Ирина Кисельгоф

Холодные и теплые предметы

Глава 1

Жизнь осторожно трогают кончиками пальцев, чтобы не обжечься или не заледенеть, иначе кожа слезет чулком, обнажив тело до мяса, как при синдроме Лайелла. Ее оглаживают ладонями, чтобы обойти острые углы и не порезаться – травмпунктов жизнью не предусмотрено. Жизнь подбрасывают вверх или швыряют вниз, проверяя на прочность; для этого нужен опыт, чтобы избежать ушиба сердца и переломов. У жизни есть запах, цвет, звук и вкус; они могут обольстить и обмануть пять органов чувств, заведя в тупик, из которого выхода нет. Повезло тем, у кого развит инстинкт самосохранения, – они доживают до глубокой старости, ни о чем не сожалея и ничего не ведая.

На школьные каникулы, зимние или летние, меня отправляли к родителям мамы. Дед меня любил, бабушка – нет. Она не любила мою мать, потому не любила и меня. Она едва терпела мужа, исполняя супружеский долг, и родила маму в сорок лет. Мама была нежеланным ребенком. Если бы аборты были в то время разрешены, бабушка бы его сделала. Она всегда так говорила. В ее семье не было принято праздновать дни рождения, потому что мужу и дочери не следовало рождаться. В ее семье не отмечали праздники оттого, что жизнь – не праздник, а тяжелая, безрадостная ноша.

Дед был известным инженером, по его проектам в городе маминого детства построено много зданий. Он всегда хорошо зарабатывал, но его доходами распоряжалась бабушка; потому мама занимала у подружки чулки на выпускной вечер, а дед отдавал в прачечную свои вещи и читал лекции студентам в неглаженых рубашках.

Бабка едва терпела людей, раздражаясь их неизбежной необходимостью. Мамин двоюродный брат помнит, как во время войны бабка брала его за руку и уводила из дома. Они бродили по улицам до глубокой ночи, чтобы не подселили эвакуированных. Маме до сих пор стыдно за это.

Мама вышла замуж на первом курсе и уехала с моим отцом в другой город.

– С глаз долой, из сердца вон, – сказала бабка. – Детей не рожай. Пожалеешь.

Мама была счастлива – она вырвалась на волю и перед ней открылась другая жизнь. Мои родители – минералоги, специалисты по редким камням. Они объездили самые красивые, самые отдаленные и безлюдные места. В городе родители жили в коммуналке, в полевых условиях – в палатках и фанерных времянках. Мама очень хотела ребенка, но у него должно было быть другое детство, счастливое и праздничное, не омраченное даже бытом, – совсем не такое, как у нее. Потому родители ждали отдельную, благоустроенную квартиру, а мама делала аборты. Потом она долго не могла забеременеть и родила меня в двадцать семь лет, хотя и не так поздно, как бабка. Я единственный ребенок в семье, долгожданный, желанный и любимый.

Когда я приезжала на каникулы, то жила в комнате деда. Он работал ночами, и я привыкла засыпать при свете. Дед научил меня любить книги. У него была огромная библиотека и аллергия на книжную пыль. Он возвращался из университета, и мы уходили гулять по городу, по старым улочкам, тихим скверам, мощенным разбитым булыжником площадям. Мы с дедом смотрели в чужие окна вросших в землю старых домов. Подглядывали за чужим бытием, и нам не было стыдно. Наверное, дед делал это потому, что тосковал по другой жизни. В чужих окнах чужие, незнакомые нам люди всегда были вместе; мне помнятся не лица, а их выражение, всегда спокойное, даже умиротворенное. Потом мы заходили в нашу любимую пышечную. Запах моего детства – это запах мороза, печного дыма и свежеиспеченных пышек. Бабка ревновала нас к нашим прогулкам, а может, она нас боялась – ведь мы с дедом были сообщниками, у нас были общие, неведомые ей секреты. Она всегда запирала свою комнату на ключ и каждую ночь ложилась спать с деревянной доской, в которую были забиты гвозди, их острия торчали наружу. Так было нужно, чтобы дед не мог ее ночью убить; она всегда была наготове, чтобы сражаться за жизнь.

Дед умер ночью от приступа бронхиальной астмы; его грудная клетка была раздута, лицо посинело. Он умирал в одиночестве, а бабка спала за стенкой, сжимая в руке свой спасательный круг, ощетинившийся гвоздями. Деда похоронили быстро. Мои родители не ездили на похороны, им забыли послать телеграмму. Я часто вспоминаю деда. Получается, он умер от любимой книжной пыли.

* * *

Я не держу подруг, у меня есть приятельницы. Так повелось еще со школы. Самый красивый мальчик нашего класса дружил с Нинкой с седьмого по девятый класс. Самая прочная пара, их даже никто не дразнил, к их отношениям привыкли как к само собой разумеющемуся. Все изменилось в десятом классе. Мы сидели в баре, цедя через трубочку дорогой для школьников коктейль «В-52». Это было настоящее искусство – растянуть удовольствие от коктейля, который положено пить разом. Олег наклонился ко мне и осторожно взялся за мою руку, как за чеку гранаты.

– Ты мне нравишься. Очень. Уже давно, – вдруг сказал он.

Белая-белая кожа его лица на глазах взорвалась кровью и пролилась каплями пота на лбу и висках. От неожиданности поперхнувшись термоядерным коктейлем, я судорожно закашлялась и засмеялась. Он резко встал, опрокинув стул, и ушел, не оглядываясь.

Не знаю, зачем я рассказала об этом Нинкиной подруге, Олег даже не был мне нужен. Нинка не ходила в школу неделю, у нее болело ее детское, разбитое сердце. Мне не было ее жаль, мне было жаль себя. Наша компания бойкотировала меня и Олега, а я ненавидела его за то, что стала парией, и за то, что моя жизнь изменилась. Я привыкла быть в центре внимания, но по чужой прихоти оказалась на его обочине.

Мы встретились с одноклассниками через пятнадцать лет после окончания школы. Нинка к тому времени вышла замуж и родила дочь. Олег на встречу не приехал. Я с Нинкой вышла из банкетного зала в туалет.

– Знаешь, я до сих пор не могу его забыть, – сказала она мне и вдруг заплакала.

А я вдруг подумала, что никогда еще никого не любила, мне некого вспоминать и некого забывать. Нинка плакала, мне не было ее жаль. Я терпела ее слезы, ее всхлипы и думала, когда же можно будет отсюда уйти.

Нинка раздражала меня до зубовного скрежета. Меня раздражали черные потеки туши среди красных пятен на ее щеках, распухшие веки, сосудистые прожилки на крыльях носа. Для Нинки всегда была характерна чрезмерная экзальтация. Я никогда не теряю самоконтроль, даже в тех случаях, когда в этом есть нужда. Выражать открыто свои чувства неприлично до непристойности.

Что за нелепая тяга к прошлому, которого не вернуть? Я решила, когда у людей не складывается личная жизнь, они обязательно находят какой-нибудь объект в прошлом и наделяют его идеальными чертами, а все события, связанные с объектом, приобретают особое значение. Я вычеркиваю прошлое с легкостью, не заморачиваясь на нем. Иначе можно просто свихнуться. Вот так-то!

– Возьми платок, – сказала я.

Она сморкалась в платок и продолжала плакать.

– Это случилось так давно, что я и забыла. Брось. Сейчас у тебя все отлично.

– Да, – согласилась Нинка и положила мой носовой платок себе в сумочку.

– Отдай платок. – Я должна была что-то сделать для Нинки. Ради приличия.

– Я постираю, – жалко сказала она.

– Не ерунди. – Я забрала платок. – Сама постираю.

Нинка мыла лицо холодной водой. Я вошла в кабинку, неся платок двумя пальцами, и выбросила его в мусорную корзинку, а потом долго отмывала руки. Так же долго, как долго отмывала Нинка свои слезы по тому, чего уже давно не было.

«Надо отсюда сваливать, – решила я. – И побыстрее».

На встречу с одноклассниками меня затащила Ленка Хорошевская, самая тихая и незаметная в нашей компании. Ее даже нельзя было назвать хорошенькой. Училась Ленка на тройки, у нее был инсулинозависимый диабет, она часто болела и пропускала занятия. В школе я ее едва замечала. Она прижилась в нашей компании из-за своей безотказности. Ее мать работала диспетчером, у нее бывали суточные дежурства. После школы мы бесцеремонно заваливались к Ленке, пили теплое каберне, целовались и танцевали в обнимку с парнями до позднего вечера. Тихая непривлекательная Ленка вышла замуж первой из нас, сразу после школы. Только похоронила мать и сразу вышла замуж за полутатарина-полуукраинца. Она зачем-то пришла с ним в этот день.

– Со своим самоваром, – посмеялись мы и тут же о них забыли.

Они сидели в торце стола у выхода; когда до Ленки дошла очередь произнести тост, их уже не было. Мы даже не заметили, как они ушли. Я тогда еще не знала, что ее здоровье стало много хуже, у нее развилась тяжелая гипертония и диабетическая ретинопатия, она слепла день ото дня. Ее перевели на инвалидность. Она вышла замуж раньше всех нас, но детей так и не появилось – рожать ей было нельзя.

* * *

Я осмотрела своих больных и уселась заполнять истории болезней. В кабинет заглянул больной Самойлов. Он был сильным, высоким мужчиной, крупным руководителем.

– Анна Петровна, вы не могли бы уделить мне несколько минут? – спросил он.

– Да, конечно.

– Пройдемте со мной в туалет, я хочу вам показать… – Он мялся, ему было очень неловко.

– Пойдемте.

Я прошла вслед за ним и увидела в кале кровь. Это было у него уже месяц, он не обращал внимания, пока жена не уговорила его лечь на обследование. Мне показалось, что меня сейчас стошнит, но усилием воли я сдержалась. Его глаза молили дать ему надежду.

– Давайте подождем результатов биопсии, – мягко произнесла я. – Мы часто боимся неизвестности больше, чем чего-то другого. Я вас понимаю. Очень хорошо понимаю.

Он облегченно улыбнулся. Я вышла, зная, что специалист по компьютерной томографии заявил: Ц-р, три. Никаких сомнений. Это означало: рак, третья стадия. Почти смертельный приговор. Если только не случится какое-нибудь чудо. Но это вряд ли.

В ординаторской я тщательно вымыла руки и протерла их влажной спиртовой салфеткой.

– Тебе не стоит быть врачом, – сказала мама, когда я решила поступать в медицинский.

– Почему?

– Ты слишком брезглива.

– Глупости! – раздражилась я. – Не говори чепухи!

Мама сдалась – она всегда сдавалась, я умела настоять на своем. Хотя сейчас я все чаще думаю, чтобы сменить специальность. Почти каждый день при обследовании больных мне приходится иметь дело с выделениями человеческого тела. С тем, что обычно скрывают, прячут, не выставляют напоказ. Я при этом всегда испытываю брезгливость, но научилась ее скрывать и быть мягкой с больными. Меня считают хорошим врачом.

В кармане моего отутюженного, накрахмаленного халата завибрировал мобильник.

– Давай я съездию за билетами на премьеру? – предложил Димитрий.

– Ну, съездивай, – разрешила я.

– Надо говорить «съезди», – поправил он меня.

– Сэнкс, – вежливо поблагодарила я.

Диалог в стиле «ржунимагу». Димитрий не почувствовал иронии. Он ничего не понял, он понимает только то, что жизнь пишет крупными печатными буквами. Он читает печатные послания жизни по слогам, а может, даже по буквам. Что будет, если потереть череп Димитрия мылом Вадима Шефнера? Его голова зазвучит военными маршами или щедринской какофонией? Любопытно узнать.

Димитрий – большой мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга. У него собственный большой бизнес и немалые деньги. С ним можно было беззаботно кутить, ничего не давая взамен. Меня это устраивало, его нет, но правила игры диктовала я, и ему приходилось терпеть. Димитрий сменил травматолога, уехавшего в Германию. Наверное, травматолог меня любил, по крайней мере хотел жениться. Он умолял выйти за него замуж. Я отказалась.

– Почему? – потерявшись, спросил он.

– Я немецкого не знаю, – жестко ответила я.

Травматолог отбыл в Германию один, я не пошла его провожать. Зачем?

В любых компаниях Димитрий всегда кладет руку мне на талию или бедро – так он метит меня, как пес метит свою территорию.

– Убери руку, – раздражаюсь я.

– Ты моя женщина, – отвечает он с такой детской самонадеянностью, что я не знаю, злиться или смеяться.

У него толстые и влажные губы – две горячие, скользкие гусеницы. Он говорит, касаясь губами моей кожи. Он целует, касаясь губами моей кожи. И по моему телу расползаются огромные, скользкие гусеницы, которым никогда не суждено стать бабочками. Димитрию никогда не суждено было бы стать моим мужчиной, если бы не одно обстоятельство.

Димитрий не ездит сам за рулем, когда намеревается развлекаться и пить. Из ресторана или гостей мы всегда возвращаемся с его шофером. Так было и в тот день. Димитрий зажимал меня на заднем сиденье машины, его рука требовательно касалась голой кожи над кружевом чулка. Он опустил бретельку моего платья, и две влажные, горячие гусеницы медленно переползли с моей шеи на голую грудь. Его прерывистое дыхание смешивалось с детским причмокиванием. Я хохотала как сумасшедшая.

– С-сука! – с ненавистью процедил он; буква «с» со свистом вылетела из его сжатых зубов и ударила меня в лоб, рикошетом высветив его бешеные глаза. Димитрий рывком раздвинул мои колени и просунул руку между бедер, и я внезапно почувствовала тяжесть внизу живота.

Мне было почти пять лет, я гостила у маминых родителей. Они жили в старом двухэтажном доме с большим садом и густыми зарослями малины.

– Хочешь малины? – спросил меня Толик, здоровенный верзила лет семнадцати. Рядом с ним переминался с ноги на ногу его младший брат Родик, мой ровесник. Они жили на соседней улице.

– Хочу.

– Ну, пойдем, коли хочешь.

Я шла среди толстых, старых стволов малины, они выросли выше меня и заслоняли солнце, ягоды на них были большие-большие, таких сейчас не бывает. Только прошел дождь, пахло влажной землей, мятой, разогретой на солнце малиной и садовыми клопами. С листьев малины мне за шиворот капала вода, я ежилась и смеялась. Толик тоже смеялся, его мелкий, рассыпчатый смех я помню до сих пор.

– Родька, собирай малину, – велел Толик.

– Я тоже буду собирать! – закричала я.

– Родька соберет. – Толик развалился на земле.

Я ждала Родьку, его все не было, только вдали шуршали заросли малины.

– Че стоишь? Садись, – сказал Толик.

Я села прямо на мокрую землю. Толик просунул мне ладонь под задницу.

– Дура, трусы промочила. Садись ко мне на колени.

Я села к нему на колени, Толик засунул руку мне в трусики. В этом не было ничего особенного, наверное, это была какая-то игра. Толику было весело, он смеялся своим дробным, рассыпчатым смехом, который я помню до сих пор. Я тоже смеялась. Толик снял с меня мокрые трусики, они висели на кусте малины маленьким белым флажком. Я осталась в одном платье; в этом тоже не было ничего особенного, тогда я без трусиков могла загорать и на пляже.

Вернулся Родька с ведерком малины. Толик брал ягоды малины и проводил каждой ягодкой между моих ног. Подносил к носу, долго принюхивался, потом засовывал в рот и медленно-медленно их смаковал.

– Чума! – с каждой проглоченной ягодой говорил он.

– Чума! – повторяли мы с Родькой, поедая ягоды из ведерка.

– Хочешь так попробовать? – спросил он меня.

– Хочу.

Он долго искал, наконец нашел самую большую ягоду и провел между моих ног с такой силой, что она раздавилась. Я помню цвет этой ягоды, похожий на кровь. У меня на платье осталось пятно, его не могли отстирать.

– Родька, иди поищи воду, – приказал Толик. – Быстро!

– Нет, не пойду, – заканючил тот.

– Пшел вон! – рявкнул Толик. Родьку сдуло ветром. – Тебя надо вымыть. Бабушка заругает.

– Как?

Толик вымыл меня своим языком.

Тогда мне было все равно, но сейчас, когда я вспоминаю это, меня охватывает сильное возбуждение, такое, какое я никогда не испытывала. Педофилия – это омерзительно, и получается, Толик меня растлил. Я ненавижу его смертной ненавистью. Думая о нем, я до сих пор бессознательно сжимаю кулаки до вмятин от ногтей на ладонях.

Я бы никогда не вспомнила об этом до самой смерти, если бы не встретила Толика во второй раз. Мне исполнилось тринадцать, я уже знала, откуда берутся дети. Он вышел из тьмы своего подъезда и остановился напротив меня.

– Хочешь малины? – спросил он.

Я сразу его узнала и сразу вспомнила запах мятой малины, кровь этой ягоды на его ладонях и пятно на моем платье. Я вспомнила все разом и побежала, а Толик смеялся мне вслед своим дробным, рассыпчатым смехом. Я бежала без оглядки, я влетела в подъезд бабкиного дома и спряталась под лестницей, ведущей в подвал. Взбесившийся адреналин долбился в грудную клетку сердцем и легкими. Я изо всех сил сжимала ноги трясущимися руками; мои острые, подростковые колени отбивали чечетку на подбородке до крови на языке. Я боялась выходить на улицу до самого отъезда домой. Больше я Толика никогда не видела. Говорили, что его посадили в тюрьму.

Эти воспоминания хранятся в особом сундуке моей памяти, о них никто никогда не узнает, тем более мама. Но я ненавижу себя за них. Я ненавижу малину и никогда ее не ем. У меня к ней идиосинкразия. У мятой малины запах садовых клопов.

Не знаю, почему тогда мне вспомнился Толик. Возможно, оттого, что Димитрий такой же омерзительный, как табу моего детства. Или оттого, что у Толика и Димитрия были одинаково бешеные глаза. Теперь я женщина Димитрия, и он метит меня, как пес, своими руками и губами при всех; а наедине мы продвинулись значительно дальше, ведь в тот день я поехала к нему домой. Я потеряла самоконтроль, и мне нужна была разрядка.

Глава 2

Наступила суббота, и я взялась за уборку квартиры. Своей собственной квартиры. Я потребовала разменять родительскую, у меня должна была быть личная жизнь. И в моем новом доме должна была быть новая мебель. Я попросила у родителей денег.

– Прости, – сказала мама. – У нас сейчас нет денег. Нам пришлось доплачивать за размен. Подожди немного, мы займем у друзей.

– Я не знала, – растерянно пробормотала я.

Мне стало стыдно; я даже не думала, что у родителей может не оказаться свободных денег. Я всегда получала то, что хочу. Без промедления.

– Прости меня, мамочка, – попросила я. – Я дура.

Мне правда было очень стыдно.

– Ты у нас умница, – рассмеялась мама. – Это ты нас прости. Мы найдем деньги.

– Только попробуйте! – разозлилась я. – Даже думать не смейте! Обойдусь.

Через полгода у меня появилась новая мебель. Польская. Так себе. Но для врача и польская сойдет.

Я мыла свою квартиру до блеска, до хирургической чистоты. У меня такая привычка. Моя посуда, кафель, полы, мебель, санитарный фаянс в ванной и туалете всегда блестят и сверкают, как в рекламе. По этой же причине я не держу животных, но очень люблю их на большом расстоянии. Моя одежда всегда идеально отутюжена и вычищена, прическа уложена волосок к волоску, ногти ухожены. Многие, здороваясь, любят пожимать руку. Я ненавижу пожимать руки кому бы то ни было. Мама, смеясь, рекомендовала мне жить в резиновых перчатках. Из-за своей брезгливости я не люблю отдыхать на дачах без водопровода, в неблагоустроенных домах отдыха, не люблю длительные турпоходы, плохо убранные квартиры и неухоженных людей. Мне кажется это нормальным; странно, что это раздражает других.

Раздался телефонный звонок, я стащила с рук резиновые перчатки. Я всегда берегу руки и маникюр.

– Я Игорь, – представилась телефонная трубка, голос был мне незнаком. – Муж Лены Хорошевской.

– Здравствуйте, – удивилась я.

Он молчал, я ждала.

– Лена не знает, что я вам звоню. Она просила вас не беспокоить, – наконец сказал он.

– В чем дело? – нетерпеливо спросила я.

Меня ждала уборка. Каждая моя уборка была генеральной и всегда отнимала уйму времени. Я нетерпеливо ждала, он молчал.

– Ну говорите же, не стесняйтесь, – мягко произнесла я и мысленно пожелала ему расслабиться. Меня поджимало время.

– У Лены тяжелый сахарный диабет. Мы испробовали все, ничего не помогает.

– Я могу устроить консультацию хорошего эндокринолога, – перебила я его.

– Спасибо. Но сейчас у нее флегмона.

Я вспомнила Ленкины чирьи на пальцах. Огромные, багровые чирьи с белой головкой. От удара головки лопались и взрывались зеленым гноем с кровью.

– Фу! – орали мы и отсаживались от нее подальше.

У тяжелых диабетиков часто бывают гнойные воспаления. У них почти нет иммунитета.

– И что вы хотите? Положить ее в нашу больницу?

– Она лежит в хирургии вашей больницы. Я хотел бы, чтобы вы замолвили за нее слово. – Его голос мялся, его голосу было неловко. – Лена почти ослепла. Ей нужен хороший уход, она стесняется лишний раз кого-нибудь беспокоить. Я, наверное, надоел всем в отделении своими просьбами. Она не жалуется. Она не умеет просить, и на нее никто не обращает внимания.

«Надо не просить, а платить за внимание», – подумала я.

– Я не могу сейчас взять отпуск, – неловко сказал он и снова замолчал.

Ленкин муж не принадлежал к числу хозяев жизни, таких мужчин я не люблю.

В нашей хирургии у меня полно знакомых. Мне ничего не стоило помочь, и я согласилась.

– Спасибо. – Его голос снова смялся. – Мы вас отблагодарим.

– Глупости! – разозлилась я.

– Извините, – тихо сказал он.

– Извиняю. В понедельник я все сделаю. Не беспокойтесь.

Я положила трубку и пошла домывать квартиру. Я мыла кафель и вдруг подумала – зачем ждать понедельника, можно позвонить и сейчас. Но у меня на руках были резиновые перчатки, мне не хотелось их снимать. Я не позвонила.

«Нужно было все-таки позвонить, – засыпая, подумала я. – Нет, лучше поговорить с завхирургией, так будет вернее».

Я отложила доброе дело на понедельник, потому что так было правильно. Отделение хирургии ходило перед заведующим по струнке.

* * *

У больного Самойлова биопсия подтвердила рак прямой кишки. Я не знала, как ему это сообщить, – не люблю приносить плохие вести. Плохие вести оседают на тебе тонким слоем грязи, их трудно отскрести. У Самойлова в палате сидела его жена. Я вышла с ней в коридор.

– Подтвердилось? – шепотом спросила его жена. У нее было бледное лицо и испуганные глаза.

– Да. Требуется операция. Все может оказаться не так плохо. Так бывает. – И я зачем-то добавила: – Часто.

Его жена отвернулась к окну, она тихо плакала. Мне нравились эти люди, они вели себя достойно и скромно, хотя Самойлов принадлежал к хозяевам жизни – он был крупным начальником. Он рассказывал, что начинал с низов, с простого рабочего, и всего в своей жизни добился сам. Самойловы вырастили замечательных детей; сразу видно, их семья дружная и сплоченная. То, что случилось с ними, – несправедливо. Хотя такое бывает несправедливым для всех. Я взяла его жену за руку, та отерла слезы и твердо сказала:

– Будем оперировать в Германии. Никаких денег не пожалеем!

Его жена – маленькая, сильная женщина, мне с ней повезло. Она сама скажет Самойлову все, что нужно.

– Правильно, – улыбнулась я.

Я вышла из терапевтического корпуса, думая, что стало бы лучше, если бы Самойлова уже сейчас перевели в хирургию, и тут вспомнила о Ленке.

– Черт знает что! – разозлилась я на себя.

Я никогда не забываю об обещаниях. Если они невыполнимы, я просто не беру на себя никаких обязательств. Так проще.

Я посмотрела на небо; его заволакивали тучи, обещая дождь. Я была без зонта, и я была должна Ленке Хорошевской и ее мужу.

– Твою мать! – выругалась я.

Развернулась к хирургическому корпусу и направилась в кабинет заведующего гнойной хирургией.

– Что мне за это будет, Зарубина? – поинтересовался Месхиев.

– Ничего, – я улыбнулась.

– Хамка, – ответил он.

В ответ я снова широко улыбнулась.

– Как ее фамилия? – спросила старшая медсестра.

– Хорошевская. У нее флегмона.

– У нас с такой фамилией больных нет. А флегмоны почти у каждого пятого.

– Не может быть, – удивилась я. – Я точно знаю, она у вас.

– В какой палате?

«Идиотка!» – выругалась я про себя. Я даже не спросила, в какой она палате. Мне вдруг пришло в голову, что у нее другая фамилия. По мужу.

– Пойдем. Может, узнаешь? – хмыкнул Месхиев и повел меня на обход.

Старшая медсестра улыбнулась нам вслед. Меня это взбесило – не люблю попадать в нелепые ситуации. Я редко попадаю в нелепые ситуации, я ничего не забываю, и у меня все разложено по полочкам. Но сейчас тот самый случай.

Месхиев осматривал больных в каждой палате. Я молчала. Мне было страшно, что я могу не узнать Хорошевскую. Если мне еще раз позвонит ее муж, я уже не сумею им помочь. Это будет выше моих сил.

Мы нашли Хорошевскую не сразу. У Ленкиной кровати сидел ее полутатарин. Я бы ее не узнала, она резко изменилась после встречи одноклассников. На отечном, восковом лице синие круги закрытых глаз, тонкие, восковые пальцы скорбно сложены на груди. Она походила на мертвую.

Меня узнал ее муж. Он поднялся со стула. С его изжелта-бледного лица на меня глядели запавшие глаза в синюшной раме век. Почти как у Ленки. Я обошла его взглядом. На сегодня четы Хорошевских было достаточно. Он отступил назад и опустил голову.

– Тяжелый случай, – сказал мне Месхиев, усаживаясь в кресло своего кабинета. – У нее через день давление выше крыши. К тому же она почти ничего не видит.

Он помолчал. За окном прогремел майский гром, от него задребезжали окна старого здания.

– Ладно, сделаем все, что можем. Сама знаешь, мы не боги.

– Главное, уход, – напомнила я. – Ее муж пропадает на работе.

– Он пропадает у нас в отделении, – поправил Месхиев. – Расплатишься натурой. Я просто так ничего не делаю.

– Перебьешься. Тебе же будет лучше. Я тебя загрызу.

– Загрызешь, – согласился Месхиев и посмотрел на мои скрещенные ноги.

Я усмехнулась и качнула босоножкой. Босоножка упала на пол, он проследил ее взглядом.

– Сука, – сказал он.

– Да, – согласилась я.

Определение меня не задело, оно отлетело от моего литого панциря и врезалось в него. Лицо Месхиева болезненно кривилось, пока я надевала босоножку. Зато мое самочувствие значительно улучшилось. Я точно знала, он сделает все, что нужно. Без оплаты.

Я уже вышла из больничного двора, как меня окликнули по имени. Я оглянулась. Это был Ленкин муж. Он остановился в нескольких шагах от меня.

– Простите меня, – сказал он.

– А если не прощу? – склонив голову набок, прищурилась я.

Он смотрел на меня во все глаза. Его изжелта-бледное лицо заливала кровь, делая его неожиданно оливково-смуглым в предгрозовом, сумеречном воздухе. На пыльный асфальт падали редкие капли дождя. Одна из них упала на его ресницы, они вздрогнули вместе с ударом грома, и по щеке потекла тонкая струйка небесной слезы.

«Шагающий ангел», – подумала я и усмехнулась. У меня было игривое, предгрозовое настроение. Благодаря Месхиеву.

– Вы обедали? – спросила я его. Просто так. От нечего делать.

– Не знаю, – после паузы глухо ответил он.

Я рассмеялась. Что за дурацкий ответ? Не знает, обедал или нет. Человек из серии «странные люди в этом городе есть».

– Приглашаю. Здесь недалеко кафе. Там хорошая кухня. К тому же у вас голодный вид. – Последние слова прозвучали неожиданно двусмысленно.

– Это невозможно. – Он повел головой, словно стряхивая наваждение. – Если хотите, я провожу вас.

– Провожайте, – согласилась я и сразу пожалела.

Мне не о чем было с ним говорить. Я не знала, о чем с ним говорить. Никому не ведомо, что я боюсь новых людей и новых компаний. Меня пугает, что я покажусь скучной и неинтересной, что я снова стану парией и окажусь на обочине человеческого внимания. Меня гложет темный, первобытный страх – такой сильный, что потеют ладони. Я незаметно вытираю их об одежду и падаю в мир новых людей, как в пропасть. Я не вижу их лиц, не слышу, что они говорят, не понимаю, о чем они думают. Меня считают высокомерной стервой. Мне смешно – они даже не догадываются, что я их боюсь. Но это ненадолго. Нужно только подождать, и они станут понятнее. Люди живут динамическими стереотипами, люди существуют в мире стандартных ситуаций, люди стандартно реагируют на них согласно безусловным рефлексам, которых раз-два – и обчелся.

Я не хотела говорить и о Ленке. Для того чтобы говорить о здоровье знакомых тебе людей, надо иметь подходящее настроение. То самое настроение, которое налипает на тебя тонким слоем грязи и которое потом трудно отскрести. От него может остаться неприятный осадок, он может мучить долгое время. Такого настроения следует избегать. У меня всегда это получалось.

Я поймала себя на том, что мы уже идем с Ленкиным мужем. Идем и молчим. Капли дождя падают мне на шею и скатываются в ложбинку между грудей и в ложбинку между лопаток. Я поежилась, совсем как тогда, в моем далеком детстве. Я поежилась и повела головой, стряхивая наваждение.

– Давайте встанем под навес, – резко сказала я, кивнув на маркизу магазина.

Ленкин муж по имени Игорь, полутатарин-полуукраинец, стоял рядом со мной. Запавшие глаза в синих рамах век, синяя футболка. Мышцы под футболкой бугрились; запах его пота, его феромонов, его белковых пептидов бесцеремонно проникал в мое тело. Он не пользовался дезодорантом, такие мужчины не в моем вкусе. Но мне почему-то было не по себе. Я не смотрела на него, я смотрела себе под ноги. Толстые струи дождя взлетали вверх фонтанами небесной воды и земной грязи, оставляя черные пятна на белой коже моих ног. У черных пятен был запах мокрого асфальта, замешанной дождем городской пыли и цветочной пыльцы резеды и настурций, расцветших в бетонном кубе у входа в магазин.

Мы промолчали все время, пока дождь не стал тише.

– Провожать больше не надо, – улыбнулась я, не глядя на него. – Моя остановка близко.

И побежала прямо по лужам, разбрызгивая черную грязь, так и не посмотрев на него.

Я легла спать. Из открытого окна доносился запах мокрого асфальта, дождя и цветочной пыльцы. Не знаю, зачем я встала с кровати и прошла на балкон. Я просто свесилась с перил и посмотрела вниз. В неоновом свете под окнами белел асфальт. Он давно высох.

– Двое под дождем – это банально, – сказала я самой себе. – Что тебя понесло за мной?

Игорь был не в моем вкусе. На таких мужчин я не обращаю внимания ни при каких обстоятельствах. Ни при какой погоде. Даже сейчас я не могла вспомнить его лица.

– Глупости, – успокоилась я и заснула.

К Ленке я больше не ходила, только интересовалась ее состоянием у Месхиева. Изредка. Я пришла только раз перед выпиской, ранним утром. Игоря не было, мне стало легче.

– Прости, что не приходила, – фальшиво и бодро сказала я. – Сама знаешь, дел невпроворот. Больные один тяжелее другого.

Ленкины глаза внимательно и неподвижно изучали мое лицо. Мне стало страшно, что она прочитает мои мысли. Я скрыла страх широкой улыбкой. Мне действительно было неудобно, Ленка пролежала в хирургии около месяца. Дело не в ее муже – я о нем забыла. Дело было в ней.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Ленка. – Если бы не ты, мне бы не выкарабкаться.

– Ерунда, – отмахнулась я. – Любой сделал бы на моем месте то же самое. Всегда обращайся. Помогу, чем смогу. У меня есть хороший эндокринолог. Лучший в городе.

– Назарьянц? – спросила Ленка.

– Ты уже была у него?

– Нет. К нему не попасть.

– Я организую консультацию запросто, – пообещала я.

– Спасибо, – просто сказала Ленка. – Мне можно будет тебе позвонить?

– Конечно! – воскликнула я и порылась в записной книжке. – Телефон Назарьянца. Записывай. Я ему скажу.

Я хотела покончить с Ленкой и ее мужем раз и навсегда.

– Запиши сама. Пожалуйста, – попросила Ленка.

Она, не оборачиваясь, протянула руку к тумбочке. Ее рука шарила по тумбочке в поисках бумаги и ручки и не могла их найти. Я, замерев, зачарованно смотрела в ее неподвижные глаза. Такие неподвижные, такие внимательные, такие серьезные глаза. Я забыла, что она слепа! Я пришла в себя от ее голоса.

– Не могу найти, – обреченно сказала она.

Я бросилась к тумбочке и сразу нашла и бумагу, и ручку. Они лежали на самом видном месте. Я писала телефон Назарьянца с таким нажимом, что стержень рвал бумагу. Мне было стыдно за себя.

Я выходила из ее палаты, надеясь, что никогда ее не увижу. Закрывая дверь, услышала ее слабый голос:

– Я тебе позвоню.

Я не успела закрыть дверь вовремя, хотя это было неважно. Мне оставалось надеяться, что она не позвонит.

«Разве я виновата в том, что она больна? – спросила я себя. И сама себе ответила: – Я сделала все, что могла. Если бы я не стала врачом, я ничем не могла бы ей помочь. Совсем ничем».

Глава 3

Сегодня у друга Димитрия намечалась вечеринка. Настроение у меня было похоронное. Такое настроение я скрываю от посторонних. Это трудно, но возможно. Можно сбежать от людей. Но мой собственный побег мной самой не поощрялся. Я тренировала свои динамические стереотипы в присутствии посторонних, скрывая улыбкой зубовный скрежет. Я научилась этому еще в школе. Это был наилучший путь. Пройдет время, и моя кожа станет как у носорога. Меня и сейчас трудно задеть; меня можно задеть, только застав врасплох.

Димитрий заехал за мной на машине.

– Объявил сухой закон? – удивилась я.

– Сначала заедем ко мне, – загадочно сказал он и покровительственно похлопал меня ниже спины.

Это означало, что меня ожидает очередной подарок. Дорогой подарок. Такие подарки требуют незамедлительной оплаты. Оплаты натурой.

В первый раз я устроила показательный скандал, моя гордыня страдала громко, по-бабски.

– Ты – мне, я – тебе? – кричала я. – Товар – деньги – товар?

– Ну и что? – классически красивое, обрюзгшее лицо Димитрия искренне недоумевало. – Ты же даешь мне просто так.

– Это не одно и то же! – крикнула я и швырнула в него коробочкой.

– Дура, – удивленно протянул Димитрий. – Вот дура!

Я вышла из его квартиры с гордо поднятой головой, громко хлопнув дверью.

Через неделю Димитрий позвонил мне как ни в чем не бывало. Мы как ни в чем не бывало встретились. Моя гордыня уже не страдала. Я провела ревизию, отделив душу от тела. Мое тело Димитрий устраивал и с подарками, и без. Душе оставалось время, свободное от Димитрия. В тот день я ушла от него с тем же подарком.

– Угомонилась? – спросил он.

– А ты? – сварливо ответила я.

Он рассмеялся и похлопал меня ниже спины.

– Еще бы!

У себя дома Димитрий поднес мне коробочку и открыл. В ней переливались и сверкали бриллианты в оправе из белого золота и жемчуга. Подарок оказался неплохим. Колье и серьги. Я рассматривала бриллианты, а Димитрий уже расстегивал брюки. Он вытащил из моих рук коробочку и бросил ее на прикроватную тумбочку.

– Мы опоздаем, – сказала я и подняла платье, снимая его через голову. Это красное платье для коктейлей мне купил Димитрий.

Вместо ответа он дернул трусики. Я упала на кровать с красным платьем на лице. Димитрию не терпелось, я могла и подождать. Димитрий делал свое дело качественно, я не жалела о связи с ним. Она меня ни к чему не обязывала. Только того возбуждения, как в первый раз, я не испытывала.

Я дождалась, пока Димитрий упадет на меня всем телом. Это означало конец. Можно в ванную и одеваться.

– Что ты наделал? Как я пойду? – возмутилась я.

Он обернулся. Я держала в руках свои разорванные трусы.

– Без трусов. И не мойся. Пусть от тебя пахнет сексом, – сказал Димитрий и рассмеялся дробным, рассыпчатым смехом.

От неожиданности я вздрогнула и вскинула голову. Я смотрела на него во все глаза. Смуглая от загара кожа, налипшие на потный лоб черные кольца волос, нос горбинкой, пухлые губы, квадратный подбородок с ямочкой, лопаты ладоней с толстыми, мясистыми пальцами. Все, как у Толика. Даже то, что Димитрий старше меня на пятнадцать лет, усиливало сходство.

Я слышала, как взвизгнула «молния» брюк, как трещат пуговицы рубашки, продеваемые в петли, как змеей тихо шуршит брючный ремень, проскальзывая в металлическую пряжку. Я видела, как кожаная змея прокусывает сама себя металлическим жалом, как тряпичная змея послушно сворачивается вокруг шеи хозяина. Мое сердце колотилось как бешеное, я дрожала всем телом и сжимала руками колени. Димитрий подошел ко мне сзади и откинул назад мою голову. Мое сердце трепыхнулось и остановилось. Он надел мне на шею колье, поднял с кровати и поставил перед зеркалом. Как безвольную куклу. Совершенно нагая, с колье на шее, я стояла перед огромным, во всю стену зеркалом и тряслась в лихорадке.

– Красота! – присвистнул он. – Лучше вообще без одежды.

