, осанки. Прямая спина и чуть вздернутый подбородок говорили о какой-то неизъяснимой в своей притягательности смеси уверенности и гордости. Инга тут же бросилась занимать гостью беседой. Откуда-то из глубин квартиры вынырнули держащиеся за руки мама и Соня, принарядившиеся для торжественного случая, хотя в Сонином понимании наряд для торжественного случая заключался в мешковатой хламиде, дополненной мотоциклетными ботинками.

Кого в Нью-Йорке удивишь собравшейся за одним столом разношерстной компанией, целиком состоящей из разведенных, овдовевших, обездоленных или просто одиноких людей? Правда, Инга, у которой среди друзей было полно семейных пар, решила не приглашать их абсолютно сознательно. Этот вечер затевался ради нашей мамы, а у нее все мысли были только о покойном муже, которого она оплакивала, и Инга, наверное, подумала, что смотреть на воркующие парочки, независимо от их возраста, ей было бы больно. Для моей сестры званый ужин всегда являл собой ритуальное действо, основанное на представлении о беседе как о своего рода игре; от участников же беседы, в эту игру играющих, требовалось, чтоб они, как школьники на переменке, никого не обижали и держались в рамочках. Успех или провал игры зависел в первую очередь от состава участников, и Инга подбирала их очень тщательно, так что я сосредоточил свое внимание на двух персонах, которых никогда прежде в ее гостиной не встречал.

Лео Герцберг был человеком среднего роста, с поредевшими седыми волосами, бородой и намечающимся брюшком. Глаза его прятались за стеклами очков. В комнату он вошел, нащупывая путь тростью, а подойдя к Инге и расцеловавшись с ней в обе щеки, тихонько произнес:

— Посмотри на меня повнимательнее, у меня все в порядке?

Инга положила обе ладони ему на плечи и придирчиво осмотрела синюю сорочку, маловыразительный галстук, серую спортивную куртку, изрядно помятые брюки и сказала:

— Надо бы лучше, да некуда. Просто красавец.

Лео улыбнулся и покачал головой, словно говоря: хотелось бы верить, но не получается.

А в Генри Моррисе, напротив, воображение сильнее всего поражали глаза. Понаблюдав за ним какое-то время, я понял, что моргает он реже, чем обычные люди, и от этого становилось как-то не по себе. Он был на четыре-пять сантиметров ниже меня, красивый как бог и, по моим ощущениям, чуть моложе Инги. Когда нас представляли друг другу, Моррис пожал мне руку. Глаз он при этом не прятал, смотрел холодно, но не враждебно, а вот рукопожатие получилось крепким до агрессивности, из-за чего я мысленно отнес его к тому типу мужчин, которые в каждом встречном подсознательно видят соперника. Но насторожиться меня заставила одна сцена, свидетелем которой я стал буквально через несколько минут. Моррис и Инга разговаривали на кухне. В ответ на какую-то его шутку сестра рассмеялась, потом отвернулась, чтобы взять поднос с закусками, и я увидел, как его пальцы сомкнулись у нее на правой руке, чуть повыше локтя, вдавливаясь в кожу все сильнее и сильнее. Инга перестала смеяться и повернулась к нему с выражением нежной покорности. Глаза ее сияли. Потом, с легкой улыбкой, она ласково дотронулась до его руки и высвободилась. Любовная связь, существующая между ними, была осязаемой, и я заключил, что употребленное Ингой слово «свидание» — не более чем эвфемизм.

Бертон приехал последним. Остальные сидели с аперитивом в гостиной. Инга открыла дверь. Мой друг выглядел массивнее обыкновенного, поскольку оделся слишком тепло для весеннего вечера. Прямо с порога он сунул Инге упакованный в целлофан букет цветов, который держал перед собой обеими руками, и принялся пространно излагать причины своего опоздания. Когда Бертон отдавал Инге цветы, у него откуда-то из области подмышек раздался не то хруст, не то треск, из чего я заключил, что под костюмом находится импровизированный потоуловитель. Но по-настоящему страшно мне стало при взгляде на его лицо. Всякий раз, стоило ему встретиться с Ингой глазами, в них появлялось выражение такой беззащитности, такого безграничного обожания, что невольно возникали ассоциации не с пылко влюбленным мужчиной, а с псом, обмирающим при виде хозяйки. У меня екнуло сердце.

Разговор перескакивал с войны в Ираке на превратности памяти, а с них на природу снов. Вино лилось очень щедро, и как именно мы переходили от одной темы к другой, я помню не совсем отчетливо, но к тому времени, как все расселись за столом и принялись поглощать баранину, я успел уяснить себе, что Генри Моррис пишет книгу о Максе, — очень важная деталь, о которой Инга ни словом не обмолвилась, когда описывала своего гостя, — что он яростнейший противник войны, о чем говорит без обиняков, и что поданное мясо режет и жует с такой тщательностью и изяществом, что в этом чувствуется некая привередливость.

Носовой платок Бертона жил своей отдельной жизнью. Подобно белому флагу, он реял в воздухе, промокая и утирая лицо владельца, а потом сворачивался и исчезал в его гостеприимном кармане. Владелец же был в приподнятом состоянии духа, частью из-за вина, частью из-за близости любимой женщины, поскольку, когда он улыбался — а он это делал почти все время, — его губы расползались и хлюпали, чего за ними прежде не водилось. Он что-то излагал Инге на противоположном конце стола, а она, разрумянившаяся, слушала его, восторженно кивая. Мама беседовала с Лео Герцбергом, и до меня доносились лишь отдельные фразы. Лео вспоминал:

— Когда наша семья уехала из Берлина, мы поселились в Хэмпстеде, на севере Лондона, в маленькой квартирке. Мне казалось, там грязно и дурно пахнет.

— А я во время оккупации жила в пригороде Осло, — слышал я тихий голос матери. — После войны я, как большинство норвежских барышень, поехала в Англию, работала помощницей по хозяйству, год прожила в семье в Хенли-на-Темзе, это городок в тридцати милях от Лондона. Потом вернулась, поступила в университет.

Миранда вела себя абсолютно свободно, я никогда прежде не видел ее такой раскованной. Она больше обычного улыбалась, больше обычного жестикулировала, и я даже подумал, что если какие-то горести и тяготили ее, она просто выкинула их из головы. Мы сидели рядом, и ощущение телесной близости чрезвычайно сильно воздействовало на мои периферические нервы, я просто чувствовал, как они вибрируют. От Миранды пахло духами, и я испытывал неодолимое желание уткнуться носом в ложбинку между ухом и шеей и вдыхать их аромат. Она говорила со мной и Генри о книжной графике русских конструктивистов, предмете, с которым я не был знаком даже поверхностно, но разговор перетек в сферу эмоционального воздействия цвета. Миранда сказала, что есть такой оттенок бирюзового, очень бледный, от которого ее пробирает дрожь, словно озноб начинается при температуре. Я помянул синестезию,[33] потому что как раз читал про одного человека, у которого все люди непроизвольно ассоциировались с какими-либо цветами.

— Допустим, если он встречал кого-то замкнутого, зажатого, то видел его в зеленом.

— А что тут удивительного? — вмешалась Соня. — Конечно, цвет связан с чувством. Одно дело красный, другое — синий.

Наш разговор прервал возглас Инги:

— Получается, что вы смогли соединить классические системы памяти с нейробиологией! Это же замечательно!

Бертон улыбнулся Инге с видом триумфатора. Его носовой платок стремительно вырвался из кармана на оперативный простор, мелькнул перед глазами восхищенной публики и задел бокал, который тут же со стола как ветром сдуло. Раздался звон разбитого стекла.

— Каков полет! — бросил Генри, а непосредственная Соня захлопала в ладоши.

Несмотря на бурные возражения Инги, Бертон с мученическим видом рухнул всем своим грузным телом на пол и принялся собирать осколки, при этом каждое движение сопровождалось треском загадочных потоуловителей.

Разбитый бокал стал поворотной точкой в ходе званого ужина. Мы встали из-за стола и переместились в гостиную. Моррис с разрешения присутствующих закурил сигару, и Бертон, к всеобщему изумлению, составил ему компанию. Гостям предложили коньяк, никто не отказывался. Свечи, такие длинные в самом начале вечера, оплывали и дрожали на сквозняке, их огоньки словно таяли в сигарном дыму.

Мама продолжала разговор с Лео Герцбергом.

— Все же, — сказала она с грустной улыбкой, — есть множество вещей, которые мы не в силах понять, объяснению не поддающихся.

Я был уверен, что она имеет в виду то незримое присутствие, которое пережила в день смерти нашего отца.

Лео кивнул. Он казался печальным и погруженным в себя.

Бертон, успевший оправиться после конфуза, встрепенулся и взял слово.

— Миссис Давидсен, — обратился он к маме.

— Просто Марит.

— Спасибо, почту за честь, — кивнул Бертон. — Итак, Марит, я абсолютно с вами согласен. Согласно моим изысканиям, ну, может быть, не всем, но большей, так сказать, части, можно сделать вывод, что существует целый ряд явлений человеческой природы, о которых мы, то есть не я, конечно, а ученые не имеют ни малейшего представления. Возьмем, например, сон. Или сны.

Бертон утер лицо платком.

— Никто ведь не знает, почему мы спим. И никто не знает, почему мы видим сны. Еще в семидесятые годы, в семьдесят шестом, если не ошибаюсь, нет, не ошибаюсь, именно в семьдесят шестом, Дэниел Деннет[34] предположил, что сны не имеют отношения к реальности, что это не пережитый опыт, а всего-навсего ложные воспоминания, которые захлестывают нас после пробуждения. Но эта позиция себя дискредитировала. Полностью. Потом есть фаза быстрого сна…[35]

— Что вы говорите? — вежливо поддержала разговор мама.

Бертоновский скомканный носовой платок пару раз ткнулся в лоб и щеки владельца.

— Да, фаза быстрого сна. Выделяют быстрый сон, его еще называют парадоксальным, и медленный, ортодоксальный. Сновидения возможны как на одной фазе, так и на другой, они подчас неотличимы друг от друга. Аллан Хобсон…[36]

Бертон перевел дыхание и понесся дальше:

— Так вот, Аллан Хобсон, автор модели активации синтеза, колоссальная величина в этой области, полагает, что сон и сновидения возникают в результате пульсаций варолиева моста, то есть участка мозгового ствола. Это все отделы древней коры, или мозг рептилии.[37]

Платок взметнулся к шее.

— По его модели, сновиденческие образные воплощения рождаются стихийно, а передний мозг, зона высшего когнитивного функционирования, пытается придать этой беспорядочной импульсной бомбардировке какой-то смысл. И никаких тебе причин, никаких ассоциаций, никаких вытесненных или подавленных желаний, никаких скрытых сновидений, в общем — никакого Фрейда. Марк Солмс,[38] психоаналитик и нейрофизиолог, категорически против такой концепции. Я, кстати, не так давно слушал его доклад. Говорит роскошно, просто роскошно. Так вот, он отмечает полное прекращение сновидений у пациентов с повреждениями переднего мозга. Следовательно, по его теории, передний мозг как-то участвует в формировании того, что мы видим во сне. При этом происходят сложные когнитивные процессы, а значит, сны и в самом деле обладают значением. И память тут очень даже причем, но пока не очень понятно, каким образом. А Фрэнсис Крик,[39] да-да, тот самый Фрэнсис Крик, гениальный создатель модели ДНК, вообще считал сны мусорной свалкой памяти. Пока человек спит, вся эта бессмыслица взбалтывается и, если угодно, выплескивается, подобно пене. Дэвид Фолк полагает, что сновидения — результат случайной активизации эпизодической и семантической памяти,[40] но вместе с тем можно говорить и об их определенной предсказуемости. Или, скажем, существует теория, что оформление и закрепление наших воспоминаний происходит именно во сне. Впервые об этом заговорили в двадцать четвертом году Дженкинс и Далленбах,[41] так что она существует уже очень давно. Или вот, пожалуйста…

Мозг Бертона с пулеметной скоростью отстукивал цитаты.

— Фишбайн и Гутвайн, Харс и Хенневин…

Инга самоотверженно решилась прервать этот поток референций:

— Фишбайн и Гутвайн! Какая прелесть! Рыбьи кости и хорошее вино! Ну чем не лабораторный бульон?!

Бертон растерянно улыбался. Его покрытый испариной лоб блестел при свете свечей.

— Мне это никогда не приходило в голову. Одним словом, многие ученые их точку зрения на память не разделяют.

— А я абсолютно убеждена, что сны возникают из памяти, — проронила Соня. — Это точно.

— Сон сну рознь, — повернулся я к племяннице. — У некоторых моих пациентов были повторяющиеся сны, связанные с каким-то страшным потрясением. Но это не история, которую они видят, а, скорее, реконструкция пережитого ужаса, когда все заново. Твой дед страдал этим после войны.

Соня смотрела перед собой огромными задумчивыми глазами и ничего не отвечала.

— А мне снится один и тот же дом, — вступила в разговор Миранда, — но он не похож на те, где я когда-либо жила. И он принадлежит мне, правда не целиком. Все комнаты соединяются между собой, но иногда, открыв дверь, я понимаю, что никогда здесь прежде не была и кто тут живет — не представляю. — Она задумчиво покачала головой. — На пятом этаже, например, есть три маленькие комнатки, про которые я почему-то забыла. В замке торчит ключ. Я поворачиваю его, вхожу и начинаю заново с ними знакомиться. Понимаю, что там все рушится, что надо бы сделать ремонт, но почему-то до этого никогда не доходят руки. Интересно, у других людей так бывает, когда во сне постоянно возвращаешься в одно и то же место, которого на самом деле не существует?

— У меня немного иначе, — отозвалась Инга. — Обычно это дом или квартира, которая должна выглядеть определенным образом, но почему-то в ней все по-другому.

— Да-да, со мной так тоже бывает! — воскликнула Миранда. — Недавно я стала записывать свои сны и поняла, что там, по ту сторону, идет параллельное существование. Там есть свое прошлое, настоящее, будущее, есть память, я помню, что там происходило, я всегда возвращаюсь в тот же самый дом, но… — Миранда зажмурилась, словно пытаясь представить все наяву, — но у жизни там словно бы другие правила. И вид из окна все время разный. То это США, то, глядишь, — Ямайка. Я пытаюсь рисовать эти сны. Иногда рисунки получаются странные, да, странные, но не бессмысленные.

— А потом, когда вы смотрите на рисунок, вы понимаете, что это именно то, что вам снилось? — спросила Инга. — Похоже получается?

Миранда чуть подалась вперед, правой рукой помогая себе говорить:

— Наверное, в том смысле, в каком вы думаете, не похоже. Я, едва открываю глаза, делаю черновой набросок, а уже потом медленно, тщательно прорисовываю детали, стараясь не потерять верное ощущение.

— У меня во сне что-то немыслимое иногда творится с телом, — тихо произнесла мама. — Оно деформируется.

Миранда бросила на нее взгляд:

— У меня тоже. Я превращаюсь в чудовище.

Я вспомнил звероподобную фигуру на ее рисунке, ненасытную пасть вместо рта и хищные клыки. Женщина-волчица.

— А у меня во сне часто появляются дополнительные глаза, — сказала Инга. — Когда два, когда один, на лбу или на затылке. Ужас, конечно, но там это не страшно, а просто непривычно.

— Прежде чем я засну по-настоящему, — продолжала Миранда, — вокруг меня крутятся какие-то жуткого вида существа, которые постоянно меняют обличье. Мне безумно интересно на них смотреть! Почему они возникают?

— Гипнагогические галлюцинации,[42] — вставил Бертон.

— Неужели они так называются? — озадаченно произнесла Миранда. — Я-то думала — как-нибудь повеселее.

— А я все время от кого-то убегаю, — вступила в разговор Соня. — Странно только, что после всей этой гонки я не чувствую себя уставшей, когда просыпаюсь.

— Я теперь и во сне и наяву все вижу как в тумане, — негромко сказал Лео. — Туман, а в нем звуки, слова, прикосновения, и я тоже убегаю. От немецких солдат, которые выследили меня и теперь ломают дверь моей квартиры на Грин-стрит.

— А я, если честно, почти никогда не помню, что мне снилось, — развел руками Генри. — Открываю глаза — и все исчезло.

— Надо это делать медленно, — обернулась к нему Миранда, — и потом либо записать то, что видели, либо зарисовать.

Генри вытянул руку вдоль спинки дивана, так что она почти касалась шеи Инги, которая сидела рядом с ним. Я заметил, что этот его жест привлек пристальное внимание нашей мамы.

— А вы, Эрик, что об этом думаете? Вы же психоаналитик. Вам положено сны толковать. Вы кто, правоверный фрейдист?

В тоне Генри мне послышалась враждебность, и я мысленно спросил себя, это на самом деле так или мне показалось.

— Психоанализ со времен Фрейда не стоит на месте. Теперь мы знаем, что большая часть мозговой деятельности действительно относится к сфере бессознательного, тут Фрейд был абсолютно прав. Разумеется, не он первый до этого додумался, надо отдать должное Гельмгольцу,[43] но ведь не забыты еще времена, когда ученые в один голос отвергали самую возможность такого взгляда на ситуацию. Мне ближе представление о сознании как о непрерывном спектре состояний: от нормального состояния бодрствования, когда человек мыслит, до грез и фантазий и далее до измененного сознания при галлюцинациях, и последнее — сон. Однако толкование сна может иметь место, только когда мы бодрствуем. Мне кажется, значение сна — результат желаний и деятельности разума. Это неотъемлемая часть всех форм восприятия и сознания. Но психотерапия считает значение сновидений субъективным, и существует большое количество исследований, доказывающих, что содержание наших снов является отражением наших же внутренних эмоциональных конфликтов.

— Например, Хартманн, — высунулся Бертон.

— Правильно, Хартманн писал об этом, — согласился я. — Рассказывая свой сон, пациент открывает в себе какую-то глубинную эмоциональную составляющую и по ассоциативным связям внутри истории, которую он вспоминает, приходит к его значению. Все те, кто видит в сновидениях лишь бессмыслицу, не могут объяснить, почему у снов есть сюжеты.

Генри Моррис повернулся к Инге:

— Макс использовал в своих книгах элементы сновидений, все эти внезапные перепады-переносы-трансформации. Я имею в виду «Человек домашний», когда Хорас, ничего не подозревая, просыпается утром, идет на службу, возвращается после работы домой, ужинает, целует детей на сон грядущий, ложится с женой в постель, а на следующий день открывает глаза — и ни жены, ни детей нет. Дом стоит пустой, осталась только кровать, на которой он лежит, все остальное исчезло.

— Читать книги Макса — это как видеть его во сне, — медленно промолвила Инга.

На слове «его» голос ее дрогнул.

— Знаете, как бывает, встречаешь человека, а потом смотришь — это кто-то совсем другой, и лицо не такое.

Руки Инги задрожали. В глазах у нашей мамы мелькнуло беспокойство. Носовой платок Бертона притаился между ладонями. Соня отвернулась к окну. Это все из-за папы. Генри Моррис, однако, не сводил с лица моей сестры пристального взгляда.

Инга уперлась руками в колени и вымученно улыбнулась.

— Да будет вам, — сказала она. — Сейчас все пройдет. Не волнуйтесь. Давайте лучше про сны. Никто никогда не отрицал их важности. Египтяне наделяли их единым символическим значением. Греки видели в них послания богов. Артемидор[44] во втором веке нашей эры пишет свою «Онейрокритику», по сути дела — сонник. Мухаммеду большая часть Корана тоже открылась во сне. И так далее…

Голос Инги стал тише.

— А вчера мне приснился наш старый дом, в котором мы росли. Мы все вместе, и ты, мамочка, и ты, Эрик, и все вокруг совсем как в детстве. Мы сидим в гостиной, и вдруг я вижу папу, он стоит, как живой, только без ходунков и без кислородного баллона. Я смотрю на него и знаю, что он уже умер. Потом он исчезает, а я во сне говорю себе: «Мне явился призрак».

Все замолчали. Паузу прервал тихий голос Лео:

— Наверное, неспроста в наших снах оживают те, кого мы похоронили. Это, несомненно, реализация нашего желания. Мы их знали, любили, хотим вернуть.

Соня сидела в кресле, свернувшись клубочком. Пока Лео говорил, она не отрываясь смотрела на него, потом обхватила себя руками за коленки и пару раз качнулась вперед-назад, что-то бормоча себе под нос, но что именно, я не разобрал.

Все как-то притихли. Одна оплывшая свеча, прежде чем окончательно погаснуть, вдруг затрещала и брызнула воском. Вечер определенно подходил к концу. Соня шепнула мне на ухо, что ей нужно побыстрее со мной повидаться. Лео поцеловал Инге руку, что выглядело очень естественно. Уверен, Бертону очень хотелось бы сделать то же самое, но по части целования ручек он был не силен. Не его профиль. Когда Инга на прощанье чмокнула его в обе щеки, он побагровел. Последнее, что я запомнил, — это глаза мамы, одновременно внимательные и настороженные, когда она смотрела, как Инга говорит Генри «до свидания».

Миранда и я ехали домой на такси. Я пригласил ее «чего-нибудь выпить, чтобы снять напряжение», именно так я и сказал, как бы странно в моих устах это ни звучало. Она отказалась, вежливо клюнула меня в обе щеки, поблагодарила за «чудесный вечер» и оставила на произвол воображаемых утех, в которых, так уж повелось, играла не последнюю роль.

Мой отец вернулся в Америку на борту парохода «Милфорд» в начале апреля 1946 года, высадился в Сиэтле, где съел «маленький, жесткий, вкусный кусочек мяса, который назывался бифштексом», армейское последнее прости, потом поспешная демобилизация.

Последний серьезный приступ малярии начался у меня прямо в поезде, по дороге домой. Сперва жжение в глазах, потом озноб и жар. Моим соседом оказался сержант, который следовал в учебный лагерь Кэмп-Маккой в Висконсине для увольнения в запас. Он все вытаскивал из кармана какое-то письмо и принимался его читать. Я догадался, что вести там невеселые. Позже, когда малярия чуть отпустила, он рассказал мне, что его жена требует развода, потому что у нее теперь другой, а муж, дескать, сам во всем виноват. Попутчиком он был, прямо скажем, не самым приятным, да еще ему надо было выговориться. Последний вагон поезда заканчивался открытой платформой. Я уж не знаю, как мы там оказались, помню, как стояли, облокотившись на металлический поручень, и всматривались в остающийся позади западный горизонт. Тут сержант, уже не опасаясь посторонних ушей, вдруг заявил, что первым делом, как вернется домой, убьет жену.

Помню, я опешил, и реакция моя была не столь аккуратно оформлена, как эти записи. Что все это значило: армейский выпендреж? розыгрыш? желание посмотреть на мою реакцию? Что мне делать, доносить на него? Я чувствовал потребность как-то обезопасить эту женщину и начал с того, что открыл глаза пошире и замахал руками. Да разве ж так можно? У нас в части недели не проходило, чтобы кто-нибудь из ребят не получил письмецо примерно такого же содержания. И что мы им говорили? Что нашего полку прибыло. Что их представят к награде за боевое ранение. Что тут больше ловить нечего, но баб на наш век хватит — это была известная армейская присказка. Я сказал сержанту, что он делает большую глупость. Когда поезд прибыл в Сент-Пол, мой попутчик решил, что сперва поедет к родителям, потом к замужней сестре, а с женой свидится попозже. Я, разумеется, никуда о нем не сообщил.

До Кэннон Фоллз он добирался автобусом. У его отца, моего деда, была смена в туберкулезном санатории «Минерал Спрингз», Лотта тоже уехала на работу в Саут-Сент-Пол. На автовокзале его встречали бабушка, дядя Фредрик и Рагнил Лунд.

Когда мать увидела, как я выхожу из автобуса, ей совершенно изменило самообладание. На нас оглядывались. Рагнил, которую я едва узнал, настолько она похудела, наблюдала за этой сценой с некоторым смущением. В облике Фредрика появилось что-то необычное, но что именно, я не мог уловить. За то время, что мы не виделись, он вырос на целую голову. В конце концов мы уселись в материн «форд» тридцать пятого года выпуска и поехали домой, где ничего не переменилось, только постройки пообветшали, в особенности амбар. Вот и все о моем возращении домой с войны.

Бабушка, должно быть, расплакалась. Я не вижу в этом ничего необычного, но в словах отца, вместо обычного понимания, сквозит в лучшем случае раздражение, в худшем — стыд. Что она, рыдала? Выла? Бросалась ему на шею? Тут есть какая-то недоговоренность. Вот его попытка кое-что объяснить:

По части терзаний и беспокойства матери равных не было. Но, даже делая на это поправку, я плохо представлял себе, что ей пришлось пережить за годы моей службы. Некоторым у нас в округе приходили похоронки на родственников. Когда эти страшные извещения получали соседи или знакомые, ее страхи росли. Во время поминальной службы по молодым прихожанам, павшим в бою, пастор Адольф Эгге не мог сдержать слез. Мать же после той мессы несколько дней места себе не находила, все рыдала и ломала руки. Отец не знал, как ей помочь, и никто не знал. Я часто думал, как все это отразилось на Фредрике, да и на Лотте, хотя она к тому времени выросла и жила отдельно.

Я смутно помню, как отец с дядей Фредриком ломали старый амбар. Не знаю, видел ли я это сам или мне рассказал отец, а я себе просто представил. В одном только не сомневаюсь: он не хотел, чтобы эта развалюха оставалась на участке. В памяти всплывает словосочетание «бельмо на глазу». Он сделал все, чтобы это бельмо исчезло. Он был слишком горд, чтобы жить с ним.

В ходе разговора с матерью мистера Т. и беседы с его лечащим врачом в больнице выяснилось то, что я и так знал. Он самовольно прекратил прием лекарств. Сначала на зипрексе[45] дела его пошли на лад, но на фоне приема развилось ожирение, и через год он почувствовал, что жить с таким весом и «заторможенной», по его выражению, головой не в состоянии. Резкое прерывание курса спровоцировало острый психотический приступ, свидетелем которого я стал. В больнице попробовали подавать ему респеридон. Доктор Н. из Пресвитерианского госпиталя очень торопился, и когда я спросил его мнение о тетрадочке мистера Т., он что-то бросил про «расстройство мышления» и побежал по делам. Когда мистер Т. был моим пациентом, я испытывал к нему жалость, а позднее искреннюю привязанность. Его бабка и дед с отцовской стороны пережили нацистский концлагерь, но его отец избегал разговоров на эту тему. Я принялся листать старые записи. Его первыми словами, обращенными ко мне, были: «Земля вопиет».

Мисс Л. рассказала мне, что, когда ей было года два, «совсем малышка», мать среди ночи выволокла ее за ноги из кроватки и принялась лупить головой о стену, «словно тряпичную куклу». С той поры память о пережитом не дает ей покоя, она снова и снова видит, как все происходило. Под конец мисс Л. произнесла:

— Это было покушение на убийство.

На лице ее проступила тень улыбки.

Передо мной прошло множество пациентов с перенесенными в детстве травмами, такими как побои, изнасилования или сексуальные домогательства, но почему-то я чувствовал, что в рассказе мисс Л. концы с концами не сходятся. Детская амнезия, как правило, не дает человеку возможности в подробностях помнить, что происходило с ним в столь нежном возрасте, хотя в ряде случаев он может по ошибке принимать за младенческие воспоминания то, что произошло с ним позже. Меня встревожили слова «словно тряпичную куклу», так может сказать не участник, а скорее сторонний наблюдатель. Подобные диссоциированные состояния возможны у людей в состоянии аффекта, после сильнейшего стресса, но ее заключительная фраза о покушении на убийство вызывала в воображении зал суда. Глядя на улыбку, мелькнувшую на ее губах, я вдруг почувствовал, что все происходящее доставляет ей почти садистское удовольствие, и тряпичная кукла здесь не она, а я.

Когда я изложил ей свои сомнения, она погрузилась в молчание и три минуты смотрела на меня в упор мертвыми глазами. Я напомнил ей о нашем уговоре: если она не знает, что именно сказать, то произносит первое, что ей приходит в голову. У меня же в голове почему-то мелькнула фраза «я ненавижу вас». Это мне она пришла в голову, я чувствовал, как местоимения скользят между нами. Вы ненавидите меня. Не знаю, что я имел в виду.

Мисс Л., все так же не сводя с меня глаз, принялась гладить себя по бедрам. Поглаживание перешло в растирание. Эффект не заставил себя ждать. Я мгновенно почувствовал возбуждение и вдруг представил себе, как бью ее наотмашь и сбрасываю со стула на пол. Она улыбнулась, и у меня возникло твердое убеждение, что она читает мои мысли. Но вот движения рук прекратились. В ответ на мои слова о том, что ее соблазнительные жесты я расцениваю как попытку оказать на меня воздействие, она пожала плечами:

— Я говорила вам, что моя мачеха все что-то вынюхивает у нас в доме и чернит меня перед соседями?

Когда я спросил, что именно заставляет ее так думать, она окрысилась:

— Я знаю, что говорю. Если вы мне не верите, то в чем тогда смысл?

Смысл-то был именно в том, что я ей не верил, но скажи я ей об этом прямо, мы оказались бы в очередном тупике.

После ухода мисс Л. я чувствовал себя абсолютно сбитым с толку. Ее паранойя, все эти мании и ложь, которую я небезосновательно подозревал, действовали на меня подобно ядовитым испарениям, в которых я плутал, не чая, как вырваться. Я один не справлялся с этой пациенткой, мне нужна была помощь, и ближе к вечеру я позвонил Магде и оставил ей сообщение на автоответчике. По дороге в метро я с трудом мог собраться с мыслями, все рассыпалось, а когда к платформе с грохотом подошел поезд, мне вдруг показалось, что визг колес звучит до ужаса по-человечески.

Ровно через неделю после ужина у Инги я проснулся от того, что у меня над головой раздались шаги. Во сне я мастерил хитроумное приспособление, с помощью которого можно было снимать книги с полок и ставить их на место. Оно представляло собой потолочный блок с системой тросов и кисть руки, точную копию настоящей, но стоило мне попробовать ухватить ею книжный том, как послушные пальцы превращались в безвольные культяпки. Очнулся я не сразу и подумал было, что это ходит мама, но потом вспомнил, что она сейчас у Инги. Может, соседи? В бруклинских старых домах возможны акустические искажения, когда сложно определить источник звука, я так пару раз ошибался. Я сел в кровати и, затаив дыхание, прислушался. Нет, звук шел точно сверху, кто-то ходил по моему кабинету на втором этаже. У меня в доме был посторонний. Стараясь делать все как можно тише, я набрал 911 и шепотом сообщил об этом девушке-диспетчеру. Сначала она ничего не могла разобрать, но мне все-таки удалось объяснить ей, что случилось, и продиктовать адрес. Я лихорадочно взвешивал возможные последствия любых своих действий. Если сидеть тихо, грабитель ничего не заподозрит, просто возьмет то, что хочет, и уйдет. Тут я вспомнил про молоток, оставшийся в кладовке после того, как я прибивал там крючки на дверь. В ночной тишине, когда все звуки куда слышнее, чем днем, двигаться бесшумно практически невозможно, но мне удалось прокрасться в кладовку без единого шороха и схватить молоток. Потом я проскользнул к двери, приоткрыл ее и затаился. Мне была видна прихожая и лестница на второй этаж. Я знал, что каждый шаг грабителя по ступенькам будет сопровождаться скрипом. Я ждал. Он осторожно спускался, медля после каждого движения. Это продолжалось целую вечность. Вот, наконец, в просвете между ступеньками показалась кроссовка большого размера, голая нога и край шортов, все едва различимое в тусклом свете, падавшем сквозь потолочное окно. Мои легкие слиплись, словно из них выжали весь воздух, я испугался, что закружится голова, и сделал глубокий вдох. Потом мне стали видны руки, просто руки, без оружия, и поджарый торс в мешковатой футболке навыпуск. Человек, затаив дыхание, сантиметр за сантиметром двигался вниз по рассохшимся ступенькам, которые немилосердно скрипели. Он до последнего мгновения держался за перила, но вот лестница кончилась. Он постоял немного, потом медленно, настороженно скользнул в моем направлении. Дверь в ванную была открыта, и в свете ночной лампочки я увидел загорелое лицо молодого темноволосого парня. Он был почти на голову ниже меня. Где-то в полутора метрах от двери, за которой я прятался, он вдруг сунул руку в карман шортов, и тогда я рванулся ему навстречу с молотком в поднятой руке и воплем:

— Что вы делаете в моем доме?

В этот момент я рассмотрел, что именно человек вытащил из кармана. Это оказалась маленькая цифровая камера, а значит, судьба свела меня с Джеффри Лейном собственной персоной. Опешив от такого открытия, я опустил молоток и застыл. Он мгновенно воспользовался моментом, развернулся и дал деру, успев при этом меня сфотографировать. От такой наглости я снова потерял голову и бросился за ним по лестнице, угрожая полицией. Джеффри мчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, одним прыжком подскочил к двери на крышу, распахнул ее и начал стремительно карабкаться по пожарной лестнице; я — следом за ним. Задрав голову, я увидел, что потолочный люк открыт. Попытался было уцепиться Джеффри за щиколотку, но куда там! Я еще только выбрался на поверхность и едва мог перевести дух, а он уже скрылся за соседской трубой, потом дальше, дальше, с крыши на крышу, и был таков.

Полицейским я рассказал все, кроме одного обстоятельства: ни единым словом не упомянул о том, что знаю или догадываюсь о личности моего непрошеного гостя, и умолчал о фотографиях. От этих недомолвок мне было очень не по себе, но в то же время я невольно отмечал, с какой легкостью вру полицейским, словно ничем другим отродясь не занимался. Однако, даже не успев договорить все это до конца, я засомневался, так ли уж нужно было выгораживать Миранду. В конце концов, человека, который без спроса вторгается в чужие дома и делает там фотографии, правильнее всего было бы задержать. Но, честно говоря, я чувствовал, что и сам дал маху. В прошлое воскресенье после дождя я заметил, что потолочное окно подтекает, несколько раз лазил на крышу с герметиком и кистью, пытаясь заделать трещину в черепице, и в результате забыл запереть люк.

Полицейские выслушали показания со всем вниманием и вежливо предупредили меня, что в большинстве подобных случаев задержать правонарушителя не представляется возможным. Проводив их, я пошел на кухню, налил себе красного вина и стал пить его медленными глоточками. Если бы я не увидел камеру, то мог запросто раскроить ему череп. Чего ради этот парень подвергает себя такой опасности? Хочет любой ценой увидеть Миранду? И зачем ему мой кабинет? Я снова проигрывал в голове все случившееся. Когда раздался щелчок камеры, на его лице мелькнуло выражение… Чего? Азарта? Нет. Я пытался подобрать точное слово. Ликование. На какое-то мгновение бывший возлюбленный Миранды, отец ее ребенка, пришел в восторг. Насколько я мог судить, такие вот налеты для него были чем-то вроде горячительного. Кто-то ворует, этот фотографирует. Тоже, по сути дела, ворует. Ворует изображения.

— С одной стороны, он вполне на это способен, — сказала Миранда, — но до конца я не уверена. Он как-то рассказывал, что еще в школе воровал в магазинах, причем не от бедности или жадности, а из чувства протеста против общества потребления.

Она помолчала.

— Мы тогда чуть не поссорились. Он назвал меня высокопринципиальной чистоплюйкой.

Это обвинение заставило ее улыбнуться.

— Надеюсь, он ничего не утащил?

— Насколько я мог заметить, ничего.

Мы сидели в ее гостиной. Эглантина играла в садике перед домом, я слышал, как она поет.

— Он искал вас.

— Да нет. Скорее всего, он хотел сфотографировать дом. Может, надеялся пробраться в нашу квартиру и снять нас с Эгги спящими.

— Но зачем?

— Ну не знаю, просто ему нравится снимать людей во сне. Ему это нравится, потому что человек тогда не подозревает, что его снимают, потому что он уязвим.

— Но вас это не пугает?

— Если вы о том, способен ли он причинить нам вред, то вряд ли.

Миранда отвела глаза. Я не мог понять, какие именно чувства она испытывает к Лейну. Мы молчали несколько секунд, потом я попросил ее показать мне зарисовки снов.

Я хоть и видел мельком женщину-волчицу, все равно не очень твердо представлял себе, чего ждать. Миранда объяснила, что сознательно выбрала принцип раскадровки. Первая такая серия занимала лист почти целиком. Я смотрел на большую, скрупулезно прорисованную внутреннюю лестницу, выдержанную в холодных синих тонах. Тщательность проработки деталей вызвала в памяти комиксы про Супермена, которые я мальчишкой тайком хранил под матрасом. Рисунок был сделан пером, цветными карандашами и акварелью, причем с нарушением перспективы, но это я заметил не сразу. Точнее, перспектива нарушала какие-то ожидаемые правила, отчего и возникал эффект нереальности, о котором Миранда рассказывала у Инги. На самом верху лестницы находилась узкая красная дверца, наклоненная под непонятным углом. Другой рисунок изображал комнату, где единственным предметом мебели была железная кровать с драным полосатым матрацем, а высоко под потолком темнело окошко с крестовидной рамой. Следующий рисунок представлял собой вид сверху. Теперь на кровати лежало хилое старческое тело, прикрытое простыней. Я не знаю, кто это был, мужчина или женщина, торчала лишь бледная сморщенная головенка, словно сушеная, только цвет не коричневый, как я однажды видел, а изжелта-белый, цвета сливок, которые превращаются в масло. Под простыней проступали очертания крохотного, свернувшегося калачиком тельца. Замыкало серию изображение все той же комнаты, но теперь узкая кровать прогибалась под тяжестью еле помещавшегося на ней тела. Отброшенная в сторону простыня открывала взору страннейшую фигуру, при взгляде на которую я издал возглас изумления: крошечная, словно булавочная, головка была посажена на могучее женское тулово, смугло-коричневое, с длинными мускулистыми конечностями, прикованное к кровати за лодыжку.

— Ужас, сама знаю, — сказала Миранда, — но во сне было еще страшнее. Я, как проснулась, сразу сделала набросок головы, но только когда рисовала остальные части, сообразила, откуда что взялось. Я перед этим много читала об истории моего народа.

Она обвела пальцем усохший череп:

— Видите? Головенка — это белые колонизаторы, они хотят править огромным темным телом Ямайки. Одна нога у нее прикована, значит, рабство, другая свободна — это мароны. А у меня во сне все перекорежилось и сплавилось в единую кошмарную фигуру.

Миранда помолчала.

— Но мне еще кажется, что вот этот фрагмент, — ее палец упирался в картинку со старческой фигуркой, скорчившейся под простыней, — каким-то образом связан с моей бабушкой. Она перед смертью стала такой крошкой, просто как ребенок маленький, мама рассказывала. Ее дед был белым, так что тут у нас в жилах целый коктейль, да еще с примесью индейской крови. В бабушке ведь очень разные вещи уживались. Училась в англиканской школе, знала английскую поэзию, была большая ревнительница манер и хорошего тона, ее дочки и внучки должны были расти настоящими леди. И вместе с тем умела лечить целебными травами и с удовольствием рассказывала истории про даппи.[46]

— Это кто ж такие?

— Даппи — это призраки, привидения.

— Понятно. Моя бабушка тоже слышала, как дух моего покойного деда то зайдет в дом, то выйдет. Причем он то приносил с собой шляпу, то забирал ее.

Я надеялся на продолжение рассказов о снах, но тут в комнату ворвалась Эгги и принялась скакать перед матерью, словно мячик, приговаривая:

— Ну мамочка, ну пожалуйста, ну пойдем в парк!

Мы втроем гуляли по Проспект-парку чуть не два часа, петляя по лужайкам, потом вокруг пруда и, наконец, через чащобу по каким-то неведомым мне прежде тропинкам. Гуляли-то, собственно, мы с Мирандой, а Эгги прыгала, вертелась, ходила колесом и бегала вокруг. Она тискала всех встречных-поперечных собак, спросив, правда, предварительно разрешения у хозяев. Она беседовала с утками. Она отпускала комплименты прохожим, нахваливая их туалеты:

— Какая у вас красивая шляпа!

— Вам очень идет такое платье!

— Какие кроссовочки!

Одним словом, она делала все, чтобы появление нашей троицы не осталось незамеченным ни для людей, ни для мелких домашних животных.

Я смотрел на скачущую впереди девчушку и невольно возвращался мыслями к событиям минувшей ночи. Нельзя сказать, чтобы я неотвязно думал о человеке, пробравшемся в мой дом через люк на крыше, но его появление оставило у меня внутри какой-то след, послевкусие опасности, заставлявшее меня вскидываться на каждый шум и настороженно реагировать на окружающих. Я пару раз поворачивал голову на звук шагов, чтобы посмотреть, кто идет. Мы никак это не обсуждали, но я чувствовал, что Миранда тоже боится собственной тени. Когда Эгги погналась по тропинке за белкой и нырнула за ней в кусты, Миранда так завизжала «Эгги, вернись немедленно!», что я ушам своим не поверил.

Эгги выскочила из кустов как ошпаренная. На ее личике застыло озадаченное выражение.

— Мамочка, миленькая, ты только не волнуйся. Я здесь. Только не волнуйся.

Миранда смутилась и попыталась улыбнуться дочери.

— Все в порядке. Просто я все время должна тебя видеть, так что ты не прячься от меня, хорошо?

Пока мы бродили по парку, Миранда рассказала мне, что ее семья переехала в Нью-Йорк после смерти дяди Ричарда, младшего брата отца. Они вместе вели дела, и для отца, у которого еще осталась сестра, живущая теперь в Лондоне, и брат на Ямайке, смерть любимого Ричарда стала страшным ударом.

— У него не было никого ближе дяди Ричарда.

Я заметил, что, когда Миранда произносила его имя, голос ее дрогнул и она старалась не смотреть на меня. Когда Ричарда не стало, отец продал свою долю их бывшего совместного бизнеса и перебрался с семьей в Бруклин, где у него были большие связи в ямайской диаспоре. Они купили просторный особняк в викторианском стиле в районе Дитмас-парка,[47] там ее родители живут до сих пор. Ее предки по отцовской линии были видными деятелями панафриканского движения и могли похвастаться знакомством с самим Маркусом Гарви.[48] Миранда ими очень гордилась, особенно своей прабабкой, Генриеттой Касобон.

— У нее была очень светлая кожа, почти белая, а по тем временам это обеспечивало положение в обществе. Она получила прекрасное образование, изучала историю, окончила колледж. Хороша была невероятно. А потом встретила Джорджа, моего прадеда: Он все носился с великими идеями по части самосознания негритянского населения, и у нее открылись глаза. Я, правда, подозреваю, что их брак был не особенно счастливым, он ведь не пропускал ни одной юбки. Какое-то время они жили в Гарлеме, но потом вернулись на Ямайку. Отец рассказывал, что в бытность их в Нью-Йорке Генриетта отказалась от встреч со своей двоюродной сестрой, потому что та «переметнулась», пыталась сойти за белую.

Эгги к тому времени напрыгалась и несколько кварталов ехала у меня на плечах. Я крепко держал ее за ножки, а она обеими руками вцепилась мне в подбородок. Немного погодя она прижалась щекой к моей голове и тоненько завела:

Доктор Эрик

Приходил на берег,

Трам-пам-пам, бум-бум,

Пум-пу-рум, тум-тум!

Тум-тум, ту-ру-рум!

«Ту-ру-румы» вскорости уступили место нечленораздельном мурлыканью, перемежающемуся паузами.

Мне так не хотелось расставаться с Мирандой и Эгги, что я уговорил их поужинать со мной. Мы заказали еду на дом в тайском ресторанчике. Мне невероятно понравилось, как Миранда ест. Она жевала, не сводя при этом с собеседника своих невероятных глаз, и слушала настолько внимательно, что каждое сказанное слово невольно приобретало особый смысл.

После того как Эгги усадили перед телевизором смотреть «Поющие под дождем», Миранда спросила меня о моей работе:

— Почему вы решили уйти из клиники?

— Устал. График сложный. Бесконечные неприятности, одна за другой. Лечить стало труднее, бюрократизм заел. Администрация пошла на поводу у страховых компаний, пациентов перестали долечивать до конца, выписывали чуть не на следующий день. А по деньгам сейчас у меня даже больше выходит.

И добавил про себя: «Главное — это Сара».

Я не могу произнести этого слова перед вами. Не могу потому, что не имею права, оно запрещено и не имеет смысла. Но я записала его. Вот. Я посмотрел на лист бумаги. Там было написано местоимение «я».

— Вам нехорошо? — негромко спросила Миранда.

— Нет, все в порядке.

— Вы, наверное, считаете, что Джефф — как все ваши пациенты, сумасшедший? Мне так не кажется. Я пугалась, когда он оставлял фотографии, но, с другой стороны, у него вечно были какие-то совершенно безумные проекты, один чудней другого. По всем стенам квартиры — фотографии. Тысячи фотографий, миллион, и он то предмет какой-нибудь с одного снимка на другой перенесет, но нос у одного человека уберет, к другому прилепит. Следит за людьми, тайком их фотографирует, а потом тасует изображения на свой лад. Он называл это «ремейком мироздания». Так прямо и говорил.

Я накрыл ее руку своей. Она опустила глаза и осторожно высвободила пальцы. Из соседней комнаты грянул голос Дональда О’Коннера, распевавшего «Пусть поржут!». Наверное, Эгги прибавила звук. Миранда посмотрела на меня и сказала:

— Вы так добры и ко мне и к Эглантине, у меня просто слов нет, чтобы выразить, как я вам благодарна.

В ее словах, даже в звуке голоса отчетливо проступал прежний официоз. Я отвернулся.

— Вы замечательный человек.

Она продолжала, а я чувствовал, как все мое тело словно оцепенело. Мне казалось, что хоть я и сижу с ней рядом на кухне, какая-то часть меня исчезла. Я ждал, когда же прозвучит то самое слово, и оно не заставило себя ждать:

— Я очень ценю вашу дружбу и хочу, чтобы мы оставались друзьями, но у меня сейчас все так непросто в жизни…

Она говорила еще что-то, но я уже не очень твердо помню, что именно, поскольку все уже было не важно. Мне дали от ворот поворот. Я сидел напротив и делал вид, что слушаю, а сам смотрел на белые картонные коробочки с недоеденной свининой под базиликом и курицей карри, на липкий белый шарик, который Эгги скатала из риса и оставила на тарелке. Где-то на периферии сознания по-прежнему гремело: «Пусть поржут! Пусть поржут! Пусть поржут!», песня достигла своего апогея. Под ребра опять подступила боль, тупая и такая привычная, а в памяти почему-то всплыло латинское слово dolor, скорбь. Виа Долороза. Скорбный путь доктора Давидсена.

После того как мои гости ушли, я собрал коробки, выбросил их в помойку и принялся отскребать тарелки. Мне вспомнилась история, которую мне когда-то рассказывал отец. Один их родственник, Шур Давидсен, в 1893 году уехал из Бергена в Америку. У отца сохранились письма, которые он писал его родителям, но в 1910 году переписка оборвалась. Отцу удалось разыскать какого-то его племянника. Оказалось, что в 1911 году Шур покончил с собой. Случилось это в Северной Дакоте, в городе Майнот.

— Рассказывали, всему виной kvinnesorg, — слышал я голос отца.

Норвежское слово kvinnesorg дословно означает «женское горе».

Я вез маму в аэропорт. Большую часть пути она оживленно рассказывала мне о предстоящем возвращении в Миннесоту, о маленькой квартирке, которая ее заждалась, о всевозможных друзьях, по которым она соскучилась. Какое-то время мы ехали молча. Потом она спросила меня, что я знаю о Генри, а в ответ на мое «практически ничего» задумчиво кивнула и сказала:

— У Миранды чудесные манеры…

— Что есть, то есть, — отозвался я.

— Очень изысканные.

— Угу, — кивнул я, недоумевая, к чему она клонит.

Мамино сугубо буржуазное норвежское детство сделало ее невероятно чувствительной к нюансам светского этикета.

— Есть, правда, некоторые «но»…

— Ты имеешь в виду цвет ее кожи?

— И цвет кожи, — ответила она с улыбкой, — и ребенка от первого брака, и то, что я чувствую в ней некоторую… двойственность.

Слово нашлось не сразу, мама его несколько секунд подбирала. Ей не было нужды уточнять, что двойственность чувствовалась в отношении Миранды ко мне. Мамино чрезмерно осторожное упоминание о ее расовой принадлежности вызывало у меня раздражение, и вместе с тем я испытывал терзания уязвленного самолюбия. Почему-то я не стал поправлять ее и объяснять, что никакого первого брака не было. Мы снова замолчали.

Ехали мы быстро, без пробок, но на самом подъезде к аэропорту Ла-Гуардиа поток машин вдруг замедлился, и мы поползли с черепашьей скоростью.

— Я, по-моему, рассказывала тебе, как целый год добивалась американской визы, чтобы мы с папой могли пожениться.

— Я помню.

— Мы с ним так долго не виделись.

Мамины пальцы теребили сумочку, лежавшую у нее на коленях.

— Я спускалась с корабля по сходням, а он стоял на причале и ждал, а когда подошел ко мне и я посмотрела ему в глаза, то мне показалось, что передо мной человек, которого я совсем не знаю, кто-то чужой, незнакомый. Я передать тебе не могу, как мне стало страшно. Потом он заговорил со мной, стал жестикулировать, и я вдруг увидела прежнего Ларса, которого так любила.

— А сколько это длилось по времени?

— Что?

— Сколько ты не могла его узнать?

— Да нет же, я его, разумеется, узнала, просто это был не он. Сколько длилось? Трудно сказать, недолго, меньше минуты, может, даже считаные секунды, но я их никогда не забуду.

Когда мы прощались перед зоной досмотра, мама крепко обняла меня и произнесла, глядя куда-то в самую душу:

— Эрик, сыночек, если бы я умела, я бы ее к тебе приворожила.

После этих слов она повернулась, разулась, поставила туфли и сумку на конвейерную ленту и принялась ждать, пока женщина в форме поманит ее, приглашая пройти под аркой металлодетектора.

Несмотря на радость от возвращения домой, — писал мой отец, — лето я прожил в состоянии постоянного разлада со всем и вся. Дома я тосковал. Мне не хватало армейской жизни, не хватало не столько близких друзей, сколько чувства товарищества, которое возникает лишь в процессе военной службы. Не хватало нашей ежедневной трубы-грозы-войны, а с нею наших разудалых, но беззлобных игрищ и забав, чтобы и работать на всю катушку, и гулять на всю катушку, не мешая, разумеется, одно с другим. Я научился ценить армейский порядок и уставное единообразие, если в них был смысл. Даже армейские перегибы, когда дело касалось образцового содержания казармы, обмундирования, техники и оружия, были мне по сердцу. Жизнь «на гражданке», в том числе и в родительском доме, угнетала меня своей расхлябанностью и хаосом.

Добрую половину лета 1946 года отец валил деревья. Началось все с того, что их сосед, старый Ларсен, в разговоре с дедом однажды помянул старые деревья, которые во множестве гибнут на его земле. Тогда отец предложил купить часть как древостой, на сруб.

На следующее утро мы встретились, чтобы пометить мои деревья. Это были могучие древние великаны, вымахавшие так, что от земли до первой ветки кроны было метров двенадцать, не меньше. Дубы шли по четыре доллара за штуку. У лип древесина помягче, их отдавали дешевле, по три доллара. Лесорубу летом приходится несладко. В лесу стоит липкая жара, ни ветерка, зато комаров и гнуса хоть отбавляй. Мое снаряжение представляло собой одноручную пилу, топор, киянку и несколько железных клиньев. Я все делал сам, решив прибегнуть к помощи отца и Фредрика лишь в самом крайнем случае. У меня накопилось такое количество сил, что их надо было куда-то выплескивать, поэтому я упоенно работал в одиночку. Помню, с каким наслаждением я, чуть живой от усталости, валился вечером на кровать. Теперь я знаю, что лучшее средство от хандры — это одноручная пила. В отличие от двуручной, пильщик тут и тянет полотно на себя, и толкает от себя, и все сам-один.

Я до сих пор чувствую, как отец стоит за мной, держа мои руки, в которых зажат топор, в своих. Мы вместе поднимаем топор и одним махом опускаем его точно на полено, так что лезвие рассекает его вдоль волокон на две равные половины. Со временем я научился колоть дрова самостоятельно, отец только присматривал. Руки быстро начинали болеть, тело наливалось усталостью, но я никогда ему про это не говорил. Он был прав, было какое-то неизъяснимое удовольствие в том, чтобы ударить как надо и с первого раза развалить полено надвое. Я, как сейчас, вижу: отец стоит, подбоченясь, в рубашке с закатанными рукавами, по лицу течет пот, а сам с довольной улыбкой оглядывает высоченную поленницу:

— Красотища, Эрик, верно? Кра-со-ти-ща!

В лесной чаще отставной сержант надрывался-корячился со своей одноручной пилой. Он врубался, вгрызался в кору умирающих деревьев, этих вздымавшихся к небу соперников, которых пытался переиграть. Правила игры диктовались душевной потребностью. Он знать не знал, что ему делать с этим древостоем. Валить вековые дубы и липы требовала не жизненная необходимость, это была не работа, а экзорцизм, изгнание бесов. По словам дяди Фредрика, отец тогда во сне пробил кулаками потолок у себя над кроватью. Только после этого Фредрик догадался, через что старшему брату пришлось пройти на фронте. Подробностей я не знаю, но подозреваю, что бесам, терзавшим отца, имя было легион. Кого-то из них он привез с войны, но были и другие. После того как ему удалось убедить недоумка психиатра из призывной медкомиссии, что он испытывает интерес к девушкам, он был почти уверен, что отроческие бесы навсегда остались в прошлом. Очевидно, на старом месте, при виде жалкого домишки и покосившегося пустого амбара, при виде того, о чем говорилось «тут, у нас дома», они снова захотели крови.