Он склонил голову, и я услышала его тяжелое дыхание. Дыхание загнанного зверя, похожее на дробный, рассыпчатый смех. Его горячая ладонь скользнула между моих бедер. Моя голова сама запрокинулась ему на плечо, мое тело выгнулось дугой, ломая кости. Я ничего уже не помнила, я только чувствовала, как в меня вползают горячие, толстые, скользкие гусеницы; у них был запах мятой малины и садовых клопов. Они расползались внизу моего живота и, лопаясь, проливались наружу теплым малиновым соком, похожим на кровь. Со стороны я услышала долгий, протяжный стон женщины и удивилась. Разве в малиновом лесу бывают женщины?

Мы никуда не пошли и остались у Димитрия. На всю ночь.

– У меня было много женщин. Но такого не было. Никогда, – сказал он.

«У меня тоже», – подумала я.

Меня мучил стыд. Я ненавидела себя.

Димитрия трудно затолкать в особый сундук моей памяти. Для этого нужно сначала перевести его в виртуальные персонажи. Смахнуть его запах, выключить звук его голоса, отскрести его прикосновения, смыть с себя его слюну, вычистить из себя все следы его биожидкостей. Устранить из своей жизни навечно, навсегда ликвидировать фактические напоминания о нем. Подарок брать не стоит. Стоит немедленно вернуть все подарки и сказать адью. Выйти голой из его квартиры, оставив красное вечернее платье, и вернуться домой, когда там не останется никаких напоминаний. Иначе влажные, скользкие гусеницы выжрут меня изнутри.

– Ты дорогая женщина.

Димитрий словно читал мои мысли.

– Не в этом смысле, – вяло ответила я.

– И в этом тоже.

У Димитрия были толстые кости черепа и сверхтонкая кора головного мозга. Он мыслил прямолинейно, как прожорливая гусеница. Условными единицами.

Димитрий оказался реинкарнацией Толика. Сегодня я узнала точно. Толик умер в тюрьме, и его место занял Димитрий. Он похож на Толика, как однояйцовый близнец. Как я могла не заметить этого раньше? Как я могла не помнить эти толстые пальцы, эти мясистые ладони? Как я могла не заметить того, что их голоса и даже интонации схожи? Даже смех, который я ненавижу! Я всегда такая осторожная, такая подозрительная, у меня все под контролем. Как я не среагировала на глаза? Эти бешеные глаза! Они уже тогда кричали мне стоп! Как я могла всего этого не заметить, не понять, не оценить? Спасти себя от самой себя? Он бы так и остался виртуальным персонажем. И все-все забылось бы. Навсегда. До самой смерти.

Я ушла от Димитрия без трусов, в красном коротком платье для коктейлей. Я выходила из его машины, он протянул коробку с бриллиантами. Я молча ее забрала. Я исчерпала силы в молчаливой борьбе с собой. У меня не было мотивации бороться за себя. У меня была другая мотивация – малиновые гусеницы с запахом садовых клопов. На прощание Димитрий просунул руку мне под юбку, я отдернула ногу. Он рассмеялся. Я посмотрела на него исподлобья. Я посмотрела на него так, что он отшатнулся.

С тех пор Димитрий стал меня ревновать. Бешено, яростно, неудержимо. Я одержала маленькую победу над садовыми клопами и получила лишнюю головную боль. Я уже не ненавидела себя – я себя презирала. На толстые, мясистые пальцы Димитрия у меня рефлекс – ноги на ширине плеч. Это безусловный рефлекс. Моя гордыня очень страдала и сопротивлялась. Димитрий тоже страдал, но недолго. Он быстро научился определять: когда девушка говорит «нет», она подразумевает «да». Надо только потрогать ее трусики. Это его средство от ревности.

Я все еще презираю себя. Но ничего, и это скоро пройдет. Надо только тренировать динамический стереотип. И кожа станет как у носорога.

* * *

Мне позвонила Ленка Хорошевская и пригласила на ужин.

– Не хочу вас обременять. – Мне не хотелось к ним идти.

Я уже о них забыла, но неприятный осадок остался. Тот самый, который долго отскребают.

Ленка настаивала, мне пришлось согласиться.

Они жили в квартире Ленкиной мамы. Я сразу ее нашла, школьниками мы часто у нее бывали. В ней было так же бедно и так же чисто. Старая обшарпанная мебель, ободранный диван, стыдливо прикрытый потертым клетчатым пледом, расшатанные стулья. Старый черно-белый телевизор, такой же огромный, как и современные телевизоры с плоским экраном. Даже люстра была та же самая, с отбитым краем. Мы так отплясывали рок-н-ролл, что с ноги Чурова слетел ботинок и врезался в тарелку под потолком. Мы плясали, а Ленка подбирала осколки.

Ленка неудачно вышла замуж. Ее муж мало зарабатывал. Он не умел делать деньги. Такие мужчины не в моем вкусе.

Ленкин муж встретил меня у порога квартиры.

– Привет, – сказала я и обошла его взглядом.

Наверное, он мне ответил. Не помню. Я сразу прошла в гостиную на звук телевизора. В туфлях. У них были старые тапочки, такие неприятно надевать.

На тарелке лежал огромный капустный лист. На нем дымились кусочки мяса, треугольные копья красного болгарского перца, пики маленьких молодых морковок, приготовленных целиком. Толстые, похожие на золотые щиты, куски картофеля. Колеса баклажанов, цуккини, томатов. И круглые ломти капусты, закрученные к центру, как закручиваются галактики вокруг черной дыры антивещества. Овощная вселенная пахла божественно. Так пахнут восточные базарные ряды – кинзой, укропом, петрушкой, сельдереем, базиликом. И многими другими пряными травами, которых нет на свете.

Я не была голодной, но съела все, что было на тарелке. И ела бы еще.

– Вкусно, – искренне похвалила я. – Очень. Как ты это готовишь?

– Это не я, – виновато сказала Ленка. – Сейчас еду готовит Игорь.

– Это узбекское блюдо. Называется дамлама, – кажется, так он его назвал. – Хотите еще?

– Спасибо, – ответила я. Это означало отказ.

Он принес мне еще одну тарелку. Я ела, мне было совестно, что я объедаю бедных людей. И все равно ела. Я сама почти не готовлю. Меня кормит Димитрий, или я разогреваю полуфабрикаты в микроволновке. Вкусно я ем только дома. Точнее, у родителей. Странно, что даже новую квартиру родителей я считаю домом, а мою – пристанищем. В моей квартире чего-то не хватает, чтобы стать настоящим домом. Сама не знаю чего.

Ленкино лицо за едой раскраснелось. Она даже показалась мне хорошенькой. Она смеялась счастливым смехом и кокетничала с мужем. Это было глупо, но мило. Мне было ее жаль. Игорь выбирал ей из тарелки ломти картофеля и перекладывал в свою тарелку, тяжелым диабетикам они противопоказаны.

– Давай я положу тебе сама, – сказала Ленка мужу. – Открой рот.

Игорь бросил на меня быстрый взгляд. От неловкости я опустила глаза. Это было слишком интимно. Так же интимно, как общение с богом. Я не хожу в церковь, не смотрю богослужений по телевизору, даже по самым большим православным праздникам, хотя я крещеная. Моя приятельница перед едой шепчет молитву и осеняет стол крестом, трехкратно. Я отвожу глаза. Меня бесит, что люди бестактно открывают посторонним свои тайны, обнажают душу, исповедуются. Больные мне тоже исповедуются, но я отношу это к издержкам своей профессии и научилась с этим мириться. Но инвалид, кокетничающий с мужем и вовлекающий в игру посторонних зрителей, – это чересчур даже для матери Терезы.

Игорь сделал не то, что я ожидала. Он упрямо сомкнул губы и отвернулся.

– Давай, – просто сказал он.

Ленкино лицо стало напряженным, как перед решением важной задачи. Он нашел ломтик картофеля, подцепил его ее вилкой и вложил вилку в ее руку. Он держал ее руку в своей. Он направлял ее вилку. Он вложил ломоть картофеля в свой собственный рот.

– Все? – спросила она.

– Все, – ответил он.

Ленкино лицо просветлело, и она улыбнулась. Игорь пережевывал картофель. Его лицо было сосредоточенным и строгим. Она внимательными, неподвижными, слепыми глазами смотрела в его лицо и улыбалась. Так улыбаются только святые.

Он проглотил картофель и посмотрел на меня. Спокойно и строго. Я отвернулась. В моих глазах были слезы. Не люблю, когда люди лезут в душу.

Игорь пошел меня провожать. Мы остановились на безлюдной автобусной остановке. Я глядела себе под ноги.

– Вы не могли бы нам помочь? – спросил Игорь. – Назарьянц сказал, что приезжают москвичи. Это последняя надежда. Но к ним огромная очередь. Нам не попасть.

– Да, – прохрипела я и запнулась.

В моем горле все еще был комок чужой, подсмотренной жизни. Не такой, как у меня. И не такой, как у всех.

Я откашлялась и четко, артикулированно произнесла:

– Да.

Я помогла им. Москвичи осмотрели Ленку.

– Тяжелый случай, – констатировал Назарьянц.

– Сделайте все, что можно, – попросила я. Мне почему-то это было важно.

– Сделаем, – пообещал Назарьянц.

У меня отлегло от сердца. Не знаю, почему это стало таким важным для меня. Может, потому, что к такому я еще не привыкла. И не знаю, нужна ли в таких случаях кожа, как у носорога.

Глава 4

У нас освободилась вакансия заведующего моего отделения. На место претендовали двое – Рыбина из поликлиники и Сафонова из нашего же отделения. Не лучший выбор. В их активе была только выслуга лет. Рыбина лечила больных дедовскими методами и удивлялась, почему ее больные не могут найти адельфан. У Сафоновой была своя фишка – она назначала пациентам большие объемы внутривенных инфузий. Больные любят внутривенные вливания, это значит, что врач им попался вдумчивый, его лечение качественное, выздоровление обеспечено. Я тоже не всегда назначаю внутривенные вливания оправданно. Иду на поводу у больных, иначе они меня не поймут. Но в отличие от меня Сафонова назначает до трех литров в день ежедневно. Как ее больные с сердечной или почечной патологией выживают? Науке неясно.

Чтобы не выпасть из обоймы, я читаю медицинские журналы, статьи в Инете, являюсь представителем одной из фармкомпаний. По зарубежным грантам дважды была на конференциях за рубежом. Личные связи с хорошими специалистами – короткий путь к современной медицинской науке, можно обмениваться нужной информацией по Сети. Другими словами, чтобы быть востребованным, нужно быть на гребне.

Сафонова и Рыбина беспощадно сражались за место. Вся больница следила за женским боксом в грязи. Я решила быть над схваткой. Для того чтобы быть над схваткой, надо играть свою игру. Потому я просто пошла к Седельцову.

– В нашей больнице все мужики хотят бросить тебе палку, – сказал он мне как-то.

– Больницу вижу, мужиков нет, – отшутилась я.

– Купи очки, – посоветовал он.

– Микроскоп, – не согласилась я.

Я вошла в приемную Седельцова.

– Что надо? – спросила меня секретарша, бедная дурочка.

– То надо, – ответила я и посмотрела на нее.

Я умею смотреть так, что другим становится страшно. Она отвела глаза от моих и опустила голову. Я беспрепятственно открыла дверь к Седельцову. Без стука. Аккуратно закрыла дверь предбанника и кабинета за собой. Седельцов поднял голову от бумаг.

– Я разглядела мужика, который может бросить мне палку, – сказала я.

– Догадываюсь, что тебе нужно. Не рановато ли?

– Давайте проверим эмпирическим путем, – предложила я.

Я получила место заведующей на двухтумбовом столе Седельцова. За несколько минут, даже получаса не прошло с раздеванием и одеванием.

– Одним разом не обойтись, – сообщил Седельцов, застегивая брюки.

– Я не замужем, – откликнулась я.

Седельцов задумался и протрезвел. Он был женат. Пока он думал, я открыла дверь его кабинета и прошла мимо бедной дурочки, любовницы Седельцова. Она тоже была не замужем, но она – не я. Она – бедная дурочка, а я – наилучший вариант для заведования моим отделением.

Через неделю приказ о моем назначении был обнародован. Бедная же дурочка обнародовала свои комментарии.

– Поздравляю, – сказал Месхиев. – Я думал, мне надо платить. А оказывается, тебе.

– Переориентируй мозг с Y-хромосомы на X, – усмехнулась я.

Через пару дней Седельцов вызвал меня к себе. Требовалось сокращение ставки врача в нашем отделении. Сокращение не есть хорошо. Заведующему прибавляется работы – при том, что заведующий отвечает за всех больных в отделении. За все в отделении.

– Надо, – сказал Седельцов.

Я предложила Сафонову, чтобы не путалась под ногами. Она не могла простить мне поражения. Ее комментарии по своей красочности превзошли комментарии бедной дурочки. Я на них плевала с высокой башни, остальные – нет. Чтобы оздоровить обстановку в коллективе, требовалось ампутировать отживший, гангренозный орган. И мне хорошо, и другим наука.

– Плати оброк, – согласился Седельцов.

– Как часто это надо? – спросила я.

– Как вызову, так и надо.

– Ваша жена в курсе?

– Я тебя породил, я тебя и убью! – обозлился Седельцов.

– Чувства близких надо беречь, – посоветовала я. – Обойдемся минимальными потерями. Я сама вас вызову.

– Сука! – выругался Седельцов. Это означало его поражение.

Я вышла из его кабинета такой же целомудренной, как и пришла. Если повести себя умно, можно обойтись и без оброка Седельцову.

* * *

Димитрий изводит меня своей ревностью. На кого смотрела, сколько смотрела, почему смотрела. Господи, как мне это надоело! Он звонит мне на городские телефоны, домой и на работу. Проверяет, на месте ли я. Где мне еще быть? У меня, кроме него, никого нет. Разве у меня есть время? Наверное, это к несчастью. Моя несчастливая примета – это Димитрий. Точнее, две приметы – Димитрий и его ревность. Они ходят парой, как Пат и Паташон.

Как-то раз Димитрий притащился ко мне на работу. Что его туда понесло, не знаю. Он явился без предупреждения и ткнулся в закрытые двери моего отделения.

На посту у отделения всегда наготове баба Катя, злющая как сатана, рядом с ней отдыхает мифический Цербер. Я усилила требования к санэпидрежиму, потому поощряю ее рабочее рвение. Нечего бродить по моему отделению кому попало. Есть время для посещений, ходите на здоровье. В бахилах и халатах, выданных в нашем приемном покое. Матчасть скоро мне кланяться начнет за увеличение выручки от аренды халатов и продажи бахил. В остальное время, господа посетители, будьте любезны, пойдите вон. Не мешайте лечебному процессу.

Баба Катя не переваривает всех – врачей, медсестер, санитарок, пациентов, их родственников. У нее тяжелая жизнь. Она втихую пьет медицинский спирт, а потом достает всех вопросом, почему она всю жизнь моет чужие жопы. Да простят меня воспитанные люди за правду ее жизни. Я бы ее уволила, но санитарок не хватает; и работает она хорошо, если не пьет. Спирт теперь держат в металлических шкафах для сильнодействующих средств. Даже готовый, разведенный спирт для работы.

– У-у, мухоморица, – шепчет она мне вслед, а мне наплевать, лишь бы не пила.

Но баба Катя все равно поддает. Она сосет ватные шарики со спиртом, шутят медсестры.

– Мне к Зарубиной, – высокомерно заявил Димитрий.

– Всем к Зарубиной, – обрезала его баба Катя.

– Я по личному делу, – Димитрий смерил бабу Катю взглядом сверху вниз.

– Всем по личному, – непробиваемо ответила баба Катя.

– Я друг Анны Петровны.

Баба Катя насмешливо протянула:

– Видали мы таких друзей, – и внезапно рявкнула: – Бля!

Димитрий отшатнулся назад, спасая костюм от слюны бабы Кати. В это время подоспел Месхиев в гражданских одеждах. Он мне это и рассказал. Баба Катя Месхиева не переваривает, но пускает. Завотделением все-таки.

– Че приперся? – поздоровалась с Месхиевым баба Катя.

– К Зарубиной, – холодно отрезал Месхиев.

– Во кобеля! – восхитилась баба Катя и покачнулась. – У вас че, течка?

– Пить надо меньше, – терпеливо объяснил Месхиев. – Мне Зарубину видеть надо.

– Здесь че? Кино? – возмутилась баба Катя. – Че ее видеть?

– Дверь открывай! – потерял терпение Месхиев.

– Щас! Вали за халатом и бахилами! Херург! У нас сан епид твою мать режим!

Я хохотала, когда мне рассказывал об этом Месхиев. Да что там. Не только я, вся больница хохотала. Это стало крылатым выражением. Надо выбить бабе Кате премию или матпомощь за «служу отечеству».

Умудренный опытом Месхиев понял, что делать нечего, и пошел к себе. За ним – Димитрий. А за ними следом несся голос бабы Кати. Сленг. Ядреный. Приводить не буду.

– Что надо? – холодно спросил Месхиев.

– Халат и бахилы, – холодно ответил Димитрий.

– Я похож на человека, у которого есть халат и бахилы?

Димитрий промолчал.

– Нам не по пути, паренек, – пояснил Месхиев. – Смотайся в Милан и купи себе бахилы от-кутюр.

Вы представляете очень богатого человека в очень старой, среднестатистической городской больнице? И я – нет. У нас такие не водятся. Им наш лечебно-охранительный режим не показан. Богатых людей может занести в нашу больницу только по неотложным причинам, требующим незамедлительного медицинского вмешательства. Но до сих пор нашу больницу такая честь миновала. Очень богатые люди теперь лечатся у частных врачей, в частных клиниках за рубежом или в НИИ, где бабы Кати поддают ликером и ведут себя куртуазно. Или бабы Кати там уже не водятся. Вымерли, как динозавры.

Димитрий все же оказался в моем отделении. В час икс, когда разрешены посещения. Он был в халате и бахилах от кутюрье из приемного отделения. Он искал меня и нашел в процедурном кабинете.

Я отлично делаю венепункции – нахожу вены где угодно с закрытыми глазами, как наркоман. Но не в этот день. У моей больной был ДВС-синдром, игла тромбируется сразу же, и ее приходится вводить с гепарином. А тут еще ожирение третьей степени. Я бы сама сделала подключичку. Я умею, но в нашей больнице это не разрешено. Подключичку делал Месхиев. В собственном халате и бахилах. Я помогала Месхиеву, умирая от смеха. Он докладывал мне о визите Димитрия. Я сразу поняла, о ком он байки рассказывает. Услышав шум, я обернулась к двери процедурной, трясясь от смеха, и увидела Димитрия. Точнее, его бешеную физиономию над халатом прет-а-порте.

– Возьми ключ в кармане и подожди меня в кабинете, – подставив бок, невинно попросила я. – Я быстренько. Уже совсем чуть-чуть осталось.

Месхиев одарил Димитрия тяжелым взглядом, тот вернулся к нему бумерангом.

Я только обняла Димитрия, как дверь моего кабинета распахнулась и в него ввалилась баба Катя.

– Совсем охренели? Содом и Гоморра!

– Уйдите, Катерина Владимировна, – со слезами в голосе попросила я.

– Твою мать! Ой! Анна Петровна, это вы?!

– Премии лишу! – рявкнула я.

Баба Катя бросилась из кабинета закрывать за собой дверь с другой стороны.

– Сейчас, Анечка Петровна! Ой-ёй-ёюшки! Сию минуточку, лебедочка моя.

Я рухнула на Димитрия всем телом, у меня был неконтролируемый припадок патологического смеха.

– Лебедочка! – визжала я от смеха. – Лебедочка!

Дверь тут же открылась, в кабинет ввалился Месхиев в халате и бахилах.

– А чайку, рыбка моя?..

– Ты не в состоянии руководить людьми, – холодно пояснил Димитрий, сидя со мной в своей машине. – У тебя распущенный персонал. Я бы пьяниц выгнал в два счета. У меня такие не работают.

– А кто моим больным будет зад подтирать? – так же холодно ответила я. – Ты?

– Кто этот любитель чая? Который зовет тебя рыбкой и ходит к тебе по десять раз на дню?

А я надеялась, что Димитрий Месхиева не узнает под маской, шапочкой и в пресловутых бахилах и халате. Значит, точно слышал, как мы над ним хихикали. Я решила, что убью Месхиева. Ведь нарочно пришел ко мне в кабинет. Убью! Точно.

– Мой коллега. Хирург. Делал подключичку. У него жена и семеро детей.

– При чем здесь дети? – заорал Димитрий, сатанея все больше. – Зачем мне об этом знать? Какая, твою мать, жена? Зачем говорить о детях, если вы просто коллеги?

Димитрий бросил руль и вцепился мне в плечи.

– Зачем? – орал он. – Отвечай!

Он тряс меня, как яблоню, и орал. Слава богу, со всех сторон засигналили машины, и мы наконец тронулись с места. Я думала, что дома Димитрий меня убьет. Он бы и убил, если бы все не потекло по накатанной дорожке. Ссора, постель, секс. Как и все мужчины, Димитрий – большой ребенок; он не любит, когда отбирают его игрушки. И, что немаловажно, Димитрий хороший любовник. Когда он в бешенстве, в постели он властный и жесткий, а мне это нравится.

К счастью, Димитрий перестал навещать меня в больнице. Ему хватило одного раза. За это спасибо бабе Кате. После описанных событий я выбила ей премию и объяснила, что уволю ее при малейшем поводе. Я запретила своим сотрудникам входить в мой кабинет без стука. Я запретила пускать в мой кабинет посторонних, включая главного врача, без моего на то разрешения. Я запретила вторгаться в мою личную жизнь. Мои врачуги и медсестры меня ненавидят, а мне все равно.

Димитрий заезжает за мной, если я задерживаюсь на работе. Звонит по городскому телефону и ждет у больницы. Внимательно следит, на кого смотрела, сколько смотрела, почему смотрела. Потом изводит меня допросами, доводя нас обоих до белого каления. Вот так. Господи, как мне это надоело! Слов нет. Надо сказать ему адью. Да. Так будет лучше. Точно.

* * *

Я надела любимое платье Димитрия. Ему так хотелось. Он купил мне вечернее черное платье. У него высокий боковой разрез на длинной юбке; когда я сажусь, мое бедро открывается почти до самой талии. К такому платью подходят особые трусики. С тех пор как я стала женщиной Димитрия, он покупает мне нижнее белье. Дорогое белье в коробках с лейблами ведущих дизайнеров. Я могла бы покупать и сама, но ему это нравится. Мне тоже. Связь с мужчиной-опекуном – крепкая нить в мое темное малиновое прошлое, и это меня возбуждает. Наверное, поэтому я до сих пор с ним.

Мы ехали на светский раут. Я назвала бы его так. Там бродят клоны Димитрия. Они знают английский и обучились пользоваться вилками для десерта и рыбы, но при этом запросто говорят «жалюзи» с ударением на первом слоге, или «я приехал из аэропорта» с ударением на последнем слоге в названии небесного вокзала. Торты из той же серии. Еще они говорят «переспектива». Кто не понял, прошу не беспокоиться. Но переспектива – их любимое слово. Это сейчас я говорю с иронией. А тогда мне было не до нее.

Меня подтрясывало от страха, ладони были влажными и холодными. Там ожидалось много людей. Много незнакомых мне людей. Я думала, что же мне делать и что говорить, чтобы не показаться круглой дурой.

– Выглядишь отпадно, – сказал Димитрий, сопя мне в ухо.

Его влажные, горячие гусеницы соскользнули с моего уха на шею. Его горячая рука полезла в боковой вырез платья и подцепила трусы.

– Отстань!

Димитрий повернулся спиной к шоферу, откинул подол платья и обеими руками силой раздвинул мне бедра. Через секунду я сдалась. Он стащил с меня трусы через туфли. Прямо в машине. При свете дня. В присутствии своего шофера. Я видела его глаза в зеркале заднего вида. Он смотрел не на дорогу, а на нас. Во все глаза. Хотя машина не спальня, много не увидишь. Только прелюдию. Но все же шоферу немного повезло: в центре была пробка.

Я вошла в скопище людей в состоянии, близком к панике. На мне были только платье и туфли. Черное вечернее платье с огромным боковым вырезом почти до самой талии. Разорванные трусики остались в подарок шоферу.

Я цеплялась за Димитрия, как за спасательный круг, как за отца, как за брата, как за верного мужа. Меня бросало то в холод, то в жар. Я дрожала от лихорадки. Я вся была в лихорадочном поту. Я хотела, чтобы меня никто не видел, и пряталась за Димитрием. Но на меня смотрели все – и мужчины, и женщины. Наверное, у меня был странный вид. Димитрий положил мне руку на голое бедро, просунув пальцы под вырез. Пометил меня, как пес, на всякий случай.

С нами заговаривали чужие люди; я молчала, чувствуя, как горят мои щеки. Я даже не слышала, что отвечал им Димитрий. Я не боялась, что скажу что-то не то. Я об этом забыла. Я боялась остаться без платья. Я видела себя нагой перед зеркалом в спальне Димитрия. Я видела себя нагой посреди огромного зала в центре скопища чужих, злобных людей. Дрожащую, жалкую, беспомощную и опозоренную. Я боялась снова стать парией.

Моя лихорадка заразна. Она передалась и Димитрию.

– Пойдем, – сказал он.

Его лицо стало красным, губы кривились. Я пошла за ним как сомнамбула. Он трахнул меня на грязном подоконнике мужского туалета. Мне была нужна разрядка, ему тоже. Мы ее получили и почувствовали облегчение. Я вытирала себя носовым платком Димитрия, когда в туалет зашел мужчина. Я швырнула платок на пол и вышла. Когда я закрывала дверь туалета, чужой извращенец поднял с пола мой платок и понюхал. Совсем как Толик.

К нам подошел знакомый Димитрия. С ним была нимфетка с взрослыми глазами, развратная любительница малиновых лесов.

– Вы красавица, Анна, – галантно сказал новый знакомец.

Его глаза обшаривали мою голую до самой талии ногу.

– Да, – хихикнула я.

Новый знакомец рассмеялся в ответ дробным, рассыпчатым смехом. И я поняла, что значит это смех. Похоть. Всего лишь навсего.

– Где ты нашел такую красавицу?

– Там таких уже нет. – Наманикюренные когти Димитрия вгрызлись мне в запястье. – Такие не про тебя.

Я рассмеялась вместе с чужим мужчиной. Димитрий дернул меня за руку.

– Пошли!

Я извиняюще пожала плечами, новый знакомец понимающе улыбнулся. Димитрий взбесился из-за нашего безмолвного диалога. Он закипел паровым котлом из-за нашей невинной пантомимы. Он выглядел полным идиотом.

– Поворачивайся! Быстро! – прошипел он на ухо. – Пока не прибил!

Я поехала к нему домой. Его могла успокоить только постель. В спальне я стащила с себя платье, улеглась на кровать и поманила его к себе. Димитрий медленно снял с себя пиджак, неторопливо развязал галстук, так же неторопливо снял рубашку, вытащил из брюк ремень. Мне надоело ждать, я перевернулась на живот и поманила его пальцами ноги. Через секунду я орала от боли. Меня по ягодицам стегал брючный ремень.

Я снова была маленькой пятилетней девочкой в малиновом лесу.

– Бабушке скажешь? – спросил меня Толик.

– Скажу! – крикнула я.

Сама не знаю, что я имела в виду. Я тогда ничего не понимала. Это сейчас для меня секс – дважды два. Тогда Толик сорвал сочную, темно-зеленую крапиву. Ее там было полно, я часто обжигалась. Это было очень больно. Я испугалась и побежала. Толик легко меня догнал, задрал юбку и отхлестал по голой заднице.

– Скажешь? – спрашивал он.

– Нет! – кричала я.

Он сто раз спрашивал, я сто раз отвечала «нет». Он сам решил, когда будет довольно. Он надел на меня трусики и ласково провел пальцами по моим щекам, стирая слезы.

– Я подарю тебе колечко. С блестящим камушком. Хочешь?

– Хочу, – прошептала я.

Он одернул мою юбку и подтолкнул.

– Беги!

И я побежала. Толик больше не приходил. Теперь я сама понимаю, почему. Он боялся, а я нет. Мы часто дрались с мальчишками, крапивой тоже. В этом не было ничего особенного. На следующий день я о Толике и не вспомнила…

Я провела у Димитрия всю ночь. Я даже не чувствовала боли от брючного ремня. У меня не было на это времени. Вспомнила об этом днем, когда проснулась. Мои ягодицы опухли и покраснели.

Удары по ягодицам нельзя приравнять к насилию в чистом виде. Это насилие без членовредительства, без тяжких последствий для тела, в отличие от души. Удары по ягодицам унизительны. Тебя ставят на место, наказывая, как ребенка. Так ты занимаешь нижнюю ступеньку иерархической лестницы. Важно, соглашаешься ты на это или нет.

– Только попробуй глазеть на мужиков, – пригрозил мне Димитрий.

– Только попробуй еще раз меня ударить. Не будешь глазеть на меня никогда, – пригрозила я.

Я лежала на животе, на спине лежать было больно. В таком положении мои угрозы вряд ли могли впечатлить.

– Не буду, если перестанешь пялиться на самцов и хихикать, – пообещал Димитрий.

На том мы с Димитрием и порешили. Цивилизованно. Я сама согласилась занять ступеньку иерархической лестницы ниже его. Димитрий даже не понял, что оказался хозяином положения. Он был мужчиной с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга. В этом мне повезло. Хотя легче не стало. Нарощенная кожа носорога отпала, как нарощенный ноготь. Я помнила об этом, пока было больно сидеть. Потом это воспоминание отправилось в особый сундук моей памяти.

Глава 5

Мухи – отдельно, котлеты – отдельно. У меня появилась святая обязанность: помогать Ленке Хорошевской. Это меня примиряло с моей черной стороной «инь». Душе нужна какая-нибудь ниша. Нишей моей души стала Ленка.

Игорь зарабатывал, снимая на видео свадьбы, юбилеи, крестины, обрезания. Все главные вехи человеческой жизни. С деньгами было то густо, то пусто. Хотя какие это деньги? Потому он работал ночами через сутки на огромном складе продовольственной компании, таскал тяжелые мешки с сахаром и мукой. Деньги были нужны Ленке на лечение. Много денег. Он работал на износ. Мне рассказала об этом Ленка. Сам он никогда не жаловался. Я его редко видела. Мне казалось, он меня избегает, потому, идя к ним, я перестала надевать дорогую одежду и украшения. Может, ему это было неприятно?

Я покупала Ленке лекарства. Самые необходимые и самые дорогие. Я отдавала их Ленке. Она меня благодарила честно и искренне. Мне нравилась ее неземная простота. Она не кочевряжилась, как принято в кругу знакомых мне людей. Она благодарила за помощь как нормальный человек.

– Это очень дорого? – только раз спросила она.

– Для меня это копейки, – ответила я. – Правда.

Она поверила сразу. И правильно. Для меня это действительно были копейки.

Когда Игорь узнал об этом, он попросил помочь ему на кухне. Мы вышли из гостиной. Он стоял в центре кухни под лампочкой без абажура. Его запавшие глаза в синих рамах век смотрели на меня прямо и строго. Русые волосы светились нимбом в электрическом освещении.

«Шагающий ангел», – снова подумала я.

Это моя любимая картина. Художника Ермолаева. Она на заставке в моем лэптопе.

– Не надо этого делать, – глухо сказал он.

– Почему? Потому что страдает твоя гордыня? Она важнее ее здоровья? – выкрикнула я неожиданно для самой себя.

«Неужели он похож на меня?» – вдруг испугалась я.

Он отвернулся, лицо выпало из круга света и оказалось в тени. Его заливала кровь, делая изжелта-бледную кожу оливково-смуглой в сумеречном вечернем свете.

Ему было стыдно. Он человек. Нормальный мужик из мяса и костей, который не может заработать достаточно денег на лечение тяжелобольной жены. Мне стало легче.

– Я делаю это не для тебя, – мягче сказала я. – А для нее. Запомни.

– Спасибо, – глухо сказал он.

Мне стало почему-то горько оттого, что деньги есть совсем не у тех, кому они действительно нужны. Мне было неловко, но не надо показывать ему этого, потому я заторопилась домой. Он вышел в коридор и стал надевать стоптанные ботинки.

– Не нужно меня провожать, – попросила я его. Я хотела остаться одна.

– Прости, – повторил он.

Я закрыла дверь и убыла в свою жизнь без забот и хлопот. Одна. У мужей слепых жен хорошая интуиция. Такая же, как у слепых.

Я его простила. Для Ленки я делала то, что никогда не делала для других. У меня на лбу написано «стерва», от меня трудно ожидать что-то подобное.

Поздним вечером позвонила мама. Она пожаловалась:

– У меня нет плана. Прямо не знаю, что делать. Что в первую очередь, что во вторую.

– Спроси у папы. Пусть он думает. Зато ты всегда сможешь сказать, что виноват он, если что-нибудь пойдет не так.

– Когда ты к нам придешь? – спросила мама.

– Скоро.

– Ты всегда говоришь «скоро» и не приходишь. – У мамы был грустный голос.

– В следующие выходные, мам. – Мне стало стыдно.

– У тебя все в порядке?

– Естественно.

– Точно? – с тревогой спросила мама. – У тебя голос грустный.

– Веселый, – рассмеялась я. – У меня все отлично! А у вас? Все в порядке?

– Тоже, естественно, – засмеялась мама.

Я положила трубку. Родители до сих пор беспокоятся за меня. Будто я малый ребенок.

Кто сейчас живет по плану? Никто. Я всегда жила по плану, разложив все по полочкам. Ниша для души в планы не вписывается. Она существует по принципу энтропии. План моей жизни мог разойтись по швам.

«Может, действительно не ходить к ним? – спросила я себя, подумала и постановила: – Не ходить».

Я легла спать и вспомнила, что сама навязалась чете Хорошевских. Не прийти к ним было бы неприлично до непристойности. Следовало плавно свести доброе дело на «нет».

– Люди в ответе за тех, кого приручили! – громко продекламировала я самой себе. – Не знала?

* * *

Заведующему отделением положен отдельный кабинет. В нем старая мебель. Мой рабочий стол – однотумбовый. Двухтумбовые столы положены главному врачу и его заместителям. В моем кабинете стоят просиженные мягкие кресла в обугленных дырах от сигарет. Между ними – журнальный столик, на столешнице – белые пятна от стаканов с горячим чаем. Бывший заведующий, старый неряшливый маразматик, отправился на заслуженный отдых. Кабинет отмывали и проветривали под моим строгим контролем два дня. Но тень и дух неряшливого маразматика все еще бродят среди его старой мебели.

Я подумала: а не заставить ли Димитрия купить новую мебель для моего кабинета? По аналогии с Белым домом. В конце концов, в нашем отделении я первая леди. Если захочу, буду первой леди больницы. И так далее, по восходящей. Я выслушала себя и посмеялась над ерундой, которая временами приходит мне в голову. Но купить новую мебель стоит. Только просить следует у Димитрия, а не у Седельцова. Оброк на двоих – негигиенично.

Я постановила, что мое отделение станет образцово-показательным во всех смыслах этого словосочетания. Дабы не было народных волнений, начала с малого – приказала, чтобы медицинские халаты меняли не реже одного раза в день. Не люблю распущенность. Внешняя аккуратность исподволь дисциплинирует мозг и меняет подход к жизни на точный и ясный. У меня пять халатов, я меняю их каждый день. Я их стираю, крахмалю и глажу каждую субботу. Из-за этого я не поехала с Димитрием на гольф. Он был раздосадован. У клонов его круга развито стадное чувство. Зимой стадо клонов – на лыжах, летом – на теннисе и гольфе, на выезде – яхтинг и дайвинг. Наиболее продвинутые прыгают с парашютом, в активе у экстремалов два-три прыжка с парашютом.

– Тебе надо заниматься спортом, – рекомендовал Димитрий.

Мой спорт – это жизнь, забег на короткие и длинные дистанции. Я спринтер и стайер в одном лице. Объяснять это Димитрию означает тратить время зря. У него все так же, за исключением одного. Я – одинокий рейнджер, он – член коллектива клонов. Потому отвязаться от него надо как-нибудь попроще.

– Я что, плохо выгляжу? – тихо, четко артикулируя слова, спросила я Димитрия.

– Нет, – испугался он.

– Суббота – мой рабочий день. С восьми до шести. Все понятно?

Димитрий все понял. Чтобы загладить неловкость, он предложил мне услуги своей прислуги. Так и сказал: услуги прислуги. Я посмотрела на его рубашку и сообщила, что сама как-нибудь обойдусь. Больше к теме моего субботнего времяпрепровождения мы не возвращались.

…Я вошла в ординаторскую. Лухтина и Родаева бросили на меня взгляд, полный ужаса. Родаева рухнула на стол, положив свою грудь пятого размера на документы. Что-то было не так.

– В чем дело? – ласково спросила я.

– Ни в чем, Анна Петровна, – пролепетала Лухтина.

Я подошла к столу совсем близко.

– Дайте, – тихо сказала я.

Я никогда не повышаю голос. Я повышаю голос только тогда, когда мне самой это нужно. При этом я всегда остаюсь в здравом уме и твердой памяти. Качаю противника, если можно так сказать. Но намного страшнее, когда я говорю тихо. Я четко артикулирую каждое слово, вбивая его, как гвоздь в крышку гроба.

Родаева трясущейся рукой протянула мне карту стационарного больного.

– Вторую тоже дайте, – так же тихо произнесла я.

Она побледнела как смерть. Я сама вынула документы из ее руки. Это были две истории на одного и того же больного, поступившего в наше отделение в один и тот же день, месяц и год. Он даже скончался в один и тот же день. В это воскресенье. В нашем отделении. Я еще не успела заняться этим случаем вплотную, мое внимание сначала требуют живые пациенты. Я сразу обнаружила подлог: в последней истории не было моего осмотра. Попросить меня об одолжении они не решились, зато кардиолога поликлиники Рыбину – решились. Умершего больного Самынина курировала Родаева.

– Родаева и Лухтина – ко мне в кабинет, – приказала я.

Я шла к себе в кабинет в ледяном остервенении. Подлоги в нашей работе бывают, но не так часто, как принято думать. Старую историю переписывают, добавляя осмотры профильных специалистов, результаты лабораторных и инструментальных исследований и многое другое. Другими словами, добавляют внимания пациенту, которого он был лишен при жизни. В мою бытность врачом, наяву, это было в первый раз. Как раз тогда, когда я только-только стала заведующей. Подставить меня захотели, милые? Нет уж, дудки!

Я села за свой стол; дамы остались стоять, пока я читала две истории болезни одного и того же больного. Получив компрометирующие данные, я приступила к допросу.

– Почему вы игнорировали мои рекомендации, Родаева? – тихо спросила я, показав пальцем запись моего осмотра.

Она затравленно смотрела на меня и молчала.

– Почему осмотры специалистов и результаты исследований, согласно моим рекомендациям, появились только в этой филькиной грамоте?

Дамы молчали.

– Почему в назначения не были добавлены рекомендованные мной препараты?

Дамы продолжали молчать. Лицо Родаевой пошло красными пятнами.

– Отвечать! – рявкнула я.

Они вздрогнули.

Я возила врачуг мордой об асфальт долго и со вкусом. Я отпустила их только тогда, когда носогубный треугольник Родаевой стал синюшного цвета. Она страдает артериальной гипертонией и ожирением. Инсульт в моем кабинете – это было бы чересчур.

Они ушли в слезах. Они – бедные дурочки, потому что не умеют жить по плану. План означает четко и осознанно сформулированные цели, ранжированные задачи и многоступенчатые способы их решения. В медицине целью является больной, задачей – его выздоровление, способами решения – четко сформулированные и осознанные назначения. В этом есть два минуса. С одной стороны – больной. Он являет собой ящик Пандоры с непредсказуемыми болезнями и неожиданными осложнениями. Все предвидеть невозможно, но желательно. Для этого надо много и вдумчиво работать. С другой стороны – интеллект, знания и опыт врача; либо они есть, что означает плюс, либо их нет, что означает соответственно минус; третьего не дано.

Я задумалась, что же мне делать. Корпоративная солидарность – страшное дело. В филькиной грамоте засветилось слишком много наших сотрудников. Плыть против течения – значит быть парией. Менять работу, когда все так хорошо устроилось? Ни за что. Но я должна поставить моих врачуг на место. Просто обязана! Все должны знать, кто в доме хозяин. Для этого нужна крепкая подпорка. Ей мог быть Седельцов. Он не только главный врач, он муж своей жены, заместительницы первого лица горздрава. Ходят слухи, что жена Седельцова – любовница первого лица. В свою очередь, первое лицо спарашютировало в горздрав с легкой руки своего друга министра. Это уже не слухи.

Я сходила к Седельцову. Я ни о чем его не просила. Тактически и стратегически это было неправильно. Я просто сделала ему сюрприз. От чистого сердца. Он осуществил харассмент на диване в своей комнате для отдыха. Когда я выходила, он галантно распахнул двери своего кабинета. Слова благодарности он принес ранее, на диване.

У Седельцова в кабинете новая мебель. Я решила намекнуть Димитрию о следующем подарке. Деньги – это удобно, особенно если они возникают из ничего.

Какую историю Самынина оставить в своем сейфе, а какую – на воле, решу по ходу дела. Если ты попал в сильное течение могучей реки под названием Жизнь, жди случая, чтобы скорректировать свой маршрут. Так считают древние, и я за компанию с ними. Корректируй маршрут, когда придет нужное время. Главное, его распознать, иначе можно и опоздать.

* * *

Я встретила Игоря по дороге к ним домой. Шагающий ангел принес Ленке кофточку в подарок. Дешевую китайскую кофточку из псевдоангоры. Шерстяную кофточку летом.

– Спасибо, – прошептала она и потянулась к нему.

Он сел перед ней на колени и поцеловал ее руки, сначала правую, потом левую. В ложбинку между большим и указательным пальцами. Она гладила его по голове и тихо плакала. Из ее внимательных, неподвижных глаз текли слезы, одна за другой. Тихо-тихо. Деликатно. Если быть в другой комнате, квартире, доме, стране, то этого плача и не заметишь. Пройдешь мимо. Как ни в чем не бывало. А если заметишь, сбежишь без оглядки, чтобы не приручить себя к своей совести.

Где-то внутри меня по лицу моей души тоже текли слезы. Одна за другой. Тихо-тихо. Я к такому не привыкла. Я не знала, что делать. Со мной такого никогда не случалось. Наверное, потому, что у меня не было своего Шагающего ангела. Чужой ангел чужой слепой женщины не имел права трогать мою душу. Она могла этого не вынести.

Лена гладила своими узкими восковыми ладонями дешевую китайскую кофточку. Ее пальцы скользили по пуху так, что я чувствовала кончиками собственных пальцев его мягкую нежность, его безыскусную, ненавязчивую теплоту. Пух дешевой китайской кофточки стал неземным транзистором любви Шагающего ангела и чужой слепой женщины.

«Надо отсюда сваливать», – решила я и отвернулась к окну.

Игорь пошел меня провожать. Мы шли пешком до моего дома. Молча. Так же молча стояли у моего подъезда.

«Пора с этим заканчивать», – думала я.

– Подожди, я сейчас, – сказала я Игорю.

И вынесла из дома мои любимые французские духи. Новую, нераскрытую коробку. Они пахнут ранней весной. Нежный, тонкий, ненавязчивый запах капели, подснежников и свежего ветра. И мускус. Весна улетучивается, а мускус остается еще долго-долго. Подходящий транзистор неземной любви с закуской из шпанских мушек.

– Это Лене. Передай.

Он повел головой, что означало «нет».

– У них необыкновенный аромат. Мои любимые духи, – горячо сказала я.

Мне нужно было что-то сделать. Это почему-то стало очень важным для меня. Наверное, я хотела красиво распрощаться.

– Попробуй! – воскликнула я, откинула волосы и подставила свою шею.

Он, закаменев, не сдвинулся с места. Я все поняла. Шагающие ангелы любят слепых женщин, а мужчины из мяса и костей хотят таких, как я.

Они с Ленкой спали отдельно. В разных комнатах. Он оказался нормальным, обычным человеком. Мне от этого было не легче. Чужой Шагающий ангел унизил меня так, как никто никогда еще не унижал.

– Не корячься! – грубо сказала я и всунула ему в руки коробку. Развернулась и ушла к себе домой.

Моя душа плакала дома. Громко, навзрыд. Это можно себе изредка позволить. Когда нет посторонних.

Глава 6

Димитрий пригласил к себе гостей. Хозяйкой пати надлежало быть мне. Хозяйка пати у клонов означает только прием и проводы гостей. Никакого приготовления еды, мытья посуды и прочего, что есть хорошо. Потому я согласилась. Тем более что ожидались люди, уже мне знакомые.

– Не надевай нижнее белье, – предложил Димитрий.

– С какой стати?

– Тебя это заводит. Ты становишься очень горячей и очень послушной девочкой.

Я поняла, что ненавижу Димитрия. Ненавижу до колик в животе. Мужик с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга легко меня раскусил. Послушная горячая девочка! У меня это что, на лбу написано?

Потеряв равновесие, я взбесилась, Димитрий никак не среагировал. Это был тот редкий случай, когда я не могу управлять другими. Я оставила нижнее белье на себе, Димитрий только посмеялся. За полчаса перед приходом гостей он силой содрал с меня трусы. Я остервенела и дала ему коленом в пах так, что Димитрий согнулся пополам и выматерился. Я осталась целомудренной, но без белья. Я снова была в панике, мое платье было коротким донельзя. Я набрала телефон, чтобы вызвать такси домой.

– Не будь смешной. – Димитрий вынул из моих рук телефонную трубку и положил ее на место.

Я могла бы обойтись и без Димитрия, и без его денег, тогда моя гордыня жила бы в мире с самой собой. Я стерва, но и на старуху есть проруха. Моей прорухой была реинкарнация Толика. Димитрия прибило ко мне могучей рекой под названием Жизнь. Если бы не моя детская вера в переселение душ, Димитрий уже гулял бы на три буквы со всеми подаренными мне тряпками и цацками.

Гостями были друзья Димитрия со своими любовницами – раньше их назвали бы дамами полусвета. Получается, я тоже из их числа. Среди приглашенных оказался давешний знакомец, любитель развратных нимфеток по имени Виктор, ударение на последнем слоге. Так друзьям нравится его именовать, ему тоже. С ним явилась другая любовница, начинающая старлетка. Компания не была чопорной, общение вышло непринужденным. Всем было весело, за исключением меня. Димитрий успокаивающе положил свою горячую ладонь мне на бедро. Он поглаживал его вполне целомудренно, чуть выше колена. А я жалела, что отказалась от разрядки до прихода гостей. Ко мне кто-то обратился, и все перевели взор на меня. Все скопище разом. Я почувствовала, как стыдным жаром обожгло мою кожу. Меня жгли изнутри мои страхи и моя физиология. Это был термоядерный коктейль.

– Мы сейчас, – извинился Димитрий. – Надо проверить, как там на кухне.

Он вывел меня из-за стола. Я семенила за ним, как гейша, крепко сжав бедра. Мое короткое, облегающее платье могло вздернуться вверх от любого неосторожного движения. Димитрий закрыл дверь кабинета и пригнул меня к столу. Мои волосы, накрученные на его руку, казалось, содрались с головы вместе со скальпом. Я даже не заметила боли. Я слышала, как кто-то открыл и сразу закрыл дверь. Случайный зритель? Совсем неплохо для человека, который боится опозориться. Особенно если вспомнить, как я кричала и как тряслась моя грудь. Я одернула платье и сразу прошла в столовую. Отсутствие нижнего белья и запах секса заводят Димитрия. Надо его чем-то отблагодарить.

Господа собрались в кабинете Димитрия, они курили сигары. Ненавижу запах сигар – он въедается в ковры, шторы, мягкую мебель и держится несколько дней. Клоны курят сигары, наиболее продвинутые – трубки. Они коллекционируют и то и другое, плюс табак с ароматическими добавками. Они не знают, что сигары и трубки приводят к раку полости рта и гортани. Я видела таких больных. Они не могут есть и не могут говорить. Им вводят еду через трубку, а после операции они говорят синтетическим голосом Фредди Крюгера. Я не понимаю запаха сигар. Если вы врач, среди ваших знакомых нет тех, кто дымит сигарами. Ваши знакомые, подсевшие на табак, дымят сигаретами поядренее. Кроме того, на сигарах можно просто разориться. Кому нечего делать, разово покупают сигары попроще и подешевле, чтобы пустить пыль в глаза. И только. Я понимаю в сигарах только то, что мои волосы пахнут вонючим сигарным дымом и мне приходится мыть голову, даже если я вымыла ее незадолго. Димитрия я отучила курить при мне, у себя дома он курит на открытом воздухе, если нет визитеров.

Пришло время последнего бокала и проводов гостей. Я вошла в кабинет Димитрия. Все господа столпились у монитора. Они смеялись мелким, рассыпчатым смехом.

Смотрят порнуху, решила я и пригласила господ в гостиную. Они стаей окружили меня, шаря по мне похотливыми взглядами. Мне показалось, что задрался подол моего платья; я его одернула, не стесняясь присутствующих. Судя по выражению их лиц, это было именно так. Я страстно пожелала гостям скорее убраться прочь.

…Димитрий лежал в ванне, я сушила волосы феном.

– Принеси мне сигары. Они на столе в кабинете, – попросил он.

Когда я проходила мимо него, он шлепнул меня по голой заднице.

– Включенный фен в ванну не желаете? Вместо сигар?

– Шнур короткий, – разочаровал меня Димитрий.

– Чей? – невинно спросила я и отпрыгнула в сторону.

Я взяла щипцы и сигару. Вдруг загорелся монитор. Наверное, я случайно задела мышку. Фоном монитора служила фотография обнаженной женщины. Этой женщиной оказалась я. Мои глаза на фотографии были закрыты, иначе я бы заметила, что меня фотографируют. Я почувствовала, как вспотели мои ладони. Я была в шоке. Мелкий, рассыпчатый смех семи похотливых самцов предназначался мне. Скопище чужих людей внимательно разглядывало меня нагой, а я об этом даже не подозревала.

– Сколько человек видели меня голой? – тихо спросила я Димитрия.

– Ты лучше всех баб всех мужиков, которые тебя видели. Я должен был им похвастаться, – искренне сознался клинический идиот.

– Что?!

– Они сдохли от зависти! – самодовольно, совсем по-детски сказал Димитрий.

Это было так нелепо и так неожиданно, что я рассмеялась. С одной стороны, ревность Димитрия к каждому встречному-поперечному плохо сочеталась с демонстраций тому же встречному-поперечному моих фотографий в стиле «ню». Это смахивало на шизофрению. С другой стороны, я всегда боялась оказаться голой среди толпы одетых людей. Эти страхи мучили меня с подросткового возраста. Быть голым среди одетых значит быть парией, или белой вороной, как вам угодно. Оказывается, это правило работает не всегда. Я вспомнила свою фотографию, она не была непристойной. Она выглядела красиво и эротично. Таких фотографий полно в глянцевых журналах. Там печатают фотографии, чьи обнаженные модели – известные всем женщины. Я перелистываю глянцевые журналы, даже не задерживаясь на страницах взглядом. Может быть, потому, что там почти нет обнаженных мужчин. Обнаженные мужчины – прерогатива журналов для геев. Обнаженные женщины – прерогатива журналов для мужчин. Все вышеперечисленное есть дискриминация гетеросексуальных женщин по половому признаку. Озабоченным женщинам полагается Инет, газетные объявления мастеров на все руки и клубы с мужским стриптизом.

Нелепым было то, что Димитрий, мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга, позволил мне взглянуть на мою проблему с другой точки зрения. У меня красивое тело. С таким телом трудно опозориться, оно убивает других муками их собственной зависти или муками вожделения в зависимости от пола зрителя. Я готова была танцевать от радости. Спасибо Димитрию! Одним комплексом меньше. Но не стоит показывать ему вида; Димитрию не стоит знать, что он хозяин положения.

– Ты была очень послушной и очень горячей девочкой, – не согласился со мной хозяин положения, раскуривая сигару.

– Сволочь! – беззлобно сказала я. Он самодовольно рассмеялся.

– Иди в кроватку. Я скоро приду, – велел хозяин. – И не спать!

– Слушаюсь, – сварливо ответила я и послушно отправилась в спальню.

Всяк сверчок знай свой шесток, говаривала моя бабка. Моим шестком был Димитрий. Я не святая, Шагающие ангелы не про меня. О них надо забыть. Для души можно найти какую-нибудь другую нишу. Менее хлопотную. Давать деньги на благотворительность тем, кто творит ее по-настоящему. От нечего делать я перебрала в уме всех известных мне благотворителей. Ни один из них не творил добро собственноручно, только у единиц в активе были однократные поездки в детские дома.

Димитрий вошел в спальню и шлепнул меня по голой заднице. Я отвлеклась от мыслей о благотворительности и, сама того не заметив, забыла о добрых делах и нишах для души.

* * *

Я отпустила своих ординаторов с планерки. Песочила их, чтобы лучше работали. Просто так. Для проформы. Но они действительно должны хорошо работать. Со мной согласится любой нормальный человек, потому как нормальный человек – потенциальный пациент. Потенциальному пациенту хочется жить, а не умирать. Тем более в старой больнице. У нас в отделении снова умер больной. Ему сделали все как положено и что положено – и в приемном, и в нашем отделении. Можно было бы и не песочить, это досуточная летальность. Если в больнице все сделано правильно, ответственность за смерть в данном случае лежит не на больнице, а на поликлинике. Пациент умер по халатности участкового врача, тем более что участковая его наблюдала. Нам можно радоваться и хлопать в ладоши. Но я полагаю, что мои врачи и медсестры должны бегать вокруг больного, как в сериале «Скорая помощь». Это должно войти в привычку и стать безусловным рефлексом. Кто предупрежден, тот вооружен – и в случае непредвиденных осложнений, и в случае потенциальной смерти больного. Тем паче смерти!

Мое отделение по ряду показателей вышло на первое место в больнице. И мне не нужна двусмысленная летальность! Ни под каким видом. Это дело моей чести. В моем отделении хотят лечиться больные, при том, что лечение платное, а больница муниципальная. Мои врачуги поначалу роптали, теперь замолкли, хотя ненавидят меня по-прежнему. Их доходы выросли. Хотя какие доходы у терапии? Достойные доходы только у стоматологов, хирургов и акушеров. Мой старый сэнсэй, у которого я начинала работать, часто говаривал:

– Учителей и врачей народ всегда прокормит.

Я взяток не беру, у меня есть все, что душа пожелает. Зачем мараться? Мои врачуги берут жалкие подачки, и довольны. При этом их статус ангелов жизни снижается до статуса простого смертного. Я их нисколько не осуждаю, я осуждаю тупое государство, в котором прислуга получает больше медицинских работников. Врачи, даже самые лучшие, в сознании граждан моего государства не люди, а обслуга. Все равно что банщики. Где это видано? Это безобразие, выходящее за пределы понимания даже ребенка!

Я могла бы уйти в частную клинику и выиграть в зарплате. Меня приглашали не раз. Но тогда я утеряю драгоценный опыт. Случаи в муниципальной больнице всегда интересные и трудные. Это мой вызов. И я с ним, слава богу, пока справляюсь. Меня приглашают на консилиумы, хотя я без степени и мне всего тридцать один год. Я пишу диссертацию, хотя кандидатская в этом возрасте – уже поздно, в отличие от консилиумов. Но нужно быть на гребне. Я нашла лучшего профессионала по своей теме и взяла его измором. Он стал руководителем моей диссертации. Так положено. Почему измором? Потому что он женщина. Если бы профессионал был мужчиной, я бы сделала его в два счета, одной левой, даже если бы он оказался преклонного возраста. А вот женщины, в том числе за сорок, меня терпеть не могут.

– Слишком много апломба, – говорят они и поджимают губы.

«Переведите взгляд с меня и посмотрите в зеркало», – мысленно отвечаю им.

Наедине с собой, в отсутствие внешних раздражителей, комплексы меня мало мучают. Да и комплексов почти не осталось, за исключением реинкарнации Толика. Надеюсь, и этот я скоро изживу.

Ко мне, робко постучавшись, вошел молодой ординатор Рябченко. Он бегает за мной хвостом и консультируется по каждому вопросу. Даже если у его больного защекотало в носу и он случайно чихнул.

– Я насчет больной Кудрявцевой. – Он трясся как осиновый лист.

Меня все боятся, но не до такой степени. Я представила его чьим-то мужем и мысленно перекрестилась. Мне жаль эту женщину. Очень.

Чтобы повысить его интеллектуальный и профессиональный уровень, я заставляю его читать специальную литературу и писать рефераты. Пусть только не сдаст вовремя! Потом я допрашиваю его по пройденному материалу, как гестапо. На обходы я всегда беру его с собой, пусть учится уму-разуму. Он должен либо стать хорошим врачом, либо умереть, третьего не дано.

– Что с Кудрявцевой? – мягко спросила я, давая Рябченко прийти в чувство.

Кудрявцева – нехорошая больная, ее организм может выкинуть какой-нибудь фортель в любой момент. Она лежит у нас больше трех недель. Это много. Страдает оборот койки. Я дала ее Рябченко как учебный препарат, как сложный экзамен, надеясь, что у него хватит мозгов довести ее до ума. То есть выписать хотя бы с улучшением, не говоря уж о значительном.

– Она хочет уйти под расписку, – упавшим голосом сообщил Рябченко. – Она настаивает.

Ненавижу Рябченко! Он это понял по моему лицу, и его лоб покрылся испариной. Я ненавижу расписки. Расписка не есть хорошо. Мало кто знает, что расписка в строгом смысле слова не юридический документ, несмотря на подпись больного. Врач – это специалист, имеющий высшее медицинское образование. Полученные им знания, наработанные навыки, весь накопленный опыт обязывают его уметь прогнозировать, в том числе и неблагоприятный исход. И нести за это ответственность. На то у врача есть корки, красные или синие. Разрешить тяжелому больному уйти под расписку – смертельный приговор больному и канитель с комиссиями горздрава в случае возможной жалобы. Зачем трепать попусту свои нервы? Пусть лежит и лечится. Сколько можно втолковывать одно и то же? Терпеть не могу больных, безалаберно относящихся к своему здоровью. Даже ипохондрики при таком раскладе лучше. Хотя ипохондриков я тоже терпеть не могу.

– С этого дня больную Кудрявцеву курирую я, – ледяным тоном произнесла я. – Займитесь больными попроще, Рябченко.

На лице Рябченко отразились смешанные чувства. С одной стороны, он лишался моего покровительства, с другой – лишался ответственности за трудную больную. В нашей медицине, в отличие от западной, тяжелых больных пытаются спихнуть друг на друга. Такой вот модус операнди советикус. Хотя, если честно, на Западе относятся к пациентам так же, как и у нас, потому додумались до страхования от медицинских ошибок. Гениально! Государство мое, ау! Проснись и подумай о своих медработниках, пока они не доконали последнего твоего гражданина.

Я не боюсь тяжелых больных, потому врачи всей больницы завидуют моим ординаторам. Мама Зарубина прикроет их, если что. Правда, за это мама их очень-очень накажет.

Рябченко толокся у моего стола, борясь с противоречивыми чувствами.

– Идите, – послала я его. – Лечите, если сможете. Кого-нибудь другого. И где-нибудь в другом месте.

Рябченко покраснел, побледнел и понуро поплелся к двери. Он провалил экзамен, который сдают только раз. На моих глазах умер неплохой врач. Неплохой – это такое слово, которое означает, что у Рябченко есть мозги, но нет стержня. Таким, как он, надо работать физиотерапевтами или рентгенологами. Среди них полно хороших специалистов.

Рябченко взялся за ручку двери и обернулся ко мне:

– Можно я буду продолжать курировать Кудрявцеву?

– Нужно! – Я решила дать ему еще один шанс. – Идите к ней. Скоро я подойду, и мы вместе ее осмотрим.

Рябченко улыбнулся до ушей, до своих огромных ушей. А он симпатичный. Симпатичный, маленький, лопоухий щенок.

Окрыленный Рябченко отправился к Кудрявцевой. Я откинулась на спинку кресла и потянулась. Как хорошо быть доброй! Доброе расположение духа, вызванное благотворительностью, повышает настроение. Советую попробовать как врач.

Я с удовольствием оглядела свой кабинет. Рабочие, присланные Димитрием, сделали в нем ремонт и поставили новую офисную мебель. Она дороже той, которая стоит у меня дома. Чувства маленьких людей были взбудоражены преображением моего кабинета, но мне плевать на это зигзагами с Марса, как говорит Месхиев. Самое смешное то, что ко мне явились из АХЧ, дабы взять новую мебель на баланс.

– Я впишу вас в свое завещание, – утешила я их.

Дверь моего кабинета раскрылась без стука, чего я терпеть не могу. В щель просунулось возбужденное красное лицо Рябченко.

– Кудрявцева сбежала! – выпалил он.

– Расписку оставила?

– Нет.

– Безобразие! – возмутилась я.

Рябченко побледнел, а моя душа запела хвалу господу. Этот болван даже не понял, как нам повезло. Кудрявцева давно канючила, просясь уйти под расписку, я отвечала категорическим «нет». В истории болезни есть мое заключение о невозможности досрочной выписки. Я запаслась бумажками на все сто. Мы ни в чем не виноваты, она удалилась сама, без нашего на то позволения. Я каждый день осматривала Кудрявцеву, она точно не умрет в ближайшее время.

– Немедленно сообщите в поликлинику по месту ее жительства, и всем писать объяснительную. Чтобы врач поликлиники был у нее уже сегодня, иначе я всех с землей сровняю! За уши его к ней притащите. Все понятно?

– Есть! – по-армейски доложил гражданский человек Рябченко и помчался выполнять приказ.

Надо заставить Димитрия купить мебель во все отделение. Так сказать, сделать спонсором моего образцово-показательного отделения. У него полно денег. И мне хорошо, и ему тоже будет хорошо. Я обещаю. Я решила обучить его фокусу с малиной и засмеялась. Димитрий уже пробовал меня на вкус. Малина внесет разнообразие в нашу совместную сексуальную жизнь.

Внезапно я увидела малиновое пятно на своем детском платье – так же ясно, как и тогда, в детстве. Я видела, как сок этой ягоды течет между моих ног, переполняя меня своей густой и теплой кровью до жаркой тяжести внизу живота. Я почувствовала такое сильное возбуждение, что, если бы в кабинете остался Рябченко, я бы отдалась ему без раздумий на новом диване, купленном Димитрием. Делать было нечего, я достала презервативы из сейфа и помчалась к Седельцову.

– У меня такого не было. Никогда, – сказал он.

Маразм, подумала я.

* * *

Димитрий обнаружил в моей косметичке презервативы «Durex». Хорошие презервативы. Я держу их на случай Седельцова. Мало ли что. Избегайте случайных связей, иначе они свяжут вас с половой инфекцией. Рекомендую как врач. И помните, что реакция Вассермана может оставаться положительной до конца вашей жизни, не говоря уже о ВИЧ. Половые инфекции маркируют вас, как радиоуправляемые чипы, и такой чип может послать сигнал окружающим в самый неподходящий момент. Вам это надо?

Димитрий нашел презервативы и ожидаемо взбесился.

– Разве ты не пьешь таблетки? – спросил он, четко артикулируя слова и явно подражая мне.

Плевала я на его артикуляцию зигзагами с Марса. До моих талантов Димитрию далеко, дальше не бывает.

– Нет, – ответила я, надеясь напугать его вероятной беременностью. Перевести с одной доминанты на другую.

– Кто он?! – забыв об артикуляции, зарычал Димитрий.

Я окинула его своим фирменным взглядом. К несчастью, доминанта ревности оказалась к нему невосприимчивой. Димитрий смотрел на меня бешеными глазами, их склеры наливались кровью, толстые, влажные гусеницы корчились в предагональных конвульсиях.

– Говори, с-сука!

– Никто, – я отступила назад. – Это образцы фармфирмы. Для распространения.

– В косметичке? За идиота держишь?!

– Да, – ни с того ни с сего ответила я.

Димитрий выкрутил мне руку так, что я взвыла от боли и села на корточки. Он выворачивал мне руку и спрашивал:

– Кто он?

– Никто! Никто! Никто! – кричала я.

– Изменяла?

– Нет! Нет! Нет! – кричала я.

Он сто раз спрашивал, я сто раз отвечала «нет». Он сам решил, когда будет довольно. Сел передо мной на корточки и ласково вытер слезы со щек. Совсем как Толик в моем далеком детстве.

– Не врешь? – мягко спросил он.

Я отрицательно помотала головой. Он поднял меня и посадил себе на колени. Я дрожала и всхлипывала, как пятилетняя бедная дурочка. Он прижал меня к своей груди, я обняла его одной рукой. Хозяин простил бедную дурочку, инвалида на правую, рабочую руку.

Если бы на моем жизненном пути встретился настоящий маньяк-садист, я бы полюбила его за муки свои, а господин Юнг лечил бы меня до потери собственного пульса. Спасибо Толику-козелику! Встретив его реинкарнацию, я попала в сад Мазоха. Любой врач сказал бы, что моя школьная психотравма наложилась на детскую. Я потеряла уверенность в себе, что и сформировало мой психотип. Я не сумасшедшая, а человек с девиацией. Ну и что? Что в этом особенного? Посмотрите вокруг себя. У всех свои тараканы. Ежедневные стрессы подкармливают собственных тараканов. И те из юрких, подвижных прусаков превращаются в огромных, неповоротливых черных. Черные тараканы меньше мешают. Они обожают ночь и являются только тогда, когда вам хочется спать, а не думать о своих проблемах. Все тараканы погибают от дихлофоса, но они могут появиться вновь, потому дихлофос нужно принимать ежедневно. Тогда следует решить для себя: либо сидеть на колесах, либо терпеть стресс.

Мне дали больничный, хотя я могла ходить на работу. Димитрий чувствовал свою вину. Он поселил меня в своей квартире, дабы его прислуга могла ухаживать за леворуким инвалидом. Я пыталась оградить его от такой чести, но тщетно. Чувство его вины было безгранично. Он подарил мне колье из черного жемчуга с черным бриллиантом и серьги к нему. Колье стало реинкарнацией Толикова колечка с блестящим камушком. Наконец-то я его получила!

Прислуга носила мне завтрак в постель, при том, что я ненавижу крошки на простынях. Я завтракала и заставляла прислугу менять постельное белье без промедления, даже если крошек не наблюдалось. Я заставляла прислугу делать все безукоризненно и без промедления. С моим появлением прислуга узнала, что такое дедовщина. С появлением дедовщины квартира Димитрия превратилась в образцово-показательную. Его гардероба дедовщина не коснулась.

Когда моя правая рука вернулась в рабочее состояние, Димитрий на всякий случай поинтересовался:

– Будешь меня слушаться? Всегда и во всем?

Я утвердительно кивнула. Как и Ницше, я считаю, что пастуху всегда нужен свой баран-передовик, чтобы самому при случае не стать бараном.

Димитрий был счастлив, но в его бочке меда была одна ложка дегтя. Бедная дурочка его не простила. Самое смешное, Димитрий будто забыл, как я крупными буквами, черным по белому напечатала ему жизненное послание, что держу его за идиота.

Не знаю, есть ли на свете доминанта, которая может заместить в моем подсознании реинкарнацию Толика. На свете есть психотерапевты и психологи. Но делать достоянием гласности темную сторону моей натуры? Увольте! Я не знаю ни одного психотерапевта или психолога, который хранил бы тайну своих клиентов. Огромный город, в котором я живу, слишком маленький для моей тайны. Здесь все друг друга знают по цепочке, опоясывающей круг людей, с которыми я общаюсь. Все на свете скованы одной цепью – условными единицами и круговым нападением ради божественной нирваны, имя которой «власть». Путь к нирване требует расплаты унижением, перенесенное унижение трансформируется в дедовщину. Растоптать ближнего своего? Запросто! Дайте только повод.

Глава 7

У меня ужасное настроение. То самое, которое налипает тонким слоем грязи и которое трудно отскрести. У меня умерла больная Верникова. Тяжелая больная. Она могла умереть, а могла и не умереть. Я таких больных вытаскивала, а сегодня не смогла. Что я сделала не так? В чем ошибка? Во мне самой или в Верниковой? Я на сто рядов проверила все и вся. Подкопаться вроде не к чему. Все сделано как положено. И все равно покоя нет. От меня только ушел ее муж. Даже не помню, что я ему говорила. Он все время молчал. Не задал ни одного вопроса. Ненавижу молчунов! Терпеть не могу! Перед ними оправдываешься, хочешь ты этого или нет. Лучше нормальные люди с нормальными эмоциями. С ними легче. Муж Верниковой так и ушел из моего кабинета молча, тихо закрыв за собой дверь. Что он будет делать? Как жить?

Я смотрела в окно. За стеклом был больничный сад. Обычный сад, как во всех старых больницах. Старые деревья, давно не стриженные кусты и никаких цветов. В муниципальных больницах должность садовника не предусмотрена. Некрашеные скамейки тонули в траве. Прямо перед глазами парочка. Он и она. Он в больничной одежде, а она его любит. Несложно заметить. Я думаю о смерти, а они целуются. Целуются, забыв обо всем на свете. Им плевать на смерть, на случайных соседей, на болезнь, на больных, на меня. Меня вдруг пронзила острая, черная зависть. Она прошлась по мне острым ножом от макушки до пяток.

С чего я вдруг вспомнила? Я вспомнила, как готовилась к летней сессии. Я была очень прилежной студенткой. Стопка учебников от корки до корки. Оценка «хорошо» означала для меня позорный провал. Я читала проклятые учебники и смотрела в окно на широкую улицу. По ней шли смеющиеся люди, даже те, кто был в одиночестве. Все торопились отдыхать. Начиналось лето. Такое короткое время свободы, раздолья и воли. Время жаркого солнца. Время обжигающего песка и синего моря до белой, соленой корочки на коже. Я читала учебники, а все были на воле вольной. Я в добровольном заключении, а они на свободе. Такая несправедливость, что плакать хочется. Даже сейчас.

– Депресняк?

Я услышала за собой голос Месхиева.

У меня? У меня депрессий не бывает, милый мой. У меня все отлично. Дай бог каждому!

– Что-нибудь нашел? – я обернулась к нему.

Я дала историю Верниковой Месхиеву. На всякий случай. Вдруг я что-нибудь пропустила? У меня мог просто замылиться глаз. Месхиев отличный врач, опыта и знаний хватит на десять врачей. Он даст хороший совет и не будет трепаться. Это мне на руку. Кто предупрежден, тот вооружен.

– Все нормально. Ты все делала правильно. От судьбы не уйдешь.

– Ты о ком?

– О Верниковой.

– Не уйдешь так не уйдешь, – вяло ответила я.

– Брось. У каждого врача так бывает. На всех нервов не напасешься. Себя жалеть надо.

– А ты как не напасаешься?

– Пью, – коротко ответил Месхиев. – И то не всегда. Жалею. В смысле себя жалею. – И он захохотал: – Пойдем ко мне. Коньяку плесну.

Я достала коньяк из сейфа, и мы с Месхиевым плеснули. Хорошо плеснули. Прямо в моем кабинете. Месхиев ушел, я бросила взгляд в окно. На утонувшей в траве старой некрашеной скамейке сидела любящая девушка. Она тихонько перебирала волосы своего парня. Он спал, положив голову на ее колени. Вот такая история. Короткая и простая.

Другими словами, у них своя история, у меня своя. Какая есть.

Вечером мне предстояло идти на барщину, очередную собирушку. А меня все раздражает. Сил нет.

– Почему ты такая хмурая? – поинтересовался Димитрий.

– Пытаюсь сбалансировать твою радость, – огрызнулась я. – Для симметрии.

– Что случилось?

Может, выговориться? Наклеить на другого свой слой грязи? И вылечиться…

– У меня умерла больная, – неохотно сказала я.

– Бывает.

Что бывает? Где бывает? Господи, почему я не стала экономистом? Никакой ответственности. Это даже не бухгалтер. Занималась бы сейчас дуракавалянием за хорошие деньги. Ни забот, ни хлопот.

– Не бери в голову. Сейчас отвлечешься.

Отвлекусь! Ты хоть раз с родственниками своего умершего больного разговаривал? Что ты вообще понимаешь?

– Ты хоть раз заваливал важный проект? Если да, то отстань! И не трогай меня руками!

Неожиданно я поняла, что совсем не знаю Димитрия. Мы вообще не говорим с ним. Ни о чем. Только «да», «нет» и секс. И все. Эпоха неолита в двадцать первом веке. Крутой виток в первобытное прошлое без наскальных рисунков. В общество, где все изъясняются междометиями и жестами. Общество, где этого вполне довольно. Или, напротив, может быть, это крутой вираж в будущее андроидов, запрограммированных на «да», «нет» и секс. Классно! А зачем, собственно, знать друг о друге больше, если естественная ниша наших отношений – только секс? Да мне и не нужно знать его лучше. Что он может мне дать, чего я не знаю? Ничего. Какая тоска! Беспросветная.

Мне страшно оказаться в пролете. Страшно до колик в животе. Потерять привычное место в своем кругу, оказаться за бортом и никогда не выплыть. Страшно не потерять деньги, страшно не потерять власть – страшно испытать унижение от забвения. Унижение от поездки в лифте в цокольный этаж. Поездки в один конец. Потому от неудачников следует держаться подальше. Таков закон. Неудача – это инфекция. Надлежит локализовать ее источник и провести противоэпидемические мероприятия, то есть забыть. Поставить жирный крест. Окончательно и бесповоротно. Спеть неудачнику фьюнеральный диксиленд и оправить в последний путь. Тогда начинается самое страшное для неудачника. Понимание. Потерпеть неудачу в собственных глазах – значит перестать уважать самого себя. Вот что страшнее всего.

В перспективе я хочу умереть на Гоа. Закончить жизнь дауншифтером, когда надоест работать. Там полно дауншифтеров. Жизнь недорогая. И я держусь зубами и когтями за место зава отделения. Попробуйте у меня его отнять. Мало не покажется! Я боюсь будущего, потому я мечтаю умереть дауншифтером. Лучше привыкнуть к этой мысли заранее. Оттренировать свой динамический стереотип до безусловного рефлекса.

На собирушке к нам подошла блондинка. Волосы ее топорщились коробочкой узбекского хлопка над круглыми яблоками скул. У блондинки не было коренных зубов – их удалили, сформировав из них соски имплантированного объемного бюста над титановой корсажной лентой. Искусственная внешность грамотно ретушировала искусственный интеллект. Я оглянулась окрест себя и пришла к удивительному выводу: блондинка являла собой метрологический образец образцов, выпущенных с одного конвейера. Дело было даже не в цвете волос, а скорее напротив. Только цветом волос и различались мужчины и женщины, являющиеся собственностью клонов либо сами клоны, взявшие на себя труд быть похожими друг на друга.

Я вдруг поймала себя на неприятной мысли. У клонов женщина и собственность – равноценные понятия. Получается, я тоже собственность Димитрия, причем на основе добровольного, информированного согласия. Перешла во владение в один из виртуальных Юрьевых дней. Сама. По собственному желанию и хотению. Меня никто не принуждал. Абсолютно никто. С другой стороны, я могу уйти в один из следующих Юрьевых дней, который сама и назначу. По собственному желанию и хотению. Кто мне помешает? Никто. Что я тогда так злюсь? Напротив, я должна смеяться. Клоны плачутся, что их любят только за деньги. Баш на баш, смешные мои! Вот так-то!

Блондинка улыбнулась Димитрию, коренные зубы ее сосков рефлекторно клацнули. Судя по их разговору, с Димитрием они были знакомы давно. Судя по ее поведению, их знакомство было таким же близким, как и мое с ним. Блондинка вела себя так, словно она одна осталась в открытом море, а Димитрий – единственное бревно.

– Не возражаете, если я у вас его заберу? – спросила бедная дурочка.

Чем можно ответить на вежливость? Только вежливостью.

– Берите, – сказала я. Чуть не добавила: пользуйтесь на здоровье.

Я осталась в обществе клонов преклонного возраста. Простите за тавтологию. Мои визави рассуждали о рефлексах, условных и безусловных. С профессионалом! Весь мир – театр. Это точно.

Мой взгляд вновь остановился на Димитрии и блондинке. Их разговор был весьма оживленным. Почувствовав мой взгляд спиной, он обернулся и махнул рукой, что означало: «Скоро. Извини».

Не извиняю! Я потеряла терпение и решила уйти, оборвав собеседников на полуслове. Я в любом случае прекратила бы этот нелепый разговор. По дороге в туалет меня перехватил Виктор.

– Целый вечер любуюсь вашей спиной, – сказал он.

– Может, вам стоило поменять положение и заглянуть мне в лицо?