Боль, возникшая во время последней встречи с Мирандой, не спешила уходить. Я понимал, что успел нарисовать себе будущее, в котором было место и для Эгги, и для ее матери, и невозможность этого воображаемого «и вот тогда-то» с головой окунала меня в унылое, лишенное любви настоящее. По утрам я просыпался с ощущением мутной тоски, и хотя она рассеивалась во время приема пациентов, я отдавал себе отчет в том, что в моей жизни наступила полоса, которая на профессиональном языке психиатров называется «ангедония», полное равнодушие к радостям жизни. Я также понимал, что мою реакцию на слова Миранды нельзя рассматривать в отрыве от кончины отца, кончины, недостаточно, по моим ощущениям, оплаканной. Да, конечно, я тщательнейшим образом изучал его архив; дня не проходило, чтобы я не записывал чего-нибудь из собственных воспоминаний о нем; все это, без сомнения, можно было истолковать как форму проявления тоски. Но чего-то все равно недоставало, и это ощущение отсутствия чего-то в себе перерождалось в беспокойство. Хуже всего приходилось ночью. Словно одержимый, я слышал мириады голосов, исступленно бившихся за место в моем сознании, какие-то обрывки внутренней речи, вызывавшие в памяти зрительные образы, которые становились все более и более бессвязными по мере того, как я входил в промежуточное состояние между бодрствованием и сном. Как-то ночью мне привиделась женская фигура, похожая на мать, одиноко бродящая сперва по старому дому, потом возле ручья, где она стремительно рвалась вперед всем своим стройным телом и вдруг замедлила шаг и зазмеилась по тропинке. Если бы я умела, я бы ее к тебе приворожила. Откуда она знала? Никто не знает, почему мы спим, почему видим сны. Я знаю, что ты никогда никому не расскажешь про то, что случилось. Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остался, ничего знать не надо. Слова из письма Лизы жгли меня, словно бы я был в ответе, имел к этому отношение. Порой, когда меня уже совсем было клонило в сон, я отчетливо слышал отцовский кашель, который, как и его голос, невозможно было ни с чем спутать, и этот звук заставлял меня мгновенно прийти в себя. Еще одним тонизирующим средством была беспрерывно меняющаяся череда эротических видений, покорный моим фантазиям бордель, призванный сладить с сексуальным напряжением, которое терзало меня, как впивающаяся в плоть смирительная рубашка. Но по мере того, как разгоралась моя мастурбационная похоть, вымышленные героини неизбежно приобретали черты Миранды. В моих воображаемых совокуплениях с ее дублершей не было нежности, одна только злая страсть, и после этого меня, словно засевший под ребрами железный прут, пронзали горечь и стыд. Часто одна воспаленная мысль тащила за собой другую. Меня встревожило появление в доме Лейна. Мне чудилось, что я слышу на крыше его шаги. Во сне я натыкался в спальне на забытый им фотоаппарат, снимал заднюю крышку, и руки тут же оказывались залиты кровью пополам со слизью, которой камера истекала, будто раненый зверь. Меня встревожила подсмотренная Бертоном в парке встреча Инги с неизвестной женщиной, да и Генри не давал покоя. У него глаза как у коршуна. Он писал работу о творчестве Макса. Это все из-за папы. Разгадку надо было искать в книгах Макса; я мучился этим во время своих ночных приступов. Герои его произведений: Родни Фалленворт, Доротея Стоун, миссис Хеджуотер и клоун по имени Зеленый Человек — оказались включенными в круг подозреваемых. В голове всплывала странная сюжетная канва «Человека домашнего». Хорас и его невесть куда исчезнувшее семейство — что это: выражение подспудных страхов автора или его сокровенных желаний? Я мысленно прокручивал эпизод из «Синевы», когда пальцы Аркадия «лепят» слова, и пытался сложить знаки в зашифрованное послание. Инга снова и снова смотрела этот фильм. Что она в нем искала? Рыжеволосая журналистка бесстыдно усмехалась Инге в лицо, полагая, что знает какой-то секрет. Какой? Сара свешивается с окна материнской квартиры, и я вижу, как она летит вниз с высоты двенадцатого этажа, вижу это так, словно все это происходит на моих глазах. Крик ее обезумевшей от отчаянья матери, когда она ворвалась в мою приемную: «Это вы ее выписали! Это вы ее убили!» Странный контраст ее мечущихся в истерике рук и коры застывших в укладке волос, так что ни одна прядь не выбивается. Голос мисс Л.: старый потаскун. Мой ужас. Голос Питера Фаулера, снисходительно похлопывающего меня по плечу: «Карбамазепин, старичок. Отлично помогает при приступах агрессии». Великий и ужасный Питер Фаулер, самодовольное светило современной фармакологии. «Сейчас чуть не каждый день появляется что-то новое для борьбы с МДП. Надо быть в курсе, Давидсен». И тут я его кулаком в морду, да так, что он бьется затылком о стену. И чувство немедленного облегчения, поскольку у меня в голове начинают клубиться слова и строчки из медицинской литературы: «эмоциональная дисрегуляция, пограничное расстройство личности». Нейтральность. Что значит это слово? Ничего. Просто очередную ложь. Попытки мистера Т. разложить свои откровения по полочкам: «Вдребезги! Не вижу ни зги! Она готовит розги. Он собирает мозги и знает, что дело — дрянь. Где грань?» И опять мисс Л.: «Неужели вы сами верите во всю эту психотерапевтическую лабуду? Вот я сижу тут, смотрю на вас и чувствую себя полной идиоткой. Но вы-то, конечно, воображаете себя Господом Богом, я же вижу!» Я представляю, как валю ее на пол, мои пальцы смыкаются на ее запястьях. Как же я вас ненавижу!

Короче говоря, мои ночи превратились в борцовские схватки с самим собой, и перспектива фармакологического забытья казалась все более соблазнительной. Золпидем: проглотил и заснул как убитый. Я принимал это снотворное, когда летал в Европу на конференции, и понял, что оно не просто исключает длительное ожидание сна, но и убирает характерные для сна ощущения: ни тебе пробуждений среди ночи, ни чувства, что ты очнулся от сна, ни осознания собственного тела в постели — ничего этого нет. Пилюлька просто вырубает тебя на семь часов, и это ее свойство, к которому я всегда относился с настороженностью, теперь казалось мне слаще манны небесной.

— Мамы до сих пор нет дома, — слышу я по телефону голос Сони. — Дядя Эрик, я, честно говоря, очень волнуюсь. Уже девять, она никогда так поздно не уходит из дому. Ни записки не оставила, ничего. Мобильник не отвечает. Я звоню ей с шести, как домой пришла. Она не берет трубку.

— Постарайся припомнить, может, она говорила о какой-нибудь встрече или свидании, а ты просто забыла?

— Да нет же!

Я услышал, как она с шумом втягивает воздух.

— А если на нее напали, чтобы ограбить, и она лежит сейчас где-нибудь? А тут еще эта мерзкая тетка…

— Какая тетка?

— Да журналистка эта несчастная, Линда Бургер-Шмургер… Не помню я ее фамилии.

— Это какая же? Рыжая?

— Рыжая-бесстыжая, звонит все время. Я на днях краем уха слышала, как мама говорила кому-то по телефону: «Я вам еще раз повторяю, что мне нечего вам сообщить», а голос такой растерянный, опрокинутый, и сама вся белая как мел.

Соня помолчала.

— И той же ночью она с кем-то долго разговаривала у себя в спальне, вполголоса, почти шепотом. Я почти не разбирала слов, но было понятно, что ей очень плохо. И вообще с ней что-то происходит, она сама не своя, только пишет как сумасшедшая, словно изнуряет себя специально. Меня ни о чем не спрашивает, просто забыла, что я есть. Я точно знаю, что-то случилось Что-то ужасное.

Еще одна пауза.

— Дядя Эрик, вы не могли бы приехать? Я вам постелю, а утром вы прямо от нас поедете на работу. Я иначе с ума сойду. Мне очень страшно.

Когда я приехал, Соня в пижаме мерила шагами гостиную, в которой пахло сигаретным дымом и освежителем воздуха. На журнальном столике валялись книги, листы бумаги, апельсиновые корки, обертки от жвачек и разнокалиберная мелочь россыпью. Про себя я отметил, что вот уже второй раз вынужден ждать с чужой дочкой маму, которая не торопится домой. Разумеется, я как мог успокоил Соню, но мне было не по себе. Я не понимал, что происходит. Инга отличалась прекрасным чувством времени, была человеком ответственным, а уж о Сонином покое пеклась непрестанно.

— Может, она у Генри?

Соня поморщилась.

— Он тебе не нравится?

— Нет, он нормальный. Просто я уже звонила, ее там нет.

Она наговорила матери несколько сообщений на голосовую почту, включила телик, и мы, не особенно вникая, уставились на многократно увеличенных уховерток, ползавших по экрану, в то время как мужской голос за кадром повествовал об удивительных особенностях их поведения. Сонино накручивание волос на палец приобрело почти не совместимую с жизнью частоту, и, после того как мы потыкались по сотням каналов, но так и не нашли ничего мало-мальски пригодного для просмотра, я попросил ее почитать мне свои стихи. Она сначала заартачилась: не готова, голова занята не тем, сердце не на месте, но потом снизошла и, сообщив предварительно, что текст сырой, что многие строфы небезупречны, что самая главная часть еще впереди, что она намеренно выбрала твердую поэтическую форму, поскольку ей хотелось проверить, справится она или нет, взяла со стола стопочку листков и начала читать звонким голосом:

Пять лет прошло, как умер мой отец.

Холодный труп украл того, кто ночью

Мне песни пел и сказочный венец

Мне плел о привидениях и прочих

Бессмертных духах. Голос их сердец

Тревожит нас, оставшихся, пророча

Нам вечную разлуку и тоску.

Как я боялась слушать сказку ту!

Вернись, мой город-призрак Параду,

Я знаю твердо: мертвые не плачут,

Живому больно. Боже, как я жду,

Чтоб заменил ты «здесь» на «там», чтоб начат

Был вновь привычный круг. Вдруг я найду

Там поцелуй отца и наудачу

Поверю, что он знал: я не боец,

Под маской стоика — испуганный птенец.

У меня перехватило дыхание, я даже закашлялся. Как-то летом мы с Джини ездили во Францию к Максу, Инге и Соне, которые снимали домик в Параду, неподалеку от Ле-Бо-де-Прованс. В память врезалось улыбающееся лицо Макса при вздрагивающем свете свечей, когда мы все вместе ужинали на открытой веранде. Попыхивая зажатой в зубах сигаретой, он поднял тост за лето, за хорошую жизнь и за семью.

Соня посмотрела на меня:

— Что, совсем ужас?

Я отрицательно помотал головой, а она продолжала с облегчением:

— Это октавы, та же стихотворная форма, что и у Байрона в «Доне Жуане». Обычно они производят несколько комический эффект, но мне хотелось использовать их для серьезного материала.

Она замолчала, а мне почему-то вспомнился мистер Т. со своими лингвистическими выкрутасами и безумными рифмами.

— Дальше должен идти кусок про одиннадцатое сентября, но я не в состоянии его написать. Я все время пытаюсь, но ничего не получается. Слишком тяжело. Может, я так и оставлю пропуск — пусть будет пустое место, просто дата, и все.

Соня опять посмотрела на меня. Взгляд ее вдруг стал горячим, даже неистовым.

— А потом еще две строфы:

Мол, юности неведом смерти страх,

Считают многие. Все ложь. Он точит кости,

Глаза, мозг, руки, ноги. Он впотьмах

Гнездится в телефоне страшной вестью,

Я слышу звон, сон не идет никак,

И только стоны тех, с кем были вместе,

Кого уж нет. Мертвы. И в темноте

На эхо натыкаюсь в пустоте.

Полиция тогда пришла в наш дом,

Их было двое, в форме и в перчатках,

Вооружившись мусорным мешком,

Они обыскивали крышу, вряд ли

Забуду я, как ползали вдвоем,

Ища под рубероидом тел останки,

В пустых глазах ни боли, ни стыда,

Ни страха. Не забуду никогда!

Не успела она произнести последние слова, как в замке повернулся ключ. При виде возникшей на пороге матери Соня разрыдалась. Я не видел ее в слезах много лет, почти с младенчества, и сейчас, слыша, как она всхлипывает, на мгновение лишился дара речи. Инга подбежала к дочери, обняла ее, не переставая лепетать какие-то оправдания, прижала темноволосую голову к груди, но буквально через секунду Соня высвободилась из материнских рук и отчеканила:

— Я хочу знать, что происходит. Я требую, чтобы ты все рассказала прямо сейчас, сию же секунду, слышишь?

Инга села на диван между Соней и мной и в изнеможении откинулась на спинку. Лоб ее мучительно морщился, в синих глазах застыла печаль. Она подыскивала слова.

— Это ведь все из-за папы, да? — настаивала Соня. — Что ей надо, этой Бургерше?

— Какой бургерше? Ах, ты про Линду Фельбургер?

— Да. Чего она хочет?

— Она хочет подробностей о нашей с папой жизни. А я не хочу никому ничего рассказывать, уж ей-то и подавно. Она обошла всех наших друзей и знакомых, пытаясь выведать, как они мне доложили, «всякую грязь». Упорная, ее гонят в дверь, она лезет в окно, но теперь, кажется, до нее дошло, что ничего не выйдет.

Инга опустила глаза и принялась разглядывать пол под ногами.

— Ты только не волнуйся, пожалуйста, — сказала она дочери. — Тебе нельзя волноваться.

Разговор на этом закончился. Больше Соня ни о чем мать не спрашивала, и сначала это показалось мне довольно странным, но потом я догадался почему. Вероятно, ей просто не хотелось знать всю правду. Так было спокойнее.

Инга быстренько поджарила омлет с сыром, и за ужином мы мило поболтали ни о чем. Я заметил, что в обществе Инги Соня физически преображается: согбенное, беспокойно теребящее волосы существо исчезает и на его месте возникает прежняя прелестная, хоть и застегнутая на все пуговицы барышня. Где-то ближе к полуночи она засобиралась спать, но прежде чем пойти в свою комнату, обвила меня за шею длинными руками и поцеловала в щеку.

— Дядя Эрик, миленький, — сказала она, — я так вас люблю. Спасибо вам, что вы приехали.

Это признание показалось мне долгожданным лучом солнца, пробившимся сквозь зимнюю стужу, и когда я прощался с племянницей, то чувствовал, как мои щеки заливает теплая волна.

Наконец наступила ночь, когда мы с Ингой смогли откровенно поговорить о том, что она все это время скрывала. Ей трудно было выложить все напрямую, без обиняков, она долго ходила вокруг да около, а я терпеливо ждал.

— Помнишь в «Синеве» эпизод, когда Лили просыпается и не узнает Аркадия?

— Конечно. Я, кстати, пересматривал фильм пару недель назад.

— Жуткая сцена, да? На человека смотрят и не видят. Он снова становится никем, посторонним. А потом возникают эти портреты, которые она нарисовала, его портреты. Аркадий находит их в своей комнате после того, как перевернул вверх дном весь город, пытаясь разыскать ее. И когда он выносит эти портреты за дом и бросает их в огонь, это выглядит как самосожжение. Тогда-то мы и понимаем, что он сломался, что это конец.

Я кивнул.

— Это все как-то связано с фильмом?

— Да. Знаешь, где я была сегодня? У Эдди Блай.

— У Эдди? Той, что играла в «Синеве»?

— Да.

Инга отвернулась и посмотрела в окно, словно пытаясь разглядеть Эдди Блай на противоположной стороне улицы.

— Когда снимался этот фильм, между нами, между мной и Максом, что-то произошло. Нет, вру, все началось раньше. Это случилось после смерти Сэди. Макс оказался совершенно не готов к тому, что смерть матери может быть таким ударом. Тогда начались эти чудовищные приступы паники. Слава богу, он начал принимать лекарства. И знаешь, он раньше смотрел на меня очень по-особому. Я имею в виду, до этого смотрел, много лет подряд, глаза были такие живые, прямо сияли, а тут вдруг погасли.

Инга прикусила губу.

— Ну, в общем, однажды ночью мы почему-то повздорили, я сейчас даже не вспомню, по какому поводу, и он вдруг взглянул на меня и сказал: «Может, нам попробовать пожить отдельно?»

Я поднял на нее глаза:

— Но ведь он от тебя не ушел.

— Нет, конечно. Просто когда он это произнес, мне показалось, что из меня вынимают внутренности. Странно, да? Не я первая, не я последняя, но тогда, в тот момент, я поняла, насколько мы по-разному все чувствуем. В моем понимании брак — величина абсолютная. Так было и будет. Но Макс до меня уже был дважды женат…

— Но это же было несерьезно.

— Я знаю. Просто от его слов мне вдруг стало так страшно больно… — Она прижала обе ладони к груди. — Но даже тогда я каким-то краем сознания понимала: «Господи, до чего же банально!»

Последние слова она произнесла очень сухо, с насмешливым холодком. Ничего подобного я от нее прежде не слышал.

— Действительно, с кем не бывает! Стареющий муж понимает, что жизнь проходит и что ему поднадоела жена, про которую он давно все знает…

Ее голос сорвался.

— Я сказала ему, что не хочу ничего пробовать, что в семейной жизни не всегда все гладко и все еще переменится, но я всегда буду его любить и люблю его безумно. Он был так добр ко мне. Он вообще был очень добрым человеком, но мне нужна была не доброта. Когда началась работа над фильмом, я его вообще не видела. Он все время пропадал на съемочной площадке, по ночам они просматривали то, что сняли за день, так что он возвращался домой, когда я уже спала. Он был счастлив. Весь на нервах, правда, но все равно он был очень счастлив. Ему страшно нравилось то, что они делают.

Инга глубоко вздохнула.

— Понимаешь, Эрик, в том, что у нас все не ладилось, была виновата я. Я одна.

Губы ее тряслись.

— Мне сейчас понятно, что я тогда просто помешалась. Со мной просто сладу не было. Я едва закончила писать книгу, она очень трудно шла, через страшные муки, но я знала, что получилось здорово и неожиданно. Но я также знала — или думала, что знаю, — что ее либо будут поливать все кому не лень, либо просто не заметят, а это куда страшнее. И этого я вынести не могла. Целыми днями стонала, рыдала, жаловалась на свою горькую долю, что вот я такая умная и замечательная, а меня никто не понимает, не ценит и никому я не нужна. Загодя ела себя поедом и терзалась страхами. И совсем извела Макса.

— Но ведь книгу очень хорошо приняли!

— Не мне тебя учить, что корень зла не в «здесь» и не в «сейчас». Кто у нас в семье психоаналитик?

Я улыбнулся.

— И еще… К тому времени, что бы Макс ни сказал публично, каждое слово, буквально, любая мелочь, скажем, «сегодня на завтрак я ел яичницу», воспринимались как Нагорная проповедь.

— Но его тоже поливали достаточно. И до и после.

— Я знаю. И не ищу себе оправданий. Я только потом разглядела и свою дурь, и свои закидоны, и свое тщеславие, и свою слепоту. Самое смешное, что книга-то была об умении видеть, о способности воспринимать мир, о том, что, по словам Канта, хоть нам и не дано познать «вещь в себе», но это не отрицает существование внешнего мира. Просто все мы слепы и зависимы от неких заданных представлений, от того, что именно заранее ожидаем увидеть. И так происходит все время. Наши ощущения — это не ощущения внешнего мира, а ожидание внешнего мира. Это не то, что мы по-настоящему чувствуем, а то, чего мы ждем. И ожидание может быть чрезвычайно сложным. Про мои ожидания мне вообще говорить совестно. Меня ведь никогда не принимали настолько всерьез, насколько мне хотелось бы. И я искренне жалела, что не родилась мужчиной. Или уродиной.

— Да все ты выдумываешь!

— Не выдумываю. Ну почти не выдумываю. Я буквально на стенку лезла из-за предвзятости всего мира. Мое осознание себя как глубокой, серьезной человеческой емкости и то, как, мне казалось, меня воспринимают, совершенно не совпадало одно с другим.

— Вот ты сама говоришь, «казалось». «Казалось» — ключевое слово.

Инга потемнела лицом.

— Я все понимаю. Но, Эрик, ты тоже пойми, что и до и после смерти Макса существовали люди, которые без него меня просто не узнавали. Я тут их принимала, угощала, беседовала с ними, это все люди, которых я хорошо знала, пусть не самые близкие друзья, но мы были знакомы! Тем не менее меня они воспринимали исключительно в контексте Макса. Его вины в этом не было. Он казнился, страшно за меня переживал, а я, конечно, очень мучилась из-за уязвленного самолюбия. Когда я впервые посмотрела «Синеву», мне показалось, что эпизод с забвением — это про меня, только с точностью до наоборот, потому что там женщина не узнает мужчину.

— Ты тоже многих забываешь, Инга. Я столько раз видел, как люди идут к тебе, а ты их не узнаешь, не вспоминаешь.

Она меня не слушала.

— Сейчас я понимаю, что речь в той сцене шла не обо мне.

— А о ком?

— Об Эдди.

Я почувствовал, как у меня защемило сердце.

— Что ты такое говоришь?

— Он влюбился в нее, Эрик. Именно он захотел, чтобы ее взяли на эту роль. Она же была никому не известной актрисой с парочкой полулюбительских малобюджетных фильмов за плечами, и все. А он настаивал и добился своего. Наверное, просто увидел ее и пропал. Она же была очень молоденькая, очень хорошенькая и совершенно безбашенная. Я помню, как она отплясывала тут у нас на банкете в честь окончания съемок. Я тогда еще подумала, что в ней есть что-то от дикой зверушки, но не жестокость, а скорее неуправляемость и безрассудство. Ты понимаешь, о чем я? Это ведь очень притягивает мужчин, им нравятся такие женщины.

— Не знаю.

— Еще как знаешь. На одной из таких ты сам был женат.

Я предпочел пропустить это замечание мимо ушей:

— Так, значит, между ними что-то было?

На лице Инги застыла напряженная гримаса, глаза стали холодными.

— У них был роман.

— Ты знала?

— Догадывалась. Я впервые в жизни чувствовала в нем эту тягу к другой, причем сильную, и очень ревновала.

— Но что бы там у них ни было, он же возвращался к тебе.

Я произнес эти слова вполголоса, но лица моей сестры, когда она их услышала, я не забуду никогда. Она улыбалась — зловещей, бездушной, натянутой улыбкой. Выбившаяся прядь волос упала ей на левую бровь, и она отбросила ее назад.

— Я, Эрик, тоже все время думала, что даже если что-то там и было, то все это ерунда, потому что он ко мне вернулся.

Она соединила ладони, словно хотела сравнить длину пальцев на правой руке и на левой.

— А сегодня узнала, что это она его выгнала. Он безумно хотел с ней остаться, а она его бросила, сама с ним порвала. Вот и получается, что Максу, кроме меня, идти было некуда. Мне он достался по нежеланию противной стороны.

Она по-прежнему улыбалась, и смотреть на эту вымученную гримасу было невозможно.

— Инга, послушай, — начал я, — только не надо ничего додумывать. В жизни все совершенно по-другому. Даже если бы Макс ушел к ней, сколько бы у них все это длилось? Да он бы через неделю вернулся назад, к тебе на поклон.

— У Эдди остались его письма, и она собирается их продать.

Я схватился за голову.

— Так вот, значит, кто была та женщина, с которой Бертон видел тебя в парке!

— Для того чтобы письма были опубликованы, необходимо мое разрешение. После смерти Макса я имею права на все, им написанное, так что их содержание — моя собственность, но письма, сами письма, исписанная бумага, чисто физически принадлежат ей, и она может делать с ними все, что ей заблагорассудится.

— Ну, это не страшно.

— Содержание можно использовать, пересказать, такие вещи уже не раз делались.

Инга поднялась с дивана и подошла к окну. Она стояла ко мне спиной, лица я не видел, но по шее и линии плеч можно было догадаться, в какой тугой узел она себя завязала, как глубоко внутрь загнала свои чувства. Ее тонкие длинные пальцы скользили по оконной раме.

— Я прямо как героиня какого-нибудь дурацкого сериала или второсортного французского романчика конца восемнадцатого века. Все время боюсь, что кто-то полезет в душу. Такая гадость! Одно дело, когда что-то произошло, тут уж что было — то было, и совсем другое, когда об этом начинают судачить на каждом углу, когда твою личную жизнь можно купить и продать, как охапку дешевого барахла, а ты сама принуждена играть неприглядную роль брошенной жены.

Несколько секунд она молчала, прижимая ладони к оконному стеклу.

— Нелепее всего, — сказала она, обращаясь к темной улице за окном, — это внезапное осознание, что я на самом деле прожила совсем другую жизнь. Странно, правда? Мне словно приходится переписывать свою историю наново, изменять все с самого начала.

Последовала еще одна длинная пауза. Вдруг Инга крутанулась на пятках и затрясла сжатыми в кулаки руками. Сведенное яростной гримасой лицо заливала синюшная бледность.

— И в эту историю я, как выяснилось, должна добавить еще как минимум двух новых персонажей.

Инга говорила сдавленным голосом, я догадался, что она боится разбудить Соню. Она снова и снова трясла кулаками, потом отчаянным, безумным жестом схватилась за голову.

Я вскочил и сделал шаг к ней навстречу, но стоило мне попытаться взять ее руки в свои, как она простонала:

— Только не трогай меня, иначе я за себя не ручаюсь.

— Инга… — начал я.

— Это еще не все.

Инга уронила руки, и они повисли вдоль тела. Ее шатало. В глазах была пустота, в голосе звучала незнакомая доселе отрешенность.

— Ой, все плывет, и точки светящиеся. Господи, бедная моя голова.

Она прижала руку к животу.

Я помог ей дойти до дивана, уложил, укрыл одеялом, нашел лекарство и принес воды запить.

— Она утверждает, что у нее сын от Макса.

Несколько секунд я молчал. Еще один ребенок. Сын. Потом спросил:

— Ты этому веришь?

Инга пожала плечами. Нам обоим было хорошо известно, что душевные потрясения могли закончиться для нее приступом мигрени, и сейчас, распластавшись на спине с подушкой под головой, она испытывала истому и облегчение, какие подчас нам дарует только болезнь. Она улыбнулась. Боже, сколько же раз мне приходилось видеть эту слабую больничную улыбку на губах своих пациентов. Я сел рядом, и мы тихонечко разговаривали, неторопливо, полушепотом. Инга рассказала мне, что тут не все чисто, потому что у Эдди одновременно с Максом был еще кто-то. Мне было не очень понятно, почему вопрос об отцовстве возник только сейчас, зачем понадобилось ждать столько лет.

— Она разошлась с мужем, — ответила Инга. — Этого человека в ее жизни больше нет, тут она и вспомнила про Макса.

Сама Инга этих злосчастных писем не видела, копии ей Эдди не показала, о содержании говорила весьма уклончиво, в самых общих выражениях, однако дала понять, что кроме подтверждения самого факта переписки в них было еще кое-что. Я предположил, что хоть эта Фельбургерша и пытается вынюхивать и копать, вряд ли редакция журнала захочет раскошеливаться на их покупку. Архив Макса хранился в Собрании Берга Нью-Йоркской публичной библиотеки, я точно знал, что там для работы с документами даже специалисту требовалось особое разрешение. Про частных коллекционеров мне было мало что известно, и я не мог сказать наверняка, заинтересуют ли письма кого-нибудь из них. Одно я понимал твердо: для Инги в сложившейся ситуации превыше всего был покой Сони.

— Я не переживу, если ей придется страдать из-за этой истории.

Было около половины второго ночи. Инга лежала под синим одеялом, подтянув колени к груди. Ее тонкое лицо казалось изможденным. Пора было спать, но она протянула руку и дотронулась до моего запястья:

— Подожди, Эрик, не уходи. Давай еще чуть-чуть поговорим, только про что-нибудь другое. Знаешь, теперь, когда старый дом продан, я все чаще и чаще вспоминаю наше с тобой детство. Помнишь, как я заставляла тебя играть в принца и принцессу?

— Помню, — кивнул я, чувствуя, как губы расползаются в улыбке. — И также помню, что лет в шесть-семь решил положить этому конец, чтоб никаких больше Белоснежек и Спящих Красавиц.

Инга тоже улыбалась. Лиловые тени, залегшие под глазами, делали их глубже.

— Когда ты был совсем маленьким, принцем была я, а тебя я наряжала как девочку, и ты был принцессой.

— Убей — не помню.

— И больше всего тебе нравилось лежать мертвым, а потом пробуждаться ото сна. Ты был готов в это играть бесконечно. Потом ты подрос и соглашался только на роль принца. И я обожала вот так лежать и ждать, когда меня поцелуют. Конечно, я воображала себе, что целует меня не мой младший братик. Я обожала открывать глаза, садиться. Обожала чудеса.

Инга смежила веки и, не открывая глаз, пробормотала:

— Это так эротично… когда тебя пробуждают к жизни.

Глубокий вздох.

— Спасибо Генри, а то ведь я вообще забыла, что такое любовный угар.

Я ничего не ответил. Слова «любовный угар» несколько раз отозвались эхом у меня в голове, и вдруг я услышал голос моей сестры:

— Мэгги Тюпи.

— Как же, как же, малышка Мэгги Тюпи, славная такая, я помню ее. Они жили чуть дальше по дороге.

— Мы с ней устроили для тебя танец в чистом поле и плясали почти голые, в одних сорочках. Это так будоражило кровь. Мне показалось, я вот-вот описаюсь, но бог миловал. Сколько же мне тогда было? Лет девять, наверное. Помню, как мы носились и кружились, пока не зазвенело в голове и не закололо в боку.

— Я тогда ее поцеловал.

Мэгги Тюпи… Перед глазами возникла копна каштановых кудряшек, разметавшихся среди незабудок, и я вдруг вспомнил голые чумазые коленки под грязной белой сорочкой. Они были усеяны пятнами: зелеными от травы, бурыми от земли и алыми от свежей крови, сочившейся из ссадин, которые никогда не заживали, потому что болячки не успевали подсыхать. Мэгги искоса смотрела на меня одним глазом и изо всех сил сжимала губы, чтобы не расхохотаться, а я все равно хотел поцеловать эти плотно сжатые губы цвета малины, наклонился и приник к ним ртом, коротко, но решительно. Какое это тогда было счастье!

— Мэгги Тюпи, — произнес я.

Инга опустила голову на подушку и прикрыла глаза.

— А помнишь этот день, когда птицы съели наши хлебные крошки? Ты помнишь?

Я увидел землю с неровными пятнами света, пробивающегося сквозь листву. Мы стоим за домом на высокой насыпи, которая уходит дальше, к ручью. Внезапно из кроны дерева у нас над головами с шумом взметывается в небо стая скворцов. Шелест трепещущих крыльев перекрывает журчание воды в ручье, и мы смотрим с обрыва, как птицы пикируют вниз, на дно длинной колеи, где мы с Ингой насыпали для них хлебных крошек.

— Это было похоже на чудо, — пробормотала Инга, не открывая глаз. — Словно сказка стала явью, словно мы с тобой жили в зачарованном царстве, правда?

Я сжал ее пальцы и, помолчав немного, произнес:

— Конечно правда.

Отец снова пошел учиться в колледж Мартина Лютера, на этот раз как ветеран Вооруженных сил США.[49] Ему было двадцать четыре года. Я отчетливо представляю себе, как он сидит вместе со своим другом Доном на концерте хоровой музыки. Сидят они скорее всего на церковной скамье, поскольку концерт проходит в часовне.

Один из номеров, хорал «Приди, день благой», вызвал у меня в памяти череду событий, сперва приятных, но потом шаг за шагом подводивших меня к ужасной картине бессмысленного убийства японского офицера. Меня начало трясти. Дон страшно перепугался. Чтобы успокоить его, мне пришлось солгать и свалить все на приступ малярии. Обычно кошмары мучили меня по ночам, средь бела дня такое произошло в первый и последний раз, но с того дня я жил в постоянном страхе, что это может повториться.

Я перечитал эту запись несколько раз, пытаясь разобраться в том, что же произошло. Этого хорала не оказалось в красном сборнике лютеранских песнопений, который неведомым образом попал на полку моей библиотеки. Возможно, в словах или мелодии был некий намек, ставший отправной точкой для вереницы страшных видений, которые мой отец не мог остановить.

Навязчивые посттравматические воспоминания возникают в мозгу у больного как взрыв.

— Я была уверена, что мы так в квартире и умрем, — рассказывает мне молодая женщина, — но нас обнаружил какой-то полицейский. Он вывел нас наружу, и мы побежали.

Порывистый вздох.

— Ничего не видно, дышать нечем, все черно, и мы идем через этот сухой удушающий дождь. А потом я смотрю, на земле лежит рука. Человеческая рука. И кровь очень странного цвета, я даже про себя отметила.

Дыхание учащается.

— И мне пришлось через нее перешагнуть. Мы побежали. Я думала, мы умрем. И это чувство приходит снова, особенно по ночам, этот бег вслепую. Как будто все заново. Я просыпаюсь оттого, что меня тряхнуло, словно взорвалось что-то внутри. Сердце колотится. Дышать не могу. Только это не во сне.

Рот ее кривится.

— Это наяву.

Она закрывает глаза и плачет.

В тот день мы ждали пострадавших во всех приемных покоях, во всех больницах города, но они не появились. Они пришли к нам потом, с нестирающимися воспоминаниями, с картинами, словно выжженными в памяти, оживающими при любом гормональном всплеске, с цунами, возникающим в мозгу из-за возвращения непереносимой яви. Приди, день благой.

Итак, хор поет. Молодой ветеран сидит на скамье и слушает коллективное благодарение Господу милосердному за все Его благодеяния. Возможно, ему приходят на ум псалмы, которые он пел в детстве, когда отец брал его с собой на службу. Это приятные воспоминания. Он слышит приглушенные голоса паствы на молитве в Урландской лютеранской церкви, когда к Господу взывают о милосердии, и потом в его сознании возникает еще один образ, неотвязный и беспощадно внезапный: заросли травы, а в них коленопреклоненный человек со сложенными руками. Он молит о пощаде.

— Иногда, — сказала Магда, — психоаналитик либо очень сопереживает пациенту, либо испытывает такой страх, что лечение захлебывается.

Я смотрел на ее морщинистое личико, на аккуратный край седого каре, заканчивавшегося на уровне подбородка, на элегантный жакет с вышивкой. С возрастом Магда стала суше, но мягкий взгляд и ротик-вишенка остались прежними. Правда, ходила она теперь опираясь на палку.

— Причем страх аналитика перед пациентом может возникнуть по совершенно объективным причинам. Бывают же пациенты, которые тебя преследуют или в открытую начинают тебе угрожать. Был, например, случай, когда мне пришлось в подробностях выслушивать чьи-то там садистские фантазии. Поначалу я испытывала только отвращение, но потом почувствовала, что мне передается возбуждение. Вот тогда стало страшно. Я не могла этого вынести. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы докопаться внутри самой себя до вещей, которые я, как мне казалось, давно и надежно похоронила.

— Я все время пытаюсь это сделать, — ответил я. — Она, безусловно, будит во мне какое-то садистское начало, но я не могу понять, где оно сидит, не могу нащупать.

Мне вдруг вспомнилась сказанная Ингой фраза: «Ведь я вообще забыла, что такое любовный угар».

— Много лет назад у меня была пациентка, которую поместили в лечебницу после попытки самосожжения. Ей было семнадцать. Выросла на Доминике. Пару лет прожила с матерью, а потом ее перебрасывали от одних родственников к другим, и ни у кого она надолго не задерживалась. Когда ей было лет девять, ее избил приятель отца. Конечно, была попытка развратных действий. Его посадили, ее отправили к тетке в Нью-Йорк. И все поначалу шло замечательно, а потом начались скандалы, обвинения и драки, форменная рукопашная. В результате она оказалась на патронатном воспитании в приемной семье. Я разговаривала с ее приемной матерью. По ее словам, Роза в первое время была не девочка, а мечта. Именно это слово она и употребила — «мечта». Добрая, ласковая, послушная барышня, которая очень хотела, чтобы ее взяли в семью.

— А потом мечта превратилась в кошмар.

Магда кивнула:

— Именно так. Она скандалила, визжала, никого не слушала. Обвиняла приемного отца в сексуальных домогательствах. Я сперва поверила, но всякий раз у нее концы с концами не сходились. Она просто забывала, что в прошлый раз рассказывала мне какую-то другую версию.

— То есть это была ложь.

— Да, ложь и ярко выраженный параноидальный бред. Через какое-то время она начала говорить о себе исключительно в третьем лице. Роза хочет. Роза думает. Он обидел бедную Розу. Роза будет молчать.

— И что вы тут увидели? Симптомы раздвоения личности?

— Ну, у девочки, разумеется, были очень серьезные проблемы личностного характера, но она, судя по всему, в ходе наших сеансов вернулась в состояние маленького ребенка, который, как правило, говорит о себе в третьем лице.

— А что делать с мисс Л.?

Магда развела руками:

— Я не знаю, сколько вы можете выдержать. Тут все по вашим ощущениям. Вы, помнится, говорили, что у вас отец умер пять месяцев назад?

Я кивнул.

— Вы ведь очень идентифицировали себя с отцом.

Я почувствовал, что ухожу в глухую защиту.

— То есть, по-вашему, все, что происходит с мисс Л., имеет какое-то отношение к моему отцу. Но каким образом, позвольте спросить?

Голос мой звучал громче, чем нужно.

Внимательные глаза Магды внезапно напомнили мне глаза матери, и я не смог продолжать и сказал ей об этом прямо. Она улыбнулась:

— Эрик, у многих аналитиков при работе с пациентами руки опускаются. А бывают ситуации, когда руки опускаются и без помощи пациента. Ваше горе делает вас более хрупким. Я, если помните, убеждена, что целостность и интеграция — это все из области мифов. Человек — существо сегментированное по определению, состоящее из разрозненных кусочков, он все время пытается собрать себя воедино, но то тут то там возникают трещины. И с этими трещинами приходится жить, это условие достаточного, что ли, душевного здоровья.

— А что случилось с Розой? Вам удалось ей помочь?

— На какое-то время. После того как ее выписали из лечебницы, она училась в школе, жила в приемной семье, уже, правда, другой. Потом ей исполнилось восемнадцать, она получила право жить отдельно и ушла. С семьей связи не поддерживала, так что я понятия не имею, что с ней стало.

Я вдруг подумал обо всех пациентах, которые как-то исчезли, ушли из моей жизни, потом перевел глаза на Магдину палку, прислоненную к столу, и понял, что мне будет очень плохо, если Магда умрет.

— А как та ваша пациентка, что нагоняла на вас сон? — спросила она.

— Это какая же? Мисс У.? Есть сдвиги, есть, в положительном направлении.

— Угу, — кивнула Магда.

«Эмпатическое хмыканье, — отметил я про себя. — Проявление сочувствия».

Закрыв за собой дверь ее приемной, я вышел на теплый майский воздух, чувствуя себя обновленным и отдохнувшим, несмотря на то что по поводу затруднительного случая из практики, касательно которого я, собственно, к Магде и обратился, у меня не появилось решительно никаких новых мыслей. Центральный парк уже зеленел вовсю, и, непонятно почему, я подумал о Лоре Капелли. Интересно, куда я дел ее телефон? Эглантина увидела меня, когда Миранда запирала входную дверь.

— Так-так, доктор Эрик, — произнесла она осуждающим тоном, уперши руки в боки — ни дать ни взять какая-нибудь суровая взрослая тетя. — Вы где ходите-то?

Я так и знал, что рано или поздно мы неизбежно столкнемся либо перед домом, либо на соседней улице. Честно говоря, я вообще думал, что произойдет это намного раньше. Я смотрел на запрокинутое детское личико, на шапку темных кудрей, казавшихся такими мягкими, и не без труда подавил желание прикоснуться к ним, погладить девочку по голове.

Миранда шла от дома к калитке с большой сумкой в руках. Я наклонился к Эгги, стараясь не встречаться с Мирандой глазами.

— Я нигде не хожу, я все время здесь.

Все это время Эглантина тоже не делала попыток со мной увидеться. Возможно, мать решила положить конец ее визитам к доктору Эрику.

— А мы идем в парк рисовать, — пропела Эгги, стоя на одной ножке и подняв другую перед собой. Раскинутые в стороны руки ловили равновесие, но вот ножка упала вниз. — И вы тоже идите с нами. И мы вам дадим бумагу, и мелки, и карандаши, и уголь и все-все-все наше тоже дадим.

— Сегодня, наверное, не получится, я занят, — ответил я каким-то чужим голосом.

Миранда подошла к нам. Наверное, неловкость, которую я испытывал, отражалась у меня на лице. Она смотрела спокойно и безмятежно.

— Может, все-таки пойдем? Такое чудное воскресенье.

Вторая половина дня сохранилась в моей памяти в виде отрывочных воспоминаний. Шотландский плед, на котором я валяюсь и смотрю на ветви, листья и куски голубого неба между ними, мой с детства излюбленный угол зрения. Смуглые голые ноги Миранды совсем рядом, ее босые ступни с красным педикюром. Сидящая у меня на коленях Эгги, которая разглядывает мои уши и шепчет, притиснув свое лицо к моему: «У-у-ух, какие уши! Больши-и-ие-пребольши-и-ие! У-у-уши!» Сделанный Мирандой карандашный набросок Эгги, почему-то одетой в широкополую шляпу и кружевное платье. «Я так не хочу. Я хочу юбку в пол. Мам, перемени, перемени пожалуйста!» Звук трущего бумагу ластика. Какой-то мотивчик, который напевает Эгги. Миранда в темных очках. Солнце, припекающее мне спину, и ощущение, что я вот-вот засну. Красный пакетик изюма пред самым моим носом. Клевер. Эгги, лежащая на животе, пятки вверх, в каждой руке по прутику, один покороче, другой подлиннее.

— Думаешь, раз ты больше, я тебя буду слушаться? Ты вообще дубина, вот ты кто! — Короткий прутик летит вверх. — Хватит, раскомандовался!

— Я главный! — произносит длинный прутик голосом погуще.

— Ну уж нет, — пищит короткий прутик, — потому что я суперменка!

Суперменка проносится у меня над головой.

— А можно, доктор Эрик придет к нам в школу на спектакль? В субботу, да, мам? Называется «Варежка». Я буду Варежка, — колокольчиком звенела Эгги. — Вы придете потом, да?

Я обрадовался этой забрезжившей надежде. Хотя со стороны Миранды не было ни флирта, ни хотя бы намека на то, что ее чувства ко мне как-то переменились, два часа ее тело находилось в нескольких сантиметрах от моего. В воображении мне достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до ее бедер, или я мог перекатиться и прямо на этом же пледе обнять ее. Вечером того же дня я поговорил с мамой и Ингой по телефону, потом пару часов посидел с книгой в кабинете и совсем уже было собрался ложиться спать, но вдруг почему-то подошел к окну. Возможно, я безотчетно прислушивался к голосам, едва доносившимся с улицы, или просто машинально посмотрел туда, как часто делают люди, и это было случайное совпадение, не знаю, но только из окна второго этажа я увидел Миранду и Лейна, стоявших под фонарем. Он попытался притянуть ее к себе, она пару секунд упиралась, но потом как-то обмякла и почти упала в его объятия. Я смотрел, как они целуются, как вместе идут по дорожке к дому и поднимаются на крыльцо. Я еще какое-то время подождал, надеясь, что Лейн снова появится в поле зрения, когда пойдет назад, но из дома никто не выходил.

Лежа в постели, я вспомнил конец второй строфы из сонета Джона Клэра:

Я всем чужой (кому ж ярмо на шее

Захочется) — чем ближе, тем чужее.[50]

Я дважды повторил про себя эти строки и принял маленькую белую пилюльку.

При первом же взгляде на Бертона я заметил в нем перемену. Я сел за столик, а сам все ломал голову: откуда возникло это ощущение новизны? Может, он как-то по-другому стал сидеть? Или меньше потеть? Или лучше одеваться? Но в кресле мой старинный приятель по-прежнему сидел мешком и лицо его лоснилось. Свои объемистые средства индивидуальной защиты он, должно быть, не надел, поскольку рубашка под мышками была много темнее, чем на груди. На шее болтался завязанный петлей шарф цвета охры, но этот обтреханный предмет туалета был единственной претензией на дендизм, все остальное — и рубашка и штаны — явно от щедрот Армии спасения. Когда Бертон позвонил мне, я с готовностью откликнулся на приглашение поужинать, поскольку это могло отвлечь меня от раздумий о «Варежке». Я так до конца и не решил, стоит ли идти на этот детский спектакль, и от этих мыслей у меня до того пухла голова, что в конечном итоге детский утренник перерос в символ возвращения Лейна, отца под вопросом и любовника под подозрением, которого я видел всего два раза в жизни и оба раза в темноте.

— Я уже говорил тебе по телефону, что мы хотели бы тебя призвать, — сообщил мне Бертон за лазаньей, — ну, «призвать», наверное, звучит слишком по-армейски, я теперь стараюсь всячески избегать любых военно-полевых аллюзий, мы хотели бы тебя склонить, нет, точнее, мы хотели бы поспособствовать твоему участию в наших ежемесячных заседаниях. И отсюда дополнительный плюс: счет за этот ужин, официально являющийся установочным мероприятием, может быть вычтен из налогооблагаемой базы. Я говорю «мы», подразумевая Институт нейропсихоанализа, провозвестник нашего завтра, апологет добрососедства между различными дисциплинами, так что, бог даст, и на извечную дилемму — мозг или сознание — удастся взглянуть по-новому. Заседания каждую первую субботу месяца, ровно в десять. Сначала лекция по нейробиологии, потом обсуждение на семинаре. Лекторы — сплошь светила: Антонио Дамасио, Джозеф Леду, Эрик Кандел, Яак Панксепп, Марк Солмс. Собирается человек двадцать, иногда тридцать. Такая, знаешь ли, разномастная шайка-лейка, которой палец в рот не клади: нейробиологи, психоаналитики, психиатры, фармакологи, неврологи, ну, еще парочка спецов по искусственному интеллекту и робототехнике. Из историков только я. Встретил там одного парня, Давида Пинкуса, занимается исследованиями мозга в аспекте эмпатии. Весьма, весьма интересно. Зеркальные нейроны[51] и все такое.

Бертон глубоко вздохнул и утер потный лоб платком, что привело к тому, что в довольно косматых волосах его правой брови появился томатный соус, а передо мной встала дилемма: сказать ему об этом или нет. И в том и в другом случае он бы все одно провалился сквозь землю от смущения. Я сидел, созерцая соус, а Бертон тем временем не скупился на разъяснения и примеры, весьма, кстати, пространные, смыкания между дисциплинами. По его мнению, предложенное Фрейдом еще в 1895 году понятие «последействия»[52] имеет массу общего с появившимся много позднее в нейробиологии термином «реконсолидация».[53] Мы не можем говорить о незыблемости памяти, она очень изменчива, и наши воспоминания о прошлом претерпевают изменения под влиянием сегодняшнего дня. Я дождался паузы и постарался как можно мягче сказать ему, что малая толика ужина осталась у него на брови. Покраснев как маков цвет, Бертон принялся вслепую бешено оттирать перепачканные волоски, пока я не успокоил его, что теперь все чисто. Он погрузился в молчание, опустил глаза, несколько секунд разглядывал тарелку, потом поднял голову, открыл было рот, словно собираясь что-то сообщить, но оттуда не вырвалось ни звука. Посмотрев эту пантомиму дважды, я не выдержал:

— Мне кажется, тебя что-то тревожит.

— Мне не очень ловко касаться этой темы, — сказал он, — потому что она имеет отношение к Инге.

— Какое?

Бертон почему-то напоминал мне моржа. Возможно, виной тому были мешки под глазами, придававшие трагическое выражение его и без того скорбной физиономии. Я сидел и ждал, пока он соберется с духом, а у самого в голове звучали слова из «Алисы в Зазеркалье»: «И молвил Морж: „Пришла пора подумать о делах!“» Ну что ж, все правильно, это мы и есть: приземистый влажный Морж и высокий сухопарый Плотник. Дивная парочка, страннее не придумаешь, короли и капуста.

— Я считаю своим долгом предупредить тебя, точнее оповестить, что факты, которые, по моему мнению, необходимо придать огласке, могут носить неприятный, неприглядный и даже неприличный характер.

Бертон вздохнул, утер пот, ручьями бегущий по лицу, и очертя голову ринулся вперед:

— То, что я имею сообщить, касается, точнее связано, именно теснейшим образом связано, — подбородок Бертона дрожал, как желе, — с Генри Моррисом!

— С Генри Моррисом? — переспросил я. — Тем самым? Ингиным знакомым?

Он кивнул и произнес, не поднимая глаз от стола:

— Я, э-э, ну, одним словом, я веду наблюдение за Ингой.

— Что-о-о? — оторопело протянул я.

Бертон в ужасе замахал лапками, чтобы я понизил голос, потом еле слышно пробурчал:

— Просто проявляю, так сказать, бдительность.

— Это Инга попросила тебя проявить бдительность?

— Нет, я бы так не сказал.

— А как бы ты сказал?

— После той… коллизии в парке и ужина, очень, кстати, приятного, очень, так вот, я по собственному почину решил, что надо быть настороже.

— Настороже. Час от часу не легче. Бертон, дружище, ты хочешь сказать, что ты Инге сторож? Ты следишь за ней и Генри? Чего ради?

Это был вопрос сугубо риторический. Конечно, ради любви. Он сам, призвав на помощь любые слова, кроме самого главного, сознался, что глубина чувств, которые он испытывает к моей сестре, в той или иной степени дают ему право следить за нею. Все это время бедный пылко влюбленный Бертон целыми днями ходил хвостом за Моррисом и Ингой «для ее же блага».

— Я убежден, — сказал Бертон, — что Моррис в личной жизни не слишком щепетилен.

— Ты о чем?

— Я видел его с той женщиной, из парка, — мрачно прогудел он. — И слышал, как они говорили о каких-то письмах.

Схватив вместо носового платка салфетку со стола, он яростно отер ею лицо.

— Ее зовут Эдди Блай, она снималась в фильме по сценарию Макса Блауштайна. Я заранее прошу прощения, что оскорбляю твой слух, но эти двое, по-моему, спелись.

— Я не понимаю, как ты смог разобрать, о чем они говорили. Моррис же наверняка запомнил тебя на ужине. Неужели он тебя не узнал?

Лоб Бертона опять покрылся испариной. Салфетка и носовой платок пошли в ход одновременно. Несколько раз ткнув ими себе в лицо, он хриплым шепотом выдавил из себя:

— Конспирация!

Однако, как выяснилось, Бертон, даже инкогнито, не сумел подобраться к Моррису и его даме, которые сидели в ресторанчике в Гринич-Виллидж, достаточно близко, и говорили они тихими голосами, но он клялся, что несколько раз слышал, как Моррис произнес слово «письма». Еще он сообщил, что прямо посреди разговора Эдди Блай вдруг принялась плакать навзрыд, потом почему-то помянула свое участие в собраниях Общества анонимных алкоголиков и еще говорила о каком-то Джоэле. За все время она выпила три чашки эспрессо, и не успели они с Моррисом выйти на улицу, тут же закурила.

Мой ответ Бертон знал заранее: подобное вмешательство в чужие дела может иметь самые неприятные последствия для всех участников; заигравшись в Шерлока Холмса, есть риск зайти настолько далеко, что как бы самому потом не пожалеть, что начал; и кроме всего прочего, если Бертон ходит хвостом за посторонними людьми без их ведома, то сам он тоже, получается, «в личной жизни не слишком щепетилен». Он все понимал, со многим был согласен, но свой тайный сыск почему-то предпочитал рассматривать сквозь призму рыцарства. У рыцаря есть дама сердца; рыцарь совершает во имя нее подвиги, а желанием или нежеланием прекрасной дамы быть дамой сердца, по законам рыцарской чести, можно пренебречь.

Поскольку сам он Инге ничего не сообщил, я спросил его, как, по его мнению, нам следует поступить с этой, с позволения сказать, информацией.

— Делай все, что считаешь нужным, — выпалил Бертон с обезоруживающей откровенностью. — Я целиком на тебя полагаюсь.

Когда принесли кофе, он поинтересовался, как дела у Миранды, и сказал, что она показалась ему «красивой, интересной», а потом, после череды эпитетов, договорился и до «обольстительной».

— Согласен, — ответил я, — но, к сожалению, никакого романтического интереса ко мне она не испытывает.

Бертон заглянул мне в глаза, потянулся через стол, на мгновение накрыл мою руку мокрой ладонью и тут же ее отдернул.

— Это вопрос самоконтроля, — слушал я ломкий голос мисс У. — Мэйси говорит все, что взбредет ей в голову, порой совершенно нелепые, абсурдные вещи, но все ее слушают, а ей бы только улыбаться, кивать, хохотать. Вот я, прежде чем сказать что-нибудь, собираюсь с мыслями и взвешиваю каждое слово, но меня почему-то считают занудой, хотя я говорю вещи куда более умные.

— Разговор — это не просто сказанные кому-то слова. Он зачастую носит характер свободной игры с другим человеком, а вы, прежде чем вступать в игру, останавливаетесь.

Мисс У. сидела, сложив руки на коленях. Несколько секунд она молчала.

— Барьер, — прошелестела она. — Забор вокруг игровой площадки.

Она положила ногу на ногу, и я неожиданно почувствовал нахлынувшее вожделение, которого она у меня ни разу прежде не вызывала. Пятидесятилетняя толстушка, на которую я никогда не смотрел с интересом. С чего это вдруг?

— Вы что-то вспомнили? Какой-то конкретный забор?

— Даже не знаю. Я же вам рассказывала, я очень многое забыла, а про детство вообще ничего не помню.

Она как-то обмякла, словно устала.

— Вот сейчас, в разговоре со мной, эта игра у вас была. Когда вы сказали про забор, мне стало по-настоящему интересно, я оживился, даже увлекся.

Мисс У. моргнула. Уголки губ на миг приподнялись в робкой улыбке, потом опустились, и мне показалось, что пациентка засыпает. Она прикрыла глаза. Я смотрел, как она дышит. Неизвестно почему мне вдруг вспомнился отец, пилящий во дворе доски. Потом перед глазами возник забор из колючей проволоки.

Мисс У. открыла глаза:

— Совсем сил нет.

— Вы прячетесь за сном от игры со мной, вас это пугает, вы чувствуете опасность.

— Мне очень интересно все, что вы говорите, я хочу понять, потом как-то теряюсь и почти засыпаю.

— Помните, вы однажды говорили мне, что в старших классах вам не нравилось, если отец делал с вами уроки?

— Он как-то излишне увлекался.

— Обратите внимание, вы сейчас употребили слово, которое я уже произнес сегодня, — «увлекаться». Может быть, сегодня я выступаю для вас в роли вашего отца?

Она искоса посмотрела на меня:

— Маме это тоже не нравилось. Когда мы занимались, она без конца заходила ко мне в комнату.

— Она нервничала?

Мисс У. прижала пальцы к губам.

— Получается, что и вы, и ваша мама испытывали некоторую неловкость, потому что ваш отец, занимаясь с вами, излишне увлекался.

— Он перестал меня обнимать.

Голос мисс У. звучал холодно, глаза были прикрыты.

— После того как я перешла в старший класс, он ни разу меня не обнял. Ни единого раза.

— Наверное, оберегал вас.

Я помолчал и добавил:

— От своих чувств. У него росла дочь. Он испытывал влечение и выстроил забор между вами.

Мисс У. посмотрела на меня, и я почувствовал неизбывную печаль. Мне было всех нас безумно жалко. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, но в глазах стояли слезы. Потом они двумя тонкими ручейками побежали по щекам. Она не шелохнулась, не подняла руки, чтобы утереть их, и сидела совершенно неподвижно, застывшая, как статуя Приснодевы, которая вдруг исторгает слезы посреди рыночной площади.

— Бертон уверен, что это была Эдди?

Я еле слышал Ингин голос в телефонной трубке.

— Абсолютно. Ты понимаешь, что это значит?

— С трудом, — произнесла она медленно. — Генри пишет о Максе книгу, но он мне ни разу не говорил, что встречался для этого с Эдди.

— А откуда ему известно про письма?

— Я сама сказала, — и повторила уже громче, — сама. Это не важно, важно, почему он встречался с ней, не предупредив меня.

— Может, он пытался как-то ее урезонить? Хотел помочь тебе, заступиться за тебя?

— Мне он посоветовал ни во что не вмешиваться, пусть все идет своим чередом. Писем, по его мнению, может вообще не быть, я же их ни разу не видела, а что до сына, так без анализа ДНК отцовство установить невозможно, а для сравнения им понадобится Соня, так что анализ возможен только с ее согласия. Литературные скандалы — вещь проходящая. Пощекочут нервишки, поговорят и забудут. Главное — книги, которые остаются после писателя. При условии, что нет самоубийства несовершеннолетней, тогда, конечно, все по-другому…

— На мой взгляд, звучит как-то бездушно, а ведь Моррис рассуждает о твоей жизни. Ты не находишь?

— Нахожу, но порой в отчужденности есть что-то успокаивающее.

Инга замолчала.

— Тебе плохо?

— Очень.

— Может, не стоит принимать скоропалительных решений?

— Эрик, послушай…

— Я слушаю.