Я еле сдерживала раздражение. Что я так злюсь?

Виктор дробно рассмеялся. Его глаза беззастенчиво прогуливались по мне, оставляя на теле и платье маслянистые пятна.

– Вы меня не так поняли. У вас спина безупречной красоты.

Все я поняла! Здесь и у мужчин искусственный интеллект. Поголовно!

– У меня все безупречно, – холодно отреагировала я на комплимент.

– Не сомневаюсь. Не умею ходить вокруг да около. Предпочитаю сразу перейти от слов к делу.

– Переходите, – нетерпеливо разрешила я.

Господи! Как же ты меня раздражаешь!

– У меня к вам предложение. Будьте моей. У меня больше денег, чем у Димы Трубникова.

Так и сказал. Вы слышали когда-нибудь подобный бред? Моей! Мерзавец! Может, переадресовать его Димитрию? Они оформят передачу собственности в соответствии со всеми юридическими формальностями. Пожмут друг другу руки и постфактум сообщат: вот тебе, Аннушка, и Юрьев день!

– Я для вас старовата.

– Я пью зеленое вино от скуки. Мне нужна настоящая женщина.

– Не по адресу.

– Вы цены себе не знаете! – сообщил любитель литературных штампов.

Я не знаю?! Я знаю себе цену лучше всех людей, вместе взятых. Я бесценна!

– Так что вы скажете?

Он схватил меня за руки, чуть не выворачивая пальцы. На моей коже оставались маслянистые следы его прикосновений. Его глазки слезились то ли от конъюнктивита, то ли от черт знает чего. Зачем человеку с такими деньгами быть таким фриком, скажите на милость?

– Дайте мне время себя прокалькулировать, – еле сдерживая отвращение, сказала я.

– Шутите? – с обидой спросил он.

– Нет!

Я с трудом оторвала его руки и вернулась назад, забыв о туалете. Блондинка трогала Димитрия за лицо, руки, туловище. Бедная дурочка не могла поверить в свое счастье. Ей нужно было убедиться, что он – это он. По знакомым частям тела. Если она его любила, я ей прощаю. Но тогда во мне кипело раздражение.

Такое пренебрежение на глазах у всех! Так вот! Идите к черту, дорогие мои!

Я развернулась и отправилась домой, оставив Димитрия блондинке, невербально оформив передачу ей моей собственности. Димитрий догнал меня у выхода и тронул за руку.

– Ревнуешь? – улыбаясь, спросил он. – Зачем она мне? Тебе ни к чему меня ревновать.

Ревную? Господи! Какая нелепость! Я отвернулась, чтобы скрыть усмешку, и спустилась по лестнице. Молча. Димитрий повел меня к машине, а я села в такси и уехала. Димитрий отправился за моим такси, но он опоздал. На месте Димитрия я ехала бы не за нами, а сразу к моему дому. Разве сложно вычислить, где окажется человек в середине ночи? Но Димитрий – мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга. Он звонил по телефону, я не брала трубку. Он звонил и стучал в дверь. Я не открыла.

Я не спала до самого утра. Меня распирала злость. Я не могла понять, в чем дело. Димитрий мне абсолютно не нужен. Действительно не нужен. Я прекрасно без него обойдусь, я знаю точно. Что я так злюсь? Во мне просто клокочет злость.

Но Димитрий – моя территория. Я сама решу, что с ней делать. И буду делать то, что мне заблагорассудится, как заблагорассудится и когда заблагорассудится. Вот и пусть катится ко всем чертям! Это я так решила, а не он. Флаг в руки! Господи, как я зла!

И вообще мне надо сказать спасибо ангелу в образе бедной дурочки, он спас меня от Димитрия на веки веков. Вот что мне надо! Абсолютно точно. Все будет просто замечательно. Никакого оброка, никакой барщины. Моя гордыня со щитом, моя голова в лавровом венке, моя душа наконец разогнется. Я наконец заживу, как все нормальные люди.

С чего это душа моя разогнется? Она и так прекрасно себя чувствует, живя отдельно от тела! Спасибо за это господу богу.

Я посмотрела на небо и поблагодарила. Аминь! Да будет так!

Господи! Как я зла! Как я зла! Просто нет слов! Убила бы!

Утром Димитрий торчал у моего подъезда. Он вообще спит?

– Ты меня бил! – возмутилась я.

– Ты сама этого хотела.

– Я?!

Димитрий пожал плечами. Он извинял меня за мою слабость.

Какое… Даже не знаю, что и сказать. У меня нет слов!

– Ты чуть не сломал мне руку!

– Я извинился.

– Да? Побрякушки и госпитализация в твоей квартире! Ты считаешь это достаточным?

– Госпитализируйся в моей квартире на всю жизнь. Новые побрякушки всегда будут под рукой.

– И гипс на руке?

– Можно обойтись и без гипса.

Я посмеялась над его вымершим охотничьим рефлексом. Вообразите, что Димитрий мне ответил!

– Откуда я знаю, чего от тебя ожидать? Твоя голова представляет только эстетическую ценность.

Я потеряла дар речи. Впервые.

Самое забавное, я совсем забыла о черной зависти, расколовшей меня от макушки до пяток вчерашним утром. В моем мире это было неважно.

* * *

На базаре я встретила Игоря. Мое сердце трепыхнулось и забилось как сумасшедшее. Чего я испугалась? Игорь меня даже не заметил. Не знаю, зачем я пошла за ним. Может, мне было интересно, чем живут Шагающие ангелы. Он шел вдоль рядов и покупал не торгуясь. Людям его достатка надо уметь торговаться. Наверное, предназначение Шагающих ангелов в чем-то другом. Я тоже не торгуюсь, но по другой причине. Мне просто лень, и у меня есть деньги.

Он стоял на автобусной остановке, прислонившись к столбу. Мимо него вереницей шли автобусы. Он пропускал автобусы своего маршрута один за другим. Он пропускал все автобусы всех маршрутов. На скамейке освободилось место. Игорь сел на нее, поставив у ног сумку с продуктами, и сгорбился, как старик. Он устало сложил на коленях свои руки, как крылья. Шагающий ангел смертельно устал и погас, только русые волосы серебрило жаркое летнее солнце.

Со мной что-то случилось. У меня внутри становилось все жарче и жарче. Во мне рос огромный радужный шар, он вращался с невероятной скоростью, разматываясь искрящими протуберанцами. Радужный шар заполнил меня изнутри и взорвался протуберанцами крыльев. Я подошла к Шагающему ангелу сзади и обняла его. Он поднял на меня глаза, мои крылья сиреневыми протуберанцами промчались в радужке его глаз прямо в центр их вселенной. Шагающий ангел взял мои ладони и положил в них свое лицо, как в чашу.

Я не курю, почти не пью, не пробую наркотики. Я берегу свое здоровье. Я терпеть не могу высокопарных слов, но описать по-другому я не могу, потому что это было бы неправдой.

Мы остались одни на цветущем лугу посреди огромного города. Мы сидели скрытые высокой травой и зарослями аптечной ромашки. У нее мелкие цветы и терпкий запах. Ее цветы похожи на цыплят в балетных пачках. Стайки балетных цыплят кружатся в хороводе. На травяном лугу они солируют – наверное, мы попали на детский утренник. Я сплела венок из балетных цыплят. Они закружились вокруг моей головы спутниками Сатурна. Только я не Сатурн. У меня другое предназначение. Мое предназначение – защищать Шагающего ангела. Я узнала об этом сегодня. Совершенно случайно. Если бы я не встретила сегодня Шагающего ангела, я бы никогда не узнала о своем предназначении. Шагающий ангел смотрит на меня. В его синих глазах сиреневые протуберанцы, это отражение моих крыльев. Я протягиваю ему букет балетных цыплят и клубничин кашки.

– Кашки-ромашки! – смеюсь я.

– Кашки-ромашки! – смеется ангел.

Он касается лицом букета и прячет его за пазухой. Букет проваливается вниз. Теперь балетные цыплята водят хороводы вокруг его пупка. Шагающий ангел смешно морщится, его живот щекочут детские балетные пачки.

Мы лежим на цветущем лугу посреди огромного города. Мы смотрим на облака, облака смотрят на нас. Шагающий ангел родом оттуда. У него есть крылья. Я вижу их собственными глазами. Странно, что на картине они похожи на крылья, а в жизни – на человеческие руки. Наверное, по-другому нельзя. Иначе они могут стать париями. Ведь Шагающие ангелы живут среди людей. Чужих, равнодушных людей.

Интересно, он заберет меня на облака? У меня ведь тоже выросли крылья. Я сильная и смогу долететь. Я взмахнула своими руками-крыльями, чтобы попробовать. Шагающий ангел перехватил мою руку, теперь наши ладони сложены замком. Он сжимает мою ладонь так сильно, что мне больно. Но я терплю. И буду терпеть до самой смерти.

Я легла спать абсолютно счастливая, аккуратно сложив свои сиреневые крылья. Во мне горел огромный радужный шар.

Проснувшись утром, я протрезвела. От вчерашней эйфории не осталось и следа. Шагающий ангел – муж своей жены. Я не святая, крыльев у меня нет, никогда не было и не будет. Лучше оставить чету Хорошевских в покое. Меня мучил стыд перед Ленкой. Шагающий ангел и я ее предали.

– У меня был тепловой удар. – Я поставила точку и стала собираться на работу.

На работу мне к восьми. Приходится ехать чуть не полгорода через пробки. Надо заставить Димитрия купить мне машину, решила я.

Автобус застрял в пробке. Я стояла в душной толпе невыспавшихся людей, сесть было некуда. Мне обтоптали дорогие туфли. Если хочешь дышать чистым воздухом, не посещай общественные места, там обыкновенно воняет. Запах маленьких людей пристает к тебе на весь день. Так считает Ницше, и я с ним абсолютно согласна.

«Какого черта я не взяла такси?» – злилась я.

Я всегда езжу на работу в такси. У меня есть свой таксист. Каждое утро я посылаю ему эсэмэску. Сегодня забыла. Я села в автобус как зомби, ударенный тепловым ударом.

Во мне росло глухое раздражение, его адресатом был Димитрий. Я позвонила ему прямо из автобуса.

– Немедленно купи мне машину! Сегодня!

– Хорошо. Какую?

– Под цвет глаз, – процедила я сквозь зубы.

– Чьих? – заржал тупой обладатель толстых костей черепа и сверхтонкой коры головного мозга.

– Не купишь, убью! – четко артикулируя слова, сказала я и нажала отбой.

– Шалава! – сказала мне толстая тетка.

У нее была дикция не хуже моей, но говорила она громко. Все обернулись к нам. Глухое раздражение внутри меня переросло в огромный ком серой злобы. Я посмотрела на тетку так, что та побледнела и отшатнулась.

Димитрий купил мне водительские корки и «Лексус», приличную, новую машину без внешних претензий, самую простую из модельного ряда. Мне ездить в ней на работу. Зачем будоражить чувства маленьких людей?

Мой «Лексус» под цвет глаз Шагающего ангела. Это моя маленькая месть Димитрию.

Я не хожу к Ленке Хорошевской. Я позвонила ей, зная, что Игоря в это время нет. И сказала, что у меня цейтнот. Хожу на курсы вождения. Я люблю порядок. Правила движения и основные водительские приемы следует знать хорошо, иначе хлопот не оберешься. Зачем доводить до того, чтобы твои коллеги исправляли твои же ошибки?

Димитрий нашел мне инструктора по вождению одного со мной пола. На всякий случай. Я согласилась. Какая разница?

Ленка расстроилась. Я почувствовала это по ее голосу. Мне стало приятно, я кому-то нужна просто так. И мне стало стыдно, я почти предала ее на пару с Шагающим ангелом. Получается, Шагающие ангелы, живя среди людей, рискуют стать такими же, как люди.

– Я зайду к тебе в одно из воскресений, – фальшиво пообещала я.

Она обрадовалась. Ее радость приросла гирей к моей ноге.

* * *

В воскресенье я шла на Голгофу. К Ленке. К моему облегчению, Игоря не оказалось дома. Квартира выглядела неубранной, это было необычно.

– Игорь не успевает. Он все время пропадает на работе, – упавшим голосом произнесла Ленка.

Внезапно я почувствовала глухое раздражение. Тяжелобольная, несчастная женщина могла пережить своего здорового мужа. Своего ангела-хранителя. Он мог просто умереть от истощения, морального и физического.

– Давай я уберу, – предложила я.

– Ты что? – испугалась Ленка.

– Ничего.

– Игорь будет сердиться.

– И пусть! Где у вас тряпки, ведра?

– В ванной, – сдалась Ленка.

Я нашла тряпки и таз. Налила в таз воду, засыпала порошок и обернулась в поисках резиновых перчаток. Их не было. Были чужие микробы, чужие болезни, чужой пот, слезы, кровь. Я села на край ванны. Глухое раздражение переросло в неприязнь, такую сильную, что я испугалась самой себя. Испытывать раздражение к тяжелобольной, которая может в любой день умереть от диабетической комы? Испытывать неприязнь к человеку, чье сердце устало бороться с давлением собственной крови? Ненавидеть слепую? Я даже не стерва, я просто дрянь, каких поискать.

Я посмотрела на свои руки, бессильно сложенные на коленях.

С какой стати она несчастная? У нее есть свой Шагающий ангел, который пашет с утра до глубокой ночи, чтобы ее лечить и кормить. Ночами таскает тяжеленные мешки, чтобы дарить ей подарки и целовать ей руки! Ни один мужчина за всю мою жизнь ни разу не целовал мне руки, стоя на коленях. Ни один. Никогда. Знаешь почему? Потому что я родилась без своего Шагающего ангела. Мне повезло значительно меньше, чем тебе. Это я несчастная, а не ты!

Я вымыла Ленкину квартиру и пошла домой. Мне не хотелось там оставаться. Настроение было хуже некуда. Мне не хотелось жить. Моя душа, наверное, умерла бы, если бы вдруг, из ниоткуда, не появился пыльный куст аптечной ромашки. Я развернулась к нему и наткнулась на Игоря, входящего в их двор. Шагающий ангел взглянул на меня своими синими глазами из синих рам век. Я обняла его своими сиреневыми крыльями.

– Не надо, – безысходно сказал Шагающий ангел.

Я отчаянно замотала головой. Я умоляла его глазами не говорить «нет». Он прижал меня к себе, и я вдохнула запах его тела. Странный, знакомый запах. Я уже слышала его когда-то. Я закрыла глаза и вспомнила.

Мальчишки нашли птицу, то ли ястреба, то ли сокола. У него на правой лапке была веревка, ножка под узлом уже омертвела. Они обрезали ему когти на здоровой ноге так, что кровь текла ручьем. Сокол бился клювом до крови, не на жизнь, а на смерть. За это ему размозжили голову булыжником. Я похоронила его под карагачем – там, где его нашли. В десять лет я похоронила своего первого Летающего ангела. Я должна была спасти второго. Я узнала его по запаху. Запах крыльев ни с чем не спутать.

Глава 8

Мама переживает из-за того, что я не вышла замуж. Я не переживаю нисколько. Муж моей приятельницы безбожно пил и гулял, она его выгнала. Он вернулся, она выгнала его снова.

– Почему? – спросила я.

– В туалете пахнет его мочой, – пояснила она.

Я отлично ее поняла. Запах чужих людей пристает к вам до самой смерти. Запах их тела, их выделений, их голоса, их привычек. К этому можно адаптироваться, но попробуйте отдохнуть от их запаха, и вас опять затошнит. Потому терпеть запах чужих людей лучше на их территории, так безопасней для вас. У вас есть путь к отступлению в любой момент. Можно уйти на свою территорию, не прощаясь и ничего не объясняя. Если вы хотите с этим мириться, флаг в руки, но мне по другой дороге.

У Димитрия нет другой женщины, кроме меня. Я в этом уверена. Может, встречаются варианты типа Седельцова, но это не в счет. Это обычное дело. Любопытно, Димитрий способен любить?

– Слушай. Что ты во мне нашел? – спросила я его. – Мне интересно.

– Замуж хочешь? – оригинально переспросил Димитрий.

– Приблизительно.

– Пойдем, – легко согласился Димитрий.

– Пока некогда.

Я слегка испугалась. Вдруг он серьезно?

– Почему? – напрягся Димитрий.

В связи с тем, что он мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга, мое «не хочу» означает, что я его не хочу. Что, в свою очередь, означает: у меня есть другой мужчина.

– Твоя квартира слишком мала.

– Женюсь, куплю больше. Сейчас мне и такой хватает.

К слову сказать, у Димитрия двухуровневый пентхаус с террасой на крыше. «Умный» дом. Надавишь кнопки, и дом начинает жить своей жизнью. Очень удобно, я уже привыкла и всем рекомендую. Не Димитрия, а «умный» дом.

– У тебя и дома нет.

Лицо Димитрия стало угрюмым, в его шкале ценных приобретений и в его гордыне оказалась брешь.

– Я оставил дом жене и детям.

– Сколько детей?

– Двое.

Он никогда не говорил о детях, словно они не существуют. Я даже не знаю, встречается ли он с ними. Я роюсь в его вещах, так же как и он в моих. Око за око, шпионаж за шпионаж. Имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Это поможет выжить в борьбе за жизнь, в том числе в офисной борьбе. Офисная борьба – тоже борьба за жизнь, потому что жизнь – это комфортное место под солнцем. Или под офисной лампой, как вам больше нравится.

Недавно Димитрий распорол подкладку моей косметички; даже не представляю, что он там искал. Зачем на плечах он носит голову? У нее орнаментальное назначение, не более. Я представила Димитрия всадником без головы и посмеялась.

Я нигде не видела фотографий его детей. Если бы он о них не сказал, я бы о них не узнала.

– Покажи их фотографию, – пристала я, чтобы отвлечь от неправомочных мыслей о браке и затушить доминанту ревности.

– У меня есть только старая.

Он отправился ее искать, перерыл все и не нашел. Со стороны я наблюдала за его отцовскими чувствами. Не хотела бы я, чтобы моим отцом был Димитрий. Мой отец помнит обо мне все время. Но родительская любовь меня временами допекает. Ее слишком много.

Я успокоилась, он забыл о ревности – так же, как и об отцовских чувствах. Но не тут-то было. Не найдя фотографии, он разозлился и вспомнил обо мне. Он стал закипать паровым котлом, я обняла его обеими, здоровыми руками и прижалась всем телом. Он слегка отошел, доминанта ревности заместилась доминантой половой охоты. Но Димитрий, как и я, всегда действует по плану. Если я плохо себя веду, меня надо отодрать. Без членовредительства. Сейчас я это позволяю. Ему приятно, а я получаю качественный секс. Моя гордыня не страдает, я законопатила эту брешь. Все счастливы и довольны, сплошной хеппи-энд. Так мы с Димитрием и живем: он мне – оброк тряпками и цацками, я ему – барщину своим целомудрием. Денег я у него принципиально не беру, моя гордыня этого еще не позволяет.

В переносном смысле мне не хватает воздуха в наших отношениях. Я погрузилась в них, как в трясину, по самую макушку. Так глубоко, что и не выплыть.

– Петр Первый отрезал Анне Монс голову, – сказал мне Димитрий. – И положил в банку со спиртом, чтобы всегда была перед его глазами. Говорят, и после смерти она оставалась красивой.

– К чему это? – спросила я.

– Ты моя, – ответил он. Членораздельно, по слогам.

Мне стало не по себе. На меня в полутьме комнаты смотрели чужие глаза, в которых радужка сливалась со зрачком. Черная бездна в оправе из белой склеры.

– Моя, – повторил он.

Мне хотелось унять свое сердце, а оно уже пульсировало безумным, неистовым комком внизу живота. Так мое сердце за меня и ответило:

– Я согласна.

Я лежала и думала о своем раздвоении личности. Почему я здесь? В одной постели с тупым мужиком, которого презираю? У меня есть святая миссия спасать Шагающего ангела. Что мне мешает это сделать? Моя собственная похоть? Так думать о себе было противно, потому я постановила: моя преданность Ленке слишком велика. Я хороший человек.

Я закрыла глаза. Передо мной из ниоткуда, из темноты моих закрытых век явился Шагающий ангел. Он смотрел на меня своими синими глазами, из их синих рам вылетали сиреневые протуберанцы. Они искрились высоковольтным радужным огнем, прожигая меня насквозь. Моя кожа вспыхнула в одно мгновение, и я сгорела дотла на собственных глазах. Мое сердце треснуло от жара и развалилось на куски дымящегося мяса под узбекским названием дамлама.

Мне стало страшно до смерти. Мои ладони вспотели и похолодели; так бывает, когда я напугана до потери самоконтроля. Я незаметно вытерла их о простыню. И все поняла. Вселенная Шагающих ангелов и святых не предназначена для таких, как я. Она опасна для таких, как я. Чужая вселенная живет по непонятным законам параллельного мира. Мне их никогда не понять. От чужого мира надо держаться подальше. Надо держаться за таких, как я. И все будет хорошо. Все-все.

Димитрий присвистнул носом во сне. И я рассмеялась. Рассмеялась чужим смехом, непохожим на мой. От него было горько во рту. А может, это мой обычный смех. Просто я никогда не слышала его со стороны.

* * *

Мне на сотку позвонила Ленка.

– Я звоню просто так. Соскучилась, – сказала она и замолчала.

У меня испортилось настроение. Моментально. Меня выдернул из моей жизни человек из параллельного мира.

– Давай я перезвоню тебе на городской, – с фальшивой предупредительностью предложила я.

Она согласилась, я перезвонила.

– Я одна. – Ленка снова замолчала.

– Что с Игорем? – Я еле выдавила его имя.

– Он на работе.

Я знала, что к Ленке никто не заходит из друзей. Все отпали, как только она серьезно заболела. С хроническими больными тоскливо и скучно. С ними не знаешь, что делать и о чем говорить. Они не вписываются в обычную жизнь здоровых людей, занятых деланием, оплакиванием и празднованием своей обычной жизни. Мне нужно было отпасть, как остальным, но я не могла сделать это напрямую и сразу.

– Я к тебе приду.

– Когда? – обрадовалась она.

– Скоро, – пообещала я, проклиная себя.

Я решила не называть мужа чужой женщины Шагающим ангелом. Я удалила из лэптопа заставку с его изображением. Невозможно видеть его каждый день и не помнить о чужой жизни посторонних людей. Я пришла к ним домой и встала перед обшарпанной дверью. Мне так не хотелось входить. Я стояла перед дверью и хотела сбежать. Я не обязана приходить именно сегодня. Я могу прийти в другой раз. Я бы сбежала, если бы по лестнице не поднялся Игорь.

Он открывал дверь своими ключами, я дышала запахом крыльев. Никто не знает, что значит любить. Каждый понимает это по-своему. Некоторые не понимают всю жизнь, до самой смерти. Им повезло или нет? Они умирают счастливыми или, напротив, несчастными? Невозможно даже понять, любишь ты или нет. Может быть, ты обманулся? И через день, месяц, год тебя будет тошнить от его запаха. Или тебя будет тошнить от самого себя. Если бы я знала это тогда, я ни за что не вошла бы в чужой параллельный мир.

Игорь, как и я, не хотел, чтобы я приходила. Я поняла это без труда. Даже самоубийце в последний момент хочется вернуться на крышу высотки. Жизнь шутя ломает планы. Даже к тем, кто всегда жил по плану, она вдруг поворачивается другим боком. Жизнь бесцеремонно втискивается в саму себя и лезет напролом через саму себя.

Ленка обрадовалась мне и протянула руки. Я едва их пожала. Рукопожатие вместо сакрального поцелуя. В этот момент самой подходящей была бы фраза «Радуйся, ребе». Тот, кто ее сказал, подразумевал: я пришел тебе сказать, что наступает время выполнения твоего предназначения. Ты переходишь на виртуальный уровень. Мы будем помнить о тебе. Особенно я. Всю жизнь и после жизни. Аминь. Тот, кто сказал эту фразу, выполнял свою миссию так, как он ее понимал или как ему было велено параллельным миром или его миром. Какая разница? Какую миссию выполняла я? Спасала Шагающего ангела или себя? Или что?

Ленка оживилась и разрумянилась. Она говорила без умолку. О погоде, которую она чувствовала. О фильмах, которые она слушала. О комнатных фиалках, которые она выращивала. У нее весь подоконник был заставлен комнатными фиалками – розовыми, фиолетовыми, сиреневыми, голубыми, белыми. Фиалки были деликатные или надменные, скромно или стильно одетые; были даже больные и здоровые фиалки. Ленка разговаривала с ними, как с людьми. Они ее понимали. На подоконнике Ленкиной комнаты жили человеческие лилипуты, замаскированные под цветы.

Она говорила, держа в руках яблоко, которое я принесла. Она трогала его своими тонкими, восковыми пальцами, катала в ладонях, ощупывала. Она подносила яблоко к лицу, вдыхая его аромат. Я машинально взяла в руки яблоко. Мои ладони бессознательно повторяли ее движения. Холодное яблоко из жаркого лета. На его гладких боках были ямочки и крошечные, едва заметные морщинки у плодоножки. Яблоко пахло одновременно и медом, и яблочным уксусом. Два в одном. На любой вкус. Медом пахли охряно-желтые дорожки яблочного сока, их было видно через кожицу. Это самое вкусное в наливном яблоке. Кое-где медовые дорожки уже потемнели и забродили, превратившись в уксус. Можно съесть сначала яблочный мед, можно, наоборот, сначала уксус, потом десерт. Есть люди, которые оставляют самое вкусное на потом. Смешнее всего, что самое вкусное внезапно может испортиться. Пройдет совсем немного времени, и тогда медово-яблочная брага оставит и привкус, и запах плесени.

Ленка говорила, я вяло, односложно отвечала, Игорь почти все время молчал.

– Что случилось? – вдруг спросила Ленка.

У меня похолодели ладони. Она все поняла. У слепых хорошая интуиция. Они чувствуют кожей. Эволюция развивает их компенсаторно-приспособительные реакции, наделяет микроскопическими сенсорными ворсинками, как скорпионов. Слепые жены чужих мужей чувствуют звук шагов за много километров, они слышат звуки, которые не слышит человеческое ухо, они определяют теплокровных по инфракрасному излучению. От них нигде не спрятаться. От них не сбежать.

– Что случилось? – повторила она. – Что-то с работой, Игорь?

Меня немного отпустило. Я ошиблась. Она ничего не поняла. Святым в голову мысль о предательстве не приходит. Если не будет вести из параллельного или реального мира.

Ее слепые глаза с тревогой вглядывались в его лицо. Она всегда безошибочно его находила.

– Нет. Все нормально.

– Ты в порядке?

– Устал.

– Он так много работает, – сказала Ленка, обращаясь ко мне.

Она беспокоилась за него. Неподдельно.

– Наверное, я пойду, – вставая, сказала я.

Ленка не стала меня удерживать. Игорь не пошел меня провожать. Он не вышел в прихожую. Я совсем этого не хотела. Я не хотела встречаться с ним глазами. Он тоже. Мы не смотрели друг на друга, хотя она не могла нас видеть.

Игорь позвонил мне вечером.

– Прости, – сказал он своим глуховатым голосом. И замолчал, хотя и так все было ясно.

– Угу, – ответила я. – Передай Лене, что я уехала. На месяц.

В сердце есть четыре камеры, разделенные перегородками. Два предсердия и два желудочка. В одной камере у меня живет мама, в другой – папа, в третьей – дедушка. В четвертой камере без спросу поселился Шагающий ангел. Вместе с сердечным выбросом он устремляется током крови в артерии, отравляя мой мозг своим присутствием. Самовольно пробирается во внутренние органы и всегда возвращается в сердце с током венозной крови. Биоусвояемость Шагающего ангела полная и моментальная. Он циркулирует в крови, проникает через поры в клеточных мембранах и встраивается в ДНК. Он не выводится из организма, не распадается и аккумулируется там, где ему понравится. Отсутствие Шагающего ангела в моей жизни, рядом со мной усиливает его токсический эффект.

* * *

Я не люблю поэзию. Я читаю только японцев, и то только потому, что японская поэзия похожа на прозу. В трех-пяти строках можно сказать то, на что у европейцев уходят сотни страниц. Я люблю японскую поэзию со школы, с того времени, когда стала парией. Тогда я сотни раз перечитывала танка, хокку, я и до сих пор их помню. Хокку запоминаются автоматически, как божественные скрижали. Даже сейчас мои губы шевелятся сами по себе, независимо от моего сознания.

Там, куда улетает

Крик предрассветной кукушки,

Что там? – далекий остров.

Мне казалось, далекий остров – это заманчивая страна, тайна которой в том, что в ней живут по-другому. Как? Я не знала. Но лучше, это точно. Я сотни раз читала и сотни раз представляла далекую страну по-разному. В своем воображении я всегда в нее попадала. И всегда становилась счастливой.

Намного позже я узнала: плач кукушки в японской классической поэзии символизирует тоску по возлюбленному. Я была разочарована. Смешно! Но я тогда никого не любила. Сейчас от плача кукушки мне не по себе. В наших местах кукушка отмеряет срок жизни.

Сейчас. В данный момент. Я не знаю, что случилось с далеким островом. Я не знаю, что на нем происходит. Не знаю и знать не хочу.

У меня есть свой остров, он рядом, и его зовут Димитрий. Он угадывает, что я хочу, знает, что я хочу, и дает мне то, что я хочу. У него прекрасная интуиция и три капли мозга. Он знает обо мне то, что новому человеку постыдишься сказать. Он знает обо мне то, что не знает никто. Он меня понимает и не требует ничего особенного. Никаких сверхусилий. Разве не каждая женщина этого желает?

У меня все прекрасно и все под контролем. Мне можно только завидовать, завидовать и еще раз завидовать. Все остальное блажь, не имеющая никакого отношения к реальной жизни реальных людей. К моей – особенно. Я человек, живущий по плану, согласно четко сформулированным целям и ранжированным задачам. У меня все разложено по полочкам. Никаких ниш не предусмотрено. Я залила их цементом и заложила бетонной плитой.

Я умею занять себя делом. Никакой праздности, мозг все время занят. Обходы, осмотры, конференции, доклады, статья в журнал, работа с базой данных по теме моей диссертации. С утра до глубокой ночи. В моей жизни абсолютно ничего не изменилось. Утром работа, вечером Димитрий.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он меня. Впервые.

– Нормально, – ответила я.

Не знаю, как я на него смотрела, но вопросов он мне больше не задавал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил меня Рябченко.

Он таскается за мной хвостом, отвязаться от него невозможно. Я не ответила ему на фамильярность. Это будет ему уроком.

– Как вы себя чувствуете? – спросил меня Рябченко на следующий день.

– Я что? – заорала я. – Выгляжу, словно при смерти, если вы спрашиваете об этом каждый день?

– Простите, – ответил Рябченко.

Он ответил точно так же, как Игорь. С теми же интонациями. Тем же тоном. Теми же словами. И у меня случился срыв. Прилюдный, в присутствии Рябченко. Я никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах ничего подобного себе не позволяла.

Я рыдала в больнице. В своем отделении. В своем кабинете. Я рыдала так, что сотрясалось тело. Рядом со мной торчал Рябченко. Бестактный придурок, который не понимает, когда нужно уйти. Я ненавидела Рябченко. Это было так удобно. Ведь он так близко. Его можно уничтожить одним мановением руки. Я должна уволить Рябченко, хотя бы потому, что он слишком много видел. Уволить к чертовой матери!

Я отняла руки от лица и подняла глаза на Рябченко. На меня смотрел маленький, лопоухий щенок. Его глаза были преданнее и вернее, чем глаза любой самой преданной и верной собаки. Если бы я протянула руки, он бы их облизал.

– Идите, работайте, – сказала я.

– А вы? – спросила преданная собака.

– Пойду домой.

Рябченко остался возле меня лизать мои руки своими преданными глазами.

– Пошевеливайтесь, – устало сказала я.

Он поплелся к двери.

Я разложила все по полочкам, и у меня все под контролем. Все прекрасно. Вот только все интересуются моим самочувствием. Я посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела ужасно, хуже не бывает. Пять минут назад у меня была истерика, с которой я не могла совладать. Все летело ко всем чертям.

Я решила начать пить транквилизаторы, иначе из-за моего неадекватного состояния пострадает моя работа и соответственно моя профессиональная репутация, заработанная тяжким трудом и самодисциплиной. Транквилизаторы, алкоголь, наркотики, мании разного рода не суть хорошо, говорю как врач. Нельзя позволять внешним факторам влиять на вашу жизнь, подчиняя себе. Напротив, мир должен прогибаться под вас усилием вашей собственной воли. Для этого необходимы жесточайшие самоконтроль и самодисциплина. Вы можете себе позволить очень короткий отдых с транквилизаторами, если на то будет серьезная причина. Серьезная же причина только одна – нежелательное изменение личности.

* * *

У меня классическая любовная лихорадка. Так называли это состояние в старину. Любовная лихорадка – сон с широко открытыми глазами. Я поняла это сразу, хотя ничего подобного раньше не испытывала. Я ничего не ем, ничего не слышу и отвечаю невпопад. Ко мне обращаются по двадцать раз. Я смотрю на людей умственно отсталыми глазами. Я ем только груши и все время выхожу на балкон. Я вглядываюсь в даль, видя все и не видя ничего. Не знаю, зачем я хожу на балкон. В наше время ждать лучше у телефона.

Я жду и жду предмет своей любви. Предмет любви тоже старинное слово. У меня нет его в лексиконе, я просто вспомнила, так говорила моя бабка. Это слово подходит к Игорю, как ключ к замку. Если я пойму, что написано на ключе, я смогу открыть замок и получить предмет любви.

Я не могу разгадать одну тайну. Разгадка в нем самом или в его жене. Точнее, не так. Обе причины в нем. У каждого человека есть своя система координат. Либо он в центре этой системы, и тогда он нормальный человек; либо он искренне уступил это место другому, и тогда он святой. Ухаживать за тяжелобольной женщиной столько лет? Это делается для себя или для нее? Все дело в муках совести наяву и геенне огненной по ту сторону? Или это неземная любовь?

– Ты заболела? – спросил меня Димитрий.

– Нет, – ответила я, чтобы отвязаться.

– Ты забеременела?

– Нет, – ответила я.

– Тогда какого черта ты торчишь на подоконнике целый вечер?

– Подоконник – симптом беременности в вашем кругу? – вяло спросила я и отвернулась. Мне хотелось, чтобы Димитрий убрался подальше и поскорее. Мне он мешал тем, что жил. По соседству.

Я положила подбородок на колени и смотрела на педикюр, сделанный в одном из самых дорогих салонов. У ногтя большого пальца был ободран кусочек лака. Это непорядок.

– Если хочешь, мы поженимся. Что думаешь? – услышала я голос Димитрия.

– Не знаю.

– Что ты не знаешь? – закричал Димитрий, распаляясь все больше и больше. – Ты вообще что-нибудь знаешь? Что тебе надо? Ты знаешь?

Я подумала, что сейчас начнется обычная канитель. Тоска и беспросветная серость. Преступление, наказание, постель. Мне даже малина наскучила. Мои детские страхи терпели медленное поражение. Не стоит ходить к психотерапевтам – воплощай страхи в жизнь, и они станут обыденным делом.

– Ты почему на меня не смотришь? – тихо спросил Димитрий.

– Смотрю, – не поворачивая головы, сказала я.

Он развернулся и вышел из комнаты. Я сидела на подоконнике, пока не стало темно. Потом разделась и легла в постель Димитрия. Мы оба не спали. Он молчал, и я молчала. До самого утра.

– Будешь мне изменять, – сказал он утром, – я тебя убью.

Его глаза не были бешеными. В них была холодная злоба и ледяное остервенение. Жизненное послание черным по белому, крупными печатными буквами «убью». Такими буквами пишут лозунги для демонстраций и билбордов. Они воздействуют напрямую или зомбируют исподволь.

– У меня, кроме тебя, никого нет, – ответила я и незаметно вытерла влажные ладони.

Глава 9

Больница не выиграла тендер на госзаказ, за что заместитель по лечебной работе получила показательную трепку от Седельцова. Ее освободили от занимаемой должности при всем честном народе на общебольничной конференции. Ее вина была непростительной. Больница теперь не дежурила по двум районам и потеряла на этом деньги. В городе, кроме Седельцова, есть и другие главные врачи со связями. Даже его жена не смогла ничего сделать. Тендерная документация была сляпана кое-как, это определил бы и студент первого курса, не говоря о городской администрации. Седельцов был в бешенстве, хотя он и так в шоколаде благодаря жене.

– Зарубина, ко мне, – приказал Седельцов.

Меня довели до его приемной насмешливые взгляды. К иронии примешивалась звериная зависть.

– Будешь моим заместителем, – он не спросил, а утвердил свои слова. И бросил взгляд на комнату отдыха.

«Не рановато ли?» – подумала я.

Седельцов стал меня безумно раздражать. Надоел до смерти. Как я жалела о своей редкой непредусмотрительности! Если первые два харассмента были моим осознанным, холодным решением, то последний – моей неосознанной, гормональной ошибкой. Я пошла на поводу у своих звериных инстинктов или безусловных рефлексов, как вам угодно. Забылась и получила удовольствие, чем возвысила Седельцова в его собственных глазах. С тех пор он стал преследовать меня своим навязчивым вниманием везде и всюду. Сначала намекал, потом уже открыто спрашивал:

– Когда?

По мне нетрудно догадаться, что у меня тоже все в шоколаде; я не овца, потому меня нужно либо шантажировать, либо приманивать. Хотя у меня нет связей, есть только Димитрий. Но позволить Димитрию влезть в мои отношения с другими людьми? Ни за что на свете! Не стоит перекладывать свои проблемы на чужие плечи. Чрезмерная осведомленность может превратить чужие плечи в очередную вашу проблему. Вы и не заметите, как чужие плечи станут влиять на вашу жизнь и отношения с другими людьми. Прививка от чужого прессинга – самостоятельное решение собственных проблем. Напрягите извилины и действуйте. Извилисто или прямо. В зависимости от ситуации. И ничего не бойтесь. Иногда оглушительный провал может стать первой ступенью к успеху.

Седельцов решил меня приманивать, сыграв на моих амбициях. Откровенно говоря, раньше я бы могла согласиться. В тридцать лет стать замом в крупной городской больнице не так уж и плохо. Для практикующих врачей это очередная ступенька карьерной лестницы. Я могла бы совмещать и административную, и лечебную работу, и науку. Работала бы не двадцать четыре, а тридцать шесть часов в сутки. Но сейчас это было грязью, грязью и еще раз грязью.

Седельцов снова бросил взгляд на дверь комнаты отдыха, его рука рефлекторно схватилась за брючный ремень. Надо было действовать быстро и умно, чтобы он не успел поставить себя в смешное положение. Я не хотела менять работу.

– Спасибо, Роман Борисович, – как можно более искреннее поблагодарила я. – Но диссертация… Меня сроки поджимают. Сейчас это на первом плане. Вы же меня понимаете?

Оторопь на его лице сменилась разочарованием, затем нескрываемой досадой. Не стоит доводить чувство досады у шефа до раздражения. Потом может быть хуже.

– Спасибо, – повторила я.

Мазнула его сухие, потрескавшиеся губы и вышла.

У Седельцова омерзительные губы. Они похожи на сброшенную шкурку щитомордника.

Я все сделала быстро, но насколько умно, покажет время. Хотя готовиться лучше к худшему. Пока шла к себе в отделение, поняла, что поступила абсолютно неверно. Зачем я лепетала про диссертацию? Какого черта я его целовала? Что за глупая непоследовательность и детская половинчатость? Нет – значит нет. Мое оружие – это самоуверенность и наглость. Люди теряются и не могут противостоять, даже самые крутые яйца. Раньше мне всегда это удавалось. А теперь я бедная дурочка. Что за напасть? Как сглазили.

В отделении меня встретил Рябченко. Маленький лопоухий щенок стал вислоухим. Он смотрел на меня так, словно я ему изменила.

– Рябченко, – сказала я. – Открылась вакансия зама по лечебной работе. Кандидатуру выставить не желаете?

Маленький щенок широко улыбнулся до своих огромных, лопоухих ушей. У меня стало немного легче на душе.

Я пришла домой и включила телевизор. Я терпеть не могу смотреть телевизор. Бессмысленная трата времени. Сейчас я его включаю, чтобы хоть как-то занять голову и ни о чем не думать. Включила и пожалела. С экрана вещал индивидуум, зомбируя телевизионную паству креационизмом. Из его слов выходило, что человек появился из ничего, сразу таким же прекрасным и совершенным, как человек современный. Совершенному человеку следует почитать эмбриологию, он очень удивится, обнаружив у человеческого плода сходство с биологическими объектами, не наделенными душой. Мне интересно, этот индивидуум учился хоть где-нибудь? Он хотя бы раз открывал Библию? Если бы он читал Библию, он без труда обнаружил бы в первой главе Книги Бытия описание теории эволюции видов. Слово в слово. Написанное за тысячи лет до Дарвина! Меня как врача и махрового дарвиниста бесит средневековое мракобесие с экрана. Могут найтись болваны, которые в это поверят.

Зачем я включила телевизор? Раздражение только усилилось.

В дверь позвонил Димитрий, и я поехала к нему домой. Сплошной сюр. Думаю об одном, сплю с другим. Это у всех так? Или я одна такая ненормальная?

– Ты такая несобранная. – Из тумана вынырнуло лицо Димитрия.

– Я?! – обозлилась я.

– Ты, – подтвердила бестолочь по имени Димитрий. – Ты абсолютно несамостоятельна. Ты хоть раз принимала самостоятельные решения?

– Я каждый день принимаю самостоятельные решения! Я – врач. У меня тяжелые пациенты. Я изо дня в день принимаю решения о жизни и смерти!

– Чушь! Это рутина. Ты хоть раз начинала с нуля? Сделала что-нибудь такое, чему тебя не обучили родители, школа, институт? Ты плывешь по течению без руля и ветрил. Ты даже еду приготовить себе не можешь!

– А ты?! – заорала я как ненормальная.

– Дура, – сказал мне Димитрий.

Что я ору? Я в такой злобе, что готова его убить. Я, которая всегда все держит под контролем и никогда не повышает голос, если самой это не нужно. Я стала совершенно раскоординированной истеричкой. Истеричкой, которую клинический идиот считает умственно отсталой. Вот так новость!

Господи! Как меня раздражает Димитрий! Я готова положить ему ночью на лицо подушку, а утром сказать, что так и было.

Планы рушатся, репутация тоже. Все идет не так. Что мне делать? Я каждый день задаю этот вопрос и смотрю на небо. Небу на меня абсолютно чихать.

Что же мне делать?

Время показало, что Седельцов решил со мной не ссориться, перестал откровенно на меня пялиться и являться к нам в отделение по поводу и без повода. Вакансия зама осталась незанятой. Двор Людовика Седельцова затих, как небо перед грозой, в ожидании новостей. Все шло не так.

* * *

Любовная лихорадка перешла в хроническую фазу и стала похожей на стенокардию. Стенокардия – это болезнь, при которой все время болит сердце. Это не острая боль. Она давит на грудь с утра до вечера, к ней даже привыкаешь. Стенокардия покоя намного хуже, она напоминает о себе в любое время. Особенно она любит появляться ночью. В покое. Когда хочется поскорее заснуть и ни о чем не думать.

Потому я думаю и думаю. Думаю и думаю. Целыми днями и целыми ночами. Знаете о чем? Как привязать сокола крепкой веревкой.

Надо узнать, как дела у Ленки. Прошло почти полмесяца. Неудобно, она может ждать моего звонка. Главное, чтобы ответила она. Если ее муж, я брошу трубку. Что в этом особенного? Чего я боюсь?

Я посмотрела на себя в зеркало и набрала номер. Трубку взял Игорь.

– Я тебя люблю, – ни с того ни с сего выпалила я.

И меня захлестнула красная горячая волна, накрыв с головой. Я моментально оглохла, я только слышала шум воды. В водной глади зеркала поднимались, кружились, закручивались красные пузыри. Один из красных пузырей лопнул у самого уха, и ко мне вернулся слух. И я услышала, что я его спрашиваю:

– А ты меня?

Мое сердце трепыхнулось и свалилось вниз. Из подмышек текли струйки холодного пота. Я переложила трубку из одной руки в другую. Она была влажной.

– Нет! Не отвечай. Это неважно. Я только одну вещь хочу узнать. Зачем ты с ней? Это что? Чувство долга, любви, самопожертвования? Или милосердия? Или всего вместе?

Трубка моего телефона молчала.

– Скажи, у тебя есть женщина? Сколько времени у тебя ее не было? В чем твоя личная жизнь? Кто ты есть? Сиделка, верный муж, товарищ, друг, брат?

На другом конце провода была тишина. Абсолютное безмолвие. Не было слышно даже дыхания. Я говорила в пустоту. Я кричала в пустоту как ненормальная.

– Когда ты будешь жить для себя? Хоть немного. Хоть в чем-то! Когда у тебя будет твой маленький, крошечный кусочек жизни? Чего ты ждешь? Чего? А если потом будет поздно? Если потом никогда ничего не будет? Что тогда? Тебе будет легче? Отвечай!

– Я не могу! – ожесточенно сказал он.

– Из-за самого себя? Ты готов похоронить себя заживо, чтобы не было стыдно перед самим собой?

– Ты не поймешь.

– Знаешь, что я пойму? Если мы будем вместе хоть иногда! Кому от этого будет хуже? Кто узнает об этом? – кричала я.

– Это невозможно, – устало сказал Игорь.

– Хоть один раз. – Я выдохлась и замолчала.

Я устала. Так устала, словно таскала камни всей земли. Все было бесполезно.

Мы оба молчали с обеих сторон телефонной трубки. Так долго, что я легла на кровать.

– Я не закрою дверь, – сказала я и положила трубку.

Я лежала на кровати, сложив на груди руки. Я молила бога, чтобы он хоть раз подарил то, что мне нужнее всего.

Бог меня услышал, и ко мне пришел Шагающий ангел.

Знаете почему? Потому что сам бог не знает, что лучше. Чтобы несчастные, больные люди отпустили своих близких на волю или чтобы они продолжали их мучить. Все люди, даже близкие смертельно больных, имеют право на кусочек счастья. Если его отложить, оно может испортиться.

* * *

Если перефразировать «Новую патологию», то любовь – это избыточная теплота. Ее внутри может стать так много, что можно умереть от теплового удара. Нужна заместительная терапия, немедленное кровопускание, чтобы впустить в себя свет. И ты увидишь мир с высоких башен. С той точки, с которой на него никогда не смотрел. Ты вдруг начинаешь замечать то, на что раньше не обращал внимания. Голоса времен года, цвета времени, запахи и звуки мира, который живет вокруг тебя.

Почему для того, чтобы это почувствовать, нужен удар по голове тяжелым тупым предметом под названием сердце? Разве трудно остановиться на улице и потрогать рукой шершавые, нагретые солнцем камни ртов подземных переходов? Разве трудно повернуть голову в сторону и увидеть, как к тебе из чугунной ограды тянут руки нахальные молодые дубы, выросшие из желудей? Нужно успеть пожать им руки сегодня, потому что завтра их может отрезать секатором «Зеленстрой». Надо внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не наступить на подорожник, выросший из трещины на тротуаре. Ему тоже хочется жить. Если на вас села божья коровка, отправьте ее на небо, иначе ее затопчут невнимательные, равнодушные ноги. Остановитесь, откройте рот и глазейте по сторонам. Завтра уже может быть поздно.

К черту работу и гонку наверх! Поднимаясь по социальной лестнице, ты одновременно падаешь вниз. Теперь я понимаю дауншифтеров. У них больше мозгов, чем у всех нас, вместе взятых.

Я ехала в машине и увидела мужчину и женщину, играющих в шахматы на балконе. Я заплакала прямо за рулем. Как дура. Когда любишь, глупеешь. Но это особая глупость. Ее можно себе простить. Тебе даже начинают нравиться дурацкие песни о любви, которые слышишь по радио. Они о тебе и не о тебе. Потому что у тебя все особенно. Такого, как у тебя, у других нет и никогда не будет. Ты – особенный. Ты – избранный.

Я бы никогда этого не узнала, если бы не венепункция света. Внутривенное струйное вливание света в неограниченном, бесконечном объеме. Он действует как наркотик, тебе хочется его все больше и больше. Свет оставляет послевкусие, которое не позволяет его забыть. Если не получить очередное кровопускание вовремя, ты снова рискуешь умереть от теплового удара.

Ко мне явился Шагающий ангел, и я почувствовала то, что никогда не чувствовала. Не испытывала. Не знала, что на свете такое бывает. Я могла бы умереть, так и не узнав, что это такое. Если на свете есть женщины, которых любили ангелы, эти женщины знают, что такое нежность. Они меня поймут.

Нежность заразительна, как ветрянка. Даже из боксового отделения вирус детской болезни может вылететь через самую тонкую щелочку. Внутрибольничная инфекция тогда обеспечена. Ветрянкой переболеют все по цепочке, кроме тех, у кого иммунитет. Иммунитет от чужой нежности – это нежность человека, которого любишь.

В ответ я перецеловала каждое перышко Шагающего ангела, каждую морщинку, каждую впадинку. С головы до ног. Он – меня, я – его. Перекрестная нежность, перекрестная иммунизация от чужих людей. От их любви, их нежности, их ревности. Перекрестная иммунизация от сострадания и чувства долга.

Я вижу его синие глаза. В них сиреневые протуберанцы моих крыльев. Они снова выросли. Навсегда. Мы дышим в одинаковом ритме, наши сердца бьются в одинаковом ритме. В сумасшедшем ритме. Таких, как мы, нужно экстренно госпитализировать. Сердце может не выдержать и остановиться.

Он носит тяжелые мешки. У него загрубевшая кожа на ладонях и пальцах. Он осторожно касается моей груди, и у меня мурашки по коже. С головы до ног. Мне так больно, что я раскрываю глаза и вижу мир с высоких башен. Он такой яркий, что слепит глаза. Мы несемся над миром, туго скрутив наши крылья. Так высоко, так далеко, дальше не бывает. До слепящего света, до ожога на крыльях.

Он ушел к чужой женщине. Я даже не спросила, придет ли он еще. Я не могла спросить. Страшно. Вдруг этого никогда больше не будет. И такая тоска. Такая тоска смертная, что жить не хочется.

Он позвонил, как вернулся домой.

– Приложи трубку к пупку, – попросила я. – Я тебя туда поцелую.

– Приложил, – рассмеялся он.

Я чмокнула его пупок. Еще, еще и еще раз. Теперь вместо балетных цыплят вокруг его пупка водили хороводы мои губы. Я целовала его пупок по телефону. Вот так!

Я глупею от любви. Мне хочется быть глупой. Нести чушь и делать всякую несуразицу.

Завидуйте!

* * *

Мы поехали за город. На автобусе. Мы поднимались по отвесной горе, как альпинисты, нашей альпинистской веревкой стали наши руки. Ладони замком, как карабин. Кошками были наши ступни. Я не занимаюсь спортом, но я летела вслед за Шагающим ангелом как на крыльях. Моих сиреневых крыльях. По пути наверх, который он проложил. Ангел вел меня к своему водопаду.

– Там озеро, – сказал он. – Оно похоже на твои глаза.

Когда ты любишь, тебе помогают все. Даже природа, живущая своей обособленной жизнью. У тебя открывается третий глаз, и ты начинаешь понимать ее язык. Третий глаз открывается тогда, когда ты смертельно устал от своей правильной жизни. Ты шел, шел так далеко и так долго, что смертельно устал. И вдруг увидел фиалки в траве или как стая птиц клюет красные ягоды терна. Это хорошо знают японцы. Когда нужно остановиться и как увидеть то, что никогда не замечал. Синтоизм в их крови, он встроен в их ДНК пантеоном древних богов в те времена, когда деревья и травы хотели разговаривать. Разговаривать с человеком.

Поднимаясь по отвесной горе, ты цепляешься за ветви деревьев. За барбарис. Его старые, седые стебли могут сломаться, и надо хвататься за молодые, цвета умбры и охры. Они выдержат. Знаете, что это значит? Надо успеть увидеть фиалки в траве, иначе можно сломаться, как старому барбарису.

Озеро такое глубокое, что не видно дна. Сверху в него втекают чьи-то слезы сплошным потоком, разлетаясь искрящимися солнцем брызгами. Озеро плачет в ответ узкой, извилистой горной речкой. Темной, изломанной, бурной, с тяжелыми валунами у порогов. Если встать у самого водопада и взглянуть вверх, можно увидеть радугу. Повертеть головой и увидеть сотни, тысячи радуг. Так чьи-то слезы могут принести наслаждение своей красотой.

Озеро в горном разломе такое глубокое, что не видно дна. Его вода темная и такая ледяная, что от нее стынут руки – до обморожения. Если прыгнуть в ледяное озеро с головой, можно умереть от внезапной остановки сердца. Медицине известны такие случаи.

– Видишь камни под водой? В самом центре? Они похожи на звезду, – сказал Шагающий ангел. – Озеро со звездой похоже на твои глаза.

Я молчу. Потому что еще никто никогда не сравнивал мои глаза со звездным горным озером. У меня комок в горле. Я ничего не могу ответить.

– Ты рисовала когда-нибудь розу ветров? – спросил Шагающий ангел. – У тебя на радужке роза ветров. Вокруг зрачка. Зеленая роза ветров на мокром песке у берега моря.

Я никогда не замечала чужих глаз. Я даже не помню глаз моих знакомых. Я только сейчас поняла, что такое смотреть в глаза другого человека. Я смотрю в его синие глаза и вижу его розу ветров. У него радужка цвета предгрозового неба. У нее обрывистые края, она проваливается к зрачку, уносясь в его темноту. Его роза ветров раскручивается от зрачка, разлетаясь сиреневыми протуберанцами. Она настоящая, всамделишная. Я видела ее раньше, только не поняла. У него с рождения в глазах отражение моих крыльев. Это мой Шагающий ангел, я поняла это в ту же секунду.

– У тебя тоже роза ветров! – смеюсь я. – В твоих глазах. Как у меня!

– Не может быть, – удивляется Шагающий ангел.

– Посмотри, – я протягиваю ему зеркальце. – Мои глаза – отражение твоих.

Мы смотрим, то друг другу в глаза, то в зеркало, и смеемся, как балетные цыплята на детском утреннике. Зеркало открыло нам глаза на самих себя. Божественное бронзовое зеркало Аматэрасу – богини солнца в синтоизме. Это ее свет мы получаем внутриартериально и внутривенно в неограниченных, бесконечных объемах. На священном древе Сакаки бронзовое зеркало Аматэрасу занимает место на самой вершине. Выше нет никого и ничего.

В каждом нормальном человеке живет ребенок. Ребенок не живет только в зомби. Жизнь ударила зомби тяжелой кувалдой по голове. Он ведет правильную жизнь, не говорит, не делает и не думает глупостей. Глупости делают нормальные люди из мяса и костей. Нормальным людям нужно, чтобы их понимали, даже если они выглядят при этом полными идиотами. Их прямая речь – это речь без изысков. Нормальные люди имеют право на ошибку. Они дурачатся и ошибаются в любом, даже преклонном возрасте. Они просто нормальные люди. Они становятся ненормальными, когда влюбляются. Тогда нет никаких законов и старых привычек, кроме права на ошибки и глупости.

Я даже не знаю, красивый Игорь или нет. Это совсем неважно. Я где-то вычитала, что красивые люди красивы одинаково, а некрасивые некрасивы по-разному. Потому мне на это наплевать, так же как наплевать на его статус и отсутствие денег. Я хочу, чтобы моя любовная лодка разбилась о быт. Если я не буду этого хотеть, мне никогда не привязать сокола крепкой веревкой.

Есть только одна вещь, о которой мне не хочется вспоминать, не хочется думать ни под каким видом. Я затолкала ее в особый сундук моей памяти. Закрыла на большой амбарный замок и отряхнула руки. Я хочу свой кусочек счастья. Хочу до смерти! Меня хоть кто-нибудь понимает?

Он расстелил рубашку на траве. У его рубашки будет мой запах, запах нашей перекрестной нежности. Память о внутриартериальном вливании света. Я даже не заметила, как внезапно перестала думать, осознавать себя. Я была уже не я. Мое сердце выстрелило Шагающим ангелом, и он помчался по моему телу, чтобы снова вернуться назад. На свое место. В мое сердце. В самое яблочко.

Мы стояли у моего подъезда, взявшись за руки. Ладони замком, как карабин.

– Не стирай рубашку, – шепнула я ему на ухо.

– Не буду, – пообещал Шагающий ангел.

Он коснулся рукой своего уха. Оно пылало от ожога. Я обожгла его своим дыханием. Нарочно.

Глава 10

Димитрий бросился качать пресс как одержимый и стал ходить в тренажерный зал. Ни с того ни с сего решил делать себе талию. Флаг в руки!

Я застала его с гантелями; он орал как сумасшедший, что я за ним шпионю. Я повертела пальцем у виска. Потаскал бы всю ночь мешки по пятьдесят килограммов каждый, образовалась бы не только талия – извилины стали бы извилистей.

Мне жаль женщину, которая была его женой. Очень.

– Почему ты развелся? – спросила я его.

– Не твое дело! – отрезал он.

Я улыбнулась, он опять взбесился.

– Я изменял ей. Направо и налево, – сказал он и тут же пожалел: – Кроме тебя, у меня никого нет. Ты не думай.

Я и не думаю. Флаг в руки. Мне же легче. Был бы повод избавиться. А это прекрасный повод. Оскорбленная женщина уходит навсегда. Что может быть красивее?

Он завел моду звать меня инфантильной без всякой причины. В довершение ко всему напрямую попросил меня переехать к нему. У меня все внутри оборвалось. Только этого не хватало! Я срочно включила стерву.

– Мне нужно личное пространство, – холодно сказала я. – Я так привыкла. Привычки сложно перебороть. Для этого необходимо время.

Димитрий хотел что-то ответить, но передумал. И слава богу!

Что за жизнь? То одно мешает, то другое под ногами путается.

Я слушаю себя и удивляюсь. Что я несу? Во мне живут два человека. Один – хуже не бывает, другой – совсем другой. Если взглянуть на Димитрия из параллельного мира, то он не так уж плох. Он красив стандартной красотой, у него неплохая фигура. Непонятно, зачем ему тренажерный зал. Он даже не глуп в стандартном смысле этого слова. У него два высших образования, хотя высшее образование – не показатель интеллекта. Он сам сделал свое немаленькое состояние из ничего. Он не жадный. Но у него есть одно «но». Он – клон. А у клонов условные единицы отшибают половину мозга тяжелым прикладом. Клоны пытаются лететь, расставив пальцы веером. Со стороны это выглядит смешно.

Димитрию нужна такая женщина, какой я была до встречи с Игорем. Хотя нет. Ему нужна хорошая женщина. Я попала в параллельный мир и решила быть доброй. Может, его с кем-нибудь познакомить? По-умному, невзначай. А что? Неплохая идея. Срочно займусь поиском жертвы. Все будут счастливы и довольны. Сплошной хеппи-энд.

Я правда стала добрее. Даже лучше отношусь к Димитрию. Как к другу. Доброму старому другу. Я забочусь о нем. Чувствуете? Я хороший человек. И я найду ему хорошую, добрую женщину.

Игорь работает без устали. Бесконечно. Мы почти не видимся. Только звоним друг другу каждый день. Мне страшно. Мой Шагающий ангел может умереть от истощения. Я ненавижу то, что может его до этого довести. Ненавижу не человека, а жизненные обстоятельства.

* * *

Любить друг друга нужно не в темных норах своих домов. Любить друг друга нужно на открытом воздухе. Главное, чтобы не было чужих людей, своими глазами они запятнают вас, как грязью. Любить друг друга нужно посреди огромного, светлого мира. Там, где бесконечный солнечный свет. Поэтому чаще влюбляются весной, а любят летом согласно биоритмам планеты. Любовники живут фотосинтезом, как растения. Им это нужно, чтобы не умереть от теплового удара. Избыточной теплоты любви. Она должна найти выход и вырваться наружу. Если этого не случится – красное размягчение мозга и разрыв сердца.

Я глажу руки-крылья моего Шагающего ангела. На них вздутые вены, даже в покое. Он носит тяжелые мешки тяжелой жизни. На его вздутые вены падают мои слезы.

– Ты что? – смущается он.

Я целую его руки, стоя на коленях, в ложбинку между большим и указательным пальцами.

– С ума сошла, – говорит он, стоя передо мной на коленях.

Мы молимся друг на друга, как язычники. Мы идолопоклонники друг друга. Нас отправят в ад после смерти по многим причинам. Надо успеть до смерти попробовать рай. Насладиться им на полную катушку. Так, чтобы умирать было не страшно. Не зря.

Шагающий ангел смертельно устал от жизни и от любви на цветущем лугу. Не знаю, отчего сильнее устаешь, от тяжелой работы или от беспредельной любви. Он спит, его голова на моих коленях. Я тихонько-тихонько вожу пальцем вокруг его глаз, рта, носа, губ, запоминая его черты, как слепая. Я провожу пальцем по его губам, он смешно морщится, а я улыбаюсь. Еще раз и еще раз, пока он не чихнул и не проснулся.

– Прости, – шепчу я, обжигая его лицо своим дыханием.

Он обхватывает меня руками, и я уже внизу.

– Нет, – не прощает он.

Мы снова любим друг друга так, чтобы устать от беспредельной любви.

– У человека есть древняя память, – говорит Шагающий ангел. – Мне кажется, в прошлой жизни я был ящерицей. Я помню песок, маленькие сопки, низкорослые кусты с крошечными зелеными листьями и красными ягодами. Звенящий зной и марево. Когда очертания далеких предметов дрожат и расплываются. Жара, ужасная жара. И песок обжигает.

– Как ты это видишь? – требую ответить я, мне очень важно узнать. – Вспомни! Закрой глаза и вспомни.

Он закрывает глаза и вспоминает.

– Как? – требую я.

– Сверху, – неуверенно отвечает он и добавляет: – Точно сверху.

Я улыбаюсь во весь рот. До самых ушей. Я угадала. Я хохочу во все горло. Я угадала!

– Что ты смеешься? – недоумевает он.

– Ты глупый. Самый бестолковый на свете!

– Глупый, – соглашается он. – И бестолковый.

– Знаешь почему?

Он улыбается и не отвечает. Не знает. Не знает! А я знаю, кто он!

– В прошлой жизни ты был соколом. Самым настоящим. У тебя сохранился запах соколиных крыльев. В твоей древней памяти.

Я смеюсь, он смеется вслед за мной и берет меня в свои руки-крылья, как в детскую колыбель.

– Ты ловил ящериц, обжигая когти, и лопал их за милую душу.

– Глупая ты, – говорит он.

– Ужасно глупая, – соглашаюсь я.

Всю бы жизнь прожила в его руках! Так не хочется домой, что тоска смертная на сердце ложится. Когда я снова его увижу?

Он несет меня домой на своих руках.

– Тебе тяжело? – Я боюсь за его крылья. Они так устали от жизни.

– Нет. Я тебя не чувствую. Будто тебя и нет, – говорит Шагающий ангел.

В его голосе такая тоска, как у меня на сердце. Я хочу плакать, потом умереть. Какая я счастливая!

* * *

У Димитрия сегодня вечер, свободный от тренажерного зала, потому он привез меня к себе домой сразу после работы. Я могла бы сказаться больной и увильнуть от такой чести. Но он заехал за мной на работу и увидел мою счастливую физиономию. Я даже не хромала!

Я тащилась за ним на своей машине, думая сбежать на каждом перекрестке.

Надо сказать ему «адью» и быть таковой. Что он мне сделает, в конце концов? Ну, не убьет же на самом деле. Он же не клинический идиот. Ну, прибьет, покалечит. Руку сломает. Ногу. Даст по голове. Сотрясение можно пережить. Много хуже, если ушиб мозга. Могут быть непредсказуемые, тяжелые для здоровья последствия. Я ни с того ни с сего представила себя инвалидом, как… И поехала вслед за Димитрием.

Я не хочу с ним спать. Не хочу до колик в животе. Это нечестно и подло. Как смотреть Игорю в глаза? Что делать? Я даже не могу сказать, что у меня месячные, Димитрий знает мой цикл. Он помнит его наизусть лучше меня. Такое впечатление, что он отмечает его в календаре, как это делают женщины. Что за бестактная навязчивость!

Мы ужинаем у него дома, я ем то, что приготовила его прислуга. Он не может даже яичницу поджарить, а попрекает меня тем, что я не умею готовить. Все клоны живут двойными стандартами.

Может, сказать, что я отравилась? Отравилась пищей, приготовленной прислугой, отбившейся от моих рук и ног. Господи, что за ерунда лезет мне в голову! Я действительно инфантильна? Я вдруг вспомнила, как целовала пупок по телефону. Нет, я поглупела от любви. Окончательно и бесповоротно. Мне просто повезло! Завидуйте! Всем бы стать такими глупыми, и мир повернулся бы на сто восемьдесят градусов. Мир цветов и детей цветов. Мир балетных цыплят, рождающихся у женщин.

Интересно, когда целуешь по телефону, пупку щекотно? Надо спросить. И зацеловать пупок до смерти. У него так смешно морщится лицо, когда ему щекотно, что у меня самой щекочет сердце. Даже сейчас.

– Что ты хихикаешь? – спросил Димитрий.

– Хорошее настроение в вашем кругу наказуемо?

– Каком кругу? Что ты прицепилась ко мне с каким-то кругом?

– Меня мучает классовая ненависть, – призналась я. – Пепел СССР стучит в мое сердце.

– Выходи за меня и смени ненависть на любовь.

– А как же пепел?

– Мы заведем урну, – утешил Димитрий. – На память.

Я расхохоталась. У меня прекрасное настроение, его не может испортить даже Димитрий. Тем более он сегодня так мил. Может, уступить ему? Распрощаться красиво? Все же он потратил на меня свое время. У клонов каждая секунда на счету. Они живут с секундомером. С ним они спят, едят, работают, развлекаются, занимаются любовью. У них условный рефлекс на будильник секундомера. Звонок прозвенел, слюна пошла и закапала условными единицами.

Точно. Распрощаться сегодня и поставить точку. Тряпки, цацки и ключи от машины вернуть в сумке. Точнее, в сумках. Хорошо, что я познакомилась с ним в теплое время года. Не надо тащить шубу. Прийти и оставить все дома, когда его не будет. У меня есть ключ от его квартиры. Ключ в почтовый ящик. Машину во двор. Он все поймет. Он же не клинический идиот.

Димитрий щелкнул пальцами, я подняла на него свой фирменный умственно отсталый взгляд. Типичный для меня в последнее время.

– Замуж, – сказал он.

– Чем я тебе нравлюсь?

– Ты дура, – ответил он.

– Меня дурой еще никто не называл! – разъярилась я.

Так оскорбительно еще никто не отзывался о моих умственных способностях. Не было повода!

– Не в этом смысле, – сообщил клинический идиот.

– Я не выйду за тебя замуж. Семейная жизнь строится на уважении.

– И не только.

– Для тебя главное секс!

– Я же сказал, что ты дура.

Узколобый мерзавец! Вот кто ты, Димитрий. Тебя надо поставить в угол за дуру. Из-за тебя я разучилась держать себя в руках. С этим надо покончить. И я это сделаю, не беспокойся. У меня все по плану.

Зазвенел звонок моего мобильника. Димитрий в три прыжка оказался у моей сумки. Выдернул телефон и нажал кнопку.

– Слушаю, – сказал он.

Я покрылась холодным потом. С головы до ног. Он нажал отбой и протянул телефон мне.

– Кто это был? – Я не узнала свой голос. Я не узнала свои губы. Они были чужими.

– Какая-то женщина. – У него спокойное лицо.

– Это, наверное, мама. – Меня отпустило, и я почувствовала облегчение.

Я испугалась не Димитрия. Я испугалась того, что Игорь может услышать чужой мужской голос по моему мобильному телефону. Мобильный телефон – это личная территория, чужие там не ходят. Все нормальные женщины не могут найти телефон в своей сумке. Телефон звонит, они роются в сумке часами и не могут его найти. Я презирала их за их безалаберность. Теперь я осознала свою ошибку. Это инстинкт самосохранения. Подсознательный, безусловный рефлекс. А у меня даже в сумке все разложено по полочкам. В ней идеальный порядок. Телефон лежит в специальном кармашке, где и должен лежать. Я проклинаю свою педантичность! Я слабоумная, тупиковая ветвь эволюции. Все остальные женщины – продукты идеального хода естественного отбора, их оружие – женская хитрость и интеллект высшего порядка, уровень которого недоступен для узколобых. Получается, я в числе узколобых. Мужественная женщина. Как отвратительно!

Я легла спать, отправив Димитрия в угол. На его половину кровати. Он должен быть наказан за телефон и за дуру.

– Ну, зачем же сразу ядерное оружие?

– Я не использую оружие. Это холодная война и железный занавес. – Я засунула голову под подушку.

– Завтра тоже будет холодная война и железный занавес? – спросил Димитрий, засунув голову под мою подушку.

Я сделала вид, что сплю. Димитрий отпал, как сухой лист. Он становится смирным и ручным. Есть преступление, нет наказания. Может, я ему надоем? Поскорей бы!

Все клоны – одноклеточные. Им только одно подавай, не надо даже особо стараться.

Я вспомнила, как одна моя знакомая купила индийский эротический набор со съедобными кремами, которые можно было слизывать, с какой-то особой пудрой и даже со страусовым пером. А зачем, собственно? Другая моя знакомая всякий раз надевала красивое белье, ее муж злился и вопрошал: к чему одеваться, если все равно все снимать? Он все время путался в застежках ее бюстгальтеров, застежки постоянно меняли географию от одного бюстгальтера к другому.

Женщины конкурируют друг с другом не ради мужчин, а ради женщин. Хорошо одетая, с высокой самооценкой женщина вселяет неуверенность в соперниц и мимоходом привлекает одноклеточных.

Я сравнила отношения полов с бильярдом. Женщина – кий, мужчина – шар. Чем больше игроков, тем больше киев. Шары-мужчины выстраиваются «свиньей», женщина выбирает наиболее уязвимое место и бьет по заветному шару. Если повезет, то заветный шар попадает в лузу, если нет, то в лузу попадает ненужный шар от рикошета. Иногда приходится брать и такой. Совсем плохо, если женщина не умеет играть в бильярд, тогда в лузе не оказывается никаких шаров, даже случайных. Умение играть в бильярд может прийти с годами, но кий уже не тот, рука неверна, сил не осталось, острота зрения ухудшилась. Результат может оказаться совсем неожиданным.

– Всему свое время, – тихо вздохнула я.

Утром Димитрий, пока я спросонок не успела опомниться, добился своего.

Узколобый мерзавец! Как я его ненавижу! Убила бы!

Я снова пария. Я грязная. Грязнее клошара. Я заехала домой перед работой и выскребла, вычистила, ликвидировала из себя все следы его биожидкостей. Я опоздала на работу впервые, но это было важнее больных. Я перестала бы себя уважать.

Я только вошла в кабинет, как зазвонил мобильник.

– Будешь рыпаться, – спокойно сказал Димитрий, – я оторву твою башку от туловища. И закопаю.

Мой мобильник стал влажным и липким от моего холодного пота. Я испугалась не за себя. Я испугалась за Игоря. Плевала я на себя! Я не знаю, на что способен Димитрий, но я знаю, на что способны деньги. Они могут пройтись паровым катком по чужой жизни. Изгадить, истоптать, изломать, опозорить. Даже без насилия и убийства. Деньги – это инструмент власти. Самый совершенный в мире. Им трудно противостоять. Они унизят так, что потом никогда не разогнешься. Они испачкают так, что не отмоешься никогда.

Я посмотрела на небо и попросила:

– Освободи меня от Димитрия. Любым способом. Каким угодно. Тебе лучше знать.

Глава 11

Ко мне в кабинет явились Месхиев, Капустин и Ломова. Капустин и Ломова – мои однокурсники. Оказалось, что Капустин и Месхиев в дружбе. Они проходили вместе повышение квалификации. Оказалось также, что Ломова до сих пор не замужем, но планы у нее вполне определенные. Планы Ломовой – Капустин. Не нужны очки, чтобы это заметить. Капустин надежно осел в ее цепких руках.

– Откуда часики? – спросила меня Ломова. – Сколько брюликов на циферблате?

У меня скромные внешне, но дорогие часы. С бриллиантами на циферблате. Без всякой помпезности. Терпеть не могу помпезность. Но Ломовой очки никогда не были нужны. Она видит под водой и над землей. Она – нежный циклоп. У нежных циклопов острое зрение, острый нюх, острый слух и вкрадчивый голос. Поищите глазами вокруг себя, нежных циклопов полным-полно и становится все больше и больше.

– Да. Откуда часики, Зарубина? – повторил говорящий попугай Капустин.

– Откуда? От любви, – улыбнулся углом рта Месхиев. – Передаются половым путем.

Я чуть не заплакала. Честное слово. Что со мной творится? Но когда меня припирают к стенке, я сжимаю зубы и улыбаюсь. Знаете, как это называется? Выкуси! Никогда не показывайте вида, что вас задели. Даже очень умные люди могут попасть в глупое положение, если застать их врасплох.

– Тебе этот вымпел, Месхиев, никогда не перейдет, – сказала я, покачав ногой.

– Мне и не надо.

– Ну, и иди работать!

Месхиев остался торчать в моем кабинете.

Мерзкий ублюдок! Даже шутки без акушерки родить не может. Импо! Что я так разъярилась? Я совершенно перестаю себя контролировать. Надо взять себя в руки. Срочно!

– Зарубина у нас всегда была железной кнопкой. Будь осторожнее, Месхиев, – посоветовала Ломова. – Твое мокрое место на стенке даже не найдут.

Это кто говорит? Нежный циклоп! Страшный, как смертный грех, и вязкий, как суперклей. Акула-меч и черная вдова в одном лице. Нет слов! Мне стало смешно. И беседа потекла по куртуазному руслу.

Я еле выпроводила Капустина и Ломову, сказав, что надо работать. Месхиев остался торчать в моем кабинете.

– Что надо? – спросила я.

– Ничего. – Месхиев покачал ногой.

– Слушай, Месхиев, чему ты завидуешь? Дорогим вещам?

– Не-а, – Месхиев встал. – Я вымпел хочу.

– Чао! – Я помахала ему ручкой.

Месхиев отправился калечить хирургических больных. Хотя, если честно, он хороший врач. Дай бог больному попасть в такие руки.

Слава богу! В боевой обстановке я стала самой собой. До конца рабочего дня еще далеко.

Через полчаса явился Седельцов. Он обшарил глазами мой кабинет. В который раз.

– На чьи деньги обустроила? – без обиняков поинтересовался он. Наконец-то!

– Костолома, – без обиняков ответила я.

Пусть знает, рыпаться или нет. Седельцов прекрасно понял, что я имею в виду. Его лицо перекосилось от злобы.

– Скромнее надо одеваться на работу, Зарубина. Здесь больница, а не подиум, – неумело поддел он меня.

Смешно! На работу я одеваюсь скромно, без вызывающих украшений. Просто одежда дорогая. Для тех, кто понимает. Седельцов понимал. У него водились деньги, неплохие для его ступеньки иерархической лестницы.

Его губы щитомордника кривились от ненависти. Он бы меня ужалил, если бы это была не больница, а серпентарий. Бриллианты на его запонках блестели на солнце. Подарок его жены, заработанный половым путем. Или на откатах. Средний класс живет откатами и взятками. Это его потребительский кредит. Самое нелепое в общественной цепочке – средний класс. На внешние признаки статусности он тратит больше, чем может себе позволить. Средний класс живет в кредит, даже те из него, кто потомки интеллигенции в седьмом колене. Я не беру кредитов и другим не советую. Хотя на самом деле мой кредитор Димитрий; в нашем контракте оговорен залог, а проценты – нет. Вполне возможно, что одним визитом судебного пристава не обойтись. Может быть и хуже. Ну и черт с ним!