— Мне было так хорошо, понимаешь, после стольких лет осени я вдруг опять почувствовала себя молодой, когда не спишь, не ешь, все время думаешь о человеке, мечтаешь о нем, надеешься, что тоже ему нравишься, что все всерьез…

— Я понимаю.

— И теперь я боюсь, что это из-за Макса.

— Что ты имеешь в виду?

— Генри очень увлечен тем, что делает. Эта книга для него страшно важна. И для меня тоже. Мы с таким удовольствием про нее говорили.

— Так…

— Что, если наши отношения вызваны не столько интересом ко мне, сколько интересом к Максу? И спит он не со мной, а с вдовой культового романиста? Ты понимаешь, о чем я.

Я все понимал и чувствовал себя совершенно раздавленным.

— Мне кажется, вам необходимо поговорить.

— Конечно.

Мне слышался в ее голосе болезненный надрыв.

Прежде чем повесить трубку, Инга сказала:

— Странно все-таки, что Бертон случайно наткнулся на них в ресторане. Неужели такое возможно?

— Сплошь и рядом, — ответил я. — Сплошь и рядом.

В течение нескольких послевоенных лет колледж Мартина Лютера был буквально наводнен ветеранами. Заматеревшие на войне, крепко пьющие, покрытые шрамами и куда более взрослые, чем городские и деревенские мальчики-девочки со Среднего Запада, оказавшиеся на студенческой скамье сразу после школы, отставные защитники родины брали высшее учебное заведение приступом. Помню, отец рассказывал мне об их ночном мальчишнике. Один его брат по оружию, который позднее стал профессором физики, устроил на чердаке, переоборудованном под дортуар для студентов нового призыва, подвесную дорогу для катаний под потолком с помощью шкивов и канатов, перекинутых через стропила. Зажав в одной руке бутылку виски, будущий автор «Современной полемики по вопросам науки и религии» проносился над головой своих боевых товарищей с оглушительным ревом, достойным Тарзана. На территории студенческого городка официально был сухой закон. Собственно, там до сих пор сухой закон, но администрация колледжа закрывала глаза на выходки подвыпивших героев-ветеранов. Процветал покер, и нет никаких сомнений, что под покровом тьмы на территорию колледжа контрабандой проводили городских девок.

Говоря о себе, отец часто пользовался словом «работяга».

Четкое представление о вещах для меня всегда было сопряжено с колоссальным усилием, и даже после оного не было ощущения, что все уложилось. Я превратился в ходячее хранилище фактов, подробностей и мелких блох. Правда, меня греет мысль, что из таких, как я, тугодумов получаются приличные учителя. Мои собственные студенческие терзания и муки, которых бы я с наслаждением избежал, позднее, когда я стал учителем, сослужили мне хорошую службу.

Вместе с тем отец и еще пять-шесть демобилизованных организовали неофициальный семинар, участники которого читали запоем все подряд, от «Исповеди» Блаженного Августина до «Нагих и мертвых» Нормана Мейлера. Он прослыл остряком, блестяще учился, получал награды, был членом почетного общества и по окончании колледжа получил фулбрайтовский грант. «Работяга» ассоциируется с тяжелой поступью человека в грубой обуви. Очень привязанного к земле. Иногда нас тянут вниз гири, о существовании которых окружающие даже не догадываются.

Мы с Марит виделись все чаще и чаще, — писал отец. На дворе стоял 1950 год, и по Фулбрайту он оказался в Норвегии. — В память врезался один случай. Как-то она пришла на свидание в мохнатом розовом свитере, который лез, как колли во время весенней линьки. Должно быть, когда мы прощались, я слишком крепко прижимал ее к себе, потому что утром следующего дня выяснилось, что мой пиджак порозовел от налипших на него шерстинок. В течение получаса, понадобившихся мне, чтобы обобрать их по одной, меня захлестывала волна всепоглощающей нежности, способная превратить мужчину в размазню. Если бы мне предложили на выбор сохранить в памяти одну-единственную вещь из всей моей жизни, а остальное забыть, я выбрал бы эту, и отнюдь не из романтической ностальгии, а потому, что это событие стало залогом моей новой жизни. Из него, как из семечка, вырастал наш тогда еще будущий брак, двое детей, которые в нем родятся, дом, которым мы все вместе заживем, и все радости и тяготы, которые нам предстоит разделить.

Я представлял маленькую отцовскую комнату и его самого, сидящего на стуле или краешке кровати с пиджаком на коленях. Большим и указательным пальцем он снимает с ткани мохеровые ворсинки и щелчком отправляет их в корзину для мусора, а может, скатывает в комочек, чтобы потом выбросить все разом. Именно за этим занятием он понимает, что влюблен, причем это происходит не в тот миг, когда он смотрит на девушку, или целует ее, или, придя домой со свидания, лежит на этой же самой кровати и думает о ней. Это происходит на следующее утро, когда он обнаруживает, что ее свитер переплелся с его пиджаком. Два этих предмета вместе представляли собой оболочку метафоры, которую мой отец угадывал лишь на подсознательном уровне. За «порозовевшим от налипших шерстинок пиджаком» проступали два проникающих друг в друга жарких тела. В старости он будет вспоминать остроту пережитого тогда чувства, понимая, что перелом в его судьбе произошел именно в этот момент. Думаю, у отца в жизни было немало событий, о которых он сожалел, справедливо ли, нет ли — судить не берусь. Он мог жалеть о чем угодно, но только не об этом получасе, проведенном в маленькой комнатке в Осло за обиранием мохерового ворса с пиджака.

К тому времени, как я приехал в школу на спектакль, все сидячие места были заняты, и мне пришлось встать у стенки возле двери. Перед «Варежкой» шел «Кленовый лист» с участием шести выплясывавших по комнате картонных листьев женского пола, которым полагалось «трепетать и падать на землю», и одного насмерть перепуганного листочка мужского пола. Он без конца поворачивал голову к импровизированным кулисам — по крайней мере, это так называлось бы, проходи спектакль не в классе, а на сцене — и спрашивал: «Пора? Уже пора?», пока от сидящей сбоку женщины, по виду типичной учительницы — длинные седые волосы, круглые очки в металлической оправе, озабоченно наморщенный лоб, — не поступил долгожданный сигнал. Злополучный лист тут же рухнул с глухим стуком на пол, физиономия его блаженно расплылась от сознания того, что театральная миссия наконец-то выполнена. По логике следования времен года пьеса с участием Эгги шла следующей. На сцену выскочила блондиночка, укутанная явно не по погоде, ведь на дворе стоял июнь. Она резво проскакала из конца в конец, размахивая зажатыми в обеих руках красными варежками, потом одну из них нечаянно уронила на пол. Этот жест, призванный изображать небрежность, как я понимаю, был тщательнейшим образом рассчитан, поскольку в тот же миг навстречу зрителям заковыляла Эгги, облаченная в красный вязаный балахон, оставлявший открытыми только лодыжки, ступни да сосредоточенную мордочку, напряженно высовывающуюся из отверстия в центре. Наступив кроссовкой на валяющуюся под ногами варежку, она приготовилась к монологу. Вытянув одну руку перед собой, чтобы гигантский большой палец торчал под нужным углом, Эгги обвела зрителей горящими глазами:

— Горе, горе варежке, потерявшей пару!

Выдержав паузу, она продолжала, возведя очи горе и рукой, то бишь большим пальцем, бия себя в грудь, оплакивать свою злую судьбу:

— Горе! Горе!

Но вот гримаса отчаяния сменилась выражением неописуемой радости, когда укутанная блондиночка появилась, размахивая уменьшенной копией Эглантины. Зрительская аудитория, состоящая из благодарных друзей и родственников, разразилась громом аплодисментов, кое-кто доброжелательно смеялся, а кто-то от восторга свистнул в два пальца.

После зимней драмы показали весенний «Тюльпан» и летнюю «Поливалку», а я приметил сидящую впереди Миранду. Узнав ее затылок, я почувствовал прилив возбуждения, немедленно сменившийся паникой. Господи, чего ради я здесь? Листья, водяные капли, тюльпаны, варежка и варежкина хозяйка вышли на поклон, публика отхлопала свое, аплодисменты переросли в шумные и не слишком организованные поздравления. Крошечные актеры и актерки верещали, вопили и бегали как сумасшедшие. Миранда обняла Эгги. Рядом с ней я заметил дородного мужчину с усеянным родинками бледным лицом и смуглую женщину, тоже высокую, но более стройную, чем супруг, одетую в элегантную тунику. Это были бабушка и дедушка. Остальные обнимавшие наверняка приходились Эгги тетями и дядями, я догадался, что это сестры Миранды и их мужья. Кроха с копной непокорных волос, тоже, безусловно, член семейства, с восторгом разгуливал взад-вперед по стульям, цепляясь за спинки. Лейн в обозримом пространстве не просматривался, и мне от этого немедленно полегчало. Эгги первая меня заметила.

— А я говорила маме, что вы придете! — закричала она, радостно улыбаясь от уха до уха.

Меня представили присутствующим. Я отметил про себя, что у отца Миранды крепкое рукопожатие, а у матери волнующий низкий голос. Что до красоты, то, по сравнению с Мирандой, на трех ее сестрах природа отдохнула, но держались они очень любезно. С самой же Мирандой я простился за руку, несмотря на то что мы уже пару раз обменивались вежливыми, ни к чему не обязывающими поцелуями. Присутствие членов ее семьи почему-то действовало как сдерживающий фактор.

— Очень может быть, что у вас растет актриса, — сказал я.

В обществе Миранды я неизбежно скатывался на банальности. Чем больше я старался произвести впечатление, тем отчаяннее меня подводило остроумие и тем мучительнее было сознание собственной заурядности. Миранда тем не менее одарила меня благосклонной улыбкой и произнесла, понизив голос:

— Погорелого театра.

На улице Эгги сделала мне ручкой, Миранда просто кивнула и пошла к своим. Из-за духоты в зале ее легкая юбка плотно облепила ягодицы и забилась между ног. Ей пришлось на миг остановиться и обеими руками ее оттуда вытаскивать, так что столь желанное для меня зрелище запретных плодов под покровами было недолгим. Остальные члены клана Касобон уже ждали у разнообразных автомобилей, припаркованных неподалеку. Судя по всему, предстоял большой семейный обед, поскольку речь шла о патагонском клыкаче под телевизионную трансляцию матча по крикету. Я смотрел на отъезжающие машины и чувствовал себя никому не нужным. Надо было идти домой, но домой не хотелось, и я решил пойти через парк. Пока я шел, в памяти почему-то всплыла скамейка запасных, на которой я сидел матч за матчем. Когда наконец меня выпустили на площадку, я так трясся, что потерял мяч. Помню жалость на лицах родителей, язвительные насмешки товарищей по команде, пылающее от унижения лицо. Помню, как старый пердун Корнблюм разнес мой доклад на конференции по мозгу и сознанию, помню, как, снисходительно цедя слова, он указывал мне на мои «ошибочки», помню его отказ взять меня. Помню, как Джини заявила мне, что ее тошнит от одного моего вида: «Я сплю с Аланом. Об этом все знают, и тебе пора». Я почти бежал, сперва по асфальту, потом по каким-то тропинкам, чувствуя, как с каждым шагом нарастают внутри ярость и обида. И только где-то через час этой гонки я вдруг подумал об отце и его ночных уходах. Вы ведь очень идентифицировали себя с отцом. Шаги мои замедлились, я повернул в другую сторону. Ярость переросла в глухое отчаяние. Придя домой, я открыл тетрадь и начал записывать все, о чем думал, перескакивая с предмета на предмет. Так прошел примерно час. Последняя запись относилась к событию, о котором я не вспоминал многие годы.

Наша ферма, лето. Инга и я забрались на чердак под крышей гаража. Это какое-то техническое помещение, мы там ни разу не были, ни до ни после. Откуда-то пробивается свет. Маленькое оконце с заросшим грязью стеклом. Старый сундук, покрытый толстым слоем черной, как уголь, пыли. Я расстегиваю кожаные ремни и поднимаю крышку. Внутри лежит коричневый китель из жесткой тяжелой материи, чувствуется, какая она грубая на ощупь. Я беру китель в руки, сперва вижу лычки на рукаве, потом медали. Я знаю, что это отцовская военная форма, и меня распирает от гордости. Мы слезаем с чердака и несемся по дорожке мимо увитой виноградом беседки и яблонь. Китель мы тащим за рукава, один держу я, другой — Инга, так что кажется, будто между нами бежит кто-то третий, безголовый. Завидев отца, мы кричим:

— Пап, смотри! Смотри, что мы нашли!

Отец стоит перед нами, я поднимаю глаза и пугаюсь — такое у него злое лицо.

— Немедленно отнесите на место! — рявкает он. — Сию же минуту.

— Но там же медали, — еле выдавливаю я из себя.

Перед нами другой человек, незнакомый. Куда девалась его привычная мягкость черт, его улыбка. Он отрывисто повторяет приказание, и мы несем китель в гараж. Приди, день благой.

В среду, когда я шел домой после приема, все мои мысли были о пациентах. Мисс Л. сегодня как-то разговорилась:

— Бывают дни, когда мне кажется, что я без кожи, одно кровоточащее мясо.

Это фраза мне чрезвычайно помогла. Я попросил ее пойти за метафорой дальше, развить ее. Без кожи. Без разделительной линии. Без защиты. Разделительные линии необходимы. В качестве еще одной удачной метафоры, в данном случае метафоры материнского пренебрежения, я привел ее слова о тряпичный кукле.

— Она отказывалась видеть в вас не набитую ватой куклу, а отдельную от себя личность, у которой есть собственные нужды, собственные желания.

В конце приема мисс Л. попыталась даже обнять меня, но я уклонился, и, отпустив несколько ядовитых замечаний об идиотских правилах поведения, она ретировалась.

Еще я думал о восьмилетнем мальчугане, которого в тот день привели ко мне родители. В течение двух лет он отказывался общаться с кем-либо из взрослых, кроме отца и матери. В школу ходил, уроки делал, но в ответ на вопросы учителей молчал и с родительскими друзьями, которые бывали в доме, не разговаривал. Мне он тоже не сказал ни слова. Мотал головой, кивал, улыбался, хмурился, но рот неизменно оставался на замке и губы были плотно сжаты. Я попросил его нарисовать свой портрет, и он нацарапал в углу листа крошечного человечка, у которого вместо рта была прямая линия, перечеркнутая несколькими неровными штрихами, почему-то напомнившими мне колючую проволоку. Именно в этот момент мои мысли прервал чей-то голос:

— Доктор Давидсен, а доктор Давидсен!

Я обернулся и едва не подпрыгнул, увидев у себя за спиной Джеффри Лейна. От изумления и испуга я замер на мгновение, не в силах произнести ни слова, потом холодно проронил:

— Я слушаю вас.

Он улыбнулся. Я отметил про себя, что он недурен собой. Короткие черные волосы были подстрижены так, что неровные пряди торчали с тщательно продуманной небрежностью, которая всегда была и будет непременным атрибутом моды. Я смотрел на узкое лицо, чистую загорелую кожу, улыбку, обнажавшую белоснежные зубы, блестящие, как у телеведущих, серую футболку, открывавшую мускулистые бицепсы-трицепсы, результат многочасовых тренировок в спортзале, и понимал, что рядом с ним чувствую себя громадным и жалким одновременно.

— Простите, не собирался вас пугать. Но вы сами подставились, как говорится, лезь — не хочу. Как тут было удержаться?

— Вы что-то еще хотели мне сказать?

— Да, — кивнул он. — Хотел. Собирался пригласить вас на выставку. Семейные фотографии. Это общая тема. Для психоаналитика особенно актуально, да? Как там это у вас называется? Расщепление личности? Нет, диссоциативное расстройство идентичности. Множественная личность. Я фотографирую множественную личность. Выставка, правда, не сейчас, а попозже, но я хочу, чтобы вы себе пометили в ежедневнике, а то забудете. Открытие восьмого ноября в Галерее Майнот на Двадцать пятой улице.

На мгновение я остолбенел:

— Но сейчас июнь!

— Конечно, но вы же у нас такой занятой. Не дай бог заработаетесь и забудете.

Я не верил собственным ушам.

Лейн наклонил голову набок:

— Без дураков, я правда хочу, чтобы вы пришли. Вы простите, если я вас тогда напугал. Я не собирался, честное благородное. Думал, просто смогу ее увидеть.

Он помолчал.

— Она моя дочь, понимаете?

Еще одна пауза.

— Она моя дочь.

— Для того чтобы видеться с ребенком, совершенно не обязательно вламываться среди ночи в чужой дом, есть другие способы.

Каждое слово, которое я произносил, звучало так, словно его говорил кто-то другой.

— Тогда у меня другого способа не было.

Лейн перестал паясничать. От прежнего ернического тона не осталось и следа, и это несколько сбило меня с толку. Не успел я сообразить что к чему, как он схватил меня за локоть:

— Нужно, чтоб вы поговорили с Мирандой.

Его пальцы вцепились в мой рукав.

— Она на вас молится, если кого-то и станет слушать, то вас.

— О чем я должен с ней поговорить? — спросил я, пытаясь стряхнуть с себя его руку.

— Обо мне, о моих правах! Для меня это вопрос жизни и смерти.

— Поговорите через посредника. Я могу порекомендовать опытного психотерапевта, специалиста по урегулированию семейных конфликтов.

Лейн скривился:

— Да хорош строить тут из себя специалиста! Я вас видел вместе. Все заснято, старичок. Есть фотографии. Ежу будет понятно.

Он на секунду остановился, собираясь с мыслями.

— Вы бы сами как отреагировали, если бы с вашим ребенком разгуливал чужой дядя?

Я обратил внимание, что во время разговора Лейн несколько раз перекатывался с носков на пятки, туда-сюда.

Мои пальцы плотнее сжали ручку портфеля.

— Давайте вы как-нибудь сами разберитесь…

При этих словах у меня перед глазами предстала картина их поцелуя перед домом.

— Что, нравятся черненькие? Конечно, для такого белого-пшеничного, как вы, это же экзотика. Одно плохо, вы не в ее вкусе, слишком уж, как бы это помягче сказать, ручной…

Последнее слово он протянул почти по слогам и опять перекатился с пяток на носки.

— Она же в постели ведьма, — сказал он с ухмылкой, — и это я вам ответственно заявляю, как на одну восьмую коренной американец.

Чувство отвращения, которое охватило меня, пока я выслушивал первые два предложения, сменилось вспышкой бешеной ярости, когда дело дошло до третьего, и абсолютно непроизвольно я угрожающе поднял правую руку с зажатым в ней портфелем.

Лейн расхохотался. Я опустил руку, и, чувствуя, как пылают щеки, развернулся, и пошел к дороге, а сам все твердил про себя: «Господи, почему я ему не врезал? Почему я ему не врезал?»

Когда отец умер, стояли такие морозы, что земля была как камень, поэтому мы решили захоронить урну с прахом не раньше, чем в июне, во время моего отпуска, чтобы мама, Инга, Соня и я смогли хоть немного побыть все вместе. Пациентов я предупредил загодя, поскольку некоторых из них мои отлучки сильно выводили из душевного равновесия. Когда мы ехали из аэропорта Миннеаполиса, я смотрел на зеленые поля, расстилавшиеся по обеим сторонам шоссе, и думал, что к августу они пожелтеют. Пейзаж с люцерной и пшеницей выгорит на солнце. Это происходит каждое лето. Потом я представил себе снег — белизну зим моего детства. На заднем сиденье машины спала Соня. В зеркале мне видно было ее лицо, такое по-детски мягкое во сне. Инга сидела со мной рядом, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза. Она получила права, когда ей было тридцать шесть, но водить не хотела. Как она говорила, нервов много, толку мало. А мне нравилось быть за рулем. Вибрация колес рождала в памяти ощущение свободы, когда тебе шестнадцать, в кармане только что выданные права и ты кружишь безо всякой цели по полупустым дорогам, ведущим непонятно куда, кружишь, кружишь, пока не спохватишься, что сжег чуть ли не бак бензина. Это полустертое воспоминание имело чуть печальный привкус. Я думал не о какой-то определенной поездке, а о множестве, мало ли их было в юности, и, наверное, тоска и неутоленные желания того периода как-то примешивались к беззаботности и радости, которые дарила мне моя раздолбаная шевролюха, купленная за пару сотен честно заработанных долларов — результат трех потных летних месяцев, когда я подвизался в качестве грузчика в местном супермаркете. Места, где долго жил, обладают способностью пробуждать в сердце погоду из прошлого. Ласковые бризы, томительные штили, жестокие бури забытых эмоций захлестывают нас, стоит вернуться туда, где с нами что-то происходило.

Я вел машину и думал, что пейзаж за окном был не столько моим, сколько отцовским. Он ведь никогда отсюда толком не уезжал, не смог. Мама тут так и не прижилась. Она привязалась к каким-то отдельным вещам: к ручью за домом, к лесу с поросшими мхом валунами и мелкой порослью молодых деревьев, к белым звездочкам лапчатки, колокольчикам и фиалкам, каждую весну вылезающим из сырой земли. Их она приняла в сердце, но бескрайняя череда полей, простирающихся до горизонта под необъятным небом, оставляла ее равнодушной. Разве можно любить пустые пространства?

Толком не понимаю, почему именно в этот момент мне вспомнилась одна история. По логике вещей, я должен был бы думать об отчужденности, с которой мать, сойдя с корабля, несколько секунд смотрела на отца, не узнавая его, но в памяти всплыло лицо старика. Я сижу на полу перед печкой и вижу его коричневую морщинистую кожу, на которой отчетливо проступает седая щетина, покрывающая щеки и подбородок. Он говорит медленными, отрывистыми фразами, не со мной, а со взрослыми, которые тоже находятся в комнате, но кто именно, я вспомнить не могу. «Так мне и сказали: не выдержала. С ума сошла. На третий день после похорон. Ханса не узнавала. Не верила, что это он и есть».

— О чем ты сейчас думаешь, Эрик? — вывел меня из задумчивости голос Инги.

— Об одной женщине, не то бабке, не то двоюродной бабке кого-то из наших соседей. Кажется, нам про нее рассказывал Хирам Флеккестад, когда мне было лет десять, но я на всю жизнь запомнил эту историю. Мне бабушка потом говорила, что эта несчастная помешалась после смерти третьего ребенка. Ей стало казаться, что ее муж — на самом деле кто-то другой, что с ней рядом его двойник. Потом, когда я уже учился, то узнал, что у этого состояния есть отдельное название — синдром Капгра.[54]

Инга отрицательно покачала головой:

— Надо же, а я ничего не помню. Словно впервые слышу.

— Дело, по всей вероятности, в отсутствии эмоционального отклика на знакомое лицо. Нейронные сети, отвечающие за распознавание и за эмоции, начинают действовать раскоординированно. Способность узнавать лица остается, человек узнает своих близких, но чувств, которые он испытывал к ним прежде, у него нет. Объяснить, что происходит, больной не в состоянии, поэтому утверждает, что перед ним самозванцы.

Инга покосилась на меня, не поворачивая головы:

— Если бы, глядя на тебя, я не чувствовала то, что чувствую, ты бы стал чужим. Получается, я забыла бы не тебя, а то, что люблю тебя. Вот ужас-то!

— Не говори!

Мы свернули с шоссе на дорогу, ведущую в город. Инга развернулась к окну.

— Как же странно, что ничего не изменилось.

Когда-то в отеле «Андреус» снимали номера исключительно мужчины. Большинство жителей города о его постояльцах словно бы и не подозревали, но если они вдруг выползали на свет божий, то почему-то все были на одно лицо: небритые, еле волочащие ноги старикашки в заляпанных штанах и помятых шапках, надвинутых на самые глаза, лишенные всяческого выражения. Но это было еще во времена моего детства. После реконструкции и ремонта отель, по выражению Инги, приобрел черты «среднезападного баракко», в нем в изобилии появились искусственные цветы в вазочках, вышитые думочки, салфеточки, рюшечки-хрюшечки и картинки с изображением большеглазых детей в костюмчиках девятнадцатого века, прижимающих к сердцу болонок. Сидя у себя в номере на кровати под балдахином и разглядывая расшитое цветами покрывало, я внезапно почувствовал такую дурноту, что пришлось опустить голову, чтобы полегчало.

— Мама родная, вот это кровать! — раздался Сонин голос.

Она с хохотом ворвалась в комнату и обвела ее искрящимися от смеха глазами.

— Но она явно коротковата.

— Да уж, бедный Эрик, — вздохнула появившаяся на пороге следом за дочерью Инга. — Придется тебе спать сидя.

Освеженная после сна в машине Соня пустилась в пляс. Она крутила бедрами, закинутые вверх руки извивались как змеи, ни дать ни взять танцовщица из довоенных голливудских подделок под экзотику. Я смотрел на нее мутными от непрошедшего головокружения глазами. Она расхохоталась, остановилась перед маленьким окошком и, прилипнув носом к стеклу, принялась разглядывать лежащую внизу Дивижн-стрит.

— Господи, — сказала она испуганным голосом, — да неужто вы тут жили?

Теперь она повернулась к нам с Ингой.

— Нет, серьезно, а что вы делали? Чем занимались?

Так начались две наши миннесотские недели, хотя мысли мои были все еще в Нью-Йорке. Я рассказал Миранде о своей встрече с Лейном на улице и о том, что он настаивал на моем участии в разрешении истории его с Эгги отношений. Помявшись, я кое-как выдавил из себя, что его поведение вызывает у меня «неприязненное отношение». Неприязненное? Да я говорить об этом спокойно не мог! Но я прекрасно отдавал себе отчет в том, что причиной столь обтекаемой формулировки было нежелание хоть намеком повторить его пассаж о расовой принадлежности. Лейн, судя по всему, верил, что малая толика индейской крови, о которой он упомянул, давала ему право свободно говорить о таких вещах. У меня такого права не было. И его попытка унизить меня, когда он заявил, что цветные в сексуальном отношении куда активнее, чем «белые-пшеничные», а я на это повелся, была замешена на том же расовом подтексте. Я вспомнил случай, о котором когда-то рассказала мне Магда. Социолог Хорас Кейтон, афроамериканец, проходил курс психоанализа у чикагского психотерапевта Хелен Маклин. Он совершенно сознательно пошел именно к ней, во-первых, из-за того что она женщина, а во-вторых, из-за ее сухорукости, рассчитывая, что ей будет легче понять его «ущербность». После пяти лет психоаналитических сеансов он, всегда видевший в идее расовой принадлежности лишь средство объяснения или оправдания личностной несостоятельности и искренне с этим боровшийся, вдруг осознал, как глубоко эта идея сидит у него в подсознании. Вредоносные идеи могут стать сутью нас самих. Я снова и снова прокручивал в голове все случившееся и думал, что надо было выложить Миранде все начистоту, потому что мои недомолвки были продиктованы не столько нежеланием обидеть ее, сколько трусостью, которая, по иронии, лишний раз подтверждала, что я для нее, как бросил Лейн, «слишком уж ручной».

Через несколько дней после школьного спектакля, но до нашего с Мирандой разговора, Эгги и ее отец встретились. По словам Миранды, первой реакцией девочки было отторжение, она прошептала: «Это не папа!», и больше из нее было не вытянуть ни слова. После ухода Лейна она металась по комнате, как мстительная фурия, размахивая прыгалкой направо-налево, в постель ее было не загнать. Без сомнения, вместо дяди, переступившего порог их квартиры, она ожидала увидеть кого-то совсем другого: летающего персонажа своих рисунков или заточенного в ящик человечка. Она стала плохо спать и чуть не каждую ночь приходила к Миранде под бочок.

— Может, вы бы поговорили с ней, — попросила меня Миранда, — ну, как врач.

У меня все внутри пересохло от этой отчужденности и с новой силой накатившей тоски.

— Боюсь, что у меня не получится, но я могу порекомендовать кого-то из коллег.

Внутренняя жизнь Миранды была куда более бурной, чем показалось мне с самого начала. Связанные с Лейном подводные эмоциональные течения, которые, безусловно, не утихли в ее душе, краешком захлестнули и Эгги, когда она столкнулась с запоздалым появлением в своей жизни настоящего, а не выдуманного ею отца. И все же я не собирался становиться домашним психотерапевтом только потому, что оказался рядом. Даже сейчас, уехав чуть не за две тысячи километров от Нью-Йорка, я продолжал грезить о Миранде, представлял, как касаюсь ее губ своими, видел ее обнаженное тело в своей постели и каждую ночь предавался бешеным любовным утехам с ее воображаемым двойником. Тем не менее Миранда из плоти и крови была совсем другой. Перед тем как попрощаться, я написал имена двух своих коллег, занимавшихся семейной психотерапией. Протягивая ей листок, я чувствовал себя так, словно на мне белый докторский халат. Она зажала его в длинных тонких пальцах и, не произнеся ни слова, просто посмотрела мне в глаза. В них была боль, какой я прежде ни разу не видел.

— Ну конечно знала, — сказала мама. — Сама слышала, как сиделки говорили в коридоре под дверью: «У иностранки-то с ребеночком беда».

— Это они тебя называли иностранкой? — изумилась Соня. — Я-то думала, тут полно норвежцев!

— Американского образца, — вступил я в разговор. — Они больше не иностранцы. И родной язык у них не норвежский, а английский.

— Все равно, — не унималась Соня, — почему «иностранка»? На худой конец, «норвежка». Я не представляю, чтобы в Нью-Йорке кто-то сказал что-нибудь подобное.

— В Нью-Йорке чуть не каждый второй родился за пределами США, так что ты не сравнивай, там пришлось бы всех через одного называть иностранцами.

— Тогда я поняла, что ты умираешь, — повернулась мама к Инге.

Она немного помолчала и продолжала:

— Ты была между жизнью и смертью, а нам приходилось сидеть и ждать. Ларс словно бы захлопнулся.

Иногда я слушаю какие-нибудь мамины речевые обороты и диву даюсь. «Ларс захлопнулся», каково, а?!

— Не мог ни помочь мне, ни даже просто утешить. Он как будто исчез.

Мама чуть дернула шеей.

История рождения и неминуемой кончины моей сестры всплыла в первый же наш миннесотский вечер, когда мы сидели в маминой квартирке и разговаривали. Было около десяти. Перед самым уходом Инга помянула Лизу и ее загадочное письмо к отцу, причем проделала все так виртуозно походя, словно мы и не ломали над этим голову почти полгода. Как она сказала маме, Розали по ее просьбе узнала, что Уолтер Одланд теперь живет в доме для престарелых, и мы решили его навестить. Розали Гайстер — старинная подруга моей сестрицы. Три поколения ее семьи были владельцами единственной в городе погребальной конторы, и теперь главой семейного предприятия стала она. Ее мать родилась в Блу-Винге, поэтому Розали взялась помочь нам в истории с розысками Лизы.

Мама покачала головой:

— Я ничего ни про нее, ни про него не знаю. В этих местах было несколько самоубийств. Может, это и есть та самая тайна, о которой они должны были молчать? На самом деле разговоры-то без конца шли, то про одного, то про другого, словно я должна была понимать, кто из соседей кто, но я ведь ничего не понимала. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Ваши бабушка с дедушкой ко мне очень хорошо относились, но своей для них я не стала. И Ларс, когда оказывался в кругу своих, менялся невероятно. Он говорить начинал по-другому, словно время поворачивалось вспять. И вести себя начинал по-другому.

— Мамочка, а когда вы познакомились, папа рассказывал тебе что-нибудь про свою семью? — спросила Инга. — Про ферму, про разорение, про Великую депрессию?

Я знал ответ еще до того, как мама открыла рот, знал просто по выражению ее лица. Молодой интересный речистый американец, с которым Марит Ноделанд познакомилась после войны в университете Осло, ни единым словом не обмолвился ни о миннесотской ферме в округе Гудхью, ни о своем детстве, а если что-то и говорил, то старался не сгущать краски.

Попрощавшись с мамой, мы вышли в пустой коридор кондоминиума для пенсионеров, где не было ни души. Какая-то женщина, опираясь на ходунки, медленно шла нам навстречу, а когда мы поравнялись, ласково кивнула:

— Никак младшие Давидсены?

Мы сказали, что они самые. Я вдруг почему-то вспомнил, как отец по утрам садился на краешек моей кровати. Его пальцы легко касались моего лба, голос с едва заметной иностранной напевностью повторял:

— Пора вставать, сынок. По-ра.

По уютному, хотя и несколько вычурно обставленному номеру Инги гулял легкий сквознячок, а сама она рассказывала мне историю Эдди Блай. Кинематографические надежды Эдди, которые она питала после «Синевы», не оправдались, она по-прежнему оставалась молодой-подающей и клубилась по всем злачным местам Нью-Йорка, угорая от наркотиков средней и сильной степени тяжести, жонглируя любовниками, теряя друзей и заводя сотни случайных знакомств. Сама Эдди в разговоре с Ингой называла себя, тогдашнюю, «дурочкой», но ей нравилось ощущение власти над кем-то, нравились жадные мужские взгляды, нравился «отрыв». Тогда-то у них и завертелось с Максом — сплошной непредсказуемый секс в коридорах, лифтах и на крышах, — но и тут не все шло гладко. Максу от нее доставалось. Сколько раз она в последний момент кидала его, сколько раз звонила ему средь бела дня в мастерскую и требовала денег, сколько раз сочиняла какие-то душераздирающие истории в оправдание своей тяги к спиртному или наркотикам. Мой покойный зять без конца ругал Эдди на чем свет стоит за ее образ жизни (вот вам еще одно доказательство, что всему на свете есть предел). Так прошел год, и в конце концов Эдди, которой наскучил престарелый любовник и осточертело его брюзжание, сама поставила в их отношениях точку и стала жить с джазовым гитаристом лет двадцати семи. Коренной перелом в ее судьбе наступил, когда однажды утром она проснулась на пороге квартиры нового любовника в луже собственной рвоты, а через пару дней выяснила, что два месяца как беременна. Стараниями джазиста и родителей Эдди, живших в Кливленде, ее отправили в реабилитационный центр, где она прошла свои «двенадцать шагов» и открыла для себя — нет, не Бога, а адаптированную версию оного, миазматическую «высшую цель». Окрепшая духом Эдди решила сохранить ребенка, и через семь месяцев он явился на свет Божий, где и получил имя Джоэль.

Мне было не очень понятно, откуда у Эдди такая уверенность в том, что отец ее ребенка — Макс.

— Она утверждает, что по срокам все сходится и что Макс — единственный, с кем она в тот месяц была близка, — ответила Инга.

— А джазист?

— По ее словам, тогда они не были любовниками.

Для меня это звучало не слишком убедительно.

Скорее всего, мисс Блай сообразила, что тут пахнет деньгами, причем немалыми, и состряпала историю «на вынос», возможно искренне в нее поверив.

— Самое смешное, что мне она скорее симпатична, хотя в голове у нее полный разброд и шатание. Я по сравнению с ней скала — кто бы мог подумать, да? Проповедует направо-налево свое примитивное, доморощенное, по-американски глянцевое «высшее знание» — такой, знаешь, буддизм голливудского разлива для плюшевых мишек. Как же Макс все это ненавидел! Мне она поведала, что честно пыталась прочитать одну, заметь, одну книгу Макса, но ничего не поняла. Нет, ну не бред? У тебя был роман с писателем, от которого ты якобы родила сыночка, но при этом ни единой его книги ты прочитать не удосужилась. Но она до сих пор очень хорошенькая, хотя, конечно, видно, что поистаскалась. Что-то в ней есть, какой-то огонек, шарм, не знаю. Занимается недвижимостью и каждый день ходит на собрания Общества анонимных алкоголиков. Я умом понимала, что должна все про нее узнать, должна с ней видеться, что это надо прежде всего мне самой, чтобы научиться с этим жить, и тут я даже преуспела. По крайней мере, во мне больше нет ненависти. Эта барышня оставляет настолько жалкое и, я бы сказала, заурядное впечатление, что я даже представить себе не могу, как Макса все это могло бы заинтересовать всерьез и надолго. С другой стороны, насчет понимания и сострадания у меня пока туго. Я то и дело вспоминаю, как Макс уходил «по делам». Теперь-то я знаю, что к Эдди. И эти его возвращения за полночь, когда он либо сразу валился в постель и засыпал мертвым сном, либо сидел в обнимку с виски, пряча глаза. Я пробовала его спросить, что случилось, он отмалчивался. Был один раз, когда я проснулась среди ночи оттого, что хлопнула входная дверь. Макса я нашла в гостиной, он сидел на диване со стаканом в руках. Я положила ему руку на плечо и стала просить: «Миленький, ну скажи мне, что с тобой, скажи, пожалуйста!» — а он только стиснул мне пальцы и помотал головой, но я видела, что в глазах у него стоят слезы.

Инга поднесла тыльную сторону ладони к лицу и прижала ее к губам.

— Ладно. Одним словом, сидя в ее квартирке в Квинсе, я не могла избавиться от чувства нереальности происходящего, настолько все в этой истории было призрачно и непонятно. Какая-то часть меня до сих пор не может поверить, что Макс мог ее, такую, полюбить, другая, напротив, не сомневается, что мог, и терзается. Получается такая гремучая смесь из стыда и боли. И есть же еще Джоэль.

— А он…

— Похож, но я бы не сказала, что как две капли. Я ловила себя на том, что сознательно ищу в нем черты Макса. Он может быть его сыном. Но если это так, то…

— А какой он?

— Довольно зажатый и необщительный.

— Сколько ему?

— Девять.

— А письма?

— Я предложила их купить.

— То есть они существуют.

— Эдди мне их показала, по крайней мере конверты, семь штук. На них почерк Макса. Но, несмотря на то что она говорила со мной откровенно и никак себя не выгораживала, я чувствую, что она мне чего-то недоговаривает об их романе и старательно обходит что-то стороной, но что именно, я не знаю.

— И ты думаешь, что это «что-то» есть в письмах?

— Говорю тебе, не знаю.

— А что ты собиралась сделать с ними, если бы получила?

— Сначала, когда я совсем потеряла голову, то думала, что просто сожгу. Теперь поостыла, так что если Эдди мне их продаст, то после нашей смерти их присовокупят к архиву Макса. Читать их я не стану, боюсь.

— Это будет нелегко, — сказал я и тихо спросил: — А Генри?

— Генри очень надеялся, что они могут пригодиться для его книги, и решил поговорить с Эдди напрямую. Он не рассчитывал, что она возьмет все ему и выложит, но попытка ведь не пытка. Мне он ничего не стал говорить, чтобы меня не расстраивалась, ведь тут речь идет о вещах очень личных. Когда Генри мне объяснял, зачем встречался с Эдди, все звучало очень убедительно. Но потом у меня появились сомнения.

Инга прикрыла глаза.

— То, что он рассказывает, похоже на правду, но я думаю, не все так просто.

Она открыла глаза и посмотрела на меня:

— Представляешь, когда он говорит о своей бывшей жене, то никогда не называет ее по имени.

— Как же он ее называет?

— Чудище. Гарпия. Суккуб.

— Суккуб?

— Ну да, дьявол в женском обличье, приходящий по ночам к спящим мужчинам для совокупления.

— Суров он к ней.

Инга кивнула и поудобнее устроилась на кровати. У меня снова закружилась голова, поэтому я откинулся на спинку кресла. С улицы донесся гудок поезда и перестук колес. Великая северная железная дорога. В детстве эти слова, обведенные в кружок, красовались на товарных вагонах. По лицу Инги было видно, что она тоже слушает.

— Как плохо без папы, — сказала она. — Папочка наш.

— Завтра мы предаем его земле, — отозвался я. — Предаем земле его прах.

Ночью я проснулся с температурой и смутным ощущением, что долго пытался ногтями открыть огромный металлический ящик. Сквозь этот недосмотренный страшный сон темная комната тоже казалась незнакомой и страшной. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где я. Я кое-как дополз до ванной, сунул в рот две таблетки тайленола и запил тепловатой водой из-под крана. Какое-то время я бился в ознобе на слишком короткой кровати, потом в полусне слышал свой внутренний голос, словно голос постороннего человека, и смотрел на проплывающие за сомкнутыми веками переливы цветов и форм, на диковинное представление, которое мне показывали в течение следующего часа. Эти галлюцинации вполне могли быть результатом действия попавшего в организм вируса или другой инфекции вкупе с чтением на ночь отцовских мемуаров. Я то погружался в сон, то просыпался, то снова засыпал. Потом передо мной вдруг возник человек с ампутированными ногами, ковыляющий на культях по длинному коридору. От ужаса я рывком сел в кровати, чувствуя, как колотится сердце, как крохотная искалеченная фигурка раскаленным клеймом впечатывается в мозг. Чуть успокоившись, я понял, что в бреду видел Давида, брата моего деда Ивара. В семье он был старшим сыном, родившимся после Ингеборги, умершей в младенчестве, той самой, которую, по рассказам деда, похоронили в коробке из-под сигар.

В 1917 году Давид ушел с родительской фермы, подался на запад, добрался до штата Вашингтон, а потом попал под поезд. При каких обстоятельствах его переехало, так никто и не узнал, но он лишился обеих ног. Написал родне, попросил денег, и бабушка выслала ему не то все, что получила в наследство, не то часть, не знаю. Сколько там было? Тысяча двести долларов? Да уж никак не меньше, она дала ему в долг сумму, на которую можно было купить ортопедические протезы. Никто, разумеется, этих денег больше не видел. А то, что осталось от наследства, сгинуло в тридцатые, когда обанкротился банк. Я прикрыл глаза, чувствуя, как мои мысли куда-то уплывают. Вот картинка из прошлого: мой давний пациент, мистер Д., закатывает брючину, чтобы показать мне свой протез, и говорит: «Какой бабе это понравится?» Вот я несу отрезанную ногу к раковине в анатомичке. Вот конечности, ампутированные в операционных, в военно-полевых госпиталях. Вот госпиталь в Ираке. В голове вдруг мелькнуло имя «Иов». «Под конец жизни как-то все разом на него навалилось, — сказала мама, — как на Иова». Вот отец в день своего восьмидесятилетия: инвалидная коляска, переносной кислородный баллон, без которого он не может дышать, неподвижно торчащая вперед больная нога, слуховой аппарат за ухом, прооперированный нос, который морщится под перемычкой очков, когда отец с улыбкой обводит присутствующих глазами и произносит:

— Недавно в газете мне попалось занятное объявление: «Пропал кот. Шерсть белая с коричневым, лезет. Ухо порвано, одного глаза нет, хвост оторван, хромает на правую переднюю лапу».

Пауза.

— Отзывается на кличку Везунчик. Могли бы и Феликсом назвать.

Общий хохот. Сквозь окна в гостиную рвется сияние апрельского дня. Отец продолжает говорить.

Давид вернулся на ферму в 1922-м на протезах, с костылем. Его стало на десять сантиметров меньше, чем пять лет назад. Я видел этот дом, эти поля. Бог забыл. Эти слова сами всплыли в голове. Потом пришло еще одно: туберкулез. Я видел хибару, которую Давид построил для своего умирающего брата, Улафа, чтобы остальные не заразились. Потом они превратят ее в пристройку к дому и сделают там летнюю кухню. Я прикрыл глаза и увидел на полотенце кровь, не засохшую, коричневую, а ослепительно-алую. Мне было плохо под одеялом, голова металась на горячей подушке. Наверное, надо было положить на лоб холодный компресс, но свет в ванной, находившейся буквально в паре шагов от кровати, казался теперь немыслимо далеким. Не дойти. 1926 год Давид провел в туберкулезном санатории «Минерал Спрингз». Я был там когда-нибудь? Перед глазами возникло какое-то здание. То самое? Нет, это все-таки игра воображения. Потом Давид пропал, сгинул. Почему — никто не знал. Господи, я так устал, что все перепуталось в голове. Мне вспомнился звук отцовских шагов, совершенно особый, не такой, как у других людей. Странно, что по ритму шагов мы всегда могли сказать, кто идет. Звук захлопывающейся двери. «Ты не можешь идти по Пути, пока сам не стал этим Путем». Эти слова Будды отец выписал себе в тетрадочку. Утром Ларс Давидсен не вернулся домой. Я видел, как мать садится в машину и едет его разыскивать. «Бедный Ларс. Kjare Lars». На мне живого места нет, стонет мой внутренний голос, и я усилием воли возвращаюсь мыслями к Давиду. Кто-то из наших дальних родственников, Эндрю Баккетун, кажется, наткнулся на него в Миннеаполисе в 1934 году. Они посидели вечерком, а на следующее утро Эндрю предложил отвезти Давида «до дому», погостить, но он отказался. Эндрю рассказал об этом моему деду. Отцу тогда было двенадцать лет, и никаких воспоминаний о дяде у него не сохранилось. Лето, вся семья сидит в маленькой кухоньке за столом, покрытым клеенкой, над которым болтается полоска липкой бумаги, испещренная черными мушиными трупиками, увязшими в желтом клее. Мне всегда было страшно интересно смотреть на эту липкую спираль мухоловки. Дед слушает Эндрю. В моем воображении Эндрю, расплывчатый плод моей фантазии, почему-то в шляпе с полями. Двенадцатилетний Ларс тоже там, он внимательно слушает и видит, как отец встает из-за стола, идет через пристройку, распахивает хлипкую, затянутую сеткой от насекомых дверь и выходит на улицу. Дверь за ним захлопывается. «Он нашел себе какие-то дела в амбаре, — напишет отец в воспоминаниях, — потому что, как я подозреваю, только там мог дать волю горю, которое чувствовал». У нас не было принято плакать на людях.

В январе 1936-го в одной из газет Миннеаполиса появилась заметка о смерти человека, известного в городе под именем Дейв-Карандашник. В семье Давидсенов не было уверенности, что это их Давид, но дед Ивар занял денег на дорогу и отправился в Миннеаполис. 28 января 1937 г. Сегодня год, как папа ездил в город на опознание дяди Давида после извещения о смерти. Вспомнив эту запись в дневнике отца, я начал потеть, да так, что простыни стали влажными. Некоторое время я лежал неподвижно, потом, когда сонная одурь чуть отпустила, включил маленький фарфоровый ночник на прикроватной тумбочке, где лежали отцовские мемуары.

Протезы он давно бросил и носил длинные, как лыжи, башмаки, сработанные каким-то умельцем, неуклюжие, громоздкие, но такие крепкие, что сносу им не было. Они надевались прямо на культи, так что ходил он, получается, на коленях. Внутри была теплая подкладка и слой чего-то мягкого, чтобы ему было поудобнее. Он зарабатывал на жизнь, торгуя карандашами в деловом районе Миннеаполиса, когда на улице, когда в вестибюлях учреждений, и снимал комнату в самой захудалой гостинице.

ДЕЙВ-КАРАНДАШНИК ЗАМЕРЗ НАСМЕРТЬ

Долгие годы все знали его как Дейва-Карандашника. Долгие годы этот искалеченный, но неунывающий человек ежедневно ковылял по тротуарам Вашингтон-авеню. Обе ноги у Дейва были ампутированы по колено. О возрасте можно только догадываться. Однажды он во всеуслышание заявил: «Я ровно на восемь лет старше Эдуарда, нового короля Англии!», значит, если посчитать, ему было сорок девять. Вот и все сведения, которые находились в распоряжении санитара морга Джона Андерсона, когда в пятницу он пытался установить имена кого-то из родственников покойного. Накануне, во второй половине дня, окоченевший от холода Дейв едва дополз до дверей «Парк-отеля», расположенного по адресу Вашингтон-авеню, дом 24. Там он и умер. Служащие отеля знали его как Давида Улафсена. В кармане у него завалялся один цент, сумма, которой, надо полагать, исчислялись все его сбережения и мирские блага, не считая нескольких непроданных карандашей.

Я несколько раз перечитывал заметку, словно надеясь узнать что-то еще. Репортеру удалось создать вокруг моего покойного двоюродного деда некую диккенсовскую ауру, так что получился чуть карикатурный, но вполне симпатичный персонаж: добродушный калека, ковыляющий по улицам города и повторяющий свою коронную фразу. И даже если искажение фактов при указании причины смерти продиктовано искренним заблуждением автора, он не случайно выбирает смерть от холода, вызывая в памяти читателей душераздирающий конец из «Девочки со спичками» Андерсена. На самом деле Давид умер от сердечного приступа. Я встал, сполоснул лицо, переоделся в сухую футболку и принялся за какие-то заметки, когда до меня вдруг дошло: в дневнике пятнадцатилетнего Ларса за 1937 год была еще одна запись: Весь день пахали и боронили. Король Эдуард и миссис Уоллис Симпсон. Внутренний мир непостижим, если не знать тайного кода. Дело не в том, что мой отец вдруг ни с того ни с сего стал проявлять интерес к жизни августейшей фамилии Великобритании, отнюдь. Просто заморский монарх, отрекшийся от трона, оказался связан в сознании мальчика с существом столь же бесплотным, но куда более значимым — его сгинувшим дядькой с отрезанными по колено ногами в самодельных башмаках, таскавшимся взад-вперед по Вашингтон-авеню в Миннеаполисе, шумно нахваливая бизнесменам свои карандаши, а они, наклонившись, совали ему грошики. Это он заставил его любимого отца плакать от горя в амбаре. Дядя Давид и король Эдуард VII появились на свет в один и тот же день.

На маленьком кладбище позади Урландской лютеранской церкви, кроме нас, не было ни души. Стало прохладнее, чем в предыдущие дни, ветер рвал черную юбку моей сестры, когда она, замерев, смотрела в ту сторону, где лежала наша ферма. Мама принесла с собой рассаду плющелистной герани, чтобы высадить на могиле, когда урну засыплют землей. Она присела перед растениями на корточки и ощипывала побуревшие листья. Соня бродила между надгробиями, читая имена. Дядя Фредрик в черном костюме стоял сунув руки в карманы, словно сошел с черно-белой фотографии. Рядом с ним сгорбилась в инвалидном кресле тетя Лотта. На ее узком дряблом лице, обрамленном белым пухом волос, застыло так хорошо мне знакомое выражение растерянности.

Священник и Розали, единственные на похоронах люди «при исполнении», задерживались. Фигурки моих родственников в скромных нарядах казались совсем маленькими на фоне расстилавшихся полей кукурузы и соевых бобов, которые прорезала убегавшая за горизонт голая лента дороги. Справа начинались леса. И нигде, сколько видит глаз, ни речки, ни озера, ни ручейка. Сильнее всего меня в тот момент поразила пустота и сознание того, что здесь со времен моего детства физически не произошло никаких перемен. Никто ничего не строил, никто ничего не разрабатывал, на дороге пусто. За то время, что мы ждали, проехали две-три машины. Правда, у белой церкви с классическим шпилем появился довольно интересный центральный вход, но это все. Будь сейчас зима, я бы запросто разглядел белый фермерский дом на двадцати акрах земли, мое родовое гнездо, которое теперь скрывала от глаз распустившаяся зелень.

Прибыли пастор Лунд и Розали, а с ними маленькая деревянная шкатулка, урна с прахом отца. Мы сгрудились вокруг заранее выкопанной глубокой квадратной ямы. Пухленький плешивый пастор держался несколько настороженно. Читая молитву, он все посматривал поверх псалтыри то на меня, то на Ингу, словно ожидая с нашей стороны возражений. Уловить душу нашего отца пастор Лунд так и не сподобился. Я знал, что он приходил к нему, лежащему на смертном одре, с рассказами об общих знакомых, бывших переселенцах, о лютеранском догмате, о таинстве Святого причастия, но без особых надежд, поскольку понимал, что при всем интересе нашего отца к вопросам теологии его убеждения были не религиозными, а сугубо мирскими. В Лунде не было ни фанатизма, ни нетерпимости. Подобно другим представителям лютеранской церкви, которых я видел во множестве, он, не отличаясь особой широтой взглядов, руководствовался благими намерениями и верил как-то по-домашнему, без зауми. Вместе с тем меня всегда поражало, что стараниями таких людей, как пастор Лунд, запутанная, кровавая, диковинная история христианства буквально на глазах превращалась в пресную скуку.

Когда пришла пора опустить урну с прахом в могилу, мы поняли, что для этого у нас нет ни веревок, ни лебедки, ни какого-то другого приспособления. Нужно было решить, что делать. Погребение пришлось прервать, и тетя Лотта, хранившая молчание с момента приезда на кладбище, вдруг разволновалась. Хриплым от возбуждения голосом она громко каркнула:

— Урна с прахом? С чьим прахом, скажите мне, с чьим?

Когда ей объяснили, она замахала руками:

— Ларс? Что за бред?! Ларс уехал в Европу! От него же письмо было на прошлой неделе.

Потом личико ее сморщилось, словно она пыталась вспомнить какое-то забытое слово, голова упала на грудь, и тетя Лотта принялась перебирать на груди пуговицы своего хлопчатобумажного платья. Общим решением опустить урну в могилу должен был я, как самый высокий из присутствующих. Я лег на траву, взял урну в руку, стараясь держать как можно крепче, и стал осторожно опускать ее в яму. Инга и Соня ухватили меня за ноги. Я свесился вниз, так что вся рука и верхняя часть туловища оказались в могиле. Я отчетливо помню свои пальцы, вцепившиеся в полированное красное дерево, запах сырой земли, бледные корни, торчащие из стенок могилы. Когда до дна оставалась какая-нибудь пара сантиметров, урну пришлось бросить, потому что длины руки не хватало. «Это мой отец, — шептал я про себя с трепетом. — Это мой отец». И тут мне, все еще свешивающемуся в яму, стало страшно.

Стояла мертвая тишина, только ветер перебирал ветки деревьев слева от нас. Потом раздался глухой звук комьев, падающих на деревянную крышку.

— Поелику Богу Всемогущему в великой милости Его угодно было призвать нашего брата к себе, мы предаем его тело земле, из которой оно и было взято. Земля к земле, прах к праху, персть к персти.

От этого дня в памяти остались еще несколько фрагментов, прокаленных солнцем осколочков, разрозненных образов нашего семейства: крохотные комочки земли у меня на пиджаке, уплывающий взгляд синих Ингиных глаз, когда она опускается перед могилой на колени, узел ее волос, рассыпавшийся от порывов ветра. Сонины сжатые в кулаки руки по дороге к машине. Дядя Фредрик, молча толкающий пред собой инвалидное кресло сестры, и оно подпрыгивает на ухабах, поэтому голова у тети Лотты болтается из стороны в сторону. Стройная фигура матери, стоящей на коленях перед свежей могилой, ее ладони, похлопывающие землю вокруг гераниевой рассады. Равнодушный простор безоблачного неба.

— Ему трудно было смириться с мыслью, что вы выросли. Когда вы начали учиться и уехали, ему было куда тяжелее, чем мне.

Мама произнесла это, когда мы все вместе рассматривали семейные альбомы с фотографиями отца и матери в молодости. Соня, которой наши воспоминания порядком надоели, несколько оживилась при виде снимков молодых родителей и себя в младенчестве. Я заметил, как она, сидя с открытым альбомом на коленях, водила по карточке указательным пальцем, словно обрисовывая черты отца. Там были и фотографии Джини, хорошенькой, сияющей. Теперь она — отрезанный ломоть. Даже на вид она казалась совершенно чужой. А ведь я был женат на ней. Мы были женаты. Пока мы сидели вчетвером и вытаскивали на свет божий старые истории, одновременно и прозаичные и таинственные, мне вспомнились слова Миранды о «параллельном существовании», происходящем по ту сторону, во сне. Фраза как фраза, ничего особенного, и вместе с тем в течение всего моего пребывания в Миннесоте я не мог отделаться от ощущения, что я, словно во сне, бреду в вязком воздухе по развороченной земле. Я взял с собой кучу литературы по воздействию аффекта на мозг, но не мог прочитать ни строчки. Жизнь моя внезапно замедлилась. Без пациентов, без ежедневного жесткого графика в моем ощущении времени наступил сбой. Несмотря на застройку окраин, где, как грибы после дождя, повылезли дома, громоздящиеся на крохотных голых участках земли, несмотря на наплыв мексиканских рабочих, способствовавший расширению ассортимента в местных супермаркетах, Блуминг-Филд изменился очень мало и по-прежнему пробуждал к жизни воспоминания, иногда отчетливые, иногда полустертые, но и они казались похожими на зыбкие сновидения. Лихорадка, трепавшая меня всю ночь и той же ночью прошедшая, словно оставила у меня в голове след, смутную дрожь, от которой клонило в сон, и я часто ловил себя на том, что глаза закрываются. В этом непонятном состоянии я был даже рад поездке к Уолтеру Одланду в Блу-Винг вне зависимости от ее возможного исхода.