О чем я? Ах, да. О среднем классе и корнях. Я знаю своих предков до пятого колена. Отец моего деда преподавал в университете науку созидания зданий и ансамблей зданий больших и малых форм. Другими словами, движение тяжестей, сложение и вычитание метафизических по красоте своей архитектурных тел. Его брат был художником, не очень хорошим, но у нас сохранились его картины, и я их люблю согласно зову крови. Отец моей бабки учился в Гейдельберге и был успешным частнопрактикующим врачом, а бабка слыла неплохой пианисткой. Я помню рояль с бронзовыми амурами, держащими в объятиях оплывшие свечи. Куда он делся? Отец моего отца проектировал мосты, он рассказывал мне такие вещи о сталинских лагерях, в которые я никогда бы не поверила, если бы не прочитала Ажаева. А моя хорошо образованная бабушка была двоюродной сестрой жены известного писателя. Дедов по папиной линии я помню плохо. Они очень рано умерли. Среди моих предков не было дворян, но в наше время и этого довольно, чтобы смеяться над теми, кто покупает титулы. Зачем я так подробно об этом рассказываю? Затем, что лучше гордиться реальностью, а не виртуальностью. Кто знает, может, наши предки – и интеллигенты, и рабочие с колхозницами – смотрят на нас из параллельного мира? И никто не знает, что будет в параллельном мире с людьми, не помнящими родства.

– Что вас привело к нам, Роман Борисович? – любезно спросила я.

– Больной Веденеев. Высокопоставленный сотрудник городского муниципалитета. Вы его уже осмотрели?

– Нет. Я занимаюсь только тяжелыми больными. Больной Веденеев жил, жив и будет жить.

Скажу вам, что заведующий на то и заведующий, чтобы концентрироваться на главном. Это известное всем правило, в том числе и главному врачу.

– Я прошу вас вести Веденеева лично.

Я сделала лицо стервы, холод, высокомерие и черствость. Лицо Седельцова неожиданно стало плаксивым.

– Я вас прошу, Анечка, – просительно залепетал он.

Анечка! Что за фамильярность? Меня только родители так называют и Игорь. Даже Димитрий не рыпается.

Седельцов смотрел на меня глазами побитой собаки. Я махнула рукой, бросив ему кость.

– Я его осмотрю.

– Я с вами! – обрадовался маленький человек.

Веденеева курирует Рябченко. Щенок побледнел, увидев Седельцова. Тот бросил на него быстрый взгляд.

– Не слишком ли молод? – громко, без стеснения, спросил меня он.

Рябченко покраснел с головы до ног. У него даже кисти стали красными. Его унизили прилюдно.

– Нет, – кратко ответила я.

Маленький щенок благодарно лизнул мне руки.

Я выслушала невразумительные жалобы муниципального больного. Я изучила его историю болезни и результаты исследований. Осмотрела Веденеева с головы до ног, оставив узким специалистам только урологию и проктологию. Им тоже нужен свой хлеб. На первый взгляд Веденеев здоров как бык. Что его к нам занесло? Вздумал отдохнуть за государственный счет? Или наехали СМИ и правоохранительные органы? Третьего не дано.

– Полежите, полечитесь, – рекомендовал главный врач.

Без заискивания. Он тоже держит мину. Или знает больше, чем я. Но не третье, которого не дано. Это точно.

– С радостью, – Веденеев захихикал мелким, рассыпчатым смехом. – С такой красивой девушкой я бы здесь и состарился.

– Среди персонала нет девушек и юношей! – ответила я муниципальной амебе. – Они медработники, что значит средний пол. И для медработника больные – тоже пол. Средний!

Не позволю лапать моих медсестер и щипать их за задницы. Мне надоели их жалобы. Есть бедные дурочки, которые идут на это в туманном облаке мечты о лучшей жизни. Когда туман рассеивается, они рыдают все ночное дежурство, мешая лечебному процессу. Опытные медсестры сразу обращаются ко мне, и мне приходится ставить на место зарвавшуюся мелочь. Мелочь – это фурункул с гонором вместо гноя. Таких надо своевременно выдавливать, чтобы фурункул не превратился в абсцесс, флегмону и дальше по нарастающей. Хотя как врач я не советую выдавливать фурункулы самостоятельно, можно заработать сепсис. Идите к профессионалам. В жизни, а не в медицине профессионал – это ваш собственный мозг. Если мозга нет, придется жить с сепсисом и умереть от него.

Трое мужчин проводили меня голодными взглядами, даже Рябченко, хотя у щенка на губах еще молоко не обсохло. Что они ко мне все привязались? Я что, медом намазана? Я знаю красивых женщин, у которых нет ни одного мужчины. Одинокие красивые женщины не могут элементарно познакомиться. Как-то я шла по улице и не глядя подняла руку, чтобы поймать частника; возле меня остановился Димитрий. Просто так. Я до сих пор с ним. И не могу отвязаться. Господи! Ну что они ко мне пристали?

Я оглядела себя в зеркало. Две руки, две ноги, голова – одна штука. Все как у всех. Повертела головой из стороны в сторону. Умная голова, между прочим. Может быть, все дело в розе ветров?

Как я соскучилась по Игорю! Сил никаких нет! Как дожить до встречи? Кто мне поможет?

Боженька! Помоги мне, пожалуйста! Я что хочешь для тебя сделаю! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Что тебе стоит? Ну, что?!

– Возьмите платок.

Я подняла голову, возле моего стола стоял Рябченко.

– У вас дверь была приоткрыта.

Я молча взяла его платок и вытерла лицо. Я выла как собака. Вслух!

– У вас все в порядке?

– Все. Идите.

Рябченко стоял у моего стола, как преданный пес.

– Ноги в руки! И идите! – заорала я. – И не лезьте не в свое дело! В следующий раз закрывайте дверь с другой стороны!

Я уронила лицо в ладони. Как работать? Я совершенно расклеилась.

* * *

Я в постели Димитрия. Мне страшно снова стать грязной парией. Страшно так, что мое тело в холодном поту с головы до ног.

– Убери руку. Пожалуйста, – попросила я как нормальный человек.

Он убрал руку, меня отпустило.

Что со мной не так, спрашиваю я себя все время. Может, я действительно инфантил? Единственный ребенок из хорошей, полной семьи, где родители любят друг друга и любят собственного ребенка. Любят чересчур. Сдувают пылинки, решают за него все вопросы. Мне пришлось сбежать от их опеки в отдельную квартиру.

Точно. Чрезмерная родительская опека – корень инфантилизма и предсказуемых трудностей в будущем. Я умею постоять за себя. Я научилась защищаться от людей, но защитить себя от собственной безалаберности в голове не в состоянии. У меня кособокий мозг. С одной стороны – острый, профессиональный ум, с другой – полная каша в голове. Родительская опека отбила мне одно полушарие мозга тяжелым прикладом – так же, как условные единицы отбили одно полушарие у клонов. Если объединить два уцелевших полушария, мое и Димитрия, может получиться нормально функционирующий организм. А вдруг жизнь отбила у нас одно и то же полушарие? Получается гомункул. Господи! Что за ерунда лезет мне в голову?

Соседний гомункул тяжко вздохнул. Не спит. Надо узнать мнение со стороны. Всегда требуется мнение внешнего эксперта. Собрать консилиум, как говорится.

– Я правда дура?

– Круглая, – подтвердил гомункул по имени Димитрий.

Всех клонов буду теперь звать гомункулами! Для людей с одним действующим полушарием мозга это самая подходящая дефиниция.

Я закрыла глаза и велела себе спать. Мое уцелевшее полушарие спать не желало. Ему мешал внешний раздражитель по имени Димитрий. А вдруг Димитрий прав? Может, я действительно инфантил? Ерунда! Просто выбилась из привычной колеи. Свернула на другую дорогу, где нет ни одного знакомого дорожного знака, и заплутала. Что из этого следует? То, что я бедная дурочка! Неумение жить без дорожной карты есть типичный симптом инфантилизма. Как же мне быть? Блуждать между трех сосен? Кричать «ау», или «караул», или «спасите мою душу»? Получается, это у меня три капли мозга. Черт-те что!

– У меня в голове сплошная ахинея, – ни с того ни с сего пожаловалась я.

– Может, это мне в тебе и нравится.

– Ты что? Хороший человек?

– Не очень. У меня есть пистолет. Будешь изменять, я тебя убью.

– Не сможешь!

– Тебя смогу, – спокойно сказал он.

Узколобый мерзавец! Может, капнуть органам правопорядка, что у него пистолет? А вдруг у него есть разрешение? Или на пистолеты не дают разрешения? Надо залезть в Инет и порыться в Уголовном кодексе. Все же хорошо, что есть Инет.

И вообще. Что за детский сад? Хороший человек! Детский лепет! Сю-сю-сю! Ня-ня-ня! Пузыри слюны изо рта и погремушка… Я точно инфантил! Инфантил на четвертом десятке лет. Как отвратительно!

– Угомонилась?

– Нет! – Я скукожилась, как эмбрион.

– Я завтра уезжаю на пару дней.

– Не навсегда же.

Димитрий выматерился и вышел из спальни.

Боже! Спасибо! Как я тебе благодарна! Ты даже представить не можешь! Два дня нам с Игорем хватит, а вскоре у меня месячные. Как повезло!

Я проследила за Димитрием. На всякий случай. Он лег спать в комнате для гостей.

Спасибо, господи! Он ничего не узнает! Я хочу услышать голос Игоря, чтобы спокойно спать, иначе меня будет мучить бессонница. Мучить мой страх, что я потеряю своего сокола, если он забудет мой голос, мой запах, мою розу ветров. Я смеюсь над собой оттого, что я глупая. Зачем я несу этот бред об инфантилизме, если на свете есть вещи намного важнее?..

– Устал?

– Нет.

– Я хочу поцеловать твои руки, чтобы они стали сильнее. Приложи к ним телефон.

– Сейчас, – смеется он. – В сторону отойду.

Он на своей ночной работе. Носит мешки тяжелой жизни. Потому никто не должен видеть нашей любви, чтобы не запятнать ее своими глазами. Я целую его руки, и мне этого мало.

– Приложи к пупку, – требую я, – и обведи по кругу.

Мои поцелуи нанизаны на радиоволны, как бисер в бессчетном количестве. Они ложатся вокруг пупка, как лучи радиосолнца.

– У тебя морщится лицо?

– Да! – смеется он.

– Значит, щекотно! – хохочу я. Я и это угадала!

Мы смеемся как ненормальные, блаженные, юродивые. Как балетные цыплята на детском утреннике.

Знаете, что он мне наговорил? Нет, не скажу. Это очень личное. У меня бессонница от счастья. Когда я его увижу? Как я скучаю по его розе ветров! Провалиться, упасть, как в пропасть, в его небо, в его радужку цвета грозы. И падать бесконечно до звезды у его зрачка.

Скучаю. Скучаю. Скучаю. Кто меня поймет?

* * *

Мы с Игорем смотрим репродукции моих любимых картин. Я привела его в галерею моих любимых художников.

– Ты похожа на нее. – Он показывает «Девочку с мышкой» Ермолаева.

Это мой человек до последней косточки, до краешка нерва, до спирали ДНК. У нас общая лимфа и кровеносная система. У нас одно сердце и одни легкие на двоих. Мы сиамские близнецы. Мы лучше умрем, чем нас разделят.

Он сразу нашел то, что я люблю больше всего. «Девочку с мышкой»! Знаете, что написано об этой картине? Образ молодости, гармонии и света. Вот! Завидуйте!

– А ты – на него. – Я показываю ему «Шагающего ангела». – Я давно так тебя зову. У него твои крылья. Видишь? Знаешь почему? Он – это ты.

– Сумасшедшая, – говорит он.

Я сумасшедшая, он тоже. Мы сворачиваемся в кокон так сильно, что нас невозможно отличить. Мы окукливаемся светом Аматэрасу. Мы как споры, безучастные к космической радиации, вечной мерзлоте, тысячеградусной температуре магмы, Всемирному потопу, Армагеддону. Ко всему земному шару. Ко всем галактикам. Ко всей Вселенной. Нас ни для кого нет. Мы есть только друг для друга.

После любви мы пьем воду и не можем напиться. Нас мучает жажда, сильнее которой нет ничего на свете. Любовь приводит к обезвоживанию организма. Она вытягивает все соки. Ее тоже мучает жажда. И еще очень хочется есть. Странные метаморфозы физиологии и души. Голод любви сменяется зверским аппетитом.

– Я бы съел всю еду мира, – говорит Игорь.

– Еды нет, – огорчаюсь я.

Мне нечем накормить моего мужчину. Какая я глупая! Надо срочно учиться готовить у мамы.

– Тогда я съем тебя! – рычит он и кусает мой палец.

– А я тебя! Я тоже голодная!

Мы снова смеемся, как балетные цыплята на детском утреннике. Неужели до самой старости все влюбленные такие балбесы? Или мы одни такие ненормальные?

Сегодня Игорь готовит сам. Он заранее принес баранину и трехлитровую банку пюре из айвы. Чтобы не умереть от голода. Он сам так сказал. Бессовестный и любимый нахал!

– Зачем айва? – спрашиваю я.

– Узнаешь, – загадочно говорит алхимик кулинарии. Знаток Великого делания божественной еды.

Мне доверена подсобная работа. Я кухрабочая.

– Учись, – говорит он.

В его голосе жалость к такой бедолаге, как я. Но это добрая жалость. Даже не жалость, а что-то особенное. Вам не понять.

Вы когда-нибудь пробовали бараньи ребрышки, тушенные в пюре из айвы? Это божественно! Слюнки текут только от запаха трав и айвы! А вкус! Мясо можно проглотить вместе с косточками. Даже не знаю, кто до этого додумается, кроме Игоря. У него фантазия без конца и края.

Он показывал мне фотографии, которые делал для себя. Просто так. Люди на улице, на рынке, на работе, в подземных переходах, в больницах, в домах. Люди разные. Смеющиеся, плачущие, разъяренные, уставшие донельзя. В тоске, в боли, в счастье, в отчаянии. Старые и молодые. Успешные и выброшенные из жизни, как ненужная вещь. Фотографии подсмотренной чужой жизни. Даже в этом мы похожи. Но это не стыдно, потому что в них интерес художника. Все художники подсматривают за чужой жизнью, изменяя ее своим воображением. Все писатели записывают чужую жизнь, перемалывая ее своим воображением. Для того чтобы брать жизнь за хвост по-настоящему, нужен талант или гений. Игорь – гений.

– Я люблю быть один. Но один почти не бываю. Все время люди вокруг. Я отдыхаю от них в стороне. Сажусь, выключаю звук и наблюдаю за ними. С выключенным звуком люди становятся понятнее.

– Какие они?

– Это прозвучит смешно, но у судьбы есть клейма. Она ставит клеймо на человеке на всю жизнь. У каждого есть свое родимое пятно, свой знак. Он зашифрован, но ключ найти можно. Если постараться. Иногда это видно сразу. Человек смеется, а в его глазах горечь. Или он плачет и улыбается. Грибной дождь или бабье лето – вот что такое человек, как я его понимаю.

– А мой ключ где найти?

– В твоих глазах, – улыбается он.

– Разгадал?

– Я и не пробовал. Я об этом даже не думал. Я с тобой вообще ни о чем не думаю.

Он смеется, а я вижу его ключ. Я давно его разгадала. Не глаза, а руки. Руки, которые носят тяжелые мешки тяжелой жизни. Мышцы нанизаны на кости, как гири, перевиты перекрученными, перекрещенными сухожилиями и венами. Руки рельефные, без капли жира, с тревожно пульсирующими артериями на запястье. Большие пальцы с коротким до мяса ногтем, как обрезанные ножом соколиные когти. Надежные и родные руки. Мои запасные крылья.

– Ты читаешь чужую судьбу. – Для меня это ясно как дважды два. – Находишь в людях то, что они скрывают или о чем забыли.

– Сумасшедшая! – смеется он и обнимает меня крепко-крепко.

Так бы и простояла всю жизнь!

– Тебе нужна своя фотогалерея. Ты должен выставить свои работы. Они великолепны! Я знаю точно. Таких лиц даже нарочно не заметишь. Для этого нужен острый глаз. Как у сокола.

– Кому это нужно? – рассмеялся он и смутился.

Он всегда смущается, когда я зову его соколом. Вот балда любимая!

Сокол мой ясный. Разве можно понять эту метафору, если у тебя деревянная голова и сердце из пластика?

Самое смешное, что сердце из пластика тоже может разбиться. На нем могут появиться зазубрины, трещины, вмятины. Нужен особый пластик, чтобы чужие каблуки, чужие грязные пальцы и чужие нескромные взгляды не оставили на нем ран. Нужен пластик с устойчивыми, огнеупорными, многоуровневыми степенями защиты, чтобы пластиковое сердце всегда оставалось целехонько.

Я снова перелистала фотографии, сделанные им. В каждой из них чувствуется автор, он в них живет, переживая удел неведомых и мне и ему людей. Разве этого мало?

– Все хотят знать настоящую жизнь. Узнать в другом самого себя. Я вижу движения мышц, капель пота, слез. Растянутые фотообъективом секунды жизни. Разорванные молекулы чьей-то судьбы. Это здорово! Очень здорово! Лучше не бывает!

– Я видел и лучше.

– Откуда тебе знать, что лучше? Кто это видел?

– Ты.

– Разве этого мало?!

– Тебя мне всегда мало.

И снова мы любим друг друга в солнечном коконе Аматэрасу.

Два дня пролетели, что я и не заметила. Опять тоска смертная! Такая тоска, что выть хочется. Снова глаза на мокром месте.

А я научилась готовить бараньи ребрышки с айвой. Все записала, от и до. Вот! Завидуйте!

Все-таки я ненормальная. У меня мозги набекрень. То плачу, то смеюсь. Вы это уже, наверное, заметили.

Глава 12

Димитрий привез мне очередные блестящие побрякушки. Может, клоны думают, что женщины – наивные папуасы? Они нам – бусы и зеркальце, мы им – сердце и тельце? Смешные они.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Но мне бы лучше прокладки.

Напомнила на всякий случай. По лицу вижу, что помнит или понял. Неважно.

– Как вела себя?

– Слушай, ты! Ты можешь делать все, что угодно…

– Есть повод? – перебил он меня.

– Нет!

Я разозлилась от страха. Не за свою жизнь. Ерунда! Загрызу вместе с пистолетом. Вдруг влезет в мою личную жизнь своими грязными пальцами? Залезет грязными ботинками в жизнь дорогого мне человека?

– С-слушай! – Буква «с» выстреливает из моих сжатых зубов и влетает ему в лоб.

– Слушаю, – спокойно говорит Димитрий.

Спокойнее не бывает. Может, я ему уже надоела? Тогда к чему этот цирк? Развернуться и уйти восвояси…

– Ну.

– Если ты меня хоть раз заденешь… Чем угодно…

– Восстание рабов?

Меня охватило такое бешенство, что, если бы у меня в руке был «калашников», я бы всадила очередь в его башку. Меня трясло от гнева. Он захлестывал меня, как цунами. Раздирал на куски, как трещины земной коры при землетрясении. Он несся селевым потоком, сметая все на своем пути. Сжигал лавой взбесившегося вулкана. И он меня сжег. Дотла.

– Да ладно, брось, – Димитрий обнял меня. – ПМС – это хреново. По жене помню.

– Ты меня задел. Два раза.

Я сказала так же спокойно, как он. И подняла на него глаза. Димитрий обучен читать послания жизни. Особенно такие, как в пустыне Наска. Чем крупнее, тем лучше он понимает. И он понял. Конец. Ему сказали адью.

Бешенство заразно. Его вирус проникает в мозг и вызывает смерть клеток. Бешенство начинается исподволь, с беспричинной тревоги, депрессии, бессонницы и заканчивается буйным помешательством и агрессией. Взбешенный человек кричит, не помня себя, и не может проглотить и глотка воды. В его горле камнем застрял истерический комок. Возбуждение сменяется опустошением, параличом воли, желаний и мыслей. Тогда можно и умереть. Потому бешенство и назвали бешенством. Списали название с разъяренного человечества.

От бешенства могут спасти прививки. На них нужно ходить месяц. Он них болит живот, голова и душа. Долго. Но это лучше, чем умереть от паралича.

Димитрий смотрел на меня, как на врага. В его глазах были злоба и остервенение. Такие же огромные, как знаки в пустыне Наска.

– Я знаю, что у тебя есть мужик. Я это чувствую. Я чувствую его запах. От тебя им смердит! Воняет! Я еще не знаю, кто он. Но я его вычислю. И я его найду. Я раздавлю его, как клопа! Смердящего клопа! Падаль! Ногами затопчу!

Он говорил негромко, но каждым словом он забивал гвоздь в крышку гроба. Мне стало страшно, как никогда в жизни. Я даже не думала ни о чем. Страх стер мой мозг, оставив белый лист.

– Тварь! Грязная тварь! Убью! Хитрая, лживая сука! Убью! Я раздавил бы твою башку, как грецкий орех! Собственными руками!

Когда твой мозг кричит «спасайся», ты спасаешься, как можешь. Я закрыла голову руками, как бедная дурочка. Он рычал бешеным зверем. Он силой отодрал мои руки. Он смотрел мне в лицо бешеными глазами. В них не было радужки, вместо нее был огромный зрачок. Он разодрал радужку до краев, оставив потоки крови на склере.

– Гадина! Раздавлю! Растопчу! Измажу ноги в твоей крови! Я буду по горло в твоей крови!

Он давил мне шею руками, ломая хрящи гортани. Я сипела и отдирала его руки из последних сил. Зачем мне так хотелось жить?

– Ты сдохнешь? Сдохнешь ты наконец? – без конца повторял он, сжимая мою шею.

А я видела его глаза близко-близко, в них были слезы. Я увидела его слезы, а потом красно-черную темноту.

Я пришла в себя на кровати от собственного судорожного всхлипа. Он сидел, отвернувшись. Он давил руками свою голову, как грецкий орех. У него побелели даже пальцы. Даже не знаю, почему я так хорошо это помню. Все мелочи. Все детали.

– Как же я тебя ненавижу! – устало сказал он.

Я рассмеялась. Я кашляла, сипела и хохотала во все мое выжившее горло. Знаете почему? Нужно быть полными идиотами, чтобы спать вместе для того, чтобы ненавидеть друг друга. Вот так. Чтобы. Чтобы. Чтобы. По-другому не скажешь.

Я хохотала и не могла остановиться. Я перестала смеяться от боли и крови во рту. Он дал мне пощечину. С размаху. В принципе он поступил правильно. У меня была истерика. Самая настоящая. Так поступит любой врач. Пощечина стала медпомощью и мне и ему. Вовремя.

– Чуть не убил.

Он посмотрел на свои руки, они еще дрожали, и тогда он крепко сцепил ладони. Завязал свои пальцы узлом.

– Знаешь, как просто убить? Я видел сам, как мой кулак превращает твое лицо в кровавое месиво. Я слышал, как хрустит твоя переносица, твоя шея. Видел, как зубы высыпаются изо рта. Вместе с кровью. Белые зубы в потоке крови. Один за другим. Я чуял запах человеческой крови. Твоей крови. Соленый и сладкий. Соленый и сладкий запах твоего страха.

Он рассмеялся.

– Сломать твою шею. А что? Легко. Ты и не сопротивлялась. Раз – и добить жертву. Раз – и готово. Спросишь, почему не добил? Я бы мог изрезать тебя на куски. Истоптать. Сломать. Но ты стала бы другой. Зачем мне другая?

Он повернулся ко мне. В его глазах были слезы. Значит, мне не привиделось. Это было…

Было так страшно узнать человека с другой стороны. И так больно. Больно до красно-черной темноты в глазах. Я была раздавлена. Я раздавила саму себя своей виной.

– Ты знаешь, что такое жить с человеком, которому на тебя наплевать? Спать с бабой, которая хочет другого? И врет тебе каждый день, каждый час, каждую минуту.

Он отвернулся и замолчал. Его руки были сложены на коленях. Он тоже смертельно устал.

– Иди ко мне, – сказала я. – Нет у меня другого.

Он пришел ко мне, а я перецеловала каждую его слезинку, чтобы он забыл о них хоть ненадолго. Я не изменила Игорю. Дороже у меня никого нет. Но меня поймут женщины, у которых есть любящий муж и любимый любовник. Любовь – самая страшная вещь на свете. Лучше держаться от нее подальше, чтобы остаться в живых. Это написано черным по белому, крупными или мелкими печатными буквами. Их можно прочитать, увидеть, услышать где угодно. Ты проходишь мимо, не замечая, пока не придет твое время. Соленое и сладкое время.

Наверное, лучше вовремя сказать своему любимому, что ты его любишь, иначе можно не успеть и пропустить самое главное в своей жизни. Если бы Димитрий сказал мне об этом раньше, я, наверное, звала бы его Димой – и у меня никогда не появился Игорь. А может, Димитрий меня раньше не любил и полюбил только сейчас. Может, он и сейчас не любит меня. И ему это только кажется. Я знаю только одно: я совершила непоправимую ошибку, позвав его к себе. Нет – значит, нет. Но… Все бабы дуры.

Мне приснился сон. Песок, маленькие сопки, низкорослые кусты с крошечными зелеными листьями и красными ягодами. Звенящий зной и марево. Когда очертания далеких предметов дрожат и расплываются. Жара, ужасная жара. И песок обжигает. Обжигает мои ноги. Ноги маленькой серой ящерицы.

Я проснулась и поняла. Все будет плохо.

* * *

Мне позвонила Лена Хорошевская.

Я не успела выдрессировать свою совесть. И она выгрызла у меня кусок мяса. Из сердца. Из того места, где живет Шагающий ангел.

Намного легче уводить мужчину у гипотетической женщины, которую совсем не знаешь. Гипотетическая женщина – это фантом за пределами сознания. О нем можно и не вспомнить. Труднее забрать мужчину у женщины, которую знаешь. Можно утешить себя тем, что та женщина не комильфо в буквальном переводе с французского[1]. Такая женщина напоминает о себе, как голограмма. Она рядом, но ее будто нет. Пройди сквозь нее и забудь. Но что можно сказать о самой себе, если ты крадешь последний кусок хлеба? Воруешь последний глоток воды?

Лена вышла из особого сундука моей памяти так же тихо и грустно, как ее голос.

– Тебе, наверное, некогда, – сказала она. – Я понимаю.

Я молчала. Я ненавидела себя. Я ненавидела своих родителей, своего деда за то, что они воспитали меня с сердцем из настоящего мяса. А я-то думала, что оно из пластика.

– Я просто хотела услышать твой голос, – заторопилась она. – Я позвоню позже.

Она не позвонила бы никогда. Нужно было дать ей это сделать. Вместо этого я откашлялась и сказала:

– Нет. У меня есть время.

Господи! Зачем я это сделала? Я проклинаю себя!

– Я приглашаю тебя к нам, – обрадовалась она.

К нам! Возьми топор и отруби себе руку, дура несчастная! Вот что значит ее «к нам».

– Завтра. Ты сможешь завтра вечером? Игорь будет дома.

Игорь. Что мы будем делать? Как же быть? Что делать?

– Втроем нам будет веселее, – она добавила упавшим голосом. – Пожалуйста! Приходи. Я очень тебя прошу.

Невыносимо слышать ее жалкий, просительный голос. Она и так унижена и предана близкими людьми. Самым близким своим человеком. Жалость невыносима, как ультразвук. От нее лопаются барабанные перепонки. Я хочу заткнуть уши и бежать без оглядки.

– Постараюсь, – сказала я без выражения. – Может, получится.

Есть состояния, когда нет ни одной мысли в голове. Я называю их черным квадратом. Черный квадрат антивещества всасывает в себя мои нейроны, мои нервные центры, все отделы моего мозга, мою спинномозговую жидкость. Черный квадрат – это состояние анабиоза. Защитная реакция для выживания. Запредельное торможение коры головного мозга для предохранения нейронов от истощения. Человеческий мозг – отличная вещь, он бережет человека от самого себя. Спасибо за это господу богу.

Мы сидим с Игорем в моей машине. Сидим и молчим. Мы знали, что рано или поздно это случится. Но не хотели об этом думать. Вспоминать. Мы не позволяли себе этого. Так легче.

– У меня есть другой мужчина, – говорю я.

К чему врать? Правда все равно выплывет наружу, хочешь ты этого или нет. Надо ему сказать, чтобы было легче. Нам обоим. Пусть ему будет противно. Пусть он ненавидит или презирает меня. Так легче расстаться.

– Я знаю, – отвечает он.

И молчит. А мне важно узнать.

– Давно?

– Сразу.

– Почему ты не сказал?

– Боялся.

– Чего?

Он молчит и потом спрашивает странную вещь:

– Зачем я тебе?

– Как?

Я не могу его понять. Или мой мозг совсем перестал работать.

– Нам лучше расстаться. У нас разная жизнь, – говорит он. Холодно и отчужденно.

Зачем я сказала о другом мужчине? Кто меня тянул за язык? Господи, дура я несчастная! Ты же знаешь, нельзя расставлять флажки вокруг очевидных истин. Тыкать пальцем, наступать на мозоль, сыпать соль на рану. Говорить голому, что он голый. Он и сам это знает. Просто надеется, что ты этого не замечаешь. Или что тебе все равно.

У меня склонность к самоубийству. Она сидит в подсознании и заставляет меня делать непоправимые ошибки. Одну страшнее другой. Да за что мне это?! За что? За что? За что?

Я проклинаю бога и бьюсь головой о руль, сама того не замечая. Шагающий ангел бережно отнимает мои руки и прижимает меня к себе. Я снова в его руках и слышу его сердце. Оно бьется как сумасшедшее. Он поднимает мою голову и целует в лоб, очищая его от проклятий богу.

Я вижу его розу ветров, он – мою. Они выстраиваются в одну линию парадом звезд ветров, гирляндой ядовитых роз. И все. Мы снова пропали в пропасти наших радужек. Провалились в адскую темноту наших зрачков. Забыли обо всем на свете. Забыли обо всех на свете.

Можно нас осуждать? Кто хуже, он или я? Наверное, я. Если бы я не появилась в его жизни, он остался бы Шагающим ангелом слепой женщины и целовал ей руки, стоя на коленях. Целовал ей руки в ложбинку между указательным и большим пальцами. А я звала бы Димитрия Димой и была бы его женщиной. И все было бы хорошо. Сплошной хеппи-энд.

Есть только одна вещь, которую нужно решить. Ходить или не ходить? Нелепый сакраментальный вопрос. Не ходить – не трусость, а милосердие пополам с предательством. Ходить – просто безумие. Прийти и сказать снова «радуйся, ребе», а потом поцеловать в губы? Безумие! Не ходить. Точно. Пусть будет как будет. Завтра позвоню и откажусь под любым предлогом.

– Как я буду смотреть ей в глаза? – сказал он при расставании.

Это было как плевок. Он сказал то, что говорить нельзя. Расставил флажки.

– Прости, – попросил он.

Его лицо сморщилось, словно ему было щекотно. Моему сердцу не было щекотно. Мне хотелось просто вынуть его из себя, чтобы не мешало жить.

– А если не прощу? – спросила я и прищурилась.

Я не стала дожидаться ответа. Это был вопрос, не требующий ответа по определению. Я надавила на газ так, что взвизгнули шины. Он остался стоять, становясь все меньше и меньше.

Так мы и расстались с Шагающим ангелом. Он отправился смотреть в глаза слепой женщины. А я его сразу простила.

* * *

Если у тебя плохое настроение – читай японскую поэзию. Если у тебя хорошее настроение – читай японскую поэзию. Если у тебя нет настроения – читай японскую поэзию, и настроение появится, хорошее или плохое. Японская поэзия – это печаль одиночества. Японская поэзия не будит воображение читателя, она проявляет его настроение, как фотоснимок. Ты читаешь и думаешь: это обо мне, даже если поэт имел в виду совсем другое. Потому лучше японца обо мне никто не расскажет.

Не знаю отчего,

Мне кажется, что в голове моей

Крутой обрыв,

И каждый, каждый день

Беззвучно осыпается земля…

В моей голове беззвучно осыпается земля. Каждый день. Я вижу землю и не слышу, как она падает. Я чувствую себя старой. Старею и лежу. Ничего не ем. Просто не хочу. Я пьяный врач, который говорит, что меня больше нет.

Я пьяна печалью одиночества. Я пробую ее на вкус. Она прекрасна. Своеобразная горечь от наслаждения. Вкус красного сухого вина. Терпкого-терпкого, вяжущего-вяжущего, красного сухого вина. Вкус крови виноградин с их косточками и плодоножками. Виноградины умирают, раздавленные чужими ногами, чтобы доставить наслаждение от горечи их вяжущей и терпкой крови.

Зачем меня ты раздавил? Чтобы я пьянела от собственной горечи? Почему ты меня забыл? Чтобы пьянела от наслаждения своей горечью?

Я хочу, чтобы ты умер! Хочу, чтобы тебя никогда не было! Чтобы ты никогда не жил! Хочу вернуть все назад до того дня, как мы встретились. Я хочу быть счастливой или хотя бы спокойной.

«Когда он придет?» – спрашиваю я себя каждый день, зная, что он не придет, не позвонит, не напишет, весточки не пришлет.

Я произношу его имя про себя и вслух. Тихо и громко. По слогам и по буквам. Его имя означает горе невыносимое, горести нестерпимые, несчастья неисчислимые, беды непоправимые и разлуку вечную. Его имя звучит как гора, ее нельзя обойти, объехать, покорить. Гора близко, но далеко, дальше не бывает. Его имя пахнет гарью, пожарищем и пепелищем. Его имя пахнет тем, чего уже не осталось, сгорело дотла. Вот что такое его имя!

Что мне делать? Жить без него и выть. Вот что!

Господи! Ну зачем же я с ним встретилась? Ненавижу обоих. Ненавижу всех, вместе взятых, на всем белом свете. Помоги мне, господи!

Я не могу спать. Совсем. Я закрываю веки и вижу его глаза. Внимательные, неподвижные, огромные глаза. В их радужке обрыв, сразу у края. Она проваливается к зрачку. Я стою на ее краю. И начинается обвал земли цвета грозового неба. Без звука. Земля сыпется вместе со мной, забивая рот. Я падаю в черную темноту зрачка, и мне не страшно. Я уже задохнулась землей цвета грозового неба.

А розы ветров-то нет. И не было никогда.

* * *

Димитрий подарил мне букет цветов. Впервые. А я вспомнила букетик балетных цыплят и заревела. Нелепый, глупый, бессмысленный букет пыльной аптечной ромашки. Его давно уже нет. Забыт, разодран, рассыпался. Трупики балетных цыплят валяются на городской свалке среди выброшенных, негодных вещей. Среди отжившей жизни.

Я реву, а он целует мне руки и слезы. Я лежу на кровати, он стоит передо мной на коленях. Может, мужчины, стоя на коленях, целуют жалких женщин? Женщин – инвалидов души или тела?

Никогда не позволю целовать себя на коленях! Я сильная! Такая сильная, что хочется плакать.

Я глажу его по волосам. Мне жаль его. Ему не повезло так же, как мне. Мы полюбили того, кого не стоит любить. Никогда. Ни под каким видом. Ни при каких обстоятельствах.

Я сижу у Димитрия на коленях и шмыгаю носом. Он гладит меня по голове. Я что, пятилетняя бедная дурочка? Он что, мой отец? Папа?

Его Святейшество! Вот кто он! Терпеть не могу жалельщиков! Смотрят зеваками на то, на что смотреть нельзя. Позорище! Позволить видеть меня в таком состоянии… жалкой, беспомощной, пятилетней дурочкой!

Никогда не позволю дарить мне цветы! Знаете, кто носит цветы в больницу? Цветы больным носят не родственники, близкие или друзья. Близкие приносят то, что нужнее всего. Приносят немудреные мелочи, которые означают то, что тебя знают как облупленного. Знают, что важно для тебя, а что нет. Цветы носят сослуживцы, начальники, любые другие, посторонние, совсем чужие тебе люди. Формальное, ни к чему не обязывающее внимание.

Терпеть не могу цветы. Выбросить к чертовой матери!

Я люблю читать. Привыкла читать с детства. У моей кровати две стопки книг. Прочитанные и еще не прочитанные. Мои любимые книги. С детства. Я пробегаю глазами за пару часов даже самую толстую книгу. Я помню их наизусть. Одна стопка уменьшается, другая увеличивается. И все начинается вновь. По замкнутому кругу.

Зачем я это делаю? Не знаю.

Глава 13

С пасти себя от стресса можно разными способами. Хотя что я говорю? Спасти себя от стресса нельзя. Нельзя щелкнуть пальцами, чтобы вмиг все прошло. Я спасаю себя от стресса, закрывая мои горести, беды, неприятные воспоминания в особом сундуке моей памяти. Щелкает амбарный замок, больше я думать о них не должна. Ни под каким видом. Избегать любым способом. Любой психотерапевт скажет, что это не выход. Плевала я на психотерапевтов. Буду лечить себя, как считаю нужным. У меня высшее медицинское образование. Я врач, между прочим.

– Вы с ним расстались? – спросил Димитрий.

Я кивнула.

– Это правда?

Я снова кивнула.

– Хорошо. А то мне уже черт знает какие мысли в голову лезли. Или тебя прибить. Или его найти и убить. Нанять частного детектива. Но следить за тобой – это…

– Омерзительно.

– Нет. Это для тебя повод сбежать. Следить, знать и не сказать тебе. Это мазохизм. Не следить и не знать. Тоже мазохизм, но это легче. Легче, потому что я сам себя боюсь. Сам не знаю, что сделаю. Мне кажется, я могу убить. Это нетрудно. Я это вижу. Надо только привыкнуть к этой мысли. И все.

– Это была блажь. Эпизод. Так с каждым бывает. Сам знаешь.

Трудно произнести эти слова. С каждым словом я теряю что-то очень важное. Но ничего. И это скоро пройдет. Я знаю. Я справлюсь.

– Правда?

Вместо ответа я его целую. Целую, потому что люблю.

Как мне повезло! У меня есть Димитрий. Старый добрый друг и любящий муж в одном лице. Разве может быть такое на свете? Надо только его полюбить. Да я и люблю его. Я к нему привыкла. Он знает меня как облупленную, я знаю его. Он прощает мои слабости, я прощаю его слабости. Все просто замечательно! Дай бог каждому.

– Анна Петровна, вы замуж собираетесь? – спросила меня Лухтина, блестя глазами от любопытства.

Теперь Димитрий снова заезжает за мной. Почти каждый день. И мы едем к нему домой. Заниматься любовью. Все это видят. Вся больница. Ну и что? Кого это трогает?

– Моя личная жизнь никого не касается. Если она не мешает лечебному процессу, – холодно отрезала я и окинула Лухтину таким взглядом, что она стала заикаться.

– Я н-ничего н-не имела в-в виду т-такого, – пролепетала она.

– Вот и не имейте.

Да здравствует железная кнопка по имени Зарубина! Да здравствует ее литой панцирь, от которого жизнь отлетает горошиной! Да здравствую я! В прямом смысле здравствую. Я выздоравливаю и становлюсь самой собой. Черствой, холодной стервой. Я даже Ленке так и не позвонила. Ну и что? Она, надеюсь, поймет, что мне не до нее. Что мне на нее глубоко наплевать. И мне глубоко наплевать на ее праведного мужа! На ангела из преисподней, предающего всех направо и налево. Беспокоиться за тех, кого приручили, – неприлично до непристойности. Вы сами мостите себе дорогу в ад, в то время как прирученные вами считают каждый булыжник.

К нам пришел новый зам по лечебной работе, мой ровесник. Парашютист от Минздрава. В муниципальную больницу! Хотя надо начинать свою карьеру с чего-то. Мы сразу с ним сцепились. Я явилась в его кабинет по вызову.

– У вас плохо составлен отчет, – холодно сказал карьерист со стропами парашюта за спиной.

– Появились новые формы? – удивилась я.

Я всегда делаю все безукоризненно. Лучше многих. Такая у меня привычка.

– Нет. У вас просто плохо составлен отчет.

Его что, Седельцов науськал? Самому страшно, решил натравить прохожего, который «проходи, не задерживайся», – так, что ли? Или это самодеятельность, творчество посредственного художника от недомыслия и отсутствия воображения?

– Может, покажете образец? – деликатно поинтересовалась я.

– Вы заведуете отделением. Это ко многому обязывает. Вы обязаны знать. Здесь не школа.

Мне захотелось скрутить его за галстук и треснуть его головой об его же собственный стол.

– Послушайте, – мягко сказала я. – Вы заместитель главного врача по лечебной работе. Это тоже ко многому обязывает. Сначала покажите себя как высококлассного специалиста, потом учите работать. Если получится! И то и другое!

Я довела карьериста до белого каления. Он орал, и у него тряслись руки. Я наблюдала за его конвульсиями со стороны, как экспериментатор за подопытным кроликом. Конвульсии карьериста представляют неоценимый научный интерес. Рекомендую попробовать. Повеселитесь от души.

Я вышла из его кабинета такой же целомудренной, как и пришла. С девственно-чистой уверенностью в себе. В его кабинет тут же влетела секретарша. Та самая бедная дурочка, любовница Седельцова. Из-за муниципальной бедности у них с замом одна секретарша. Интересно, она станет отрабатывать барщину на двоих? Или Седельцов ее не подарит на блюдечке? Я бы на ее месте вплотную занялась карьеристом. Он холост, и у него нет мозга. Ни грамма.

Я цинична. Ну и что? Вам не должно быть никакого дела до чужой жизни чужих людей. Не ваше дело! Чужая жизнь – табу. То, что я говорю о других, я говорю самой себе. Свои комментарии о других я никогда не обнародую. У меня просто нет друзей, с которыми можно делиться. Это большой плюс. Никогда не рассказывайте о себе другим людям, можете потерять что-то очень важное. Отсутствие друзей снижает искушение до минимума. Заведите приятелей, этого вполне довольно. Не скучно и не напрягает.

– У тебя есть друзья? – спросил меня Димитрий.

– Вряд ли их можно назвать друзьями. У меня к ним двояковыпуклое отношение. Смотря чего ты от них ждешь.

– А чего ты ждешь от своих друзей?

– Все и ничего. Когда как. Друзья – это люди, с которыми просто проводят свободное время. Легкие, ни к чему не обязывающие отношения.

– Понятно, – сказал Димитрий.

Еще бы! Ему понятно, что я сказала, но не все могут понять мое мировоззрение. Хотя оно проще пареной репы. Когда мне что-нибудь очень нужно, друзья исчезают как дым. Когда мне от них ничего не нужно, они тут как тут.

И забудьте все благоглупости о любви. Любовь – самая незатейливая штука на свете. С точки зрения медицины это приманка для воспроизводства вида. Объединение взаимовыгодных интересов на уровне подсознания: с одной стороны, мужской инстинкт продолжения вида, с другой – женский инстинкт сохранения вида. Капните в этот немудреный коктейль пять капель половых гормонов и пару капель эндорфинов, и мужчину с женщиной потянет к сексу. И все. Ни больше ни меньше. Простая биология.

Если кто-то царапнул ваше сердце, используйте заместительную терапию – чужое сердце. Кто-то имеет вас, кого-то имеете вы. Правило сообщающихся сосудов.

У меня все отлично, только мучает бессонница. Но ничего. Это скоро пройдет.

* * *

– Что нужно сделать, чтобы тебя любили? – спросил меня Димитрий.

Я для него гуру? Сэнсэй потустороннего мира? Он старше меня на пятнадцать лет! Он меня должен учить жизни, а не я его.

– Вообще ничего, – ответила я. – Абсолютно.

Он смотрел на меня так, словно ждал продолжения. Хорошо. Ты сам этого хотел. И я рассказала ему свою теорию об одном действующем полушарии мозга. О разновидностях тяжелых прикладов жизни. О травмах головы и сердца, полученных путем воздействия тяжелых тупых предметов.

– Ясно, – сказал Димитрий. – И что теперь?

Я пожала плечами. Откуда я знаю? Кто не успел, тот опоздал.

– Ясно, – снова повторил Димитрий.

Что ему ясно? Хотя какое мне дело? Ясно так ясно.

На первом этаже больницы я увидела Резникова, больного с лимфогранулематозом. Мы обнаружили у него эту болезнь, поставили диагноз и отправили в гематологию. Лимфогранулематоз протекает благоприятно, если его своевременно обнаружить и правильно лечить. Намного хуже, если течение неблагоприятное. Из гематологии Резникова направили на операцию по удалению селезенки. Он стал жить на химиотерапии и лучевой терапии. Прошло около полугода или год. Резников сидел внизу, его лицо было синюшным, он тяжело дышал. Ему было хреново. Очень. По-другому не скажешь. Я помню его сильным, большим, улыбчивым человеком. Он улыбался даже тогда, когда ему поставили диагноз лимфогранулематоза. Он шутил с медсестрами и заигрывал со мной. Просто так. Он был балагуром в хорошем смысле слова. Резников тогда чувствовал себя сильным, здоровым, успешным.

Я увидела его и встала как вкопанная.

– Не узнала? – сипло спросил он меня.

– Узнала, конечно.

– Замуж не вышла?

Я покачала головой.

– Я на тебе женюсь. Подожди.

Я взяла его за руку. Он смотрел безысходно вдаль, в никуда. Он тоже смертельно устал.

– Я не знаю ни одного неблагоприятного исхода лимфогранулематоза. В литературе нет никаких данных на этот счет. Во всей мировой медицинской литературе, – соврала я.

– Литература и жизнь – разные вещи. С кого-то надо начать.

– Глупости! – разозлилась я. – За кого мне замуж тогда выходить? За труп? Я что, так и помру старой девой?

Он расхохотался. Он смеялся и хрипел до темной синевы носогубного треугольника. Я хохотала вместе с ним. Мы хохотали так, что на нас оборачивались.

– Вы обо мне подумали? – спросила я, вытирая слезы. – Черствый вы человек!

– Ну, смотри! – сказал Резников, блестя глазами. – Ты обещала!

– Чтоб у меня язык отсох!

Я дала клятву запросто. У Резникова есть любимая жена. Она ходила к нему каждый день, носила всякие вкусности, кормила, расчесывала и тоже держала его за руку. Он с ней тоже тогда заигрывал, а она нас смущалась. Завидно до ужаса!

Честно говоря, согласно деонтологии не стоит говорить больному о смерти непродуманно, не подготовив к этому заранее. Нужна хотя бы короткая увертюра. Но иногда и в правиле должны быть исключения. Как и сейчас. Тем более что Резникову еще жить и жить.

Я пришла в свое отделение и вдруг посмотрела на своих больных другими глазами. Больная Уткина лежит с хроническим агрессивным гепатитом, с непрерывно рецидивирующим течением. Цирроз печени и смерть, немного раньше или позже. Уткиной двадцать четыре года, мать нашла ее у подъезда собственного дома. Ее единственный, родной ребенок сидел на корточках и трясся всем телом. Ребенку была нужна доза. Ребенок дозу потом получил, а вместе с ней и ласкового убийцу – гепатит С. Уткина умрет в двадцать пять лет или немного позже. Такая история, совсем короткая и простая.

Все мои больные тяжелые, один тяжелее другого. На то я и завотделением. На то мы все врачи. Кому разгребать боговы авгиевы конюшни? Только ответственным лицам, ангелам жизни с синими или красными корками.

Я чувствую жалость к своим больным. К Резникову. Мое сердце плачет. Тихо-тихо. Это ужасно. Это непрофессионально. Это лишает врача уверенности в себе.

Как я теперь буду работать? Что мне делать? Не знаю. Лучше бы больные меня раздражали. Ей-богу! Им же самим так лучше. Вот так. Сплошная жизненная тавтология.

* * *

Я встретила в городе Виктора, любителя молоденьких барышень. Он бежал ко мне через улицу, запруженную машинами, махал рукой и кричал:

– Анна! Анна!

На него смотрели как на больного. Пешеходы, водители и я.

– У вас с Трубниковым все нормально? – спросил он с ходу.

– Все, – удивилась я. – А что?

– Он какой-то пасмурный в последнее время.

Неужели у Димитрия проблемы с бизнесом? Он мне ничего не говорил. А я-то думала, мы друзья. Хотя бы. Ему что, на меня наплевать?

– В любом случае мое предложение остается в силе, – напомнил Виктор.

– Какое предложение? – насмешливо прищурилась я.

– Будьте со мной – и получите все, что пожелаете. Обдумайте. Это серьезное предложение.

Слава богу! Спасибо тебе, любитель литературных штампов. Я уже решила, что стала старой и мужчины перестали на меня реагировать. По крайней мере карьерист на меня не реагирует. Может, он гей? Или асексуал?

– О’кей, – согласилась я. – Составьте бизнес-проект и вышлите факсом. Вас вызовут, если понадобится.

– Вы – оружие массового поражения, – неумело флиртовал любитель штампов. – Сами того не замечая, вы мимоходом разбиваете сердца.

– Сердце – это мышечный орган, наполненный кровью. Работает как насос. Его невозможно разбить.

– Вы все шутите.

– Это серьезная шутка. Обдумайте.

– О’кей! – обрадовался тупица.

Между прочим, он старше Димитрия. Ходячая иллюстрация на тему сатиризма. В жизни полно ходячих иллюстраций парасексуального толка. Если бы я была сексопатологом, уже накропала бы статейку в научный журнал.

Я вернулась домой и позвонила жене друга Димитрия. Они ведут общий бизнес. Завела разговор ни о чем, чтобы незаметно выудить нужную информацию. Из беседы с ней я выяснила, что в бизнесе все безоблачно. Или она ничего не знает.

Явился Димитрий, я приступила к допросу.

– У тебя все в порядке?

– В смысле?

– С бизнесом все в порядке? Скажи честно.

– Лучше не бывает.

– Тогда почему ты такой пасмурный?

– С чего ты взяла? – помрачнел он.

– Поклянись. Дай зуб на холодец.

– На.

Он вынул зуб и положил мне в ладонь. Я полюбовалась его зубом в своей ладони. Что-то не так. Почему он мрачнеет?

Если у твоего мужчины меркнет фаллический символ, восстанови его. Я сделала это древним, доступным способом. В постели. Попробовала Димитрия на вкус и выжила.

Ну и что? Я уже старая. Моей любви дозволены и мерзость, и разврат. Даже не так. Я уже устарела для такого разврата, другие раньше начинают. И никакой это не разврат. Ничего особенного. Так многие делают. И самые благонравные, и самые благопристойные граждане. Кто-то рассказывает об этом, кто-то нет. Кому как нравится.

– Ну и как? – спросила я.

– Детский сад, младшая группа, – ответила мерзкая сволочь.

Я что, становлюсь другой? Не такой, как раньше? Мужикам на меня наплевать, даже Димитрию! Что он тогда сейчас так стенал? Стонал, как развратная дева в первую брачную ночь?

– Хорошо. Обойдемся миссионерской позицией, – холодно сказала я.

– Я просто хотел сказать, что опыт – сын ошибок трудных. Тебе нужны ежедневные тренировки. Под моим чутким руководством.

И расхохотался.

– Сволочь! – беззлобно сказала я. Он шлепнул меня по голой заднице.

Вот так мы и переговариваемся штампами. Жизнь обычных людей – огромный штамп. Его даже необязательно ставить в документы. Этот штамп сияет на лбу. «Обычный человек».

Жизнь – самая скучная вещь на свете. Нудная до колик в животе.

Димитрий теперь спит, обхватив меня рукой. Мне жарко, неудобно и нечем дышать. Что я ему сделала?

Я не сплю до утра все ночи подряд. В мою голову настойчиво лезет чей-то зов, бесконечный, протяжный, вязкий. Знакомый-знакомый.

– Кысь! Кысь!

От назойливого зова не отбиться ничем. Даже снотворными. Мне кажется, я сойду с ума. Рано или поздно.

Глава 14

Я ношу медицинские халаты фирмы «Гедеон Рихтер». У них качественная плотная ткань. Это не реклама. Вы сейчас поймете, почему. Халаты фирмы «Гедеон Рихтер» – это халаты унисекс. Они бесформенны, у них застежка почти до самого края подола. Халаты фирмы «Гедеон Рихтер» – балахоны пращуров современных медиков. Врачей времен средневековой пандемии чумы. Надевай маску в виде клюва и маршируй пугать больных. В таком халате женщину можно определить по наличию пояса и талии. Если есть пояс, значит, есть талия, из чего следует, что перед вами женщина. Нет пояса – перед вами мужчина. Или женщина, страдающая склерозом или ожирением. Ну, или беременная. Халаты фирмы «Гедеон Рихтер» очень комфортны для муниципальной больницы, в которой нет денег на кондиционеры для отделений. Кондиционеры в муниципальной больнице – это прерогатива административной верхушки. Хорошо, что в моем кабинете есть кондиционер, но плохо, что их нет в моем отделении. Летом жарко, знаете ли. Потому я снимаю одежду и надеваю халат на нижнее белье. За поясом целомудрия в образе халата фирмы «Гедеон Рихтер» этого никто не видит, если передо мной не ходячий рентген. Думаете, я одна такая? Таких, как я, в больнице полным-полно. Жарко, знаете ли.

Другими словами, я только сняла одежду и взяла в руки свой накрахмаленный халат, как дверь моего кабинета открылась без стука и в кабинет ввалился карьерист.

– Что это…

Я приняла позу фотомодели. Нарочно. Пусть не лезет без стука в девичью светелку! Хам!

Карьерист сначала застыл, потом побагровел, затем вспотел, и его вопрос вместо приветствия остался без продолжения. Он вел себя как девственник. Оказался бы на его месте хирург, даже интерн, была бы совсем другая мизансцена. Я вас уверяю.

– Что вам угодно? – вежливо спросила я, перекинув через руку накрахмаленный халат, как палантин.

Чуть не сказала: «Присаживайтесь. Вот вам зрелища, если вы голодны».

Он развернулся и вышел, плотно и аккуратно закрыв дверь моего кабинета.

Получил урок? Лузер!

Самое смешное, история имела продолжение, но не то, что вы думаете. В больнице вышел внутренний циркуляр носить под халатом одежду. Более того, одежду повелели выдать из числа ветхих хирургических костюмов. Циркуляр был подписан карьеристом по фамилии Решетов. Умора! Паноптикум, а не больница! Честное слово! Я не вру!

Отдел кадров катался от смеха, печатая циркуляр. Смех смехом, а дело делом. Начались народные волнения, камнями было решено побивать меня.

Кому хочется камней? Потому я советую: умейте управлять толпой и направьте ее энергию по адресу.

– Я хочу не только слышать, а видеть эту бумажку. Дай мне ее, – потребовала я у уролога Седых, чья жена работает в отделе кадров.

– Она у меня под стеклом в ординаторской. Мы решили повесить ее на стену. В рамочке, – заржал он. – Разгуливаешь по отделению голой?

Батюшки! Вся больница в курсе.

– Ага.

– Зачем добивать иеромонаха? Он и так не в себе. Его крыша давно в подвале.

– Дай мне его писульку, и я верну крышу на место. А Седельцов в курсе?

– Он на тебя стрелки и перевел. Добрый, позабытый тобой мужичок.

Батюшки! Это не больница, а поместье сурикатов. Ну ладно. Вы еще попляшете, грызуны!

Я явилась в приемную главврача. Седельцов принял меня чуть ли не через час. Он был очень занят. Раньше, несмотря на толпу в приемной, он приглашал меня в кабинет без очереди. Вот так и проходит мирская слава. Мимо. Обожаю говорить штампами. Штампы – квинтэссенция человеческой мысли.

– Вы это видели, Роман Борисович? Над нами смеется весь город, – я сунула Седельцову писульку иеромонаха. – Хотите поставить себя в неловкое положение?

– Впервые вижу, – сообщил патологический лжец и сразу раскололся: – Зачем ты соблазняла этого дурака? Собираешь черепа в кучку, как Верещагин? Апофеоз войны по-зарубински?

Я расхохоталась. Не думайте, что врачи полные профаны, знакомые только с костями и мышцами. Врачи знают много гитик.

– Он вломился ко мне в кабинет без стука.

– Дверь закрывать надо. На ключ. Это больница, а не школьная раздевалка. М и Ж.

– Хорошее воспитание – это детская прививка. Или оно есть, или его нет. Даже главный врач приходит ко мне, постучавшись.

Седельцов зажмурился от удовольствия. Его похвалили. Все любят, когда их хвалят. Это отличный прием для получения желаемого.

– Аннулирую, – пообещал он. – И?

Когда Седельцов хочет харассмента, его рука спонтанно касается брючного ремня. У него это безусловный рефлекс.

«И» осталось на трубе», – подумала я и подняла брови.

– Так что, над нами будут смеяться?

– Иди, Зарубина, – разозлился Седельцов. – В декрет! Хоть девять месяцев от тебя отдохнем.

– Спасибо, Роман Борисович.

Седельцов циркуляр аннулировал и издал нерукотворный декрет о мире. Образно выражаясь, я все же ушла в декрет. Надеюсь, на девять месяцев, несмотря на то, что иеромонах живет в состоянии ненависти ко мне. Она протекает атипично, с обильным потоотделением и выраженной гиперемией кожных покровов. Дабы не было обострений, он не является ко мне в отделение и отводит глаза на больничных конференциях. Сам виноват! Как бы ни сложилась судьба циркуляра, он в любом случае стал бы посмешищем.

Знаете, когда я стала парией, у меня появилась неадекватная реакция на стресс. Вместо того чтобы плакать, я смеюсь. В институте моя группа сачковала с занятий. Я люблю порядок, потому не люблю пропуски, отработки и хвосты. Это напрягает. Но чтобы не выделяться и быть как все, я тоже сачковала. Это было веселее, чем лекции и практика, но неприятный осадок оставался. Нас песочил замдекана в деканате. У всех были угрюмые и проникновенные лица, кроме меня. Я хихикала как ненормальная и давила ногтем на кожу ладони. У меня еще долго был след, синюшно-багровое полулуние. Так я попала в черный список. Но это была ерунда. В школе я получила отличный иммунитет. А замдекана стал моим первым мужчиной. Моим первым мужчиной был толстый мужик с толстыми щеками и толстым пузом. Он ставил мне пары и заставлял ходить на отработки. Вечером, когда никого уже нет. Я отвечала, глядя на то, как он играет брелоком с ключами от автомобиля. На брелоке была голая женщина.

«Хрен тебе!» – думала я.

Потом меня не допускали к сдаче экзамена. Потом я провалила экзамен весной. Потом провалила пересдачу осенью. А потом получила оценку «хорошо» на заднем сиденье его машины. Не «отлично». Забавно, да? Хотя оценка «хорошо» неплоха за экспресс-экзамен в дискомфортных условиях. У меня не было пятна на платье, оно осталось на кожаном сиденье машины моего первого мужчины. Первого мужчины с запахом тухлых яиц изо рта.

Миф о первом мужчине и первой любви – чушь, глупее которой нет. Я ненавижу это вспоминать. Вот такая история.

Зачем я это вспомнила?

Теперь я не смеюсь открыто, я смеюсь про себя. Все люди смешные, я тоже.

* * *

Настроение у меня меняется даже не день ото дня, а час от часу. Без всякой причины. То хорошее, то жаль себя до слез. Мое лучшее лекарство от жалости к себе – это работа. Если ты на работе, от жалости к себе отвлекают больные, коллеги, бесконечная круговерть больших и маленьких дел. Мою жалость к себе лечат перспективные линии чужой человеческой жизни. Это параллельные линии, они не пересекаются с моей, потому не мешают, а, напротив, вытаскивают меня из угла, в который я загоняю саму себя.

Я теперь каждый день с Димитрием, чтобы не помнить ни о чем. Самое трудное время между окончанием моего рабочего дня и его приходом домой. Чтобы занять себя, я хожу по улицам и смотрю на людей просто так. Оставляю машину на платной парковке и хожу без цели, без руля и ветрил, как говорит Димитрий. Самое странное, я почти не вижу счастливых людей. Может, они берегут свое счастье от чужих глаз?

Как-то раз я увидела старика, он играл на губной гармошке и гитаре. Своей единственной ногой он бил в барабан. Сидячий одноногий, никому не нужный оркестр. У его ног лежала шапка, в ней почти совсем не было денег. У старика был голодный и несчастный вид. Глядя на него, я вдруг подумала:

«Что, если моя жизнь не удастся и я умру в коробке под мостом?»

Я положила в его шапку деньги. Много денег, чтобы откупиться от неудавшейся жизни и коробки под мостом. И поспешила уйти. Все знают, неудача заразна. Неудача – особо опасная инфекция, человечество еще не додумалось, как ее избежать.

Я снова заглядываю в чужие окна, как в детстве. Зачем? Наверное, чтобы найти счастливых людей, как когда-то искал их мой несчастливый дед. Чтобы найти образец для своей мечты о другой, непохожей жизни. Тоска по особенной жизни гложет мое сердце, как неизлечимый ревматизм. Хандра каждый день выгрызает из моего сердца по одному кусочку. Они совсем маленькие, но это больно.

В самом центре сохранились старые одноэтажные дома. Целый квартал. Остров патриархальной жизни, заповедник моего детства. На крышах домов печные трубы; если прийти сюда зимой, я услышу запах моего детства. Только пышек таких уже нет. Есть пышки «Thomi’s Pastry», без запаха и вкуса. Их продают уже остывшими и едят с кремом вместо яблочного повидла. Они не обжигают пальцы, и на них не нужно дуть, сложив губы трубочкой. Пышки «Thomi’s Pastry» – символ умершего детства. Их можно разогреть в микроволновке до ожога на пальцах. Детство не разогреть ничем.

В квартале моего детства разбитая асфальтовая дорога, она медленно и устало шагает между старых, усталых домов. У старых домов сохранились палисадники. Пыльные, заброшенные, только трава. Одни сорняки. И они устали расти. Они пригибаются к растрескавшейся, твердой, как застывший цемент, земле. В моем городе даже живучие сорняки устали жить.

Я набрела на старый дом, одно из его окон светилось, как апельсин. Под оранжевым абажуром за круглым столом сидели мужчина и женщина. Чуть старше меня. Они пили чай и говорили, спокойно и умиротворенно. И вдруг пощечина через стол. От него ей. Чашка вдребезги. Он ушел, отшвырнув стул, она плачет, закрыв лицо руками.

Картинка из чужой жизни для постороннего зрителя. Для меня – маленькая трагедия, для них, наверное, большая.

Может быть, все дело в проклятой любви? И у них тоже? Тебя любит икс, ты любишь игрек, а игрек любит зет. И получается, что счастья на свете не бывает. Лишь круговорот невезения и разочарования природы.

Тоска. Беспросветная тоска. Такая тоска, что выть хочется! И жить не хочется.

Почему мне приходят на ум эти слова? Лезут вкрадчиво, незаметно, сбивая меня с мысли, сбивая с привычного жизненного ритма.

Громко хлопнула вдруг

Крышка на крысоловке,

А в доме – и крысы нет!

Наверное, потому, что в моем доме ничего нет. И в душе нет, и в сердце нет. Ничего и нигде нет. И не будет.

Чтобы излечиться от тоски, следует влиться в толпу. Втиснуться локтями в ее организм и зарядиться ее энергией, раздраженной, деловитой и целеустремленной. Оттянуть на себя кусок энергетического одеяла, чтобы ощутить себя прежним и почувствовать облегчение. Я часто так делаю. Несусь в толпе вслед за ней, вместе переходя перекрестки, забегая в ненужные магазины, покупая ненужные вещи. В толпе не замечаешь лиц, тебе некогда, надо успеть. Куда? Неизвестно.

Сентябрьское вечернее солнце низко ложится и слепит глаза. Все люди, идущие внутрь солнца, окутаны его светящимся ореолом. Окантованы его лучистой каймой. Абсолютно все люди, и плохие, и хорошие. Я увидела впереди себя полыхающий нимб русых волос, и мое сердце забилось как сумасшедшее. Сердце выскочило из моей груди и помчалось за полыхающим нимбом. Не раздумывая. Без моего разрешения. А я бросилась догонять мое сердце. Я тронула его за рукав, ко мне обернулись чужие глаза постороннего человека.

– Простите, – сказала я. Развернулась и ушла.

Как-то перед католическим Рождеством меня понесло пошататься по улицам, поглазеть на праздничную толпу и город. В одиночестве. Под настроение. Я забрела в переулок, освещенный одним фонарем. Подняла голову к небу и стала ловить ртом снежинки. Я слышала, что так можно поймать удачу. Узнала и решила ловить. И вдруг услышала скрип снега за спиной. Я резко обернулась и увидела молодого парня, который все время шел за мной, то появляясь, то исчезая, как черт из коробочки. Я помню, меня тогда охватил безумный, животный страх. Я помчалась к свету, где были люди. Огромная праздничная толпа. Еле-еле поймала такси и приехала домой. Когда я вошла, мои руки еще дрожали. Знаете, почему я это рассказываю? Потому что в этот раз у меня так же дрожали руки и мне было страшно до смерти.

После моей первой прогулки туда, не знаю куда, Димитрий уже был дома, когда я открыла дверь его квартиры. Он стоял в прихожей в домашней одежде, и он не спросил, где я была.

– Мне нужно работать, – сказал он, глядя, как я снимаю туфли.

Я снимала туфли и рассматривала свою юбку с огромными бежевыми цветами на кофейной гуще. Цветы в грязной, коричневой жиже. Отвратительно! Никогда не надену эту юбку.

Димитрий постоял и ушел. Молча. И слава богу. Я устала до чертиков. Пошла на кухню и съела булку, запивая растворимым кофе. Лень было разогревать еду.

Пора ложиться спать, а его нет. Я вошла в кабинет, он сидит и таращится в невключенный монитор.

– Я была у родителей, – сказала я и обняла его.

– Хорошо.

– Пошли спать.

– Ты иди. Я скоро.

Теперь я возвращаюсь домой до его прихода. Кто нас с ним вылечит от тоски?

Я решила бросить это занятие – бродить по улицам без руля и ветрил. Зачем душу свою бередить? Только хуже.

* * *

После истории с циркуляром мне проходу не дают балбесы из нашей больницы, особенно хирургическая часть популяции. Поголовный ходячий рентген в упаковке из сальных шуточек. Они шутят, я не возмущаюсь, а смеюсь, потому что смешно. Хирурги сплошь и рядом мужланы, игра с жизнью и смертью накладывает на них отпечаток веселого цинизма.

Бедные дурочки, никогда не выходите замуж за хирургов. Они будут изменять вам с медсестрами в поте лица. Никогда не бросайте хирургов. Их руки – это руки пианиста. Если руки их не послушаются, они сыграют реквием больному прямо в операционной.

В операционных у нас звучит музыка, «Высокая месса» и «Магнификат» Баха. Так повелел Седельцов. Я уважаю его вкус. Величественная, божественная музыка со стороны напоминает соборование. Этакое превентивное отпевание перед потенциальным уходом в другой мир. Мало ли что.

Сам Седельцов тоже хирург, но сейчас он оперирует в основном грыжи и аппендицит. Аппендицит за семь минут. Раз – и готово. Больной еще не успел испугаться, как его на каталке везут в реанимацию отойти от наркоза.

Я сходила в лабораторию за результатами исследований Любшина, лежащего у нас с обострением панкреатита, и теперь торопилась в свое отделение. Ненавижу ждать! Навстречу мне попался иеромонах. Он семенил, опустив глаза долу. За ним шли Седых с напарником по урологическому лечебному процессу. Завидев нашу пару вместе, два балбеса затянули арию басом-профундо:

– И девочки раздетые в глазах…

Иеромонах сжался, побагровел, вспотел и заспешил в свою келью замаливать неведомые грехи.

– Хотите, чтобы меня выперли с работы? – холодно поинтересовалась я.

– С ума сошла! – оскорбились урологические мужланы. – Чтобы только мальчики раздетые в глазах? Ни за что на свете!

Их глаза рентгеном прошвырнулись по моему поясу целомудрия фирмы «Гедеон Рихтер». Да здравствует «Гедеон Рихтер»! Надеюсь, вы меня понимаете?

Пока работала с больными, в голову лезли самые нелепые, самые дурацкие мысли. Я вдруг представила себя Маргаритой с коленом, распухшим от поцелуев. С теми же мыслями вернулась в свой кабинет и подняла подол халата.

А что? Симпатичные колени. И ноги ничего. Очень даже. Дай бог каждому.

Дверь без стука раскрылась, и в кабинет ввалился Месхиев. Подол халата упал вниз вместе с глазами Месхиева. Я даже не успела возмутиться.

Его глаза вернулись на место и заблестели глицерином.

– Так и знал. Здесь всегда можно рассчитывать на клубничку. Стриптиз для себя?

– Припадок нарциссизма. Любуюсь своей наготой.

– Можно на бис?

– Что вы ко мне привязались? – раздражилась я. – Вокруг полно женщин, красивых, привлекательных, умных. Почему я? Что во мне такого?

– Манкость, – не задумываясь, ответил Месхиев. – Глазами глянешь – и слопаешь за секунду. Целиком. Только косточки хрустят. Хрум-хрум.

Слышала я про эту манкость. И что это такое? Интересно узнать мнение внешнего эксперта как особи альтернативного пола.

– И что такое манкость, ребе?

– Обещание рая на земле.

Дуля тебе, а не рай!

– Ты какая в постели? – беспардонно полюбопытствовал Месхиев.

Мерзавец! Чем ответить на наглость? Изображать тургеневскую барышню – людей смешить. Лучше спустить на тормозах. Делать вид, что тебе все нипочем и все будет отлично.

Все мужики – причудливые и нелепые создания. Кора их головного мозга цветет редкими проплешинами сухого лишайника. Если в общении с тобой мужчина переходит границы приличий, это означает, что он тебя хочет, а получить не может. Это уязвляет его самолюбие и снижает самооценку. Унижение трансформируется в дедовщину. Ему так легче мириться с поражением. Дай ему понять, что это тебя оскорбляет, и он получит бесплатный бальзам на душу. Вот и выкуси вымпел, лузер!

– В постели? Бревно бревном. Передай по цепочке, – холодно отрезала я. – Короче. Какими судьбами?

– В наше отделение снова поступила твоя одноклассница Стаценко. С рожей. Тяжелая. Не знала?

Тогда я поняла значение метафоры «гром среди ясного неба». Еще секунду назад мне было весело, более того, я любовалась самой собой. И внезапная слабость до ледяного пота. Мокрая, обмороженная спина. И ладони, и ступни. Все-все. До темноты в глазах.

– Ты что, Анька?

Я услышала со стороны голос Месхиева. Невнятный, как шум воды в бассейне. Ныряешь с головой, и вода с шумом обтекает и выталкивает тебя из себя. К чертовой матери!

– Ничего, – ответила я и села. – Все нормально.

На меня в упор смотрели миндалевидные глаза Месхиева, морщины от них разбегались ногами паука-сенокосца. Он сидел на диване, обняв меня за плечи, другая рука на моем бедре.

– Аня, Анечка, – повторял он. – Что с тобой? Успокойся.

А я видела капли пота на его виске и слышала, как тяжело он дышит.

– Руки, – сказала я.

Он убрал руки и отвернулся. На поле моего туго накрахмаленного халата остался вдавленный отпечаток его ладони.

– Прости, – попросил он.

– За что?

Месхиев хороший человек и отличный хирург. Не нужны между нами сложности. Все должно быть по-старому. Он меня отлично понял. Я его простила.

– Может, ты это?.. – спросил он.

– Нет. От духоты, наверное.

Откуда у меня может быть это? Я регулярно пью таблетки. Хорошо, что он ничего не понял. Ни к чему это.

– Как она?

У меня язык не поворачивался назвать ее имя.

– Температура сорок. Лихорадка, бред. Не в себе. Зайдешь?

– Да. Только не сегодня. Завтра.

Я боялась к ней идти. Я боялась увидеть ее мужа. Я не знала, что будет, если я вновь его увижу.

– Ну, как знаешь.

Месхиев поднялся с дивана.

– Тебе лучше?

– Определенно.

– Пойду я тогда. Ты меня прости.

– Угу.

Я уже и забыла о нем. Я думала о Лене и ее муже. О том, что они живут в районе, который обслуживает наша больница. О том, что мне не избавиться от них никогда. Они всегда будут являться ко мне в самый неподходящий момент. И травить мою душу своим существованием до конца жизни.

За окном пошел дождь. С улицы тянуло запахом мокрой земли и сырых грибов. Терпкий, пряный запах раздавленных грибов. Грибов, которые нельзя есть. Их тела разъедены канцерогенами и токсинами. Отравлены отходами большого города.

Я сидела на работе допоздна, пока не стемнело. Я все решала, идти или не идти. Зазвонил городской телефон.

– Ты скоро? – спросил Димитрий.

– Скоро, – ответила я. – С базой данных закопалась.

Я почувствовала облегчение. Димитрий, мой невольный ангел-хранитель, отложил Голгофу на завтра.

Я выключила память поворотом ключа в амбарном замке и поехала домой под осенним дождем, ни о чем не думая. Останавливалась на светофорах и бездумно смотрела на вырезанные в белесых стеклах машин черные силуэты. Потом ехала дальше по родному, недружелюбному городу. Фары «Лексуса» выхватывали одномерные углы домов, безлюдные автобусные остановки, черные пасти подземных переходов, землистые лица редких прохожих. Сюрреалистичный, темный, затаившийся город в ненастье неплохая иллюстрация для плохого настроения.

Повернув на проспект, машина застряла в гудящей пробке. Я переключила приемник на «Авторадио». Хотя куда сворачивать? Уже поздно перестроиться и поменять маршрут в прямом и переносном смысле.

– Почему я не взяла зонт?

Смрадное дыхание автомобильных легких смешивалось с моросящим осенним дождем. Я мерзла в первые дни сентября, всегда теплые и солнечные в моем городе. Я поежилась и включила печку. Мне хотелось только скорее принять горячую ванну, поесть и лечь спать. Дорогу к дому шлагбаумом перекрыла автомобильная пробка.

– Что за мерзкий день?

Я вздрогнула от воющих со всех сторон сигналов и нажала на газ. Гигантская автомобильная анаконда ожила и медленно поползла по городским джунглям в сторону гор.

Я, как обычно, не могла заснуть. Я думала об изящной словесности и моей бабке. Она изящно выражалась и держала при себе доску, ощетинившуюся гвоздями. Она называла возлюбленных предметом любви. Старинное выражение. Самое нелепое словосочетание, которое я когда-либо слышала. Я вдруг подумала, что моя бабка была несчастна. Несчастлива именно как женщина. И мой замечательный, умный, образованный дед был не тем, кто ей нужен. Может, у нее был свой предмет любви, который ей так и не достался. Ей достался мой дед, и в наказание за свою неразделенную любовь она изводила его всю жизнь. А может, она не получила любви именно от деда, который любил ее меньше своего дела. Или у деда был свой предмет любви, о котором никто не знал, кроме бабки. Может, именно мой дед изводил ее всю жизнь своей нелюбовью?

Я закрыла глаза, чтобы увидеть предметы любви. И ничего не увидела. Я определила их на ощупь. Предметы любви были холодными, ниже температуры человеческого тела. И теплыми, выше температуры человеческого тела. Я определила предметы любви на ощупь и сразу отдернула руки. В них были забиты огромные, хорошо заточенные гвозди, остриями наружу. И в тех и в других.

Глава 15

Мне страшно, что я никогда не смогу радоваться жизни, как прежде. Быть беззаботной и глупой. Мне жаль инфантильную дурочку, которая во мне умерла. Лучше бы я осталась бестолковой и тупой амебой. Было бы много легче. Мне не жаль только того, что кошмар моего детства по имени Толик скончался вместе со смертью инфантильной дурочки. Я бы о нем и не вспомнила, если бы в памяти не всплыла моя бабка.

Сама того не заметив, я перестала называть про себя Дмитрия Димитрием, только Димой еще не привыкла.

Что же так на душе тяжело?

Дмитрий похудел, похудел так, что под его глазами появились мешки. Он стал выглядеть старше. Я тоже старею. Я смотрю на себя в зеркало только для того, чтобы поправить макияж. И все.

– Пойдем завтракать, – позвала я.

– Не хочу, – ответил он.

– Надо есть. Иначе гастрит, запах изо рта, потом язва.

– Ну и черт с ним, – вяло ответил он.

Мы с Дмитрием перестали заниматься любовью, спим на разных концах кровати и почти не разговариваем. Зачем я здесь?

– Может, мне уйти? – спросила я.

Он промолчал. Я уронила голову на стол. На скрещенные руки.

– Знаешь, чего я хочу? – сказал он. – Перерезать тебе шею.

В его руках был столовый нож. Таким ножом сложно разрезать и кусок мяса. Нужен тесак, хороший кухонный тесак.

– Так мне уйти?

Он молчит, и я молчу. Чего мы ждем?

– Может, все образуется? – наконец сказал он.

– Может.

Я пересела на его колени, чтобы побыть инфантильной дурочкой. Хоть немного. Он прижал меня к себе. И я опоздала на работу.