Мамино равнодушие к Лизе и ее загадочному письму ничуть меня не удивило. Для отца события его юности вытесняли по степени важности все остальные. Начав собирать историю иммигрантского прошлого, он нашел способ снова и снова возвращаться к своим истокам, надеясь с помощью работы облегчить боль от постоянно саднившей раны в душе. Так огромное количество знакомых мне психиатров, психоаналитиков или неврологов, страдая от каких-то расстройств, пытаются лечить от них своих пациентов, чтобы с головой уйти в работу. В архиве отца скопились бесчисленные дневники, письма, газеты, статьи, книги, рецепты, записные книжки и фотографии этого уходящего в небытие мира. Он изучал иммигрантские романы, рассказы и пьесы, вникал в организацию приходов, сельских школ, вузов, а также в бесконечные лингвистические дебаты, сотрясавшие эти сообщества. Терзавшему его недугу часто подвержены люди мыслящие, у них он приобретает хроническую и не поддающуюся излечению форму. Речь идет о неослабевающем перфекционизме. Он поражает каждого, кто убежден, что в мире должно царить разумное начало. Мама всячески поддерживала отца в его трудах, но рана, которая подвигла его на эту работу, заставляла мучиться и ее тоже, и не потому, что ей было позволено эту рану видеть или врачевать, а потому, что он тщательнейшим образом от всех ее скрывал. Так что я знал, что если нам удастся выяснить что-нибудь про Лизу, мама послушает, но вникать или выяснять что-то она не обязана.

— На свете так много вещей, о которых мы ничего не знаем, — говорила она.

Машину вела Розали. Темно-синий костюм и грубые туфли, в которых она была на похоронах, уступили место предмету туалета, который жители Среднего Запада называют «штанцами» — легким брюкам из синтетической ткани, которые не надо гладить. Сверху на ней была футболка, украшенная изображением гигантского комара и надписью: «Миннесотский орел». Несмотря на то что Розали была не лишена привлекательности — симпатичная пышечка с приятным круглым личиком и коротко стриженными темными вьющимися волосами, — она практически не пользовалась традиционным арсеналом женских уловок. Подруга моей сестры была женщиной ненадушенной, ненакрашенной и абсолютно не наряженной, взиравшей на мир сквозь толстые стекла очков, из-за чего глаза казались больше. У меня было ощущение, что я знаю ее всю жизнь, а она, становясь старше, не менялась ни на йоту. Семейство Гайстеров, которым принадлежала «Погребальная контора Гайстер и Ко», считалось в городе одной из самых выдающихся фамилий. У родителей Розали было семеро детей, включая пару близнецов, и мне порой казалось, что такая плодовитость является своего рода логическим противовесом скорбному семейному бизнесу. В начальной и средней школе Розали и Инга были неразлучны и с той поры остались задушевными подругами.

Машину она вела одной рукой, на приличной, как я заметил, скорости, а другой для пущей выразительности жестикулировала.

— Я, честно говоря, не знаю, до какой степени дедуля вменяем. Но сиделка в доме престарелых сказала, что он радуется посетителям. Так и сказала: «За редким исключением, все обитатели нашего дома посетителям очень рады», — передразнила она приторные интонации медсестры и продолжала уже нормальным тоном: — Он чуть не всю жизнь проработал в магазине скобяных товаров. Это мне сообщила матушка, а у нее в Блу-Винге есть доступ к бурным потокам местных сплетен, с которыми могут соперничать только горячие ключи сплетен в Блуминг-Филд. Да, мамуля у нас по этой части большая прелесть. Стоит ей пару дней пожить на одном месте и чуть-чуть разобраться, откуда ветер дует, она тут же учует любой скандал в радиусе полутора километров.

Как я заметил, у Розали метафорические ряды легко перемещались из водной стихии в воздушную.

Соня вынула из уха наушник:

— Вы это серьезно?

— Она никогда не говорит серьезно, — сказала Инга дочери.

— Нет, иногда говорю. Ваша Лиза Одланд после того, как несколько лет не пойми где не пойми с кем пропадала, превратилась в миссис Кавачек. Она на семь лет старше нашей мамы, поэтому под категорию школьной подруги не подпадает. Мистер Кавачек умер совсем молодым, у них один ребенок, девушка, по словам матушки — сомнительного поведения, но это, как вы знаете, может означать решительно все, что угодно.

Розали выразительно подмигнула Инге.

— От склонности к ношению мини-юбок или излишне виляющей попки до тяжкого уголовного преступления, совершенного с особым цинизмом. В любом случае сомнительного поведения дочь свинтила из города много лет назад, и после этого миссис Кавачек, она же Лиза Одланд, стала затворницей, да такой, что ни внутрь, ни наружу мышь не проскочит. В церковь не ходит. Пастора в дом не пускает. На столь богато удобренной почве слухи и сплетни распускаются прямо на глазах. Ну, скажем, «Чем за-нима-ется старая кар-га?» — пропела Розали на мотив шопеновского «Похоронного марша».

— Но ведь она еще жива, — слабо возразила Инга.

— Так-то оно так, но я думаю, сперва нам лучше бы навестить старину Уолта, поскольку к ней никому доступа нет.

Сонины глаза расширились.

— У нее, наверное, боязнь открытого пространства или что-то в этом роде. Кажется, это называется агорафобия. А продукты? Ей же надо что-то есть?

— У нее есть компаньонка, племянница мужа, кажется, по имени Лорелея. Хромая. Тот еще, я вам доложу, фруктец. Она ходит туда-сюда, покупает, приносит что надо. На жизнь зарабатывает шитьем на заказ.

— По-моему, скандалом тут не пахнет, — вступил я в разговор. — Я, по крайней мере, ничего скандального не вижу.

Розали улыбнулась моему отражению в зеркале заднего вида:

— Погоди, это еще не все. Две наши дамочки, как я понимаю, занимаются на дому каким-то производством. Что они производят — никто не знает. Что-то постоянно привозят-увозят: то служба доставки что-то им оставляет, то кто-то приезжает и забирает коробки, но что в них — одному богу известно.

Инга повернулась к Розали, приоткрыла рот, но ничего не сказала.

— Дети, конечно, им покоя не дают. Ну, вы сами знаете, как это бывает. «Слабо посмотреть на старую миссис Кавачек?» Какой-то парнишка чуть шею себе не сломал — пытался заглянуть к ней в окно и рухнул с дерева. Ну, мы это все проходили.

— Ничего не меняется, — вздохнула Инга.

— Абсолютно ничего, — пропела Розали. — Помнишь, как мы подсматривали за Элвином Шедоу, когда он учился вальсировать под магнитофон с этой дебильной подушкой в обнимку? Нет, ты помнишь, какой это был класс? Зрелище из зрелищ!

— Я не подсматривала, — оскорбленно сказала Инга. — И на мой взгляд, это было ужасно.

— Да ладно, мам, — простонала Соня.

— Подсматривала как миленькая, — отрезала Розали, — но смеяться не смеялась. Смотрела, можно сказать, скрепя свое трепетное сердце.

— Бедный мистер Шедоу. Недалек тот час, когда всем нам не останется ничего другого, как обниматься с подушками, так что лучше не зарекаться.

Соня бросила на мать настороженный взгляд, потом снова заткнула уши наушниками и улеглась на заднее сиденье.

Мы вошли в узкую комнату, которую Уолтер Одланд делил с еще одним обитателем дома престарелых. Этот сосед, остроносый сухонький старичок в полосатой пижаме, сейчас спал мертвым сном, лежа на спине и приоткрыв рот. Рядом с его кроватью стоял столик-тележка с недоеденным обедом. Сам Одланд сидел на стуле. Его обмякшая поза говорила о глубокой дряхлости. Водянистые глаза ввалились, по обеим сторонам тонкогубого рта болтались дряблые, с прожилками брыли, а над ними торчал мясистый нос картошкой. Нас предупредили, что с головой у него не все в порядке, но тем не менее смотрел он бодрячком и закивал, когда мы объяснили, что хотели бы выяснить кое-что про нашего отца. Фамилию Давидсен он, судя по всему, слышал впервые, но при упоминании Баккетунов чуть встрепенулся, а имя его сестры вкупе с вопросами о браке родителей вызвало прямо-таки вспышку.

— Да зря они. Неправильно все сделали. Вранье на вранье и враньем погоняет! Разве ж так можно! Для ее, конечно, блага старались, но шрам-то у нее на шее остался, вот тут прямо. Так они ей наплели невесть чего, он, дескать, от свечи. Я сам знать ничего не знал столько лет, только потом уже пошел к ней, все хотел рассказать, и я же получился виноват. Мы с ней никогда особо не роднились.

Инга наклонилась к старику и легонько тронула его за плечо:

— А о чем вы ей хотели рассказать?

Одланд воззрился на Ингу так, словно только что ее увидел:

— Мать родная, это что же за красавица такая?! Глаз не оторвать!

— Спасибо, очень приятно, — улыбнулась моя сестра. — Но о чем вы ей все-таки рассказали?

— Так о пожаре же!

— О каком пожаре? Где? — спросила Розали.

— Ну, там, в Замброте.

Я стоял рядом и решил спросить в лоб:

— А вы с Лизой от разных матерей, да, мистер Одланд?

Он вдруг изменился в лице и отвел глаза:

— И ей от этого хуже, и мне.

Одланд зажевал губами, подбородок задвигался вверх-вниз, потом он стал озираться по сторонам и затряс головой:

— Где я?

— В доме по уходу за престарелыми, — успокоила его Розали.

— А я и забыл, — сказал он, ничуть не обидевшись.

Я заметил, что глаза у него были желтовато-зелеными в крапинку.

— Так что произошло во время пожара, мистер Одланд? — гнул я свое.

— Померли они.

Инга опять наклонилась к старику и положила ему руку на плечо:

— Кто они?

Я видел, что Одланд разнервничался, и меня захлестнуло чувство вины. Мы своими вопросами разбередили старые семейные раны. Он резко мотал головой:

— Неправильно! Надо было все рассказать!

Я повернулся к Инге и одними губами произнес:

— Хватит. Уходим.

Она кивнула.

Розали, тоже понявшая мой негласный сигнал к отступлению, бодро схватила Одланда за обе руки и, крепко их пожав, отчетливо произнесла, глядя старику в глаза:

— Мы вам очень благодарны, мистер Одланд. Вы так нам помогли, спасибо вам большое.

— О, гляди-ка, еще одна! — удивился Одланд.

— Правильно, еще одна. Еще раз спасибо, и до свидания.

— Да об чем разговор-то, — просиял он, — вам спасибо.

Спящий сосед выводил носом громкие рулады. Вошедшая в комнату сиделка бросила на бесчувственное тело в углу быстрый взгляд и переключилась на нас:

— У вас гости, мистер Одланд? Вот и замечательно!

Старик с ухмылкой поманил к себе Соню:

— Ну-ка, барышня…

Соня послушно подошла. Он поднял руку и потыкал себя в дряблую щеку. Морщинистое лицо его расплылось в широченную улыбку, потом губы вытянулись в трубочку.

— Чмок-чмок! Давай-ка, вот сюда!

Сиделка погрозила ему пальцем. Соня вспыхнула, чуть помялась, потом наклонилась и легонько клюнула старца в сморщенную щеку.

Одланд зашелся в радостном кудахтанье, а потом вдруг по-молодецки свистнул в два пальца.

Сиделка повернулась к нам попрощаться:

— Вы приходите еще. У него мало кто бывает, а он видите как этому радуется.

Где-то около полуночи Соня постучала в дверь моего номера. На ней была бесформенная, чуть не до колен, футболка и видавшие виды пижамные штаны, лицо дышало мрачной решимостью.

— Хорошо, что не одна я не сплю, — сказала она, усаживаясь на мягкий стул возле окна.

Помолчав, моя племянница произнесла, глядя мне прямо в глаза:

— Дядя Эрик, я все знаю про папу и Эдди.

— Тебе мама сказала?

— Когда она без конца смотрела этот фильм, мне показалось, что она сама все знает, но не от меня. Я, во всяком случае, ей ничего говорить не собиралась.

— А как ты об этом узнала?

На миг мне показалось, что сейчас вот-вот брызнут слезы, но Соня только глубоко вздохнула.

— Я их видела вместе на Варик-стрит. Я тогда училась в третьем классе.

— Давно.

Соня кивнула:

— Давно. Мне было девять лет. Мама стала отпускать меня к папе в студию. Идти было недалеко, но она все равно очень волновалась, а я ныла, ныла, и тогда мы договорились: мама его предупреждает, я иду одна, а потом папа ей сразу звонит, что все в порядке и я дошла. Да там идти-то каких-нибудь два квартала. Но в тот день мы ему не позвонили, решили сделать сюрприз. Я помчалась и еще издали увидела, как они вместе выходят из дома. Папа и Эдди. В обнимку.

— И что ты сделала?

Соня смотрела перед собой, но почему-то не на меня, а мимо.

— Побежала обратно. Маме сказала, что никого не застала. Было такое чувство, что весь воздух из легких выбили.

— И все это время ты молчала?

Соня кивнула. Глаза ее блестели.

— Я очень обиделась на папу и потом все время ждала, что они вот-вот разведутся. У многих ребят в нашей школе родители развелись. Они же постоянно ссорились, я все слышала и, когда они ругались, начинала петь, громко, в полный голос. Тогда им становилось неловко, и они переставали кричать.

Лицо ее стало жестким.

— Но никто ни с кем не развелся, и мне стало казаться, что то, что я видела, было невзаправду, что она там была невзаправду. Не знаю, как сказать, ну, как будто я смотрела кино. И папа стал прежним, совсем как раньше. А потом он заболел.

Соня обхватила себя за локти и низко опустила голову, словно остаток рассказа предназначался пальцам на ногах.

— Я так и вижу, как мама ни на минуту не отходит от него в больнице, что-то ему рассказывает, читает вслух, руки его целует…

— А ты его так и не простила?

— Не знаю. Наверное, нет. Нет. Тут было другое. Я ничего тогда не могла делать, а сейчас уже поздно, не поправишь. Я неправильно себя вела, как круглая дура, даже не захотела с ним поговорить! Но этот запах больничный, эти сестры, эти синие пластмассовые судна, я не знаю, трубки эти, ну, в общем, я…

Она смешалась и замолчала.

— Когда ему стало совсем плохо, он так изменился, что я вообще не понимала, что это мой отец.

— Перед самой смертью Макс сказал, что вы с Ингой — его душа. Это его слова, он так мне прямо и сказал: «Они моя душа. И тебе о них заботиться».

— А Эдди Блай тогда, интересно, кто?

Я вздохнул:

— Не знаю, Соня.

— Все говорят, что в этом ничего такого нет. Подумаешь! Вон Салли Райзер всего на пять лет младше своей мачехи. А у Ари папа женат в четвертый раз, а мама в третий раз замужем. Но у нас-то все было по-другому. Мы же были не такие!

Соня в отчаянии помотала головой.

— Я всегда верила, что мы не такие!

Мы опять замолчали. Я строил в уме какие-то фразы о том, что у взрослых бывают слабости, что они оступаются, что в определенном возрасте мужчину может закрутить вихрь страсти, но все довольно быстро сходит на нет, что бывают разные виды любви, но ничего не сказал ей, кроме:

— А с мамой ты поговорить не хочешь?

Соня вспыхнула и почти выкрикнула:

— Она не должна знать, что я их видела!

— Я не скажу. Ты должна сделать это сама. Вот увидишь, вам обеим станет легче.

Она молча разглядывала свои коленки, стараясь взять себя в руки. Подбородок ее дрожал, рот дергался.

Я встал с кровати, подошел к Соне и положил руку ей на плечо. Она сжала пальцами мое запястье.

— Бедная моя детонька, — прошептал я.

Она подняла голову. Глаза ее влажно блестели, но она не плакала.

— Так только папа мог сказать. Только папа.

На следующее утро я устроился в маленьком кресле у себя в номере. Нужно было записать кое-что после телефонного разговора с мисс Л. Я все время возвращался мыслями к ее, как мы их называли, «опорожнениям», когда она, пребывая в каком-то пограничном состоянии, часами предавалась фантазиям. «Я представляла, как вы на меня наваливаетесь и трогаете меня вот тут, внизу, а я вдруг так боюсь описаться, что начинаю вас больно хлестать!» Я записал слово «контейнер», термин, предложенный Бионом,[55] считавшим, что психоаналитик — это емкость, куда пациент сваливает все, что у него накопилось внутри, то есть сосуд, а в моем случае — мочеприемник.

Все-таки мне очень не хватало работы. Работа держит меня, подобно скелету или мышечному корсету. Без нее я расползаюсь, как медуза. Это форма, контур — то, без чего существование невозможно. «Что меня за нос трогаешь, ты, говнюк?» — кричал мне пациент, когда я на приеме машинально почесал кончик собственного носа. Меня, вчерашнего студента, проходившего в клинике интернатуру, его слова как громом поразили. Позже я не раз думал, до какой же степени все это зыбко и неопределенно: грань между «внутри» и «снаружи», границы тела, границы слов, то, где мы начинаемся и где кончаемся. Людям, страдающим психическими расстройствами, часто не дает покоя космология, тайны основ мироздания. Тут тебе и Бог, и дьявол, и светила, и четвертое измерение, и то, что под, и то, что вне, за пределами земной жизни. Они ищут костяк мира, его опору. Иногда лечебница может обеспечить им временное пристанище в рамках жесткого и однообразного распорядка: прием лекарств, обед, занятия в группах, рисование-письмо, опять занятия в группах, на этот раз ритмика или гимнастика, визиты представителей социального надзора, обходы врачей, — но за этими рамками снова маячит и манит к себе мир, и вот пациент выходит из клиники на вольный воздух и опять разваливается на части, если силенок у него недостаточно.

Отец изо всех сил пытался упорядочить свой мир: подъемы затемно, долгие часы работы, корректуры и вычитывание ошибок от конца к началу, скрупулезнейшие записи, подробные карты, прямые, как по линейке, посадки кукурузы, идеально ровные грядки картофеля, бобов, салата и редиса. Но стоило грянуть хоть какой-то беде — сломалась машина, ударился или поранился кто-то из детей, испортилась погода, мы не туда свернули и заблудились, — он страдал безмерно. Я помню его напряженное лицо, вмиг осипший голос, стиснутые кулаки, помню, как он тряс головой. Чувства обладают способностью передаваться другим. Я слышу голос мамы: «Ларс, милый, только не волнуйся, пожалуйста». Вижу перепуганное лицо сестры на заднем сиденье. В такие моменты я старался сжаться в комочек. Соня начинала петь. Я считал. И дело тут было не в том, что произошло, потому что не происходило ничего особенного, и не в том, что отец сделал или сказал, поскольку самообладание ему не изменяло. Дело было в вулкане, который, мы чувствовали, извергался в этот момент у него в душе.

Ночью мне приснилось, что я иду в отделение психиатрии из северного крыла клиники, захлопываю за собой стеклянную дверь и тут какой-то ординатор догоняет меня и протягивает мне рентгенограмму грудной клетки. Я смотрю на снимок и вижу чудовищно большое сердце, заполняющее всю грудную полость. Внезапно рядом со мной возникает рентгенолог в страшно грязном халате, заляпанном какой-то отвратительной желтой жижей. Он наклоняется ко мне, я отшатываюсь, потому что с халата капает и я боюсь испачкаться. «Дефект межпредсердной перегородки», — шепчет он. Я спрашиваю, что он делает в отделении психиатрии, а потом вдруг понимаю, что это мой снимок, что сердце с врожденным пороком принадлежит мне. Я лезу в карман халата за стетоскопом, прижимаю его к груди и слышу громкий посвист сердечных шумов, а потом через стекло вижу отца. Он лежит на больничной койке в центре широкого коридора, ведущего в южное крыло клиники. Откуда он тут? Он же лежит в другом отделении! У меня в кармане должен быть ключ от двери. Вместо этого я нашариваю связку из пятидесяти разных ключей всех форм и размеров и начинаю пробовать их по одному. Все напрасно, замок не открывается. Мне нечем дышать, я в ужасе зову на помощь. Отец лежит не шелохнувшись, рот его приоткрыт. Как из-под земли вновь возникает рентгенолог, но теперь у него другое лицо. Он снова шепчет мне на ухо: «Психотическое расстройство с последующей гипертензией малого круга кровообращения». С этими словами я проснулся. На следующее утро, когда я записывал сон в тетрадь, то первый же комментарий, естественно, гласил: «Психиатру: исцелися сам!», но потом я понял, что моя «дырка» в межпредсердной перегородке имеет отношение к отверстию в отцовской грудной клетке, когда в приемном покое ему поддували спавшееся легкое, и что дверь, за которой он лежал, я пытался открыть оставшимися от него «неопознанными ключами», но тщетно.

Инга и Розали нашли номер газеты «Замбротский репортер» от 14 мая 1920 года, где в хронике происшествий говорилось о «трагедии на пожаре», унесшем жизни Сильвии Одланд и ее новорожденного сына Джеймса. Двухгодовалую Лизу Одланд пожарным удалось вынести из огня, но она получила серьезные ожоги. Сильвия Одланд и ее супруг находились в разводе, и в статье говорилось, что осиротевшая девочка будет проживать в новой семье отца. О смерти ее матери и братика ей решили не говорить. Неправильно! Надо было все рассказать! Значит, Уолтер Одланд ничего не перепутал. Имплицитная память[56] о пожаре, который ей ни разу не пришло в голову вспомнить сознательно, тем не менее отражалась на ее эмоциональных реакциях, подпитывала их. Никто не рассказал ей о смерти матери, никто не поплакал с ней вместе над гробом, ей просто подсунули замену. Через много лет ее сводный брат придет к ней, чтобы рассказать правду. И она навсегда отгородится от мира. Однако, как заметила Инга, вся эта история с пожаром не имела никакого отношения к нашему отцу.

— Я чувствую, что Ларс рядом, — сказала мама. — И моя мама тоже со мной. А в Нью-Йорке их не было. Они существуют только тут.

Соня озадаченно подняла на бабушку глаза:

— Как призраки, что ли?

— Нет. Они здесь, только мы их не видим. Ничего страшного.

— А я Макса слышу, — сказала Инга просто.

— Честно? — спросила Соня.

Инга кивнула:

— Он зовет меня по имени, не часто, но я слышу. Папа рассказывал, что тоже слышал, как отец зовет его.

Мама сидела с ногами на диване, обхватив руками колени. Вот она повернула голову к окну, и мне вдруг показалось, что я вижу ее впервые. Внезапная вспышка солнечного света озарила ее небольшую головку и тонкий профиль. Проступили глубокие морщины, залегшие вокруг рта и избороздившие лоб, заблестели зачесанные назад белоснежные волосы, сверкнула пронзительно синяя радужка глаза, который был мне виден с моего места в кресле напротив.

— Помню, Лотта рассказала мне, как ваша бабушка узнала, что все ее деньги пропали. От Ивара, представляете? Он пришел домой и сообщил страшную весть, что банк лопнул, а после прочитал строчку из сто четвертого псалма: «Просили, и Он послал перепелов и хлебом небесным насыщал их». Тогда Хильде схватила со стола тарелку и шваркнула ее об пол.

— А сам папа тебе об этом никогда не говорил? — спросила Инга.

— Нет. Я все время ждала, что он начнет больше со мной делиться, но у него не получалось. Я ведь однажды сказала ему: «Трудно, наверное, жить в семье, где между отцом и матерью царит такая неприязнь».

— А он?

— Он об этом и слышать не хотел, не то что говорить.

Очевидно, солнце за окном зашло за облако, потому что в комнате внезапно потемнело.

Я попытался обратиться мыслями к прошлому, чтобы вытащить что-то из детства, нашарить какие-то ключи. Я очень любил бабушку, любил ее руки с отвисшей мышечной мякотью, ее длинные седые волосы, которые она закалывала крупными шпильками, хранившимися в вазочке на подзеркальнике. Я любил ее смех, ее рассказы о детстве, любил ее соломенную шляпку с цветами, которую она надевала, если мы собирались кататься в авто. Она так и не научилась произносить английское межзубное «с», у нее все равно выходило «т». Я думал о своем прадеде, деде моего отца с отцовской стороны, о том, как он с помощью веревок и шкива спускал с обрыва в Воссе сундук с пожитками, которые тащил с собой в Америку, о землянке, почти норе, где он жил, когда приехал, о бревенчатом доме, сгоревшем после похорон жены.

Осенью 1924 года дом загорелся. До сих пор непонятно, что послужило причиной пожара: не то неисправная плита, не то сажа в трубе. По счастью, Хирам Петерсен и Кнут Хуго, жившие по соседству, проезжали мимо и увидели пламя. Им удалось вытащить деда Улафа из огня. Дед едва не сгорел заживо, потому что стол, который он пытался выпихнуть, застрял в дверном проеме и он оказался в западне. Он сильно обгорел, особенно руки и часть лица. Последний раз, когда я видел деда живым, он лежал в постели и говорить уже не мог, только положил обожженную руку мне на голову и благословил, а потом сделал то же самое с моей сестрой Лоттой.

— Я бы тоже шваркнула тарелку об пол, — сказала Соня. — Он ведь не стал их кормить, манны не послал. Они же все потеряли.

Мать покачала головой:

— Вы не представляете, какими они были разными. Хильде могла совершать безрассудные поступки, но духом всегда была тверда. А вот Ивар перед смертью впал в кому, правда, выходил из нее иногда и тогда нас видел. Говорить он уже не мог, только смотрел, и в глазах его стояла такая мука, словно он ждал смерти как избавления.

Никто из нас не мог ничего сказать, молчание длилось почти минуту. Потом мама повернулась к Соне и продолжала:

— Мой отец заболел во время войны. Сердце. Он был таким крепким, спортивным, по горам бегал, что твой горный козел, никогда не спотыкался, ни разу, а потом…

Мама прижала руку к груди.

— Ему вдруг стало трудно дышать. Я помню, что слышу его прерывистое дыхание, а в голове стучит: «Папа не умрет. Он не может умереть!»

— И я, — прошептала Соня. — Я то же самое говорила про своего папу.

Мама притянула внучку к себе и принялась легонько гладить ее по волосам. Инга смотрела на них, напряженно вытянув шею.

Мама продолжала свой рассказ. В ее ровном голосе проступали ритм, интонации и напевность другого языка, словно выстилавшего изнутри тот, на котором она говорила сейчас. Это был разговор не столько с нами, сколько с самой собой.

— В мое время, когда человек умирал, его одевали в парадный костюм и выставляли для прощания, чтобы люди могли прийти и проводить его в последний путь. Это был обряд прощания с телом. Стоя на панихиде у гроба, я смотрела на папу, который лежал там, но это был не он. Его там нет было. Этого мертвого человека я не знала.

Мама помолчала.

— В Америке обо всех этих малоприятных вещах вроде бальзамирования даже не знали. Когда человек умирал, его просто заворачивали в белый саван, клали в простой деревянный гроб и хоронили. — Она вздохнула и продолжала: — Я смотрела на тело, а мама сказала: Kyss Рарра. «Поцелуй папу», — перевела она для Сони.

— Я поняла, mormor,[57] — прошептала девочка.

— Я не хотела его целовать, — произнесла мама с застывшим лицом.

Соня, свернувшаяся калачиком у бабушки на груди, подняла голову.

— Тогда мама велела еще раз: Kyss Рарра.

Мать отвела глаза. Теперь она смотрела на подсвечник, притулившийся на столике перед диваном.

— Я не хотела, но поцеловала.

Она снова взглянула на Соню:

— У тебя была замечательная прабабушка. Я очень ее любила. Но лучше бы она меня не заставляла.

Пока мы разговаривали, длинный июньский день угас, и как-то совсем неожиданно в комнате стало темно. Никто, однако, не встал, чтобы зажечь свет. Соня высвободилась из бабушкиных рук. Теперь мама снова неподвижно сидела на диване, прямая, как натянутая струна, и лицо было собранным, вспоминающим.

Марит. Марит. Марит. Марит. Когда ночью я закрыл глаза, отцовское заклинание само собой мелькнуло у меня в голове. Странное безотчетное повторение женского имени. Линия жизни… Якорь спасения… Марит. Марит. Марит.

Здесь Таня Блустоун бродит, но

Не музой, а кошмаром.

В безмолвном вое заткнут рот,

Кишки наружу валом.

Мой страшный сон, мой жгучий страх,

Близнец,[58] засевший в потрохах.

Соня Блауштайн

P. S. Я рассказала маме.

Сонины стихи и постскриптум я обнаружил у себя под дверью, когда проснулся. Я несколько раз перечитал их, потом аккуратно сложил и спрятал в дневник. Некоторое время я стоял у окна и смотрел на безлюдную в этот утренний час Дивижн-стрит. Было всего семь утра. Я вспоминал столп дыма, поднимавшийся к небесам, сухой бумажный ливень, от которого нечем было дышать, затянутое мутной пеленой небо над Бруклином и внезапную тишину, охватившую все вокруг. Пешеходы на Седьмой авеню были похожи на лунатиков: бесцельно бредущие заводные куклы, невесть как сюда попавшие, прикрывающие лица носовыми платками или медицинскими масками.

Наша встреча с Лорелеей Ковачек в блуменфилдском кафе «Идеал» произошла исключительно стараниями Розали и ее неугомонной мамаши. У Лорелеи были в городе какие-то дела, и она заодно согласилась с нами побеседовать. Несмотря на то что эта женщина была для меня криптограммой без ключа, в моей голове наметился некий неотчетливый архетип, сотканный из отрывочных сведений, которые мы успели накопать. Лорелея была компаньонкой своей некровной тетки-отшельницы, как-то связанной с моим отцом и людьми, окружавшими его в юности. Хромала — значит, по логике, была человеком замкнутым. Эти осколки уводили меня в прошлое, к людям, которых я либо видел мальчишкой, либо что-то слышал про них от взрослых. Помню, по соседству жили две древние старухи, сестры Бондестад. Они ходили взявшись за руки по проселку в неизменных длинных черных платьях. Как стали носить траур после смерти своего отца, так никогда его и не снимали: и стряпали, и пахали, и косили — всегда в черном. В моем сознании они почему-то переплелись с Норбертом Энгелем, местным анахоретом. Вот единственное сохранившееся у меня о нем воспоминание: сидит под деревом на пеньке жилистый мужичонка. Морщинистое лицо бурое, редкие зубы бурые и одежда тоже бурая, не то цвет такой, не то от грязи. Пожелтевшими от табака пальцами он сворачивает самокрутку, и меня поражает отточенность каждого движения. Имя Лорелея тоже, вероятно, сообщило размытому образу, плававшему в глубинах моего сознания, оттенок готической легенды: старая, прокаленная солнцем карга в траурном облачении, как у сестриц Бондестад. Насколько далеко завели меня мои размышления, я понял, лишь когда появление в кафе «Идеал» Лорелеи Ковачек камня на камне от них не оставило.

Она припадала на одну ногу, но старалась ходить так, чтобы увечье не было заметно. В остальном же перед нами была типичная миннесотская леди преклонного возраста: в теле, но не полная, одетая в голубую клетчатую блузку с коротким рукавом, темно-синюю юбку до середины икры, чулки и лодочки на низком каблуке. На вид я бы дал ей лет шестьдесят, но могло быть и больше и меньше. Она села за стол, расправила ладонями юбку и аккуратно поставила на колени жесткую прямоугольную сумку с крупной пряжкой. После процедуры взаимного представления она медленно обвела присутствующих большими, чуть выпученными глазами. Скорее всего, миловидностью Лорелея Ковачек не отличалась никогда, но, даже несмотря на обвисшие щеки и шею, белизна и гладкость ее кожи, очевидно вообще не знавшей солнца, поражали. Мы заказали кофе, и она произнесла, по-миннесотски растягивая гласные:

— Моя тетушка помнит вашего отца, но, по ее словам, последний раз они виделись еще до войны. Правда, она читала о нем в газетах.

Пока Инга рассказывала нашей новой знакомой о содержании загадочного письма, я неотрывно смотрел на Лорелею, и даже при полном отсутствии сходства с тем образом, что рисовался мне в воображении, ее присутствие почему-то будоражило забытые воспоминания детства. Сперва я не мог понять, в чем дело, но потом сообразил: запах! Названия этого одеколона я не знал, но так пахло в цокольном этаже лютеранской церкви Св. Иоанна в «светлые воскресенья». Это выражение память вытолкнула следом, а вместе с ним возникло чувство, похожее на симпатию.

— Она уже много лет ни с кем не видится, — продолжала Лорелея, обращаясь ко мне.

Инга перегнулась через стол:

— Мы знаем про пожар и про гибель ее матери. Как же ей, наверное, трудно было узнать правду через столько лет! Несколько дней назад мы ездили к мистеру Одланду, он нам рассказал.

В устах моей сестры это имя прозвучало на норвежский лад, с длинным «о» — «О-о-одланд».

— Здесь его фамилию произносят по-другому: Одланд. Почти Атлант. Добро бы на ногах держался, а то и язык-то за зубами держать не может.

— Извините, — потупилась Инга.

— А что до правды, то, конечно, ей было очень больно. Получается, прожила чужую жизнь. Она ведь всегда чувствовала, что чего-то недостает, как будто у нее отсутствует какой-то важный орган, скажем — печень.

Помолчав немного, она вздохнула и обратилась к Розали:

— Я живу с тетей Лизой вот уже тридцать лет. Так вот, сразу после того, как я к ней приехала, Уолтер и обнаружил отцовское свидетельство о разводе, а дальше — дело простой логики.

— Почему она всех избегает? — спросила Инга.

Лорелея пожала плечами, отвела глаза и вцепилась в сумку обеими руками, словно держалась за нее, чтобы не потерять равновесие.

— Однажды она вдруг перестала выходить из дому. Я не знаю почему, очевидно, чего-то испугалась. Мне она ничего не объясняла. Я пробовала привести к ней пастора Вее, но все без толку.

Она разглядывала белую фаянсовую кружку, стоявшую перед нею на столе.

— Конечно, вся эта история с ее отцом очень на нее подействовала. Трудно было. Но она уже в таком возрасте, что имеет право распоряжаться своей жизнью так, как считает нужным. Сейчас у нас все как-то образовалось, есть свое дело, так что все в порядке.

— А что вы делаете? — поинтересовался я.

— Игрушки, — ответила она сухо.

Глазами она так и буравила Ингу.

— Но не простые игрушки. Кое-что даже ушло в Нью-Йорк. Вы-то ведь, конечно, оттуда? — бросила она моей сестре.

— Мы с Эриком сейчас живем в Нью-Йорке, но сами-то мы как раз отсюда.

Вздернутые брови Лорелеи можно было истолковать как знак неодобрения, недоверчивости или неприязни. Она припечатала Ингу тяжелым взглядом, фыркнула, но ничего на это не сказала.

— Тетя Лиза занимается куклами уже давно, но делать их на продажу предложила я. У меня двадцать лет было ателье по пошиву верхнего платья на паях с Дорис Гудли, но, после того как Дорис умерла, я поняла, что одна не потяну. Силы не те. С ателье пришлось расстаться, но сноровка и умение остались. Тетя Лиза даже гордится.

Наша собеседница приосанилась, словно успехи на профессиональном поприще делали ее выше ростом.

— Вы работаете на дому?

— Да, и все делаем вручную. В золоте мы, конечно, не купаемся, но, видит бог, нас это и кормит и одевает. Я вот в Берлин тут парочку отослала. Когда ж это было? Да вот, две недели назад.

— Парочку? — переспросила Инга.

Она поставила локти на стол и положила подбородок на сплетенные пальцы.

— Да, парочку. Мать с сыном.

— Так это куклы! — радостно всплеснула руками Инга. — Вы делаете куклы!

— Да. Самые разные.

— А можно нам посмотреть?

— Ну, я не знаю, но, по-моему, ничего худого в этом нет. Я поговорю с тетей Лизой. Правда, некоторые куклы — предметы наследия, так что мы их не показываем.

— Предметы наследия, — повторила Инга как завороженная.

Глаза ее расширились.

— А что это значит?

— Частная собственность коллекционера, — отозвалась Лорелея и почему-то похлопала себя по сумке.

Инга вытянула руку и ласково дотронулась пальцами до пухлого белого локтя Лорелеи. Я видел этот ее жест сотни раз и порой спрашивал себя, отдает ли она себе отчет в том, что делает. Для нее прикосновение к собеседнику скорее всего служило подтверждением диалога, разговора с реальным человеком. Я был почти уверен, что Лорелея отпрянет, но этого не случилось.

— А вы, вы сами знаете, что произошло между Лизой и нашим отцом?

Лицо Лорелеи Ковачек превратилось в непроницаемую маску, и она еще крепче сжала ручку сумки.

— Это не моя тайна, — сказала она. — Я не имею права об этом говорить.

Собственно, на этом разговор и кончился. Мы условились, что созвонимся и постараемся договориться о времени, чтобы посмотреть игрушки. Из окна кафе мы видели, как Лорелея идет к машине, открывает переднюю дверь и бочком проскальзывает внутрь, а потом отодвигает водительское кресло назад, чтобы пристроить на педали свою хромую ногу. Машина тронулась с места и поехала. Тут я заметил, что погода испортилась. Небо приобрело какой-то сумеречный отлив, а хилое деревце пред окном согнулось под порывами свежего ветра. А ведь будет дождь, подумал я, настоящая июньская гроза. Через несколько минут, когда мы вышли из кафе «Идеал», небеса разверзлись, и на землю плотной завесой хлынули потоки дождя. Последнее, что осталось у меня в памяти от нашего кофейного рандеву с мисс Ковачек, — это не она сама, а Инга и Розали, которые, взявшись за руки и запрокинув головы, с хохотом и визгом, как две школьницы, неслись через дорогу к машине.

— Ты заметил, как Лорелея на меня смотрела? — спросила Инга за ужином.

За окнами маминой квартиры по-прежнему хлестал дождь.

Казалось, этот взгляд чужого человека распахнул дверь, через которую на Ингу обрушился мир местечковой жестокости. Моя сестра всю жизнь не могла забыть свою заклятую врагиню из шестого класса по имени Карла Скреттльберг и других змеючек-одноклассниц, называвших ее «придурочной», «показушницей» и «снобкой». Не могла забыть учительницу, обличавшую ее самонадеянность и высокомерие, потому что в качестве темы для доклада ученица средней школы выбрала труды Мерло-Понти.[59] Не могла забыть ледяные взгляды соучеников по колледжу Мартина Лютера. И, что нелепее всего, страдала Инга как раз из-за полнейшего отсутствия оборонительных приемов, а также из-за бивших через край искренности и горячности. Эта избыточность одних пугала, других раздражала. Но косой взгляд Лорелеи, в котором я прочитал незащищенность и беспомощность, а Инга — желание обидеть, мог быть продиктован и хитросплетениями классовых отношений, и провинциальным эгалитаризмом с его стремлением всех стричь под одну гребенку, и, наконец, просто человеческой природой. Инга в кафе была одета в белую блузку без рукавов и узкие темно-синие брючки, но при всей своей безобидной простоте эти вещи, вне всякого сомнения, обладали шиком по-настоящему дорогой одежды — качеством, которому я, наверное, так никогда и не найду объяснения, но которое тем не менее бросается в глаза сразу. Лорелея, судя по всему, была лет на десять постарше Инги, но визуально разница между ними казалась просто колоссальной. Я понимал, что, для того чтобы человек рядом с моей сестрой почувствовал себя уязвленным, ей и делать-то ничего особенно было не надо — просто быть собой, и все. При этом сама Инга, обостренно ощущавшая и свой возраст, и свое одиночество, вряд ли была способна на снисходительное отношение к тем, кто относился к ней предвзято.

Я потрепал сестру по плечу:

— Наш с тобой папа тоже частенько поругивал городских белоручек. Ведь основанием для отторжения может стать даже намек на любое, пусть минимальное отличие, и тут каждое лыко в строку: деньги, образование, цвет кожи, вероисповедание, политическая принадлежность, прическа, — все годится. Главное — знать, что враг не дремлет. А кто враги? Злодеи-моджахеды-джихадисты-варвары. Ненависть заразна и прилипчива, она будоражит кровь и невероятно ловко делает все неоднозначное однозначным и доступным. Нужно просто вываливать свое дерьмо на голову рядом стоящего. Проще некуда.

— После войны, — вступила в разговор мама, — общество ополчилось на детей, прижитых норвежками от немецких солдат. Их называли tyskeunger, немецкими ублюдками. Как будто эти дети хоть в чем-то виноваты.

— Несправедливость разъедает душу, — отозвалась Инга. — Я вот часто думала, почему папа ничего не написал в своих мемуарах о ящуре? Это ведь была такая обида, а он — ни слова!

— А что там произошло? — спросила Соня.

— На ферму приехал представитель госинспекции, не помню уже, в каком году, — ответил я, — выявил возбудителя ящура и сказал, что скот подлежит забою. Ничего сделать было нельзя. Этот инспектор обладал большими полномочиями. Животных забили. А потом выяснилось, что он ошибся и скотину убили зазря.

— А дедушка видел их трупы, своими глазами, — медленно протянула Соня.

Я представил себе гигантские туши забитых коров и лошадей, опустевший хлев, как бельмо на глазу.

— Есть воспоминания, которые хочется забыть, — сказала Инга.

— Мам, — спросил я, — а куда он уходил? Где ты его нашла, когда он пропадал всю ночь?

Мама пристально на меня посмотрела:

— Я и не подозревала, что вы знаете. Не хотела вас зря пугать. Отец ведь всегда уходил на работу, пока вы еще спали. Я надеялась, что вы ничего не заметите.

— В тот вечер, а я думаю, что именно о нем речь, я слышала, как он уходил, — сказала Инга. — И я не могла спать, все ждала, когда он вернется.

— Под утро я бросилась искать его, — рассказывала мама. — Сперва, конечно, в колледже, в его кабинете, потом в библиотеке. В тот день у него не было занятий. Я стояла в книгохранилище и думала: да где же он может быть? А потом догадалась. За несколько месяцев до этого умер дед Ивар, и Хильде с наступлением холодов старалась на ферме не оставаться. На дворе был самый конец октября, так что дом стоял пустой.

— Значит, дед пошел туда? На старую ферму? — спросила Соня.

— Да. Там я его и нашла. Лежал и спал в отцовской кровати, в комнате под крышей.

— Но ведь это же почти тридцать километров! — прошептала Инга. — Он, наверное, дошел только под утро.

— И что он сказал? — спросил я.

— А ничего не сказал. Сначала, когда я его разбудила, он вообще не мог понять, где находится, но потом, когда я начала говорить, как я волновалась, как переживала, он просто не отвечал, точнее — делал вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Значит, он пошел домой. Там никого не было, но он все равно пошел домой. И нельзя сказать, что на ферме ему так уж нравилось, отнюдь, но его тянуло туда, словно магнитом.

— Когда Хильде уже совсем сдала, — продолжала мама, — а она ведь надолго пережила Ивара, так вот, незадолго до ее смерти я сидела возле ее постели, и мы разговаривали. Все было тихо, и вдруг она начала биться, кричать: «За что же я так Ивара-то обижала! Что же я так Ивара обижала!»

Соня помертвела. Я видел, что губы и подбородок у нее дрожат. В этот момент наша мама повернула голову и встретилась с внучкой взглядом. Инга, которая не сводила с Сони глаз, растерянно моргнула и дотронулась пальцами не до запястья или локтя дочери, а почему-то до косички.

Соня выскочила из-за стола:

— Извините, мне нужно в туалет.

Я подумал, какая же ненадежная штука язык. Зачастую полученные знания взбивают жиденькую словесную пену, лишенную подлинного смысла. Но стоит навалиться грузу эмоций, как вымолвить даже одно слово становится невмоготу, потому что вырвись оно наружу — и тут же станет принадлежать еще кому-то, а это опасно. Лучше не рисковать.

К вящему разочарованию Инги, тетя Лиза отказала нам в аудиенции, дом посетить тоже не разрешила, но Лорелея согласилась привезти несколько кукол к Розали, чтобы мы могли на них посмотреть. Только по приезде выяснилось, что это Розали обработала кукольницу, намекнув, что мы «при деньгах», а значит, на нас можно рассчитывать как на потенциальных клиентов. Итак, в наш последний миннесотский день Инга, Соня, мама и я прибыли в восточную часть города, где в большом белом доме вот уже много лет проживали Розали, ее муж-ветеринар Ларри и трое их сыновей: Дерек, Питер и Майкл, которого дома звали Рыжий.

Мы расположились в просторной гостиной, по совместительству выполнявшей функции склада спортинвентаря, многочисленных фуфаек, нескольких пар огромных кроссовок, газет, которые копились месяц, и журналов годичной выдержки. Там же оказались предметы, как правило, обитающие на кухне: сковорода, мерные стаканы, три-четыре баночки со специями, причем одна открытая. Находившиеся в ней сухие зеленые листочки просыпались на журнальный столик, где стояла миска с коричневой, отталкивающего вида жидкостью.

Бросив взгляд на стол, Розали воздела руки к потолку и возопила в притворном ужасе:

— Боже милостивый, научные интересы ребенка все ширятся и ширятся. — Потом страшным голосом взревела: — Рыжий!

На зов никто не явился, поэтому ей пришлось рыкнуть еще раз. Соня и Инга получали от происходящего живейшее удовольствие, а мама, оставаясь верной принципам, в которых была воспитана, аккуратно сняла с места, куда Розали предложила ей сесть, три грязных носка, положила их на стол, опустилась в кресло и сложила руки на коленях.

В комнату вошло юное научное дарование в широченных шортах и футболке с черепом. Этот символ бренности всего сущего как-то не вязался ни с его мягкой застенчивой и вполне симпатичной мордахой, ни с атлетическим телосложением. Сын Розали, которому на вид было лет тринадцать-четырнадцать, пару раз покосился на красавицу Соню, пока ликвидировал последствия своих изысканий, не переставая при этом бормотать:

— Я че, знал, что ли, что люди придут?

Когда раздался звонок в дверь, Розали схватила какие-то шмотки, валявшиеся на единственном незанятом кресле, вихрем метнулась с ними в кладовку, забросила их туда, подмигнула нам и поплыла открывать.

На пороге стояла Лорелея, чуть принарядившаяся для визита, в изящной накрахмаленной блузке цвета меда и зеленой юбке. Она поставила на столик три контейнера размером с коробку из-под обуви и принялась один за другим открывать их.

Первой на свет божий была извлечена куколка сантиметров пятнадцати в высоту с длинными косами из блестящих коричневых нитей, одетая в голубое платье с широкой юбкой. Насколько я мог судить, сделана она была из ткани, но внутри находился проволочный каркас, иначе непонятно, как она сохраняла форму. Куклы меня никогда не занимали, но когда я на них смотрел, то невольно отмечал гипертрофированные элементы: слишком большую голову и глаза, чрезмерно короткое или, наоборот, длинное туловище. В данном случае все пропорции были абсолютно точными. Детали одежды, черты вышитого личика были проработаны с такой тщательностью, что у мамы вырвался вздох восхищения, когда куколку доставали из коробки. Одна нога у нее была в гипсе. Следом за ней Лорелея вынула пару деревянных костылей и сунула их кукле под мышки.

— Рут, — пробормотала она себе под нос. — Упала дома с лестницы.

Никто из нас не ответил. Чем больше я вглядывался, тем больше замечал: например, струп на левом колене при ближайшем рассмотрении оказался вышитым, но кое-что было нарисовано, скажем — румянец на щечках, мелкие веснушки, фиолетовый синяк на локте, ноготки на пальчиках. Жутко становилось не из-за того, что куколка выглядела как миниатюрная копия живой девочки, а из-за этих многократных кивков в сторону реалистичности. Казалось, что игрушка была частью вселенной, где законы и логика совпадают с нашими, что игрушка смертна и явилась сюда из мира, где дети падают, ломают кости, носят гипс и ходят на костылях.

Лорелея достала из коробки следующую куклу. Это была старуха в длинной байковой рубашке, лежащая на узкой койке. Сборочки и складочки ткани на лице образовывали сеть морщин, волосы из белых ниток торчали короткими седыми космами. Под ночной рубашкой проступали очертания кукольного тела: обвисшие груди, вздутый живот, длинные тощие ноги. Лорелея накрыла куклу стеганым лоскутным одеялом и повернула ей голову набок.

— Смотрите, у нее на запястьях вены, — прошептала Соня.

Она сползла с кресла и стояла перед журнальным столиком на коленях. Рыжий нависал сверху, на его лице отражались одновременно благоговение и ужас.

— Бедненькая, — сказала Соня. — Мне ее жалко.

— Милли, — представила куклу Лорелея, — в день своей смерти.

Я понял, что недооценил Лорелею Кавачек. У этой уравновешенной, рассудочной матроны в грубых коричневых туфлях и компрессионных чулках была припасена история про каждую из игрушек. Вообще все их семейное предприятие имело привкус некой, мягко говоря, сумасшедшинки, так что оставалось только догадываться, что с помощью своих кукол переживали создательницы. У меня когда-то был пациент, который рассказывал, что когда смотрит фильмы, то «входит просто реально туда, внутрь. Я там. Это про меня. Это я».

В третьей коробке находился человечек средних лет в комбинезоне и рабочих ботинках. Лорелея достала для него мягкое кресло, куда он уселся, сгорбившись, уронив голову на руку. В другой руке, безвольно лежащей на коленях, был клочок бумаги. Из всех трех кукол именно эта, с прикрытыми глазами и изломанным в гримасе отчаяния ртом, производила самое тяжелое впечатление. Наша мама, стоявшая подле столика, наклонилась вперед и попросила у Лорелеи позволения потрогать игрушку. Лорелея кивнула, мама легонько дотронулась указательным пальцем до байковой рубашки под комбинезоном, потом отняла руку и спросила:

— А кто это?

Розали была ближе всех к зажатому в пальцах куклы письмецу, поэтому она прочитала:

— «С прискорбием сообщаем…» А, так речь о войне?

— Это Арлин, — ответила Лорелея, — он только что получил похоронку на Фрэнка, своего сына.

— И что же первично: кукла или история? — спросил я.

— История, разумеется. Невозможно делать куклу, не зная, кого делаешь и что с этим персонажем произошло.

— Это, наверное, все безумно дорого, — произнесла Инга.

Мне показалось, что лицо у нее бледнее обычного и голос звучит как-то прерывисто.

— Сколько времени у вас уходит на одну такую куклу?

— Несколько месяцев. С нами работает Бастер, он местный, из Блуминг-Филда, мы заказываем ему мебель.

— А цена?

— По-разному. От пятисот долларов и выше.

— Понятно, — проронила Инга.

Она смотрела на старую Милли и точно тем же движением, что и мама несколько минут назад, трогала пальцем рукав ее ночной рубашки.

— Спасибо, — произнесла она. — Мне надо подумать.

— Это не все. Я могу прислать фото.

Инга подняла на Лорелею непонимающие глаза. Она словно была не здесь.

— Хорошо, — произнесла она с запинкой, — я дам вам адрес.

Лорелея записала Ингины данные, бережно упаковала кукол, кивнула присутствующим и совсем как в прошлый раз, безо всяких церемоний, откланялась:

— Ну, мне пора.

Мы проводили ее взглядами. Она хромала, но походка ее была определенно торжествующей.

Когда с улицы донесся звук отъезжающего автомобиля, Соня спросила:

— Они и в самом деле очень странные, или мне показалось?

— Не показалось, — отозвалась наша мама.

— Надеюсь, насчет покупки ты пошутила? — спросила Ингу Розали. — Ведь ты же не собираешься ничего покупать?

Инга ей не ответила. Она была в одном из своих «уходов», так в детстве я называл подобные ее состояния. Взгляд ее сосредоточенных глаз смотрел мимо находящихся в комнате предметов. Она принадлежала сейчас каким-то своим внутренним мыслям. Розали повторила вопрос погромче. Инга подняла голову и посмотрела на подругу:

— Да, собираюсь. Я бы хотела взять одного из этих увечных себе.

— Мы нашли, но не то, что искали, — сказала мне Инга, когда мы летели домой. — Искали одно, нашли другое.

— Пожар, смерть, тайны и ложь, — вздохнул я.

— Но они-то наверняка думали, что это ради ее же блага. Ложь во спасение.

— Несомненно, — отозвался я, — но разве такая ложь кого-нибудь спасала? Лиза всегда чувствовала неладное.

— Лорелея, конечно, все знает, но я сомневаюсь, чтобы нам удалось из нее что-нибудь вытянуть. Помнишь, какое у нее было лицо, когда она заворачивала своих куколок? Как будто говорила: «Да я верчу этими нью-йоркскими задаваками как хочу».

— И куколки были подобраны со смыслом.

Инга кивнула:

— Конечно. Чтобы и сказать что-то, и не сказать ничего. Если бы мы знали, что произошло между папой и Лизой, кто там умер и как, то поняли бы его лучше. Секреты, которые хранит человек, могут быть весьма показательны.

Инга посмотрела на Соню, крепко спящую в своем кресле у окна.

— Я все эти дни думаю, каково ей было все про них знать и ничего мне не говорить. Для меня это острый нож. Но тем не менее, когда мы разговаривали, у меня не хватило духу рассказать ей про Джоэля.

Она перешла на шепот:

— А вдруг он ее брат? Я не могу выбросить это из головы. Разве можно разлучать брата с сестрой? Хотя, с другой стороны, они ведь друг другу никто. Вряд ли биология в подобной ситуации может играть хоть какую-то роль.

— Ты не можешь себе представить, до какой степени эта роль важна. Вспомни все эти истории про усыновленных детей, которые начинают искать своих настоящих родителей.

— И анализ ДНК сможет точно подтвердить генетическое родство?

— Да.

— Как-то это не по-человечески. Покажут гены, что кто-то нам родня, — мы с ним добрые и ласковые, а не покажут — пошел вон.

Пальцы Инги теребили книгу, лежавшую у нее на коленях. Я наклонился, чтобы рассмотреть карандашный портрет Гегеля на обложке. Очевидно, это была биография.

— У него, — Инга постучала пальцем по обложке, — был внебрачный сын, Людвиг. Гегель с женой попробовали взять его к себе, но из этого ничего не получилось.

В голосе сестры звучала усталость. Она отвернулась, давая мне понять, что больше говорить не хочет.

— Тебе придется ей все рассказать.

— Я понимаю. Скажу обязательно.

Тайны, секреты, недомолвки. Я вдруг вспомнил, как сидел напротив П. в северном крыле клиники и слушал ее серьезный тоненький голосок: «Я даже не помню, когда впервые начала себя увечить. Жалко, что не помню».

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Инга.

— О девочке, которую лечил в Пейн Уитни.

— Какое счастье, что ты там больше не работаешь! Представляю, как это тебя выматывало.

— Мне этого очень недостает.

— Серьезно?

— Мне недостает пациентов. Сложно объяснить, но когда человек на краю, что-то словно бы отпадает. Исчезает поза, которая непременно присутствует в обычной жизни, облетает вся эта шелуха, вроде «Как дела? — Лучше всех!».

Я помолчал.

— Пациент может бредить, может молчать, может даже буйствовать, но им движет жизненная необходимость. Рядом с ним как никогда остро осознаешь подноготную человеческой природы, ее грубую правду.

— Наш папа сказал бы «без прикрас».

— Именно так. Без прикрас. Однако я не могу сказать, что мне сильно недостает тамошней писанины, всех этих историй болезни и бесконечных ЦУ, которые спускали сверху. Месяц назад я случайно встретился с Нэнси Ломакс, своей бывшей коллегой по Пейн Уитни, она до сих пор там работает ординатором, так вот, она рассказала, что теперь пациенты официально называются знаешь как? Клиентами.

— Но это же ужас!

— Почему? Очень по-американски.

Когда я приехал, дом был пуст. Снизу не доносилось ни звука, так что я испугался, уж не отправились ли мои жилички в отпуск. Горе, горе варежке! Горе тому, кто остался без Варежки, подумал я, вновь погружаясь в одинокое существование. В воскресенье вечером я слышал, как Миранда и Эгги вернулись, но не виделись мы без малого еще неделю. В следующую субботу, выходя на Гарфилд-плейс с Восьмой авеню, я увидел их рядом с парком в компании с Лейном. Он с камерой присел на корточки, Миранда, словно защищаясь, подняла руки, а Эгги уткнулась в мамину юбку, пряча глаза. Потом Лейн опустил камеру, и все трое приняли какие-то другие, более естественные позы, но мне в душу врезалась именно первая сцена: Миранда, прикрывающая лицо растопыренными пальцами, льнущая к ней фигурка Эгги и бешеная, прямо-таки взрывная энергия, хлещущая из Лейна, когда он делает снимки. Возможно, я цеплялся за эти мгновения разлада, возможно, хотел видеть в них подтверждение собственным мыслям, не знаю. Какой бы ни была причина, в памяти остался образ их троих при ярком свете дня, со временем застывший и превратившийся в подобие разрозненных фото из семейного альбома.

В воскресенье вечером, когда я читал статью, полученную за несколько дней до этого от Бертона, в дверь позвонили. На ступеньках крыльца стояла Эгги, возле ее ног лежал туго набитый рюкзак. На ней была бейсболка, теплая ворсистая розовая юбка, явно не по росту, и черные резиновые сапоги. Я открыл дверь, и на меня взглянули два скорбных глаза. Я поздоровался, но ответа не получил, в ответ на приглашение войти она повернула голову и оглянулась. Я ничего не сказал, но догадался, что Миранда знает, куда пошла дочь.

Эгги втащила рюкзак в прихожую, бросила его на пол, сняла бейсболку и медленно прошла в комнату, прижимая руку к сердцу. Прежде чем опуститься на диван, она издала несколько глубоких вздохов, села и откинула голову на подушки. Веки ее слабо подрагивали.

— По-моему, у тебя что-то болит, — произнес я.

Эгги поднесла тыльную сторону ладони ко лбу и сложила губы трубочкой, стараясь выдуть длинную струю воздуха. Мне вспомнилась «Варежка» и еще почему-то хромота, которую я в третьем классе, после того как упал, симулировал несколько часов.

— У меня вся грудь болит изнутри и глаза плохо видят.

— Бедненькая.

— Да, — сказала Эгги, бросила взгляд в сторону прихожей и продолжала: — Я, наверное, должна пить лекарства, как деда, когда у него давление. У меня тоже давление.

— У детей обычно с давлением все в порядке.

Несколько секунд она смотрела куда-то внутрь себя, потом промолвила еле слышно:

— Мои другие бабушка с дедушкой разбились на машине.

Теперь ее выражение лица изменилось, отчаяние казалось неподдельным. Эглантина наклонилась вперед, глядя мне в глаза:

— Они умерли мгновенно.

Она явно кого-то цитировала. Кого? Отца? Мать? Кто ей рассказал об этом?

— Я понимаю, Эгги. Об этом очень страшно думать.

— Очень.

Она подыскивала, что бы еще сказать.

— Я, наверное, перееду жить к папе.

— Ты не хочешь больше жить с мамой?

Тонкие ножки в сапогах не доставали до пола, теперь они беспокойно закачались взад-вперед.

— Он мне все разрешает делать, сказал, что мы пойдем в «Шесть флагов».[60]

Вопреки таким радужным перспективам, она выглядела глубоко несчастной.

— Ну, смотри, как хорошо. Только ты почему-то не радуешься, тебя что-то огорчает.

Эгги посмотрела в окно и посветлела лицом, а через мгновение раздался звонок в дверь. Я пошел отворять и вернулся вместе с Мирандой. Эгги встретила нас, распростершись на диване с прижатой к сердцу рукой. Глаза ее моргали с неистовой силой.

— Эглантина плохо себя чувствует, — объяснил я Миранде.

Миранда скрестила руки на груди и к дочери подходить не спешила.

— Вы знаете, она в последнее время просто не вылезает из медкабинета в дневном лагере. Все время что-то болит: то сердце, то глаза, то живот, то голова, то руки, то ноги… Да, Эгги?

Она подмигнула мне и повернулась к дочке, которая дышала со свистом, а теперь начала стонать. Миранда подошла к дивану, бережно подвинула ножки Эглантины, присела рядом, взяла тонкую детскую ручку и принялась ее поглаживать:

— Вот так полегче?

Эгги кивнула.

Миранда коснулась губами ее лба, поцеловала его, а потом принялась целовать нос, щеки и подбородок:

— А вот так?

Эгги зажмурилась. Мать продолжала покрывать поцелуями ее руки, ладошки, голую полоску живота между футболкой и юбкой.

— А вот так? — промурлыкала она с улыбкой.

Эгги обхватила мать за шею:

— Мамочка, я ведь тебе не надоела?

Два последних слова она выговорила очень тщательно, словно они были иностранными.

Миранда чуть отпрянула назад и изумленно посмотрела на дочь:

— Надоела?

— Но я же слышала, как ты говорила, что тебе все надоело.

— Когда?

— Когда рисовала. Я сама слышала. Ты сказала: «Как же мне все надоело!»

— Что ты, солнышко, ну как ты можешь мне надоесть? Да я жить без тебя не могу! Как ты могла такое подумать?

Я сел в кресло. Эгги не сводила с матери своих огромных глаз.

— Я испугалась, что тебе надоело, потому что со мной так, — Эгги набрала полную грудь воздуха и выпалила: —…так трудно.

Рот Миранды растянулся в улыбку, и она расхохоталась:

— Трудно? Мне с тобой трудно? С чего ты это взяла?

Эгги тоже заулыбалась в ответ, потом ткнулась головой матери в шею и принялась пылко ее целовать, приговаривая:

— Мамочка, мамочка моя!

— Пойдем-ка домой, моя радость, а то у Эрика наверняка еще куча дел.

— Только пусть меня понесу-у-ут. Я хочу, чтоб меня понесли. Ну пожалуйста.

— Эгги, ты же уже большая! — укоризненно покачала головой Миранда.

Нам пришлось тащить нашу маленькую симулянтку вдвоем — я за ноги, Миранда за руки — вниз по лестнице. В прихожей мы ее покачали пару раз вправо-влево, потом бегом ворвались в их квартиру, а она все это время заливалась смехом. Дома Эгги и Миранда, обнявшись, рухнули на диван, а я пошел к себе. Закрывая дверь, я слышал, как Миранда напевает какую-то чудесную мелодию. Голос у нее оказался высоким, куда выше, чем я ожидал, и очень чистым.

Тем же вечером я позвонил Лоре Капелли. Несомненно, сцена, разыгравшаяся у меня в гостиной между Эгги и Мирандой, имела самое непосредственное отношение к решению пригласить на свидание другую женщину. Сегодня я увидел совсем другую Миранду — открытую, теплую, нежную, веселую, — такой она была со своей маленькой дочерью. Ею двигали инстинкты, они не ошибаются, и те же самые инстинкты заставляли ее вести себя настороженно и отчужденно в моем обществе. Мы с Лорой оказались почти соседями, и, когда я позвонил и пригласил ее в пятницу поужинать вместе, она сказала:

— Ну, давайте.

Несмотря на некоторую неоднозначность ответа, голос звучал ласково, и в пятницу я неожиданно для себя понял, что очень жду встречи.

Когда Лора вошла в ресторан, я уже сидел за столиком. Первое, что бросилось мне в глаза, — глубокое декольте ее блузки, открывавшее взору ложбинку между грудями. Значит, весь вечер мне предстояло бороться с искушением заглянуть внутрь выреза. Но я тут же подумал, что профессиональный психотерапевт, каковым Лора являлась, наверняка в курсе «языка» одежды, хотя, с другой стороны, мне столько раз приходилось быть свидетелем невероятной наивности коллег, когда дело касалось их собственных действий, что я почел за лучшее не спешить с выводами.

Лора Капелли все делала заразительно: болтала, хохотала и ела. При взгляде на оливковую кожу, иссиня-черные кудри, обрамлявшие лицо, и пышные округлые формы все прочие мысли просто выметало из головы. У нее было множество пациентов, бывший муж и тринадцатилетний сын, вдруг зациклившийся на своих волосах. Каждое утро в ванной он по часу колдовал над ними при помощи всяческих гелей и щеток, а в ответ на материнские замечания об этих парикмахерских ухищрениях лишь недоуменно поднимал брови:

— Волосы? А что мои волосы?

После того как Лора с аппетитом уплела порцию сливочного крем-брюле и сообщила мне свое мнение по поводу малоежек моего пола и моей комплекции, мы оказались на улице, и я предложил проводить ее домой.

Когда я наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, она обхватила меня за пояс обеими руками, и из этой медвежьей хватки было не вырваться, да я и не пытался. Дальше все пошло как по писаному. Она на цыпочках провела меня в дом, у двери, за которой спал сын, предостерегающе поднесла палец к губам, потом мы поднялись на второй этаж в ее спальню и рухнули на кровать. После недолгого сопротивления все пуговицы и молнии сдались, мы нашли губы и языки друг друга, и два наших тела сплелись, оказываясь то над, то под, то в. Ее кожа пахла пудрой и ванилью и была чуть солоноватой на вкус. Все длилось так долго, что я должен был держаться и держался до того момента, пока не понял, что она на грани. Лора сидела на мне верхом. Наш ритм стал ровным и медленным. Она запрокинула голову, закрыла глаза и почти захрипела, словно пыталась подавить рвущийся из груди вопль. Тут я тоже дал себе волю, и через мгновение мы уже лежали рядом на сине-белых простынях. Потом Лора села и залилась смехом. Я тоже сел, а она зажимала себе рот руками и сквозь истерический хохот, который было не унять, шептала:

— Господи, Эрик, господи…

После этого мы еще где-то с час лежали в постели и тихонько разговаривали, но я чувствовал, что она нервничает, как бы не проснулся сын, и постарался уйти как можно тише, проскользнув вниз по лестнице, мимо комнаты Алекса и через входную дверь на улицу. Лора жила на Сент-Джонз-плейс, так что на Седьмой авеню я оказался около двух ночи. Ночной воздух показался мне неожиданно прохладным. Несмотря на поздний час, кругом было полно молодняка в сильном подпитии. Они пихались локтями и плечами, грузно повисая друг на друге и гогоча остальным на потеху. Хмель от выпитого за ужином успел выветриться, а после всего пережитого ни о каком сне не могло быть и речи, так что, дойдя до Гарфилд-плейс, вместо того чтобы свернуть к дому, я быстрым шагом пошел вдоль закрытых магазинов, мимо попадавшихся навстречу запоздалых собачников и влюбленных парочек, явно торопящихся нырнуть в постель. Так, не переводя дыхания, я дошел до 20-й улицы и Гринвудского кладбища, которое лежало передо мной, тускло поблескивая надгробиями и могильными плитами в свете фонарей. Мне вспомнился Лорин бюст, смуглая кожа в вырезе и белизна грудей, ее маячащая в воздухе незагорелая попа, любовная дрожь под аккомпанемент сдавленных воплей, но память об этом теле вдруг превратилась в нечто отстраненное, эдакий обратный просмотр недавних кадров.

Повернув назад, я зашагал по Восьмой авеню и дальше, через парк, а видения подступали и подступали, частью родившиеся из чьих-то слов, частью реальные и от многократных повторений сложившиеся в некое смутное обобщение, частью, напротив, поражающие, пусть на миг, отчетливостью и живостью. Они возникали и исчезали в такт моим шагам по мостовой. Я видел бабушку, грузно поднимающуюся на крыльцо кухни: в каждой руке по тяжелому ведру, подол ситцевого платья рвет ветер. Я видел деда с зажатым в обрубках искалеченных пальцев пакетиком конфет. Другой, здоровой рукой он разрывает его, и леденцы стеклянной зелено-белой струей сыплются в мои заждавшиеся ладони. Вижу иссохшего, как жердь, Макса, его ладонь, почему-то несоразмерно большую и темную, в которой тонут тонкие прозрачные пальчики Инги. «Я хочу, чтобы ты нашла себе кого-нибудь и обязательно вышла замуж. Ты ведь по-прежнему моя молодая жена, а скоро станешь молодой вдовой. Пусть у меня будет веселая вдова, пусть поет и пляшет. Только не будь одна». Я представлял, как маленькая мама наклоняется над гробом и целует своего отца в щеку, а потом передо мной возникала изготовленная Лорелеей старуха на смертном одре. Я видел Эдди Блай в роли Лили Дрейк, идущую с тяжелым чемоданом по улице города без названия, видел вышедшего за порог хозяина гостиницы, видел, как он что-то быстро говорит ей на языке жестов, видел, как она ему отвечает на свой лад, как стремительно движутся ее пальцы, и вспоминал музыку Шостаковича, звучащую на заднем плане. Я видел отца, сидящего на больничной койке, слышал его кашель, когда он пытался справиться с вязкой мокротой, засевшей в разрушенных легких, видел его лицо, замкнутое и погруженное в себя. «Раньше у меня получалось». Видел, как мама застегивает ему пижаму, поправляет воротник, потом проходит мимо меня, достает откуда-то зубную щетку и пластмассовый тазик и помогает отцу чистить зубы. Я желаю ему спокойной ночи и обнимаю. Напоследок отец улыбается какой-то покаянной улыбкой.

— Ну и времена, — говорит он. — Стараюсь не раскисать, а никак. Тянет на сентиментальность.

Я стою в коридоре и слышу мамин голос:

— Тебе еще что-нибудь надо, Ларс? Если нет, то ложись, отдыхай. Постарайся заснуть.

От Гарфилд-плейс до дома было рукой подать. В одной из комнат первого этажа горел свет. Занавески были задернуты, но окна, все три, распахнуты, так что от улицы их отделяли только металлические прутья решетки. Я бросил взгляд на часы. Десять минут четвертого. Подойдя к крыльцу, я увидел на верхней ступеньке кипу бумаг. Я сразу понял, что это, наклоняться было незачем.

На крыльце валялись фотографии, напечатанные в большинстве своем на дешевой офисной бумаге. Их было около сотни. Бессчетное количество снимков Эгги и Миранды, автопортреты Лейна с камерой, еще какие-то люди, я их не узнал, и, наконец, я сам. Вот я по дороге на работу, вот сижу в кафе на 43-й улице и читаю за едой, вот шагаю к метро, вот утром на крыльце поднимаю газету, которую принес почтальон, и вот еще одна фотография, снятая дома через окно, я на ней с чашкой кофе в руках. Я перебирал снимки, быстро откладывая то, что уже посмотрел, в сторону, как вдруг в самом низу бумажной кипы обнаружил фото обнаженной Миранды. Она спала в постели, очевидно постели Лейна, на боку, наполовину зарывшись лицом в подушку. Снимок был изрядно помят. Войдя в дом, я положил его на стол и не без некоторого чувства вины тщательно расправил. При виде изгиба ее узких бедер, чуть прикрытой локтем груди меня вдруг охватило страшное нервное возбуждение. Я подошел к окну и опустил жалюзи.

Не прошло и тридцати секунд, как зазвонил телефон.

— Вы получили снимки?

Голос принадлежал Лейну, но он явно старался как-то изменить его, чтобы остаться неузнанным, поэтому говорил фальцетом.

— Слушайте, зачем вам все это? Я искренне не понимаю, чего вы от меня хотите.

Ответа не было. Очевидно, Лейна обескуражила моя искренность. Потом он произнес:

— Мне нужен психоаналитик.

Я расхохотался, потому что ожидал чего угодно, только не этого.

Он повесил трубку.

Я снова и снова прокручивал в голове свой смех: вытаскивал его наружу для пристального осмотра, выворачивал наизнанку, размышлял над этим непроизвольным единичным взрывом хохота, пока не сумел разбить его на тысячу крохотных аспектов, для вполне, может быть, бесполезного анализа. В сжатом виде тернистый путь моих рассуждений выглядел следующим образом: Лейн, может статься, действительно нуждался в помощи из-за своего состояния, тогда мой смех следовало бы истолковать как грубейшее нарушение профессиональной этики. Но он ведь мог рассчитывать на такую реакцию с моей стороны и специально повесить трубку, отдавая меня на съедение последовавшей рефлексии. Или можно допустить некий промежуточный вариант, если он действовал спонтанно. Что, если он просто чувствовал, что брошенная трубка куда оскорбительнее для собеседника, чем продолжение разговора, и последовал этому позыву, желая обескуражить меня? Или мой смех как-то ущемил его гордость и он не стал разговаривать дальше, потому что понимал, что я в этот момент сильнее, а он не знает, как себя вести? Уже лежа в кровати, я вдруг вспомнил русскую, кажется, поговорку, которую когда-то слышал: «Хочешь насолить черту — посмейся над ним».

В среду вечером за ужином в китайском ресторане Бертон представлял отчет о проделанной работе, прерывая его время от времени дробью палочек, призванной подчеркнуть какие-то наблюдения. Он все больше и больше входил в роль детектива-любителя, блюдущего интересы моей сестры. Несмотря на самые серьезные сомнения, которые вызывали у меня его действия, я невольно проникался к нему искренней симпатией.

— Внутрь я, по зрелом размышлении, не пошел, ты же понимаешь. С персонажем, которого я в наших общих интересах изображаю, это заведение как-то не вяжется. Да и кусается там все, очень уж дорогое местечко. Представляешь, чашечка эспрессо — три доллара! Мне это не по карману.

— Не отвлекайся, если можешь.

— Да, да, конечно. Так вот, район, где работает мисс Блай сегодня, — это не Квинс, а Трайбека.[61] Компания «Трайбека риелторз»: зарплата побольше, клиенты побогаче, сам понимаешь. Итак, она бросает недокуренную сигарету и заходит в кафе «Валтасар». Я понимаю, что ее там кто-то ждет, это видно невооруженным глазом. Я стал настоящим специалистом по языку тела, могу тебя заверить. Ты, разумеется, помнишь работы Либета[62] о том, что соматическое действие всегда предваряет сознательное решение на треть секунды?

Я кивнул.

— Хорошо, продолжим. Кто, ты думаешь, ее ждет? Фельбургерша!

Бертон прищелкнул палочками, потом утер лоб.

— Они сидят в кафе, к счастью, мне их прекрасно видно. Не целиком, разумеется, ноги скрывает столик, но самые важные зоны, где отражается коммуникативное взаимодействие, то есть лица, полностью доступны для обозрения, их ничто не загораживает. Я бы отметил у обеих собеседниц некоторую напряженность, не враждебность, нет, это уж чересчур, просто и у той и у другой чувствуется какая-то зажатость во взгляде, в шее. Они обмениваются словами.

Пауза.

— Мне, к сожалению, удалось разобрать только одно!

Удар палочками по столу.

— Эрик, ты не поверишь, какую роль приобретает для меня умение читать по губам! Я серьезно занимаюсь и чувствую, что с каждым уроком делаю это все лучше и лучше.

— Так какое слово ты разобрал?

— «Копии», — торжествующе выдохнул Бертон.

— Надо полагать, копии писем.

— И я того же мнения, но акта передачи чего-либо я не заметил.

Бертон извлек знакомый носовой платок и принялся яростно вытираться. Плечи его ссутулились.

— Ты даже не представляешь, какие сведения о твоей сестре можно найти в интернете. Я, признаюсь, долгие годы отслеживаю все статьи, интервью, рецензии. Раньше мне казалось, что главной мишенью писак был Макс Блауштайн, что именно его репутацию они стремились опорочить. Но вот на что я обратил внимание. Эта особа, Фельбургерша, прелюбопытнейшее, кстати, имя, Fehl по-немецки «порок», «недостаток», да ты и сам это знаешь, ты ведь, насколько я помню, учил немецкий, так вот, я заметил, что эта самая фрау Фельбургер при любой возможности стремится задеть не твоего покойного зятя, а твою сестру, к которой питает особую ненависть, хотя причин ее мне установить не удалось. В сети можно обнаружить несколько ошеломительных по жестокости и абсолютно беспочвенных, высосанных из пальца материалов, подписанных разными именами, три из которых, вне всякого сомнения, принадлежат этой женщине, я проверил.

— Час от часу не легче.

Лицо Бертона истекало потом. Он стал мрачнее тучи.

— Она не связана ни с одним конкретным журналом или газетой, так, вольный стрелок. С нашего с тобой последнего разговора прошло какое-то время, посему вестей с фронта накопилось в избытке, достаточно пару раз щелкнуть клавишами, чтобы узнать много интересного. Например, на официальном сайте издательства Университета Небраски я нашел отдельную информацию о готовящейся к печати книге Генри Морриса, жанр которой они определяют как «критическая биография».

Последнее слово Бертон произнес заговорщицким шепотом.

— И мне кажется, точнее, я выяснял, наводил кое-какие справки, что у мисс Блай есть товарки по цеху. Судя по всему, он, то есть этот самый господин, так вот, он методично и, я бы даже сказал, жадно, да, именно жадно, я в этом убежден, ищет встречи со всеми женщинами, так или иначе существовавшими в жизни Блауштайна, втираясь к ним в доверие, а в ряде случаев и в милость. Последнее слово я употребляю в низменном его значении и сразу оговорюсь, из соображений деликатности и почтительности, что безмерно сочувствую твоей сестре и болею за нее всем сердцем.

Бертон потупил взор и уставился на лежащую перед ним на тарелке кисло-сладкую курицу генерала Цо.

— Но откуда такая уверенность? Надеюсь, ты там свечу не держал?

Бертон залился темным румянцем:

— Нет, конечно. Все в рамках приличий, клянусь. Я говорю не о том, что видел лично, а о том, что напрашивается по логике вещей: приходы, уходы, время входа внутрь, время выхода. Плюс личность этого человека в моем понимании, истолковании и даже, не побоюсь этого слова, предвидении будущего. У этого персонажа такие пристрастия, такие, с позволения сказать, аппетиты, что ничего, кроме беды, это не сулит. Я провижу черные грозовые облака. Шторма и бури.

Какие-то из опасений Бертона я разделял, но мне все же казалось, что насчет Генри Морриса он перегибает палку, возможно — из ревности. Ясно было одно: моя сестрица или ее идеальный образ оказались в эпицентре как минимум трех личных драм. Тут и Фельбургерша, с мстительным упоением вымещающая на ней какие-то обиды, и Моррис с его литературно-ролевыми играми, и наиболее безобидный на общем фоне Бертон, одержимый любовью, которая, по моим ощущениям, перерастала в навязчивую идею.

На приеме в среду мисс Л. первым делом обрушила на меня шквал жалоб на вторую жену своего отца и ее дочь, которая к тому же была беременна. Я прекрасно понимал важность этого еще не родившегося ребенка, но сегодня мисс Л. на контакт не шла. Меня она назвала «набитым дерьмом аналитиком, который много о себе воображает, а сам и мухе не поможет», — эта неожиданная трансформация идиомы «мухи не обидит» была отражением ее разочарования по поводу моего, как она это называла, «бессилия». Я оказался «завравшимся сукиным сыном, который не понимает, когда ему говорят правду». Она же твердо помнит, что в детстве с ней жестоко обращались, били головой о стену. Как можно этому не верить?!

Я сказал, что она хочет вывести меня из себя. Что она все время провоцирует меня, испытывает на прочность. Что существуют правила, регламентирующие поведение, как ее, так и мое, и она эти правила нарушает.

— Если вы убеждены, что я не могу вам помочь, тогда зачем вы приходите?

Я знал, что в моих словах звучит отчужденность, что это с моей стороны ретирада, но все-таки надеялся привнести в ее восприятие некоторую неоднозначность. А вдруг?

Мисс Л. подняла на меня глаза:

— Я не знаю, зачем я прихожу.

— Может быть, где-то в глубине души вы все-таки верите, что у нас получится?

Она молчала. Взгляд ее был холодным и непроницаемым.

Я попытался еще раз:

— Помните, мы с вами говорили о ваших, как мы их назвали, «опорожнениях». Вы тогда сказали, что ненавидите свою пассивность и бездеятельность в эти периоды. Когда вы на меня нападаете, то вы раз за разом потворствуете моей пассивности, потому что я в таких ситуациях не знаю, что сказать, за что хвататься. Вы, таким образом, закрепляете во мне качество, которое хотели бы истребить в себе.

Мисс Л. прикрыла глаза, казалось, голова ее еле держится на шее.

— Мне нехорошо, — прошептала она.

Потом она рывком встала с кресла, держась за живот, обвела комнату глазами и едва успела наклониться над корзиной для бумаг, как ее вырвало.

Я достал бумажные салфетки, чтобы она могла утереть рот, сказал, что сейчас приду, отнес пластмассовую корзину в туалет, выплеснул содержимое в унитаз и смотрел, как бурая кашица смывается водой. Потом я побрызгал корзину моющим средством, добавил воды и оставил стоять, а сам поспешил назад.

— Ну, как вы, получше?

— Куда вы это дели?

Ее лицо было очень бледным.

— Отнес в туалет. Все нормально.

— Вы что, убирали за мной? — спросила она тихим голосом.

— Да ничего особенного, просто сполоснул корзину водой.

— Вы отмывали мою блевотину? Сами? Почему вы не позвали уборщицу?

— А зачем?

— Как вы могли? — процедила она. — Какая мерзость!

Это был не ее голос. Я понял, что слышу кого-то другого, и чуть не подпрыгнул:

— Вы ведь не со мной сейчас говорите!

Я почти всхлипнул, так мне было ее жаль.

— Это говорит взрослый, отчитывающий ребенка.

Она озадаченно потрясла головой. На лице ее появилось выражение растерянности.

— Я запуталась. Мне холодно. Я совсем одна.

Вечером меня ни на секунду не оставляло мучительное беспокойство. Грудь сдавило, дыхание стало учащенным, я не находил себе места и мерил дом шагами. Пробовал взять в руки последний номер JSC, журнала по исследованиям сознания, но понял, что не прочту на строчки. Мелькнула мысль о маме и ее неоткрытых книгах. Попробовал сесть и сделать несколько дыхательных упражнений, но сирены внутри не замолкали, их голоса гнали меня куда-то. Мне приходилось наблюдать подобное у страдающих депрессией пациентов. Я же знаю, что это. Аффективное расстройство. По-другому — расстройство настроения.[63] Диагноз выглядит очень жизнеутверждающе, если смотреть отвлеченно.

— Грань между сопереживанием и отстраненностью невероятно тонка, — учила меня Магда. — Подошел слишком близко — и от тебя никакого проку. Но если ты слишком далеко, если нет сочувствия, то нет и связи между врачом и пациентом.

Я не мог сидеть на месте. В голове мелькнуло: «Вот откуда его уходы». От этой фразы меня затрясло еще больше. Отец пытался спастись уходами. Его работающий на дикой скорости внутренний двигатель нельзя было выключить.

Чтобы заглушить рвущийся наружу крик, я плеснул себе виски. Может, принять миллиграмм ативана? В дверь позвонили. Я поставил стакан на кухонный стол и пошел в прихожую. Сквозь дверное стекло я увидел стоящего на пороге Лейна. От его прихода бушевавший у меня внутри хаос разыгрался с новой силой. Почему я не отошел от двери на цыпочках, оставив его стоять перед запертой дверью, пока не надоест? Но я отворил. Он сказал, что не намерен меня долго задерживать, что это дело пяти минут. Я разрешил ему войти, но дверь решил оставить приоткрытой. Лейн был какой-то помятый, он горбился, держась одной рукой за живот. На плече у него висела тяжелая черная сумка — очевидно, с фотооборудованием.

— Я не могу так больше, — сказал он. — Помогите мне.

— У вас что-то болит? — спросил я, кивнув на прижатую к животу руку.

— Душа.

— Могу порекомендовать специалиста, который сможет с вами побеседовать.

Я говорил как робот. Дышать нормально не получалось. Господи, только бы он поскорее ушел!

— Дело касается Миранды.

— Что с ней? Она здорова?

— Да она-то совершенно здорова. Это со мной беда.

Он сделал шаг в моем направлении.

— Какая беда?

— Вот, решил организовать свои похороны, — ответил он и улыбнулся.

Значение этой улыбки я не разобрал, но разозлился. Благодаря раздражению у беспредметного до этого момента беспокойства появился объект, и это само по себе было благом. Дышать стало легче.

— А при чем тут Миранда?

Он прикрыл глаза:

— Она об этом пожалеет.

— Слушайте! — почти заорал я. — Вы не мой пациент. Так что незачем меня пугать. И фотографировать меня без моего ведома нечего. Если вам плохо, обратитесь в приемный покой Методистского госпиталя. Вам окажут помощь.

Лейн повернулся ко мне спиной и принялся рассматривать себя в зеркале, висевшем на стене в прихожей.

— Выгляжу как кусок дерьма. Родители умерли. Хотя, вообще-то, я им никогда особо нужен не был. Девушку мою от меня тошнит. Дочь знать меня не хочет. — Он посмотрел на мое отражение в зеркале. — «А вот доктор Эрик не снимает фотки. Он любит разговаривать». Так прямо взяла и заявила. Но мне нужны фотографии, нужны, понятно? Это не хухры-мухры, а документалистика. Фотосессия моего роскошного бардака. Цифровая магия. Жизнь Джеффа. Невеселая, неровная, буграми, но моя. Уж какая есть. Это так просто не бросишь. Мир по-любому становится виртуальным, реальности больше нет. Только симулякры,[64] чувак.

Я смотрел на неровный ежик волос. Почему-то его игольчатые завлекалочки были мне до такой степени омерзительны, что я едва подавил искушение повыдирать их с корнем.

— Думаю, вам лучше уйти.

Голос мой дрожал, но Лейн меня будто бы и не слышал:

— Вы тоже наверняка хлебнули в жизни. С женой-то как, разошлись? Достала, понятное дело…

Он обращался к своему отражению, и голос его звучал тихо и задумчиво.

— Трудно, наверное, все время общаться с психами.

Он помолчал, наклонился вперед, почти уткнувшись носом в стекло, и жеманно бросил:

— Правда, их ведь, по ходу дела, можно зачехлить. Вы же так говорите?

Меня передернуло. Я увидел, что он наблюдает за мной в зеркале. Сердце бешено колотилось в груди. Как же я его ненавидел! Обхватив Лейна сзади за плечи обеими руками, я притянул его к себе, а потом толкнул вперед. Раздался глухой звук удара. Все еще сжимая его плечи, я чувствовал, как меня заливает волна облегчения, как мне хочется снова пихнуть его головой в стекло, но вместо этого руки плетьми повисли вдоль тела. Лейн схватился рукой за лоб, повернулся, сделал несколько неверных шагов и рухнул на пол. Первой мыслью было, что я убил его, и из груди само собой вырвалось «нет!», даже не слово, губы не могли его произнести, а животный крик. Я наклонился над телом. Лейн был жив. Он лежал на полу с широко открытыми глазами и жуткой улыбкой на мокрых от слюны губах.

— Ух, какой здоровый!

— Простите.

Я не хотел. Я не знаю, как так получилось, пронеслось у меня в голове, но все эти дурацкие фразы не шли с языка. Последний раз я дрался в начальной школе.

Лейн сел. Я пощупал ему лоб. Обошлось без внешних повреждений.

— Если в течение последующих двух дней будет головная боль или головокружение, необходимо обратиться к врачу.

— Так вы же мне велели туда обратиться по поводу суицидального образа мыслей, нет?

На этот раз я не вскинулся на медицинский жаргон из его уст, а только спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Я нарочно упал, чтобы вы испугались.

Вместо злости эти слова вызвали у меня радостное облегчение. Я помог ему подняться и дойти до стула, потом предложил немного виски. Он согласился. Опорожнив свой стакан, Лейн посмотрел на меня и сказал:

— Вы меня неправильно поняли. Я исследователь. Отправляюсь в экспедицию, в дикие дебри, документально фиксирую все, что удается там обнаружить, а потом, когда экспедиция закончена, воссоздаю ее по новой.

Он рубанул воздух правой рукой.

— Любая биография, любая автобиография — это вымысел, правильно? У меня их несколько штук одновременно, и все постановочные, понимаете? Я их ставлю, я сам. А вы только один из участников. И Миранда.

— А Эглантина? Она тоже? — спросил я.

Лейн кивнул, но лицо его смягчилось.

— Я никогда не причиню ей вреда. Это мой ребенок.

«Если вы о том, способен ли он причинить нам вред, то вряд ли», — вспомнил я слова Миранды. А вот я ему причинил.

— Но при чем тут фотографии? При чем тут разговоры об организации собственных похорон и зачем вам понадобилось мне об этом рассказывать? Это же подстрекательство, инсинуация…

Я оборвал себя на полуслове. Сара! Зачехлить. Это же был намек на ее самоубийство. Вот почему я на него набросился. Он знал. Неизвестно откуда, но он все знал.

— Зачем вам все это нужно?

Он произнес, глядя мне в глаза:

— Для этой работы я пробую себя в разных ипостасях. Это не может быть легко и должно быть опасно. Сколько выдержу, столько выдержу.

Сразу после последнего замечания он засобирался. Мы попрощались за руку, но я понятия не имел, что он вкладывает в этот жест. Мне же после рукопожатия захотелось вымыть руки, а в душе осталось безотчетное ощущение, что мной в который раз манипулировали. В моей практике случались пациенты, для которых единственным способом острее ощутить себя живым были затяжные прыжки с парашютом, глубоководное плавание, тарзанка и прочие экстремальные развлечения. Случались и такие, кто ради этого «прихода» реальности готов был постоянно резать себя ножом. Но чего добивался Лейн, так и осталось загадкой. Тогда, перед зеркалом, бешенство на мгновение взвинтило меня, но не прошло и нескольких секунд, как дикая энергия улеглась и сменилась чувством вины. Дай он мне сдачи, все было бы по-другому, но напасть сзади? Какой позор! Какое детство! Словно уставший от глумливых насмешек мальчишка, который вдруг толкает своего обидчика в спину. Сидя в кресле, я вспоминал строки из «Писем к молодому поэту» Рильке: «Если можно себе представить существование человека в виде большой или малой комнаты, то обнаружится, что большинство знает лишь один угол этой комнаты, подоконник, полоску пола, по которой они ходят взад и вперед».[65]

— Вы толкнули его? — спросила Миранда. — Он цел?

Я не хотел. Я не знаю, как так получилось. Но вслух я произнес:

— Не сдержался, каюсь. Эти снимки, телефонные звонки, то, каким тоном он разговаривает… Я хотел рассказать вам обо всем первым. Ужасно глупо получилось. Но когда он уходил, с ним все было в порядке.

Миранда покачала головой:

— Он наверняка рассчитывал, что вы повезете его в больницу и он сможет посмотреть, как там.

Я сидел рядом с Мирандой на ее синем диване. Она откинулась на подушку и вытянула вперед блестящие смуглые ноги, положив их на журнальный столик. Стояла душная июльская ночь, поэтому на Миранде была футболка и шорты, и мне приходилось отводить глаза, чтобы не смотреть на ее икры и щиколотки. В задней комнате тарахтел кондиционер. Благодаря ему и потолочному вентилятору температура в квартире была сносной, но на влажность это не влияло, так что руки и грудь у меня взмокли.

— У него свой сайт в интернете, со всякими выкрутасами, там и текст, и фотографии, и даже минисериалы. Судя по всему, на него заходит полно народу. И Джефф постоянно рекламирует свою ноябрьскую выставку, обещая какое-то невероятное откровение. Рассылает по электронной почте огромное количество сообщений, просто сплошняком, с обновлениями о «Жизнях Джеффа», хотя это всего-навсего цитаты и всякая заумь о симулякрах, сверхпроводимости или психотическом возвышенном. Себя обожает именовать постницшеанцем.

Миранда хмыкнула.

— Помните мой снимок с выколотыми глазами? Мне он сказал, что это у него была такая игра с самим собой, что он изображал маньяка.

— Изображал?

Миранда пожала плечами:

— Его очень занимают душевные болезни. Сумасшествие для него — форма креативного бытия, которое пытаются упрятать в больницы и лечебницы, поэтому в психиатрии он видит исключительно инструмент подавления. Говорит, это лженаука.

— Не он первый.

— Да, он без конца ссылается на…

— На Томаса Саса?[66]

— Точно. В любом случае вы его интересуете исключительно в силу своей профессии.

Миранда опустила голову.

— Мне безумно неловко, что он доставляет вам столько неприятностей. Со мной он ведет себя иначе, но после того, как мы снова стали встречаться, я без конца вспоминаю все, что настораживало меня с самого начала: его амбиции, его философские закидоны, его инфантилизм.

Миранда устало провела рукой по лбу.

— Самое смешное, что все эти изъяны одновременно являются источником его сильных сторон, его обаяния. В одном я могу заверить вас абсолютно ответственно: он до такой степени поглощен будущей выставкой, что ничего с собой делать не станет.

Я вспомнил, как Лейн разговаривал со своим отражением в зеркале, вспомнил, как блестели его глаза, как при взгляде на него напряглось мое тело.

— Да, разыгрывать самоубийство сейчас ему смысла нет, и слава богу.

Миранда улыбнулась:

— Кстати, я тут узнала, что свою цветную индейскую бабку он ни разу не видел. Его мать в семнадцать лет ушла из дома, и с тех пор всяческие отношения с родней прервались. Так что с этой женщиной, которая до такой степени важна для его самоидентификации, у него на самом деле нет ничего общего. Как-то грустно, да?

— А ваши отношения сейчас — это…

— Я сама не очень понимаю, что это. Он отец Эгги, с этим ничего не поделаешь. Стал давать на нее деньги, так что мне теперь полегче. Я ему сказала, что мне нужен тайм-аут, но с дочерью он может видеться. У него сейчас все хорошо, он на подъеме. Вышло несколько статей о его работе. Говорят, что это синтез литературы, изобразительного искусства и перформанса, а он един в трех лицах. При этом я заметила, они везде пишут, что ему двадцать пять, хотя он старше, значит, он врет насчет своего возраста, чтобы казаться поинтереснее. Если он и сумасшедший, то это сумасшествие какое-то очень прагматичное и целеустремленное.

Она помолчала.

— И его работы, Эрик, — они на самом деле очень хороши.

Я повернулся к ней:

— А как ваша работа?

— Рисую.

— Сны?

Она словно застегнулась на все пуговицы:

— Н-н-ну, в какой-то мере.

— В какой?

Я видел, что она подбирает слова.

— Мне снилось, что я снова беременна, но ребенок внутри меня не в состоянии правильно развиваться. Это крошечная девочка, которая чахнет, скукоживается, и виновата в этом я, потому что без конца о ней забывала, не делала того, что нужно, и вообще не очень ее хотела. И вот появляется женщина, высокая, темнокожая, стоит передо мной и говорит: «Нужен чистый нож».

— Можно мне посмотреть рисунок?

— Когда закончу. Похоже, из этих «сонных» рисунков может получиться книжка. Приятель отнес кое-что в «Люс», они специализируются на художественных изданиях, им это показалось интересным.

— Так это же замечательно! Поздравляю!

Миранда прищурилась. Она, казалось, не слышит моих поздравлений.

— Когда я забеременела, мама очень плакала. А она у нас никогда не плачет. Я чуть не умерла, когда увидела ее лицо. Оно было не ее, словно принадлежало другому человеку. Такой ужас!. Она все мечтала, что я выйду замуж как положено. Не хотела, чтоб я становилась матерью-одиночкой.

Миранда вздохнула и отвернулась.

— Конечно, одной тяжело, — сказал я.

— Да.

Ее белые зубы на миг прикусили мягкую нижнюю губку.

— Но зато, — тряхнула она головой, — не нужно все время оглядываться на мужа.

От звука ее голоса у меня по телу словно пробегал ветерок.

— Сама себе хозяйка. Могу рисовать по ночам, если есть силы.

— А где Эгги?

— Наша Сара Бернар сегодня ночует у моих родителей.

Миранда улыбнулась своим мыслям.

— В любом случае этот сон как-то связан с легендой, которую я слышала от своей бабушки.

Она как-то разговорилась, возможно, из-за моей истории с Лейном, в которой я ей сознался.

— Когда мама ждала мою сестру Элис, меня отослали к бабушке. Мне безумно нравился ее дом. Сейчас его продали. Однажды ночью, я как сейчас помню, мне полагалось быть в кровати, а я все не могла заснуть и тут заметила, что у бабушки горит свет, и пошла к ней. Я думала, она меня тут же отправит спать, но не тут-то было. Бабушка читала и, вместо того чтобы ругаться, просто похлопала ладонью по простыне рядом с собой, приглашая меня под бочок. От нее пахло камфарой, которой она снимала боли. Бот тогда-то она и рассказала мне про Резаный Холм. Это предание маронов, и я понятия не имею, откуда бабушка его знала, потому что все, с ними связанное, всегда было окружено глубокой тайной. История относится к войнам в начале восемнадцатого века. Английский солдат гнался за женщиной, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени. Он привязал ее к дереву и занес саблю, собираясь вспороть ей живот, но сперва решил поговорить с ребенком во чреве и спросил: «Кто ты: мужчина или женщина?» Младенец ответил из утробы: «Я мужчина». И в этот миг клинок в руках солдата истаял, а сам солдат упал замертво.

Миранда не поднимала глаз от сцепленных на коленях пальцев.

— На меня эта история произвела огромное впечатление: младенец, говорящий из чрева матери, чудесная сила, защитившая ее, благоговение, звучавшее в бабушкином голосе, и, конечно, то, что мама со дня на день должна была родить. Мы на прошлой неделе вспоминали об этом с Элис, и той же ночью я видела сон про нож.

После рассказанной легенды у меня слова не шли с языка. Будь я порешительнее, посмей я хотя бы дотронуться до нее, то обнял бы и притянул к себе, но я боялся, что меня оттолкнут и возникшее между нами теплое чувство исчезнет.

— Мы с Эгги едем на две недели на Ямайку. У меня отпуск. Родители тоже едут.

Я сам предложил присматривать за квартирой, поливать цветы и забирать почту, пока они в отъезде. Она согласилась, сказав, что собиралась попросить об этом сестер, но так даже лучше. Потом Миранда посмотрела на часы, и я, поняв намек, встал. В темной прихожей я заметил что-то блестящее, но что именно — разглядеть не мог, света из соседней комнаты не хватало. Миранда щелкнула выключателем. На низенькой скамеечке возле двери лежала пара крылышек на проволочном каркасе, отделанных серебристыми блестками. Они были изрядно помяты, белая ткань пестрела ржавыми пятнами.

— Похоже, Эгги летает, не щадя себя, — пошутил я.

Миранда широко улыбнулась, и в глазах ее мелькнула столь знакомая мне хитринка. Я протянул руку, чтобы попрощаться, но она встала на цыпочки, взяла меня руками за щеки и расцеловала. Это были два обычных целомудренно-дружеских поцелуя, но даже после того, как она отняла губы, их прикосновение долго-долго горело на коже, пока я сидел в кабинете на втором этаже и записывал сон Миранды и легенду о Резаном Холме.

На следующий день Миранда и Эгги отправились на Ямайку, а я пошел ужинать к Инге, и она сообщила мне, что больше с Генри Моррисом не встречается. Говоря о Лейне, Миранда употребила тот же самый глагол: «Мы снова стали встречаться». Судя по всему, это слово превратилось в эвфемизм для обозначения отношений, предполагающих совокупление. Я в прошлый раз не стал рассказывать Инге о подозрениях Бертона, поскольку мне они показались достаточно беспочвенными: приходы, уходы, время входа внутрь, время выхода, предвидение будущего. Теперь Инга сама рассказала мне кое-что. Я не могу утверждать, что обе истории совпадали полностью, но между ними было несомненное сходство. Инга знала, что Генри беседовал не только с Эдди и бывшими женами Макса, но и с Бургершей, которая пребывала в убеждении, что письма Макса содержат какую-то гаденькую тайну, куда более пикантную, чем наличие у знаменитого писателя внебрачного ребенка, но что это за тайна, отказалась даже намекнуть. Генри она показалась «странной, нервной, а может, даже и сумасшедшей». Но между ним и Ингой встала совсем не эта журналюшка, а Макс.

— Дело не в том, что он вел себя со мной нечестно, отнюдь. Он мне не лгал. И притяжение между нами было совершенно искренним. Он говорил мне, что я красавица, и в самом деле так думал. Представляешь, я — красавица, это в мои-то годы!

Она развела руками и улыбнулась, одновременно печально и насмешливо.

— Но он без конца цитировал Макса. Вот мы ужинаем, и вдруг, пожалуйста, целый абзац из «Отщепенца Джона» или «Траурного платья». Я все понимаю, он этим живет, у него творческий отпуск, и он занят только написанием своей книги. Но мне это очень действовало на нервы. Я пробовала с ним поговорить, и он вроде бы меня услышал, но ведь от себя не убежишь. С Максом он встречался всего один раз, поэтому видел в нем не живого человека, а литературного кумира. Четыре дня назад мы были у него дома, ну и, ты понимаешь… Эрик, милый, я никому не могу об этом сказать, никому, даже Лео, бедному Лео, который почти влюблен в меня, да, почти, но все-таки… Я могу сказать только тебе, тебе одному. Думала, что все, не выплыву. Генри был со мной как тигр, такой сильный, я тоже вся горела, голова совсем убежала. А потом мы лежали в постели, и он вдруг произнес: «Входя в нее, он обретал страну, которой лишился. Ее лоно было концом изгнания».

Я вопросительно посмотрел на Ингу.

— Не узнаешь? Это из «Жизненного зеркала». Макс написал его после того, как познакомился со мной. Я узнала сразу же и сперва просто лежала, не в силах вымолвить ни слова. А потом мне стало нечем дышать. Получается, я просто не представляю собой никакой человеческой ценности. Я тогда оделась и ушла. Вечером мы поговорили по телефону. Он сказал, что у него и в мыслях не было меня обидеть. Но все, поздно. И сейчас я чувствую себя существом третьего сорта.

— Ну это-то почему?

— Не знаю. И вообще, какая женщина станет спать с биографом своего покойного мужа?

Вопрос прозвучал до такой степени неожиданно, что я не сразу нашел, что ответить, а потом сказал, что это могут быть самые разные женщины, и все они вполне могут спать с биографами своих покойных мужей.

Инга скривила рот:

— К твоему сведению, вчера, когда я ходила читать Лео вслух, я разрешила ему себя гладить.

— Да ну?

— Раздеваться я не стала, но никак его не ограничивала.

— Тебе было хорошо?

Она кивнула и посмотрела на меня тем особенным сияющим взглядом, который я помнил с детства.

— Я изголодалась по близости. Я не могу без этого жить.

В течение двух недель, пока я отвечал за почту, ни Миранде, ни мне не пришло ни единого письма от Лейна. Три горшка с растениями в гостиной тоже остались на моем попечении, и, находясь в пустой квартире на первом этаже, я испытывал некоторый трепет, поскольку пребывал один на один с ее вещами, и в этом уже ощущалось что-то непостижимое. Миранда перед отъездом вылизала квартиру до блеска, только на столе остались разложенными семь рисунков, и я каждый вечер не спеша разглядывал их. Первые три, сделанные черной тушью, изображали женщину из сна Миранды. Контуры фигуры были выполнены стремительными мощными штрихами, и я видел, что раз за разом Миранда представляла ее себе все отчетливее. Каждая линия несла огромную смысловую нагрузку. Женщина казалось неимоверно высокой и худой, но с могучими руками и ногами, эдакая великанша, облаченная в свободное платье, с воздетым ножом в правой руке. Нужен чистый нож. Были еще два рисунка ребенка в утробе: на одной картинке мешок, а в нем маленькое ссохшееся тельце, на другой — куда более крепкое и упитанное существо с широко открытым ртом, волшебный малютка мужеского полу. Последние два рисунка остались незавершенными. Это были наброски одной и той же сцены, выполненные тушью. Человек в шляпе повалил навзничь женщину в длинном белом платье, пригвоздив к земле запястья обеих ее рук. Здесь все дышало насилием, возможно, даже потому, что мужчина был белый, а женщина черная, — контраст, лишний раз вызывавший в памяти истории о зверствах плантаторов по отношению к рабыням. Лица мужчины видно не было, а вот у женщины оно было развернуто к зрителю. Лицо покойницы, лицо без выражения. На втором наброске цветовой контраст фигур не столь бросался в глаза. Для рук и лиц Миранда использовала серую акварель, так что тела теряли очертания и становились текучими. Казалось, они лежат в подернутой дымкой луже. Прошло три-четыре дня, и я заметил, что, выполнив свои нехитрые обязанности по присмотру за квартирой, я непременно наклоняюсь над вторым вариантом сцены изнасилования и какое-то время смотрю на него, а потом ухожу к себе наверх.

За пару дней до возвращения моих жиличек я зашел принести их почту и опять замер пред рисунком на столе. Разглядывая его в который раз, я мысленно спрашивал себя, на что же я смотрю. Что тут нарисовано? Живая она или мертвая? Я наклонился, почти касаясь тонких линий женского лица, ее длинных рук, плеч мужчины, его широкополой шляпы. Глаза мои сами собой закрылись, как в медитативном трансе, и на долю секунды в этом ускользающем, мимолетном послеобразе я вдруг увидел, как кисти рук женщины дрогнули мне навстречу. Я открыл глаза. В голову пришла отрезвляющая мысль о том, что восприятие, в принципе, можно истолковать как форму галлюцинации.

В последний свой одинокий вечер я спустился вниз с четырьмя конвертами, полученными утром, и аккуратно сложил их стопкой в прихожей. Стол с рисунками я намеренно обходил стороной, но покидать квартиру не торопился. Вместо этого разгуливал по гостиной, кухне со встроенной мебелью, потом пошел в прихожую. Здесь были двери еще в две комнаты. Та, что побольше, очевидно, принадлежала Миранде. Какое-то время я стоял на пороге, рассматривая кровать с бежевым покрывалом, ночной столик со стопкой книг, комод со стоящими на нем вазами, двумя низкими и одной высокой. Над комодом висело овальное зеркало и две черно-белые фотографии Эглантины в рамках. Одна, младенческая, изображала ее свернувшейся калачиком среди скомканных простыней, похожих из-за света и теней на снежные сугробы. На другой была хорошо знакомая мне Эгги в балетной пачке и короне на голове, но почему-то застывшая пред камерой с яростной гримасой на лице в позе культуриста, демонстрирующего бицепсы. Помнится, я сказал себе, что хочу получше рассмотреть фотографии, но, разумеется, просто искал предлога, чтобы переступить порог. Предлог был найден. С бьющимся сердцем я перебирал книги на ночном столике. Тут был фотоальбом Дианы Арбюс,[67] толстый том под названием «Карибская автобиография: культурная самобытность и самоидентификация», три книжки о маронах и пять романов. Один, на алой обложке которого крупными буквами было написано «Обольщение», я взял в руки. Из пары-тройки росчерков в белом прямоугольнике складывалось чье-то лицо. Я догадался, что это скорее всего дизайн самой Миранды. Проверка показала, что я прав. Обложки остальных четырех романов тоже были ее рук делом, все в том же стиле: просто, но броско, с насыщенными цветовыми плоскостями. Никаких завитушек или финтифлюшек, никакого наклона в буквах, никаких украшений. Все резко, скупо, по-мужски. Я аккуратно положил книжки на место точно в том порядке, в каком они лежали раньше, осторожно дотронулся до покрывала на кровати и несколько минут стоял перед комодом, вслушиваясь в шум собственного дыхания. Желание открыть его было сильнее меня. Я хотел увидеть ее вещи, ее чулки и белье, и я бы сделал это, но поймал собственное отражение в зеркале. Тот, кто смотрел на меня оттуда, был похож на голодного, загнанного зверя. Я попятился и почти убежал к себе наверх.

Одинокое существование мало-помалу меняло меня, превращая в человека, от которого я не всегда знал, чего ждать, куда более странного, чем я всегда считал, способного бродить по комнате чужой женщины и хрипло дышать, стремясь пальцами к ручкам ее комода и не смея дотронуться до них. Я часто думал, что мы не те, кем себя воображаем, что каждый пытается нормализовать неведомый ужас внутренней жизни с помощью множества удобных выдумок. Я не собирался обманывать себя, но прекрасно понимал, что под тем естеством, которое я почитал истинным, скрывается другой человек, блуждающий в параллельном мире, сотканном из слов Миранды, по незнакомым улицам, мимо домов с совершенно иной архитектурой.

Я все так же не находил себе места. Днем в присутствии пациентов мне как-то удавалось держать себя в руках. Тяжелее всего приходилось ночью, когда я пробуждался от кошмарных снов с колотящимся сердцем. Я исправно звонил Лоре, и весь знойный август мы встречались как минимум два раза в неделю, но непременно в те дни, которые ее сын проводил у отца. Где-то в середине месяца она, уписывая за ужином ньокки, сообщила, что не готова к «серьезным отношениям». Я выложил без обиняков, что ее общество мне нравится, но я никоим образом не выставляю свою кандидатуру на роль следующего мужа и готов довольствоваться положением промежуточного варианта, способного облегчить ожидание грядущих брачных восторгов. Подобно стеганому одеяльцу или плюшевому мишке, буду рад служить, пока во мне есть нужда. Лора расхохоталась и тряхнула головой:

— На самом деле ты хотел сказать, что не прочь иметь подружку для постели, так?

Я, помявшись, согласился. С облегчением, прояснив истинную природу нашей связи, мы с чистой — по крайней мере так мне казалось — совестью принялись упиваться друг другом. К концу лета Лора Капелли по-настоящему запала мне в душу. Я все время ловил себя на том, что думаю о темных завитках волос на ее шее, об оливковой коже, чуть отливающей зеленью, о раскатистом хохоте, о пышной груди, о заветных маминых рецептах рубца и телятины, которые она обожала диктовать в постели, о способности передразнивать, один в один, Мортона Соломона, психоаналитика восьмидесяти с лишним лет, хорошо знакомого нам обоим: не было такой конференции или семинара, чтобы его тягучий монотонный голос с неистребимым немецким акцентом не бубнил что-нибудь про Фрейда, упорно и настойчиво излагая свои соображения по поводу какого-нибудь понятия (к числу особых фаворитов следовало бы отнести Ichspaltung, или «расщепление Я»), об обыкновении в минуты наивысшего возбуждения воздевать указательный палец и трясти им и о коротеньких взвизгах, слетавших с ее губ во время оргазма.

Мои жилички вернулись, но мы практически не виделись. В издательском деле август считался мертвым сезоном, я узнал об этом от Миранды, когда однажды утром столкнулся с ней по дороге на работу, так что они с Эгги пропадали у знакомых в Массачусетсе, уезжая с пятницы до понедельника. Инга и Соня тоже сбегали из города на экскурсии в Коннектикут и Хэмптонз, и только я торчал в Бруклине, трясся в метро, вдыхая запахи мочи, пота, немытых тел и все больше и больше проникаясь чувством жалости к самому себе.

В начале учебного года Соня перевезла вещи в общежитие Колумбийского университета. Вечером десятого сентября она приехала к матери и осталась ночевать. По Ингиным словам, все было замечательно, они поужинали и легли спать. На следующее утро Соня проснулась, вышла на кухню, но, вместо того чтобы, как всегда, подойти к холодильнику и достать апельсиновый сок, почему-то застыла у окна. Инга читала газету и пила кофе. Соня несколько мгновений стояла неподвижно, потом обхватила голову руками и закричала:

— Я не хочу так жить! Не хочу!

Захлебываясь от рыданий, она рухнула на колени. Инга пыталась удержать ее. Девочка билась и вырывалась, но Инге удалось обхватить ее за плечи, притянуть к себе и начать укачивать. Соня плакала и плакала, а мать все качала ее. Так прошел день, наступил вечер. Соня начала говорить. Она говорила, плакала, снова говорила, снова плакала.

С одиннадцатого сентября 2001-го прошло два года. Вторая годовщина раскрыла в Соне какую-то внутреннюю трещину, щель, через которую выплеснулись гремучие переживания, терзавшие ее два года. Пожарище, стольких сожравшее, гнавшее людей вон из помещений, в окна, на карнизы, с которых они, объятые пламенем, прыгали вниз, оставило свои неописуемые отметины в ее душе. Инга сказала мне, что за все эти часы ни на секунду не отпускала дочь от себя. Даже на кухне, когда она делала им обеим сэндвичи, Соня была с ней рядом, и пока она резала хлеб и мазала его маслом, дочкина рука держала ее за пояс. Соня не хотела жить в мире, где рушатся дома, где войны начинаются на пустом месте. И никакого брата она не хотела, и этой бывшей актрисульки тоже. Она так и сказала матери, что ненавидит их и хочет только, чтобы папа был жив и у него можно было попросить прощения.

Закончив прием последнего пациента, я включил голосовую почту, прослушал сообщение Инги и сразу же помчался к ним на Уайт-стрит. К моему приезду обе они затихли, наверное, от изнеможения. В их движениях была заторможенность и скованность, как у больных артритом. Я положил Соне руку на плечо. Она подняла распухшее от слез лицо, чуть всплеснула руками и обвила меня за талию. Слова тут были бессильны. Сонины воспоминания из памяти не сотрутся, в мире ежедневно будут твориться новые зверства, Макса не воскресить, и маленький мальчик, случайно оказавшийся ее братом, сам собой не рассосется. Правда, теперь Соня знала, что она сильнее собственной боли и может ее пережить. И Инга тоже.

Только перед самым уходом я увидел куклу, одиноко сидевшую на полке среди книг.

— Так ты все-таки купила одну из Лорелеиных фигурок?

Инга кивнула:

— Сперва выбрала вдову, почти купила, но потом решила, что это как-то уж слишком по-мазохистски, так что вот, теперь у нас такой вот малыш.

Я наклонился, чтобы получше рассмотреть мальчугана, одетого в темный костюмчик. Он сидел на деревянном стуле, уронив светловолосую голову на грудь, с выражением скорби, застывшим на вышитом личике.

Несколько минут мы молчали.

— Она сказал, что его отца убило молнией. Это он перед похоронами.

— Я все-таки не понимаю, тебе-то зачем все это нужно?

Инга медленно провела пальцами по моей щеке, потом еще раз и еще. Глаза ее казались запавшими.

— Все это ерунда, — устало бросила она. — Если я и сумасшедшая, то ничуть не больше обычного.

Ночью мне снилось, что я на дедовой ферме стою рядом с виноградной беседкой слева от пристройки. Передо мной расстилаются поля. Сон был нецветным, так что все вокруг казалось серым. Рядом со мной стоит отец, все еще молодой и прямой, но отчетливо лица или фигуры я не вижу, только чувствую его присутствие в нескольких метрах от себя и понимаю, что он тоже смотрит на запад. Потом прямо у нас на глазах где-то вдали гремит взрыв, и в воздух поднимается косматое облако дыма, потом еще и еще — три гигантских клуба, заполонивших небо. Сзади раздается знакомый голос, который я сразу узнаю, — голос деда:

— Ба-бах!

Внезапно какая-то безудержная сила тащит нас назад, в дом, и мы с отцом, едва не упираясь макушками в потолок, оказываемся втиснутыми в крохотную каморку, не то чулан, не то чердак, который начинает ходить ходуном, все неистовее, и я снова слышу голос деда. Я знаю, он рядом, но головы не поворачиваю. Он произносит слово «трясет», а потом «землетрясение». Стены раскалываются на куски и рушатся, и тут я просыпаюсь.

Сон — штука экономная, все наперечет. Дымящееся небо 11 сентября, телевизионные кадры событий в Ираке, снаряды, взрывавшиеся на прибрежной полосе, где мой отец окопался в феврале сорок пятого, — все рвануло в унисон на родных сельских просторах Миннесоты. Три детонации. Три поколения одной семьи, трое мужчин под крышей дома, разваливающегося на куски, дома, полученного мной в наследство, дома, дрожащего и трясущегося, как тело моей племянницы, как мое собственное загнанное в угол тело, внутренние катаклизмы которого ассоциировались для меня с двумя людьми, давно покойными. Мой дед кричит во сне. Мой отец пробивает кулаками потолок у себя над кроватью. Меня трясет.

Девятого октября Бертон позвонил мне и срывающимся голосом объяснил, что полторы недели назад похоронил мать, отсюда вынужденный перерыв в нашем общении. Через месяц ей должно было исполниться девяносто. Историю его семьи я представлял себе в самых общих чертах. Его родители, немецкие евреи, перебрались в Нью-Йорк в конце тридцатых. Мать, как я припоминаю, была учительницей, отец занимал какой-то пост в Нью-Йоркском обществе этической культуры.[68] Бертон родился, когда матери было за сорок, так что он называл себя «запоздалым сюрпризом». Когда в 1995 году отец умер, Бертон переехал к матери в Ривердейл, что позволило и сыну не пойти с сумой, а миссис Б., которая слабела не по дням, а по часам, дожить свой век дома.

Когда неделю спустя мы встретились, мне сразу бросилось в глаза, что Бертон выглядит посуше. Он по-прежнему лоснился, но потом не истекал. Я постарался обойти сей факт молчанием, но он первым отважился упомянуть, что в его гипергидрозе наметилась положительная динамика.

— Я в некотором, как бы это сказать, смятении. Мне невероятно неловко упоминать об изменении в моем соматическом состоянии в присутствии психоаналитика, зная при этом, что потоотделение, точнее — резкое его сокращение в настоящий момент, в связи с кончиной матери, может быть истолковано как нечто…

Бертон помолчал и утер лоб, как я заметил, скорее по привычке, чем по необходимости. Наконец искомое слово было найдено:

— …Как нечто симптоматическое.

— Старина, горе влияет на людей по-разному. Я бы не стал слишком пристально анализировать то, что тебе явно на пользу.

Бертон залился румянцем. Он упорно разглядывал скатерть.

— В последний месяц мать меня не узнавала.

— Это очень тяжело.

Он кивнул.

— Инсульт. Кровоизлияние в мозг. Изменение типа личности.

Он насупился.

— Она помягчела. Я не знал, как реагировать на ее смех, совершенно неуместную веселость: бесконечные смешки, хихиканье, улыбочки. Но, надо признать, это лучше, чем злоба, безусловно. Я ведь читал о пациенте, начавшем после инсульта кусаться. Доходило до серьезных повреждений. Родным пришлось несладко.

Бертон поднял голову.

— Об этом, наверное, даже и говорить не стоит, но я все-таки скажу. Когда она стала угасать, ее самой не стало, она исчезла. И я тосковал по ней, прежней, несмотря на все ее… все ее экивоки. Да, представь себе, мне не хватало той, несговорчивой, противоречивой, издерганной, даже ядовитой местами, какой она была…

Он опять подыскивал слово и, наконец, произнес:

— …Во время оно.

Кроме нас в ресторане уже никого не осталось, мы были последними. Официанты нетерпеливо посматривали в нашу сторону, а Бертон все рассказывал мне о смерти матери и о своих, как он это назвал, «изменившихся обстоятельствах». Ему осталась родительская квартира и наследство, не золотые горы, конечно, но более чем достаточно для того, чтобы на долгие годы перестать думать о деньгах.

— А вдруг, — проронил он с загадочной улыбкой, — их можно обратить на благо достойному.

Когда мы ловили такси, которые должны были развезти нас по домам, Бертон схватил меня за руку, дернул ее вниз и сказал:

— Я не нахожу слов, чтобы выразить, сколь велика для меня ценность нашей прервавшейся на несколько лет дружбы, вновь обретенной после зияющего пробела. Благодарность моя тем полнее, чем отчаяннее сейчас моя борьба, скажем так, со звериной тоской. Это, разумеется, метафора.

Такси мчалось по Рузвельт-драйв. С противоположного берега Ист-Ривер была видна гигантская реклама «Пепси», парящая в черном небе. Почему-то мне она показалась прекрасной. В тот момент мерцающий логотип вышедшего в тираж символа американского капитализма приобретал привкус утраты, словно воплощение некоей коллективной мечты, которая давно развеялась. Смешно было вообще испытывать хоть какие-то чувства по отношению к рекламе газировки, но когда она растаяла вдали, я подумал: они уходят, уходят один за другим, наши отцы, наши матери — переселенцы и изгнанники, солдаты и беженцы, мальчики и девочки «времен оных».

Второго октября мисс Л. с улыбкой сообщила мне, что мы разрываем отношения. Она побывала на приеме у гемматерапевта и походила на групповые занятия для «жертв насилия», где собираются люди, которые ее «понимают по-настоящему». Некоторые из них отчетливо помнят себя и в год и в два. В эти силки массовой культуры она попадалась уже не в первый раз, но тут я особенно остро ощутил, что ее расщепленный мир питается примитивными категориями, о которых трубят в прессе и интернете. В ее разговорах со мной звучали отголоски расхожих штампов из демагогического языка пропаганды и новостных выпусков. Она говорила, но была в этот момент не здесь. Я сказал ей все это и спросил, обдумала ли она свое решение. В ответ она провизжала: «Да!!!», вскочила со своего кресла, плюнула мне в лицо и выбежала вон, не забыв при этом на прощание хлопнуть дверью.

Я вытер брызги слюны салфеткой и так и сидел, не шевелясь, до конца приема. Я знал, что она не вернется. В конце концов, я был всего лишь крайним в длинной череде аналитиков и психотерапевтов, от которых она уходила вот так же, хлопнув дверью. Бросай сама, пока не бросили тебя. Единственное, чего мне было искренне жаль, так это ее попыток приоткрыться, этих мучительных движений к иному способу бытия. При всей своей изломанности, мисс Л. прежде всего была заброшенным, нежеланным ребенком. И пусть на теле, как бы ей этого ни хотелось, шрамов не осталось, они изранили ее душу. Этот псевдокризис пусть частично, но коррелировался с воспоминаниями, пусть неотчетливыми и смутными. Физическая боль, на самом деле причиненная ей руками матери, сделала бы ее терзания правомерными, раз и навсегда обеспечив ей место среди «малолетних жертв насилия». Единственным ее утешением было хотя бы думать так. Это полностью соответствовало ее внутренней картине мира, конструкции столь жесткой и хрупкой, что стихийные возгорания были просто неизбежны. Все это я хорошо знал, но между нею и мной существовала еще одна зацепка — страх. Мой страх. Мисс Л. благодаря своему обостренному восприятию уловила запах чего-то, не осознанного пока даже мной самим.

На следующей неделе в субботу около полуночи я возвращался от Лоры пешком. Перед тем как подняться к себе, я замешкался внизу, пытаясь нашарить в карманах ключи. В этот момент раздался чей-то тревожный шепот, потом дверь в квартиру Миранды хлопнула, и не успел я понять, что происходит, как оказался лицом к лицу с Джеффри Лейном. Он ухмыльнулся, не пряча глаз:

— Ну, как оно все?

— Нормально, а вы как?

— И я нормально.

Я вертел ключи в руках.

— Ну ладно, — сказал Лейн, — пока, что ли.

Скользнув мимо меня, он выскочил на улицу и бросился бежать. Я смотрел ему вслед. Почему — не знаю, но я стоял и смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Не подожди я эти несколько минут, я не услышал бы, как плачет Миранда. Шторы в гостиной были задернуты, но окно чуть приоткрыто, и пока я тяжело переставлял по лестнице ноги, словно налитые свинцом, у меня в ушах звучали ее приглушенные всхлипы.

Я открыл дверь, вошел, сел в зеленое кресло, где читал по вечерам, и впервые за долгое время понял, что в голове у меня нет ни единой мысли. Час или больше я вслушивался в ночные звуки: шум машин, приглушенные голоса из чьего-то телевизора, отдаленную музыку, смех с улицы. Но Миранды я не слышал. Может, она вытерла слезы и легла спать.

Ингин звонок раздался после длинного рабочего дня. У меня на приеме было два новых пациента, которым порекомендовали ко мне обратиться, да еще мистер Р. сообщил, что от него уходит жена. Миссис Р. не хотела видеть рядом с собой того нового человека, который в ходе наших сеансов вдруг заметил, что мир приобрел необычайную тревожащую яркость. Ее муж стал больше смеяться, больше грубить, больше видеть. И секса ему тоже надо было больше, хотя объект его восстановленного либидо принял сие в штыки. «Окостенелый я был ей больше по душе». Я как раз просматривал свои записи по приемам, когда зазвонил телефон и в трубке раздалась страстная скороговорка моей сестры:

— Звонила Лорелея. Лиза ждет нас. Вот увидишь, она наверняка нам все расскажет. Ей совсем плохо, но в больницу она не хочет. Давай поедем в эти выходные.

Ингин энтузиазм меня разозлил:

— У меня конференция.

— Ты делаешь доклад?

— Нет.

— Тогда присутствовать не обязательно.

— Инга, послушай, поезжай одна, а потом мне все расскажешь.

— Но она ждет тебя. Со мной одной никто не станет разговаривать.

— Это еще почему?

— Потому что ты сын, мужчина, молодой хозяин. Дочери не в счет, я точно знаю.

Я молчал.

Ее голос стал мягче:

— Эрик, милый, у тебя что-то случилось?

У меня сдавило легкие.

— Все в порядке, не волнуйся.

В груди теснило все сильнее и сильнее.

— Жаль, конечно, что мама в Норвегии, но мы можем вылететь в пятницу вечером, переночевать в том же отеле, где останавливались в прошлый раз, встретиться с Лизой в субботу, а в воскресенье вечером быть дома.

— Инга, неужели тебе мало? Неужели ты и правда хочешь гоняться за этими химерами? К чему это все?

— Но ведь это из-за папы. Как ты не понимаешь…

— Да все я прекрасно понимаю.

— Просто ты боишься.

— Просто я работаю.

— Ты будешь об этом жалеть. Когда папа умер, тебя не было рядом. Ты не виноват. Ты пробыл с ним чуть не неделю, ты не можешь надолго бросать своих пациентов, любой отъезд тебе надо планировать заранее, я все понимаю, но когда он умирал, тебя рядом не было и глаза ему закрыл не ты. И я знаю, что ты об этом жалеешь, сам говорил. А сейчас у тебя есть возможность узнать что-то про его жизнь, вставить на место недостающий кусочек.

Я попросил время на размышление, попрощался и повесил трубку. Потом сидел на кухне и смотрел через стеклянную дверь на деревья в саду. Мне вдруг вспомнилось, как однажды я навещал отца в больнице. Кроме нас двоих, в комнате никого не было. Я просмотрел лист назначений и спросил:

— Боли есть?

Он еле заметно улыбнулся:

— Скорее неприятные ощущения. В носу от трубок этих кислородных, черт бы их побрал. И чешется иногда, то тут, то там. А болей нет.

В этот момент вошла сиделка. Отец, заслышав звук ее шагов, наклонил голову набок и рявкнул, словно герой военного фильма:

— Стой, кто идет!

Молодая симпатичная медсестричка наклонилась, почти прижимаясь щекой к его лицу. С ласковой улыбкой она потрепала отца по плечу:

— Свои.

Редкостное сочетание стоицизма и чувства юмора делало отца любимцем медсестер, санитарок и администрации инвалидного дома, причем эта сила обаяния действовала как волшебный эликсир и на его собственное душевное состояние. Он и в лечебнице мог радоваться жизни, хотя знал, что умирает, что никогда отсюда не выйдет, что единственные доступные ему зрелища — вид из узкого окошка и интерьер столовой, где люминесцентные лампы освещали его престарелых товарищей по несчастью, их кресла-каталки, согбенные спины и слепые глазницы, уставленные в никуда. Были там и ходячие, но с деменцией. Я помню старуху, которая за обедом не смогла донести вилку до рта. Вилка упала на пол, старуха вскочила и принялась издавать коротенькие отчаянные вопли, перемежавшиеся одним только словом:

— Помогите! Помогите!

Хомер Петерсен, один из соседей отца по столу, был в здравом уме, зато во время еды у него постоянно текло и сыпалось изо рта, так что белый бумажный слюнявчик, который на него надевали, чтоб не запачкать рубашку, к концу обеда напоминал разноцветную абстрактную композицию. Третьим их сотрапезником был его брат-близнец Милтон, не человек, а каменное изваяние, способное только кивать да хрюкать. Даром общения мать-природа братьев наделить забыла.

— Хомер и Милтон! Гомер и Мильтон! — сокрушался отец. — Боюсь, большие надежды, которые возлагали на них родители, обернулись крупным разочарованием.

Несмотря на свое окружение, по большей части находящееся на грани, за которой «дальше — тишина», отец в силу какого-то непотопляемого достоинства держался. За все время нашего разговора он «уплыл» от меня всего раз. Я много раз до этого видел, как он погружался в воспоминания или какие-то свои мысли. В детстве мне было довольно просто окликнуть его. У него на лице появлялось чуть ошеломленное выражение, потом взгляд снова фокусировался на мне и он с улыбкой продолжал прерванную беседу о климатических условиях, или исландских сагах, или жизни крота обыкновенного. По мере того как я рос, мне становилось все сложнее и сложнее вытаскивать его из этих глубин, как будто я разучился. Порой он прятал от меня глаза, порой я прятал глаза от него. В тот мой приход, когда я понял, что он от меня далеко, я напомнил ему про матч. Под конец жизни он перестал смотреть кино, да и книг читал все меньше, но американский футбол по-прежнему оставался его страстью. «Викинги» в тот день проиграли со счетом 24:17, это я помню со всей отчетливостью.

Я позвонил Инге и сказал, что еду с ней.

Во время нашего путешествия я узнал, что Инга еще раз была у Эдди, которая по-прежнему не собиралась расставаться с письмами и не желала говорить Инге, что в них, но клялась, что не давала их читать ни Бургерше, ни кому-то еще. Продавать их Инге она не торопилась.

— Если письма попадут ко мне, весь архив Макса окажется в моем распоряжении, а ей это не по вкусу, поэтому, наверное, она и не продает. Хотя, с другой стороны, чем лучше будут наши с ней отношения, тем лучше будет всем нам, а в особенности Соне, хотя она не собирается иметь ни с Эдди, ни с ее сыном ничего общего и об анализе ДНК отказывается даже говорить.

Мы и Генри помянули. Он прислал Инге окончательную редакцию своей книги «Макс Блауштайн: перипетии жизней».

— Очень странное чувство возникает, когда читаешь биографию родного человека. Это и Макс и не Макс. Это Макс, которого создал Генри. Там нет никакой фиги в кармане, нет никаких жареных фактов, он честно потратил на эту работу огромное количество времени. Я почти все просмотрела. Про женщин, которых он там упоминает, я знала раньше, знала, что и с первой женой, и со второй не все было гладко, да и про Эдди я уже тоже все знаю. Генри утверждает, что Макс был ею невероятно увлечен, потому что она наркоманка, а он находил обаяние в отчаянности. Что было, то было. Но вот он, например, утверждает, что Лавиния в «Похороненной рукописи» — это я.

Я вспомнил сюжет рассказа. Известный композитор на старости лет берет в жены балерину, женщину много моложе себя. Она вынуждена оставить сцену после травмы стопы. Десять лет они живут в любви и согласии, а потом он начинает страдать от физической немощи — тут и слепота и подагра, так что жена становится его сиделкой. Он решает, что пришло время писать мемуары, и берется за дело. Каждое утро по три-четыре часа он выводит историю своей жизни, а днем жена перепечатывает его каракули. Сперва она аккуратно переносит на пишущую машинку то, что нацарапано в рукописи, но по ходу дела работа захватывает ее все больше и она начинает потихонечку изменять текст: где-то исправляет одно предложение, где-то другое и так, очень осторожно, почти незаметно, в конечном итоге «переписывает» жизнь своего мужа, делая ее ярче и «истиннее». Он может писать, но читать то, что она печатает, не может. Старый композитор заканчивает книгу и вскоре после этого умирает. Лавиния кладет его рукопись в гроб, а отпечатанный вариант отсылает в редакцию, где его ждет издатель.

— Подразумевается, что я честолюбивая вдовица, сидящая на страже наследия Блауштайна.

— Он так и сказал?

— Я же говорю, подразумевается.

— Инга, Макс больше всего боялся стать тебе обузой в старости. Этот рассказ можно рассматривать как своего рода сублимированное признание ценности твоей работы и того, что ты сможешь жить без него. Лавиния — персонаж двойственный. Насколько я помню, старик написал скучнейшую историю, в которой превозносил себя на все лады, и она все переиначивает, движимая желанием спасти его. А Генри? Ну что Генри… Он боготворит писателя Макса Блауштайна и как его биограф вполне мог переложить на тебя какие-то собственные терзания. Ведь это он занимается жизнеописанием, а не ты.

Инга посмотрела на меня:

— Как это верно. В нем куда больше от Лавинии, чем во мне. Вот почему он так возится с анализом этого рассказа.

— Причем наверняка не отдавая себе отчета в истинной причине своих действий.

Наш разговор происходил в аэропорту Ла-Гуардиа, пока мы ждали посадку. Инга обхватила себя руками за плечи. В ее глазах стояли слезы, и я испугался, что она разрыдается прямо при посторонних.

— Почему ты так убиваешься? — спросил я шепотом.

Она шмыгнула носом:

— А вдруг я и в самом деле пытаюсь держать под контролем биографию Макса, хотя сама не имею на это никакого права. Может, пускай Эдди продает эти письма и показывает их кому угодно, а мне останется только быть выше, что бы ни случилось? Я просто не хочу, чтобы Соне стало еще больнее, чем есть сейчас.

Она опустила руки.

Я смотрел на тонкие пальцы моей сестры, вцепившиеся в сиденье пластмассового кресла, на синие набухшие дорожки вен и пару коричневых пятнышек на белой коже — возрастную «гречку». Наверное, именно эта ее поза вытолкнула из памяти на поверхность картину того давнего утра. Она сидит со мной рядом на церковной скамье, так же цепляясь пальцами за лавку и подняв глаза к витражу в алтарном окне. Девочкой Инга обожала благословение и каждое воскресенье ждала, когда пастор в конце службы благословит верующих, осенив их крестным знамением. Она запрокидывала голову, так что подбородок торчал верх, и зажмуривала глаза. Я страшно стеснялся, мне казалось, что на нее все смотрят, один раз я даже пихнул ее локтем в бок и спросил, почему она так делает, а в ответ услышал:

— Мне нравится слушать про светлый Божий лик.

Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Да призрит на тебя Господь светлым лицом Своим и помилует тебя!

Да обратит Господь лицо Свое на тебя и даст тебе мир.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.[69]

Маленький серый домишка с покосившейся застекленной верандой стоял на углу, и его заваленный опавшей листвой участок явно контрастировал с соседскими, владельцы которых прилежно поработали граблями. Мы открыли хлипкую дверь веранды, прошли мимо драного шезлонга и видавшего виды пластмассового гнома и нажали кнопку звонка. Инга стояла рядом со мной, я видел, что она дрожит, и хотя понимал, что не специально, все равно чувствовал поднимающуюся волну раздражения. Дверь открылась. На пороге стояла Лорелея с лунообразным, без улыбки, лицом и внимательно прищуренными глазами. Ее «Прошу!» прозвучало одновременно церемонно и надменно. Не произнеся более ни слова, она указала на стоявший в гостиной диванчик, покрытый шотландским пледом, и исчезла в глубине дома. Сейчас она играла на своем поле, пусть даже таком неприглядном, и это исподволь, но довольно ощутимо проступало в ее поведении. В ней чувствовалась навязчивость — качество, предполагающее склонность к садизму. Пока мы сидели и ждали, я смотрел на стоявшую на столе пластмассовую статуэтку в форме молитвенно сложенных рук и думал, как же мне омерзителен этот непременный атрибут домашнего очага в американской глубинке, когда к приторному благочестию неизбежно примешиваются мысли об ампутации.

Я повернулся к Инге и хмыкнул:

— Прямо как перед аудиенцией ее величества.

— Что-то ты развоевался с утра пораньше, — прошептала сестра в ответ. — С чего бы это?

Я и сам пытался разобраться, в чем причина, но нащупывал в душе только какой-то неотчетливый осадок, смутное чувство, что моя сестрица и две престарелые кукольницы пытаются втравить меня в историю, которая мне категорически не нравится, и вместе с тем не мог отделаться от неприятного ощущения реконструкции. Это состояние не было похоже на дежавю, когда человек вдруг понимает, что нечто подобное с ним происходило в прошлом. Оно больше напоминало параллельное существование. Мне вдруг пришли в голову слова «воскресшая из мертвых». Откуда-то тянуло плесенью, и я уцепился за этот запах, чтобы с его помощью добраться до забытого события, которое силилась реконструировать память. В этот момент Инга сжала мою руку, и я поднял голову.

Лорелея чопорно стояла в дверях.

— Тетя Лиза ждет вас. Вы увидите только то, что вам покажут. Посмотреть остальные предметы наследия нельзя.

Инга кивнула, а я опять еле подавил раздражение. Скажите пожалуйста, какая напыщенность! Придерживая дверь спиной, Лорелея пропустила нас в комнату, где на двуспальной кровати лежала Лиза Ковачек, урожденная Одланд. Из-под горы тяжелых одеял торчала только маленькая головка и ручки. Слева от кровати находился прямоугольный объект, накрытый простыней.

Тетя Лиза глядела неласково. Безгубая щель рта была плотно сжата, запавшие глаза прятались за толстыми стеклами очков в металлической оправе, так что их выражение нельзя было разобрать. Дряблая кожа под подбородком и на руках висела мешком, значит, за время болезни, какой — я пока не знал, произошла резкая потеря веса. Жалкие остатки седых волос были закручены в тугие спиральки и стояли на макушке дыбом, словно от изумления, что мало гармонировало с выражением ее лица. Она повернула голову в мою сторону и, не поднимая руки, поманила меня пальцем. Я чувствовал прилипшую к моему плечу Ингу. Лиза опять сделала мне знак, на этот раз — сесть на стул рядом с кроватью. Я подчинился. Она повернула ко мне лицо. Я вглядывался в ее изборожденные глубокими морщинами обвисшие щеки, помутневшие от катаракт глаза, увеличенные линзами очков, грубые келоидные рубцы на шее. Эти запущенные глаза и уродливые шрамы пробудили в моем сердце образ девочки из горящего дома, к которой я испытывал неподдельную жалость. Она водила правой рукой по одеялу с моей стороны, пытаясь нашарить мою руку. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, а про себя отметил, что хватка у нее будь здоров и температура нормальная.

— Ларс, — произнесла она с придыханием.

— Я его сын, Эрик.

— Сама знаю, — резко отозвалась Лиза. — Вы что, думаете, у меня не все дома?

— Нет, конечно, — улыбнулся я.

Я, не задумываясь, ответил ей голосом доброго доктора, которым пользовался тысячи раз, но Лизе он пришелся по сердцу.

— Ларс красавец был, — произнесла она ясным голосом.

При этих словах она еще крепче стиснула мне руку. Инга оперлась на мое плечо, наверное, чтобы не упасть. Ни я, ни она ничего не сказали старухе в ответ. Я посмотрел на Лорелею. Застыв от напряжения, она по-прежнему стояла, прижимая открытую дверь спиной.

Лиза подняла глаза к потолку:

— Ни единого слова не сказал. Никому, никогда.

Именно в этот момент я понял, что так раздражен с самого утра, потому что боюсь. Старуха явно хотела сделать какое-то признание, и история, которую она собиралась поведать, могла изменить мое отношение к отцу. Я выжидательно смотрел на нее, а она явно упивалась сценой, которая была срежиссированна от и до. Все было продумано до мелочей, и причесочка, и даже смертный одр, который вполне мог оказаться частью декорации. Для умирающей она слишком хорошо выглядела. Вот Лиза кивает стоящей наготове Лорелее, та подходит к предмету слева от кровати, сдергивает с него простыню, а там, как я и ожидал, куклы.

Лизины пальцы все так же держали мое запястье. Я подвинулся, чтобы лучше рассмотреть фигурки. Инга наклонилась и присела на корточки. На низком столике были расставлены три диорамы — другого слова для того, что я увидел, мне подобрать не удалось. Перед нами стояли три деревянных короба, метр на метр двадцать, с маленькими фигурками внутри. Действие, должно быть, происходило ночью на открытом воздухе. Поля, звездное небо и маленький белый домик были нарисованы на задней стенке. Пол устилала вонючая грязь, запах которой я чувствовал даже там, где сидел. В первой сцене светловолосая девушка, одетая в голубое платье, корчилась на земле. Кукольный рот, вышитый алыми нитками, казалось, разрывался от крика. Погладив Лизину лапку, я осторожно высвободил пальцы и перегнулся вперед. Между ногами куклы змеился темный шнурок, с другого конца присоединенный к костлявому синюшному тельцу, испещренному красными пятнами. В следующем коробе я увидел высокого худощавого паренька в комбинезоне. Опустив темную кудрявую голову, он наклонялся над девушкой, валявшейся в грязи. В руке у него был зажат нож, которым он собирался перерезать пуповину. На заднике последнего короба дома видно не было, только поля. Парень орудовал лопатой, ногой вгоняя ее поглубже в землю. Девушка, свернувшись калачиком, лежала тут же. Рядом с ней покоилось крохотное тельце, замотанное в тряпицу.

— Вот и вся история про Лизу и Ларса, — сказала старуха.

— Ре-ребенок? — тихо спросила Инга.

Старуха ответила в потолок:

— Мертворожденный. Не дышал, когда родился.

Теперь голос сестры звучал громче:

— От нашего отца?

Голова на подушке чуть дернулась в сторону Инги:

— Нет. От Бернта Любке.

— А кто такой Бернт Любке? — вступил я в разговор.

— Кто надо, — сварливо отрезала Лиза. — Никто, ничто и звать никак. Отребье из Блу-Винга. К вашей семье никакого отношения не имел. А Ларс свое слово сдержал.

Инга шагнула к кровати:

— Но куда вы пошли потом? И почему рожали в чистом поле? А беременность как вам удавалось скрывать? Неужели ничего не было заметно?

— Значит, не было, — огрызнулась Лиза.

Голос ее срывался на истерический крик.

— И вообще, это к делу не относится! Нечего тогда и нос совать, куда не просят!

Лорелея сделала шаг от двери. В ее вспыхнувших глазах читалось жестокое удовлетворение.

Я наклонился к лежащей на кровати старухе и положил ей руку на плечо:

— Простите, пожалуйста, мы не нарочно.

Она не поворачивала головы, продолжая смотреть в потолок.

— Да какая разница. Не хотела я ребенка, что правда, то правда.

Она помолчала.

— А отец ваш, он меня услыхал, вот как все вышло. Услыхал, прибежал, мать хотел позвать, я не дала. Поклясться заставила, что не скажет. Схватки были ужасные, жуткая боль, но когда все кончилось, это уже было как не со мной. Я только смотрела. На кровь, на малышку, но все как будто далеко. Так же было, когда я их делала. Как будто меня это и не касается.

Инга передвинулась к концу кровати:

— А зачем вы приходили к отцу, когда он работал у Оберта?

Лиза прикрыла глаза:

— Он мне тогда три доллара одолжил. Я их так и не вернула. Красивый он был, отец ваш, и воспитанный…

Она приподняла очки и принялась тереть правый глаз.

— Ларс мне сказал, девочка это была. Я ведь чего боялась-то, что скажут, будто я ее убила. Он ее и закопал.

Никто не проронил ни слова. Я представил себе, как отец опускается на колени пред ямой, которую выкопал, и опускает туда малютку. А где могла быть эта не известная никому могила? На возникшем в памяти пейзаже окрестностей фермы все казалось серым.

Лиза впервые обратилась к Инге:

— Вы кого купили? Лесли Рострума?

Инга кивнула. Ее больше не трясло.

— Да, наверное. Мальчика на похоронах.

— Тот еще был паршивец, — грубо бросила она, потом прищелкнула языком, глубоко вздохнула и продолжала: — Я давно поняла, что могу их сама делать, людей этих. Еще до того, как Уолтер пришел и рассказал мне про пожар. Я ее начала делать, сгоревшую Лизу, ну, и всех остальных. Я много сделала, все Лорелее отойдет, как помру. Пожара-то я не помню. Только вот это и осталось.

Лиза бродила пальцами по шее.

— Даже и не знаю, как оно случилось.

Она торжественно сложила руки на груди, словно примеряя позу вечного покоя, и закрыла глаза. Потом снова открыла.

— Могилы и мамы моей, и братика еле нашли, заросло все. Так мы все прибрали, почистили, вот Лорелея не даст соврать.

— Все почистили, — с напором отозвалась Лорелея.

Она шагнула к кровати и поправила подушку под Лизиными кудельками, что было совершенно не нужно, но давало племяннице возможность подвигаться.

— Тетя Лиза, вам надо отдохнуть, — сказала она.

На старческом личике появилась слабая улыбка.

Лорелея разгладила руками покрывало, потом коротким яростным рывком приподняла край матраса и заткнула под него простыни и одеяла.

— Хорошо? Туго? — спросила она, наклоняясь над теткой.

Лиза смежила веки и снова улыбнулась.

Лорелея повернулась к нам:

— Тете Лизе пора спать.

С этими словами она выразительно посмотрела на дверь.

Мы все поняли. Она шла за нами следом, энергично припадая на одну ногу. Прежде чем выйти из дома, Инга на мгновение задержалась на веранде.

— А где сгоревшая Лиза?

— Не здесь, и посмотреть ее нельзя. Тетя Лиза согласилась показать только композиции с вашим отцом.

— Должно быть, все эти куклы были сделаны много лет назад, — сказал я, — когда глаза видели. Сейчас у нее такие катаракты…

Лорелея застыла, как от удара, и, выдержав паузу, ответила:

— Разумеется, теперь исполнение на мне, но все задумки и все руководство за тетей Лизой.

Память не сохранила ни прощального рукопожатия, ни самих слов прощания, так что их скорее всего не было. Мы прошли через веранду и, увязая в опавшей листве, добрались до машины. Наш белый взятый напрокат автомобильчик сиротливо ждал нас, припаркованный на неприглядной провинциальной улице. У меня даже сердце сжалось.

Некоторое время мы ехали молча. Я смотрел на черный асфальт дороги, на линии проводов впереди, на желтые и красные купы деревьев, вспыхивавшие то тут, то там и нарушавшие монотонность плоского ландшафта. Холодный воздух из открытого окна свистел мне в ухо.

— У меня как-то был пациент, — прервал я молчание, — который, до того как его госпитализировали, четыре года ни с кем не разговаривал. Привезли его отец и мачеха. Он, оказывается, бросился на нее в гараже с совковой лопатой. Первые несколько месяцев в ответ на мои слова либо кивал, либо качал головой, вот и все общение. Поскольку он все время молчал, я иногда читал ему вслух, чаще всего стихи. Хотя внешне он оставался совершенно безучастным, я чувствовал, что ему нравится. Анамнез его я представлял себе очень приблизительно. Со слов отца, у матери было «плохо с сердцем», она умерла, когда мистеру Б. было семь лет. Потом он рос, все было нормально, и вдруг в один прекрасный день замолчал. Я попробовал поговорить с ним о том, что произошло в гараже, реакции ноль. Мы работали с ним несколько недель, и я решил поднять эту тему еще раз. Он взял у меня со стола лист бумаги, ручку и написал: «Это был не я».

Инга несколько секунд не отвечала, потом кивнула.

— Похоже, что при этих родах Лиза и ребенка потеряла, и себя, словно вся вытекла из собственного тела. Она перестала чувствовать. Вообще.

Она посмотрела в окно, опять помолчала и, наконец, сказала:

— Ну ладно, предположим, это была тайна, страшная тайна, которую хранили долгие годы, но нам-то это ничего не объясняет. Про папу мы ничего не узнали.

— Ну да, кроме того, что он умел держать слово.

— Так это и раньше было известно, — отозвалась Инга.

— Да, — сказал я. — Это и раньше было известно.

Ночью я не мог заснуть. Измученный беспокойными путающимися мыслями, я несколько часов проворочался под стеганым одеялом в номере отеля «Андреус», потом оделся, спустился по лестнице, прошел через полутемный вестибюль, вышел на Дивижн-стрит, где стояла машина, и поехал на дедовскую ферму. Мне повезло, что ночь стояла лунная, иначе пришлось бы оставить включенными фары. Свернув с шоссе к старому дому, я спросил себя, чего же мне надо. Искать тут было нечего, разве что счастья? Дом стоял запертый, все предметы домашнего обихода, которые с течением времени попали в разряд старины или винтажа, из него давным-давно вывезли. Да и хулиганье местное тоже руку приложило, изрубив то немногое, что осталось от мебели, в щепья. Когда это произошло, бабушка еще была жива, они с моим дядей жили в Сент-Поле, и я помню злые слезы, с которыми она встретила это известие. Отец, пока хватало сил, приезжал, подстригал газон, подмазывал стены пустого дома, когда под облупившейся белой краской проступала серая древесина. Он заменил треснувшие стекла, снес навес, который держался на честном слове, и все в одиночку. Хоть он и говорил, что Фредрик тоже кое-что делает, все знали, что работы на ферме — исключительно его пунктик. Теперь я плачу какие-то смешные налоги и счета за минимальное техобслуживание, это ради отца, он был бы доволен. Разумеется, он надеялся на большее, думал, что плотницкие навыки, которые он мне привил, найдут приложение и пойдут на благо усадьбы. Я сел на крышку погреба. Впереди маячила колонка, за ней поля и далеко на горизонте — силуэт церкви. Я думал о неведомой могиле, о безымянной малютке и о странных тряпичных куклах. Разве неодушевленные объекты способны передать, что такое роды? Ощущение мокрой темной головки, сопротивляющейся твоим пальцам, которые придерживают ее, помогая выбираться из раскрытого влагалища, пока, наконец, не появится подборочек, потом поток крови и околоплодной жидкости, когда маленькое извивающееся тельце винтом скользит тебе в руки и крохотная грудная клетка вздымается, отчаянно стараясь сделать первый в жизни вздох, этот странный надсадный крик, наложение зажима на пуповину, ее пересечение, извлечение плаценты, студенистым месивом вываливающейся из припухших половых губ родильницы. Наверное, отец, фермерский сын, все это видел у домашней скотины и мгновенно понял, что в крохотном тельце у него в руках нет жизни, что это трупик. Значит, он зарыл послед в землю, а бездыханную малютку замотал в носовой платок. Ему и Лизе пришлось пойти ближе к лесу, чтобы похоронить девочку там, где могильный холмик не распашут и не разровняют.

Лиза, по ее собственным словам, ничего или почти ничего не чувствовала, значит, просто безучастно ковыляла следом и молчала, пока ей не вздумалось взять с отца обет молчания, и, поскольку вряд ли у кого-то из них была при себе Библия, клясться скорее всего пришлось ее именем. Я знаю, что ты никогда никому не расскажешь про то, что случилось, ведь мы поклялись на БИБЛИИ. Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остался, ничего знать не надо. Ты дал мне слово. То, что было после, относится к загадочному «наследию». Инга употребляла то же самое слово, когда говорила о посмертных произведениях Макса, о его искусстве. Я вспомнил рассказ Миранды о Резаном Холме. В этой истории время искривляется. «Я мужчина». Плод в утробе спасает мать, а не наоборот. Знамение становится легендой: воины-мароны обязательно дадут отпор британским поработителям, принудят их подписать договор, и торжество этой победы должно озарить многие поколения. Нужен чистый нож. Лизе Одланд пришлось ждать всю жизнь, чтобы вернуть себе младенчество, и теперь роль воскресшей из мертвых матери, восставшей из гроба, чтобы спеленать свое дитятко, играла Лорелея. Хорошо? Туго? Ночь была холодная. Дул западный ветер, и я поднял воротник. Мать мистера Б. вскрыла вены в ванной. Отец обнаружил тело, когда красная от крови вода начала выливаться из-под запертой двери. Завернув кран, он спустился к сыну, который был в кухне на первом этаже, и коротко объявил:

— Мама умерла.

Потом мальчика заперли в комнате, и он просидел так несколько часов. Взрослые лгали ему о причинах смерти матери, хотя то, что сгубило миссис Б., вполне можно метафорически описать как «сердечную недостаточность». Как много немоты. Получается, что человек вынужден всю жизнь сохранять себя, подпирая и укрепляя старые стены своего дома, что-то подлатывая, что-то подкрашивая, воздвигая таким образом молчаливую крепость, куда и откуда никому нет ни входа, ни выхода. Я помню запухшие Сонины глаза. Я не хочу так жить! Не хочу! Когда сидеть неподвижно стало совсем невозможно из-за ночного холода, я поднялся, обошел усадьбу, но ветер вскоре загнал меня в машину. Не знаю, сколько я там просидел, но мне все время казалось, будто я жду чего-то. Чего?

А потом я вошел в дом. Дверь пристроенной летней кухни легко отворилась, и я оказался внутри. На полу валялась рухнувшая потолочная перекладина. Краска на стенах облупилась. Перед большой черной плитой стояли козлы для пилки дров. Я медленно повернулся влево и увидел, что в кресле рядом с раковиной сидит мой отец, но не старый, а молодой. Он был в темных очках, которые я помнил с детства. Подойдя ближе, я позвал:

— Папа, это ты?

Он начал говорить мне что-то о подстрочных примечаниях, но я все время терял нить, потому что голос отца звучал глухо, как из другой комнаты, хотя его гладкое, без морщин, лицо находилось настолько близко, что мне казалось, будто я рассматриваю его через увеличительное стекло. Кислородного баллона рядом не было, не было ни шрама на носу после онкологической операции, ни слухового аппарата, и левая нога гнулась. Но пока я стоял перед ним, он старел на глазах, и вскоре на месте молодого отца сидел старец. Темные очки сменились очками в металлической оправе, которые я видел во время своего последнего приезда, кожу изрезали глубокие морщины. На правом крыле носа, куда после удаления злокачественной опухоли ему пересадили кожу с головы, появилось синюшное пятно. Он улыбался.

— Но разве ты не умер?

— Конечно умер, — сказал он, наклоняясь вперед и беря мои руки в свои.

Я чувствовал прикосновение его длинных костлявых пальцев, сжимавших мои ладони все сильнее, и меня захлестывало такое счастье, что казалось, будто лопнет сердце. Его глаза светились прежней любовью, и он сказал:

— Эрик, сынок, мы теперь сможем видеться, вот так!

Я торопливо кивал. Его теплые руки по-прежнему не отпускали меня. Потом он прибавил:

— Но только не по пятницам.

Голос его звучал очень серьезно.

Сквозь ветровое стекло я увидел забрезжившие лучи рассвета и взглянул на часы приборной панели. Сон пришел и ушел, а я и не заметил. Господи, сколько времени прошло! Я повернул ключ в замке зажигания, выехал задом на шоссе и погнал по направлению к Блуминг-Филду. Призрак моего отца стоял у меня перед глазами как живой, он был со мной, я чувствовал его дыхание, и слава богу, что дорога в этот час была пустой, а значит, у меня было несколько минут, чтобы прийти в себя. Я проехал знакомый транспарант с надписью «Добро пожаловать в Блуминг-Филд — город коров, колледжей и красивой жизни!» и вспомнил последние слова, которые отцовский призрак сказал мне. Сейчас, наяву, они показались мне забавными, и у меня мелькнула мысль, что необходимый для юмора люфт во сне отсутствует, но потом я вспомнил про Страстную пятницу. В отцовской фразе таилась христианская история смерти, погребения и воскрешения из мертвых. Именно в этот день отец навестить меня не мог, но вместо этого явился мне на заре в воскресенье. Страннейшая все-таки штука мозг, думал я, глядя на низкие розовые и голубые облака, расцветившие рассветное небо над сонным приземистым городком.

По дороге в аэропорт Инга медленно произнесла:

— Возможно, глубоко в сердце ты хранил тайну, слишком драгоценную во всей полноте радости или муки, чтобы разделить ее с другими.

— Откуда это?

— Кьеркегор, предисловие к «Или — или». Он начинает с того, что всегда сомневался в правоте современных философов, утверждавших, что внешнее и внутреннее суть одно и то же. Тут он, конечно, прав. Потом, подведя читателя к мысли о невысказанности, вдруг начинает следующий абзац с признания, что постепенно его излюбленным чувством стал слух. Ухо лучше всего ощущает внутреннюю сущность, которую выражает голос. Он пишет об исповеди, когда слушающий и говорящий отделены друг от друга. Если ты не видишь лица человека, а только слушаешь, то между зрением и слухом не возникает дисгармонии. У слушателя складывается некий внутренний образ говорящего. То же самое происходит и при чтении, но об этом Кьеркегор не говорит, а просто без объявления войны принимается рассказывать историю, как однажды случайно увидел на витрине старинное бюро, которое ему очень понравилось. Он заметил, что ищет повод снова пройтись мимо магазина и полюбоваться на приглянувшийся ему предмет, это происходит все чаще и чаще, тут он, наконец, не выдерживает и решается на покупку. Радости его нет предела. Проходит какое-то время, и наступает день, когда он уезжает из города на неделю отдыхать. Заказан экипаж, собраны вещи, а он случайно проспал. В панике он вскакивает, мечется по комнате, одевается и вдруг понимает, что взял с собой маловато денег. Как на грех, ящик бюро, где хранятся деньги, не открывается. С улицы доносится рожок форейтора, возница ждет, а он не знает, что делать. Тут кровь бросается ему в голову, он приносит топор и лупит им по своему ненаглядному бюро, но промахивается. Ящик так и остается запертым, зато от удара срабатывают какие-то скрытые пружины и открывается дверца, которую он раньше не замечал, а за ней потайное отделение, набитое бумагами. Так он находит две рукописи, написанные двумя разными людьми. Неужели не помнишь?

— Смутно.

Честно говоря, я слушал все как в первый раз, хотя у меня было ощущение, что если не всю книгу целиком, то уж какие-то ее фрагменты я читал.

— Все это, разумеется, мистификация, и предисловие написано от лица вымышленного издателя по имени Виктор Эремита. Его задача — встать между писателем и читателем, отделить их друг от друга, как на исповеди.

— А зачем ты мне все это рассказываешь?

— Доверься мне, примирись со мной, — выпалила Инга. — Я всегда чувствовала, что это бюро на самом деле — метафора, что речь тут о живом человеке, который, как терзаемый чувством вины умирающий отец Кьеркегора,[70] вдруг под нажимом открывает другому тайну, которую много лет носил в себе. Дальше в предисловии к «Или — или» Эремита пишет, что он попросил у изуродованного бюро прощения и уехал. Несчастный сломанный ящик остается дома, но его содержимое — рукописи, его внутренний голос — он забирает с собой.

— У каждого есть свой потайной ящик.

— Именно, причем его ведь так просто не обнаружишь. Эремита специально пишет, что подобные вещи происходят только по счастливой случайности.

— Ты думаешь про папу?

Инга кивнула.

— И про Макса, — сказала она. — Там ведь еще одна интересная деталь. Издатель пишет, что обе рукописи, написанные двумя разными людьми, он называет их А. и Б., по сути дела, следует считать принадлежащими одному автору. Пусть это невероятно, необъяснимо, недостоверно исторически, но он смотрит на все именно так: или — или, дублированный внутренний диалог. Не один внутренний голос, а два, Обольститель и Этик в одном лице. Даже если забыть о лукавом саморазоблачении — мало А. и Б., там вдруг еще и К. мелькает, — важно другое. Мы всегда стремимся найти или увидеть в одном теле кого-то одного, в то время как на самом деле их куда больше, и они никак не договорятся друг с другом. Время тоже играет свою роль. За всю жизнь у человека столько разных «я», и все они равноправны, все разом. В Максе пряталось несколько человек. И это не маски, не персонажи, тех вообще были сотни, а просто Макс в каждодневной жизни.

Инга понизила голос.

— Когда мы были в Париже, незадолго до его болезни, помню, днем пошли в какую-то киношку на рю Кристин. Мы там жили неподалеку, в Шестом округе. После сеанса выходим на ярко освещенную улицу, я смотрю, а у него лицо серое. Он закурил, прислонился к стене, заглянул мне в глаза и говорит: «Девочка моя, у нас все хотят отобрать. Но это мы еще посмотрим». Я рассмеялась, потому что это был не он, а прямо герой из фильма «нуар»; мы как раз смотрели какую-то ленту Жюля Дассена. Только он в ответ не смеялся. На сером лице серые глаза и во взгляде тоска, словно перед ним не я, не Инга…

Она замолчала, улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Словно он видит тебя впервые.

— Возможно, — вздохнула она. — Я никогда про это не говорила. Никому. Уж Генри-то точно. Мы вернулись в наш отельчик, легли в постель. Комната была залита предвечерним светом. Такая красота! Потом я пошла в ванную. Выхожу — а он сидит голый на кровати, лицом к окну, голова опущена, руки сложены на коленях. Я застыла в дверях, но он меня не видел и не слышал, потому что сам с собой говорил на языке жестов. Для сценария «Синевы» ему понадобилось выучить американский язык глухонемых, не в совершенстве, конечно, а так, основы. И его это страшно занимало.

— Ты поняла, что он говорил?

— Только потому, что это была цитата из фильма. Помнишь, когда Аркадий ищет Лили, он оказывается не то на складе, не то на закупочной базе, где полно безликих манекенов в одежде, которую она носила в предыдущих сценах. А в углу стоит комод, помнишь? И в нем много ящиков…

— Конечно! Он один за другим начинает рвать их на себя — а они пустые — и швырять их на пол, доходит до последнего и тут слышит слова, которые произносит незнакомый голос: «Я не могу тебе сказать».

— А потом Аркадий повторяет это на языке жестов.

— Значит, Макс сидел на кровати и жестами говорил «Я не могу тебе сказать», так?

Инга кивнула:

— Несколько раз подряд.

— И ты считаешь, что он таким образом подавлял в себе желание облегчить душу и рассказать тебе правду об Эдди или еще о чем-то, и что это и есть та тайна, которую она тебе не открывает?

Я посмотрел на Ингу, но она сидела отвернувшись.

— Ты, братик, конечно, убежден, что я часто заговариваюсь, но ведь я не просто так перед тем, как рассказать тебе про Макса, вспомнила о Кьеркегоре и его «Или — или». Значит, у меня была причина. В предисловии есть такие слова: «Кажется, что один автор входит в другого, словно части китайской шкатулки-головоломки». Я стояла в дверях, смотрела, как пальцы моего мужа складываются в слова «я не могу тебе сказать» и думала: а какой именно Ты не можешь сказать это Мне и какой именно Мне, нас ведь так много!

— Но ты не спросила?

— Он же не знал, что я смотрю.

Инга тихонько улыбнулась:

— Да и не хотелось мне тогда ни ревновать, ни выпытывать. В тот день он был только мой. Я отчетливо помню, как подошла к нему и положила ему руки на плечи. Мы смотрели на парижские крыши за окнами, на облака, и я сказала себе: «Запомни это счастье».

Голос ее звучал негромко и задумчиво.

— Запомни хорошенько, потому что оно очень скоро кончится.

Когда поздно вечером я переступил порог собственного дома, какая-то часть меня все еще была на ферме с отцом. Я вытащил затрепанные тетради воспоминаний и принялся листать их.

Наша жизнь полностью зависела от времени года, а иногда висела из-за него на волоске.

Отец писал о непролазной весенней грязи, когда ноги увязали так, что шагу ступить было нельзя, о летних бесчинствах, творимых на полях кузнечиками, гусеницами, воронами и белками, о зимних заносах, отрезавших ферму от всего света. Он писал, как варили к Рождеству пиво, писал о кошачьих концертах под окнами новобрачных, о кадрили, о присохших к одежде и прилипших к коже ячменных лепешках, о кострах Гувервиля,[71] где грелась голь перекатная. Но я искал не этого, не бытописаний давно минувших дней, не истории про Лизу и ее умершую малютку. Я искал тропинку, которая впустила бы меня внутрь этого человека.

Отец был добрым. Доброта матери зачастую была избирательной. Доброта отца не различала своих и чужих. Чужие это мгновенно чувствовали и прикипали к нему, свои воспринимали как нечто само собой разумеющееся, но находились и те, кто был не прочь поживиться от его щедрот. Он был кладезем местных преданий и отменным рассказчиком. Его ближайшие друзья тоже могли, много чего порассказать, но они уходили один за другим, он пережил их всех. Под старость отец очень терзался из-за развала соседского мирка, столь хорошо ему знакомого, и даже сказал как-то, что нет беды страшнее, чем подкравшееся из-за угла одиночество.

Он писал словно о себе самом. А может, и правда о себе, просто он об этом не догадывался.

— Так ты же просто влюблен в эту свою жиличку с первого этажа! — возмущенно всплеснула руками Лора.

Я смущенно заерзал на другой стороне кровати.

— Но ведь ты сама говорила, что не хочешь серьезных отношений…

Лора села и повернулась ко мне. В глазах ее светилось неподдельное чувство.

— Слушай, Эрик, что бы между нами ни происходило, это важно и для меня и для тебя, по крайней мере, я так думала. Господи ты боже мой, мы же с тобой коллеги, так давай поговорим начистоту.

Она взяла себя в руки.

— Я не знаю, что с нами будет дальше, но если между мною и тобой встанет какой-то, пусть воображаемый, третий объект, то дальше не будет ничего. Это я могу тебе пообещать со всей ответственностью.

Я медленно сел. Лора скрестила руки на груди, и сейчас, когда разговор принял столь угрожающий характер, казалось, что она прикрывает ими свою наготу. Я скользил глазами по ее округлому животу, по курчавым волосам на лобке, потом притянул ее к себе и поцеловал в шею, но она вырвалась.

— Ну так как же?

Я смотрел ей в глаза, понимая, что расставаться с ней мне очень не хочется, но, судя по всему, мои слова о Миранде оказались куда откровеннее, чем мне казалось, так что вместо того, чтобы, как обычно, остаться у Лоры до утра, я встал и побрел по ночному холоду домой.

Когда я открыл дверь мисс У., она показалась мне еще более напряженной и одеревеневшей, чем обычно. Усевшись в кресло, она сухо бросила:

— Видела, кстати, вашу фотографию на вернисаже.

— На каком вернисаже? Где? — ошеломленно спросил я.

— В Челси. На открытии фотовыставки Джеффри Лейна.

Я слышал шум собственного дыхания, слова падали словно камни. Свершилось. Ноябрь.

— Как я поняла, автор фотографий — один из ваших пациентов.

Мне пришлось объяснить ей, что выставку я не видел, что Джеффри Лейн к числу моих пациентов не принадлежит и что фотография или фотографии, уж не знаю, что там, были сделаны без моего ведома или разрешения.

Мисс У. выпрямилась в кресле:

— Я просто подумала, так ли уж полезна вся эта говорильня.

— Вы задумались об этом после выставки?

— Вы же там сами на себя не похожи, — выпалила она.

Трудно описать захлестнувшее меня чувство растерянности. Мне показалось, что меня ограбили, отняли что-то самое дорогое, и хотя сам я этого безобразия не видел, но от унижения был готов сквозь землю провалиться. Где-то с полминуты мне пришлось помолчать, подбирая слова для искреннего ответа, который не перечеркнул бы всю нашу совместную работу. Наконец я сказал:

— Судя по всему, мои снимки использовали таким способом, который бы мне откровенно не понравился, но давайте мы поговорим о том, что почувствовали вы и почему эти фотографии заставили вас усомниться в пользе лечения в целом.

В голосе мисс У. отчетливо звучали механические нотки, словно играла грампластинка:

— Вы сидите и слушаете. Но я вас не знаю.

Я объяснил, что мое положение сейчас самое незавидное, потому что фотографий я не видел.

— Вы на них очень страшный, — произнесла она и потом добавила, понизив голос: — Бешеный просто.

Я понял. Самый большой ужас ей внушало безумие, невозможность контроля над собой. Ее мать страдала агарофобией. Много месяцев подряд мы говорили о ее боязни эротических переживаний, о чувстве влечения и страха, которые она испытывала по отношению к своему отцу и ко мне, о панике по поводу возможного срыва, а теперь у нее перед глазами было наглядное воплощение всех ее кошмаров. Когда в конце приема она пошла к двери, я смотрел, как она двигается. Как закованный в латы рыцарь. Дверь закрылась. Я положил голову на стол, пытаясь отогнать подступившие к глазам слезы. Если бы не следующий пациент, вряд ли бы мне это удалось.

Вернувшись домой с работы, я нашел письмо от Миранды и рисунок. Она подсунула их под дверь, как делала Эгги в самом начале нашего знакомства, когда пыталась своими цидулочками привлечь мое внимание.

Эрик!

Сегодня утром я ходила на выставку Джеффа. Открытие было вчера вечером, но я решила пропустить, поскольку точно знала, что увижу там свои фотографии, а при таком стечении народу это был бы перебор. Он напустил вокруг первого показа такого тумана, что я в конце концов вообще перестала спрашивать. Там много наших с Эгги снимков, в большинстве своем безобидных, хотя есть и такие, за которые мне неловко. И есть одна фотография, которая скорее всего покажется обидной Вам. Я пыталась дозвониться ему весь день, никто не берет трубку, наговорила несколько сообщений на автоответчик, пока безрезультатно. Самое разумное, по-моему, — просто не обращать внимания. Мне важно, чтобы Вы знали, как мне неприятно и как я кляну себя за то, что из-за меня все это на Вас свалилось. Эглантина и я уехали на выходные к моим родителям. Перезвоните, как сможете.

Ваша Миранда.

Рисунок был выполнен тушью и цветными карандашами. В верхней трети листа две фигуры, женская и детская, стояли спиной к зрителю на улице, очень похожей на нашу: череда домов из бурого камня, как у нас, в Бруклине, высокие деревья, газовые фонари, припаркованные машины и пожарная колонка. Эта часть рисунка была выдержана в черно-белых тонах с вкраплениями серого и чем-то напоминала фотографию, а ниже, без четкой разделительной линии, начинались цвета, и улица расплывалась в грязном месиве темно-зеленого, синего и коричнево-красного. Присмотревшись, я различил вереницу призрачных чудовищ с большими рылами или рыльцами, раззявленными пастями или полным отсутствием ртов, висячими ушами, выпученными глазами и оскаленными клыками. У одного был чудовищных размеров фаллос, у другого волосатый хвост, у третьего кровоточащий анус. Их уродливые тела причудливым образом перетекали в крыши отдельных домов, вздымавшихся под какими-то немыслимыми углами и образовывавших улицу в нижней части листа. Здесь цвета бушевали вовсю. Окна, двери, крылечки обрамляла пышная растительность с причудливыми плодами. И снова появлялись фигуры женщины и ребенка. Они сидели на ступеньках розовой лестницы перед домом, глядя в глаза друг другу. За спиной у девочки были крылья.

В субботу днем я вошел в галерею. Надвинутая на глаза старая бейсболка и шарф должны были помочь мне остаться неузнанным. Заведомая глупость, сознаю. Я переводил взгляд с одной стены на другую, но, к счастью, ни одной большой своей фотографии не заметил. Экспозиция называлась «Жизни Джеффа: альтернативные фантазии на тему множественной личности». В галерее было несколько залов. Несмотря на снедавшее меня желание быстренько обежать выставку, чтобы найти свое фото, я решил смотреть все по порядку. Начиналась она с того, что никаких изображений вообще не было, просто четыре пустых прямоугольника и сопроводительная подпись: «Родители родителей. Документальные свидетельства отсутствуют». Следующие две работы представляли собой большие черно-белые фотографии 60 на 120, очевидно любительские, и, из-за многократного увеличения, очень нерезкие. Молодая женщина в прозрачной ночной сорочке спала на боку, повернув на камеру лицо с размазанной под глазами тушью. Вокруг нее на скомканном одеяле валялись открытые пузырьки с лекарствами. Называлось это «Мать. Раннее документальное свидетельство». Висевшее рядом изображение мужчины в костюме, который, понурив голову, шел к машине, называлось, соответственно, «Отец. Раннее документальное свидетельство». Подпись «Я. Раннее документальное свидетельство» относилась к увеличенному черно-белому фото семилетнего Джеффа, сидящего на полу с игрушечным солдатиком в кулаке. Судя по повороту головы, его щелкнули без предупреждения. Сквозь муть можно было различить нахмуренный лоб, сжатые челюсти и настороженный взгляд снизу верх. По краям снимка шли цветные карточки обычного размера, все из детства Лейна, банальные и вместе с тем трогательные: пухлый младенец, улыбающийся от уха до уха карапуз, мальчишка, размахивающий битой, он же, показывающий фотографу язык, он же в натянутой на голову резиновой маске чудовища, он же, задувающий свечки на именинном пироге. На телеэкране шла домашняя видеозапись: трехлетний малыш распаковывает подарок. Вот он срывает обертку, но тут экран гаснет, и все начинается заново. На противоположной стене жеваное свидетельство о разводе, датированное 1976 годом, было налеплено поверх ртов, принадлежавших, как я понял, родителям Лейна, а сами рты укреплены поверх гигантской фотографии, размытой настолько, что изображения двух фигур превратились в призрачные тени. Повернув за угол, я впервые увидел огромный цветной снимок, над которым основательно потрудились в фотошопе. Это был портрет Лейна в стиле Фрэнсиса Бэкона, но в неоновых тонах. Гипертрофированно длинный подбородок вытягивался до острого угла, рот извивался в ухмылке. Подпись гласила: «Раскол».

Тут на каждой из трех примыкающих друг к другу стен висели по две большие фотографии, черно-белые портреты взрослого Лейна, элегантные и очень профессиональные, сделанные, очевидно, в мастерской, с отличным светом, на первоклассной технике, так что парень выглядел кинозвездой. Я не сразу понял, что они абсолютно одинаковые, менялись только подписи: «Отличник», «Торчок», «Любимый», «Засада», «Пациент», «Папа». В этом зале тоже было видео. На экране гонялась туда-сюда сцена типовой автокатастрофы из какого-то голливудского фильма. Мчащаяся машина доезжала до края обрыва, падала вниз и вспыхивала, после чего пленка прокручивалась в обратную сторону. Машина переставала гореть, взлетала на кручу обрыва и задним ходом уезжала, но лишь для того, чтобы вновь рвануться вперед, навстречу гибели. Под экраном висела газетная статья, сообщавшая о смерти родителей Лейна, наступившей в результате автокатастрофы.

Я вошел в последний зал. Подписи, которые я только что видел, теперь были написаны крупными черными буквами прямо на стене, сплошь заклеенной некими подобиями коллажей. Это были узкие длинные прямоугольники, собранные из фотографий. «Отличник» и «Торчок» меня мало заинтересовали, а вот перед «Любимым» я постоял подольше, потому что там была Миранда, вернее — ее фотографии, цветные и черно-белые, разного размера, разного качества, но везде только Миранда. Совсем юная, с множеством длинных тонких косичек. Миранда, которая ест, спит, гуляет, рисует, сидя за столом, хохочет, стоя в центре комнаты. Чем дольше я смотрел, тем больше меня забирало. Вот Миранда в слезах, вот Миранда грозит фотографу кулаком, вот Миранда отплясывает в ночном клубе, вот Миранда с книгой, вот Миранда на качелях, вот уставшая Миранда в ночной рубашке, вот Миранда показывает свой чуть округлившийся живот, вот Миранда просыпается в большой постели. Рядом с ней никого нет, но простыни и подушка лежат так, что становится понятно: тут только что кто-то спал. У меня сжалось сердце. Я рассматривал хронику чужой любви. Это были очень личные, очень сокровенные снимки Миранды, которую я не знал, которую связывали с этим странным фотографом бурные и подлинные чувства. По нижнему краю прямоугольника шла цепочка из двадцати или тридцати фотографий пустой кровати, мне сперва показалось — одинаковых, но, присмотревшись, я заметил, что простыни смяты по-разному. После ее ухода он каждое утро просыпался один и фотографировал пустую постель.

В серии «Засада» я увидел не себя, а пустое место вместо себя, белый вырезанный силуэт, направляющийся с Мирандой и Эгги к парку, идущий на работу, подбирающий газету со ступенек крыльца. Была еще серия снимков, сделанных сверху, когда я поворачиваю ключ в замке, но и там от меня остался лишь контур. Я же тогда слышал, как щелкает затвор камеры. Значит, он снимал с крыши. Было несколько фотографий дома, но так, что номера не установить, крупным планом кипа снимков, оставленных у меня на крыльце, наш почтовый ящик, знак на стволе дерева, который он намалевал красной краской, а Миранда оттирала с мылом, жуткое изображение Миранды с выколотыми глазами и карточки Миранды и Эгги без меня. Под некоторыми были подписи: «Бывшая подружка», «Дочь», «Отрезанный дружок-психоаналитик». Но фотографии, выбившей мисс У. из колеи и ставшей причиной извинений со стороны Миранды, я пока не видел.

Она была в серии «Папа», ее ни с чем нельзя было спутать. Большая, 20×25, она и еще несколько подобных снимков шли под общим заголовком «Психиатр распсиховался». Но в первый момент я не сразу понял, я ли это. Ярость исказила мое лицо до такой степени, что я с трудом узнал себя. Глаза лезут из орбит, зубы оскалены, как у бешеной собаки, ветхая пижамная куртка расстегнута до пупа, а ниже только трусы. Чуб дыбом, кадык торчком, длинные тощие ноги и костлявые колени бледно отсвечивают в лучах тусклой лампочки, источающей какое-то неестественное мерцание. Опущенная правая рука сжимает молоток, который я успел схватить в кладовке. Потом я заметил, что фотография выглядит так, словно ее снимали не на лестнице в прихожей, а на улице. На заднем плане проступала улица с неотчетливыми силуэтами припаркованных автомобилей. Лейн заменил фон. Мисс У. испугалась, не просто увидев своего психоаналитика в неглиже и в ажитации, а заключив из снимка, что я, полуголый, бегаю по улицам с молотком наготове. Так действительно можно было подумать. Рядом находилась фотография Лейна с огромным кровоподтеком на лбу. Неужели моих рук дело? Да нет же, когда он убегал, никакого синяка у него не было. И тут же рядом еще снимки: отец Лейна, Джордж Буш, башни-близнецы, больничный коридор и съемки Иракской кампании. Рассматривать их я не стал, мне было не до того. Я попятился к выходу. К горлу подступила внезапная тошнота. Шатаясь, я вышел на залитую огнями 25-ю улицу. Ноги не держали, пришлось присесть на корточки и опустить голову, чтобы отогнать подступающую дурноту. «Папы», черт бы их побрал.

Через какое-то время я почувствовал, что могу стоять, и побрел к метро. Лейн играл с огнем, но он все хорошо продумал. В законах я был не силен, но, по моим ощущениям, у меня хватало оснований для судебного иска. Он тем не менее пребывал в убеждении, что я этого не сделаю. Я ведь уже однажды солгал приехавшим по вызову полицейским; и это я толкнул его на зеркало. Кроме того, судебный иск — удовольствие дорогое и небезопасное. К тому же могут пойти слухи. Я представил себе своих пациентов и коллег, как они стоят и смотрят на этот снимок. Я же стану посмешищем! Он все рассчитал. Он все видел. Он хотел меня унизить. Ему это удалось. Я не знал, куда деваться от стыда. Я же помнил, как он приглашал меня на эту выставку, как обещал «актуальную для психоаналитика выставку семейных фотографий». Помнил, как он расхохотался, когда я почти замахнулся на него портфелем. Помнил свои пальцы у него на шее, помнил, как его голова с размаху утыкается в стекло. Я шел домой сам не свой. Зачем он все это затеял? Что он хотел сказать своими фотографиями? Почему из большей их части он меня вырезал? Ему хочется, чтобы я исчез? Миранда считала, что лучше всего просто не обращать внимания, но при мысли о мисс У. и других моих пациентах я понимал, что это невозможно.

Я решил предоставить все своему адвокату, Аллену Дикерсону. Может, будет достаточно пригрозить обращением в суд, чтобы снимок убрали. Потом я позвонил Магде и объяснил ей, что мне необходимо проконсультироваться по поводу мисс У. Мне нужен совет.

— Конечно. Надеюсь, вам и для себя что-то пригодится, — невозмутимо ответила она.

К концу следующей недели Аллен добился, чтобы на фотографии с подписью «Психиатр распсиховался» лицо было закрыто черным прямоугольником. Лейн сделал очень хитрый ход, когда заменил фон. Складывалось ощущение, что снимали не в частном доме, а в общественном месте. Уличные съемки в США опротестовать очень сложно, они охраняются законом. Тем не менее администрация галереи пошла на уступки, хотя никаких доказательств, кроме моих слов, у нас не было.

Ничто, однако, не могло стереть снимок из памяти мисс У., да и из моей тоже. Мисс У. на нем буквально зациклилась, его значение в ее глазах становилось все многообразней. Я несколько раз говорил ей, при каких обстоятельствах он был сделан, она поняла, даже посочувствовала, но стала воспринимать это оскорбительное изображение как оскорбление ее самой, как отраженный в кривом зеркале облик буйнопомешанного, таившегося у нее внутри. Любые мои объяснения терпели фиаско. Я все больше и больше понимал, что в какой-то момент просто-напросто защищался.

— Мама ни в чем не выносила пошлости. Ее трясло от пошлых уродливых ваз, пошлых ковров, пошлой вульгарной мебели…

Я внимал этому перечню не перебивая.

— Ей нравились вещи элегантные, изысканные.

Она продолжала говорить, а я чувствовал не тоску, как обычно, а какое-то отупение от ее бесконечного перескакивания с одной темы на другую: с мамы на меня, потом на сослуживца, действующего на нервы, потом на гору документов, которые срочно надо прочитать, потом на погоду, потому что холодно, потом снова на фотографию.

Мисс У. встала и подошла к окну. Я в эту секунду подумал про Лейна и его снимок. Сдерживаемая ярость выплеснулась наружу.

— Быть здоровым не означает рваться к душевному равновесию. Здоровье не боится распада, оно его принимает.

У многих аналитиков при работе с пациентами руки опускаются. Я говорил, по сути дела, с ее спиной.

— Иногда можно испугаться собственного отражения в зеркале.

Она повернулась.

— Хорошо. Я не собиралась вам про это рассказывать, но раз вы сами начали, я скажу. Я видела сон.

Я кивнул, чтобы она продолжала. Прежде мисс У. всегда забывала свои сны.

— Мне снилось, что я в доме, где прошло мое детство. Пол почему-то грязный и липкий. Я захожу, хочу найти родителей, но там никого нет, пусто, и вдруг я вижу вот это ваше кресло, а в нем вы.

Она замолчала.

— Голый. У меня в руках откуда-то появляется молоток, и я принимаюсь лупить вас по голове. Я чувствую дикую злобу, никогда ничего подобного не испытывала наяву, и колочу, колочу, прямо как сумасшедшая.

Я записал в блокноте «сумасшедшая» и понял, что у меня внутри нарастает напряжение, почти ужас.

— Но вашу голову я разбить не могу, даже крови нет, потому что голова мягкая, гуттаперчевая. Тут же принимает прежнюю форму.

Она опять замолчала.

— И вы сидите очень тихо, совсем как сейчас.

Я почувствовал громадное облегчение, словно какая-то страшная беда обошла меня стороной.

Она протянула вперед руки ладонями вверх. Ее карие глаза, обычно тусклые, сейчас блестели.

— Это молоток с моей фотографии, — улыбнулся я. — Вы его у меня взяли, чтобы меня же им побить.

— Какой еще молоток?

— Молоток, который я держу на той самой фотографии в руках.

— Но разве он там есть? Я не помню.

— Есть.

Снова молчание.

— Я недавно читала статью о бессознательном восприятии, о том, что иногда человек даже не осознает, что он что-то видит, и тем не менее видит.

Тембр ее голоса изменился, он стал ниже и теплее.

— Что-то произошло, да? — спросил я.

Мисс У. улыбнулась, села в кресло и наклонилась ко мне.

— Сама не знаю. Как-то я вдруг ожила. Даже смеяться хочется, а почему — не понимаю.

— Попробуйте объяснить.

Она прыснула.

— Это все из-за молотка. Смотрите. У вас дома где-то лежит настоящий молоток, которым вы забиваете гвозди. Этот ненормальный фотограф пробирается в ваш дом и щелкает вас в тот момент, когда вы пытаетесь себя защитить. Снимок этот появляется на выставке, на выставку прихожу я, вижу его там, и мне становится страшно, особенно из-за того, какое у вас там лицо. Но молотка я не видела. Не ви-де-ла. И вдруг я вижу его во сне. Получается, волшебный молоток!

— И после того, как вы меня им ударили, — подхватил я, — а я тем не менее жив-здоров, он вернулся сюда, в эту комнату, в форме слова, с помощью которого вы мне рассказали свой сон.

— Просто реинкарнация какая-то, — произнесла она, продолжая улыбаться.

От этого слова меня пробрала дрожь.

Прием закончился, а я все так и сидел в своем кресле и глядел в окно. Унылое желтовато-коричневое здание напротив, побуревшее от многолетней городской грязи, вдруг показалось мне каким-то чужим, почти что иностранным, я даже удивился. Сквозь мутное оконное стекло я видел, как там из-за письменного стола поднялась женщина. Вот она наклонилась, взяла что-то, наверное сумку, и направилась к двери. Это произошло в считаные секунды, но, глядя на ее решительную поступь, я чувствовал трепет. Нет, простые вещи далеко не так просты, как кажется.

В воскресенье мы с Ингой договорились поужинать в «Одеоне». Она лукаво сообщила мне, что с головой ушла в «пересмотр собственного прошлого» и ей необходима моя помощь. Я согласился как крупный специалист по части наведения порядка в прошлом. Я только этим и занимаюсь на работе. Но едва я это сказал, как игривый тон Инги изменился, она заговорила страстно и настойчиво. Пришло время очной ставки, время развязки, время правды. В следующий четверг она была намерена встретиться с Генри, Эдди и рыжеволосой журналисткой, которую мы именовали то Бургершей, то Чизбургершей, то Бигмакшей, и хотела, чтобы я пошел туда вместе с ней. Мне отводилась роль утеса, за которым сестра могла бы укрыться, если поднимется буря.

— Я боюсь этих писем, но что мне делать? — сказала она. — Ведь если Джоэль и в самом деле ребенок Макса, то он имеет право на долю в наследстве.

Встречи было не избежать еще и потому, что Соня согласилась на генетическую экспертизу и результаты должны были выдать в среду. Инга считала, что дочь бросила упрямиться по одной-единственной причине: наша Соня влюбилась.

— Наконец-то! — выдохнула моя сестра. — И ты знаешь, у нее теперь всюду полный кавардак, чтоб не сказать хуже. Конечно же, все не в один день случилось. В течение двух последних лет я чувствовала, как ее страшное напряжение потихонечку спадает, но по-настоящему ее отпустило только после этой дикой истерики одиннадцатого сентября. Теперь когда она приходит домой, то вещи бросает где попало, кровать не убирает, в прихожей весь пол засыпан пеплом от сигарет, и там же косметика валяется — в общем, счастье.

Инга улыбнулась.

Сонин мальчик оказался тощим длинным старшекурсником, отец — француз, мать — американка.

— Лохматый, — добавила Инга. — Больше ничего сказать не могу. Песни сочиняет. Она обещала сегодня его привести, так что скоро ты его увидишь.

Сестра наклонилась ко мне через стол.

— Моя жизнь очень изменилась после того, как она переехала в общежитие. Днем все прекрасно. Я работаю, читаю, а вот вечерами невмоготу. Я пытаюсь смотреть какие-то старые ленты, но не могу сосредоточиться. Раньше, даже когда Соня приходила домой очень поздно или не выходила из своей комнаты, так что мы почти не разговаривали, она все равно была дома. А я была ее мама. И мне это нравилось. А сейчас, когда ее нет рядом, я теряюсь. В голову лезут плохие мысли. То я вспоминаю, как умирал Макс, то папину смерть, то вижу Лизину малышку в могиле, то представляю себе, что Соня погибла в автокатастрофе, то что у тебя рак, как у Макса, и я сижу у твоей кровати в больнице, то начинаю думать про мамины похороны, а потом про свои, про то, что никто на них не придет, что все меня забудут. И книг моих никто не издает и не читает.

Выразительное лицо Инги превратилось в трагическую маску.

— Когда я была девочкой, то время от времени начинала представлять себе, что кто-то, кого я очень люблю, вдруг превращается в чудовище. И на мгновение перед глазами возникала чья-то уродливая личина. Сейчас такое тоже было, несколько раз.

Инга не замечала, что говорит слишком громко. Я оглянулся на людей за соседним столиком, но они не обращали на нас никакого внимания.

— Это происходит словно бы помимо моей воли. Когда я с ног валюсь после всей этой белиберды или глаза сами закрываются, я вдруг слышу голос Макса. Злой, усталый или равнодушный.

Моя сестра прерывисто вздохнула и прижала руку ко рту.

— Хоть бы раз поговорил со мной по-доброму!

На последнем слове ее голос сорвался на тоненький жалобный всхлип.

Я не мог сдержать улыбки.

— По-твоему, я идиотка, да? — спросила она оскорбленно.

— Есть немножко.

Она какое-то время смотрела в чашку с эспрессо без кофеина, потом вскинула подбородок и улыбнулась мне в ответ.

— Странно, — сказала она. — После того как ты назвал меня идиоткой, мне полегчало. Ладно, пошли домой, вдруг Соня и ее Ромео уже там?

Хитросплетение рук и ног на диване распуталось и превратилось в мою племянницу и ее возлюбленного, долговязого паренька с гривой темных волос и открытым взглядом. Он крепко пожал мне руку, я почему-то подумал — к добру! Соня обвила меня руками, и мне показалось, что она стала выглядеть младше. В линиях щек и рта проступала младенческая мягкость. Возможно, она вырвалась наконец из подростковой круговерти, и все острые углы и резкие грани этого возраста навсегда остались в прошлом.

Соня повернулась к матери. Лицо ее горело, глаза сияли.

— Рене уже все знает, мамочка, я ему рассказала. Ты только не волнуйся. Где-то час назад приходила Бургерша. Несла что-то невообразимое, может, пьяная была. Говорила про какую-то тетку, которая ударила ее зонтиком, представляешь?! «Страшный город! Нельзя спокойно на улицу выйти!» — передразнила Соня рыжеволосую журналистку.

— И еще она велела тебе передать, что Эдди продала письма.

Инга в отчаянии стиснула руки:

— Как продала? Кому?

Я заметил, что рука Рене сжала Сонины пальцы.

— Я спросила, она не говорит. Скорее всего, она сама не знает. Слушай, а ей-то все это зачем? Что ей надо?

Инга устало пожала плечами:

— Понятия не имею. Я с самого начала ничего не понимаю.

— Боюсь, здесь что-то личное, — вступил я в разговор.

Соня посмотрела на меня:

— Странно как звучит, «личное». А я всегда хотела понять, что такое «безличное». Или «безразличное».

В Бруклин я возвращался на такси. Сидя в машине, я не мог забыть последних Сониных слов и лица Инги, когда мы прощались. Она казалась спокойной, но лицо было белее мела.

В понедельник вечером, где-то часов в семь, Эгги постучалась в мою дверь. На голове у нее была трикотажная балаклава с прорезями для глаз и рта. Глаза смотрели на меня, губы шевелились. Я не мог разобрать, что она шепчет, и попросил повторить.

— У меня задание, — прошипела она.

— А мама в курсе?

Эгги кивнула. Я до этого наговорил Миранде на автоответчик сообщение, в котором поблагодарил ее за письмо и за рисунок и рассказал о своей договоренности с галереей. В ответ я тоже получил сообщение: «Спасибо, очень рада», но лично мы не разговаривали. Теперь у меня появилась надежда, что, когда придет время забирать дочь, она зайдет.

Эгги крадучись вошла в комнату длинными балетными шагами, стараясь ступать с носочка. Руки она держала за спиной. Остановилась, посмотрела сперва в одну сторону, потом в другую, словно собиралась переходить улицу, и достала из-за спины то, что так тщательно прятала, — большой моток белой бечевки. Потом взяла меня за руку, подвела к дивану и мягко подтолкнула, чтобы я сел. Я послушался, а Эгги у меня на глазах принялась разматывать бечевку. Отмотав метра два, она привязала один конец к журнальному столику, затем оплела спинку стула и потянула веревочку дальше, обвив ею ножки дивана. При этом она все время приговаривала:

— Ммм-гу, замечательно… Отличная линия. Великолепно…

И пошло-поехало. Лица ее я из-за балаклавы не видел, но вот глаза, в которых сначала плясали озорные чертики, становились сосредоточеннее по мере того, как занятие поглощало ее все больше. Когда моток кончился, в комнате возникла громадная паутина, в которую Эгги включила не только всю мебель, но и меня, поскольку и руки и ноги мои, волей творческого замысла, оказались примотанными к столику. Эгги подняла масочку, закатала ее наверх, потом пролезла между нитями своей паутины и уселась рядом со мной на диване.

— Вот какое мое задание, — объяснила она. — Чтоб все вместе связать.

— Я понимаю. И по-моему, выполняла ты его с удовольствием.

Эгги странно притихла.

— Чтоб все было вместе, а отдельно ничего не было, потому что все связано.

— Потому что все связано, — эхом повторил я.

Эгги высвободила шею, приподняв проходившую сзади бечевку, скользнула под нее и улеглась на спину, издав при этом громкий вздох. Глаза ее были крепко зажмурены.

— А откуда вы все знаете про детей? У вас же нет ребенка.

— Зато я сам им был, давно, правда, но я все помню.

— Когда писались в кровать?

— Сначала да, а потом все прошло.

— Но вы все равно были гадкий мокрый записюха!

Голос Эгги звенел от восторга, я думал, что же мне отвечать, как вдруг увидел стоящую на пороге гостиной Миранду и вспомнил, что забыл запереть дверь в квартиру.

— Боже милосердный, — простонала она, глядя на дочкиных рук дело, — только не это!

— Доктор Эрик мне сам разрешил, — пискнула Эглантина. — Он сказал, что ему так очень нравится.

Миранда улыбнулась и покачала головой:

— Придется тебе все распутать. Не может же бедный Эрик сидеть тут привязанный.

— Не-е-ет, не сейчас, — канючила Эгги. — Ну мамочка, ну миленькая, ну любименькая, ну пусть так побудет, ну пожа-а-а-луйста, ну молю тебя!

Я торжественно пообещал, что ее арт-объект простоит несколько дней в целости и сохранности, но себя попросил выпустить, потому что утром мне на работу. Такой вариант ее вполне устроил, и как только стороны пришли к соглашению, Миранда помогла дочери высвободить меня из пут. Пытаясь раздвинуть паутину бечевок, она ненароком задела мою лодыжку, и от этого случайного прикосновения меня охватила какая-то глупая радость, но я тут же подумал о Лоре и вспомнил, что завтра собирался ей позвонить. В общем, так запутался, что самому смешно.

Поскольку посидеть в гостиной теперь не представлялось возможным, я пошел наверх, в библиотеку. Мне хотелось почитать. Покончив со статьей из «Сайенс», показавшейся мне беспомощной, я снял с полки книгу Винникотта «Размышляя о детях» и открыл ее на том месте, где он пишет о своей работе педиатром, о том, какое удовольствие доставляло ему лечение детского тела, о важности физического осмотра в психиатрической практике: «Человеку нужно, чтобы его видели». Я так отчетливо помню эту цитату не только потому, что меня поразила ее точность, но и из-за шагов, раздавшихся на лестнице именно в тот момент, когда я ее читал.

Моя первая мысль была про Лейна, но я твердо знал, что входная дверь заперта и потолочный люк тоже. Тем не менее я застыл, слушая, как кто-то осторожно поднимается по ступенькам. Это оказалась Миранда. Она застыла в дверях, внимательно глядя на меня. За сегодняшний вечер это был второй ее визит. Сейчас на ней был белый махровый халат, распахнувшийся ворот открывал голую кожу чуть повыше грудей. Она вошла в комнату и села в кресло напротив:

— Я давно собираюсь вам кое-что сказать. Я никогда этого никому не говорила, но с вами мне хочется быть откровенной.

— Извольте, — ответил я, не пытаясь скрыть своего удивления.

— Помните, я вам как-то рассказывала о дяде Ричарде, младшем брате отца?

— Да. Он ведь, кажется, умер?

Миранда кивнула. Глаза ее стали задумчивыми.

— Он был человеком мягким и довольно зажатым, подбирал слова, когда говорил, но умница и с хорошим чувством юмора. Отец всегда удивлялся: как это Ричард столько цифр держит в голове? А моя младшая сестра Элис даже спросила, нельзя ли ей посмотреть, как у дяди Ричарда держатся цифры в голове. Мои бабушка и дед с отцовской стороны умерли, и мы с сестрами были к Ричарду очень привязаны, но ко мне он относился по-особому. Я рисовала ему картинки, и он их очень серьезно воспринимал, обсуждал со мной. Одна даже висела у него в кабинете в рамке — его портрет. Я нарисовала его, когда мне было девять. Помню, как я старалась получше изобразить одежду. Он был франт, обожал красивые рубашки мягких тонов. Время от времени ездил в Майами и привозил нам оттуда подарки. Однажды я получила от него книгу с пастелями Дега и из-за этого почувствовала себя очень взрослой и значительной.

Миранда обхватила себя за плечи, голос ее дрогнул.

— Седьмого мая восемьдесят первого года раздался телефонный звонок. Мне было одиннадцать с половиной лет. Отец взял трубку и вымолвил только одно слово: «Ричард». У него был очень страшный голос. Труп дяди Ричарда нашли ночью в трущобах Западного Кингстона со следами ножевых ранений и побоев. Началось следствие, но найти никого не удалось. У полиции не было версий.

Миранда конвульсивно вздохнула и продолжала:

— На похороны приехал какой-то американец, которого никто из нас не знал. Высокий такой, красивый, очень нарядный. Я, глядя на его костюм, подумала, что у него куча денег. Он подошел ко мне и говорит: «Ты, наверное, Миранда? А я друг твоего дяди Дика. Он мне много рассказывал, какая ты талантливая». Я даже ответить не успела, потому что подошел папа. Он ничего особенного не сделал, просто кивнул этому человеку, нельзя сказать, что невежливо, и увел меня. На похоронах папа ни слезинки не проронил. Все случилось после. Я ночью слышала их с мамой разговор. Он сказал: «Вот так живешь и не знаешь, что творится в собственной семье», а потом плакал навзрыд.

Когда мне было тринадцать лет, мы приехали на Ямайку на похороны моей двоюродной бабушки Ивонны, и там был один мальчик, постарше меня, наверное, какая-то родня, но я его не знала. Звали его Фредди. Я что-то сказала ему про несправедливость смерти в молодом возрасте, дескать, тетя Ивонна была старая, а дядя Ричард умер совсем молодым. Он на меня как-то странно посмотрел, его аж перекосило, и бросил: «Дон Педро».

Я заморгал.

— Ну, это как педераст. Эрик, я просто упала. Я в жизни ничего такого о Ричарде не думала. Это было немыслимо, я так прямо Фредди и заявила, и тогда он…

Голос Миранды упал до шепота.

— И тогда он сказал мне, что дядя Ричард приставал «со всякими гадостями» к одному мальчику, знакомому Фредди. Я поверить не могла…

По щеке Миранды катилась слеза, она ее смахнула.

— Мы ведь ничего не знали. Он всю жизнь скрывал…

— Его убийство было как-то связано с его ориентацией?

Миранда опять обхватила себя за локти и принялась растирать их, словно ей было холодно.

— Понятия не имею. Они оставили бумажник, только деньги забрали. Папа до сих пор не может об этом говорить спокойно, я несколько раз пробовала, но до него не достучаться. Такая броня стыда. У него же довольно широкие взгляды, но вот это он принять не в состоянии, никак.

Я иногда думаю, что стала такой, какая я есть, именно из-за этого, из-за убийства. Я не могу об этом забыть. Бывают, конечно, дни, когда я об этом не думаю, но потом все возвращается. Я представляю себе его ужас, когда за ним гнались, представляю, как он лежал один на улице, истекая кровью. И эта завеса тайны… На Ямайке однополые связи считаются преступлением, и ненависть к секс-меньшинствам в обществе невероятная.

Миранда подняла на меня глаза:

— Вы знаете, я всегда хотела быть мальчишкой. Отец ведь мечтал о сыне. В играх с сестрами мне всегда отводились мужские роли, и тогда я старалась ходить по-мальчишески, вразвалочку, говорить грубовато, как они. А потом пару лет я всерьез думала, может, я — как дядя Ричард, потому что порой испытывала какие-то чувства к девочкам.

Она помолчала.

— Потом, с годами, все устаканилось, но метания свои я хорошо помню. Мне сейчас очень хочется что-нибудь такое нарисовать, чтоб вышла серия. Покопаться в материале, попробовать, скажем, разыскать того американского друга из Майами. Я хочу, чтобы Эглантина знала правду про Ричарда. Родители, конечно, будут в ужасе, им эта затея кажется, мягко говоря, странной.

— И вы ждете разрешения.

— Возможно.

— Но я-то вам его дать не могу, — тихо произнес я.

— Представляю, каким ударом для вас была эта фотография.

— Да уж. Во-первых, у меня было чувство, что меня используют. И кроме того, она попалась на глаза моей пациентке и очень ее напугала.

— Джефф просил передать, что ему нужен был образ отца-пугала. Так что вы там — это не вы. Он так и сказал: «Объясни, что это перенос, собирательный образ отцов, из-за которых льется кровь». Ему нужна ярость, вспышка бешенства. Конечно, этот снимок можно назвать вторжением в личную жизнь, но он получился настолько выразительным, что я могу понять, почему Джеффу так хотелось его выставить. Я знаю, что такое ярость. Я запросто могу выйти из берегов. Внутри все кипит, и работе это даже на пользу, мне тогда море по колено, я ничего не боюсь, ни перед чем не останавливаюсь. Отец Джеффа был человек недобрый. Часто орал, лупил в ярости кулаками по столу. Джефф в детстве его страшно боялся. Его отец ведь тоже был врачом. Представляете, жестокосердый кардиолог. Джефф до сих пор не понимает, каким образом его родители оказались в тот вечер в одном автомобиле, они ведь много лет были в разводе. Джефф пробовал что-то выяснить, но никто из знакомых ничего не знает, а сам он и с отцом и с матерью был на ножах. Он вообще договорился до того, что отец нарочно подстроил эту автокатастрофу, но это, конечно, одни слова.

— И вы хотели мне все это рассказать?

Миранда снова посмотрела мне в глаза:

— Я понимаю, это глупо звучит, но это из-за бечевки. Я просто увидела, как Эгги вас обмотала, а вы не сопротивляетесь, не одергиваете ее, просто рукой махнули, и все. Я зашла, а вы сидите, такой смешной, такой серьезный, с невозмутимым лицом, словно ничего особенного не происходит, а кругом эти веревки, как паутина.

— То есть вам захотелось прийти второй раз и рассказать мне все, потому что вы увидели меня связанным?

— Получается, что так, хотя это нелепость.

Миранда сидела в кресле с ногами, подобрав их под себя, и казалась совсем девчонкой. Я понял, что она впервые подпустила меня так близко и от этого чувствует себя уязвимой.

Я кашлянул:

— Ваша дочь пытается починить то, что сломано, связав все воедино. Может, вы пытаетесь как-то связать себя со мной?

— Я же видела, как вы на меня смотрите. Я знаю, что нравлюсь вам, но все время боюсь, может, та, что вам нравится, совсем не я?

Я не знал, куда деваться.

— Джефф ревнует, и мне как-то не хотелось злоупотреблять вашими чувствами, хотя меня тянет к вам. Но сегодня вечером я правда хотела, чтобы вы узнали обо мне побольше.

Она помолчала.

— Мне с вами спокойно. Вы хороший человек.

Слова «спокойно», «хороший» будили в памяти еще одно — «ручной». Одно плохо, вы не в ее вкусе, слишком уж, как бы это помягче сказать, ручной. Миранда поднялась с кресла, подошла к дивану, села рядом и положила мне голову на плечо. Я обнял ее за плечи, притянул к себе, и мы сидели так, не говоря ни слова. Я понимал, что история про дядю Ричарда была даром, приношением, Миранда таким образом говорила не про своего дядю, а про себя. Возможно, глубоко в сердце ты хранил тайну, слишком драгоценную во всей полноте радости или муки, чтобы разделить ее с другими. Это убийство, словно стена, разделило ее жизнь на «до» и «после», детство осталось с той стороны, которая «до». Стыд, даже если стыдиться было нечего, все равно замарал чистоту семейного гнева; куски его ядовитого жала остались в каждом, но самый большой — в отце Миранды. Ему нужна ярость, вспышка бешенства. Они умерли мгновенно. Может, две эти страшные смерти связали Миранду и Лейна? Она же призналась, что виновата бечевка, что ей захотелось рассказать мне все, потому что она увидела меня связанным. В разговоре одна вещь всегда связана с другой. Мир должен быть связным, целостным, а не состоящим из разрозненных частей и кусков.

Миранда повернулась ко мне и прижалась щекой к моей груди.

— Я так устала быть мамой, так устала за все отвечать. На работе ведь почти то же самое, только и слышишь: спросите Миранду, Миранда все сделает. Вечная двужильная Миранда, которая в огне не горит и в воде не тонет. И Джеффу всегда нужна была нянька. А я так иногда хочу, чтобы обо мне хоть чуточку позаботились.

Сквозь рубашку я чувствовал ее слезы.

Я гладил ее по голове, по плечам, ощущая под пальцами жесткие пряди волос, выпуклости позвонков от шеи до поясницы под махровой тканью халата. Чувственное наслаждение ушло куда-то на дно. В конце концов, я был сейчас не столько любовником, сколько матерью. Наконец-то я сжимал в объятиях предмет моих многомесячных вожделений, но этот, по выражению Лоры, «воображаемый объект» оказался несчастным ребенком. За окном пошел дождь. Капли барабанили по стеклу и по потолочному окну этажом выше, и я вспомнил Лейна, удирающего от меня по крышам. Какое же это чудо, когда слепой случай заставляет страстные чувства двоих столкнуться. Ведь, как правило, другой убегает от тебя без оглядки неведомо куда, и догнать его нет никакой возможности.

Я не знаю, сколько мы так просидели, сколько было времени, когда она встала и пошла к себе. Наверное, час ночи. Знаю только, что, когда она обняла меня в последний раз, дождь перестал.

Утром я проснулся от эрекции. Голову будоражили непонятные обрывки сна, где фигурировала незнакомая женщина в дезабилье, запутавшаяся голыми грудями в клейких спагетти, которые, неведомо почему, оплели мою кухню — не иначе как влияние Эгги с ее связующей бечевкой. Сбросив с себя эту пограничную одурь, я тут же вспомнил Миранду в белом халате, приходившую вчера вечером, чтобы рассказать мне историю своего дяди Ричарда и обрести утешение в моих объятиях. Весь день я слушал пациентов, но в памяти, врываясь в ход приема, оживал ее голос. В играх мне всегда отводились мужские роли. Вечная двужильная Миранда. Объясни, что это перенос. Я представлял себе истекающего кровью человека, брошенного на улице с переломанными костями, но улица была какой-то абстрактной, я не знал, как выглядит Западный Кингстон.

В этот день ко мне зашел мистер Т. После двухнедельной госпитализации он продолжал лечиться в Пейн Уитни амбулаторно. Я с удовлетворением отметил, что отказ от зипрексы пошел ему на пользу — он стал уравновешеннее и стройнее. Новая схема лечения включала в себя карбамазепин, рисперидон, литий в малых дозах, зибан в качестве антидепрессанта и золпидем как снотворное. По-моему, ему стало лучше.

— Конечно, и пошатывает и покачивает, — пожаловался он, — но все-таки не так, как раньше. Никаких мрачных-злачных мыслей о смерти, никаких голосов, вернее, они есть, но так, вполголоса, неотчетливо, на заднем плане, удаляясь, не заливаясь. Жалко, что доктор Оден такой молчун. Сплошное киванье, ворчанье и бумагомаранье. Вот я и решил, что пора мне к вам.

— Вам страховки хватает? Она все покрывает?

Он развел руками:

— Да я как-то не думал об этом.

— Что касается платежеспособности, то это можно оформить.

Мистер Т. принялся яростно растирать кисти рук. Под ногтями по-прежнему был толстый слой грязи, но глаза смотрели задумчиво.

— Herz und Herz, — помолвил он. — Zu schwer befunden. Schwerer werden. Leichter sein.

— Это чье?

— «Сердце к сердцу. Тяжко было слово. Стать весомей. Легче слыть».[72] Пауль Целан. Он бросился в Сену.

— Поэт. Вы тоже поэт.

Мистер Т. улыбнулся:

— Я тоже.

Поздно вечером, когда я шел к метро, мне снова вспомнилась история дяди Ричарда. Я иногда думаю, что стала такой, какая я есть, именно из-за этого, из-за убийства. Я думал про мистера Т., про его отца и деда, про моего отца и деда, про все предыдущие поколения, населяющие душевное пространство внутри нас, про тишину на этих старых землях, когда призрачные тени движутся или переговариваются, но голоса их настолько тихи, что мы не слышим, как они говорят.

Хотя вечером следующего дня мы с Эглантиной демонтировали ее бечевочные художества, Миранда не поднялась, чтобы забрать дочь. Она просто позвонила Эгги по телефону, и девочка, пару минут поупиравшись, скатилась вниз по лестнице как миленькая. Давешний вечер с Мирандой перерисовал для меня очертания неведомой земли, которую мы называем будущим, этого прибежища страхов и желаний. Одно из моих желаний удалось постичь Джеффри Лейну, причем сделал он это с безумной скоростью, еще до того, как мы обменялись парой слов. Раньше я мечтал «завоевать» Миранду, привести ее и Эгги сюда наверх, в обитель семейного счастья. Теперь понял, эту женщину завоевать нельзя, этого не смогу ни я, ни кто-то другой. Она сама решила прийти ко мне со своей исповедью и мольбой, чтобы о ней хоть чуточку позаботились. Но в ней все равно жил дух протеста, жажда независимости. Она не желала, чтобы ей рассказывали ее собственную жизнь.

Голос Сони звучал тихо и твердо.

— Это все правда, — отчеканила она. — Папа спал с этой девицей и обеспечил меня братиком. Я только не понимаю, почему мама так спокойно к этому относится. Заладила: «Правда — это то, что есть», прямо не человек, а робот. Ей не нравится, что я не понимаю. А я все понимаю, просто мне это не нравится. Она говорит, что я должна пойти на эту встречу, где будут Генри, Эдди и Бигмакша.

Соня продолжала. Серый свет, пробивавшийся в окна греческого ресторана на Черч-стрит, где мы обедали, падал на ее строптивое личико. Мне никогда не забыть выражение этих глаз, оно врезалось в память с особой отчетливостью. За силой памяти стоит потрясение. Я хоть и был готов к положительному результату генетической экспертизы, но известие о том, что у Макса действительно оказался еще один ребенок, выбило у меня почву из-под ног.

— Решай как хочешь, но я рад, что ты не держишь это в себе.

Я подумал про Джоэля, которого никогда не видел. Этому мальчику предстояло сладить с отцом, превратившимся в объемистую стопку книг и четыре фильма. Интересно, он видел свою молодую мать в роли Лили? Сияющие глаза, чарующая улыбка… Капризный мотылек, фантазия стареющего мужчины. Удастся ли ему, как сыну Макса Блауштайна, найти для себя место и продолжать жить дальше?

— Ну почему ему было мало мамы? Неужели так трудно хранить верность?

Сорвавшийся на слове «верность» Сонин голос вывел меня из забытья.

Я покачал головой:

— Одно могу сказать: он очень тебя любил.

Она опять подалась вперед:

— Странно, правда, даже после его смерти я не могу ни с кем его делить. Я хочу быть единственной.

— Джоэль его ни разу не видел.

— Я не читала ни одной папиной книжки, — произнесла Соня, опустив взгляд на руки.

— Успеется.

— Не читала, потому что боялась.

— Чего?

— Что он перестанет быть моим папой. Наверное, не хотела лезть ему в голову, боялась узнать, что там. Боялась, что сгорю, что мир разлетится на куски, мир, который я так любила, разлетится на куски. Это так долго длилось, так долго.

— С одиннадцатого сентября?

— Нет, с того дня, как я увидела отца с ней, с этой… Никто не умер, все осталось как было, кроме мифа про лучшего отца всех времен и народов.

Соня уперлась в край стола обеими руками и налегла на него грудью.

— И с той поры каждую ночь одно и то же — падающие люди. Просыпалась от рвущего уши воя и не могла ни дышать, ни говорить.

— А сейчас? Не лучше?

— Все прошло. Снится иногда черт знает что, но это — нет. Я очень хочу, чтобы так и было.

— А сейчас у тебя любовь.

Соня подняла на меня глаза и покраснела.

— Такого со мной никогда не было. Это что-то совсем новое.

— Новое — это замечательно.

— Да, — кивнула она. — И папины книги — это тоже новое. Я наконец-то начала их читать.

После нескольких длинных и мучительных телефонных разговоров, в ходе которых были выложены начистоту и выслушаны со всем вниманием разнообразные надежды, слабости и иллюзии, Лора и я договорились: что бы между нами ни происходило, крест на этом ставить рано. И в честь продолжения наших не определенных окончательно, но очень значительных взаимоотношений Лора решила закатить для меня пир горой, на приготовление к которому, судя по виду кухни, ей понадобился целый день, если не два. Она так и села за стол, в переднике поверх обтягивающего черного платья. Я разлил вино по бокалам и собирался приступить к первому блюду — спагетти с морскими гребешками, петрушкой и красным перцем, как вдруг поймал на себе Лорин серьезный взгляд. Она ждала, затаив дыхание, пытаясь угадать по моему лицу, нравится мне или нет. Непонятно почему, но это ожидание тронуло меня чуть не до слез, и я замер с не донесенной до рта вилкой.

— Ты не любишь гребешки? — спросила Лора. — Что с тобой?

— Ничего. Просто ты такая…

— Какая такая?

— Такая щедрая.

Лора приподняла брови и расхохоталась:

— Вот так комплиментец, ничего не скажешь. Женщине надо говорить, что она красивая или сексапильная, а ты… Щедрая… Щедрая — читай, жирная.

Но я не давал ее смеху сбить себя:

— Щедрость — это качество, которое меня всегда восхищает.

Лора потянулась ко мне.

— Спасибо, милый, — сказала она ласково. — А теперь доедай свою пасту, а то совсем остынет.

Мы ели пасту, и телятину, и салат из рукколы, и пили вино, и смеялись, и среди еды, питья и смеха я впервые смог хорошенько рассмотреть ее веселое щедрое лицо, которого, оказывается, никогда раньше не видел.

Инга сняла номер люкс в отеле «Трайбека-Гранд», недалеко от дома. Именно здесь и должно было состояться «собрание письмоторговцев», как она его назвала. Нужна была нейтральная территория, но общественное место для этого не подходило. И Генри и Бургерша письменно обязались не предавать огласке ни единого сказанного во время встречи слова. Без сомнения, любопытство снедало их настолько, что они готовы были прийти даже на этих условиях. Соня, хоть и неохотно, дала согласие на участие, и я подтвердил, что готов исполнить роль стража порядка и благожелательного стороннего наблюдателя. За несколько часов до встречи я почувствовал нарастающее волнение и уже ставшую привычной одышку. Мне опять не хватало воздуха.

Последний раз я видел Эдди Блай еще в ее киношные времена и, глядя на нее сейчас, понял, что имел в виду Бертон, когда назвал ее «несколько суровой». Незнакомая жесткость заострила некогда мягкие черты, особенно нос и подбородок. Избавившаяся от алкогольной зависимости, но по-прежнему курящая и пьющая кофе агентша по продаже недвижимости явилась в униформе, которую носит любой понтующийся житель Нью-Йорка — черные брюки и черный свитер в обтяжку, чтобы подчеркнуть грудь и узкие бедра. Вдобавок она была окутана облаком пряного аромата, напомнившего мне о докторше из Бомбея, с которой я спал пару раз еще в бытность интерном, и, вопреки здравому смыслу, эта эротическая ассоциация каким-то образом наложилась на мое восприятие Эдди. Инга расставила вокруг небольшого стола все имевшиеся в номере стулья. Эдди села рядом со мной и принялась подрагивать правой ногой. Это был тик, в котором она не отдавала себе отчета, и мне стало ее еще жальче.

— Холодно как, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ответа не последовало.

Следующим прибыл застегнутый на все пуговицы Генри. Он любезно со всеми поздоровался и сел рядом с Ингой, которая, к моему облегчению, излучала спокойную благожелательность. Следом явилась Бургерша, укутанная в пальто и шарфы. Ей понадобилось некоторое время, чтобы разоблачиться, после чего нас представили друг другу, и она заняла единственный оставшийся стул. До этого я видел ее всего один раз, на лестнице, когда ее улыбка заставила меня поежиться, и потом, возможно, еще раз на улице, но только со спины, так что узнать ее можно было только по рыжим волосам и характерной целеустремленной походке. Я столько о ней слышал, что ожидал чего-то во всех отношениях большего: большего количества волос, большего тела, большей злобы. Особа, сидевшая наискосок от меня, выглядела самым заурядным образом. Круглое личико с маленькими глазками и сплющенным носом казалось столь же безобидным, как и средней упитанности тельце, облаченное в мешковатый свитер и длинную юбку.

Инга сложила руки на коленях и заговорила профессиональным поставленным голосом, напомнив мне нашего отца:

— Думаю, нам есть смысл откровенно поговорить о наших противоречиях и подумать, как жить дальше. Теперь нет никаких сомнений, что Макс является, точнее — являлся, отцом Джоэля. Я уже сказала и Эдди и Соне, что Максу было бы больно, если бы я не признала его сына. Это было бы непорядочно. Так что мальчик получит все, что полагается, и на законных основаниях может рассчитывать на долю в художественном наследии своего отца. Но мы сегодня собрались здесь по другому поводу.

Соня с каменным лицом смотрела в пол.

— Мы пришли поговорить о письмах, — размеренно продолжала Инга. — И у меня есть вопросы к троим из присутствующих. Во-первых, что принудило вас, Эдди, продать эти письма, не посоветовавшись со мной, после того как я неоднократно предлагала купить их? Вы знаете, что опубликовать их можно только с моего разрешения.

Потом она повернулась к Бигмакше:

— Вы, Линда, почему-то постоянно терроризируете меня, и я не могу понять, зачем вам это нужно.

Инга обратилась к ней по имени, а я вдруг сообразил, что фамилии ее не помню абсолютно, хотя, несомненно, в ходе представления сестра ее назвала. Фамилия сгинула под спудом ернических вариаций на тему символа американской гастрономии.

— Почему вас так занимают любовные письма моего покойного мужа или его прошлое? С каких это пор журналистов интересуют биографии писателей? С каких это пор журналистов вообще интересует литература? Мы, слава богу, в Нью-Йорке, а не в Лондоне, и в любом случае сенсацией тут не пахнет, но вам почему-то есть до этого дело. Почему же?

Инга смотрела на рыжую журналисту в упор, и под ее пристальным взглядом та улыбнулась. Я узнал эту улыбку, несколько вымученную и глуповатую. Я видел ее тогда на лестнице.

— Тебя, Генри, — тихо произнесла Инга, — я пригласила потому, что Макс, я имею в виду его творчество, играл такую значительную роль в твоей жизни, а эти письма, что бы они ни содержали, — его часть. Ну, Соня знает, зачем она здесь. У нас и так было слишком много тайн друг от друга.

Она повернулась к Эдди и замолчала, ожидая ответа. Последовавшее за этим молчание было густо пронизано эмоциями, словно каждый из присутствующих источал их и они, как клейкая масса, заполнили воздух в комнате. Я хотел было что-то сказать, но почел за лучшее помолчать.

Наконец Эдди заговорила:

— Я имела право продать эти письма кому захочу. И вы это прекрасно знаете. Вы что думаете, это так просто — в одиночку тянуть ребенка? У Джоэля дислексия. Я каждый вечер по нескольку часов делаю с ним уроки. Выматываюсь так, что, когда вечером доползаю до кровати, мне даже подумать страшно, что утром надо вставать. А ваша эта литерату-у-ура, Генри, мне до лампочки!

Слово «литература» Эдди произнесла с жеманным великосветским выговором, словно хотела подчеркнуть, что ее, в отличие от нас, литературных снобов, интересует не дребедень какая-нибудь, а вопросы реальной жизни.

— Но ведь я же хотела купить их, — отозвалась Инга. — И предлагала вам свою помощь.

— Что ж, по-вашему, у меня гордости нет? — отрезала Эдди, выставив вперед подбородок.

Инга отпрянула. От изумления рот ее чуть приоткрылся.

— А моя гордость? Как же она? Она, по-вашему, не страдала?

На миг она показалась совсем растерянной, но потом взяла себя в руки.

— В этом, наверное, все и дело. Он домогался вас, Эдди, и вы его отвергли, но мне-то, мне-то он был нужен. Мне он всегда был нужен.

Голос ее сорвался.

— У меня тогда был трудный период, — отбивалась Эдди, — но я очистилась. Я… Я обрела себя.

— Понять бы еще, что это значит, — неприязненно бросила Соня. — Я без конца слышу подобные заявления. Можно подумать, что у человека полным-полно разных «я», надоело одно — купил, то есть обрел, новое.

Эдди не удостоила ее ответом.

Речевые штампы, которыми она пользовалась, были ей плохими помощниками. Она не очень вслушивалась в то, что говорит. В слово «гордость» она вкладывала желание быть воспринятой всерьез и выслушанной. Навязшее в зубах «я обрела себя» означало, что наркоманка Эдди осталась позади и теперь надо было принять себя — трезвенницу. Я не мог подавить чувство жалости к этой крепко надушенной отставной актрисочке, хотя, конечно, был целиком на стороне Инги. Как правило, в гневе Инга не то что не теряла дара речи, а, напротив, обретала его с удвоенной силой, и я не раз слышал, как она разражалась безукоризненно аргументированной анафемой в адрес посягнувшего на милую сердцу идею или личность. Но сейчас я с облегчением понял, что она намерена молчать.

— Кому вы продали письма, Эдди? — спросил Генри ровным голосом.

Лицо его было непроницаемым.

— Откуда я знаю?

— То есть как это откуда вы знаете? — взвилась Бургерша. — Вы вообще-то в своем уме?

— Таковы были условия. Полная анонимность. Человек платил наличными.

В первый раз за все время Генри изменило самообладание.

— Боже, какая идиотка! — выдохнул Генри. — Да вы понимаете, что вы наделали?

Его глаза готовы были испепелить Эдди.

— Эти письма — литературное достояние. Они принадлежат потомству, принадлежат всем нам…

— А теперь они неизвестно у кого, — промолвила Инга упавшим голосом. — Эдди, что было в этих письмах? Скажите, я должна знать.

Я вспомнил, как Инга рассказывала про их с Максом парижский поход в кино, и у меня пред глазами вдруг возник залитый светом гостиничный номер, Макс и его движущиеся пальцы. Я не могу тебе сказать.

Эдди стиснула зубы.

— Я закурю, — объявила она, извлекла неверными руками из сумочки пачку сигарет, вытряхнула одну и щелкнула зажигалкой.

— Он написал эти письма мне! Мне, понимаете вы или нет?!

Ее голос взлетел почти до визга.

— Я знаю, — тихо ответила Инга. — И будь на то ваша воля, вы могли бы сжечь их, изрезать на куски, вымарать все, что, по-вашему, другим знать не следовало, да мало ли! Но теперь всем нам придется научиться договариваться, потому что моя дочь и ваш сын — брат и сестра. Вы продали письма первому встречному, и он вправе распоряжаться ими как хочет. Поэтому, Эдди, я настаиваю, чтобы вы сказали мне, сказали всем нам, есть ли в этих письмах вещи, представляющие в будущем угрозу для Сони или Джоэля.

Нижняя губа Эдди задрожала, рот искривился, по щекам побежали слезы, и я услышал вырвавшийся из горла стон.

Я наклонился и на мгновение накрыл ее руку своей.

И тут раздался вопль Линды:

— Скажите пожалуйста, какая цаца!

Она подалась к Инге, лицо ее вспыхнуло.

— Разыгрывает тут идеальную мать, а сама пытается развести Эдди, вытащить из нее, что в этих письмах. Ах, какие мы утонченные, какие мы изысканные, какие мы доктора философии! Глаза б мои не смотрели! Да все эти ваши заумные книги предназначены только для того, чтобы красоваться, чтобы показать всем, какая вы необыкновенная и недосягаемая, мадам Совершенство, и дочь-то у нее совершенство, и квартира в центре совершенство, и сама-то она вдова Макса Блауштайна, культового Писателя с большой буквы «П». Я всегда знала, что ваши ангельские ризы не такие уж белые. Кто-то должен был сбить с вас спесь. Вы хотели знать, почему мне есть до этого дело?! Да уж поверьте, мне очень даже есть до этого дело!

Все это говорилось сквозь зубы, а на последней фразе слышалось просто змеиное шипение.

Инга слушала, открыв рот, а в конце прижала руку к груди, словно оскорбления причиняли ей физическую боль.

— Ну что, не можете меня вспомнить?! — издевательски настаивала Линда.

Инга все так же хватала ртом воздух.

— Вспомнить? — повторила она слабым голосом.

— Ну же, Колумбийский университет… Я была знакома с вашим другом, Питером.

— С Питером? Вы знали Питера?

— Да. Я училась на факультете журналистики, а вы — на философском.

Последнее слово она бросила в лицо Инге, как плевок.

— Мы трижды ходили пить кофе: вы, Питер и я, трижды, но я с тем же успехом могла остаться дома. На меня никто не обращал внимания. Вы с Питером всю дорогу трещали о Гуссерле, но когда я попробовала вставить хоть слово, вы… вы стали смеяться!

Она буравила Ингу глазами.

— Мне жаль, что так получилось, — сказала сестра, наклонив голову. — Поверьте, мне очень жаль.

— Мама не способна поднять человека на смех, — вмешалась Соня. — Она любит посмеяться, но над кем-то — никогда. И помнить каждого она не в состоянии. И еще одно к ее чести: ни при каких обстоятельствах она не опустится до того, чтобы рыться в чужом помойном ведре!

— Каком помойном ведре? — пролепетала Инга чуть слышно.

— Может, вы сами объясните маме, в чем дело? Давайте, расскажите, как я застала вас, когда вы рылись в нашем мусоре! Я не стала ничего никому говорить, — обернулась она к нам, — но эта женщина там была!

На последних словах Соня ткнула в Линду указательным пальцем.

— Стояла перед раскрытым мешком и рылась в яичной скорлупе и кофейной гуще, выискивала письма и документы!

Линда ничего не ответила. Она сидела, плотно сжав губы.

Инга опять обхватила себя руками за плечи.

— Когда тебя не замечают или не помнят, это очень страшно. Я сама через это прошла.

У нее был растерянный вид. Она разомкнула руки и протянула их к Линде:

— Просто вы приняли это слишком близко к сердцу…

— Именно так, — вмешался Генри.

Он повернулся к Эдди, которая по-прежнему хлюпала носом, но, прежде чем он успел сказать хоть слово, Эдди заговорила сама:

— Эти письма принадлежали мне. Я устала это повторять. Это я их от него получила. И теперь они почему-то всем понадобились.

Слезы градом катились по ее лицу.

— Семь каких-то дурацких писем, — всхлипывала она. — Ужасно важных. Куда более важных, чем я, чем Джоэль, чем любой живой человек. Господи ты боже мой, это же просто несколько страниц собачьего бреда, и все! Как же мне это осточертело!

— Так вот, значит, как вы относитесь к моему отцу! — завизжала Соня.

Она вскочила на ноги и принялась размахивать руками перед лицом Эдди.

— Вам же он на фиг был не нужен, ведь правда?!

Тут уже вскочила Инга. Она схватила Соню за локоть, пытаясь унять ее. Девочка гневно развернулась к матери. Эдди рыдала в голос. Генри с выражением искреннего отчаяния на лице беспомощно откинулся на спинку стула.

— Так, — прорвался я сквозь общий вопеж. — Я полагаю…

Закончить предложение я не успел. Генри промычал что-то нечленораздельное. За моей спиной с треском распахнулась дверь. Почуяв недоброе, я обернулся и увидел стремительно влетевшую в комнату крупную растрепанную даму с яркой помадой и густо нарумяненным мясистым лицом. На ней было огромное серое пальто, толстые зеленые носки и почему-то тапки. На голове торчала вязаная шапочка в белую и красную полоску, из-под которой чуть выбивался курчавый белый парик. В руках она держала два объемистых пакета с надписью «Мейсис» и зонтик. Глаза смотрели дико.

— Дороти, — ошеломленно произнес Генри. — Как вы сюда попали?

Линда вскинула руки вверх и завизжала:

— Это она, она меня ударила, я ее сразу узнала!

Эдди подняла голову, и ее глаза, под которыми расползлись черные кляксы размазавшейся туши и подводки, расширились от изумления.

— Какое знакомое лицо. Я уверена, что я вас где-то видела, но где?

Дороти помахала в воздухе пакетом и произнесла низким звучным голосом:

— Они у меня!

Я уже догадался, кто передо мной, но Инга успела раньше.

— Бертон? — неуверенно произнесла она.

Это и в самом деле был Бертон с лоснящимся от пота, заросшим щетиной лицом. Женский грим, разумеется, оставлял желать много лучшего, и пока я смотрел на ряженого разинув рот, у меня вообще в голове не укладывалось, как его, в принципе, можно было принять за женщину, однако еще секунду назад я сам ломал голову, кто передо мной. Бертон одним движением сбросил пальто и эффектным жестом стащил с головы шапочку и парик. Лицо его по-прежнему покрывал толстый, почти клоунский слой грима, но наш друг об этом либо забыл, либо попросту не обращал на мерзкую краску внимания. Он достал из пакета «Мейсис» плотный желтый конверт и протянул его Инге, которая так и сидела на стуле. Обращаясь к ней, он наклонился, подметая подолом голубого платья ее лодыжки.

— Волею судеб мне была дарована возможность получения некоей суммы в форме наследства. Задумавшись о своем новом материальном положении, я спросил себя, какая от этого может быть польза, кроме собственной моей радости по поводу тех благ, которые я отныне могу себе позволить, и решил, что раз уж я теперь, что называется, при деньгах, то мог бы попытаться как-то реабилитироваться в ваших глазах за тот злополучный четверг много лет назад, когда я, — Бертон сокрушенно вздохнул, — так скомпрометировал себя.

Инга поднесла руку к нарумяненному лицу Бертона и погладила его по щеке:

— Не нужно так говорить. Это не имело никакого значения ни тогда, ни сейчас.

— Откройте, прошу вас! — воскликнул Бертон, указывая на конверт.

Я никогда прежде не слышал у него такого взволнованного голоса.

— Я выкупил их, эти письма. Они ваши. Это мой дар, мое… мое искупление!

Инга смотрела на аккуратный конверт, лежавший у нее на коленях, потом нерешительно взяла его в руки, перевернула. Лицо ее дернулось.

— Я боюсь, — сказала она. — Вдруг там что-то страшное?

— Увы, я не вправе давать вам советов, — отозвался Бертон. — Я не имею представления об их содержании.

Мой товарищ, детектив-любитель, так и не снявший женского платья, был готов выслеживать, вынюхивать, ходить по пятам, подслушивать, хитрить, но кодекс чести так и не позволил ему даже заглянуть в письма, приобретение которых стоило ему немалых денег. Когда он повернулся в мою сторону, я жестом указал ему на нагрудный карман, а потом на губы и щеки, чтобы он, по мере возможности, стер с лица липкие и блестящие розовые пятна, в которые превратился макияж. Он послушно извлек откуда-то многострадальный носовой платок и начал елозить им вверх-вниз по щекам и губам.

Трясущимися пальцами Инга достала из желтого конверта семь писем. Она раскрыла одно, пробежала его глазами. На лице ее появилось недоуменное выражение. Со своего места я видел только бисерный почерк Макса. Инга развернула второе письмо, потом третье, потом, после беглого взгляда на начальные строчки, взялась за следующее, пока не просмотрела все. После этого она глубоко вздохнула и сказала, обращаясь к Эдди:

— Эти письма адресованы не вам, а Лили.

— Но я и есть Лили, — ответила Эдди. — По крайней мере, была.

Генри от изумления приоткрыл рот.

— Семь писем, адресованных персонажу. В начале фильма, когда Лили все время меняется, она появляется ровно семь раз. Семь ипостасей. А вы никогда не спрашивали, почему он писал ей, а не вам?

Эдди удивленно округлила глаза:

— Нет. Эти письма такие разные, как будто написаны разным людям.

— Ну хитер, чертяка! — восхищенно покрутил головой Генри.

— Семь воплощений, — произнес я.

— Так вот, значит, большой секрет, из-за которого вы мне голову морочили! — негодующе возопила Линда. — Покойный писатель строчит письма адресату, которого вообще не существует в природе. Хороша сенсация, ничего не скажешь!

Соня переводила взгляд с Инги на меня, потом произнесла севшим от волнения голосом:

— Папа часто рассказывал мне, что слышит, как они разговаривают, люди, про которых он пишет, его герои. Даже когда книга была закончена, они не исчезали. Он словно не хотел, чтобы история подходила к концу, хотел продолжать. Наверное, думал, что пока не допишет, не умрет.

Генри откланялся первым. Уходя, он притянул Ингу к себе, и мне бросилось в глаза, как быстро она высвободилась из его объятий. С Линдой сестра попрощалась за руку, еще раз повторив свои извинения, в ответ на что журналистка схватила свои многочисленные накидушки и была такова. Инга, Соня и Эдди уходили все вместе.

— Мы решили поговорить дома, — объяснила мне сестра, — но вы с Бертоном можете никуда не спешить. Номер оплачен до следующего утра, так что посидите, выпейте чего-нибудь.

И мы с Бертоном остались. Устроились рядышком в креслах и заказали бутылку шотландского виски. Мой корпулентный собутыльник, одетый в дамское платье и тапочки, не вызвал ни малейшего любопытства у официанта, обслуживающего нас с утомленной вежливостью, заставляющей догадаться, что мысли его заняты вещами куда более важными — скажем, собственной сценической карьерой. Вот тогда-то Бертон и рассказал мне о долгих часах, проведенных на улице в обличье своего второго «я», городской сумасшедшей Дороти, которую он назвал как героиню «Волшебника из страны Оз». А до этого, оказывается, хотел, чтобы у его alter ego было другое имя, в честь еще одного персонажа Баума, принцессы Озмы, которая сначала предстает перед читателями в образе мальчика Типа.[73] Мы разговаривали, и я понимал, что в душе моего друга таятся обширные области, о существовании которых я даже не подозревал. Дороти перестала быть для него маской, в ней слились извлеченные на свет божий два его начала — безумное и женское.

— Знаешь, Эрик, у бреда, у всех этих сумасшедших разглагольствований, вдруг вскипающих по неведомой причине, есть какая-то упоительная сладость, ее в полной мере можно ощутить лишь со временем, и, как я подозреваю, мои подспудные маниакальные черты нашли выход в велеречиях благородного безумства, которые можно было изливать на всех и каждого. Как же я наслаждался накладными грудями, необъятной филейной частью, всем этим грузным, толстым, не стесненным никакими условностями женским естеством, которое скитается по городским улицам. Наслаждался даже его скорбями. И конечно, этой горькой, безотрадной незримостью моего статуса, которое я бы назвал эффектом пустого места. Понимаешь, тебя не видят. На тебя никто не смотрит. Толпа слепого и глухого народа, навьюченного сумками, пакетами, портфелями и рюкзаками, проносится мимо — таков, друг мой, удел всего, что невидимо, непознано, невыражено и предано забвению.

На мой вопрос, почему Генри обратился к Дороти по имени, Бертон ответил, что, когда нес вахту перед домом, где живет профессор Моррис, Генри несколько раз по собственному почину останавливался возле Дороти на улице и спрашивал, не нужна ли ей помощь. Бертон признался, что испытывает по этому поводу некоторое чувство вины. Мелочь, которую ему совал профессор, он брать не стал, но великодушием был тронут. Что до Эдди, то жизнь ее, по мнению Бертона, была тяжкой — бессрочное наказание за разгульную юность. Ее сынок показался ему хрупким, замкнутым и довольно сложным ребенком, и, купив у Эдди письма, он преисполнился уверенности, что деньги, полученные от него, помогут Джоэлю. Моя лютеранская щепетильность в финансовых вопросах так и не позволила мне выяснить, сколько Бертон за них выложил. В конечном счете из-за этих уличных бдений он как-то помягчел по отношению к этим двум Ингиным обидчикам, но к журналистке по-прежнему пылал гневом и даже сознался, что Дороти (заметьте, не он) однажды «слегка наподдала» ей зонтиком по рыжей голове.

Уже смеркалось, когда мы с Бертоном чуть подшофе вышли из отеля. Морж и Плотник, пронеслось у меня в голове. На сумеречной улице мы ждали такси, стоя лицом к Нижнему Манхэттену, и, не сговариваясь, думали не о том, что там, а о том, чего там уже нет, но, пока мы смотрели на пустое небо, где уже не было башен-близнецов, ни один из нас не сказал ни слова. Бертон первым поймал машину. К тому времени от Дороти почти ничего не осталось; в отсутствие парика, макияжа, толщинок и накладного бюста принадлежность Бертона к мужскому полу сомнений не вызывала, но когда он поднял ногу, чтобы забраться в салон, полы его длинного пальто распахнулись, и навстречу плеснула голубизна платья. В голову пришла мысль, заставившая меня улыбнуться: наконец-то человек в полном смысле слова проявил себя.

Дня через три при выходе из метро мне показалось, что я видел Джеффри Лейна, идущего через Проспект-парк, но наверное я сказать не мог. Когда человек постоянно присутствует в подсознании, то каждый встречный-поперечный покажется на него похожим. За две недели, прошедшие с нашего ночного разговора, я несколько раз видел Миранду, но она всегда была в обществе Эгги. Что-то изменилось между нами. Густой замес откровений скорее отдалил нас друг от друга. Мы не испытывали взаимной неловкости или скованности при встрече. Но казалось, что признания Миранды кто-то замкнул в особом помещении, куда обычным способом не попасть, в эдакую тайную комнату за семью печатями, о существовании которой помнишь, только вот вернуться туда нельзя. Я знал, что она усиленно работает, рисует ночи напролет. О своих картинах она говорила страстным голосом, с лихорадочным блеском в глазах, так что я в ее присутствии почтительно замолкал, а если просил разрешения посмотреть на то, что она делает, то слышал, что пока не готово.

Эгги всюду таскала с собой моток бечевки, «на всякий пожарный». В школе во время уроков ей разрешили держать его в парте, а дома Миранда пошла на то, чтобы люстра, кровать и стул в комнате дочери тоже были связаны вместе.

— Но это не опасно, — объясняла мне Эгги. — Ночью, когда мне надо куда-то выйти, я не спотыкнусь, потому что мама говорит, что надо успеть выбежать, когда пожар, а я успею.

Она сидела рядом со мной, теребя свой моток.

— Я не хочу сгореть.

Ее пальцы вцепились в бечевку не на шутку.

— Кто плохой, может взять и сам собой загореться, пых — и все, даже спичка не нужна.

Она смотрела на меня исподлобья.

— Нет, Эгги, сам собой, без спички, человек загореться не может. Тебе это кто-то сказал?

— Няня Фрэнки. Она сказала, что кто плохой, того Бог накажет, и он сгорит.

— Понятно. Но это все равно не так.

Эгги поднесла моток к лицу, уткнулась в него носом и прошептала:

— Я очень плохая.

Мы еще немного поговорили про то, что у человека, у каждого человека, я это особенно подчеркнул, могут быть хорошие и плохие чувства, и если у тебя есть плохие чувства, это не означает, что ты непременно плохой человек. Уж не знаю, подействовали на Эгги все эти психотерапевтические банальности или нет, но когда Миранда позвала ее, она ушла веселая. Я знаю, что подчас важны не слова, а тон, которым они произносятся. В диалоге рождается какая-то таинственная музыка, загадочные гармонии и диссонансы, и тело, отзываясь на них, начинает вибрировать, как камертон.

Приближалась годовщина смерти отца. В один из темных ноябрьских вечеров я вернулся домой поздно. У меня была тетрадка с разлинованными страницами, куда я записывал сны, в которых видел отца живым, понимая при этом, что он умер. Вот он сидит в противоположном конце зала на лекции по неврологии. Лекция проходит на 82-й улице. Вот я вижу его со спины, он сидит за столом у себя в кабинете и пишет. Я хочу ему что-то сказать, но он не слышит. Или вот он лежит на диване, застывший, ни на что не реагирующий, но едва я подхожу к нему, моргает. Всякий раз, стоило мне очнуться от такого ночного видения, я непременно вспоминал все остальные и то бередящее душу чувство, которое после них оставалось. Его двойственная природа казалась выверенной с такой немыслимой точностью, что оно находилось ровно посередине между эмоциональным плюсом и минусом. В отличие от потрясения, испытанного мною на дедовой ферме в Миннесоте, в этих моих снах отец всегда молчал, словно безмолвный, практически бездыханный манекен. Когда я однажды рассказал об этом Магде, она ответила тремя словами: «Мертвая точка, тупик».

В детстве я проводил долгие часы в обществе отца, когда он был занят работой. Он пахал на тракторе, а я сидел у него на коленях или верхом на сеялке, если он сеял, или трусил за ним, спотыкаясь о комья земли, когда он боронил. Зимой при тусклом свете керосиновой лампы он доил коров в хлеву, а я сидел рядом на корточках и задавал вопросы. Кто сильнее: кошка или куница? Почему скунсы норовят залезть в курятник? Почему бык может забодать, а корова никогда? Сколько он поймал гремучих змей и как лучше всего их ловить, чтобы тебя не укусили?

— Пап, а как ты узнаешь, когда пойдет снег?

— Пап, а почему после кузнечика остается зеленая жижа?

— Пап, а почему кусачая трава жжется?

Я обожал задавать отцу вопросы. Во-первых, по причине любознательности, но, кроме того, я наверняка чувствовал, что ему это нравится. Ему нравилось отвечать, когда я смотрел ему в рот. В моих вопросах оживало то, что ему в его детстве было дороже всего. Он превращался в реинкарнацию собственного отца, который доит коров, а сам между делом ласково слушает сына и отвечает ему. Ответ в этом случае даже и не очень важен. Отцовские ответы часто были пространными и излишне запутанными, так что я мало что понимал. Мне просто нравилось быть с ним рядом, нравился его запах, его щетина. Ему трудно было смириться с мыслью, что вы выросли. «У него бывают черные дни, — предупреждала маму тетя Лотта. — Ты еще наплачешься».

— Жаль, что я так мало помню, — сказал я Магде. — Многое уже как в тумане.

Вот отец в саду. Сад у нас был очень большой, и урожай всегда был в несколько раз больше, чем мы могли съесть. Я слышу голос мамы:

— Господи, куда девать всю эту фасоль?

— Раздадим соседям, — всегда отвечал отец.

Казалось, они снова на дедовой ферме, где всего было в обрез, где надо было заготавливать и консервировать впрок на долгую зиму, когда дороги заметет и они окажутся отрезанными от мира на долгие недели, а иногда и месяцы. Я вижу, как он споро выпалывает сорняки между стеблями кукурузы. Дальше, до самого горизонта, простираются поля.

— Сад был его фермой, — рассказывал я Магде. — Он работал там без дураков, как полагается работать на земле. Вот он перестает полоть, разгибается, поворачивается в сторону леса и стоит, глубоко засунув руки в карманы. Лицо его мрачнеет. Он не знает, что я сижу в гараже и наблюдаю за ним, а я не могу выйти из засады, потому что приставать к отцу не полагается. Пристать сейчас — значит показать, что я знаю, как он страдает, а я не должен был этого знать. Он не мог оторваться от старой фермы, — продолжал я, — все чего-то чинил, переделывал, перестраивал.

Казалось, Великая депрессия не кончится никогда. Добавьте к этому засухи, неурожаи, выжженные пастбища, ведь были и такие годы. Когда приходили долгожданные дожди, в рост шли лишь сорняки. Юго-западные ветры ураганной силы несли с собой пыль из Небраски, Южной Дакоты, и, может быть, самой Оклахомы. Солнца не было видно неделями. Все вокруг было засыпано толстым слоем пыли. Трава вперемешку с песком вызывала у скотины язвы на деснах и небе. У людей чернела слюна, но говорили, что дальше, на западе, еще хуже.

Я читал Магде эту страницу из отцовского дневника, а она слушала. Ее морщинистое личико нахмурилось. Я хорошо помнил это сосредоточенное выражение по нашим прошлым годам.

— Мне все кажется, что я ищу чего-то, но чего — сам не знаю. Какого-то избавления.

— От депрессии, — сказала Магда.

Я не понял.

— И от вины, и от черных дней, даже недель, когда солнца не видно. И от вашего отца, который никак не умрет…

Я еле сдерживал слезы. В груди теснило, в носу и глазах пекло, губы дергались, но я понимал, что если дам слабину, то не смогу остановиться, и прикрыл веки, чтобы хоть как-то совладать с чувствами.

— У Ханса Левальда[74] есть такие строчки, — промолвила Магда, — «Усилия психоаналитика могут превратить призраков в предков».

В день, когда Эгги упала, я не записал ни строчки, но я помню чужую размеренность голоса в сообщении, которое Миранда оставила мне на автоответчике. Я даже помню место на 40-й улице, где стоял под холодным дождем, когда слушал его: «Эгги упала у Джеффа дома. У нее ушиб головы. Она в приемном покое госпиталя Бельвю, в педиатрии. Ей вставили в горло трубку, чтобы она могла дышать, и сейчас делают компьютерную томографию». Потом пауза на несколько секунд, тишина в трубке, а потом: «Эрик, она без сознания». Миранда не попрощалась и не попросила меня приехать. У Джеффа дома. Эгги упала у Джеффа дома. Едва я услышал эти слова, как в груди у меня поднялась волна безотчетного осуждения. Облако зловещих предчувствий, которым всегда был окутан Лейн, сгустилось и превратилось в тучу. Все эти преследования, засады, позерство… Я вспомнил окровавленный палец Миранды, лицо Лейна в зеркале, когда он беседовал сам с собой у меня в прихожей. Я вспомнил его ночное вторжение, фотографию, молоток, и сердце мое стало биться чаще. Я увидел Эглантину, лежащую на полу без сознания, увидел склонившихся над ней фельдшеров «скорой помощи», которые ее интубируют. Я выскочил на проезжую часть, чтобы поймать такси, но история с Эгги продолжала раскручиваться у меня в голове, и хотя я прекрасно понимал, что бессмысленно воображать себе исход, пока неизвестны подробности, я видел ее, мертвую, в реанимации и видел стоящую рядом с Мирандой женщину с планшеткой, очевидно бубнящую что-то тихим голосом про донорские органы, ведь решение надо принимать немедленно. В такси я мучительно вспоминал все, что мог, про шкалу комы Глазго[75] и соответствующие степени излечения, про возможные последствия черепно-мозговой травмы: судороги, когнитивные расстройства, нарушения памяти, изменение личности. Я же не специалист! Надо как можно быстрее узнать, в чем дело, и связаться с Фредом Капланом. ЧМТ — его хлеб, он этим занимается с утра до ночи.

Я проходил через двери, бежал по коридорам, опять проходил через двери и вдруг понял, что молюсь. Молюсь как безбожник, безотчетно, автоматически, как в детстве, повторяя давно забытое имя, чтобы Он услышал и помог: «Господи, пусть только она будет жива! Господи, пусть все обойдется!» Сотни раз я входил в двери больницы. Сотни раз видел пациентов в крайне тяжелом состоянии. Главная заповедь врача — не пережимай! Не паникуй! Сохраняй голову на плечах! Но я потерял голову. И не только от страха. Ненависть к Лейну отзывалась в каждом моем шаге, ненависть клокотала в животе и в груди, превращая молитву в проклятие: «Сволочь! Дерьмо! Выродок!» Ритмично пульсирующая ярость гнала меня вперед. Я ничего не видел вокруг и едва не налетел на какую-то старуху, ехавшую мне навстречу в кресле-каталке. Я наклонился, бормоча извинения. Она подняла ко мне сморщенное личико:

— Ничего, деточка.

Этот голос с сочным акцентом заставил меня остановиться. Она назвала меня «деточка», словно я стал на много лет моложе и сантиметров на восемьдесят ниже ростом. Я зашел в первый попавшийся туалет, забился в кабинку, обхватил голову руками и сидел так несколько минут под журчание чьей-то мочи в писсуаре. За этой закрытой дверью моя злость уступила место отчаянию. Я понимал, что сломался. Даже сейчас у меня не получается хоть сколько-нибудь внятно истолковать ту неизбывную тоску, которая меня захлестнула. Это была не боль за другого, не сострадание, а стыд и горечь за себя, обреченность движения по замкнутому кругу, проступившая за мстительными фразами, пригнавшими меня от 40-й улицы к приемному покою педиатрии.

Миранда не шелохнулась, когда я сел с ней рядом. Всю историю падения она рассказала мне, глядя в пол. Я тоже смотрел вниз, на ее лежащие на коленях стиснутые руки, на длинные переплетенные пальцы с коротко остриженными ногтями. Каждую пятницу Лейн забирал Эгги из школы и вез к себе домой, на авеню А. Так было и в этот раз. Он разговаривал со своим агентом по телефону, а Эгги возилась с бечевкой в соседней комнате. В квартире было сильно натоплено, поэтому он оставил окна открытыми. Должно быть, Эгги опять старалась связать все вместе. Лейн услышал крик, прибежал и увидел, что окно спальни распахнуто, бечевка тянется от кровати за окно, к пожарной лестнице, а Эгги неподвижно лежит внизу. Квартира находилась на первом этаже, так что высота падения небольшая, но был прямой удар головой и мгновенная потеря сознания.

— Он был занят своими делами, — сказала Миранда, глядя перед собой.

Она помолчала, потом произнесла:

— А сколько раз я была занята своими делами…

Это был не вопрос, и голос к концу фразы упал.

Я спросил, где сейчас Лейн. Она пожала плечами:

— Был здесь. Я сказала, что сейчас не могу его видеть, что потом позвоню. Я знаю, он не нарочно, но сейчас я просто не могу его видеть.

Она еще плотнее сцепила руки на коленях.

— Эрик, я подписала разрешение на то, чтобы ей поставили вентрикулярный катетер.[76] Меня спросили, нет ли у нее аллергии на йод.

Все делалось помимо нас. Точнее не скажешь. Сидя в приемном покое рядом с Мирандой, я впервые в своей медицинской практике ощущал себя пассивной стороной, не способной ни на провал, ни на прорыв, для которой время тянется так, что цифры на циферблате не в состоянии его показать. Если больной не выходит из комы, то прогноз с каждым часом становится все хуже. Конечно, бывают исключения, бывают даже чудеса, но крайне редко. Оставалось ждать. Голые стены, затхлый воздух, невнятный гул голосов, сигналы пейджеров, круглолицый парень с дредами в кресле напротив и омерзительный больничный свет вызывали эффект почти гипнотический. Какое-то время я сидел, тупо уставившись на мятый сине-желтый пакет из-под чипсов, который валялся на полу, потом так же разглядывал красный баллон огнетушителя. От чудовищного нагромождения этой бессмысленной сенсорной информации мое тело словно наливалось свинцом, и ноша была бы неподъемной, если бы не загнанное внутрь желание знать. К тому времени, когда нейрохирург Харден вышел поговорить с родными, в приемный покой приехали родители Миранды и ее сестры. Доктор Харден не мог сказать, что будет, он говорил только о том, что есть. По шкале Глазго кома Эгги оценивается в 10 баллов, состояние средней тяжести. Зрачки в норме. Переломов нет, только синяки и шишки. Ей ввели эсмерон в качестве миорелаксанта, для расслабления скелетной мускулатуры при интубации, но его действие уже заканчивается. Дыхание поддерживается с помощью аппарата ИВЛ. По результатам компьютерной томографии ни скрытых повреждений, ни гематом, слава богу, не выявлено, хотя отек есть. Небольшой. Но с уверенностью делать какие-то прогнозы он не может. Решено было перестраховаться и поставить вентрикулярный катетер, чтобы следить за динамикой внутричерепного давления, которое на данный момент в норме. На вид Харден был моим ровесником и с родными говорил уверенно и по-деловому, очень профессионально. Голос его звучал вполне доброжелательно, и все же мне мешало отсутствие сопричастности в его глазах, хотя потом я понял, что это, наверное, было просто утомление. В любом случае доктор Харден просто увидел то, чему его учили.

Когда в палату интенсивной терапии пустили Миранду, она увидела совсем другое. Перед ней на каталке, приподнятой под углом в тридцать градусов, лежала ее шестилетняя дочь с наполовину обритой головой и красно-коричневым пятном бетадина вокруг отверстия, которое ей просверлили в височной кости, чтобы поставить катетер. Она увидела скопище непонятных мониторов, аппаратов, проводов и трубок, подсоединенных к лицу, рукам, груди, носу и горлу Эгги. Она увидела ее расцарапанный лоб и синяк на голой ручке. И еще она увидела, что ее девочка спит мертвым сном, от которого не все просыпаются.

Когда Миранда вернулась, она шла очень медленно, плотно сжав губы, почти дойдя до нас, вдруг накренилась вбок и схватилась за стену, чтобы не упасть. Я вскочил, но отец метнулся к ней первым и помог ей сесть.

Через несколько минут пришел Лейн. У него было красное распухшее лицо, глаза смотрели не узнавая. Он, не глядя, прошел мимо меня и рухнул перед Мирандой на колени, шепча в отчаянии:

— Прости меня. Прости.

Она смотрела в сторону. Я отвел глаза и старался смотреть только на отца Миранды.

Потом я услышал ее властный голос:

— Прекрати немедленно. Сядь.

Я увидел, что Лейн покорно сел с ней рядом, сгорбившись и обхватив голову руками.

Мы сидели и ждали. Мы несли вахту в жутком пространстве настоящего продолженного. Единственное, что наполняло смыслом этот временной отрезок, — его подвешенность между моментом падения и тем мгновением в будущем, когда все станет ясно.

Миранда вернулась к Эгги в реанимацию, а значит, слышала слова «облегчение», «улучшение состояния», «ребенок приходит в себя». Миранда была там, когда ее дочь смогла узнать, кто перед ней, она была там, когда доктор Харден объявил, что все идет хорошо, очень хорошо, много лучше, чем он ожидал. Я видел, как Джеффри Лейн, узнав об этом, рыдал от радости, как родители Миранды обнимали друг друга и дочерей. Я знал, что еще ничего не кончилось, что даже после полного выздоровления Эгги не сможет изжить то, что с ней случилось. Это падение навсегда изменит ее.

Когда я вышел из больницы, шел снег — огромные белые хлопья, которые лишь ненадолго засыплют тротуары и проезжую часть. Это было невероятно красиво, и я залюбовался, как они падают, выхваченные из ночной темноты светом фонарей и витрин. Мне вдруг пришло в голову, что грань между внешним и внутренним стирается, что одиночества не существует, потому что никто не может быть одиноким. «После первого же настоящего снегопада, — писал отец, — мы были погребены под снегом до весны». Я вспомнил, как сильная вьюга занесла крыльцо и завалила входную дверь, помню причудливые ледяные узоры на окнах, свой нос, прижатый к холодному стеклу, и гряды белых сугробов, которые к утру намела метель. Данкел-роуд скрылась из глаз. Знакомый мир перестал существовать. «Когда Ларс умер, шел снег, — рассказывала мама. — Я смотрела из окна, как он падает. Строго вертикально и с одной скоростью. А отец менялся. Эта перемена, как тень, накрывала его, ползла снизу верх по всему телу, до самой шеи и дальше по щекам на подбородок, нос, щеки, лоб, потом на темя, и тут я знала, что он уже умер». Ночью, когда проснулась Эглантина, шел снег. Ингеборга была такая крохотная, рассказывал дед, что ее похоронили в коробке из-под сигар. Где-то на двадцати акрах земли, не в усадьбе, зарыты косточки мертворожденной малютки. Мой отец копает могилу. Дитя ответствует из чрева матери на Резаном Холме, и английский солдат падает замертво. Дядя Ричард лежит на улице в Западном Кингстоне. Мой двоюродный дед Давид ковыляет по занесенной снегом Хеннепин-авеню на своих культях, обутых в специально пошитые башмаки, длинные, как лыжи. Он с трудом добирается до отеля, в котором живет, и испускает дух. Это смерть от сердечного приступа, а не от холода. Король Эдуард и миссис Уоллис Симпсон. Я вижу Дороти, городскую сумасшедшую, разглагольствующую на улицах, вещающую о судьбах мира. Милый добрый потный Бертон, специалист по теории памяти, рыцарь, спасающий попавших в беду прекрасных дам, открывший в себе женщину, оплакивающий мать, какой она была до инсульта, во время оно. Мой отец говорит речь на своем восьмидесятилетии. Он начинает с занятного объявления, попавшегося ему на глаза: «Пропал кот. Шерсть белая с коричневым, лезет. Ухо порвано, одного глаза нет, хвост оторван, хромает на правую переднюю лапу. Отзывается на кличку Везунчик». Общий хохот. Я его слышу. Я слышу, как хохочет Лора, сидя напротив меня за ужином, я чувствую тепло ее ягодиц под своими пальцами, когда мы лежим в постели. Голова Миранды покоится у меня на плече. Я вижу улицы ее снов, приснившийся ей дом с будоражащими воображение комнатами и странной мебелью. Я вижу женщину, пытающуюся высвободиться из хватки мужчины, пригвоздившего ее к земле. Я стою перед ее комодом и сгораю от желания дотронуться до ее вещей. Человек бросается с топором на дорогое бюро и обнаруживает в нем рукописи. Отец вдруг под нажимом открывает другому тайну, которую много лет носил в себе. Я вижу аккуратный письменный стол отца: скрепки, всякая амуниция, неопознанные ключи. В Сонином шкафу сейчас все вверх дном. Она бросает вещи где попало. Аркадий один за другим открывает ящики комода в пустой комнате, но находит лишь голос. Он садится в поезд и видит женщину, похожую на Лили, но это не Лили, а другая, плод его фантазий, та, кто пленит его воображение. Когда же это было? Да всего три дня назад Инга читала мне вслух первое письмо, и голос ее дрожал.

Дорогая Лили, — писал Макс. — Я пишу к тебе в другом человеке, я, тот, кто все эти годы пишет, чтобы жить. Он не жил, чтобы писать. Он писал, чтобы жить. Иногда он чувствует, что больше ничего не сделает, ничего не в состоянии придумать. Иногда он чувствует, что умер. И сказать ему об этом некому. Он говорит это тебе, потому что тебя защищает броня, которую он тебе дал, потому что ты не знаешь, кто он. Не знаешь, кто умирает.

Но Эдди наверняка знала, что Макс гоняется за собственным вымыслом, что письма он пишет не ей, а женщине на экране, которую не найдет никогда.

Наверное, говорил я себе, ты любил Миранду, потому что не мог найти ее. Это мешало тебе двигаться дальше, и ты, как мисс Л., оставался, продрогший, на пороге дома, перед запертой дверью. Запертой намертво. Мертвая точка, тупик. Человеку нужно, чтобы его видели. Мистер Р. поднимает глаза и видит туркменский коврик, висящий у меня в кабинете над столом. В этот момент в нем происходит какой-то перелом. Казалось, депрессия не кончится никогда. Я вижу отца, идущего большими шагами через двор колледжа Мартина Лютера, но он не узнает меня и проходит мимо. Я ему не нужен. Он не видит меня, потому что сейчас ему слишком плохо, старая боль не отпускает его, возвращаясь снова и снова. Это все из-за папы. Инга говорит о Максе. За всю жизнь у человека столько разных «я», и все они равноправны, все разом. Мой отец рассказывает историю своей жизни, о ферме, о военном времени, о путешествиях и работе, о людях, которых знал и любил, и о нас троих — о маме, Инге и обо мне. Рассказ подходит к концу. Отец делает паузу. Глаза его смеются. «Вот почему, — говорит он, — я отзываюсь на кличку Везунчик». «Это что-то совсем новое», — говорит Соня о своей любви. Новое. Новый Свет. Землянка в прерии. Сгинувшие без следа. Холодный труп украл того, кто ночью мне песни пел. Джоэлю никто не будет петь песни по ночам. Он не узнает своего отца. Kyss Рарра. Моя мама, еще совсем девочка, наклоняется над гробом своего отца. Война продолжается. Войны свирепствуют. Свирепствуют люди. Мужчины и женщины. Мой отец спит в вырытой на береговой полосе траншее, а над его головой с грохотом рвутся снаряды. Наша доблестная армия, защитница свободы. Армия. Мальчики и девочки. Полыхающий огнем бревенчатый дом. Пожарные выносят из огня двухгодовалую девочку. Могилы еле нашли, заросло все. Так мы все прибрали, почистили. Горящие башни-близнецы. Кто плохой, того Бог накажет, и он сгорит. Понятно. Но это все равно не так. Мой отец в одиночку валит деревья. Его кулаки пробивают потолок над узкой койкой. Мой дед кричит во сне, и младший сын будит его. Лейн понял это, он это во мне увидел. Он увидел ярость, ярость, от которой отец убегал по ночам, но не мог убежать. Она гнала его из дома, но дорога оказывалась слишком короткой. Японский офицер падает в высокую траву. Сара прыгает и падает. Эгги падает. Соня видит из окна, как прыгают и падают вниз охваченные пламенем люди. Падают дома. Wo ist mein Schade Star. Мертвые говорят, и мистер Т. слышит их голоса. Мы все слышим голоса. Вот мой отец произносит имя матери: Марит. Марит. Он повторяет его снова и снова. Я вижу, как он сидит с пиджаком на коленях в узенькой комнате в Осло, методично собирая розовые мохеровые ворсинки, налипшие на темную ткань. Если бы мне предложили на выбор сохранить в памяти одну-единственную вещь из всей моей жизни… Я стою, смотрю на снег, а все эти вещи происходят одновременно. Это ненадолго, говорю я себе, это чувство не может длиться долго, но ведь это не важно, оно сейчас здесь, со мной. На рисунке Миранды у маленькой девочки за плечами крылья. Кома отступает. Моя сестра лежит в траве. Поцелуй меня, поцелуй, я так хочу очнуться. И потом я вижу мисс У. в конце последнего приема. Она улыбается мне и снова произносит слово «реинкарнация». «Только не после смерти, а здесь, при жизни». Она протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

— Мне будет вас очень недоставать, — говорит она.

— Мне тоже. Я буду скучать.

Слова благодарности

Множество людей тем или иным способом внесли свою лепту в написание этой книги. Дэвид Геллерштейн, Дария Коломбо и Энн Аппельбаум дали мне возможность познакомиться с профессиональной деятельностью психиатров. Моника Карски делилась со мной своим опытом психотерапевта. Рита Шэрон, заведующая кафедрой нарративной медицины при медицинском факультете Колумбийского университета, любезно позволила мне присутствовать на своих занятиях со студентами и посещать лекционные курсы, подготовленные кафедрой. Я хочу поблагодарить Фрэнка Хайлера и Ричарда Зигела за консультации по вопросам экстренной медицинской помощи.

Благодаря Марку Солмсу произошло мое знакомство с нейропсихоанализом, сначала посредством его книг, а потом и при личном общении. По его приглашению я смогла посещать ежемесячные лекции в Нью-Йоркском психоаналитическом институте и принимать участие в семинарских занятиях. Я бесконечно благодарна всем исследователям, психиатрам и психоаналитикам, когда-либо участвовавшим в работе этого семинара, но мне бы хотелось сказать отдельное спасибо тем, кто составлял его постоянный костяк: это Мэгги Зеллинер, Дэвид Олдз, Яак Панксепп и ныне покойный Мортимер Остоу. Я также признательна еще одному участнику семинара, Дэвиду Пинкусу, за нашу продолжающуюся переписку по электронной почте по вопросам мозга и сознания.

Неоценимую помощь мне оказал Джордж Макари благодаря своим обширным познаниям в области философии и истории медицины, а также практическому опыту работы в психиатрии и психоанализе.

Я хочу поблагодарить Дон Беверле, под чьим руководством работала в психиатрической клинике Пейн Уитни, где на добровольных началах вела семинар по художественной прозе для пациентов.

Я благодарна всем, кто посещал эти занятия, проходившие раз в неделю. Опыт подобного преподавания оказал на меня мощнейшее влияние, и если бы не мои слушатели, я не смогла бы так остро ощутить сопричастность их переживаниям в борьбе с душевной болезнью.

Огромное спасибо Джеки Монде, Эдне Телвелл и Джорджу Телвеллу за их помощь в поисках и подборе материалов по Ямайке, а также за их собственные рассказы об этом острове.

Но мой самый низкий поклон — моему отцу, Ллойду Хустведту, скончавшемуся 2 февраля 2003 года. На закате его жизни я попросила разрешения использовать фрагменты мемуаров, написанных им для родных и друзей, в романе, над которым я тогда работала. Он дал свое согласие, так что воспоминания Ларса Давидсена, приведенные в этой книге, напрямую взяты из мемуаров моего покойного отца. Текст подвергся незначительной редакторской правке, имена были изменены. Так что, в известном смысле, мой отец даже после смерти смог стать моим соавтором. История моего двоюродного деда Давида также подлинная, газетная статья о смерти Дейва-Карандашника приведена в книге дословно. Это единственные прямые цитаты, в остальном я старалась сочетать подлинные истории и художественный вымысел.

Примечания

1

Перевод Давида Самойлова. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Нет, я не хочу ее зря дергать (норв.).

3

Огюст Конт (1798–1857) — французский философ, один из основоположников позитивизма.

4

Корд — мера объема, равная 128 куб. футам, т. е. приблизительно 3,62 кубометра.

5

Акр — земельная мера, применяемая в странах, использующих английскую систему мер. 1 акр = 0,405 га.

6

Плевательница — типично американская реалия, появившаяся в начале XIX в. и связанная с широко распространенной привычкой американцев сплевывать, жуя табак. Сперва это были специальные наполненные песком деревянные ящички, а с 1871 г. — «куспидоры», — красивые, украшенные узорами плевательницы в виде горшочка. В XX в. привычка жевать табак уступила место курению, но плевательницы еще долго оставались непременным атрибутом любого американского дома или общественного места.

7

Букв.: быть на школе (норв.), что значит «учиться в школе».

8

Имеется в виду отречение от престола 10 декабря 1936 г. короля Великобритании Эдуарда VIII, вызванное его решением жениться на дважды разведенной американке Уоллис Симпсон.

9

Парк Слоуп — престижный жилой район в западной части Бруклина неподалеку от Проспект-парка.

10

Имеется в виду психиатрическая клиника Пейн Уитни при Нью-Йоркском пресвитерианском госпитале.

11

Колумбийский университет — один из наиболее престижных университетов США, находится в Нью-Йорке.

12

Форт Спеллинг — база вооруженных сил США в Миннесоте.

13

Синдром солдатского сердца — вегетативно-невротическое расстройство регуляции дыхания и сердечной деятельности.

14

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. Перевод И. Добронравова и Д. Лахути.

15

Гиперграфия — чрезмерно многословная манера письма, с изобилием несущественных деталей и отступлений, свидетельствующая о типичном для эпилепсии психическом расстройстве.

16

Речь идет о 6 июня 1944 г. — дне высадки союзных войск в Нормандии.

17

«Макбет», акт 2, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

18

Мароны — беглые рабы-негры и их потомки, нашедшие убежище в Вест-Индии в XVII–XVIII вв.

19

Эндрю Лэнг (1844–1812) — шотландский писатель, историк, издавал волшебные сказки Великобритании, давая названия сборникам по цвету обложек.

20

Колледж Купер Юнион — бесплатное высшее учебное заведение, основанное в 1859 г. промышленником П. Купером. Находится в Нью-Йорке. Входит в число 36 самых престижных вузов США.

21

Школа изобразительных искусств (SVA) — частное учебное заведение в Нью-Йорке, один из ведущих художественных вузов США.

22

Уильямсбург — район Бруклина к северу от Уильямсбургского моста, современное обиталище артистической богемы, переместившейся сюда после 1985 г., когда было разрешено сдавать под жилье заброшенные промышленные помещения.

23

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский мыслитель, эссеист, поэт. Одно из ключевых понятий его философии — доверие к себе, к внутренней силе и интуиции своего «я».

24

Лимбическая система — функциональное объединение структур мозга, участвующих в организации эмоционально-мотивационного поведения (пищевой, половой, оборонительный инстинкты), а также цикла бодрствование — сон. Включают в себя древнюю кору, старую кору, структуры островковой коры и подкорковые структуры.

25

Аспен — горнолыжный курорт в штате Колорадо.

26

Королева Нанни — национальная героиня Ямайки, возглавила борьбу ямайских маронов за независимость в XVIII в. В исторических документах упоминается как «старая колдунья мятежников»; ей был официально передан во владение участок земли площадью в 500 акров на северо-востоке Ямайки, где был основан в 1720 г. Нанни-Таун, ставший первым независимым маронским поселением.

27

Оби, или обеа — система магических ритуалов, распространенных среди потомков чернокожих рабов, вывезенных из Центральной и Западной Африки и образовавших маронские поселения.

28

Первый сержант — воинское звание сержантского состава Вооруженных сил США, занимает восьмую ступень воинской иерархии.

29

Чарльз Мингус (1922–1979) — американский контрабасист-виртуоз, композитор и исполнитель джазовой музыки.

30

Букв.: ничего, кроме голоса, тарабарщина, бессмыслица, набор звуков (лат.).

31

Нет…. нет, ничто (франц., нем., исп.).

32

Где кошмар, отчаяние?

Где моя горькая звезда

Со странным светом?

Я хочу что-то сказать,

Месье Фраген.

Болезнь (искаж. франц., нем.).

33

Синестезия — явление восприятия, когда при раздражении одного органа чувств наряду со специфическими для него ощущениями возникают и ощущения, соответствующие другому органу чувств.

34

Дэниел Клемент Деннет (род. 1942) — американский философ, директор Центра когнитивных исследований Университета Тафта. Занимается философией сознания.

35

Фаза быстрого сна — фаза сна, характеризующаяся повышенной активностью головного мозга. Одним из признаков этой фазы является быстрое движение глазных яблок.

36

Джон Аллан Хобсон (род. 1933) — американский психиатр, сомнолог, известен своими исследованиями фазы быстрого сна.

37

Мозг рептилии — самая древняя часть человеческого мозга, которая в процессе эволюции почти не изменилась. Эта часть отвечает за чувство голода, отправление естественных функций, дыхание, координацию движений, инстинкт охраны территории и др.

38

Марк Солмс (род. 1961 г.) — нейропсихоаналитик и нейрофизиолог Лондонского Королевского госпиталя. Внес существенный вклад в изучение механизмов сновидений.

39

Фрэнсис Крик (1916–2004) — британский врач, нейробиолог и специалист в области молекулярной биологии, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1962) — совместно с Джеймсом Д. Уотсоном и Морисом X. Ф. Уилкинсом.

40

В классификации Э. Тульвинга долговременная память делится на два типа: эпизодическая и семантическая. Эпизодическая память получает и хранит информацию о датированных по времени эпизодах или событиях и о связях между этими событиями. Этим воспоминаниям во многом не хватает формальной структуры, которую мы применяем ко всякой другой информации, особенно той, что хранится в семантической памяти — памяти на слова, понятия, правила и абстрактные идеи.

41

Дж. Дженкинс, К. Далленбах в 1924 г. пришли к выводу, что забывание обусловлено не столько ослаблением старых впечатлений и ассоциаций, сколько интерференцией, торможением, вытеснением старых впечатлений новыми. Оно происходит медленнее, когда между забыванием и воспроизведением по памяти человек спит.

42

Гипнагогические галлюцинации — зрительные и слуховые галлюцинации, возникающие при засыпании в переходном периоде от бодрствования ко сну.

43

Герман Людвиг Фердинанд фон Гельмгольц (1821–1894) — немецкий физик, физиолог и психолог, создатель концепции «бессознательных умозаключений», согласно которой актуальное восприятие определяется уже имеющимися у индивида «привычными способами», за счет чего сохраняется постоянство видимого мира, при этом существенную роль играют мышечные ощущения и движения.

44

Артемидор Далдианский (2-я пол. II в. н. э.) — автор «Онейрокритики», первого из известных толкований сновидений, все пять книг которого целиком дошли до нашего времени.

45

Зипрекса — антипсихотический препарат, нейролептик, применяемый для лечения шизофрении и других психических заболеваний.

46

Даппи — в культе вуду злобный дух, вызываемый из могилы для мести врагу.

47

Дитмас-парк — один из престижных жилых районов Бруклина.

48

Маркус Гарви (1887–1940) — деятель негритянского движения за равноправие, основатель Всемирной ассоциации по улучшению положения негров.

49

В 1944 г. был принят закон об обеспечении демобилизованных солдат, в соответствии с которым вводились: финансирование медицинского обслуживания, оплата образования в колледжах, денежные пособия безработным ветеранам и др. В просторечии его называют солдатским биллем о правах.

50

Дж. Клэр, «Я есмь». Перевод Г. Кружкова.

51

Зеркальные нейроны — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определенного действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другими.

52

У 3. Фрейда — Nachträglichkeit, что означает психическое «переписывание» прошлого опыта и воспоминаний, приобретающих при этом новый смысл.

53

Реконсолидация памяти — процесс вспоминания, при котором происходит не просто воспроизведение информации, а ее «активная перезапись».

54

Синдром Капгра (или бред отрицательного двойника) — редкий синдром, при котором больной уверен, что кого-то из его окружения (мужа, жену, родителей и т. п.) или его самого заменил двойник. В последнем случае больной утверждает, что плохие поступки, которые приписывают ему, совершены двойником.

55

Уилфред Рупрехт Бион (1897–1979) — английский психоаналитик, основоположник группового анализа и групповой психотерапии.

56

Имплицитная память — бессознательная память, когда человеку не удается самостоятельно актуализировать опыт, наличие которого в памяти может быть выявлено косвенными методами.

57

Бабушка с материнской стороны (швед., норв.).

58

Фамилии Блауштайн и Блустоун значат одно и то же, букв.: синий камень.

59

Морис Мерло-Понти (1908–1961) — французский философ, один из представителей феноменологии и приверженец экзистенциализма.

60

«Шесть флагов» (Six Flags, Inc) — одна из крупнейших в мире сетей тематических и развлекательных парков, насчитывающая более 20 объектов, расположенных по всей Америке.

61

Трайбека (TriBeCa, производное от TRIangle BElow CAnal Street, что значит «треугольник ниже (южнее) Канал-стрит») — район Нью-Йорка. Прежде здесь размещались производственные цеха и склады, а сегодня это артистический анклав Манхэттена с модными магазинами и ресторанами, а также с несколькими яркими образцами «чугунной» архитектуры.

62

Бенджамин Либет (1916–2007) — американский физиолог.

63

Расстройство настроения (аффективное расстройство) — общее название группы психических расстройств, связанных с нарушениями в эмоциональной сфере.

64

Симулякр — копия без оригинала, знак, не имеющий означаемого объекта в реальности. В современном значении термин «симулякр» введен в обиход французским философом Жаном Бодрийяром.

65

Перевод Г. Ратгауза.

66

Томас Сас (род. 1920) — американский психиатр. Видный деятель антипсихиатрического движения, критик моральных и научных основ психиатрии и использования медицины с целью социального контроля в современном обществе, а также сциентизма. Широко известен благодаря своим книгам «Миф душевной болезни» и «Фабрика безумия. Сравнительное исследование инквизиции и движения за душевное здоровье».

67

Диана Арбюс (1923–1971) — известный американский фотограф.

68

Нью-Йоркское общество этической культуры основано Феликсом Адлером в 1876 г. В основе его этической философии лежит тезис о том, что кооперация, а не конкуренция, является высшей социальной ценностью. Он попытался соединить идеи иудаизма с философией Канта и Р. У. Эмерсона, а также с популярными социалистическими идеями своего времени, видел в «этической культуре» альтернативную интеллектуальную религию, которая не возводит культовых преград между людьми и придает главное значение этике и морали.

69

Чис. 6:24–26.

70

Боясь родового проклятия, отец С. Кьеркегора в конце жизни признался сыну, что в юности в минуту беспросветного отчаяния проклял Бога.

71

Гувервиль — так по имени Г. Гувера, президента США в 1929–1933 гг., называли во время Великой депрессии поселения потерявших работу и кров американцев, которые сооружали себе жилища из пустых ящиков, строительных отходов и т. п.

72

П. Целан, «Что случилось?». Перевод В. Куприянова.

73

Речь идет о персонажах детских книг американского писателя Л. Ф. Баума «Волшебник из страны Оз» и «Чудесная страна Оз».

74

Ханс Левальд (1906–1993) — видный американский психоаналитик, переосмысливший учение Фрейда и связавший его с теорией языка М. Хайдеггера.

75

Шкала комы Глазго — шкала для оценки степени нарушения сознания.

76

Вентрикулярный катетер (катетер Броди) вводится в боковой желудочек головного мозга при хирургическом лечении.

Content

Сири Хустведт
Печали американца

Слова благодарности

Примечания