Все изменилось, или я стала замечать то, чего не замечала раньше. Лопоухий щенок Рябченко открыто грубит, но мне даже лень поставить его на место. Мне все равно. Он больше не лижет мне руки, он жжет меня своими глазами и отворачивается, когда я это замечаю. Мои медсестры и врачуги подшучивают над ним, он стесняется, смущается и ведет себя как идиот. Малолетний придурок. Раньше ему было все равно, теперь нет. Обожание трансформировалось в постыдное, тайное вожделение. Моя двусмысленная слава набрасывает флер грязи на его нелепые детские чувства. Из светлого божества я превратилась в блудницу на звере багряном. Или я никогда не была для него божеством? Может, мне это только казалось? Обожание, любовь, привязанность, уважение сродни хлопку одной ладони. Бац! И ничего уже нет. И не было никогда. Маршируй по жизни дальше. Бодро и весело. Или злобно. Или как-нибудь еще.

Что он все время пялится на меня? Надоел. Все надоели! Все!

Мне надо идти в хирургию, я откладываю это час за часом, минуту за минутой. У меня полно неотложных дел. Я заведую отделением, у меня тяжелые больные, один тяжелее другого. Я нужна своим больным, и я трусливая, инфантильная дурочка.

Меня тревожит только одно. Что, если он там? Что мне тогда делать? Обойти глазами? Или сказать как ни в чем не бывало «здравствуй»? Или сбежать, пока он меня не заметил? Или что? Кто мне подскажет? Господи, как не хочу я туда идти! Может, не следует? Это совсем необязательно. Попрошу Месхиева, ей сделают все, что положено. Лучше, чем все, что положено. Месхиев сделает для меня все, что я попрошу. Не ходить, и все! Завтра у меня ночное дежурство. Может, завтра зайти? Ночью. Его тогда не будет. Не сидит же он у нее сутками. Может, завтра он работает на своем складе? Точно. Завтра.

Я зашла к ней после обеда. В тихий час. И встала в дверях палаты. Она была без памяти и скулила, как брошенный щенок. Вы слышали, как скулит брошенный щенок? Жалко-жалко. Так жалко, что хочется бежать без оглядки и закрыть все окна и двери, чтобы не слышать и постараться скорее забыть.

– Заткнись! – выкрикнула ей женщина с соседней койки. – Надоела!

Надоевший щенок продолжал скулить. Жалобно-жалобно. Тихо-тихо. Так тихо, что и не слышно.

– Сил больше нет, – сказала мне ее соседка. – Я с ума сойду. Круглые сутки, с утра до вечера. Я на лечении, а не в пыточной.

И чужая женщина вдруг заплакала.

– Сил больше нет. Сил больше нет. Сил больше нет! – повторяла она и плакала. – Я сойду с ума! Пусть переведут меня в другую палату! Попросите, прошу вас. Помогите мне. Пожалуйста!

– Мы снижаем ей температуру, но это ненадолго, – сказал Месхиев. – Она снова взлетает до сорока. За всю жизнь она получила столько антибиотиков, что ее организм перестал на них реагировать. У нее гиперемия до паха. Хреново.

Он помолчал.

– Слава богу, что хоть в короткое время улучшений она отдыхает. Недолго.

Он снова замолчал. Так мы и расстались молча. Что тут скажешь?

Я зашла к ней ночью, на следующий день. Она бредила. Металась в кровати и бредила.

– Игоречек. Родненький. Не бросай меня. Пожалуйста! Пожалуйста! Я без тебя умру. Не бросай! Я что хочешь сделаю. Ноги буду твои целовать. Любимый мой. Родненький. Как я без тебя? Господи! Будь со мной. Не бросай меня! Господи!

Ее узкие восковые пальцы цеплялись за белую казенную простыню. Цеплялись, как за последний кусок надежды. Ее внимательные, неподвижные, слепые глаза лихорадочно вглядывались в белый казенный потолок. За казенным потолком было небо, а за небом – бог.

Разве она не знает, что богу на нас наплевать?

– Мамочка! Помоги мне. Дай водички холодной. Где ты, мамочка? Я не хочу умирать, – безнадежно скулил брошенный, жалкий щенок.

Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Бесконечно, вечно, разрывая душу и сердце в клочья.

У ее кровати сидел Игорь. Он сидел, согнувшись, ссутулившись, сгорбившись, закрыв ладонями уши так, что побелели ногти.

– Подснежники. Дождь из подснежников, – тихо и жалобно скулил заброшенный щенок. – Когда это было? Игоречек. Когда? Помнишь?

Ее муж закрывал уши ладонями так, что белели его пальцы.

В полутемном коридоре, поодаль у окна стояла ее соседка.

– Я не могу спать. Бессонница. Не сплю ни днем, ни ночью. Мне сказали, что в отделении свободных мест нет, потерпите. – Она помолчала и добавила: – Мне жаль ее мужа. На чем только силы держатся? Тащить на себе всю жизнь тяжелобольную женщину. Сколько для этого надо сил? Не знаю.

Она вздохнула и замолчала, вглядываясь в темень за окном. Брошенного щенка не было жаль никому, даже мужу. Устали все. А мать ее давно умерла.

– Обещали скоро перевести, – не оборачиваясь, сказала женщина. – Как только место освободится. А я к тому времени уже с ума сойду. Сил моих нет. Никаких.

Она снова замолчала.

– У меня хороший муж. Не приведи бог. Чувство долга – страшная вещь. Похоронить родных заживо? – Она вздохнула. – Нет. Не хочу быть обузой. Лучше в омут.

Я решила больше не приходить. Уйти в свою жизнь без забот и хлопот. Я купила самые дорогие лекарства, Игорь и не узнает. Подумает, что от отделения. А Месхиев сделает все, что нужно. Из кожи вылезет. Он обещал.

Я шла в терапевтический корпус, думая, что омут – это последнее, о чем думают люди. Они цепляются за жизнь до последнего. Зубами, когтями, силой или слабостью своего духа. Надежда теплится даже в тех, кто знает, что умрет в любом случае, завтра, или послезавтра, или через полгода. Знаю по своим больным.

Я шла к себе, чувствуя облегчение. Я поставила в этой истории точку. И не хочу больше ничего знать ни о Лене, ни о ее муже. Я только желала, чтобы в моей жизни с моими близкими не было ничего похожего, потому что этого я не перенесу. Перед моими глазами вдруг всплыло лицо деда, обезображенное смертью от удушья и одиночества. Я никогда не видела его умершим, но сейчас видела его лицо так же ясно, будто сама была за стеной его комнаты в ту самую страшную для него ночь. Не приведи господь! Ни за что на свете!

Господи, что же так мерзко на душе? Как же жить дальше?

* * *

Я встретила Игоря у магазина возле больницы, почти у самой парковки. Торопилась домой после работы, в свою жизнь без хлопот и забот. Он шел, ссутулившись, глядя себе под ноги. Заметив его, я отстала, чтобы не столкнуться глазами. Мне было никак, просто решила переждать. Избежать трудного разговора о больной жене и тяжелой жизни. Ускользнуть от ненужного сочувствия, бесполезной жалости, никчемного, пустого диалога. От еще одного слоя тяжкого груза на душе. Душа человеческая не штанга, и человек не тяжелоатлет. Душа человеческая такая тонкая и хрупкая, что легко рвется и бьется даже от незначительного напряжения, любого, самого ничтожного давления. Я решила беречь себя.

Он шел, я смотрела ему вслед. Его руки были бессильно опущены. Он ничего в руках не нес, и он не походил на Шагающего ангела, в руках которого светится его сердце. Шагающий ангел бережно несет его в своих ладонях, чтобы кому-то отдать. Тому, кому это важнее всего. Отдать и умереть. Шагающий ангел – фигура трагическая, согласно концепции Ермолаева. Это вымышленный образ бескрайнего воображения художника. Среди людей ангелы не живут. Среди людей живут люди со своими трагедиями; для них эти трагедии большие, для остальных – маленькие.

Игорь вдруг остановился, словно запнулся. И медленно развернулся ко мне. Он, не двигаясь, смотрел на меня, я на него. Долго-долго, пока черные дыры наших глаз не встретились и не закрутились гигантской воронкой. Гигантской черной воронкой из ядовитых лепестков розы ветров, зеленой и сиреневой. Таких цветов в природе и не бывает. Это цвет крыльев ангелов из преисподней.

Мы сцепились, как парные хромосомы, на заднем сиденье моей машины. Мы сдирали друг с друга одежду, как в последние мгновения перед концом света. Мы преступники, и мы это знали. Завтра могло и не быть. И надо было успеть до тех пор, пока не постучит наша совесть.

Я сама сняла с себя белье и подставила, подняла свои бедра навстречу. Сил не было ждать и терпеть. Я кричала от боли и наслаждения, цепляясь зубами и когтями за чужого мужа умирающей женщины. Я видела горное озеро с ледяной до ожога водой. Я видела в его черной тьме канкан белых ног, мелькающих, словно в калейдоскопе. Кружащихся с немыслимой скоростью белых-белых ног в черных туфлях, отливающих антрацитом. Я видела белоснежную звезду с черной, угольной каймой по краю в самом центре бездонного горного озера.

Я услышала, как он коротко всхлипнул и рухнул на меня, а я обхватила руками его влажную спину. Мы сидели, не разнявшись, на заднем сиденье моей машины, пока я не увидела свою голую ногу у спинки переднего сиденья. Белую ногу в черной туфле, поблескивающей антрацитом.

Мы любили друг друга на заднем сиденье. В моей машине. При свете дня. У моей больницы. Нас мог видеть кто угодно. Я отъехала от парковки совсем немного. Два сумасшедших подлеца. Да, подлеца! Я рассмеялась и убрала ногу.

– Ты что? – спросил он.

– Мы не сказали друг другу почти ни слова, – ответила я. – Этот норма или патология?

– Патология, – ответил он и прикусил мою губу так, что мое сердце снова умчалось в пятки. Туда, где блестят антрацитом мои туфли.

Мы сидели в моей машине до глубокого вечера, пока не спустились сумерки. Просто сидели и держали друг друга за руки. И молчали. Нас мучила совесть, которая пришла незваной гостьей. Не постучавшись.

– Помнишь букетик ромашек?

– Помню, – засмеялась я.

– Он в книге. Она пропахла ромашкой вся. Я открываю страницы и смотрю на него. Каждый день. Трогаю, глажу кончиками пальцев. Тихонько-тихонько, чтобы он не погиб.

Я смеюсь и целую его руки, в ложбинку между большим и указательным пальцами.

– Ты подарила ей духи. Она любила их и часто ими душилась. А я сходил с ума, потому что это твой запах. Я думал о тебе все время. Дни и ночи напролет. Я нашел ее платок, который пах твоими духами. Я ложился и клал его на лицо. Я был безумным, умалишенным извращенцем.

Я вдруг вспомнила, как женщины дарили своим возлюбленным подвязки. Во времена менестрелей и миннезингеров. Во времена трубадуров и культа прекрасной дамы. Что те делали с подвязками своих любимых женщин? То же самое.

– Это не извращение, это любовь.

Я обожгла его своим дыханием. Давно. Его лицо давно было оливково-смуглым в сумеречном, вечернем воздухе. Со мной оно стало таким навечно.

– Когда она заболела, знаешь, что я подумал?.. Наконец!

Он помолчал.

– Я хочу ее смерти.

Я закрыла его рот рукой. И поняла, что тоже хочу ее смерти. Хочу больше всего на свете. Он не сможет от нее уйти, пока она сама от него не уйдет. Я буду ждать до тех пор, пока не состарюсь. До тех пор, пока мне не станет все равно. И я умру со знанием того, что лучшее никогда уже не случится. Свое лучшее я пропустила.

Я хотела ее смерти до смерти!

Я ехала домой, думая, что Игорь мой настоящий первый мужчина. Тот, кого помнят всю жизнь. Следы нашей любви на заднем сиденье моей машины перечеркнули жирным крестом мои худшие воспоминания. Особый сундук моей памяти пустел с каждым днем. Думаете, я помнила, что минус на плюс дает минус?

Я вернулась домой и любила Димитрия, как никогда в жизни. Знаете почему? Конечно, знаете. Любая женщина это знает. Вместо Димитрия со мной в постели был мой любовник.

Надо только закрыть глаза.

* * *

Весна в горах начинается позже, а осень – раньше. В горах время жизни сокращается, а время анабиоза удлиняется. В горах природе нужно успеть родиться и умереть, чтобы на следующий год родиться снова.

Осенью в горах можно увидеть умирающую природу. Желтовато-серые, сухие коробочки дикого мака, осыпавшиеся корзинки бессмертника, облетевшие чашечки марьиного корня, тускнеющие до серо-коричневого цвета желтые щитки пижмы. Даже осенью, если растереть ее цветки, можно почувствовать пряный, горьковатый запах. Стебли софоры становятся бурыми и ломкими, нераскрывшиеся бутоны складываются в разорванные, агатовые четки. Ступишь ногой на куртину эфедры и обернешься – ее одревесневшие, коленчатые стволики распрямляются вслед за тобой. Вдоль тропинки толпятся сохнущие дудки белены, похожие на вазу колокольчиком; их тронешь – они рассыпятся ядовитыми семенами прямо на ядовитые листья. Если прийти летом, увидишь цветы белены с темно-сиреневой звездой в центре, к краю цветка от нее разлетаются сиреневые лучи. Все травы сохнут и мертвеют день ото дня. Их запах и вкус горький и пряный, многие из них ядовиты. Только у ручьев еще видны зеленые травы, но и их цветы уже облетели.

– Как красиво! – воскликнула я и огляделась.

Природе наплевать на чувство меры, она малюет яркими красками без раздумий. Западный склон полыхал гранатовым, кукурузным, оливковым, хурмяным, лимонным, красно-желто яблочным, банановым, вишневым, дынным и арбузно-зеленым цветом осенних листьев. Западный склон цвел красным и белым вином, домашними наливками и ликером, коньяком и шампанским, сплетаясь в пьянючий восточный узор, в крестьянское немудреное кружево. Весь склон без единой проплешины. Яркий, как фруктовые и тканевые ряды восточного суматошного базара. Веселый, как балаган. Беззаботный, как гуляка. Пьяный, как беспробудный пьяница. Самый лучший товарищ для лавиноопасного сумасшествия, ничегонедумания и ничегонеделания. Самое лучшее лекарство, чтобы забыться.

– Иди сюда, – позвал Игорь.

Он расстелил на сухой траве старый, потертый клетчатый плед.

– Не-а, – ответила я и положила на язык винно-бордовую ягоду барбариса. – Мм. Вкуснотища какая!

– Какая?

Он обнимал меня и смотрел на мои губы. Не отрываясь.

– Разная. И кислая, и сладкая. Одновременно.

Я откусила еще ягоду, потом еще одну и еще одну.

– Дай попробовать, – потребовал он.

Мой любовник, обычный человек из мяса и костей, целовал меня жадно и требовательно, отнимая мои губы и мой язык. Его руки жадно и требовательно отнимали меня у самой себя. Я слышала его разодранное, изорванное моими губами дыхание и улыбалась.

Все-таки я его получила!

Я уже ни о чем не просила бога. Я оставила его в покое. Ему все равно не до нас.

Его лицо смешно сморщилось.

– Одни косточки, – протянул он. – Жадная ты, Анька!

– А косточки где?

– Во мне. Вырастут весной барбарисом.

– Жадный ты, Гошка! Все тебе да тебе, – смеялась я.

Жадная и требовательная ведьма. Охочая до чужого. Безжалостная и любящая. Кислая и сладкая. Разная.

– Мне ничего не надо, кроме…

Он прикусил мою ключицу, и мы упали на плед.

Лучше бы я надела юбку, успела подумать я.

Я открыла глаза, и меня засыпали радужные, фруктовые, осенние листья. Пьянящие, как шампанское, узорчатые, как узбекский шелк. Легкие, разноцветные, как конфетти. Длинные, закрученные, как новогодний серпантин. Я обо всем забыла вмиг.

– У тебя язык потемнел от барбариса. И губы, – сказал он, блестя глазами.

Я улыбнулась и потянулась. Как хорошо быть большой дикой кошкой, чтобы после любви кататься и мурлыкать вокруг своего мужчины. Завидую большим, диким кошкам! До ужаса!

– Чему ты улыбаешься?

– Тому, что мы два дурня на четвертом десятке лет.

– Хорошо быть дурнем, – мечтательно сказал он, глядя в синее, жаркое небо.

– Может, Ленке нарвать барбариса? Это полезно. В нем полно витамина С.

– Потом, – сказал он и низко склонился надо мной.

На меня смотрела сиреневая роза ветров; она парила над его небесно-голубой роговицей, скользила по его губам, прикрывала сиреневым отсветом его смуглое, подсушенное солнцем лицо. Мой любовник с сиреневой розой ветров. Где еще найти такого?

– Мне кажется, я до тебя и не жил никогда.

– Что за дождь из подснежников?

– Старая история, – поморщился он. – Я подарил ей подснежники, а она подбросила их вверх.

Я представила себя совсем молодой в дожде из цветов подснежников. В весеннем цветочном дожде с запахом капели и талого снега. Я люблю до сумасшествия, а люди кругом улыбаются. У меня защемило сердце. Почему мне это никогда не приходило в голову? Игорь тоже дарит мне цветы. Почему я не делаю милые глупости? Хоть одну? Хотя бы раз?

Он тоже задумался и помрачнел. Я взяла его за шею, притянула к себе и осыпала зелеными розами ветров. С ног до головы. Благоухающими и ядовитыми, нежными и жестокими, невинными и ведьмовскими, зелеными-зелеными розами ветров на мокром песке у берега моря.

– Сокол мой ясный, – шепчу я, обжигая его своим дыханием.

Он любит меня до внезапной остановки сердца в ледяной воде бездонного горного озера. До белоснежно-антрацитовых звезд в обжигающем стужей горном озере.

– Анютины глазища, – шепчет он. – Анютины морские и небесные зеленые звезды.

Его дыхание жарче самума, жарче красного и белого каления. Оно обжигает меня до волдырей на губах.

Лене мы так и не нарвали барбариса. Нам было некогда.

Она лежала в больнице долго, а мы встречались с ее мужем. Мы часто говорили и думали о ней. Что лучше принести? Что купить вкусного? Мы относились к ней как к тяжелобольному близкому другу. Мы оба ее жалели, как жалеют героев талантливого фильма. Посмотрел, вытер слезы и зажил дальше своей собственной жизнью. Мысли о ней стали обыденным делом, без сомнений и раскаяния. Я приходила к ней совершенно свободно.

Мы с Игорем договорились навещать Лену по отдельности. Чтобы чего-нибудь не случилось. Какой-нибудь неожиданности. На всякий случай. Она улыбалась, встречая меня, а я улыбалась в ответ. Свободно и непринужденно. Обходясь без сакраментального поцелуя в губы. Заветного, священного, описанного в Новом Завете поцелуя.

Радуйся, ребе!

Я даже не расстроилась оттого, что она выздоравливает. Ее муж был моим на веки веков. Разве можно его винить? Они не жили как муж и жена более пяти лет. И у них, как у мужа и жены, не было будущего из-за ее здоровья. За что его осуждать? За то, что не похоронил себя заживо в тридцать шесть лет? Идите к черту, ханжи!

А я так и продолжала жить с Дмитрием. Спала с ним, целовала, обнимала, покупала подарки. Заботилась. Я же обычный человек. Такой, как все. Таких, как я, тьмы и тьмы. Моя семья существовала в виде квадрата, прямоугольника, параллелограмма, ромба, как вам угодно. Таких семей миллионы. Зачем делать вид, что такого нет? Это было, есть и будет всегда. Или идите к черту!

Учение дона Хуана применимо к чему угодно, в том числе и к любви. Тебя мучает страх безответной любви, страх потерять любимого, страх нанести боль своим близким и страх разоблачения. Любовь, овладевая тобой, терзает муками раскаяния, стыдом и ревностью. Любовь мучает тебя самой собой. Преодоление страха приносит ясность, отнимает сомнения и дарит ощущение покоя, давая силу. Все будет хорошо, шепчет твой мозг. И все хорошо. Положительные мыслеформы положительно влияют на жизнь. Это написано в умных книгах. Разве можно в них сомневаться? Но любовь – это страшная сила. Как с ней поступать, руководствуясь не чувствами, а разумом, не придумал никто. Любовь умирает от старости и превращается в привязанность, привычку и даже ненависть. Я не знаю ни одного человека, кто сохранил бы до самой старости любовь в прямом смысле этого слова. Может, тогда не стоит любить? Может, не стоит переживать оттого, что ты никогда не любил и никто никогда не любил тебя? Даже виртуальный индейский старик не знает, что такое любить. Извилины его мозга высушены и заварены с психодислептическими средствами. Один к одному. Он мочится в снег, как богатый оленевод дикого Севера, а его соплеменники жуют мокрый желтый снег, чтобы почувствовать кайф. Хотя бы его отголосок, хотя бы его слабый привкус. Все мы галлюцинируем галлюциногенами ядовитых красных грибов с выпуклыми желто-белыми пятнами.

* * *

– Ты чего все время с работы со сморчком чапаешь? – спросил Месхиев.

– С кем?

– С мужем нашей больной Стаценко.

– Какой он тебе сморчок?!

– Сморчок, сморчок! От горшка два вершка. – Ноздри Месхиева раздулись. – Может, капнуть на тебя твоему спонсору? С дотации снимет.

– Дуралей ты, Месхиев, – фальшиво рассмеялась я и постучала по его черепу. – И в башке твоей опилки.

– И кричалки и вопилки, – проворчал он. – Что ты в нем нашла?

– В муже Стаценко? – фальшиво удивилась я. – Ничего, кроме того, что он муж моей одноклассницы. Он достал меня вопросами о ее лечении.

Прости меня, Игорь. Прости, любимый. Я не нарочно!

– Ну-ну. Смотри, как бы этот пронырливый паренек не достал тебя чем-нибудь материальнее. Позабыв о жене и детях.

Господи! Да это я его совратила! Он ни при чем! Знал бы ты, орясина, что несешь!

– Месхиев, ты меня знаешь. Это я кого хочешь достану.

– Ну, и не таскайся с ним тогда под ручку, – посоветовал ревнивый муж по фамилии Месхиев. – Пожалей паренька. Косточки хотя бы выплюни.

– Шаг влево, шаг вправо – расстрел, – пообещала я и незаметно вытерла мокрые ладони.

– Я прослежу.

Месхиев вышел из моего кабинета, оставив меня в полном смятении. Оказывается, все в курсе моей личной жизни. Лезут в нее своими грязными пальцами, топчут ее своими помойными ботинками. Мусор мерзкий! Ненавижу всех! Ненавижу Месхиева!

А если они скажут Лене? Боже мой! Что делать? Как быть? У меня опять такой приступ страха, что хочется в туалет. Господи, как же я всех ненавижу! Ничего. Скоро ее выписывают, и все будет хорошо. Пересуды закончатся, и все будет по-старому. Все будет хорошо.

Ее скоро выписывают. А что дальше? Что будет дальше? Сколько мне еще ждать? Как мне быть? Почему она не умерла? Господи, почему ты не забрал ее к себе? Почему? Какое твое предназначение она еще не выполнила? Мучить нас до самой нашей смерти? Какое? Ну, говори же ты! Да, ты! Игрок без чести и совести! Кто мы тебе? Куклы? Нарды, бирюльки, теннисные мячи? Ненавижу тебя! Как я всех ненавижу! Боже, как я устала! Помоги мне, пожалуйста, боженька! Что тебе стоит? Ну что?

Глава 16

Лену выписали из больницы с улучшением и распухшей до паха ногой. У нее был лимфостаз, обычное для рожистого воспаления осложнение. Пей детралекс, и все пройдет. Может быть. А может быть и слоновость. Как повезет.

Она ждала, чтобы я ее навестила. Очень ждала, а я тянула. Под любыми предлогами. Меня все не было и не было. Странная разница для нее. В больнице – чаще не бывает, дома – ни разу. Ну и что? В больнице я работаю. Хирургия от меня в двух шагах. Раз – и готово!

А теперь что-то изменилось. Не знаю что. Мне трудно, и с каждым днем все труднее. Она просит, Игорь зовет, а я не могу.

Что же так тяжело на душе?

Здравствуй и радуйся, ребе! Я пришла в дом слепой женщины, у которой украла мужа.

– Дождь за окном. Мне все время зябко, – пожаловалась она. – Не люблю осень. Мерзну.

А я люблю. И осень, и зиму, и весну, и лето. Я все люблю. Ее мужа я тоже люблю. Больше моей жизни, больше его жизни и больше ее жизни. Поняла?

– Спасибо тебе, – сказала она.

– Не за что.

Действительно, за что? За преступление, которого нет в Уголовном кодексе? Оно есть только на каменных скрижалях, но их никто никогда не видел. Их записали узурпаторы права, выдумали, высосали из пальца, скрепили огромными тиражами, герметично заклеив свободную волю клейкой лентой. Крест-накрест. Раз – и готово! Живи и дохни, потому что кому-то этого очень хочется!

– Знаешь, я хочу умереть, – сказала она, глядя в окно серьезными, неподвижными, слепыми глазами.

За окном тоже была смерть. Слякотная, темная, промозглая. Смерть во сырой земле. Тяжелой, глинистой земле. Под ней задыхаешься и перестаешь дышать. Сразу.

– Игорь очень устал. Я это чувствую, хотя он ни словом, ни делом не дал мне это понять.

Что она лезет мне в душу? Трясет ее, как яблоню? Мне и так плохо, хуже не бывает.

– Что мне сделать, чтобы умереть? – спросила она и беззвучно заплакала.

– Ничего. Жить.

– Я не хочу быть ему в тягость. Понимаешь? Я хочу, чтобы он помнил меня другой. Такой, какой я была вначале. Молодой, веселой, красивой. И здоровой. Как все. Ты ведь меня понимаешь? Знаешь, как мы смеялись вместе? Над любой чепухой? Я хочу… Очень-очень хочу, чтобы он помнил, как мы смеялись, а не как плакали. Нет. Что я говорю? Даже как плакали вместе. Как любили вместе. Как любили друг друга. Ты же меня понимаешь?

Еще бы! Я тебя хорошо понимаю. Очень хорошо. Лучше, чем кто-либо. Что ты мне все исповедуешься? Что ты мучаешь откровениями? Ты что, не понимаешь, тебе лучше, а мне только хуже? Что ты нервы мои треплешь?

Ее слепые глаза прожигали меня насквозь, смотря сквозь стекло окна городской квартиры. Ее шепот капал тихими слезами. Бесконечными слезами, растянутыми и собранными ее прошлой жизнью в огромную реку.

– Хочу, чтобы он всегда помнил меня не такой, как сейчас. Уродливой, больной развалиной. Жалкой, бездетной старухой… У нас ничего общего не осталось. Даже ребенка… С кем он останется? Кто ему поможет, Аня? Как же мне ему помочь?

Она шептала и плакала совсем беззвучно. Достойно и тихо. Как положено в тихой жизни слепой, заброшенной, никому не нужной женщины, а не как в мелодраме. Что бы я делала на ее месте? Выла и билась головой об стену? Или прыгнула с балкона? Перерезала себе вены? Откуда я знаю?

– Я его люблю, – безнадежно сказала она. – Что мне делать? Что его спасет? Господи, помоги ему! Ноги твои буду целовать!

Ее серьезные слепые глаза пристально вглядывались в хмурую осень за окном. Может, там живет ее бог? Такой же хмурый и сумрачный, как угрюмая, поздняя осень…

– Я мерзну. Все время. Он ноги мои ладонями греет. У него руки горячие. Такие горячие. – Она стеснительно улыбнулась. – Добрые…

Сил нет слышать ее ломаный, прерывистый шепот. Господи! Я ноги буду твои целовать, чтобы не слышать ее шепота. Спаси ты меня от нее! Спаси ты меня от него! Спаси ты меня от них! Умоляю тебя!

– Пропадет он со мной, – тяжело вздохнула она. – Что мне делать, Анечка? Что?

В комнату вошел Игорь, и она замолчала, заслышав его шаги. Она спасала его от самой себя. Берегла. Брошенная им, как ангел-хранитель продолжала его беречь, ни о чем не ведая. Не зная, что ее наперсница с ним заодно. Он вошел, и я выключила звук моей кратковременной памяти. Кратковременная память исчезает, едва родившись. Главное, чтобы она не отложилась в мозге в виде белка. И все тогда будет хорошо. Все!

Я попрощалась с Леной, зная, что никогда сюда не вернусь. А она ждала меня снова. И снова. Пока моя память не превратится в долговременную. И я не сойду с ума.

Мы прощались с Игорем в прихожей. Он целовал меня, я отворачивалась. Он дышал, как боксер в последнем раунде, как затравленный, загнанный зверь. Он сжигал мое тело знойным самумом, сухим, изнуряющим аравийским ветром. Я уже взялась за ручку двери, и вдруг – последний, прощальный поцелуй. В шею, у мочки уха. Мои глаза засыпал раскаленный пустыней аравийский песок, и я сорвалась с катушек. Мой мозг съехал лавиной, сметая все на своем пути…

– У тебя детские соски, – шепчет мой любовник. – Они съеживаются, когда я касаюсь их губами. Будто боятся, что я их съем.

Мы смеемся тихо-тихо. В соседней комнате слепая, тяжелобольная жена моего преступного любовника. Я целую его родинки в паху, сложенные Большой Медведицей. Я пробую мой предмет любви на вкус. У него запах и вкус горечи и пряности степной полыни, он пахнет высохшей травой узорного, фруктового, горного рая. Сумасшедшей, яркой мазни, выполненной пальцами самой природы на западном горном склоне.

– Кожа белее снега, – шепчет он, скользя пальцами по тыльной стороне предплечья. От локтевой ямки к запястью. Я снова ежусь. Это щекотно до боли.

– Мне нельзя загорать, – шепчу я. – Я рыжая от природы. От солнца моя кожа сгорает до красноты, потом снова белеет.

Он целует меня с головы до ног. Моя белая кожа сгорает от его поцелуев, словно от солнца.

Как не хочется расставаться! Всю жизнь с ним до самой смерти. Так я хочу прожить!

Мы смеемся и шепчем, забыв обо всем на свете. Забыв обо всех на свете. Такая несправедливость, что хочется плакать!

Мы смеемся и шепчем, обнимаем, целуем и любим друг друга, не замечая, как скулит брошенный, маленький щенок. Скулит безнадежно и жалко, пока его безысходная печаль не просочилась в нашу комнату и не залила нашу постель, утопив нас выше уровня моря в его безысходной печали.

– Она часто плачет ночами.

Я слышу его сдавленный голос. Сдавленный от слез. От комка в горле.

Мы лежим, сжавшись, замерев, боясь пошевелиться. Страшно до беспредельности. Постыдно до бесконечности. Несправедливо, жестоко, беспощадно до бесчеловечности. Безысходная, чужая печаль вьется, курится, обволакивает, лишает воли и разума. Я не могу это больше слышать! Не могу! Уберите это! Закройте, выключите, заткните, в конце концов!!! Сил нет! Выключить к чертовой матери!

– Сделай же что-нибудь! – ожесточенно говорю я и толкаю в бок моего любовника. – Иди! Сделай хоть что-нибудь!!!

Он ушел, я скользнула за ним и встала у щели двери. Не знаю, зачем. Чтобы добить себя, наверное.

– Я умру, – скулит жалкий, брошенный, ненужный щенок. – Я умру. Я боюсь. Что со мной будет? Скажи, мой родненький, что?

– Все будет хорошо. Не бойся. Я же с тобой.

– Я боюсь. Меня снова хоронили. Я это видела. Сама, – скулит безнадежный тихий голос, разрывая душу и сердце в клочья.

Я вижу ее слепые, неподвижные, огромные глаза. Они смотрят прямо на меня. Они спрашивают меня серьезно и молча.

– За что?

Как смотреть в глаза слепой тяжелобольной женщины? Не знает никто. Я тем более.

– Я не умру? – безысходно спрашивает слепая женщина.

– Нет. Ты же знаешь.

– Ты не бросишь меня? – тихо, стесняясь, спрашивает она.

– Нет. Никогда. Ты же знаешь. Я с тобой на всю жизнь.

Я слышу, как он ее целует. Целует ее руки, в ложбинку между большим и указательным пальцами. Целует ее неподвижные, слепые глаза. Целует ее руки и ее слезы. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

Я оделась и незаметно ушла, чтобы не возвращаться. И не надо ничего объяснять. Ни к чему. Все и так ясно. Как дважды два.

* * *

Я вернулась еще только раз, чтобы попрощаться с Леной. Не затем, чтобы вернуть ей тридцать сребреников, а попрощаться по-человечески, иначе это было бы несправедливо. Ее сердце тихо плакало бы по своему чужому, неверному другу. Разве она это заслужила?

Я принесла ей в подарок репродукцию моей любимой картины. Из серии иллюстраций о человеческом одиночестве под авторским названием «Инверсии». Сделала копию на цветном лазерном принтере и принесла. Игоря дома не было, я нарочно так подгадала.

– Что на ней? – спросила она.

– Человек. Беззащитный и голый. Ему ангел дарит цветок.

Она улыбнулась.

– Какой цветок?

Я взглянула на репродукцию. Ангел дарил крест из веточек. Вербы, наверное. Но на другой репродукции, которую я оставила дома, были мужчина и женщина, спиной друг к другу. Она, не отрываясь, смотрит в зеркало. А мужчина держит белый цветок. Ромашку. И смотрит на другую, склонившуюся до самой земли, потускневшую от своей тяжелой жизни женщину.

– Какой цветок? – повторила она.

– Ромашку, – ответила я и зачем-то добавила: – Садовую.

– Как у тебя дела?

– Извини. Я не смогу к тебе заходить. Через три месяца у меня предварительная защита. Дел просто завал.

У нее задрожали губы.

– Я буду думать о тебе все время. Держи хвост морковкой.

Так я сказала, чтобы немного смягчить, и бросила взгляд на репродукцию. Я только сейчас заметила, вспомнила, оценила, что за спиной голого, беззащитного человечка стоит, сложив за спиной руки, черная нелюдь. Стоит и ждет. Спокойно смотрит и ждет.

Лена улыбнулась мне вслед. Счастливая, несчастливая, слепая, больная, любимая женщина.

Глава 17

Что лучше – когда ты любишь или когда любят тебя? Лучше, конечно, третье, но третьего не дано. Мы с Дмитрием поженились. Я сама сделала ему предложение. Просто подошла сзади и обняла.

– Ты замуж меня берешь? Или что?

Он сидел и молчал, сложив руки на коленях замком. И мне стало страшно до смерти, что я пропустила в своей жизни все. И того, кого любила, и того, кто любил меня.

– И что тогда будет? – наконец спросил он.

– Рай на земле.

– Я не хочу рая, – сказал он. – Я хочу, чтобы меня любили. И все.

Он смотрел на меня серьезно и строго. От его взгляда мне было не по себе. Я его уже видела. Я села к нему на колени, чтобы не видеть глаз. Села прямо на его ладони, сложенные замком.

– Я тоже хочу, чтобы меня любили. И я обещаю, если с тобой, не приведи бог, что-нибудь случится, я буду носить за тобой горшки. До самой смерти.

– Лучше люби меня до самой смерти.

– Это одно и то же.

– Тогда я тоже буду носить за тобой горшки.

Вот такое мы сделали друг другу серьезное предложение. Обдумали и сделали. У нас на это было полно времени.

Я рассказала ему о своей бабке. О том, как она спала с доской с забитыми в нее гвоздями, остриями наружу. И почему она это делала.

– У кого из нас будет такая доска? – спросила я.

– У меня, – сказал Дмитрий.

Вполне возможно. Он женился на мне любя, но так и не простив. Может быть, в конце моей жизни я буду бродить по городу и заглядывать в чужие окна, тоскуя по несбывшейся судьбе.

Иногда Дмитрий смотрит на меня так, будто боится, что я сбегу. Тогда я беру его за руку, и он сжимает мою ладонь. Знаете, чего я больше всего боюсь? Умереть от одиночества в комнате, за стеной которой спит ненавидящий и любящий меня муж. И тогда мне хочется скулить тихо и жалобно:

– Не бросай меня, пожалуйста.

* * *

В апреле мне позвонила на мобильник Нина, моя одноклассница.

– Вчера умерла Лена Хорошевская. Завтра похороны. Вынос тела в двенадцать. Мы все будем.

Она вздохнула.

– Первая смерть в нашем классе. Придешь?

– Нет.

– Ну, как знаешь!

Нина бросила трубку.

Вынос тела. Вынос предмета чьей-то любви. Вот что такое вынос тела. И все.

* * *

Лена умерла в своей городской квартире. Обычной городской квартире, такой же, как и другие. В обычных городских квартирах люди умирают чаще, чем где-то еще. Обычная городская квартира – это обычное место смерти людей, когда придет их время. Она умерла не одна, рядом с ней был ее Шагающий ангел. Ей повезло. А я не хочу умереть, как мой дед, от обычного одиночества. Где мой Шагающий ангел?

И не было ничего. Никакого Шагающего ангела. Я все придумала. Все женщины мечтают о неземной любви и идеальном любовнике. Я просто вас обманула. И себя тоже. Точно.

* * *

Особый сундук моей памяти пуст, в нем хранится только запах моей любви. Пряный и горький запах. И запах предмета моей любви. Запах соколиных крыльев, который ни с чем не спутать. Особый сундук моей памяти закрыт на сто замков. Только ночью я иногда слышу чей-то зов, бесконечный, протяжный, знакомый. От него не отбиться ничем. Даже снотворными. Я просыпаюсь и смотрю на свои руки, они ободраны до крови острыми, хорошо заточенными гвоздями. Может быть, я сойду с ума. Рано или поздно. И все же я ни о чем не жалею. Неважно, кого я любила; важно, что я успела узнать свой предмет любви на ощупь.

На заставке моего лэптопа есть Шагающий ангел. Он возникает из ниоткуда и складывается из кусочков цветной мозаики. Он никогда не смотрит на меня. Он занят. Он шагает к тому, кому он не нужен, неся в подарок свое сердце. Его плечи давно и навечно согнуты непосильной ношей. Он появляется в центре из темноты и уходит направо, а я всегда остаюсь слева. Получается, он уходит от меня. Каждый раз.

Знаете, чего я больше всего не хочу? Чтобы мой ребенок стал Шагающим ангелом. Ни за что на свете!

Примечания

1

Комильфо (фр. comme il faut) – букв. «как надо», «как следует». – Прим. ред.

Content

Ирина Кисельгоф
Холодные и теплые предметы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания