Гейл Форман

Если я останусь

7: 09 утра

Все считают, что это произошло из-за снега. И думаю, отчасти,  они правы.

Сегодня  утром я просыпаюсь и вижу тонкое белое одеяло, покрывающее лужайку перед домом. Оно толщиной не больше дюйма, но в этой части Орегона даже незначительные осадки приводят к коллапсу, который длится до тех пор, пока единственная снегоуборочная машина в округе не примется  расчищать дороги. С неба падает не замёрзшая, а мокрая вода – точнее,  капает, и капает, и капает.

Выпадение  снега является достаточным основанием для отмены занятий в школе. Когда мамино радио объявляет о  закрытии школ, мой маленький брат Тедди испускает боевой клич:

– Снежный день! – вопит он. – Пап, давай лепить снеговика.

Отец улыбается и стучит по своей трубке. Он начал курить её совсем недавно, как дань всей этой теме пятидесятых - ретро-моде - типа «надо слушаться отца». Ещё он носит бабочку. Я так и не понимаю до конца, то ли это последствия следования моде, то ли  сарказм – то, как  именно папа рассказывает, что раньше он был панком, а теперь он учитель английского в средней школе;  или же, став учителем, мой отец и правда превратился в настоящий пережиток прошлого. Но мне нравится запах трубочного табака. Он сладкий и с привкусом дыма, и напоминает мне о зимах и дровяных печках.

- Ты можешь сделать отважную попытку, - говорит отец Тедди. – Но снег вряд ли прилипает к дороге. Может, тебе стоит подумать о снежной амёбе.

Я знаю, что отец счастлив. Всего лишь крошечный дюйм снега означает, что все школы в округе закрыты, включая старшие классы, в которых учусь я, и  средние,  где преподает отец, так что это и для него неожиданный выходной. Моя мама, которая работает туристическим агентом в городе, выключает радио и наливает себе вторую чашку кофе.

- Что ж, если сегодня вы все прогуливаете, то и я ни за что не пойду на работу. Это несправедливо. – Она берет телефонную трубку, чтобы позвонить, а когда кладет ее обратно, окидывает нас  победным взглядом. – Приготовить вам завтрак?

Мы с отцом одновременно хохочем. Мама умеет готовить лишь овсянку и тосты. В нашей семье повар - папа.

Притворяясь, будто не слышит нас, она тянется к ящику за коробкой Бисквика.

– Да ладно. Не может же это быть настолько сложно? Кто хочет блинчиков?

- Я хочу, я хочу, - кричит Тедди. – А можно положить в них шоколадные чипсы?

- А почему бы и нет? - отвечает мама.

- Юху! – визжит Тедди, размахивая руками в воздухе.

- У тебя слишком много энергии для такого раннего утра, - поддразниваю я и поворачиваюсь к маме. – Может, тебе не стоит разрешать Тедди пить так много кофе?

- Я перевела его на кофе без кофеина, - тараторит она в ответ. – Он от природы такой буйный.

- Лишь бы ты не переводила  на кофе без кофеина меня, - говорю я.

- Это было бы насилием над ребёнком, - отвечает отец.

Мама передаёт мне кружку с дымящимся кофе  и газету.

- Там  такая милая фотография твоего парня, - говорит она.

- Правда? Фотография?

- Ага. Самая большая фотография с ним, какую мы видели с лета. - Говорит мама и выразительно косится на меня из-под изогнутой брови – она считает, будто таким взглядом способна проникнуть в самую душу человека.

- Знаю, - говорю я и затем, сама того не желая, вздыхаю. Группа Адама, «Shooting star», набирает обороты, и это, по большей части, круто.

- Ах, слава, пустое прожигание молодости, - говорит отец, но он улыбается. Я знаю, что он рад за Адама. Даже горд.

Я листаю газету до раздела ближайших событий.  Там есть небольшой отзыв о группе с маленькой фотографией их четвёрки, а рядом - большая статья о Bikini и огромная фотография певицы группы – панк-рок-дивы Брук Вега. В небольшом отрывке упоминается о том, что  местная группа Shooting star, играет в Портленде на разогреве у Bikini, продолжающей свой тур по стране. И ни малейшего упоминания о том,  что вчера Shooting star выступали хэдлайнерами в клубе в Сиэтле, и, судя по сообщению, которое Адам  прислал мне в полночь, в зале было не протолкнуться.

- Ты пойдешь сегодня на их концерт? – спрашивает отец.

- Я собиралась. Зависит от того, не отменят ли из-за снега  все мероприятия в штате.

- Да уже просто метель, - говорит отец, указывая на единственную снежинку, парящую над землёй.

- И  ещё мне нужно репетировать с каким-то пианистом из колледжа, которого откопала профессор Кристи. - Профессор Кристи, вышедшая на пенсию университетская преподавательница музыки, у которой я занимаюсь последние несколько лет, постоянно ищет жертвы, с которыми мне приходится играть. «Держи ухо востро, чтобы показать всем этим снобам из школы Джуллиард[1], как нужно играть» - говорит она.

Я  пока что не поступила в Джуллиард, но моё прослушивание прошло очень хорошо. Сюиты Баха и Шостаковича удались мне, как никогда раньше,  будто мои пальцы были продолжением струн и смычка. Когда, тяжело дыша, я закончила играть, у меня тряслись ноги от напряжения, а один судья даже немного поаплодировал, что  думаю, бывает нечасто. Когда я тащилась к выходу, тот же судья сказал мне, что уже давно школа «не видела провинциальной девушки из Орегона». Профессор Кристи ухватилась за его слова, будто они гарантировали мое поступления. Я не была так уж в этом уверена. И тем более, я не была уверена в том, что хочу этого. Так же, как и молниеносный успех «Shooting star», моё поступление в Джуллиард - если оно случится – создаст некоторые сложности, или, точнее, усугубит те сложности, которые возникли в последние несколько месяцев.

- Я хочу ещё кофе. Кто-нибудь хочет? – спрашивает мама, нависая надо мной с древней кофеваркой.

Я вдыхаю аромат кофе – густого, черного, маслянистого кофе французской обжарки, который мы все любим. Уже один лишь его аромат пробуждает меня к жизни.

- Я подумываю вернуться в постель, - говорю я. - Моя виолончель в школе, так что я даже не могу позаниматься.

- Без практики? Двадцать четыре часа? Успокойся, моё разбитое сердце, - подшучивает мама. И хотя она пристрастилась к классической музыке со временем - «это как научиться любить сыр с плесенью» - она не всегда была благодарным слушателем поневоле в моём бесконечном марафоне прослушиваний.

Я слышу доносящийся сверху шум и грохот. Тедди играет на своей барабанной установке. Раньше она принадлежала папе. В те времена, когда он играл в известной в нашем городе и совсем неизвестной за его пределами, группе, еще когда  работал в музыкальном магазине.

Папа улыбается, услышав шум Тедди, и, наблюдая за ним, я чувствую знакомый укор. Знаю, это глупо, но я всегда задавалась вопросом, был ли папа разочарован в том, что я не стала рок-девчонкой. Ведь всё к тому шло. А затем, в третьем классе, я забрела в музыкальный класс и увидела виолончель – она выглядела почти как человек. Казалось, стоит тебе только начать играть на ней и она поведает тебе все свои секреты,  так что мой выбор был предопределен. Прошло уже почти десять лет, а  я всё никак не остановлюсь.

- Вернуться в постель не получится, - перекрикивает мама шум Тедди.

- Ещё бы! А снег уже тает, - говорит папа, попыхивая своей трубкой. Я иду к задней двери и выглядываю на улицу. Луч солнечного света пробивается сквозь облака и я слышу шипение тающего снега. Я закрываю дверь и возвращаюсь к столу.

- Кажется, округ поспешил с реакцией, - сообщаю я.

- Возможно. Но они не могут отменить закрытие школ. Лошадь уже выпустили из амбара и я уже организовала себе выходной, - отвечает мама.

- Вот именно. И мы можем использовать этот неожиданный дар свыше и поехать куда-нибудь, - говорит папа, – Прокатиться. Навестить Генри и Уиллоу.

Генри и Уиллоу вроде как старые музыкальные друзья папы и мамы, которые тоже завели ребёнка и решили начать жить, как взрослые. Они живут в большом старом загородном доме. Генри работает в Интернете из амбара, который они переделали в домашний офис, а Уиллоу работает в ближайшей больнице. У них маленькая девочка. И это та самая причина, почему мама и папа хотят поехать к ним. Тедди только что исполнилось восемь, я семнадцатилетний подросток, а это значит, что мы уже давно потеряли тот трогательный детский запах  молока,  которому так умиляются  взрослые.

- Мы можем заехать в Букбарн на обратном пути, - говорит мама, словно уговаривая меня. Букбарн - это огромный пыльный старый магазин подержанных книг. В задней части у них есть тайник с классическими пластинками за двадцать пять центов, которые, кажется, не покупает никто, кроме меня. У меня под кроватью спрятана целая куча таких пластинок. Коллекция классических записей – это не то, чем стоит хвастаться.

Я показывала их Адаму, но только после того, как мы уже пять месяцев были вместе. Я ожидала, что он будет смеяться. Ведь он крутой парень в обтягивающих джинсах низкой посадки, безупречно потрёпанных панк-рок футболках и с выступающими татуировками. Он не из тех парней, которые предположительно могут встречаться с такой девушкой, как я. Вот почему, когда я впервые заметила, что он смотрит на меня в школьной музыкальной студии два года назад, я была уверена, что он смеётся надо мной и пряталась от него. Тем не менее,  он не смеялся. Оказалось, у  себя под кроватью он хранил  пыльную коллекцию панк-рок пластинок.

- А ещё мы можем заехать пообедать к бабуле  и дедуле, - говорит папа, уже потянувшись к телефону. – Мы вернёмся и у тебя будет куча времени, чтобы добраться до Портленда, - добавляет он, набирая номер.

- Я - за, - отвечаю я. И вовсе  не Букбарн привлёк меня или тот факт, что у Адама тур, или что моя лучшая подруга, Ким, занята альбомом выпускников. Дело даже не в том, что моя виолончель осталась в школе и я могу остаться дома, посмотреть телевизор или поспать. Я на самом деле хочу выбраться со своей семьёй. Это ещё одна вещь,  которой не стоит хвастаться, но Адам понимает и это тоже.

- Тедди, - зовёт папа, - одевайся. У нас будет приключение.

Тедди заканчивает своё барабанное соло грохотом тарелок. Спустя мгновение он врывается в  кухню уже  полностью одетый, словно успел натянуть одежду пока катился вниз по крутой деревянной лестнице нашего продуваемого насквозь викторианского дома. - Школа закрыта на лето… - поёт он.

- Элис Купер[2]? – Спрашивает папа. – Мы что, не знаем, что можно делать и что нельзя? Пой хотя бы Рамоунз[3].

- Школа закрыта навечно, - поёт Тедди, невзирая на папины протесты.

- Вечный оптимист, - говорю я.

–Приятного аппетита, семья.

[1] Джульярдская школа (англ. Juilliard School) — одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства

[2] Э́лис Ку́пер (англ. Alice Cooper; имя при рождении Ви́нсент Дэ́ймон Фурнье (или Фёрни́эр) (англ. Vincent Damon Furnier; 4 февраля 1948, Детройт) — американский рок-музыкант, вокалист, автор песен.

[3] Ramones («Рамоунз») — американская рок-группа, одни из самых первых исполнителей панк-рока, оказавших влияние как в целом на этот жанр, так и на многие другие течения альтернативного рока.

8:17 утра

Мы залезаем в машину, ржавый Бьюик, который был старым уже при рождении Тедди, когда дедушка отдал нам его. Мама с папой предлагают мне сесть за руль, но я отказываюсь. Папа тут же усаживается на водительское кресло. Теперь он любит водить. Он годами упорно отказывался получить права, продолжая повсюду ездить на мотоцикле. Во времена его музыкальной молодости отказ от вождения означал, что, во всех турах за рулём застревали его друзья по группе. И при этом они обычно лишь закатывали глаза. Мама же продвинулась гораздо дальше. Она требовала, упрашивала, а иногда и покрикивала  на папу, требуя, чтобы он получил права, но он твердил, что предпочитает чувствовать мощь педали.

– Что ж, тогда тебе лучше поработать над созданием мотоцикла, в который поместятся ещё три человека и останутся сухими во время дождя, - категорично заявляла  она. На что папа всегда смеялся и говорил, что  работает над этим.

Но когда мама забеременела Тедди, она поставила вопрос ребром. Достаточно, заявила она. И, кажется, папа понял, что что-то изменилось. Он прекратил спорить и получил права. Ещё он вернулся в колледж, чтобы получить  сертификат преподавателя. Видимо, иметь задержку в развитии нормально, если у тебя один ребёнок. Но когда их у тебя два, самое время повзрослеть. Пора начинать носить бабочку.

Он надел её и сегодня, вместе с пятнистым спортивным пальто и винтажными ботинками. – Смотрю, оделся как раз для снега, - говорю я.

- Скорее, как  почтальон, - парирует папа, соскребая снег с машины одним из пластмассовых динозавров Тедди, разбросанных на лужайке, - ни дождь, ни град, ни полдюйма снега не заставят меня вырядиться дровосеком.

- Эй, мои родственники были дровосеками, - предупреждает мама. – Не смейся над нищими лесорубами.

- Даже не собирался, - отзывается папа. – Всего лишь сравнил.

Папе пришлось повернуть ключ в зажигании несколько раз, прежде чем машина ожила. Как обычно, начинается битва за стерео. Мама хочет национальное радио. Папа хочет Фрэнка Синатру. Тедди хочет Губку Боба-Квадратные штаны. Я хочу радиостанцию классической музыки, но понимая, что я единственный фанат классической музыки в этой семье, я готова согласиться на Shooting Star.

Папа заключает сделку. – Учитывая, что в школу идти не надо, мы должны послушать новости, чтобы не стать невежами…

- Уверена, ты хотел сказать «невеждами», - говорит мама.

Папа закатывает глаза, кладёт свою руку поверх маминой и прочищает горло в своей учительской манере. – Как я и говорил, сначала национальное радио, а затем, когда новости закончатся, классическая радиостанция. Тедди, мы не будем мучить тебя этим. Ты можешь послушать плеер, - говорит папа, начиная отсоединять съёмный плеер, которым он снарядил радиоприёмник. – Только не смей слушать Элиса Купера в моей машине. Я запрещаю. - Папа открывает бардачок, чтобы посмотреть, что там есть. – Как насчёт Джонатана Ричмана?

- Я хочу Губку Боба. Он точно в машине, - кричит Тедди, подпрыгивая вверх и тыкая  в плеер. Шоколадные блинчики с чипсами, залитые сиропом, однозначно только увеличили его гипервозбуждение.

- Сын, ты разбиваешь мне сердце, - шутит папа. Мы с Тедди выросли на тупых мелодиях Джонатана Ричмана, который для папы с мамой что-то вроде святого покровителя музыки.

Как только с музыкой всё выяснили, мы выезжаем. В некоторых местах на дороге лежит снег, хотя по большей части  она просто мокрая. Но ведь это Орегон. Дороги здесь всегда мокрые. Мама раньше шутила, что у людей начинаются проблемы, если дорога высыхает. - Они становятся самоуверенными, отбрасывают сомнения и ездят как идиоты. А полицейский наслаждаются, раздавая штрафы за превышение скорости.

Я прижимаюсь головой к окну и разглядываю  мелькающий за ним пейзаж – живописные тёмно-зелёные ели, кое-где усеянные снегом, тонкие, как дымка, полосы белого тумана, и тяжелые серые тучи, повисшие над головой. В машине так тепло, что стекло запотевает, и я рисую на нём маленькие закорючки.

Когда новости заканчиваются, мы включаем классическую радиостанцию. Я слышу первые несколько тактов сонаты Бетховена номер три для виолончели, над которыми я как раз должна была поработать сегодня днём. Это похоже на какое-то космическое совпадение. Я концентрируюсь на нотах, представляя, будто играю, испытывая благодарность за такой шанс попрактиковаться и счастье находиться в тёплой машине вместе с моей сонатой и моей семьёй. Я закрываю  глаза.

Ты и подумать не могла, что после произошедшего радио будет работать. Но оно работает.

Машина раскурочена. Удар четырёхтонного грузовика на скорости сто километров в час в пассажирскую дверь имеет силу атомной бомбы. Он оторвал двери, метнув передние пассажирские сиденья на лобовое стекло. Он отбросил ходовую часть на другую сторону дороги и разодрал в клочья двигатель, как будто он не тяжелее паутинки. Колёса и колпаки улетели далеко в лес. Загорелся бензин, вытекший из бензобака, так что теперь маленькие языки пламени извиваются на дороге.

И был такой жуткий шум. Симфония скрежета, хор треска, ария взрывов, и наконец, ужасные звуки тяжелого металла, разрывающего мягкие деревья. Потом всё смолкло, и лишь соната Бетховена номер три для виолончели продолжала играть.  Каким-то образом автомобильное радио по-прежнему соединялось с батареей, и соната Бетховена безмятежно разливалась в воздухе этого февральского утра.

Сначала я понимаю, что всё хорошо. Например, я могу слышать Бетховена. Затем тот факт, что я стою здесь - на обочине  дороги. Когда я смотрю вниз, джинсовая юбка, свитер и чёрные ботинки, которые я надела сегодня утром, выглядят точно так же, как когда я вышла из дома.

Я вскарабкиваюсь на насыпь, чтобы получше разглядеть машину. Но это сложно назвать машиной. Это просто  железный скелет, без сидений, без пассажиров. Что значит, что моих родных, должно быть, как и меня, выкинуло из машины. Я вытираю руки о юбку и иду по дороге, пытаясь разыскать их.

Сначала я вижу папу. Даже на расстоянии нескольких шагов я могу видеть, как оттопыривается трубка в кармане его пиджака :

– Пап, - зову я, но когда  подхожу к нему, асфальт становится скользким, и я вижу какие-то серые куски, похожие на цветную капусту. Я понимаю, что это такое, но почему-то никак не могу связать это со своим отцом. Что всплывает в моей голове, так это те репортажи в новостях о торнадо и пожарах, как они разрушают один дом и оставляют нетронутым другой. Части мозга моего папы лежат на асфальте. Но его трубка всё ещё в его нагрудном кармане.

Затем я нахожу маму. На ней почти нет крови, но  губы уже побелели, а белки глаз полностью красные, как у вампира из малобюджетного фильма ужасов. Она кажется абсолютно ненастоящей. И именно из-за того, что она выглядит как какой-то нелепый зомби, меня внезапно охватывает  паника.

Я должна найти Тедди! Где он? Я смотрю вокруг, внезапно обезумев, как когда я потеряла его на десять минут в продуктовом магазине. Я была уверена, что его похитили. Конечно, выяснилось, что он заблудился в поисках конфет. Когда я нашла его, то  не знала, - то ли мне обнять его, то ли накричать.

Я бегу назад к обочине, откуда  пришла, и вижу торчащую руку.

– Тедди! Я уже тут, - зову я, - Поднимайся. Я вытащу тебя. - Но когда я подбираюсь ближе, то замечаю мерцающий отблеск серебряного браслета с крошечными подвесками виолончели и гитары. Адам подарил мне его на семнадцатый день рожденья. Это мой браслет. Я надела его утром. Я смотрю на своё запястье. Он всё ещё на мне.

Я продвигаюсь ещё ближе и теперь точно знаю, что это не Тедди. Это я. Кровь из моей груди просочилась через рубашку, юбку и свитер, и стекает причудливыми струйками, словно краска,  на девственно-белый снег. Одна моя нога искривлена, кожа и мышцы отошли так, что я могу видеть белые полоски кости. Глаза закрыты, а тёмные волосы мокрые  и пропитаны кровью.

Я отворачиваюсь. Это не правильно. Этого не может быть. Мы -  семья, которая отправилась в поездку. Это не по-настоящему. Я, наверное, заснула в машине. Нет! Стоп. Пожалуйста, остановитесь. Пожалуйста, проснись! Я кричу в морозный воздух. Сейчас холодно. Моё дыхание должно клубиться. Но нет. Я осматриваю свою грудь, которая выглядит нормально, нет никакой крови. Тогда я щипаю себя как можно сильнее.

И ничего не чувствую.

У меня и раньше были кошмары: кошмары, в которых я падала, кошмары, в которых я играла соло на виолончели, не зная нот, кошмары, в которых Адам бросал меня. Но я всегда могла приказать себе открыть глаза,  оторвать голову от подушки, остановить ужас, творящийся под моими закрытыми веками. Я пытаюсь снова. Проснись! Кричу я. Проснись! Проснись, проснись, проснись! Но  не могу. Я не просыпаюсь.

Затем я что-то слышу. Это музыка. Я всё ещё могу слышать музыку. И я концентрируюсь на ней. Пальцами  перебираю ноты сонаты Бетховена, как я часто делаю, когда слышу музыку, над которой работаю. Адам называет это «воздушной виолончелью». Он всё время спрашивает меня, можем ли мы когда-нибудь сыграть в дуэте, он на воздушной гитаре, я на воздушной виолончели. – Когда мы закончим, мы можем разбить наши инструменты, - шутит он, - ты знаешь, что хочешь этого.

Я играю, просто сосредоточившись на этом, пока последние секунды жизни из машины не утекают, и музыка уходит вместе с ней.

Вскоре после этого раздается звук сирен.

9:23 утра

Я умерла?

Мне и в  самом деле стоит спросить себя об этом…

Я умерла?

Поначалу это кажется очевидным. Я мертва. То, что я стою здесь и смотрю, является чем-то вроде промежуточного, перевалочного пункта прежде, чем появится яркий свет и вся жизнь пронесётся перед моими глазами.

А затем я перенесусь куда бы то ни было дальше.

Вот только врачи скорой помощи уже здесь, вместе с полицией и пожарниками. Кто-то накрыл простынёй моего отца.

И какой-то пожарный положил маму в пластиковый пакет. Я слышу, как он обсуждает её с другим пожарным, которому на вид едва-едва восемнадцать лет. Тот, что постарше, объясняет новичку, что, скорее всего, мама первая получила удар и, судя по отсутствию крови,  сразу же умерла.

– Мгновенная остановка сердца, - говорит он. - Когда твоё сердце не может качать кровь, кровь в венах останавливается. Ты засыпаешь.

Я не могу думать о том, что мама спит. Вместо этого я думаю, как получилось,  что она была первой, что она была той, кто принял удар на себя. Она это не выбирала, но так случилось.

Но умерла ли я? Та «я», что лежит на краю дороги, со свисающей в овраг ногой, окружена группой мужчин и женщин, которые совершают надо мной безумные действия и тыкают в мои вены непонятно что. Я наполовину раздета, врачи разорвали верх моей рубашки. Моя грудь оголена. Я смущённо отворачиваюсь.

Полицейские расставляют фонари по всему периметру и заставляют встречные машины поворачивать, дорога закрыта. Они вежливо предлагают другие шоссе, просёлочные дорогие, по которым люди смогут доехать до нужного места.

Они определённо куда-то едут, люди в этих машинах, но большинство из них не поворачивают. Они выбираются из машин, несмотря на холод. Они оценивающе разглядывают аварию. А затем они отворачиваются, некоторые плачут, одну женщину вырвало в растущий на обочине папоротник. И даже если они не знают, кто мы такие или что случилось, они молятся за нас. Я чувствую их молитвы.

И это еще больше убеждает меня в том,  что я умерла.  Это и то,  что моё тело словно онемело.  Хотя глядя на меня, на мою ногу, которую на огромной скорости асфальт разодрал до кости, я должна быть в агонии. А ещё я не плачу, даже зная, что что-то немыслимое случилось с моей семьёй. Мы как Хампти Дампти из детского стишка, и все эти королевские лошади и слуги не смогут собрать нас снова вместе.

Я размышляю над этим, когда склонившаяся надо мной врач с веснушками и рыжими волосами будто отвечает на мой вопрос. – Восемь баллов по шкале Глазго¹. Кома первой степени. Давайте воздух, срочно! – Кричит она.

Она и врач с фонариком в зубах помещают трубку в моё горло, прикрепляют мешок с баллоном к ней, и начинают качать.

- Сколько она может продержаться?

- Десять минут, - отвечает врач, - а до города ехать двадцать.

- Мы довезём её за пятнадцать, если нестись чертовски быстро.

Точно могу сказать, о чём  думает парень. Что ещё одна авария мне ничем не поможет, и я вынуждена с ним согласиться. Но он ничего не говорит. Только стискивает зубы. Они загружают меня в машину скорой помощи, рыжая садится возле меня. Она сжимает мешок одной рукой, а другой рукой закрепляет  катетер и индикаторы. Затем она приглаживает прядь волос на моём лбу и говорит, - Ты только держись.

Я участвовала в своем первом концерте, когда мне было десять. К тому времени я  играла на виолончели уже два года. Поначалу просто в школе, в качестве дополнительного музыкального образования. Нам просто повезло, что в школе вообще была виолончель: они очень дорогие и хрупкие. Но какой-то старый университетский профессор литературы умер и завещал свой инструмент школе. Чаще всего он пылился в углу. Большинство детей хотели учиться играть на гитаре или саксофоне.

Когда я сказала маме и папе, что собираюсь стать виолончелисткой, они оба покатились со смеху. Позже они извинялись, заявляя, что представили маленькую меня с зажатым между моими тонкими ножками неуклюжим инструментом и чуть не лопнули от смеха. Как только они поняли, что я говорила серьёзно, они сразу же проглотили свои смешки и сделали понимающие лица. Но их реакция всё ещё задевает меня – так что я даже никогда не говорила им об этом, и я не уверена, что  поняли бы, если бы я сказала. Папа иногда шутил, что в больнице, где я родилась, должно быть, случайно подменили младенцев. Потому что я совершенно не похожа на остальных членов моей семьи.

Они все светлокожие блондины, а я будто негатив их фотографии – темноволосая с темными глазами. Однако, стоило мне подрасти, как  папина невинная больничная шутка приобрела совсем другое значение, то, которое он и сам в нее не вкладывал. Иногда я и в самом деле чувствовала себя, словно отпрыск другой семьи-племени. Я совсем не походила на своего добродушного ироничного папу или модницу-с-характером маму. И будто этого было я мало, я пошла еще дальше и выбрала вместо электрогитары виолончель.

К счастью,  в нашей семье, увлечение музыкой было гораздо важнее того, какую именно музыку ты играешь. Так что, когда через несколько месяцев стало понятно, что моя любовь к виолончели так и не прошла, родители купили мне мою собственную, чтобы я могла заниматься и дома.

Скрипучие гаммы и триады постепенно сложились в   неуверенные попытки исполнить «Мерцай, мерцай, маленькая  звездочка»(2),  затем -  основные произведения Гайдна, и, как  апогей -  сюиты Баха.

Программа музыкального образования в средней школе не отличалась разнообразием, поэтому мама нашла  репетитора, студента колледжа, который приходил ко мне раз в неделю. За эти годы у меня сменилась целая  череда разных студентов, учивших меня музыке, а затем, когда я обгоняла их в уровне, уже мои студенты-преподаватели играли вместе со мной.

Так продолжалось вплоть до девятого класса, а затем папа, который познакомился с профессором Кристи, когда работал в музыкальном магазине, спросил у нее, не смогла бы  она позаниматься со мной в частном порядке. Она согласилась прослушать меня, ничего не ожидая, скорее, чтобы оказать услугу папе, в чем  она сама призналась мне позднее. Они с папой сидели на первом этаже и слушали, как я репетирую сонату Вивальди в своей комнате. Когда я спустилась вниз к ужину, она предложила заняться моим дальнейшим обучением.

Впрочем, мое первое выступление состоялось за несколько лет до знакомства с ней.  Оно проходило в городском зале, в котором обычно выступали местечковые группы, так что акустика    для исполнения классических произведений  была там,  мягко говоря, ужасная. Я играла соло на виолончели – «Танец феи Драже» из балета Чайковского «Щелкунчик». (3)

Стоя за кулисами, слушая, как другие дети неуклюже играют на скрипке и дребезжат клавишами фортепиано, я смертельно испугалась. Я кинулась к служебному входу и там забилась в угол, сжавшись в комок и  пытаясь отдышаться. Мой студент-репетитор слегка запаниковал и послал розыскную группу.

Меня нашел папа. Он только начал свои эксперименты со стилем, поэтому  в тот день на нем был  старомодный костюм с кожаным поясом и черные высокие ботинки.

- С тобой все в порядке, Мия-Ох-моя-Ух? – поинтересовался он, усаживаясь рядом со мной на ступеньках лестницы.

Я покачала головой, испытывая жуткое чувство стыда, мешающее мне говорить.

- А что случилось?

- Я не могу этого сделать – разрыдалась я.

Папа вопросительно приподнял одну из своих густых бровей и одарил меня пристальным взглядом серо-голубых глаз. Я  почувствовала себя каким-то неизвестным, загадочным существом, которое он внимательно изучает и пытается понять. Он же целую вечность выступал с разными группами… Естественно, что ему неведомо какое-то непонятное чувство страха перед сценой.

- Ну, это был бы позор, - сказал папа. – У меня для тебя первоклассный подарок в честь выступления. Лучше чем цветы.

- Отдай его кому-нибудь другому. Я не могу туда вернуться. Я не ты,  не мама и даже не Тедди. – Тедди в то время  едва исполнилось 6 месяцев, но уже было ясно, что у него  больше индивидуальности, уверенности, чем когда-либо было у меня. И, ну конечно же, он был голубоглазым блондином. А даже если бы и не был, он родился в родильном доме, а не в госпитале, так что возможность подмены младенцев исключалась.

- Верно, -  задумчиво произнес папа.

*Когда Тедди впервые участвовал в концерте, играя на арфе, круче него были только вареные яйца. Воистину знак свыше».

Я рассмеялась сквозь слезы. Папа нежно приобнял меня.

- Знаешь, раньше перед концертами я превращался в  соляной столб, трясущийся  от страха.

Я посмотрела на своего папу, который всегда излучал уверенность.

- Ты просто хочешь меня поддержать.

Он покачал головой.

- Нет, вовсе нет. Это было ужасно. А я ведь был барабанщиком, сидел в глубине сцены. Никто даже не смотрел в мою сторону.

- И что ты делал? – спросила я.

- Он напивался. – Вклинилась в разговор мама, высовывая голову из двери, ведущей на сцену. Она была одета в виниловую черную мини-юбку, красный топ-танкини, а на животе в переноске пускал слюни счастливый Тедди. – Пару бутылок перед концертом. Не советую тебе повторять.

- Твоя мама вероятно права, - подтвердил папа. – Социальные службы не так поймут, если к ним начнут поступать 10-летние алкоголики. Кроме того, когда я швырялся барабанными палочками и блевал на сцене – я был панком. Если ты свалишься со сцены и от тебя будет нести как от пивной бочки,  это будет выглядеть неловко. Вы, классические музыканты, немного снобистски смотрите на подобные вещи.

Теперь я уже смеялась. Мне все еще было страшно, но мысль о том,  что страх сцены я унаследовала от папы, успокаивала; в конце концов, хоть какое-то подтверждение  что я не подкидыш.

- А если я провалюсь? Если я буду играть просто ужасно?

- У меня для тебя кое-какие новости, Мия. Кроме тебя тут собрались точно такие же люди с такими же страхами, что и ты, так что ты будешь не одна. – сказала мама.  Тедди взвизгнул в знак  согласия.

- А если серьезно, как ты справлялся со страхом?

Папа по-прежнему улыбался, но что-то подсказывало мне, что он серьезен, так как он стал говорить медленнее.

-    Никак. Ты должна просто пройти через это. Просто пойти и делать то, что умеешь.

И я пошла. Мир не перевернулся. На меня не свалилась слава и мне не устроили стоячей овации, но я и не провалилась. А после выступления я получила свой подарок. Он лежал на  пассажирском сиденье  машины и выглядел совсем как человек – та самая виолончель, на которую я заглядывалась два года назад. Только теперь ее взяли не напрокат. Теперь это была моя собственная виолончель.

1. Шкала комы  Глазго - шкала для оценки степени нарушения сознания и комы детей старше 4-х лет и взрослых.

2.    «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка» - популярная английская колыбельная

3.    Чайковский П. И. фрагмент из балета «Щелкунчик» - «Танец Феи драже»

10:12 утра

Когда  скорая помощь добирается до ближайшей больницы – нет, не современного стационара в моем родном городе, а в небольшое местное отделение, которое больше похоже на дом для престарелых, чем на больницу, - врачи в спешке заносят меня внутрь.

- Думаю, что в легких есть воздух. Нужно проинтубировать и вывести его! – кричит хорошенькая рыжеволосая доктор, раздавая указания врачам и медсестрам.

- Где остальные? – спрашивает бородач в халате.

- У другого водителя незначительные травмы. Родители скончались на месте. Мальчика, предположительно семи лет, везут в другой машине.

Я выдыхаю с таким облегчением, как если бы не дышала последние двадцать минут. После того, как я увидела себя в том овраге, я была не готова видеть Тедди. И если он был бы так же ранен, как мама и папа, как я, то … Я даже думать об этом не хотела. Но мне не пришлось. Он жив.

Они привозят меня в небольшую комнату с яркими лампами. Доктор приспосабливает к моей груди какую-то оранжевую штуковину и вставляет в меня маленькую пластмассовую трубку. Другой доктор светит фонариком мне в глаза и рапортует медсестре:

- Не реагирует на свет. Вертолет уже здесь. Везите ее в травматологию. Немедленно!

Из отделения неотложной помощи они завозят каталку в  лифт. Мне приходится бежать трусцой, чтобы не отстать. Но как раз перед тем, как дверь закрывается, я вижу, что Уиллоу здесь. Что очень странно. Предполагалось, что мы едем к ней, Генри и их ребенку к ним домой.

Её вызвали из-за снега? Из-за нас? Она бегает по приемному покою с абсолютно непроницаемым лицом. Я не думаю, что она знает, что это мы. Возможно,  она даже пыталась дозвониться до нас и оставить сообщение с извинениями на мамином сотовом,  что в больнице сложный случай и ее не будет дома, когда мы приедем. Двери лифта открываются и мы оказываемся на крыше здания. Вертолет, лопастями разрезая со свистом воздух, стоит в центре красного круга.

Я никогда раньше не летала на вертолете. В отличие от моей лучшей подруги Ким. Однажды ей повезло попасть  на воздушную экскурсию над горой Св. Хэлен вместе со своим дядей, фотографом National Geographic  .

- Так пока он рассказывал о поствулканической флоре, меня вырвало прямо на него и на камеры,  - рассказала мне Ким на следующий день, сидя в своей комнате  дома, все еще слегка бледная после пережитого.

Ким делает фотографии  для выпускного альбома  и надеется стать фотографом. Дядя взял её  с собой в эту поездку для её же пользы, чтобы помочь подрастающему  таланту. – А   самое обидное, что кое-что попало даже на его камеры, - жаловалась Ким. – Так что теперь мне ни за что не стать фотографом

- Есть же разные фотографы,  - ответила я. – И тебе необязательно летать на вертолетах.

Ким рассмеялась: - Ну и отлично. Потому что я больше никогда не полечу на вертолете – и тебе не советую!

Мне хочется сказать Ким, что иногда у нас просто нет выбора.

Дверь вертолета открылась и меня с носилками и всей прилагающейся к ним аппаратурой и трубочками погрузили внутрь. Рядом со мной садится врач, продолжая мерно сжимать  небольшую пластиковую помпу, которая снабжает мои легкие кислородом. Как только мы отрываемся от земли,  я понимаю, почему Ким тошнило. Вертолет совсем не похож на самолет, уверенно несущийся по небу, словно пуля. На ум приходят сравнения с  хоккейной шайбой,  запущенной ввысь. Вверх и вниз, из стороны в сторону. Я понятия не имею, как все эти люди могут заниматься мной, читать мелкий шрифт на компьютерных распечатках, управлять этой штуковиной и разговаривать в наушниках – как вообще можно что-либо делать, когда вертолет так громыхает.

Мы попадаем в воздушную яму и, по всем правилам, меня должно было бы стошнить. Но я ничего не чувствую, по крайней мере, та я, которая  наблюдает за происходящим. И та я, что лежит на носилках, кажется, тоже. Мне снова приходится задумываться, мертва ли я, но затем я говорю себе, что нет. Они бы не отправили меня в другую больницу на вертолете, если бы я была мертва.

Кроме того, будь я мертвой, мне  хотелось бы думать, что родители бы уже пришли за мной.

Я вижу время на приборной панели. Сейчас 10:37. И думаю о том, что происходит внизу, на земле.

Узнала ли Уиллоу, кто именно в машине скорой помощи? Позвонил ли кто-нибудь моим бабушке и дедушке? Они живут в ближайшем от нас городе, и я с нетерпением ждала традиционного семейного обеда с ними. Дед ловит рыбу и сам  коптит её и, вполне возможно, мы бы ели ее с  тонкими ржаными хлебцами на пиве, приготовленными бабушкой. А  затем бабушка повела  бы Тедди к огромным мусорным контейнерам и разрешила бы ему порыться в поисках журналов (1). В последнее время он пристрастился к  Reader's Digest.  Ему нравится вырезать картинки и делать коллажи.

Я думаю о Ким. Сегодня занятий в школе нет. Скорей всего, меня и завтра в школе не будет. Наверное, она решит, что меня нет из-за того, что я проспала, так как поздно вернулась с концерта Адама и Shooting Star в Портленде. Портленд. Я абсолютно уверена в том, что меня везут именно туда. Пилот вертолета продолжает разговаривать с первым отделением травматологии. За окном я вижу вершину Маунт-Худ (2). Это значит, что мы недалеко от Портленда.

Адам уже там? Вчера вечером у него было выступление  в Сиэтле; после концерта он всегда полон адреналина и вождение помогает ему прийти в норму. Обычно никто из группы не возражает, если  он усаживается за руль. Если он уже в Портленде, то скорей всего, еще спит.

И пойдет ли он пить кофе на бульвар Хортон,  когда проснется? Может, прогуляется с книгой по  Японскому садику? Именно этим мы и занимались, когда я в прошлый раз приезжала в Портленд, только тогда было теплее. Позже, днем, у группы будет саундчек. А потом Адам выйдет на улицу и будет ждать меня. Сначала он подумает, что я опаздываю. Разве он может узнать, что  сегодня я приехала очень рано? Что я была в Портленде еще до того, как снег успел растаять?

- Ты когда-нибудь слышала про Йо-Йо Ма? (3)  – спросил меня Адам. Это было весной,  когда я училась в 10 классе (4), и была на год младше его. К этому времени Адам наблюдал за моими занятиями в музыкальном классе уже несколько месяцев. Наша школа была одним из тех прогрессивных учебных заведений, ориентированных на искусство, про которые писали статьи в национальных журналах. Я проводила почти все свое время в звуконепроницаемых классах, находящихся в музыкальном крыле нашей школы. Адам тоже проводил там много времени, играя на гитаре. Не на электрогитаре, как в своей группе, а на акустической.

Я закатила глаза:

- Все слышали о Йо-Йо Ма.

Адам усмехнулся. Впервые я заметила его улыбку,  как губы чуть дрогнули только с одной стороны. Он вытянул руку и обвел большим пальцем, на котором носил кольцо,  двор.

– Я не думаю, что ты найдешь хотя бы пять человек, которые слышали о нем. И кстати, что это за имя?  Из гетто или что? Йо Мама?

- Это по-китайски.

Адам покачал головой и рассмеялся. – Я знаю много китайцев. Их зовут, например, Вей Чин. Ли какой-то там. Но не Йо-Йо Ма.

- Ну не можешь же ты винить в этом его обладателя, - сказала я. Но потом  я рассмеялась вопреки своей воли. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы поверить в том, что Адам не прикалывается надо мной и после этого мы начали перекидываться парой слов, встречаясь в коридоре.

И все же его внимание сбивало меня с толку. Не потому что Адам был популярным. Он не был спортсменом, или тем «кто обречен на успех». Но он был классным. Классным, потому что играл в группе вместе со  студентами колледжа. Классным, потому что у него был собственный рок-стиль, который ему обеспечивали вещи, купленные в стоках и на гаражных распродажах, а не  дешевые подделки от UrbanOutfitters. Классным, потому что он мог сидеть в кафе, читая книгу и выглядеть при этом совершенно счастливым; не притворяясь, будто читает книгу, потому что ему негде или не с кем сидеть. Это было совсем не так. У него было несколько настоящих друзей и огромное количество поклонников.

И он не был мужланом. У меня были друзья и лучший друг, с которым я могла сходить пообедать. У меня были подружки из музыкального летнего лагеря. Я нравилась многим людям, но в действительности они меня не знали. В классе я была тихоней. Не поднимала руку и не дерзила учителям. И я была занята тем, что  большую часть времени проводила, практикуясь в игре и преподавая теорию  музыки детям в школе. Они были довольно милыми со мной, но относились ко мне как к взрослой. Как к еще одному учителю. А с учителями не флиртуют.

- Что бы ты сказала, если бы у меня были билеты на игру великого мастера? – спросил Адам, с блеском в глазах.

- Заткнись. У тебя их нет, - ответила я, пнув его ногой чуть сильнее, чем хотела.

Адам демонстративно скатился вниз по невидимой стене. Затем выправился. – А вот и есть. В Шнитцле в Портленде.

- Это Зал Арлин Шнитце. Для симфонической музыки.

- Ну да, там. В этом месте. Я достал два билета. Интересуешься?

- Ты серьезно? Да! Я так хотела пойти, но они стоят по восемьдесят долларов каждый. Стоп, а как ты достал их?

- Друг нашей семьи дал их моим родителям, но они не могут пойти. Ничего страшного, - быстро протараторил Адам. - Так что – в пятницу вечером. Если захочешь,  я заберу тебя в полшестого и мы поедем в Портлэнд вместе.

- Хорошо, - ответила я так, словно это была самая обычная вещь.

Тем не менее, к пятнице, я нервничала больше, чем прошлой зимой, когда  выдула, кажется, целый галлон крепкого кофе, готовясь к итоговым экзаменам.

И  нервничала я не из-за Адама. К этому моменту я уже чувствовала себя в его обществе довольно комфортно. Это была неуверенность в происходящем. Что это было? Он пригласил меня на свидание?  Или решил оказать дружескую помощь? Акт милосердия? Я не любила ощущать себя неопределенно; особенно когда приходится продумывать каждое свое действие. Именно поэтому я решила оставить все как есть и решить все насущные вопросы по мере их поступления.

Перед выходом я переодевалась около шести раз. Тедди вернулся домой из детского сада, уселся в моей спальне, вытащил с полок комиксы Кальвина и Хоббса и сделал вид, будто читает их, свернувшись калачиком; хотя я не была уверена в том, отчего он так сильно смеется, то ли от проделок Кальвина, то ли от моих метаний.

Мама просунула голову в дверь, чтобы проверить мою готовность. – Он всего лишь  парень, Мия, - сказала он, увидев, что я в замешательстве.

- Да, но он просто первый парень, с которым я иду на возможно-свидание, - ответила я. – Так что я не знаю одеться мне как на свидание, или как на концерт. А люди здесь одеваются на подобные мероприятия? Или мой выбор должен быть как бы случайным, на случай,  если это все-таки не свидание?

- Просто одень то, в чем тебе будет комфортно, - посоветовала она. – Это наилучший вариант. – Я уверена, что мама нашла бы решение гораздо быстрее меня. На всех  совместных фотографиях с папой она была похожа на загадочное существо, представляющее собой нечто среднее между дивой 30х- годов и подружкой байкера, с короткой задорной стрижкой как у эльфа, огромными голубыми глазами, подведенными черным карандашом, и стройным телом, всегда одетым во что-нибудь сексуальное, например, в  винтажную кружевную блузку и облегающие кожаные штаны.

Я вздохнула. Как жаль, что я не так уверена в себе, как она. В конце концов, я выбрала длинную черную юбку и свитер с коротким рукавом. Просто и удобно. Полагаю, самый что ни на есть свой стиль.

Когда Адам появился на пороге в костюме из гладкой блестящей ткани,  и Крипперсах (это сочетание произвело на папу неизгладимое впечатление), я поняла, что это все-таки  было настоящее свидание. Конечно, Адам мог бы так нарядиться для симфонического концерта, и его блестящий костюм в стиле 60- годов мог оказаться  всего лишь его крутым вариантом парадного костюма, но я-то знала  истинную причину. Он заметно нервничал, обмениваясь рукопожатиями с моим отцом и сообщая, что у него есть старые диски его группы.

- Надеюсь, для того, чтобы использовать в качестве подставок под горячие кружки, - пошутил папа. Адам удивился с непривычки, что родитель может быть саркастичнее своего ребенка.

- Ведите себя хорошо, дети. Не хватало еще получить травмы, толкаясь у сцены на концерте Йо-Йо Ма, - крикнула нам вдогонку мама, когда мы вышли из дома.

-  У тебя такие классные родители, - сказал Адам, открывая мне дверь автомобиля.

- Я знаю, - ответила я.

По  пути в Портленд мы вели светскую беседу. Адам ставил для меня несколько песен групп, которые ему нравились. Популярное шведское трио, слегка монотонное, а потом какую-то исландскую группу, с довольно красивыми композициями. Мы немного поплутали в центре города и добрались до концертного зала всего за несколько минут до начала.

Наши места находились на балконе. Дешевые места в верхнем ярусе. Но вы же не ходите на Йо-Йо Ма, чтобы увидеть шоу, а звук был невероятный. У этого человека талант: в одну минуту он заставляет виолончель плакать, словно женщина, а в следующую – смеяться, словно ребенок. И когда я его слушаю, то сразу вспоминаю, почему я впервые начала заниматься на виолончели  –  в ней есть что-то поразительно человечное и трогающее за душу.

Когда концерт начался, я взглянула на Адама краем глаза. Казалось, что он положительно относится ко всему происходящему, но  все же время от времени он ненавязчиво  поглядывал в  свою программку, возможно,  отсчитывая минуты до антракта. Я волновалась, что ему было скучно, но через некоторое время музыка поглотила меня полностью и все остальное перестало существовать.

А потом, когда Йо-Йо Ма заиграл «Le Grand Tango», Адам пошевелился и взял меня за руку. В любом другом случае это было бы отвратительное «зеваю и пытаюсь скрыть скуку» движение. Но Адам не смотрел на меня. Его глаза были закрыты, и он немного покачивался, сидя в кресле. Он тоже наслаждался музыкой. Я сжала его руку и мы сидели так до конца концерта.

Позже мы купили кофе и пончики и прогуливались вдоль реки. У воды нас окутал легкий туман и Адам снял свой пиджак, накрыв им мои плечи.

- На самом деле ты получил билеты не от друга семьи, так? – спросила я.

Я думала, что он рассмеется или шутливо вскинет руки, как обычно делал, когда я побеждала в споре.  Но он смотрел прямо на меня, и я видела, как его глаза отливают зелеными, коричневыми и серыми огоньками. Он покачал головой.

– Две недели подработки доставщиком пиццы, - признался он.

Я остановилась. До меня доносился мягкий звук плещущейся воды.

– Почему? – спросила я. – Почему я?

- Я никогда не встречал человека, который бы так же сильно проникался музыкой, как  ты.  Вот почему мне так нравится наблюдать за тем, как ты играешь. У тебя на лбу в эти моменты появляется самая прекрасная складочка, которую я когда-либо видел. Вот здесь, - сказал Адам, дотрагиваясь до моего лба. – Я одержим музыкой, но даже я не живу ею так, как ты.

- И что? Я для тебя социальный эксперимент? – Я хотела   пошутить, но получилось не очень.

- Нет, ты не эксперимент, – сказал Адам  хриплым и прерывистым голосом.

Я почувствовала как кровь прилила к моей шее и я покраснела. В смятении я уставилась на свои туфли. Я знала, что Адам сейчас смотрит на меня; я была в этом уверена точно так же, как и в том, что если я посмотрю сейчас на него, то увижу, что он собирается меня поцеловать. И мне было удивительно ощущать, как сильно я хотела, чтобы он меня поцеловал;  понимать, что думала об этом так часто, что знала форму его губ наизусть; представляла, как  нежно провожу пальцем вдоль линии его подбородка.

Я подняла глаза вверх. Адам был здесь, ожидая моего решения.

Так все и началось.

1 - речь идет о контейнерах для раздельного мусора, в этом случае – для бумажных отходов

2 – Маунт-Худ - Маунт-Худ — Стратовулкан. Расположен в Северной Америке, в штате Орегон в США. Расположена на севере штата в 50 милях (80 км) к юго-востоку от Портленда.3 - Американский виолончелист китайского происхождения

4 - 10 класс из 12 согласно американской системе среднего образования

12:19 дня

У меня множественные травмы.

По-видимому, раздавлено лёгкое. Разорвана селезёнка. Внутреннее кровотечение неизвестного происхождения. И самое серьёзное – ушиб головного мозга. А ещё у меня сломаны рёбра. На ногах раны, которым потребуются пересадка кожи, и на лице тоже раны, которым понадобится пластическая хирургия, но, как отмечают врачи, только в том случае, если мне повезёт.

А сейчас, в хирургическом отделении, врачам приходится удалить мне селезёнку, вставить новую трубку, чтобы откачать кровь из моего раздавленного лёгкого и остановить то, что может вызывать внутреннее кровотечение. Для мозга они могут сделать немногое.

– Мы подождем и понаблюдаем, – говорит один из хирургов, изучая компьютерную томографию моей головы. – А пока позвоните в банк крови. Мне нужны две упаковки первой отрицательной и ещё две держите наготове.

Первая отрицательная. Моя группа крови. А я и не знала. Странно, но мне не приходилось прежде об этом задумываться. Я никогда не была в больнице, если не считать того случая, когда пришла в пункт первой помощи после того, как порезала лодыжку о битое стекло. Мне даже не понадобились тогда швы, только укол от столбняка.

В операционной врачи спорят о том, какую музыку поставить, совсем как мы сегодня утром в машине. Один парень хочет джаз. Другому подавай рок. Анестезиолог, стоящая у моей головы, настаивает на классике. Я её поддерживаю и чувствую, что это, должно быть, помогает, потому что кто-то ставит диск с Вагнером, хотя не думаю, что восторженный «Полёт валькирий» – то, на что я рассчитывала. Я надеялась на что-нибудь полегче, на «Времена года», возможно.

Операционная комната – маленькая и переполненная людьми, полная ослепляюще ярких ламп, которые подчёркивают, насколько это грязное место. И она не похожа на те помещения, что показывают по телевизору, где операционные напоминают девственно чистые театры, в которых могли бы разместиться оперный певец и зрители. Пол, хоть и начищен до блеска, но потемневший и испещрённый царапинами и полосками ржавчины, которые я принимаю за старые пятна крови.

Кровь. Она повсюду. Врачей это ни капли не беспокоит. Они режут и зашивают плоть, и откачивают целые реки крови, словно моют посуду в мыльной воде. И при этом перекачивают в мои вены постоянно восполняемый запас крови.

Хирург, который хотел слушать рок, сильно потеет. Одна из медсестер периодически промакивает испарину с его лица марлевым тампоном, который держит щипцами. В какой-то момент пот проступает через маску, и он меняет её.

У анестезиолога нежные пальцы. Она сидит у моей головы, следя за всеми жизненными показателями, регулируя количество жидкостей, газов и лекарственных препаратов, которые в меня поступают. Должно быть, она хорошо выполняет свою работу, потому что я, кажется, ничего не чувствую, несмотря на то, что они истязают моё тело. Это тяжёлая и грязная работа, ничем не напоминающая игру «Операция», в которую мы часто играли детьми, где приходилось быть осторожным, чтобы не коснуться краёв, когда удаляешь кость, иначе срабатывал звуковой сигнал. Анестезиолог рассеянно поглаживает мои виски руками в латексных перчатках. Так часто делала мама, когда я заболевала гриппом или у меня случалась одна из тех головных болей, которая причиняла такую боль, что я представляла, как вскрою вену на виске, лишь бы ослабить давление.

Диск Вагнера отыграл уже дважды. Врачи решают, что пора поставить что-то новое. Побеждает джаз. Люди всегда думают, что, раз я люблю классику, то люблю и джаз. А я не люблю. Хотя папа им увлекается. Он любит джаз, особенно дикую манеру последних дней Колтрейна*. Он говорит, что джаз – это панк для стариков. Думаю, что это объясняет, почему мне также не нравится и панк.

Операция всё продолжается и продолжается. Я измучена ею. Не знаю, откуда у врачей столько выдержки. Они спокойно стоят, но, кажется, что это сложнее, чем бежать марафон.

Я начинаю отключаться. А потом задумываюсь о состоянии, в котором нахожусь. Если я не мертва – а кардиомонитор всё время пищит, поэтому я предполагаю, что не мертва, – но я и не нахожусь в своем теле, могу ли я уйти куда-нибудь? Призрак ли я? Смогла бы я перенестись на пляж на Гавайях? Могу ли оказаться в Карнеги Холле** в Нью-Йорке? Могу я пойти к Тедди?

Эксперимента ради я шевелю носом как Саманта в фильме «Моя жена меня приворожила». Ничего. Щёлкаю пальцами. Стучу каблучками. Я по-прежнему здесь.

Я решаю испробовать более простой приём. Подхожу к стене, представляя, что пройду сквозь неё и выйду с другой стороны. Не считая того, что я ударяюсь о стену, ничего не происходит.

Поспешно входит медсестра с контейнером крови, и прежде, чем дверь за ней закрывается, я проскальзываю в неё. Теперь я в больничном коридоре. Вокруг суетится множество врачей и медсестер в синей и зелёной форме. Женщина на каталке – её волосы собраны под прозрачную синюю шапочку, а в руке капельница – зовёт «Уильям, Уильям». Я прохожу чуть дальше. Здесь ряды операционных комнат, наполненных спящими людьми. Если пациенты в этих комнатах подобны мне, то почему же тогда я не могу видеть людей вне их тел? Есть ли кто-нибудь ещё, кто слоняется без дела, как и я? Мне бы очень хотелось встретить кого-то в моём состоянии. У меня есть несколько вопросов, например, что это за состояние, в котором я нахожусь, и как мне из него выбраться? Как мне вернуться в своё тело? Должна ли я ждать пока меня разбудят врачи? Но рядом нет никого подобного мне. Может быть, остальные поняли, как попасть на Гавайи?

Я следую за медсестрой через автоматически открывающиеся двери. И теперь я в небольшом приёмном покое. Здесь мои бабушка и дедушка.

Бабушка разговаривает с дедушкой, а может, и сама с собой. Это её способ не позволить чувствам взять над ней верх. Я и раньше видела, как она делает это, когда у дедушки случился сердечный приступ. На ней резиновые сапоги и садовничий рабочий халат, запачканный грязью. Должно быть, она работала в своей оранжерее, когда услышала про нас. У бабушки короткие, вьющиеся и седые волосы, она всегда делала перманентную завивку. Папа говорит, годов с семидесятых. «Это просто», – объясняет бабушка. – «Ни забот, ни хлопот». Это так на неё похоже. Прагматично. Она, по сути, настолько практична, что большинство людей никогда бы не догадались, что она питает слабость к ангелам. У неё коллекция керамических ангелов, тряпичных кукол в виде ангелов, ангелов из выдувного стекла и тому подобных ангелов в особом китайском сундучке в её мастерской для шитья. Но бабушка не просто собирает ангелов, она верит в них. Она думает, что они повсюду. Как-то раз пара гагар свила гнездо на озере в роще за их домом, и бабушка была убеждена, что это её давно умершие родители пришли, чтобы оберегать её.

В другой раз мы сидели у неё на крыльце, и я увидела красную птицу. – Это красный клёст? – спросила я бабушку.

Она покачала головой.

– Моя сестра Глория – это клёст, – сказала бабушка, говоря о моей недавно умершей двоюродной бабушке Гло, с которой никогда не ладила. – Она бы сюда никогда не приехала.

Дедушка смотрит в гущу в пенопластовой чашке, снимая крышечку так, что маленькие белые шарики сыпятся ему на колени. Могу сказать, это худшее пойло, и выглядит так, словно сварено году в девяносто седьмом; с тех самых пор его держали на конфорке. И, тем не менее, я бы не возражала против чашечки.

Можно проследить сходство между дедушкой, папой и Тедди, хотя волнистые волосы деда и превратились из русых в седые, и он коренастее худого Тедди и папы, который жилист и мускулист благодаря послеобеденным занятиям тяжёлой атлетикой в местном спортзале Христианской Ассоциации Молодых Людей. Но у них у всех серо-голубые глаза цвета воды, цвета океана в облачный день.

Возможно, именно поэтому мне сейчас тяжело смотреть на дедушку.

Джуллиард был бабушкиной идеей. Она родом из Массачусетса, но в 1955 году самостоятельно перебралась в Орегон. Сейчас в этом нет ничего особенного, но, думаю, пятьдесят два год назад для двадцатидвухлетней незамужней женщины совершить подобное было своего рода постыдно. Бабушка утверждала, что её тянуло к дикой пустынной местности, и не было ничего более дикого, чем бескрайние леса и скалистые пляжи Орегона. Она получила работу секретаря в лесном управлении. Дедушка работал там биологом.

Иногда летом мы возвращаемся в Массачусетс, в домик на западе штата, который на одну неделю принимает разросшуюся бабушкину семью. Именно тогда я вижусь с троюродными братьями и сёстрами и двоюродными бабушками и дедушками, имена которых едва ли помню. В Орегоне у меня многочисленная родня, но все они родственники со стороны дедушки.

Прошлым летом, когда мы снова отправились в Массачусетс, я взяла с собой виолончель, так я могла продолжать готовиться к предстоящему концерту камерной музыки. Самолет был не полным, и бортпроводники разрешили ей путешествовать на сидении рядом со мной, как путешествуют профессионалы. Тедди подумал, что это весело, и пытался накормить её солёными крендельками.

Однажды вечером я дала в домике небольшой концерт в гостиной, где моими зрителями были родственники и развешанные на стене чучела диких животных.

Именно после этого кто-то упомянул Джуллиард, и бабушку захватила идея.

Сначала это казалось неправдоподобным. В университете нашего штата была вполне подходящая музыкальная программа. А если я хотела расширить образование, то в Сиэтле была консерватория, до которой всего несколько часов езды. Джуллиард же был на другом конце страны. И он был дорогим. Родители были заинтригованы этой идеей, но я могла с уверенностью сказать, что на самом деле ни один из них не хотел отпускать меня в Нью-Йорк или влезать в долги, так что я, возможно, могла бы стать виолончелисткой какого-нибудь провинциального второразрядного оркестра. Они не знали, была ли я достаточно хороша. Собственно, и я тоже не знала. Профессор Кристи говорила мне, что я одна из самых многообещающих учениц, которых она когда-либо учила, но никогда не упоминала при мне Джуллиард. Джуллиард – для виртуозов, и казалось самонадеянным даже думать, что они взглянут на меня хоть на секунду.

Но после поездки, когда кто-то ещё, кто-то беспристрастный и с Восточного Побережья посчитал, что я достойна Джуллиарда, идея закрепилась в бабушкиной голове. Она взялась поговорить об этом с профессором Кристи, а моя преподавательница ухватилась за эту идею как терьер за кость.

Так что я заполнила заявления, собрала рекомендательные письма и отправила их вместе с записью своей игры. Адаму я об этом ничего не сказала. Я убедила себя, что поступила так, потому что нет смысла афишировать это, когда даже идея попасть на прослушивание имела столь мало шансов на успех. Уже тогда я осознавала, что это была ложь. Небольшая часть меня даже чувствовала, что подача документов была в некотором смысле предательством. Джуллиард был в Нью-Йорке. А Адам здесь.

Но уже не в старшей школе. Он был на год старше, и этот последний год, мой выпускной год, он начал в городском университете. Он проводил в школе часть своего времени лишь потому, что Shooting Star начинали становиться популярными. И ещё был контракт со звукозаписывающей компанией в Сиэтле и множество гастролей с концертами. И только после того, как я получила сливочного цвета конверт, тиснённый надписью «Школа Джуллиард», с письмом, приглашающим меня на прослушивание, я рассказала Адаму о том, что подала туда документы и получила приглашение. Я объяснила, что немногие добиваются подобного. Сначала он выглядел охваченным благоговением, будто не мог в это поверить. А потом печально улыбнулся. «Йо Мама лучше поостеречься», – сказал он.

Прослушивания проводились в Сан-Франциско. В ту неделю у папы была какая-то крупная конференция в школе, и он не мог уехать, а мама только что устроилась на новую работу в туристическом агентстве, поэтому сопровождать меня вызвалась бабушка. «Устроим девичник. Выпьем чаю в Фермонте. Поглазеем на витрины на Юнион Сквер. Прокатимся на пароме до Алькатраса. Будем как туристы».

Но за неделю до отъезда бабушка споткнулась о корень дерева и вывихнула лодыжку. Ей пришлось надеть один из тех громоздких ботинков и не полагалось ходить. Результатом явилась легкая паника. Я сказала, что смогу поехать и одна – на машине или на поезде – и вернуться обратно.

Но дедушка настоял на том, чтобы отвезти меня. Мы вдвоём отправились на его пикапе. Разговаривали мы немного, что для меня было прекрасно, потому что я и так была взволнована. Всю дорогу я продолжала вертеть в руках палочку от фруктового мороженого, талисман на удачу, который Тедди подарил мне перед отъездом. «Разомнёшь руку», – сказал он мне.

Мы с дедушкой слушали классическую музыку и новости с фермерских угодий по радио, когда удавалось поймать волну. А в остальное время сидели в тишине. Но это была такая умиротворяющая тишина, она заставила меня расслабиться и почувствовать себя ближе к нему, чем я могла бы быть при разговоре по душам.

Бабушка заказала для нас по-настоящему вычурную гостиницу, и было забавно видеть дедушку в его рабочих ботинках и клетчатой фланелевой рубашке среди кружевных салфеток и ароматических средств. Но он воспринял всё это спокойно.

Прослушивание было изнурительным. Мне пришлось сыграть пять отрывков: концерт Шостаковича, две сюиты Баха, «Pezzo capriccioso» Чайковского, что было почти невероятно, и часть «The Mission» Эннио Морриконе, приятный, но рискованный выбор, потому что её записал Йо-Йо Ма, и все будут сравнивать. Я вышла на ватных ногах и с подмышками, мокрыми от пота. Но мои эндорфины*** подскочили, да так, что вкупе с колоссальным чувством облегчения, привели меня в состояние полнейшего головокружения.

– Давай посмотрим город? – предложил дедушка, его губы изогнулись в улыбке.

– Конечно!

Мы сделали всё, что обещала мне бабушка. Дедушка отвёл меня выпить чаю и по магазинам, и даже поужинать, мы отказались он зарезервированного бабушкой столика в каком-то модном месте на Рыбацкой пристани****, вместо этого побродили по Чайнатауну в поисках ресторана с самой длинной очередью ждущих снаружи людей, и поели там.

Когда мы вернулись домой, дедушка высадил меня из машины и обнял. Обычно он предпочитал пожимать руку и, может быть, хлопать по спине по действительно особым случаям. Но сейчас его объятие было крепким и сильным, и я знала, что это его способ сказать мне, что он прекрасно провел время. «Я тоже, дедушка», – шепнула я.

* Джон Колтрейн (1926 –1967) – американский джазовый музыкант.

** Карнеги Холл – концертный зал в Нью-Йорке.

*** Эндорфины – вещества, выработка которых в организме увеличивается в ответ на стресс с целью уменьшения болевых ощущений.

**** Рыбацкая пристань – портовый район Сан-Франциско, одна из главных туристических достопримечательностей города.

15:47 дня

Они только что перевезли меня из послеоперационной палаты в отделение интенсивной терапии или ICU. Это что-то вроде комнаты в форме подковы, с дюжиной кроватей и целой гвардией медсестер,  непрерывно суетящейся вокруг и  вчитывающейся в  компьютерные распечатки с основными жизненными показателями, которые выдают принтеры, стоящие в ногах наших кроватей. Посреди комнаты стоит  несколько компьютеров и большой стол, за которым сидит еще одна медсестра.

За мной ухаживают  две медсестры, и два врача, сменяющие друг друга. Первый из них – молчаливый рыхлый светловолосый мужчина с усами, который мне не очень-то нравится. Второй доктор – женщина с настолько черной кожей, что она отливает синевой, и мелодичным голосом. Она называет  меня «деточка» и постоянно поправляет мое одеяло,  хотя даже  представить трудно, что я могу его с себя сбросить.

Ко мне подсоединено столько трубок, что я не могу их даже сосчитать:  одна тянется  через мое горло и через нее я дышу,  другая идет через нос, позволяя моему желудку оставаться пустым;   одна вставлена в вену,  питая меня; еще одна вставлена в мочевой пузырь, выводя оттуда жидкость; еще несколько трубок  прикреплено к груди, чтобы отслеживать мое сердцебиение; еще одна подсоединена к моему пальцу, помогая записывать пульс. Вентилятор, наполняющий мои легкие воздухом, работает  в четком ритме, как метроном: вдох-выдох, вдох-выдох.

За исключением докторов, медсестер и социального работника, рядом со мной никого не было. Именно социальный работник разговаривает с Ба и дедушкой приглушенным сочувствующим голосом. Она говорит им, что я нахожусь в «тяжелом» состоянии. Но я не очень хорошо понимаю, что значит «тяжелое состояние». В сериалах пациенты всегда либо в критическом состоянии, либо в стабильном. Тяжелое  звучит плохо. Могила – это то, куда вы отправляетесь, если здесь что-то не срабатывает.

- Хотел бы я, чтобы мы могли хоть что-то сделать, - говорит Ба. – Я чувствую себя такой бесполезной, просто сижу и чего-то жду.

- Посмотрим, может быть, я смогу провести вас к ней, хотя бы ненадолго, - говорит социальный работник.

У нее кудрявые  седые волосы,  пятно от кофе на блузке и доброе лицо.

- Она все еще под действием наркоза после операции, она на искусственной вентиляции легких, но это чтобы ей было легче дышать, пока она отходит от травмы. Но даже пациентам в коматозном состоянии полезно услышать хоть пару слов от тех, кто их любит.

В ответ дедушка что-то бубнит себе под нос.

- Есть кто-то, кому бы вы могли еще позвонить? - спрашивает социальный работник. - Например, родственники, которые могли бы побыть здесь с вами. Я понимаю, что это, должно быть, огромное испытание для вас, но чем сильнее вы будете, тем больше это поможет Мии.

Я вздрагиваю, когда слышу, как  социальный работник произносит мое имя. Резкое напоминание о том, что они говорят именно обо мне. Бабушка рассказывала ей о самых разных людях, которые уже в дороге — тетках, дядях и прочих. Но я не слышу ни одного упоминания об Адаме.

Адам — единственный, кого я действительно хочу видеть. Хотела бы я знать, где он, чтобы попытаться его найти. Я не имела ни малейшего представления о том, как он узнает обо мне. У бабушки и дедушки нет его телефонного номера. У них не было мобильных, поэтому он не мог им позвонить. И я даже не знала, как он сможет до них дозвониться Люди, которые владели информацией о том, что произошло со мной, не имели возможности  сделать это.

Я стою над обмотанным  трубками безжизненным нечто, которое является мной. Моя кожа серого цвета. Мои глаза закрыты с помощью клейкой ленты. Мне бы очень хотелось, чтобы кто-то сорвал эту ленту. Похоже, что эта штука вызывает зуд. Симпатичная медсестра суетится возле меня. В карманах ее халата лежат леденцы на палочках, хотя это не педиатрическое отделение.

- Как оно, солнышко? - спрашивает она меня, словно мы только что столкнулись в супермаркете.

***

Я никогда не думала, что у нас с Адамом было прям так все гладко; но, похоже, у меня некий пунктик на том, что любовь преодолевает все. Когда Адам привез меня домой после концерта  Йо-Йо Ма, думаю, мы оба испугались того, что влюбились. Я подумала, что  переход к этой части наших отношений был своеобразным испытанием. В книгах и кино истории всегда заканчиваются на том, что двое наконец-то обмениваются романтическим поцелуем. Дальнейшая жизнь считается счастливой по умолчанию.

Но у нас так не получилось. Оказалось, что мы словно две противоположные стороны социального мира и у этого были свои недостатки.

Мы продолжали встречаться в музыкальном крыле, но наши контакты оставались платоническими, и казалось,   ни я, ни он,  не хотели потерять это хрупкое равновесие. Но каждый раз, когда мы встречались в других местах в школе – сидели ли мы рядом в кафетерии или делали уроки рядышком в школьном дворе – чего-то недоставало. Нам было неловко. Разговор не клеился. Один из нас говорил что-то в тот самый момент, когда заговаривал другой.

- Продолжай, - говорила я.

- Нет, говори ты, - начинал говорить Адам.

Вежливость причиняла боль. Мне хотелось прорваться сквозь нее, чтобы вернуться к той атмосфере, которая была в тот вечер на концерте, но я совершенно не знала, как это сделать.

Адам пригласил меня на репетицю своей группы. Это было еще хуже, чем в школе. Я чувствовала себя, как рыба, вытащенная из воды в своей семье, а в компании Адама - словно рыба, вытащенная из воды на Марсе . Его постоянно окружали броские, оживленные люди, симпатичные девчонки с крашеными волосами и пирсингом, отчужденные парни, задиравшие нос, как только Адам заговаривал с ними о роке. Я не смогу проделывать все эти фанатские штучки. И я не представляю, что можно говорить о роке. Это словно язык, который я должна понимать, будучи музыкантом и дочерью своего отца, но я его не понимала. Это походило  на то, как китайцы, говорящие на мандаринском диалекте, немного  понимают кантонцев, но не полностью, хотя  все другие нации считают, что абсолютно  китайцы могу свободно общаться между собой, хоть кантонский и мандаринский диалекты довольно сильно отличаются.

Я до смерти  боялась идти на шоу с Адамом. Я бы не сказала, что  ревновала. И не то, чтобы мне не нравилась эта музыка. Мне очень нравилось смотреть, как он играет. Когда он стоял на сцене, казалось, будто  он сросся с гитарой, она была естественным продолжением его тела. И когда он потом возвращался за кулисы, то был весь в поту, но его пот был таким чистым, что какая-то часть меня жутко хотела облизать его лицо, словно леденец. Впрочем, на это я не отваживалась.

Однако стоит появиться фанатам, я тотчас же уношусь прочь к боковым заграждениям, и Адам пытается меня вернуть, обнять рукой за талию, но я предпочитаю высвободиться и вновь уйти в тень.

- Разве я тебе больше не нравлюсь? – упрекнул меня Адам после одного из своих выступлений.

Он шутил, но я расслышала обиду за пренебрежительным вопросом.

- Я не знаю, стоит ли мне продолжать приходить на твои выступления, - сказала я.

- Почему нет? – спросил он. На этот раз он не скрывал обиды.

- Я чувствую себя так, словно  мешаю тебе получать удовольствие от всего этого. Я не хочу, чтобы ты волновался за меня.

Адам сказал, что у него и в мыслях не было волноваться, но я бы сказала, что это не так.

Наверное, мы разошлись бы еще на этом раннем этапе наших отношений, если бы не моя семья. В моем доме, в окружении моей семьи, мы нашли общие точки соприкосновения. Через месяц после начала наших свиданий, я пригласила Адама к себе домой на семейный обед. Он сидел на кухне с моим папой и разговаривал  с ним о роке. Я наблюдала за ними, но все еще не понимала и половины из их разговора, однако, в отличие от того, что было на концерте, я не чувствовала себя всеми покинутой.

- Ты играешь в баскетбол? – спросил папа.

И их разговор перешел на спорт. Папа был фанатом бейсбола, но на практике обожал побросать мяч в кольцо.

- Конечно, - ответил Адам. – Вернее, у меня это не слишком хорошо получается.

- А тебе и не нужно хорошо уметь, тебе нужно участвовать. Не хочешь перекинуться парой мячей? У тебя как раз обувь подходящая, - сказал папа, взглянув на сверхмодные кроссовки (конверсы) Адама, а затем повернулся ко мне: - Не возражаешь?

- Вовсе нет, - с улыбкой сказала я. – Я могу поиграть на виолончели, пока вы будете играть.

Они отправились на площадку соседней школы, и вернулись через сорок пять минут. Адам блестел от пота и выглядел несколько ошеломленно.

- Что случилось? - спросила я. – Старик обошел тебя?

Адам покачал головой и кивнул одновременно.

- Ну, да. Не совсем так. Когда мы играли, меня ужалила пчела в ладонь. Твой папа схватил меня за руку и высосал яд.

Я кивнула. Он научился этому у бабушки, но, в отличие от случая с гремучими змеями, эта уловка срабатывала с пчелиными укусами. Вы вытаскивали жало,  выдавливали яд, и оставался лишь небольшой зуд.

Адам смущенно улыбнулся. Он наклонился и прошептал мне на ухо:

- Я немного переживаю из-за того, что с твоим папой у меня больше общего, чем с тобой.

Я рассмеялась. Однако,  в некотором роде, это было правдой. За те несколько месяцев, которые мы общались, у нас не было ничего, кроме поцелуев. И не из-за того, что я была ханжой. Я была девственницей, но  вовсе  не собиралась придерживаться этого в дальнейшем. А Адам, конечно же, девственником не был. Ради нескольких поцелуев и причиняюшей боль вежливости, которая сквозила в наших отношениях, он пожертвовал гораздо большим.

- Может быть, нам стоит это исправить, - пробормотала я.

Брови Адама вопросительно взлетели вверх. Я покраснела в ответ. И весь обед мы ухмылялись друг другу, слушая болтовню Тедди о костях динозавра, которые он якобы выкопал сегодня  на заднем дворе. Папа приготовил свое знаменитое соленое жаркое – мое любимое блюдо, но у меня не было аппетита. Я размазала еду по тарелке, надеясь, что никто этого не заметит. Все это время я чувствовала, как во мне нарастает странный трепет. Мне на ум пришло сравнение с камертоном, который  я использовала, чтобы настроить свою виолончель. Если его ударить, то камертон начинает производить А-колебания, которые усиливаются и усиливаются до тех пор, пока гармоничные звуки не наполнят комнату. Именно это со мной за обедом  делала усмешка Адама.

После обеда Адам быстренько осмотрел окаменелости, найденные Тедди, а затем мы поднялись по ступенькам наверх в мою комнату и закрыли за собой дверь. Ким не разрешают находиться в ее доме наедине с парнем – не то, чтобы у меня часто была такая возможность. Мои родители никогда не упоминали о каких-либо правилах в подобной ситуации, но у меня было ощущение, что они знали, что происходит между мной и Адамом, даже если папе нравилось играть в игру «папа лучше знает», ведь в действительности они с мамой были совсем зелеными, когда полюбили друг друга.

Адам растянулся на моей кровати, подложив руки под голову. Все его лицо ухмылялось – глаза, рот, и даже нос.

- Сыграй мне, - попросил он.

- Что?

- Я хочу, чтобы ты сыграла на мне, как на виолончели.

Я начала было протестовать, что это бессмысленно, но затем  поняла, что это очень хорошая возможность. Я подошла к своему гардеробному шкафу и вытащила свой запасной смычок.

- Сними рубашку, - сказала я дрожащим голосом.

Адам снял ее. Для своей худобы он был удивительно хорошо сложен. Наверное, я могла бы минут двадцать таращиться  на линии и впадины его груди. Но он хотел, чтобы я приблизилась. И мне тоже этого хотелось.

Я села рядом с ним на кровати, перпендикулярно его бедрам, то есть он растянулся как раз напротив меня. Когда я садилась на кровать, пружины скрипнули. Я протянула левую руку и погладила Адама по голове, словно это был изгиб моей виолончели. Я немного расслабилась и прикоснулась к его ушам так, будто они были колками, на которые натягивались струны виолончели, а затем игриво пощекотала его, и он тихо рассмеялся. Мои пальцы скользнули на его шею. А затем, набравшись храбрости, моя рука двинулась дальше к его груди. Мои пальцы скользили вверх-вниз по его торсу, замирая на бугорках его мускулов, чтобы присвоить им названия струн – ля, соль, до, ре. Я исследовала их до самого низа кончиками своих пальцев. Адам притих, словно сосредоточился на чем-то.

Я взяла смычок и провела им по его бедрам, как бы  сделала это со струнами виолончели. Сначала я играла легко, но затем добавила силы и скорости своим движениям, поскольку музыка, игравшая в моей голове, усилилась. Адам по-прежнему лежал прямо, лишь слабые стоны срывались с его губ. Я смотрела на смычок, я смотрела на свои руки, на лицо Адама и чувствовала, как меня захлестывает любовь невиданной силы. Я не знала, что могу кого-либо заставить чувствовать такое.

Когда я закончила играть, он встал и поцеловал меня долгим и страстным поцелуем.

- Теперь моя очередь, - произнес он.

Он поставил меня на ноги,  стянул свитер мне за  голову и приспустил мои джинсы. Затем  сел на кровать и положил меня поперек своих  коленей. Поначалу Адам не делал ничего, кроме как просто держал меня. Я закрыла глаза и попыталась почувствовать его взгляд на моем теле, поскольку никто никогда не видел меня такой.

А затем он начал играть.

Он перебрал играл аккорды на моей груди, отчего мне было щекотно и я рассмеялась. Его пальцы нежно касались меня, опускаясь все ниже. Я перестала хихикать. Звук камертона усилился – его колебания возрастали каждый раз, когда Адам касался меня в каком-нибудь новом месте.

Через некоторое время он перешел на более испанский стиль, играя не аккордами, а переборами. Верх моего тела стал для него грифом – его пальцы касались моих волос, лица, шеи. Он касался моей груди и живота, и я могла чувствовать его даже там, где не было его рук. Чем больше он играл, тем больше нарастало напряжение; камертон просто взбесился, его вибрации были всюду, пока мое тело целиком не загудело, пока я не ощутила, как перехватывает дыхание. И когда мне стало казаться, что я больше не выдержу ни минуты, водоворот ощущений достиг своего пика, посылая сигналы об этом в каждый нерв моего тела.

Я открыла глаза, наслаждаясь теплым спокойствием, которое растекалось во мне. Я начала смеяться. И Адам тоже. В этот раз мы целовались гораздо дольше, пока ему не пришло время идти домой.

Когда я вышла проводить его к машине, мне захотелось сказать ему, что я его люблю. Но, казалось, это стало таким банальным после того, что мы только что сделали.

Поэтому я выждала и сказала это ему на следующий день.

- Здорово. А я-то подумал, что ты, возможно,  используешь меня только для секса, - пошутил он, улыбаясь.

Конечно, после произошедшего у нас еще  оставались проблемы, но мы хотя бы  больше не были преувеличенно вежливы друг с другом.

16:39

Здесь уже  почти толпа. Бабушка и дедушка. Дядя Грег. Тетя Диана. Тетя Кэти. Мои кузены Хизер, Джон и Дэвид. В папиной семье было пятеро детей, так что здесь пока только небольшая часть наших родственников. Никто не говорит о Тедди, из чего я делаю вывод, что его здесь нет. Должно быть, он все еще в другой больнице, где за ним ухаживает Уиллоу.

Родственники собираются в приемном покое больницы. Это не та маленькая комнатка возле хирургии, где находились бабушка и дедушка во время моей операции, а большая комната на главном этаже больницы, отделанная со вкусом, в сиреневых тонах, в которой удобные стулья и диваны, и журналы почти все новые. Все по-прежнему разговаривают шепотом, с уважением относясь к остальным ожидающим, даже при том, что здесь практически лишь мои родственники. Все так серьезно, так зловеще... Я возвращаюсь обратно в холл, чтобы немного отдохнуть.

Я так рада, что приехала Ким; я счастлива видеть знакомую черную шевелюру, заплетенную в одну косу. Она каждый день заплетает волосы в косу, но к ланчу отдельные завитки и пряди уже непослушно торчат из ее толстой косы. Но она не сдается, и каждое утро они возвращаются обратно в косу.

Вместе с Ким приехала ее мама. Она не позволяет Ким водить машину на дальние расстояния, и, как мне кажется, после того, что случилось со мной, не осталось никаких шансов, что сегодня она сделает исключение. Лицо у миссис Шейн в красных пятнах и опухшее, словно она плакала или вот-вот заплачет. Я знаю это потому, что много раз видела, как она плачет. Она очень чувствительная личность. Ким называет ее Королевой драмы.

- Это все еврейские гены, и она с ними ничего поделать не может. Мне кажется, что когда-нибудь я стану похожа на нее, - признается Ким.

Ким ее полная противоположность. Она настолько смешливая и забавная в своем сдержанном стиле, что ей постоянно приходится убеждать тех, кто не понимает ее саркастичного юмора в том, что она просто шутит, что я просто не могу представить ее похожей на свою маму. Но опять же, у меня не так много оснований для сравнения. В нашем городе не так уж много еврейских матерей, а в нашей школе не так уж и много евреев среди учеников. А у тех ребят, кто еврей лишь на половину, их принадлежность к нации определяется лишь тем, что они ставят ханукальную менору(1) рядом с рождественской елкой.

Но Ким на самом деле еврейка. Иногда я обедала по пятницам с ее семьей, когда они зажигали свечи, ели плетеный хлеб и пили вино (это был единственный раз, когда я видела, чтобы невротическая миссис Шейн позволяла Ким пить). От Ким все ждали, что она будет встречаться только с еврейским парнем, что означало, что она вообще не ходила на свидания. Она шутила, что это единственная настоящая причина, по которой ее семья сюда переехала, а не то, что ее отец устроился работать на завод по производству компьютерных микросхем. Когда ей было тринадцать лет, и она стала прислуживать в храме в Портленде на религиозных церемониях при зажжении свечей, меня тоже пригласили зажечь свечку. Каждое лето она уезжает в иудейский лагерь в Нью-Джерси. Это лагерь назывался Лагерем Изучающих Тору (2),  но Ким его всегда называла Шлюхами Торы, поскольку именно ради секса подростки туда и приезжали.

- Ну, прям как в музыкальном лагере, - шутила она, хотя летняя музыкальная программа в моем лагере не имела ничего общего с фильмом «Американский пирог 4».

А сейчас я вижу, что Ким злится. Она быстро идет по коридору, сохраняя между собой и матерью дистанцию в десять футов. Внезапно ее плечи поднимаются вверх, как у кошки, которая увидела собаку. Она резко поворачивается лицом к матери.

- Прекрати! – требует Ким. – Если я не плачу, то это ни хрена не значит, что тебе это позволено, - Ким никогда не ругается. И это меня поражает.

- Но, - возражает миссис Шейн, - как ты можешь быть такой… - всхлип, - такой спокойной, когда….

- Хватит! –  перебивает ее Ким. – Миа все еще жива. Так что я не теряю самообладание. А раз я его не теряю, то тебе и подавно не позволено!

Ким поворачивается и идет обратно в приемную, а ее мама семенит за ней. Как только они возвращаются в приемный покой и видят всю мою семью в сборе, миссис Шейн начинает шмыгать носом.

Ким больше не ругается. Но ее уши заливает краска, а это, насколько я знаю, означает, что она все еще в бешенстве.

- Мама, я оставлю тебя здесь. Я собираюсь пойти прогуляться. Вернусь попозже.

Я следую за ней в коридор. Она прогуливается по вестибюлю, кружит в магазине подарков и заходит в кафетерий. Она смотрит на больничные указатели, и я понимаю, куда она собирается отправиться еще до того, как она это делает.

На первом этаже есть маленькая часовня. Там тихо, как в библиотеке, прекрасные кресла, вроде тех, которые можно увидеть в кинотеатре, и играет музыка в стиле «Нью-Эйдж».

Ким опускается в одно из кресел. Она снимает свое пальто, то самое черное бархатное пальто, которое захотелось и мне с того самого момента, как она купила его в магазине в Нью-Джерси, когда гостила у дедушки и бабушки.

- Я люблю Орегон, - говорит она со смешком. Судя по ее саркастичному тону, я бы сказала, что она говорит именно со мной, а не с Богом. – Замечательная идея у руководства больницы о часовне без принадлежности к определенной религиозной конфессии, - она обводит взглядом вокруг.

На стене висит распятие, флаг с крестом прикрывает трибуну, несколько картин с изображением Мадонны и дитя висят с другой стороны.

- У нас есть символическая звезда Давида, - она указывает на шестиконечную звезду на стене. – А что у нас с символами ислама? Нет молитвенных ковриков и символов, которые бы указывали на восток, где Мекка? А как насчет буддистов? Неужели не могли принести гонг? Я хочу сказать, что здесь буддистов больше, чем иудеев в Портленде, пожалуй.

Я сажусь в кресло рядом с ней. То, что Ким разговаривает со мной вот так, как обычно, кажется таким естественным. Кроме парамедика, который велел мне оставаться здесь и медсестры, которая постоянно спрашивает меня, как я себя чувствую, никто со мной не разговаривал с момента аварии. Они все говорят обо мне.

Собственно говоря, я никогда не видела, чтобы Ким молилась. В смысле, она молилась на своей церемонии Бат-мицва (3) и перед обедом в честь празднования Шаббата (4), но это потому, что так надо было. Она не слишком серьезно относилась к религии. Но, поговорив со мной какое-то время, она закрывает глаза и бормочет что-то на незнакомом мне языке.

Она открывает глаза и потирает руки так, словно говоря: «Хватит с меня». Затем она что-то обдумывает и, в конце концов, добавляет:

- Пожалуйста, не умирай. Я понимаю, что тебе самой этого не хочется, но подумай: если ты умрешь, то это будет похоже на один из мемориалов принцессы Дианы школьного масштаба, когда все будут ставить свечи, класть цветы и записки рядом с твоим шкафчиком, - она вытирает выдавшую ее слезу рукой. – Я знаю, тебе бы это точно не понравилось.

Может быть, потому, что мы были так похожи, но когда Ким появилась в школе, все подумали, что мы станем лучшими подругами, просто потому что мы обе были темноволосыми, тихими и, по крайней мере, внешне серьезными. Мы не были особенно прилежными ученицами (в среднем, нашей оценкой по всем предметам была В (5) и особенно серьезными в этом отношении. Мы относились серьезно к некоторым вещам - к музыке в моем случае и к фотографии в ее случае – а в упрощенном мире средней школы этого было вполне достаточно, чтобы определить нас как каких-то разделенных  в детстве близнецов.

И нас, совместно, тут же приставляли к какому-нибудь делу. На третий день пребывания Ким в школе, она единственная вызвалась быть одним из капитанов футбольной команды на физкультуре, что, как мне думается, было не слишком разумно с её стороны. Пока она одевала свой красный свитер, тренер осматривал класс в поисках капитана для команды Б, и его глаза остановились на мне даже при том, что я была далеко не самой спортивной девочкой в классе. Когда я направилась переодеваться в свой красный свитер, то пронеслась мимо Ким со словами: «Ну, спасибо тебе».

На следующей неделе наш учитель английского языка выбрал нас для публичного обсуждения повести «Убить пересмешника». Мы сидели друг напротив друга в неловком молчании минут десять. Наконец, я произнесла:

- Наверное, нам стоит поговорить о расизме на Юге в те времена.

Ким слегка закатила глаза, из-за чего мне захотелось швырнуть в нее словарем. И я оказалась захвачена врасплох тем, насколько сильно уже успела её возненавидеть.

- Я уже читала эту книгу в моей старой школе, - сказала она. – Расизм тут слишком очевиден. Мне кажется, куда важнее здесь человеческая доброта. На самом ли деле люди хорошие или плохие из-за расизма, или же мы плохи и нам нужно работать над тем, чтобы не быть такими?

- Ладно, - сказала я. – Это дурацкая книга.

Не знаю, зачем я произнесла это, поскольку я действительно любила эту книгу, и даже обсуждала ее с отцом – он использовал эту книгу в обучении своих студентов. И я еще сильнее разозлилась на Ким, из-за которой мне пришлось предать книгу, которую я любила.

- Хорошо. Сделаем по твоему… - сказала Ким, и, когда мы обе получили по четверке с минусом, она, похоже, лишь позлорадствовала над нашей удовлетворительной оценкой.

После этого мы с ней практически не разговаривали. Но это не мешало преподавателям постоянно заставлять нас выполнять задания в паре, а всей школе – считать нас подругами. Чем больше окружающий мир пытался свести нас вместе, тем больше мы сопротивлялись и отдалялись друг от друга. Каждая  из нас пыталась сделать вид, что другой не существует даже в том случае, если нам приходилось находиться в обществе друг друга часами.

Я чувствовала себя вынужденной предъявить самой себе причины моей ненависти к Ким. Ну, во-первых, она была паинькой. Во-вторых, она меня раздражала, и к тому же я считала ее позеркой. Позже оказалось, она обо мне думала то же самое, хотя в основном она жаловалась на то, что я вела себя как сучка. Однажды она даже мне это написала. В классе английского языка кто-то бросил сложенный тетрадный лист прямо мне под ноги. Я подняла его и развернула. На листе я прочитала: «Сука!»

Никто меня так никогда раньше не называл, и я сразу же очень серьезно разозлилась, правда, в глубине души мне было лестно, что я нашла в себе эмоции, чтобы быть достойной этого эпитета. Так окружающие нередко называли мою маму, наверное, потому, что она не всегда могла придержать язык и могла вести себя очень грубо, если была с кем-то не согласна. Она мгновенно взрывалась, а затем быстро успокаивалась. Как бы то ни было, но ее не сильно волновало то, что люди называли ее сукой.

- Это всего лишь другое определение феминизма, - с гордостью говорила она мне.

Иногда даже папа называл ее так, но это было всегда в шутку. И никогда во время ссоры. Ему все-таки лучше знать.

Я заглянула в свой учебник грамматики. Лишь один человек мог отправить мне такое сообщение, но мне трудно было поверить в это. Я окинула взглядом класс.

Все сидели, уткнувшись в книги. Все, кроме Ким. Я заметила, как у нее горели уши (она надела кепку задом наперед); казалось, что даже ее волосы покраснели. Она буквально пялилась на меня. Мне было всего одиннадцать лет, и я была, пожалуй, еще социально незрелой личностью, но не понять, что мне бросают перчатку, когда это происходило так очевидно, было невозможно, и у меня не было другого выхода, кроме как принять этот вызов.

Когда мы стали старше, нам нравилось шутить, что было здорово, что мы все-таки подрались. Это не только укрепило нашу дружбу, но это также была первая, и, надеюсь, единственная возможность для нас ввязаться в реальную потасовку. Когда еще две девчонки вроде нас соберутся подраться? Мне доводилось поваляться на земле с Тедди и даже ударить его, но чтобы драться? Он ведь был ребенком, и даже когда он вырос, Тедди для меня все равно оставался маленьким братом и в некотором роде моим собственным ребенком. Я ведь сидела с ним тогда, когда ему было всего несколько недель. Я бы никогда не смогла его сильно ударить. А Ким была единственным ребенком, и у нее не было родственников, с которыми можно было бы подраться. Возможно, она могла бы в своем лагере нарваться на драку, но последствия были бы ужасны в виде многочасовых семинаров по разрешению конфликтов с привлечением консультантов и раввина.

- Мой народ знает, как бороться с теми, кто лучше их, но только лишь словами, огромным, огромным количеством слов, - кто-то сказала она мне.

Но в этот осенний день мы дрались на кулаках. После того, как прозвенел последний звонок, мы вместе вышли на школьную площадку и поставили свои рюкзаки на землю, которая была еще влажной от моросившего весь день дождя. Она налетела на меня, как бык, разом выбив из меня дух. Я ударила ее сжатым кулаком по голове, как это обычно делают мужчины. Толпа школьников собралась вокруг нас, чтобы посмотреть на это зрелище. Драка была чем-то новеньким в нашей школе. А драка между девчонками – это было вообще чем-то особенным. Тем более драка между хорошими девочками – чистый джек-пот.

К тому моменту, когда учителя нас разняли, половина шестых классов собралась вокруг (по сути образовалось кольцо из учеников, которые слонялись по площадке и ждали, чтобы что-нибудь случилось). Полагаю, их всех привлекла драка. У меня была разбита губа  и повреждено запястье, когда мой кулак вместо плеча Ким угодил в столб, к которому крепилась волейбольная сетка. У Ким был подбит глаз и огромная царапина на бедре, которую она получила, споткнувшись о свой рюкзак в попытке пнуть меня.

Не было проникновенного примирения и официального урегулирования конфликта. Как только учителя разняли нас, мы с Ким посмотрели друг на друга и расхохотались. После того, как мы увильнули от посещения кабинета директора, мы отправились домой. Ким рассказала мне, что единственная причина, по которой она согласилась стать капитаном команды состоит в том, что если тренер сделает это в начале учебного года, то это удержит его от мысли выбрать тебя в дальнейшем (удобная уловка, которую я взяла на вооружение). А я пояснила ей, что я согласна с ней в том, что касается «Убить пересмешника», которая была моей любимой книгой. И тогда это и случилось. Мы стали друзьями, такими, какими нас и представляли себе все окружающие. Мы больше никогда не подняли руку друг на друга, даже несмотря на то, что наши многочисленные словесные перепалки могли окончиться так же, как и началась наша первая драка.

Думаю, именно после нашей огромной ссоры миссис Шейн не разрешила Ким приходить ко мне домой, будучи убежденной в том, что ее дочь вернется на костылях. Мама предложила сходить к ней и все уладить, но мне кажется, что мы с папой поняли, что при ее характере эта дипломатическая миссия могла бы закончиться запретительным судебным вердиктом по отношению к нашей семье. В конце концов, папа пригласил Шейнов на обед с запеченной курицей, где явно было видно, что миссис Шейн не слишком адекватно относилась к нашей семье.

- Так вы работаете в магазине аудио и видеозаписей, и одновременно учитесь на преподавателя? И еще готовите? Как необычно, - сказала она папе.

Но мистер Шейн провозгласил, что мои родители вполне приличные люди, наша семья не агрессивна, и сказал матери Ким, что сама Ким вольна приходить к нам и уходить свободно.

За то полугодие в шестом классе мы с Ким избавились от ярлыков хороших девочек. Разговоры о нашей драке не прекращались, а только обрастали новыми подробностями – сломанными ребрами, вырванными ногтями, следами укусов. Но когда мы вернулись в школу после зимних каникул, все было забыто. И мы снова были темноволосыми тихими хорошими девочками-близнецами.

А мы больше и не возражали. Можно сказать, что эта репутация сослужила нам службу за эти годы. Если, например, мы обе отсутствовали в один и тот же день, то люди автоматически предполагали, что мы слегли от одной болезни, а не то, что мы решили прогулять школу ради просмотра художественного фильма в студийной аудитории университета. Когда ради шутки кто-то обклеил школу наклейками «Продается» с указанием соответствующего лота на eBay[ (6), все подозрения были обращены на Нельсона Бейкера и Дженну Маклафлин, но не на нас. Даже когда мы честно признались в шутке – мы не планировали приносить неприятности кому-либо другому – нам пришлось потрудиться, чтобы убедить всех, что это действительно были мы.

Это всегда веселило Ким:

- Люди верят только в то, во что они хотят верить, - сказала она.

_______________

1 - Ханукальная менора – светильник, который зажигают на празднование Хануки.

2 - Тора –  определение из википедии

3 - Бат-мицва – достижение еврейской девочкой религиозного совершеннолетия.

4 - Шаббат – в иудаизме — седьмой день недели, в который Тора предписывает воздерживаться от работы.

5 - Оценка «В» в американской системе образования соответствует оценке «4» в российской системе образования.

6 - eBay Inc. (русск. иБэй) — американская компания, предоставляющая услуги в областях интернет-аукционов (основное поле деятельности), интернет-магазинов, мгновенных платежей, VoIP.

16:47

Однажды маме удалось затащить меня в казино. Мы отправились в отпуск к озеру Крейтер и остановились в индийской резервации, чтобы перекусить. Маме захотелось немного поиграть в азартные игры, и я пошла с ней, пока папа оставался с Тедди, дремавшем  в своей коляске. Мама сразу же села за стол, где играли в блэкджек на деньги. Крупье посмотрел на меня, затем на маму, которая ответила на его недоверчивый взгляд своим острым, как бритва, взглядом, после чего ослепительно улыбнулась. Застенчиво улыбнувшись в ответ, крупье так и не сказал ни слова. Я заворожено наблюдала за маминой игрой. Казалось, мы пробыли там всего пятнадцать минут, когда раздраженный  папа с  Тедди зашли туда, разыскивая нас. Оказалось, прошло уже больше часа.

В отделении интенсивной терапии точно также. Невозможно сказать какое сейчас время суток, и сколько времени уже прошло. Здесь отсутствует естественное освещение. И к тому же никуда не деться от непрерывного шума, только вместо электронного пиканья  игровых автоматов и приятного звона четвертаков, здесь раздается жужжание и шум  медицинского оборудования, бесконечные приглушенные имена докторов, вызываемых по громкоговорителю и, конечно, постоянная болтовня медсестер.

Я не уверена, сколько  уже здесь нахожусь. Некоторое время назад медсестра с мелодичным акцентом, которая мне понравилась,  сказала, что собирается домой.

- Я вернусь завтра, но  хочу увидеть тебя здесь, милая, - сказала она.

Сначала я подумала, что это было странно. Неужели она хотела видеть меня здесь, или перемещенной в другую часть больницы? Но затем я поняла, что она имела в виду, что хотела увидеть меня в этом состоянии, а не мертвой.

Доктора продолжают приходить, поднимать мне веки и светить фонариком в мои глаза. Они грубые и вечно торопящиеся, как будто  не считают веки достойными мягкого обращения. Это заставляет задуматься над тем, как редко в жизни мы притрагиваемся к чьим-то векам. Возможно, родители иногда придерживают тебе веко, убирая соринку из глаза, или парень может одарить их поцелуями, легкими, словно бабочка, за несколько мгновений до того, как ты заснешь. Но веки – это не локти, не  колени, не плечи, не те части тела, которые привыкли к небрежным, грубым  касаниям.

Сейчас возле моей кровати социальный работник. Она просматривает мою историю болезни и разговаривает с одной из медсестер, которая обычно сидит за столом в центре комнаты. Потрясающе, как пристально они наблюдают здесь за мной. Если они не светят мне фонариком в глаза, или не считывают информацию с распечаток, которые вылезают из принтеров, находящихся у кровати, тогда они просматривают все твои жизненно важные органы на экране компьютера. Если что-нибудь идет хоть чуть-чуть не так, один из мониторов начинает пиликать. Сигнал тревоги раздается обязательно. Сначала меня это пугало, но теперь я понимаю, что большую часть времени, когда он раздается – это машины выдают ложный сигнал, не люди.

Социальный работник выглядит изнуренно, как будто она не возражала бы прилечь на одну из свободных здесь коек. Я не единственная больная у нее. Она скакала между пациентами и их семьями на протяжении всего дня. Она – мост, соединяющий докторов и людей, и вы можете почувствовать напряжение, существующее между этими двумя отдельными мирами.

Она читает мою историю болезни и разговаривает с медсестрами, а затем идет обратно вниз, к моим родственникам, которые мгновенно замолкают и теперь сосредоточенно занимаются какими-то незначительными занятиями. Ба вяжет. Дедушка притворяется задремавшим. Тетя Диана играет в судоку. Мои кузины, сменяя друг друга, играют в  поставленную на беззвучный режим, игровую приставку.

Ким ушла. Когда, после посещения часовни,  она вернулась обратно в комнату ожидания, она обнаружила Миссис Шейн в полнейшем беспорядке. Она так смутилась, что  ей пришлось увести свою мать. Вообще-то, я думаю, присутствие миссис Шейн скорее помогло. Всем казалось, что они заняты важным делом, успокаивая её. А теперь они вновь чувствуют себя бесполезными, вернувшись к бесконечному ожиданию.

Когда социальный работник входит в комнату ожидания, все встают со своих мест, словно они приветствуют особу королевских кровей. Она слегка улыбается, что, как я заметила, она  проделывала сегодня уже несколько раз. Думаю, это её знак, говорящий, что все в порядке, или, по крайней мере, все стабильно, и она здесь только для того, чтобы рассказать о моем состоянии, а не сбросить бомбу.

- Миа все еще без сознания, но основные показатели состояния её организма улучшаются, - говорит она собравшимся родственникам, побросавшим свои занятия на стульях. – Сейчас она со специалистами по техобслуживанию аппаратов искусственной вентиляции легких. Они проводят испытания, чтобы посмотреть, как работают её легкие, и сможет ли она обойтись без респиратора.

- Значит, это хорошие новости, да? – спрашивает тетя Диана. – Ведь, если она может самостоятельно дышать, значит, она скоро очнется?

Социальный работник выдает натренированный сочувствующий кивок.

- Это хорошо, если она сможет дышать самостоятельно. Это показывает, что её легкие выздоравливают и её внутренние повреждения находятся в стабильном состоянии. Но вопрос об ушибе головного мозга все еще остается открытым.

- Почему это? – влезает кузина Хизер.

- Мы не знаем, когда она очнется самостоятельно, или размер  повреждений её головного мозга. Эти первые двадцать четыре часа самые сложные, и Миа получает самый лучший уход.

- Мы можем её увидеть? – спрашивает Дед.

Социальный работник кивает.

- Поэтому я здесь. Думаю, если Мию навестит кто-то из родных, то пойдет ей только на пользу. Но войти могут один-два человека.

- Мы пойдем, - говорит Ба. Дед уже стоит возле нее.

- Да, я так и подумала, - говорит социальный работник. – Мы ненадолго, - уверяет она остальных членов семьи.

Они втроем идут по коридору в полной тишине. В лифте социальный работник пытается подготовить бабулю и дедулю к тому зрелищу, что я из себя представляю, объясняя обширность моих травм, которые выглядят кошмарно, но вполне излечимы. Ведь больше всего врачей беспокоят именно внутренние повреждения.

Она ведет себя так, словно мои бабушка с дедушкой – дети малые. Они гораздо выносливей, чем кажутся. Дед был врачом в Корее. А Ба, она всегда кого-нибудь спасает: будь то птичка с переломанным крылом, больной бобер, или олень, которого сбила машина. Оленя потом выпустили на волю в заповедник живой природы, что довольно забавно, ведь Ба обычно ненавидит оленей, они жрут растения в её саду. «Красивые крысы», - так она зовет их. «Вкусные крысы», - приговаривает Дед, когда пускает одного такого на стейк. Но тот олень, Ба просто не могла вынести, видя,  как он мучался, поэтому спасла его. Я подозревала, что она посчитала его за одного из своих ангелов.

И все же, когда они входят через автоматические двери, ведущие в отделение интенсивной терапии, оба замирают на месте, как вкопанные. Ба берет Деда за руку, и я пытаюсь вспомнить, видела ли когда-нибудь, как они держатся за руки. Ба взглядом ищет среди больных на койках меня, но только социальный работник начала было указывать в мою сторону, как Дед уже видит  меня и направляется в мою сторону.

- Привет, утенок, - говорит он. Он уже сто лет меня так не называл, ну как минимум с тех пор, когда я была еще младше, чем Тедди сейчас. Ба медленно подходит к моей кровати, судорожно сглатывая, пока идет. Может быть, раненые зверушки все-таки не были такой уж хорошей подготовкой.

Социальный работник пододвигает два стула, ставя их в ногах  моей кровати.

- Миа, твои бабушка и дедушка здесь, - они жестом говорит им присесть. – Оставлю вас наедине.

- Она может нас слышать? – спрашивает Дед. – Если мы будем говорить с ней, она поймет?

- Честно, я не знаю, - отвечает социальный работник. – Но ваше присутствие может быть успокаивающим настолько, насколько ваши слова будут успокаивать, - затем она довольно грозно на них глядит, как бы говоря, чтобы они не сказали чего-то такого, что бы расстроило меня. Я знаю, что это её работа предупреждать о подобных вещах, и что у нее и так забот невпроворот, и она не может все время быть очень чувствительной, но на секунду, я её ненавижу.

С этим она уходит. Ба и Дед еще с минуту сидят в полной тишине. Затем Ба начинает рассказывать про орхидеи, которые выращивает в своей оранжерее. Я замечаю, что она переоделась из своего рабочего комбинезона в пару чистых вельветовых брюк и свитер. Кто-то видимо заезжал домой и прихватил для нее чистую одежду. Дед сидит очень ровно, но его руки трясутся. Он не любитель поболтать, так что, наверное, ему труднее начать непринужденную беседу со мной сейчас.

Заходит еще одна медсестра. У нее темные волосы, и глаза светятся каким-то странным блеском, а может это просто макияж. У неё нарощенные акриловые ногти, а на них маленькие сердечки. Наверное, она очень усердно трудится, чтобы сохранить ногти в таком безупречном виде. Мне это нравится.

Это не моя медсестра, но она все равно подходит к Ба и Деду.

- Не сомневайтесь ни на секунду в том, что она может вас слышать, - говорит она им. – Она полностью осознает все, что происходит. - Она встает, уперев руки в бока. Я практически могу представить, как она лопает пузырь жвачки. Ба и Дед смотрят на нее, впитывая все, что она говорит. – Вы можете подумать, что врачи или медсестры выступают тут с развлекательным шоу, - рассказывает она, показывая рукой на стену с медицинским оборудованием. – Неа. Она - главная героиня шоу. Может она просто ждет своего часа. Так что говорите с ней. Расскажите, что она может воспользоваться всем временем, которое сочтет нужным, но пусть возвращается. Скажите, что ждете её.

***

Мама и папа никогда бы не назвали нас с Тедди ошибками. Или случайностями. Или сюрпризами. Или чем бы там ни было еще, олицетворяющее эти глупые эвфемизмы. Но ни один из нас не был запланирован, и родители не пытались этого скрывать. Мама забеременела мной, когда была совсем молодой.

Не подростком, но все равно молодой среди их друзей. Ей было двадцать три, и они с папой уже были год как женаты.

Забавно, но папа всегда был одним из тех, кто предпочитает строгий костюм с галстуком, то есть он был  более традиционным, чем можно было бы представить. Потому что, даже имея волосы, выкрашенные в синий цвет, кучу татушек, кожаную косуху и работая в магазине музыкальных пластинок, он хотел жениться на моей маме в то время, когда все их друзья все еще наслаждались разгульной жизнью. «Подружка – это же такое идиотское слово», - говорил он. – «Я просто не мог так называть её. Так что мы должны были пожениться, чтобы я мог называть её своей женой».

***

В маминой же семье были серьезные проблемы. Она не вдавалась в подробности, но я знала, что её отец уже давно умер, а с матерью она не общалась, хоть сейчас мы и виделись пару раз в год с Бабушкой и Папой Ричардом, так звала мама своего отчима.

Поэтому мама была принята не только папой, но и большой, в большинстве своем нормальной, семьей, к которой он принадлежал. Она согласилась выйти за него, даже учитывая, что они были вместе всего лишь год. Конечно, они все равно сделали все по-своему. Их поженила мировая судья-лесбиянка, пока их друзья играли гитарную, более тяжелую версию «Свадебного марша». Невеста была в белом платье 20х годов и черных шипованных ботинках. Жених был в коже.

Мама забеременела мной из-за чьей-то еще свадьбы. Один из папиных друзей-музыкантов, который переехал в Сиэтл, обрюхатил свою подружку, и им срочно нужно было устроить эту свадьбу. Мама с папой пошли на свадьбу, и на праздновании они немного перебрали со спиртным и позже в отеле не были так осторожны как обычно. Тремя месяцами позднее на тесте на беременность обнаружилась тоненькая голубая полоска.

По их рассказам было понятно, что они еще не были готовы стать родителями. Никто из них еще не чувствовала себя достаточно взрослым для этого. Но вопрос о том, оставлять ли меня, даже не поднимался. Мама была решительно настроена «за» выбор. У нее даже на машине была наклейка со словами: «Если ты не можешь мне доверить сделать выбор, то, как ты сможешь доверить мне ребенка?». И в её случае выбором было оставить меня.

У папы было больше сомнений. Он практически сходил с ума, но только до той минуты, как доктор вытащил меня, затем он расплакался.

- Вздор! – сказал он, когда мама рассказывала эту историю. – Я такого не делал!

- Хочешь сказать, что не расплакался тогда? – саркастично спросила мама его в ответ.

- Я прослезился. А не расплакался, - затем папа мне подмигнул и изобразил, будто разрыдался словно малыш.

Поскольку я была единственным ребенком среди друзей родителей, я была всем в новинку. Меня растили среди музыкантов, с кучей тетушек и дядюшек, которые относились ко мне, словно к своему собственному ребенку, даже после того, как я начла проявлять странную привязанность именно к классической музыке. Но и другую семью я не хотела. Ба и Дед жили неподалеку и с удовольствием брали меня на выходные, чтобы мама с папой могли поразвлечься и остаться на всю ночь на

папиных концертах.

К тому времени, когда мне исполнилось четыре, думаю, мои родители осознали, что они действительно делают – растят ребенка, – даже если у них не было кучи денег и «нормальной» работы. У нас был милый дом с дешевой арендной платой. У меня была одежда (даже если я донашивала одежду за своими кузенами), и я росла здоровой и счастливой. «Ты была вроде эксперимента», - сказал папа. – «И на  удивление удачным. Мы думали, что раз с нами это произошло по счастливой случайности, мы должны попробовать еще раз, для закрепления».

Они пытались на протяжении четырех лет. Мамы дважды беременела, но оба раза у нее были выкидыши. Они были огорчены этим, но у них не было денег, чтобы провести все эти тесты на способность к зачатию и тому подобное, что делают люди в таких ситуациях. К тому времени, когда мне исполнилось девять, они решили, что, может быть, это к лучшему. Я становилась независимой. И они перестали стараться.

Дабы убедить самих себя, насколько лучше не быть привязанным к младенцу, родители купили нам путевки в Нью-Йорк на неделю. Это предполагалось как музыкальное путешествие. Мы должны были посетить знаменитый панк-клуб CBGB и Карнеги-холл. Но когда Мама к своему удивлению обнаружила, что беременна, и к еще больше удивлению – что беременность продлилась больше первого триместра, поездку нам пришлось отменить. Она все время была уставшей, так плохо себя чувствовала и была такой сварливой, что отец шутил, что она бы все равно распугала всех ньюйоркцев. К тому же дети это дорогое удовольствие, и нам нужно было экономить.

Я не возражала. Я была рада мысли о малыше. И понимала, что Карнеги-холл никуда не денется. Я все равно когда-нибудь туда попаду.

17:40

Сейчас я начинаю немного сходить с ума. Ба и дедушка ушли некоторое время назад, но я осталась здесь, в отделении интенсивной терапии. Я сижу на одном из стульев, размышляя об их болтовне, которая была вполне милой и нормальной, и абсолютно нераздражающей. До тех пор, пока они не ушли. Когда Ба и дедушка выходили из ОИТ, со мной, следующей за ними по пятам, дед повернулся к Ба и спросил:

- Как думаешь, она решает?

- Что решает?

Дед выглядел неуверенно. Он переступал с ноги на ногу.

- Ну, ты знаешь? Решает, - прошептал он.

- О чем ты говоришь? – Бабуля прозвучала одновременно раздраженной и терпеливой.

- Я не знаю, о чем говорю. Ты тут единственная, кто верит в ангелов.

- И каким образом это относится к Мие? – спросила Ба.

- Если они умерли, но все еще здесь, как ты веришь, что, если они хотят, чтобы она присоединилась к ним? Что если она хочет присоединиться к ним?

- Это не работает таким образом, - отчеканила Ба.

- О, - было все, что ответил дед. Расспрос был окончен.

После этого они ушли, а я думала, может быть, когда-нибудь я расскажу бабуле, что никогда особо и не верила в её теорию о том, что птички и прочая живность могут быть ангелами-хранителями людей. И сейчас как никогда была уверена в том, что таковых и вовсе не существует.

Моих родителей здесь нет. Они не держат меня за руку, поддерживая меня. А я знаю их достаточно хорошо, чтобы понимать, что если бы они могли это сделать, они бы так и сделали. Может быть не оба. Мама, наверное, осталась бы с Тедди, пока папа присматривал бы за мной. Но никого из них здесь нет.

И, размышляя над этим, я подумала еще и о словах медсестры. «Она главная героиня шоу». И неожиданно я поняла, о чем Дед спрашивал Ба. Он тоже слушал ту медсестру. И понял, о чем речь, раньше меня.

Если я останусь. Если я буду жить. Это зависит от меня. Вся эта история с искусственно индуцированными комами – просто докторская болтовня. Это не от доноров зависит. И не от каких-то отсутствующих ангелов. И даже не от Бога, которого, если он и существует, поблизости явно не наблюдается. Это зависит от меня.

Как я должна это решить? Как вообще возможно остаться без мамы и папы? Как я могу покинуть Тедди? Или Адама? Это все слишком, я ведь даже не понимаю, как это все работает, почему я здесь, в этом состоянии, и как выбраться из него, если я этого хочу. Если я просто скажу: «Хочу очнуться», - очнусь ли я тут же? Я уже пыталась отправиться на поиски Тедди и даже оказаться на Гавайях, но это не сработало. Все  кажется гораздо сложнее.

Но, несмотря на это, я верю, что это правда. Я вновь слышу слова медсестры. Я главная героиня шоу. Все ждут меня.

Я решаю. Теперь я это знаю.

И это пугает меня куда больше, чем что-либо другое из того, что случилось сегодня.

И где, черт подери, Адам?

***

За неделю до Хэллоуина, в мой предпоследний год обучения в школе, Адам с триумфальным видом появился у меня на пороге. В руке он держал чехол с одеждой, а на его лице играла самодовольная улыбка.

- Приготовься скорчиться от зависти. Я только что достал самый лучший костюм, - сказал он, расстегивая чехол. Внутри оказалась белая рубашка с рюшами, пара штанов-галифе и длинное шерстяное пальто с эполетами.

- Ты будешь Сейнфелдом в рубашке с рюшами? – спросила я.

- Пфф. Сейнфелдом. И ты называешь себя исполнителем классической музыки. Я буду Моцартом. Погоди, ты еще не видела туфли… - он полез в сумку и вытащил пару громоздких башмаков из черной кожи, с металлическими пряжками.

- Мило, - сказала я. – Думаю, у моей мамы тоже есть где-то пара таких.

- Ты просто завидуешь, что у тебя нет такого потрясного костюма. Еще я надену колготки. Просто я достаточно уверен в своей мужественности. И к тому же,  у меня есть парик.

- Где ты все это достал? – спросила я, касаясь парика. На ощупь он казался сделанным из мешковины.

- Заказал через Интернет. Всего лишь за сотню баксов.

- Ты потратил сотню баксов на костюм для Хэллоуина?

Едва услышав слово «Хэллоуин», Тедди сбежал по лестнице и, проигнорировав меня, начал дергать за цепочку от бумажника Адама.

- Жди здесь! – потребовал он,   убежал обратно наверх, и вернулся спустя несколько секунд, держа сумку. – Это хороший костюм? Или в нем я буду выглядеть слишком по-детски? – спросил Тедди, вытаскивая трезубец, пару дьявольских рожек, красный хвост и пару красных пижамных штанин.

- Ох! – Адам отступил назад, широко распахнув глаза. – Этот наряд до чертиков пугает меня, а ведь ты даже еще не надел его!

- Правда? Ты не думаешь, что пижамные штаны выглядят глупо? Я не хочу, чтобы кто-нибудь посмеялся надо мной, - заявил Тедди, сосредоточенно хмурясь.

Я улыбнулась Адаму, изо всех сил старавшемуся подавить улыбку.

- Красные пижамные штаны плюс трезубец, плюс дьявольские рожки и остроконечный хвост выглядят абсолютно по-сатанински, и никто и слова не посмеет тебе сказать, если не захотят быть проклятыми навечно, - заверил его Адам.

Лицо Тедди тут же расплылось в широкой улыбке, показывая дырку от выпавших передних зубов.

- Это практически то же самое, что сказала мама, но я хотел убедиться, что она не говорила этого просто, чтобы я не приставал к ней по поводу костюма. Ты же возьмешь меня с собой за сладостями, правда? – теперь он смотрел на меня.

- Как и каждый год, - ответила я. – Как же еще я достану все эти вкусности?

- А ты тоже пойдешь? – спросил он Адама.

- Ни за что бы не пропустил.

Тедди развернулся на пятках и взбежал обратно по лестнице. Адам повернулся ко мне.

- Ну, с Тедди все решено. А что наденешь ты?

- Уфф. Я ведь не из тех, кто любит все эти костюмы.

Адам закатил глаза.

- Что ж, значит, тебе придется стать одной из них. Это же Хэллоуин, наш первый совместный. У Shooting Star в этот вечер будет большое шоу,  костюмированный концерт, а ты обещала прийти.

Я мысленно простонала. После шести месяцев с Адамом, я уже привыкла к тому, что мы были довольно странной парочкой в школе – люди называли нас Красавец и Чудачка. И я уже начинала привыкать к участникам его группы и даже выучила несколько слов из рок-словаря. Теперь я могла держаться самостоятельно, когда Адам брал меня с собой в Дом Рока, просторный дом, возле колледжа, где жили все участники группы. Я даже могла участвовать в панк-рок вечеринках группы, когда все приглашенные должны были принести что-нибудь из их холодильников, что было на грани выбрасывания. Мы брали все ингредиенты и пытались что-нибудь из них сделать, а я была довольно хороша в том, чтобы приготовить из вегетарианских говяжьих отбивных, свеклы,  брынзы и абрикосов что-то съедобное.

Но я все еще ненавидела эти шоу и себя ненавидела за то, что ненавидела их. Клубы были накуренными, из-за этого слезились глаза, и одежда начинала вонять. Колонки всегда врубались на максимум, так, что из-за играющей музыки, у меня в ушах потом стоял такой звон, что я даже не могла заснуть. Я лежала в кровати, вспоминая неловкий вечер и чувствуя себя еще хуже от каждого воспоминания.

- Только не говори, что ты собираешься отказаться, - сказал Адам, выглядя одновременно и задетым, и раздраженным.

- А как же Тедди? Мы пообещали взять его собирать сласти…

- Ага, в пять часов. А на концерте нужно появиться только к десяти. Сомневаюсь, что Хозяин Тед сможет собирать сладости пять часов кряду. Так что у тебя нет оправданий. И тебя лучше подобрать костюмчик получше, ведь я буду выглядеть очень сексуально, ну по меркам восемнадцатого века.

После того, как Адам ушел на работу по доставке пиццы, у меня  засосало под ложечкой . Я поднялась наверх, чтобы поработать над композицией Дворжака, которую профессор Кристи задала мне, и чтобы обдумать все, что меня беспокоило. Почему мне не нравились эти концерты? Может, потому что Shooting Star начала становиться популярной, и я просто завидую? А может меня просто выводят из себя постоянно приумножающиеся безумные фанатки? Это казалось достаточно логичным объяснением, но дело было вовсе не в этом.

Примерно через десять минут игры, меня озарило: моя антипатия к концертам Адама не имела никакого отношения к музыке, фанаткам или зависти. Но определенно имела отношение к моим сомнениям. Тем самым пустячным сомнениям, которые у меня всегда возникают по поводу того, что я чужая окружающим меня людям.  Я не чувствовала, что была «своей» в собственной семье, а теперь вот не чувствовала, что могла быть «своей» с Адамом, но в отличие от моей семьи, которая от меня никуда не денется, Адам сам выбрал меня, и этого я не понимала. Почему он влюбился в меня? В этом не было абсолютно никакого смысла. Я знала, что изначально именно музыка свела нас вместе, собрала в одном месте, чтобы у нас была возможность хотя бы просто узнать друг друга. И я знала, что Адаму нравилось то, что я была настолько увлечена музыкой. И он даже докопался до моего чувства юмора, как он сказал однажды: «Он настолько мрачное, что его практически не замечаешь». И, кстати о темном, я знала, что ему нравились темноволосые, все его бывшие подружки были брюнетками. И я знала, что когда мы были наедине, мы могли болтать часами, или читать, сидя рядом друг с другом, воткнув наушники каждый от своего «Айпода», и при этом чувствовать, что мы вместе. Все это я понимала в своей голове, но сердце все еще не могло поверить. Когда я была с Адамом, я чувствовала, что меня выбрали, что я избранная, особенная, и это только заставляло меня еще больше задумываться: «Почему я?».

И может быть именно поэтому, даже учитывая, что Адам по своей воле слушал симфонии Шуберта и приходил на мои выступления, принося мне восточные лилии, мои любимые, я все равно лучше бы сходила к дантисту, чем на один из его концертов. Что было невероятным ребячеством с моей стороны. Я подумала о том, что мама иногда говорила мне, когда я чувствовала себя неуверенно: «Играй роль, пока роль не станет тобой». К тому времени, когда я закончила проигрывать композицию третий раз, я решила, что не только пойду на этот его концерт, но и в кои-то веки приложу столько же усилий, чтобы понять его мир, сколько прикладывает он сам, пытаясь понять мой.

***

- Мне нужна твоя помощь, - сказала я маме тем вечером, после ужина, когда мы стояли и мыли посуду.

- Я думаю, мы уже выяснили, что я не очень хороша в тригонометрии. Может тебе попробовать онлайн репетиторство? – сказала мама.

- Не с математикой помочь. С кое-чем другим.

- Сделаю, все что смогу. В чем тебе нужна помощь?

- Мне нужен совет. Кто самая клевая, крутая и настоящая рокерша на твой взгляд?

- Дебби Харри, - ответила мама.

- Спа…

- Я не закончила, - прервала меня мама. – Ты не можешь просить меня выбрать только одну! Это же тебе не «Выбор Софи». Кэтлин Ханна. Патти Смит. Джоан Джетт. Кортни Лав, в её сумасшедшем разрушительном стиле. Люсинда Уильямс, даже с учетом, что она больше кантри-певица, она все равно крутая. Ким Гордон из «Sonic Youth», ей уже за пятьдесят, а она все еще зажигает. Та женщина из «Cat Power». Джоан Арматрейдинг. А зачем тебе, это что, какой-то проект по социологии?

- Ну, что-то в этом роде, - ответила я, вытирая мытые тарелки. – Это для Хэллоуина.

Мама восторженно хлопнула намыленными руками:

- Ты планируешь нарядиться кем-то из наших?

- Ну, да, - ответила я. - Ты мне поможешь?

***

Мама пораньше ушла с работы, чтобы мы могли пройтись по магазинчикам с винтажной одеждой. Она решила, что нам лучше подобрать стилизованный рок-наряд, вместо того, чтобы копировать какого-то одного артиста. Мы купили пару узких брюк, расцветкой напоминавших кожу ящерицы. Еще коротко стриженный светловолосый парик, с рваной челкой, а-ля Дебби Харри из ранних восьмидесятых, в котором мама дополнительно сделала несколько фиолетовых прядей краской «Manic Panic». Из аксессуаров, мы взяли черную кожаную повязку для одного запястья и около двух дюжин серебряных браслетов для другого. Мама достала свою собственную винтажную футболку с изображением «Sonic Youth», - предупредив меня не снимать её, чтобы кто-нибудь не стянул ее и не продал на eBay за пару сотен баксов, - а также пару черных остроносых, шипованных кожаных ботинок, которые она надевала на свою свадьбу.

На Хэллоуин она нанесла мне макияж, жирную линию черной подводки на глаза, отчего мои глаза стали выглядеть угрожающе опасно. Белую пудру, делавшую мою кожу бледнее. Кроваво-красную помаду, имитирующую раны на моих губы. И вдела в нос фальшивое колечко. Когда я посмотрела в зеркало, я увидела в отражении, как мама смотрит на меня. Может, это было из-за светловолосого парика, но впервые,  я подумала, что, наконец, стала походить на  моих ближайших родственников.

Родители и Тедди ждали Адама внизу, в то время как я оставалась в своей комнате. Было такое ощущение, что это выпускной или нечто подобное. У папы в руках была камера. Мама практически танцевала от волнения. Когда Адам зашел в дом, осыпая Тедди конфетами «Skittles», родители позвали меня спуститься вниз.

Я прошлась на этих каблуках настолько соблазнительно, насколько это было возможно. Я ожидала, что Адам сойдет с ума при виде меня, ведь его девушка, предпочитающая джинсы и свитера, впервые так вырядилась. Но он лишь улыбнулся своей обычной приветливой улыбкой, усмехнувшись слегка.

- Милый костюмчик, - все, что он сказал.

- Услуга за услугу. Это было честно с моей стороны, - сказала я, указывая на его костюм Моцарта.

- Я думаю, ты выглядишь устрашающе, но симпатично, - сказал Тедди. – Я бы сказал и сексуально, но я же твой брат, это было бы противно.

- Откуда ты вообще можешь знать, что означает "сексуально"? – спросила я. – Тебе всего шесть.

- Все знают, что означает сексуально, - сказал он.

Все, кроме меня, очевидно. Но тем вечером я, кажется, это узнала. Когда мы пошли за сладостями с Тедди, мои собственные соседи, которые знали меня уже много лет, не узнали меня. Парни, которые меня раньше и взглядом не удостаивали, не могли оторвать от меня глаз. И каждый раз когда это происходило, я все больше чувствовала себя этой раскованной сексуальной девушкой, которой притворялась. «Играй роль, пока роль не станет тобой», - действительно работало.

Клуб, в котором играла Shooting Star, был заполнен до отказа. Все были в костюмах, большинство девушек в довольно скабрезных – открывающих грудь костюмах французских горничных, костюмах с плетками для садомазо, в оскорбительных нарядах Дороти из «Волшебника страны Оз» с юбками задранными так высоко, что открывался вид на их ярко-красные подвязки, - в общем, нарядах, в которых я выглядела бы жутко неуклюже. Но я не чувствовала себя неуклюжей той ночью, даже учитывая, что никто кажется не догадывался, что я вообще была в костюме.

- Предполагалось, что ты должна надеть костюм, - поприветствовал меня парень-скелет, прежде чем предложить пива.

- Офигенные штанишки! – прокричала какая-то девчонка мне в ухо. – Ты их в Сиэтле купила?

- А ты не из «Crack House Quartet»? – спросил парень в маске Хиллари Клинтон, имея в виду какую-то рок-группу, которую любил Адам, и терпеть не могла я.

Когда Shooting Star вышли на сцену, я не осталась за кулисами, как обычно делала. За кулисами я могла сидеть на стуле, непрерывно наблюдать за выступлением и не пытаться поддерживать разговор с неизвестными мне людьми. На этот раз я осталась возле бара, и когда та самая девчонка схватила меня за руку и потащила в самую гущу народа, я не стала сопротивляться.

Я никогда раньше не была в танцевальной зоне у сцены. У меня не вызвало интереса бегать по кругу, в то время как пьяные крепкие парни в коже топтались на моих ногах. Но сегодня, я просто втянулась. Я поняла, каково это соединять свою энергию с толпой и одновременно черпать их энергию самой. Это было словно в водовороте, когда это произошло, тебе уже не до ходьбы или танцев, тебя просто засасывает в самую гущу.

Когда Адам закончил свой сет, я еле могла отдышаться и была такая же взмокшая, как и он. Я не пошла за кулисы, чтобы похвалить его раньше остальных. Я ждала, пока он спуститься в клуб, чтобы встретить свою публику, как он делал после каждого концерта. И когда он вышел, с  полотенцем вокруг шеи, присосавшись к бутылке воды, я бросилась ему на шею и поцеловала его взасос  на глазах у всех. Я чувствовала, как он улыбался, отвечая на мой поцелуй.

- Вы только гляньте, кажется, кто-то очень воодушевился образом Дебби Харри, - сказал он, стирая блеск для губ со своего подбородка.

- Да, наверное. А как насчет тебя? Чувствуешь себя Моцартом?

- Все что я знаю о нем, это только то, что я видел в том фильме. Но, насколько я помню, он был тем еще похотливым самцом, как и я после этого поцелуя. Ты готова уйти? Я могу загрузить вещи и поедем отсюда.

- Нет, давай останемся до последней песни.

- Ты серьезно? – спросил Адам, изумленно приподняв брови.

- Ага. Я могу даже пойти потанцевать с тобой.

- Ты что, выпила? – поддразнил он.

- Только «Kool-Aid», - ответила я.

Мы танцевали, иногда останавливаясь, чтобы поцеловаться, до самого закрытия клуба.

***

По дороге домой, Адам то и дело поворачивался в мою сторону, улыбаясь и качая головой.

- Итак, я нравлюсь тебе такой? – спросила я.

- Хм, - ответил он.

- Так это да или нет?

- Конечно, ты мне нравишься.

- Нет, именно такой. Я понравилась тебе сегодня?

Адам выпрямился.

- Мне понравилось, что ты влилась в шоу и не попросила уехать сразу по окончанию нашего выступления. И мне понравилось танцевать с тобой. И мне понравилось, как комфортно ты себя чувствовала в обществе, таких как я, такой шпаны.

- Но я понравилась тебе такой? Больше?

- Чем что? - спросил он, выглядя действительно озадаченным.

- Чем обычно, - я начинала становиться раздраженной. Я чувствовала себя развязной сегодня, как будто Хэллоуинский костюм подарил мне другую личность, ту, которая была достойна Адама, и моей семьи. Я попыталась объяснить это ему, и, к своему ужасу, обнаружила, что готова буквально расплакаться.

Адам, кажется, почувствовал, что я расстроилась. Он остановил машину у обочины лесовозной  дороги и повернулся ко мне.

- Миа, Миа, Миа, - приговаривал он, теребя выбившиеся из-под парика мои собственные волосы. – Вот это ты, которая мне нравится. Ты определенно оделась сексуальнее и, ты знаешь, стала блондинкой, и это по-другому. Но ты, которая была сегодня вечером, та же самая ты, в которую я был влюблен вчера, та же самая, в которую я буду влюблен завтра. Я люблю то, что ты можешь быть хрупкой и жесткой, тихоней и той, кто может надрать кому-нибудь задницу. Черт, да ты одна из самых крутых девчонок, из всех кого я знаю, независимо от того, что ты слушаешь и как одеваешься.

После этого, когда у меня появлялись какие-либо сомнения по поводу чувств Адама, я думала о парике, пылящемся в моем шкафу, и вспоминала о той ночи. И после этого я уже не чувствовала себя неуверенной в себе, я просто чувствовала себя счастливой.

19:13

Он здесь.

Я торчала в пустой больничной палате родильного отделения, желая быть подальше от своих родных, еще дальше от палаты интенсивной терапии и медсестры, и, если уж начистоту, от того, что сказала медсестра, и что я осознала только сейчас. Мне нужно было находиться где-то, где люди не печалились бы, где думали только о жизни, а не о смерти. И поэтому я пришла сюда, в обитель кричащих малышей. И в самом деле, плач новорожденных успокаивает. В них уже столько воли к жизни.

Но сейчас здесь тихо. Поэтому я сижу на подоконнике, любуясь ночью. На парковке раздается скрип тормозов, и этот звук вырывает меня из грёз. Я смотрю вниз как раз вовремя, чтобы успеть заметить кусочек задней фары розовой машины, исчезнувшей в темноте. У Сары, девушки Лиз, ударницы из Shooting Star, есть розовый Dodge Dart. Затаив дыхание, я жду, когда Адам выйдет из тоннеля. И вот он здесь, поднимается по склону, кутаясь в свою кожаную куртку от холода зимней ночи. Я вижу, как поблескивает в свете фонарей цепочка его бумажника. Он останавливается и поворачивается назад, отвечая кому-то, идущему следом. Я вижу размытые очертания девушки, вышедшей из тени. Сначала я думаю, что это, должно быть, Лиз. Но затем вижу косу.

Как бы мне хотелось сейчас обнять её. Чтобы поблагодарить за то, что, если мне что-то нужно, она всегда на шаг впереди.

Конечно, Ким поехала к Адаму, чтобы рассказать ему лично, вместо того, чтобы обрушивать такие новости по телефону, а затем еще и привезла его сюда, ко мне. Ведь только Ким знала, что у Адама концерт в городе. Должно быть, ей каким-то образом удалось уговорить свою мать поехать в центр. И, судя по отсутствию миссис Шейн, Ким, наверное, убедила её отправиться домой, а сама попросила остаться со мной и Адамом. Помнится, ей понадобилось целых два месяца, чтобы получить разрешение на полет на вертолете с дядей, поэтому я поражена, сколько свободы подруга умудрилась заполучить всего лишь за несколько часов. Должно быть, Ким отважно пробралась через кучу пугающих громил на входе и прочих пижонов внутри, чтобы найти Адама. И она оказалась достаточно храброй, чтобы рассказать ему всё.

Знаю, что звучит глупо, но я рада, что это была не я. Не думаю, что смогла бы выдержать такое. А Ким пришлось.

И сейчас, благодаря ей, Адам, наконец, здесь.

Весь день я представляла его приезд, как в своём воображении бегу ему навстречу, несмотря на то, что Адам не может меня видеть, и, насколько могу судить, это не имеет ничего общего с фильмом «Привидение», где ты можешь проходить сквозь своих любимых, а они чувствуют твое присутствие.

Но сейчас, когда Адам здесь, меня словно парализовало. Я боюсь его увидеть. Увидеть его лицо. Я видела Адама плачущим дважды. Первый раз, когда мы смотрели фильм «Эта замечательная жизнь». А в другой раз, когда мы были на железнодорожном вокзале Сиэтла и увидели мать, которая кричала и шлепала своего сына, страдающего синдромом Дауна. Адам просто притих, и только когда мы отошли, я увидела слезы, текущие по его щекам. И это, черт подери, разрывало мне сердце. Поэтому если он плачет – меня это убьет. Забудьте о том, что у меня есть какой-то там выбор. Только один лишь вид плачущего Адама способен меня убить.

Я такая трусиха.

Я смотрю на часы на стене. Уже перевалило за семь. Значит, Shooting Star все-таки не будут выступать на разогреве у Bikini. Какая досада. Это был бы огромный прорыв для них. На секунду я задумываюсь, будут ли остальные участники группы выступать без Адама. Впрочем, я в этом сильно сомневаюсь. И не только потому, что он их фронтмен и ведущий гитарист. Просто у группы есть что-то вроде кодекса чести. Для них важна верность своим чувствам. Прошлым летом, когда Лиз и Сара расстались (что, как оказалось, затянулось на целый месяц), и Лиз была слишком расстроена, чтобы играть, они отменили пятидневный тур, несмотря на то, что один парень из другой группы, Кордон, был готов играть на ударных вместо нее.

Я наблюдаю, как Адам идет к главному входу больницы, а за ним плетется Ким. Прямо перед тем, как зайти под навес над автоматическими дверями, он поднимает лицо к небу. Адам дожидается Ким, но ещё мне хочется думать, что он смотрит на меня. Его лицо, освещенное фонарями, ничего не выражает, как будто кто-то стер всю его личность, оставив взамен всего лишь маску. Он совершенно не похож на себя. Но, по крайней мере, он не плачет.

И это дает мне силы отправиться ему навстречу. Точнее отправиться ко мне, в палату интенсивной терапии – туда, куда, я знаю, он захочет попасть. Адам знаком с Ба, Дедом и моими кузенами, и, думаю, позже он присоединится к их бдению в комнате ожидания. Но сейчас он идёт ко мне.

***

А в палате интенсивной терапии время по-прежнему словно застыло. Возле моей кровати один из хирургов, который подходил ко мне раньше, – тот, который много потел и, когда пришла его очередь ставить музыку, выбрал рок-группу Weezer.

Тусклое искусственное освещение постоянно поддерживается на одном и том же уровне, но суточный ритм все равно побеждает, и ночная тишина окутывает это место. Сейчас здесь не так безумно как днем, словно медсестры и приборы все немного устали и перешли на экономичный режим питания.

Так что когда из коридора, примыкающего к палате интенсивной терапии, раздается голос Адама, он действительно всех будит.

- Что значит, мне нельзя войти? – кричит он.

Я прохожу через палату и встаю как раз напротив автоматических дверей. Мне слышно, как санитар снаружи объясняет Адаму, что ему нельзя находиться в этой части больницы.

- Да это бред собачий! – кричит Адам.

А в палате все медсестры уже настороженно посматривают на дверь. Я почти уверена, что они думают: «Мало нам справляться с тем, что происходит внутри, так еще и ненормальных снаружи унимать надо?». И я хочу объяснить им, что Адам не ненормальный, что он никогда не кричит, только в исключительных случаях.

Седеющая медсестра средних лет, которая не осматривает пациентов, а только сидит, следя за показаниями компьютеров и отвечая на телефонные звонки, кивает и встает, показывая, что вызывается разрулить эту ситуацию. Она оправляет свои помявшиеся белые штаны и подходит к двери. Уж точно не лучший вариант из тех, кто мог бы поговорить с ним. Как бы я хотела попросить их послать медсестру Рамирес, ту, которая успокоила Ба и Деда (и которая напугала меня). Она бы смогла успокоить и его. А эта сделает только хуже. Я иду следом за медсестрой сквозь раздвижные двери туда, где Адам и Ким спорят с санитаром. Санитар смотрит на медсестру.

- Я сказал, что им нельзя здесь находиться, - объясняет он. Медсестра отпускает его, махнув рукой.

- Чем могу помочь, молодой человек? – спрашивает она Адама. Её голос звучит раздраженно и нетерпеливо, как у некоторых папиных коллег в школе, которые, по его словам, только и делают, что отсчитывают дни до пенсии.

Адам прочищает горло, пытаясь собраться.

- Я бы хотел навестить пациента, - говорит он, показывая на двери, отделяющие его от палаты интенсивной терапии.

- Боюсь, это невозможно, - отвечает медсестра.

- Но моя девушка, Миа, она…

- Ей оказывается вся необходимая медицинская помощь, - прерывает она его. Её голос звучит устало, слишком устало, чтобы выразить сочувствие, слишком устало, чтобы её могла беспокоить любовь молодых людей.

- Я понимаю. И благодарен за это, - продолжает Адам. Он изо всех сил старается играть по её правилам, говорить по-взрослому, но я слышу, как он запинается, когда произносит: - Но мне очень нужно её увидеть.

- Мне очень жаль, молодой человек, но посещения только для ближайших родственников.

Я слышу, как Адам вздыхает. [i]Ближайшие родственники.[/i] Медсестра не хотела быть грубой. Она просто не знает, но Адаму об этом неизвестно. Я чувствую потребность защитить его, и защитить медсестру от того, что он может с ней сделать. Я инстинктивно тянусь к Адаму, хотя и не могу в действительности дотронуться до него. Но теперь он стоит ко мне спиной, понурив плечи, на пошатывающихся ногах.

Ким, которая до этого подпирала стену, неожиданно оказывается рядом с Адамом, не давая ему упасть. Обхватив его обеими руками за талию, она поворачивается к медсестре, её глаза светятся яростью.

- Вы не понимаете! – кричит она.

- Мне позвать охрану? – спрашивает медсестра.

Уступая ей, Адам подаёт Ким знак рукой и шепчет: «Не надо!».

И Ким прекращает. Не сказав более ни слова, она кладет руку Адама себе на плечо и частично переносит его вес на себя. Адам практически повисает на Ким, но после нескольких спотыканий она приспосабливается к этой ноше. Она выдерживает это.

***

У нас с Ким была теория, что почти все в этом мире можно разделить на две группы.

Есть люди, которые любят классическую музыку. И люди, которые любят поп-музыку. Есть городские люди. И деревенские. Те, кто пьют Кока-колу. И те, кто пьют Пепси. Есть традиционалисты и свободомыслящие. Девственники и не девственники. В старшей школе бывают девочки, у которых есть бойфренды, и такие, у кого их нет.

Мы с Ким всегда считали, что относимся к последней категории.

- Это не значит, что мы станем сорокалетними девственницами, - убеждала она. – Просто мы такие девчонки, которые начинают встречаться с парнями в колледже.

Для меня это всегда имело смысл, даже казалось предпочтительным. Моя мама была из тех девушек, кто встречается с парнями в старшей школе, и она всегда отмечала, что мечтала бы не растрачивать свое время таким образом.

- Не так уж часто девушке хочется напиться дешевого пива, подкрадываться ради забавы к спящим коровам или целоваться, лежа в кузове пикапа. А для тех парней, с которыми я встречалась, подобное вполне приравнивалось к романтическому вечеру.

Папа же, наоборот, по-настоящему ни с кем не встречался до колледжа. В старшей школе он был застенчивым парнем, но когда начал играть на ударных, и на первом году обучения в колледже вступил в одну панк-группу – бум! – у него появилась куча девушек. Ну, или, по крайней мере, несколько девушек до того, как он встретил маму, и – бум! – у него появилась жена. И я подозревала, что у меня будет примерно также.

Так что и для Ким, и для меня стало сюрпризом, когда я оказалась в первой группе девушек – девушек, которые встречаются с парнями в старшей школе. Поначалу я пыталась скрыть это. Придя с концерта Йо-Йо Ма, я рассказала Ким всё лишь в общих чертах. А про поцелуй и вовсе не упомянула. И свое упущение вполне логически обосновывала: нет смысла разводить шумиху из-за какого-то поцелуя. Один поцелуй еще не делает нас парой. Я и раньше целовалась с парнями, и обычно на следующий же день такой поцелуй испарялся, как капля росы на солнце.

Вот только отличие состояло в том, что с Адамом всё было по-настоящему. Я знала это по тому, как тепло разлилось по всему моему телу ночью, после того как он довез меня до дома и еще раз поцеловал на крыльце. По тому, как я не могла заснуть до самого рассвета, прижав к себе подушку. По тому, как на следующий день не могла ни есть, ни стереть улыбку со своего лица. Я осознала, что поцелуй стал дверью, войдя в которую, я оставила Ким по ту сторону.

Спустя неделю и еще несколько украдкой запечатлённых поцелуев, я знала, что должна рассказать все Ким. Мы пошли выпить кофе после школы. И хотя на дворе стоял май, ливень был как в ноябре. От того, что предстояло, я чувствовала, что мне не хватает воздуха.

- Я плачỳ. Будешь этот свой модный напиток? – спросила я. Это была еще одна из двух категорий, которые мы определяли: были люди, которые пили простой кофе, а были люди, предпочитавшие навороченные кофейные напитки, типа мятного латте, от которого Ким была в абсолютнейшем восторге.

- Думаю, я попробую чай с молоком, специями и корицей, - сказала она, кинув на меня суровый взгляд, явно говорящий: «Мне не будет стыдно за выбранный напиток».

Я купила нам напитки и кусочек ягодного пирога, прихватив две вилки. Сев напротив Ким, я ковырнула вилкой причудливо украшенную корочку пирога.

- Я должна тебе кое-что рассказать, - начала я.

- Кое-что о том, что ты обзавелась парнем? – притворно удивленно поинтересовалась Ким, хотя даже опустив взгляд, я с уверенностью могла сказать, что она закатила глаза.

- Откуда ты знаешь? – спросила я, встретившись с ней взглядом.

Она вновь закатила глаза.

- Ой, не надо. Все это знают. Это самая обсуждаемая сплетня, после той, что Мелани Фэрроу бросила школу, чтобы родить ребенка. Это же словно кандидат в президенты от демократов решил связать себя узами брака с кандидатом республиканцев.

- А кто говорит о браке?

- Я же метафорически, - пояснила Ким. – В любом случае, я знаю. И знала еще даже до того, как об этом узнала ты сама.

- Чушь собачья.

- Да ладно тебе. Парень вроде Адама на концерте Йо-Йо Ма? Он же тебя умасливал.

- Это не так, - отнекивалась я, хотя, конечно, прекрасно понимала, что так оно и есть.

- Я просто не понимаю, почему ты не сказала мне раньше, – очень тихо добавила Ким.

Я уже было начала заговаривать ей зубы тем, что «один поцелуй – это еще не отношения» и объяснять, что не хотела раздувать из мухи слона, но остановила себя. И призналась:

- Я боялась, что ты разозлишься на меня.

- Я не злюсь, - ответила Ким. – Но разозлюсь, если ты еще раз соврешь мне.

- О’кей, - только и сказала я.

- Или если ты превратишься в одну из тех девчонок, которые всюду таскаются за своими парнями и говорят о себе во множественном числе: «Мы любим зиму. Мы думаем, что Velvet Underground* –родоначальники альтернативы».

- Ты же знаешь, что я не буду говорить с тобой о роке. Ни в единственном числе, ни во множественном. Обещаю.

- Вот и отлично, - ответила Ким. – Потому что, если ты превратишься в одну из таких девушек, я пристрелю тебя.

- Если я превращусь в одну из таких девушек, я сама принесу тебе пистолет.

На это Ким рассмеялась, по-настоящему, и напряжение спало. Она положила кусок пирога в рот.

- Как твои родители восприняли это?

- Папа прошел все пять степеней скорби – отрицание, злость, принятие и что там еще, – и все за один день. Думаю, он больше беспокоится о том, что настолько стар, что у его дочери уже есть парень, - я остановилась, чтобы сделать глоток кофе, оставив слово «парень» витать в воздухе. – И он утверждает, что до сих пор не может поверить, что я встречаюсь с музыкантом.

- Ты сама музыкант, - напомнила мне Ким.

- Ну, ты понимаешь, о чем я – с панком.

- Shooting Star играют эмокор, - поправила меня Ким. В отличие от меня, она интересовалась бесчисленным множеством современных музыкальных течений: панк, инди, альтернатива, хардкор, эмокор.

- В основном, это все пустые разговоры, ты же знаешь, это часть папиного образа а-ля галстук-бабочка. Думаю, папе нравится Адам. Они познакомились, когда он забирал меня на концерт. А теперь папа хочет, чтобы я пригласила его к нам на обед, но прошла всего лишь неделя. И я пока не готова к моменту встречи своего парня с предками.

- Не думаю, что когда-нибудь вообще буду к этому готова, - Ким передернуло от одной только мысли. – А что насчет твоей мамы?

- Она предложила свозить меня на прием к врачу по планированию семьи, чтобы взять рецепт на противозачаточные, и посоветовала заставить Адама провериться на различные заболевания. А пока велела затариться презервативами. Даже дала десять баксов, чтобы я начала готовить свой запас.

- И ты начала? – ахнула Ким.

- Нет, ведь всего неделя прошла, - напомнила я. – Здесь мы пока еще в одной группе.

- Пока, - сказала Ким.

***

Еще одна категория, которую мы с Ким придумали, состояла из тех, кто пытался быть крутым в школе, и тех, кто нет. И относительно этой категории я думала, что Адам, Ким и я состоим в одной группе, потому что, хотя Адам и был крутым, он не старался таковым быть. Для него это было само собой разумеющимся. Поэтому я рассчитывала, что мы трое станем лучшими друзьями. Надеялась, что Адам полюбит всех, кого люблю я, также сильно.

Так оно и вышло, если говорить о моей семье. Адам практически стал третьим ребенком. Но с Ким получилось не столь удачно. Адам общался с ней так, как, по моим представлениям, он общался бы с такой девчонкой, как я. То есть он был достаточно милым – вежливым и дружелюбным, но отстранённым. Он не пытался войти в её мир или завоевать её доверие. Я подозревала, что он просто не считал её достаточно крутой, и это меня злило. После примерно трех месяцев отношений, у нас состоялась крупная ссора по этому поводу.

- Но я ведь не с Ким встречаюсь. Я встречаюсь с тобой, - сказал Адам после того, как я обвинила его в том, что он был недостаточно мил с ней.

- И что? У тебя полно подруг. Почему бы не принять и её в эту ораву.

Адам пожал плечами.

- Не знаю. Просто не получается.

- Какой же ты сноб! – сказала я, неожиданно взбесившись.

Адам посмотрел на меня, нахмурившись, словно я была задачкой по математике на доске, которую он пытался решить.

- И почему же это я сноб? Ты не можешь заставить меня дружить с ней. Просто у нас очень мало общего.

- Вот поэтому ты и есть сноб! Тебе нравятся только такие же люди, как и ты сам, - прокричала я. И вылетела на улицу, ожидая, что он последует за мной, умоляя о прощении, но когда этого не произошло, моя ярость только удвоилась. Я отправилась на велосипеде прямо к дому Ким. Она выслушала мои обвинения в адрес Адама с абсолютно ничего не выражающим лицом.

- Это просто смешно, что ты сказала Адаму, что ему нравятся только такие же люди, как он сам, - отчитала она меня, когда я закончила. – Ведь ему нравишься ты, а ты уж точно не такая как он.

- В том-то и проблема, - пробормотала я.

- Что ж, значит разбирайся с ней. Но только не впутывай меня в свою драму, - сказала она. – Кроме того, он мне тоже не так уж и нравится.

- Не нравится?

- Нет, Миа. Не все тут головы теряют при виде Адама.

- Я не это имела в виду. Я просто хочу, чтобы вы, ребята, стали друзьями.

- Ага, а я хочу жить в Нью-Йорке и иметь нормальных родителей. Как там сказал тот парень**: «Ты не всегда можешь получить то, что хочешь».

- Но вы двое – самые важные люди в моей жизни.

Ким посмотрела на мое красное и влажное от слез лицо, её выражение немного смягчилось, и она нежно улыбнулась.

- Мы знаем это, Миа. Но мы с ним из разных частей твоей жизни, как музыка и я – составляем разные её стороны. И это нормально. Тебе не нужно выбирать ту или иную сторону, по крайней мере, мне так кажется.

- Но я хочу, чтобы эти стороны моей жизни объединились.

Ким покачала головой.

- Так не бывает. Послушай, я принимаю Адама, потому что он любит тебя. И могу предположить, что он принимает меня, потому что ты любишь меня. Если это заставляет тебя чувствовать себя лучше, то твоя любовь нас объединяет. И этого достаточно. Мы с ним не должны любить друг друга.

- Но я хочу этого, - сетовала я.

- Миа, - сказала Ким, нота предостережения в её голосе подала сигнал, что терпение подруги на исходе. – Ты начинаешь вести себя как одна из тех девушек. Ещё не хочешь принести мне пистолет?

Позже тем же вечером я заглянула к Адаму, чтобы извиниться. Он принял мои извинения вместе с полным смущения поцелуем в нос. И дальше ничего не изменилось. Они с Ким продолжали вежливое, но отстраненное общение, несмотря на то, сколько раз я пыталась показать каждому из них, насколько хорош другой. Самое смешное заключалось в том, что я никогда не придавала особого значения словам Ким о том, что они связаны друг с другом через меня, до того самого момента, пока не увидела, как она практически несёт Адама по коридору больницы.

* The Velvet Underground – культовая американская рок-группа 1960-х и 1970-х годов, стоявшая у истоков альтернативной музыки.

** Под тем парнем подразумевается солист группы The Rolling Stones, спевшей песню под названием «You can't always get what you want».

20:12

Я смотрю, как Ким и Адам исчезают в конце коридора. Я хочу последовать за ними, но я словно приклеена к линолеуму, не в состоянии двигать своими призрачными ногами. И только после того, как они поворачивают за угол, я, наконец, могу встать и пойти за ними, но они уже зашли в лифт.

К тому времени, я обнаружила, что не имею никаких суперспособностей. Не могу просачиваться сквозь стены, или сквозь лестницы. Могу делать ровно то, что могла при жизни, за исключением того факта, что то, что делаю, остается для всех невидимым. По крайней мере, я, что дела обстоят именно так, ведь никто даже и смотрит в мою сторону, когда я открываю двери или нажимаю кнопку лифта. Я могу прикасаться к вещам, даже заставлять их двигаться, если говорить о дверных ручках и тому подобном, но я не могу ничего и никого почувствовать. Как будто я нахожусь в каком-то аквариуме. Для меня это лишено какого-либо смысла, но с другой стороны, все, что происходило сегодня, лишено какого-либо смысла.

Я предполагаю, что Ким с Адамом направились в комнату ожидания, чтобы присоединиться к неусыпному бдению моих родственников, но когда я прихожу туда, членов моей семьи там нет. На стульях лежат плащи и свитера, и я узнаю ярко-оранжевую куртку, который принадлежит моей кузине Хизер. Она живет в деревне и любит пешие прогулки по лесам, и говорит, что такие неоновые оттенки необходимы, чтобы охотники спьяну не перепутали тебя с медведем.

Я смотрю на часы на стене. Должно быть, сейчас время обеда. Я иду обратно по коридору в сторону кафетерия, в котором, как и в любом подобном заведении, воняет жареной едой и отварными овощами. Если забыть о неаппетитном запахе, здесь полно народу. За столами куча докторов, медсестер и нервно осматривающихся интернов в коротких белых халатах с такими блестящими стетоскопами, что их можно принять за игрушечные. Они все жуют либо пиццу, по вкусу больше напоминающую картон, либо разогретое пюре-полуфабрикат. Я не сразу вижу свою семью, сгрудившуюся за одним столом. Ба болтает с Хизер. Дед едва ли обращает внимание на свой сэндвич с индейкой.

Тетя Кейт и тетя Диана в углу шепчутся о чем-то. «Отделался только синяками и царапинами. Его уже даже отпустили из больницы», - говорит тетя Кейт, и на секунду я думаю, что речь о Тедди, и чуть не плачу от радости. Но затем я слышу, что она говорит что-то о том, что в его крови не был обнаружен алкоголь, и что какой-то мистер Данлоп утверждает, что наша машина просто вылетала на его полосу, и у него не было времени остановиться. И тогда я понимаю, что речь вовсе не о Тедди, а о другом водителе.

- Полиция говорит, что причиной всему вероятно был снег, или же олень, выскочивший на дорогу, заставил их вильнуть на встречную полосу, - продолжает тетя Кейт. - И очевидно, подобный исход весьма распространен. Когда на одной стороне все в полном порядке, а на другой –

катастрофические потери.., - продолжает она.

Я бы не сказала, что мистер Данлоп в полном порядке, не важно сколь незначительны его травмы. Я размышляю о том, каково это должно быть для него, проснуться во вторник утром, залезть в свой грузовик, чтобы отправиться на работу или, может быть, за продуктами, или в закусочную Лорреты, чтобы поесть яиц. Мистер Данлоп мог быть абсолютно счастливым или абсолютно несчастным, женат и с детьми или же холостяком. Но кем бы и каким бы он ни был ранним утром этого дня, больше он этим человеком уже не является. Его жизнь тоже бесповоротно изменилась. Если то, что говорит моя тетя – правда, и он невиноват в случившемся, тогда он, как сказала бы Ким, очередной «простофиля», оказавшийся не в том месте, не в то время. И из-за его неудачливости, из-за того, что сегодня утром он ехал в своем грузовике по трассе 27, двое детишек теперь сироты, и один из них находится в тяжелом состоянии.

Как жить с таким грузом? На секунду я представляю себе, как, поправившись, я выхожу отсюда, отправляюсь к мистеру Данлопу  домой и облегчаю его страдания, уверяя, что он невиноват. Возможно, мы стали бы друзьями.

Но, конечно же, все будет совершенно иначе. Это будет очень неловко и грустно. К тому же, я все еще не имею ни малейшего понятия, что я решу, все еще не имею понятия, как можно принять подобное решение: остаться или нет. А до того, все в руках судьбы, или в руках врачей, или того, кто там решает, что делать с человеком, который слишком запутался, чтобы выбрать между лестницей и лифтом.

Мне нужен Адам. Я последний раз оглядываюсь в поисках его и  Ким, но их здесь нет, поэтому я отправляюсь обратно в ОИТ.

И нахожу их в травматологии, за несколько палат от отделения интенсивной терапии. Они пытаются не слишком выделяться, пробуя открыть разные двери, ведущие в кладовки. Когда они, наконец, находят одну такую незапертой, они пробираются внутрь, стукаясь в темноте о каждый угол, в попытке отыскать выключатель. Не хочется их огорчать, но этот самый выключатель находится в конце коридора.

- Не уверена, что подобное срабатывает где-либо за пределами съемочных площадок, - говорит Ким Адаму, прощупывая стену.

- В каждой выдумке есть доля правды, - отвечает он.

- Кстати, ты едва ли выглядишь похожим на доктора, - замечает она.

- Я надеялся сойти за дежурного. Ну, или уборщика…

- И что уборщик забыл в палате интенсивной терапии? – спрашивает Ким. Она бы была не она, если бы не стала допрашивать его о каждой детали.

- Ну, может там лампочка перегорела. Не знаю. Все зависит от того, справишься ли ты со своей задачей.

- И все-таки я не понимаю, почему ты просто не пойдешь к её семье? – спрашивает Ким, будучи как всегда крайне практичной. – Я уверена, её бабушка и дедушка смогут с этим разобраться и помогут тебе попасть к Мии.

Адам качает головой.

- Знаешь, когда та медсестра пригрозила тем, что вызовет охрану, моя первая мысль была: «Сейчас просто позвоню родителям Мии, и они все уладят», - Адам замолкает, делает пару глубоких вдохов. – Стоит только вспомнить об этом, и это как удар под дых, и каждый раз, я словно первые об этом слышу, - говорит он приглушенным голосом.

- Я знаю, - шепчет в ответ Ким.

- В любом случае, - говорит Адам, продолжая поиски выключателя, - я не могу пойти к её бабушке и дедушке. Я не могу добавить еще больше беспокойства к их нынешнему состоянию. Это то, что я должен сделать сам.

уверена, что мои бабушка и дедушка были бы рады помочь Адаму. Они не раз встречали его, и он им очень нравится. А на Рождество Ба обязательно делала помадки с кленовым сиропом специально для него, так как он упомянул, что они ему очень нравились.

Но я также знаю, что иногда Адам не может обойтись без драматизма. Он любит такие Грандиозные Деяния. Как, например, потратить заработанные за две недели чаевые, работая разносчиком пиццы, на то, чтобы сводить меня на концерт Йо-Йо Ма, вместо того, чтобы пригласить меня на обычное свидание. Или украшать мой подоконник цветами каждый день на протяжении недели, пока я болела ветрянкой.

А сейчас я вижу, что Адам концентрируется на новом задании. Я не уверена, в чем именно оно заключается, но каким бы ни был план, я рада, что он есть, так как он не дает ему впасть в тот эмоциональный ступор, в котором я видела его в коридоре перед палатой интенсивной терапии. Я уже видела его таким, когда он пишет новую песню или пытается заставить меня делать что-то, что я делать не хочу, - пойти в поход, например, - и ничто, ни метеорит, готовый столкнуться с планетой, ни то, что его девушка, лежит в реанимации, не может его переубедить.

Кроме того, именно то, что его девушка находится в реанимации и движет им в данный момент. И из того, что я могу понять, это старейший трюк с переодеванием в больничную форму, позаимствованный из того фильма, «Беглец», который мы с мамой недавно смотрели по телевизору. Я сильно сомневаюсь в том, что в жизни подобное мероприятие может пройти успешно. И очевидно Ким тоже.

- А ты не думаешь, что медсестра тебя узнает? – спрашивает Ким. – Ты ведь кричал на нее.

- Ей не придется узнавать меня, если она не увидит меня. Теперь я понимаю, почему вы с Мией как два сапога пара. Словно две Кассандры.

Адам никогда не встречался с миссис Шейн, поэтому он не понимает, что намекать на мнительность Ким, все равно что смертельно оскорбить её. Ким хмурится, но я вижу, что она сдается.

- Ну, может этот твой дурацкий план и сработает, если только мы тут будем видеть, что делаем.

Она копошится в своей сумке и достает оттуда сотовый телефон, который мама заставила её носить с собой лет с десяти, за что Ким прозвала его «GPS-навигатор для поиска детей». Она включает его, и светящийся квадрат пронзает темноту подсобки.

- Вот теперь я вижу эту гениальную девчонку, о которой постоянно болтает Миа, - говорит Адам. Он включает собственный телефон, и комната озаряется приглушенным светом.

К сожалению, появившееся освещение показывает, что маленькая кладовка заполнена щетками, ведрами, и парой швабр, и ничего, что сгодилось бы для маскировки, тут и в помине нет. Если бы я могла, я бы сказала им, что в больнице есть специальные раздевалки, где врачи и медсестры могут переодеться из своей обычной одежды в свою форму и халаты. А единственный предмет одежды, который здесь можно беспрепятственно достать, - это сорочка для больных. Адам может и мог бы напялить эту сорочку и проехаться в ней на коляске по коридорам, но это вряд ли помогло бы ему проникнуть в отделение интенсивной терапии.

- Черт, - говорит Адам.

- Мы можем продолжить поиски, - отвечает Ким, неожиданно став членом группы поддержки. – Здесь ведь около десяти этажей. Я уверена, мы еще найдем незапертые раздевалки.

Адам съезжает по стене на пол.

- Нет. Ты права. Это глупо. Нам нужен новый план.

- Ты бы мог притвориться, что у тебя передоз или что-нибудь в этом роде, чтобы попасть в ОИТ, - предлагает Ким.

- Это Портленд. Ты, считай, везунчик, если с передозом вообще попадаешь в больницу, - отвечает Адам. – Нет, нам бы не помешал какой-нибудь отвлекающий манёвр. Ну, знаешь, вроде включившейся пожарной сигнализации, чтобы все медсестры выбежали оттуда.

- Ты серьезно думаешь, что включившиеся разбрызгиватели и паникующие медсестры – это то, что пошло бы Мие на пользу? – спрашивает Ким.

- Ну, может быть не пожарная сигнализация, а что-то другое, что заставило бы их всех отвернуться на секунду, чтобы я мог пробраться туда незамеченным.

- Но они все равно тут же заметят тебя. И выкинут тебя.

- Мне плевать, - отвечает Адам. – Мне нужна всего лишь секунда.

- Зачем? В смысле, что можно сделать за секунду?

Адам замолкает. Его глаза, которые обычно являются смесью серого, карего и зеленого, вмиг потемнели.

- Чтобы я мог показать ей, что я здесь. Что кто-то все еще здесь, ждет её.

Больше Ким не задает вопросов. Они сидят в тишине, каждый в своих мыслях, и это напоминает мне, как мы с Адамом, бывает, также сидим вдвоем, и в то же время по отдельности, и я понимаю, что теперь они друзья, самые настоящие друзья. Что бы ни произошло дальше, хотя бы этого я добилась.

Примерно через пять минут Адам бьет себя по лбу.

- Ну, конечно!

- Что?

- Настало время для активации Сигнала Летучей Мыши.

- Что?

- Пойдем. Я покажу тебе.

***

Когда я впервые начала играть на виолончели, папа тогда еще играл на ударных в своей группе. Правда, с этим занятием пришлось покончить через пару лет, с появлением Тедди. Но уже с самого начала я видела, что то, как я играла свою музыку, порядком отличалось от игры моего отца, и это определенно было чем-то большим, чем простое замешательство моих родителей по поводу моей любви к классике. Моя музыка была одинокой. Да, папа сидел за своей барабанной установкой по несколько часов только для себя или писал песни в одиночестве на кухне, наигрывая новую мелодию на своей старенькой акустической гитаре, но он все время говорил, что песни пишутся так, как ты их играешь. И это именно то, что делает это таким интересным.

Но я играла в основном в полном одиночестве в своей комнате. Да, я практиковалась совместно с постоянно сменяющими друг друга студентами колледжей, но помимо этих занятий, я все равно играла только соло. И когда я участвовала в концертах или давала сольные концерты, на сцене была только я, всегда только моя виолончель, я и публика. В отличие от тех концертов, в которых участвовал мой отец, где визжащие фанаты запрыгивали на сцену и ныряли оттуда в толпу, на моих выступлениях между мной и публикой всегда словно была какая-то стена. И через какое-то время от такой игры стало очень одиноко. И даже стало немного скучно.

Поэтому весной в восьмом классе я решила бросить это. Я планировала уйти по-тихому, сначала сократив немыслимое количество практических занятий, затем прекратила давать сольные концерты. Я решила, что если буду уходить постепенно, то к тому времени, когда осенью я пойду в старшую школу, я смогу начать жизнь с чистого листа, и больше не буду для всех «той самой виолончелисткой». Может, потом я даже выберу себе другой инструмент: гитару или контрабас, а может, даже пересяду на ударную установку. А поскольку мама была слишком занята Тедди, чтобы заметить, сколько теперь длились мои практические занятия с виолончелью, а папа из-за своей новой работы постоянно был загружен планами своих уроков и классными журналами, никто и не заметил бы, что я перестала играть до тех пор, пока это уже не стало бы решенным вопросом. По крайней мере, именно это я говорила сама себе. А правда заключалась в том, что  окончательно бросить занятия с виолончелью я смогла бы не раньше, чем перестала бы дышать.

Может, мне бы это и удалось, если бы не Ким. Как-то днем я пригласила её прогуляться со мной по городу после школы.

- Сегодня же будний день. Разве у тебя нет занятий? – спросила она, набирая комбинацию цифр на замке своего шкафчика.

- Сегодня я могу прогулять, - сказала я, сделав вид, что ищу учебник по геологии.

- Кто ты, и что ты сделал с Мией? Сначала ты перестала давать сольники. А теперь пропускаешь практические занятия. Что происходит?

- Я не знаю, - ответила я, теребя пальцами замок. – Я подумываю попробовать какой-нибудь новый инструмент, может, барабаны. Папина установка все равно пылится без дела в подвале.

- Ага, как же! Ты, на ударной установке. Очень смешно, - ухмыльнулась Ким.

- Я серьезно.

Ким посмотрела на меня с отвисшей челюстью, словно я сказала ей, что планирую отобедать обжаренными слизняками.

- Ты не можешь бросить виолончель, - вымолвила она, наконец, отойдя от шока.

- А почему нет?

Она выглядела расстроенной, пытаясь объяснить.

- Я не знаю, просто виолончель она же словно часть тебя самой. Я не могу представить тебя без этого инструмента между твоих ног.

- Это глупо. Я даже не могу участвовать в школьных маршах. Что  хочу сказать: ну кто сейчас играет на виолончели? Кучка стариков. Девушки не играют на таких инструментах. Он такой задротский. И к тому же, я хочу иметь больше свободного времени, чтобы развлекаться.

- Какого рода развлечения ты имеешь в виду? – поинтересовалась Ким.

- Ну, ты знаешь, сходить по магазинам, с тобой поболтаться…

- Ой, не надо, ты терпеть не можешь шоппинг. И со мной ты и так  постоянно тусуешься. Ну ладно, можешь прогулять свою практику сегодня. Я хочу тебе кое-что показать.

Она отвела меня к себе домой, достала диск Nirvana MTV Unplugged и поставила проигрываться композицию «Something in the Way».

- Прислушайся, - сказала она. – Два гитариста, барабанщик и виолончелист. Точнее виолончелистка, её зовут Лори Колдстон, и держу пари, когда она была моложе, она играла не менее двух часов в день, как одна девочка, которую я знаю, потому что если ты хочешь играть в филармонии или с Нирваной, это именно то, что приходится делать. И я сомневаюсь, что кто-то осмелиться назвать её задротом.

Я взяла у нее этот диск и слушала его всю следующую неделю, размышляя над тем, что сказала Ким. Несколько раз я доставала свою виолончель и подыгрывала. Этот музыкальный стиль определенно отличался от того, в котором я играла раньше, но мне нравилось, что он был таким вызывающим и странно бодрящим. Я планировала сыграть «Something in the Way» для Ким на следующей неделе, когда она должна была прийти к нам на обед.

Но прежде чем у меня появилась такая возможность, Ким за обеденным столом между делом обронила моим родителями, что она думает, мне было бы неплохо отправиться в летний лагерь.

- Хочешь, чтобы я присоединилась к тебе в лагере Торы? – спросила я.

- Нет. Это музыкальный лагерь.

Она вытащила блестящую брошюру, которая гласила: «Консерватория Долина Франклина – летняя программа в Британской Колумбии».

– Это для серьезных музыкантов. Чтобы туда попасть, нужно прислать им запись твоей игры. Я позвонила и узнала, что крайний срок для подачи заявлений – первое мая, так что время еще есть, - и с этим она повернулась лицом ко мне, чтобы посмотреть разозлюсь ли я за то, что она вмешалась.

Но я не злилась. Мое сердце бешено колотилось в груди, словно Ким объявила, что мы выиграли в лотерею, и как раз собиралась сказать, сколько именно. Я смотрела на нее, и видела, что на место ухмылки, явно говорящей «Неужели  тебе не понравилось?», пришло волнение. И я была ошеломлена от нахлынувшей благодарности за то, что у меня была такая подруга, которая зачастую понимала меня лучше меня самой. Папа спросил, хочу ли поехать, и когда я начала протестовать из-за денег, которых это может стоить, но он сказал, чтобы я не беспокоилась об этом. Хотела ли я поехать туда? Да! Больше всего на свете.

Когда три месяца спустя папа высадил меня в пустынном уголке Острова Ванкувер, я уже не была так уверена в этом. Это место выглядело как типичный летний лагерь: брусчатые домики в лесу и выстроенные в ряд каяки на берегу.

Там было около пятидесяти детей, которые, судя по тому, как они обнимались и визжали, знали друг друга не первый год. Тем временем как я никого не знала, и на протяжении следующих шести часов со мной не разговаривал никто, кроме помощника начальника лагеря, который записал меня в определенный домик, показал, где взять постельное белье и как пройти к столовой, где тем вечером подавали мясной рулет.

Я жалобно глядела на свою тарелку, попутно наблюдая за тем, как на лагерь опустился угрюмый серый вечер. Я уже скучала по родителям, по Ким и особенно по Тедди. Он как раз находился на такой забавной стадии, когда малышам хочется пробовать все новое, и они постоянно спрашивают: «А что это?» и постоянно говорят что-нибудь невероятно смешное. За день до моего отъезда он испытывал «девять десятых жажды», и я чуть со смеху не померла, когда это услышала. От скуки по дому я вздохнула, и начала просто гонять свой мясной рулет по тарелке.

- Не волнуйся, дожди здесь не каждый день. Только через день.

Я подняла голову. Передо мной стоял озорной мальчуган, на вид которому было максимум лет десять. У него были белокурые коротко стриженые волосы, а на носу - россыпь веснушек.

- Я знаю. Я с северо-запада, хотя сегодня утром, когда я уезжала, там было солнечно. А вот по поводу мясного рулета, я думаю, побеспокоиться стоит.

Он рассмеялся.

- Поверь, лучше не станет. Правда, арахисовое масло с желе здесь всегда хороши, - сказал он, указывая на стол, где около дюжины ребятишек делали себе сэндвичи. – Питер. Тромбон. Онтарио, - представился он. И это, как я позже выяснила, была стандартная форма знакомства здесь.

- О, привет. Я Миа. Виолончель. Орегон, получается.

Питер рассказал мне, что ему было тринадцать лет, и что в этот лагерь он приезжает  второй год, а почти все начинали ездить сюда в возрасте двенадцати лет, именно поэтому большинство друг с другом было уже знакомо. Из пятидесяти учеников, около половины играли джаз, а вторая половина – классику, так что компания была довольно маленькая. Помимо меня здесь были только два виолончелиста, и одного из них, высокого долговязого рыжего парня по имени Саймон, Питер подозвал к нам.

- Будешь участвовать в музыкальном соревновании? – спросил меня Саймон, как только Питер представил ему меня как «Мию. Виолончель. Орегон». Саймон был «Саймон. Виолончель. Лестер», который, как оказалось, был городом в Англии. Это была довольно межнациональная группа.

- Не думаю. Я даже не знаю, что это такое, - ответила я.

- Ну, ты же знаешь, как мы тут выступаем с оркестром на финальном симфоническом концерте? – спросил меня Питер.

Я кивнула, хотя в действительности, имела весьма туманное представление об этом. Папа всю весну провел за тем, что вслух зачитывал нам устав лагеря, но единственное, что меня волновало, был тот факт, что я еду в лагерь с другими исполнителями классической музыки. Детали меня мало волновали.

- Это симфонический концерт в честь окончания лета. Люди съезжаются сюда отовсюду. Это довольно знаменательное событие. Мы, молодые музыканты, выполняем роль своеобразного умилительного зрелища, - объяснял Саймон. – Хотя, одному музыканту из лагеря выпадает возможность играть с профессиональным оркестром и даже сыграть сольную партию. Я был так близок к победе в прошлом году, но меня обошёл флейтист. Это мо предпоследний шанс, перед тем как я закончу школу. Уже давненько это место не занимал струнный инструмент, а Трейси, третья виолончелистка из нашего маленького трио, в конкурсе не участвует. Это для нее всего лишь хобби. Она хороша, но это не на серьезном уровне. Я слышал, ты занимаешься этим всерьез.

Да? Очевидно, не так уж серьезна в своих намерениях я была, раз была на грани ухода.

- Где ты это слышал? – спросила я.

- Учителя прослушивают все поданные с заявлениями записи, и прошло такое словцо. Твоя запись была довольно хороша. А такое редко говорят о второгодках. Так что я тут надеялся увидеть кого-нибудь, кто составил бы мне отличную конкуренцию.

- Эй, дай девушке освоиться, - притормозил его Питер. – Она ведь даже мясной рулет только впервые тут попробовала.

Саймон сморщился.

- Простите великодушно. Но если решишь подумать о том, какие композиции лучше выбрать для конкурса, найди меня, потолкуем, - сказал он и исчез в направлении холодильника с фруктовым льдом.

- Прости Саймона. Просто у нас уже пару лет не было высококлассных виолончелистов, поэтому он так взбудоражен появлением новичка. Ну это чисто по-деловому. Потому что он гей, хотя по нему, наверное, не скажешь.

- О, понятно. Но о чем он таком говорил? В смысле, это звучало так, словно он предостерегал меня от соревнования с ним.

- Конечно. В этом же все веселье. Именно поэтому мы в лагере посреди тропического леса, - сказал он, показывая на окружающую нас природу. – Ну и еще из-за этой замечательной кухни, - Питер посмотрел на меня. – Разве ты здесь не из-за этого?

Я пожала плечами. – Не знаю. Я никогда не играла с таким большим количеством людей, по крайней мере, с таким большим количеством профессионалов.

Питер почесал свои уши.

- Серьезно? Ты же сказала, что из Орегона? Неужели никак не связана с Портлендской Школой Виолончелистов?

- С чем?

- Авангардный коллектив виолончелистов. У них очень интересные работы.

- Я живу не в Портленде, - прошептала я, смущенная тем, что даже не слышала ни о какой Школе Виолончелистов.

- Тогда с кем же ты играешь?

С другими людьми. Чаще всего со студентами колледжа.

-  Не в оркестре? Не в ансамбле камерной музыки? Не в квартете?

Я отрицательно покачала головой, вспоминая, как однажды одна из моих студенток-преподавательниц пригласила меня играть в квартете. Я ей отказала, потому как играть с ней один-на-один – это одно, а играть с совершенно незнакомыми людьми – совсем другое.  Я всегда верила в то, что виолончель – это инструмент, избегающий компании, но сейчас я начинала думать, что может, все-таки он таким и не был.

-    Хмм… Как же ты можешь быть хороша? -  Спросил меня Питер. – Не хочу показаться полной задницей, но разве не так ты прогрессируешь? Это же как теннис. Если ты играешь с каким-нибудь новичком, то все, чему научишься – пропускать мячи и так и будешь играть с такими же умельцами, а вот если играешь с асом – то рано или поздно окажешься у сетки, разыгрывая хорошие подачи.

- Не знаю. – Ответила я Питеру, чувствуя себя самой скучной и забитой личностью в мире. – К тому же, я не играю в теннис.

Следующие несколько дней прошли, словно в тумане. У меня не было ни малейшего представления о том, зачем они достали байдарки. Времени на игры не было. По крайней мере, с учетом нашего расписания. Подъем в шесть тридцать, завтрак в семь, три часа личных занятий с утра и днем и репетиция оркестра  перед ужином.

Прежде я играла не более, чем с несколькими музыкантами, поэтому первые несколько дней в оркестре мне пришлось нелегко. Музыкальный директор лагеря, который также был нашим дирижером, сначала пытался нас нормально  рассадить, а затем все, чего ему удалось от нас добиться – это более-менее внятно сыграть простейшие вещи (и то, с большой натяжкой). На третий день он заставил нас снова и снова играть несколько колыбельных Брамса.  Первое исполнение было просто кошмарным. Инструменты не столько сливались, сколько натыкались друг на друга, словно газонокосилка, врезающаяся в камни.

- Ужасно! – Кричал он.

- Как кто-то из вас надеется играть в профессиональном оркестре, если вы даже колыбельную не можете нормально исполнить? Играем с  начала!

Примерно через неделю у нас начало получаться и я впервые ощутила себя винтиком  большого  механизма. И этот опыт позволил мне взглянуть на виолончель совершенно по-другому, услышать, как во время концерта  ее низкий голос гармонирует с  высокими нотами скрипки, как виолончель помогает создать фон для духовых инструментов. А  если вы считаете, что игра в группе позволяет вам слегка расслабиться и не думать о том, как звучите именно вы среди других инструментов, то могу поклясться – вы ощутите все, что угодно, но только не это.

Я сидела позади семнадцатилетней скрипачки по имени Элизабет. Она была одним из самых лучших музыкантов в лагере – ей предложили выступать в Королевской Музыкальной консерватории Торонто, и  внешне она была очень красива – высокая, величественная, словно королева, кожа цвета кофе, а скулы у нее были такие точеные, что ими можно было резать лед. Я бы, наверное, могла ее возненавидеть, если бы не знала, как она играет. Если вы будете небрежны, то даже в руках опытного музыканта  скрипка может издавать самый противный визг в мире. Но в руках Элизабет скрипка приобретала такое легкое,  чистое и безукоризненное звучание, что слушая ее и наблюдая, как она растворяется в музыке, мне захотелось играть, как она. Даже лучше. И вовсе не потому, что я хотела переиграть ее, а потому, что чувствовала, что должна это ей, группе, себе, - я должна играть на таком же уровне.

- Звучит довольно красиво, - сказал мне Саймон в конце лагерной смены, когда слушал, как репетировала отрывок из 2-го концерта Гайдна для виолончели, тот самый фрагмент, который не давал мне покоя с прошлой весны, когда я впервые попыталась исполнить его.

- Ты будешь играть это на конкурсе для тех, кто хочет сыграть с оркестром?

Я кивнула. А затем, не удержавшись, усмехнулась. После ужина и до отбоя, мы с Саймоном выносили свои виолончели на улицу и импровизировали в сгущающихся сумерках. Мы бросали друг другу вызов, устраивая эти дуэли, каждый изо всех сил старался переиграть другого. Мы постоянно соревновались, пытаясь играть все лучше, быстрее и играя по памяти. В этом было столько веселья, и, пожалуй, это было единственной причиной, почему мне так нравился Гайдн.

- Ой-ой-ой, кто-то так уверен. Думаешь, ты сможешь победить меня? – Спросил Саймон.

- В футболе. Без вопросов. – Отшутилась я. Саймон часто повторял, что был белой вороной в семье не из-за того, что он – гей или музыкант, а потому что он – хреновый футболист.

Саймон изобразил, словно я ранила его в самое сердце. А затем рассмеялся.

- Все самое чудесное случается, когда ты перестаешь прятаться за этим огромным чудовищем? -  Спросил он, жестом указывая на мою виолончель. Я кивнула в ответ, а Саймон мне улыбнулся.

- Ну-ну, не становись такой самоуверенной. Ты должна услышать, как я  Моцарта. Это звучит, как хор ангелов.

Но ни мне, ни ему не удалось в тот год сыграть с профессиональным оркестром. Это сделала Элизабет. И если даже у меня впереди было еще четыре года попыток, все равно когда-нибудь и я сыграю сольную партию с профессиональным оркестром.

21:06

- У нас есть ровно двадцать минут до того, как наш менеджер выйдет из себя.

Скрипучий голос Брук Вега буквально прогремел в тихом в это время вестибюле больницы. Вот в чем состоит идея Адама: Брук Вега, богиня инди-музыки и солистка группы 'Бикини'. В фирменном гламурном прикиде в панк-стиле - сегодня это была короткая юбка-пузырь, чулки в сеточку, высокие черные кожаные сапоги, рваный топ с надписью "Метеорит" и завершающие образ винтажное меховое болеро и пара черных очков 'Джеки O' - она смотрелась в холле больницы, как страус в курятнике. Вместе с ней тут были Лиз и Сара, Майк и Фитци, гитарист и бас-гитарист "Метеорита", соответственно, плюс еще несколько последователей движения хиппи из Портленда, которых я смутно припоминала. Учитывая пурпурный цвет ее волос, она казалась солнцем, вокруг которого вращались обожающие ее планеты. Адам был кем-то вроде луны, он стоял в сторонке и поглаживал подбородок. А Ким тем временем выглядела немного контуженной, как будто в здание только что вошла группка марсиан. Или же причиной ее странности было то, что Ким боготворит Брук Вега. Так же, как и Адам. Но не я. Кроме меня, Брук являлась одним из того немногого, что у них было общего.

- Я отпущу вас через пятнадцать минут, - обещает Адам, входя в ее галактическое пространство.

Она шагает к нему. - Адам, детка, - лопочет она. - Как ты держишься?

Брук обнимает его, словно они старые друзья, хотя я точно знаю, что сегодня они встретились впервые. Только вчера Адам говорил, как он нервничает из-за этого. Но вот сейчас она здесь и ведет себя с ним, как с лучшим другом. Думается мне, это все влияние известности. Пока она обнимает Адама, я вижу, с какой завистью смотрят на них каждый парень и каждая девушка в этом холле, которые желают сами оказаться в утешительных объятиях Брук.

Не могу не задаться вопросом: если бы я была тут, если бы видела это, будучи прежней нормальной Мией, я бы тоже ревновала? С другой стороны, будь я прежней нормальной Мией, Брук Вега не оказалась бы в вестибюле этой больницы в качестве одной из составляющих грандиозной задумки, обеспечивающей Адаму возможность увидеться со мной.

- Хорошо, детки. Самое время для рок-н-ролла. Адам, каков план? – спрашивает Брук.

- Вы – и есть мой план. На самом деле, изначально я не задумывал, что вы явитесь в Отделение интенсивной терапии и произведете столько шума.

Брук облизывает свои распухшие, словно ужаленные пчелой губы. – Производить много шума – одно из самых любимых мной занятий. Что, по твоему мнению, мы должны делать? Кричать нечеловеческим голосом? Или обнажиться? Или сбацать на гитаре? Подожди, я не принесла с собой гитару. Черт!

- Ты могла бы что-нибудь спеть, - предлагает кто-то.

- Как насчет старой доброй песни Смитов "Подружка в коме"? –выкрикивает кто-то.

Услышав это, Адам бледнеет, а Брук вскидывает бровки и с упреком смотрит на крикуна. Все тут же становятся серьезными.

Ким прочищает горло. - Кхм, нам не будет никакой выгоды, если Брук устроит представление в холле. Мы должны подняться в Отделение интенсивной терапии и тогда, возможно, кто-нибудь закричит, что здесь Брук Вега. Это должно сработать. Ну а если ничего не выйдет, тогда придется запеть. Все, что нам, на самом деле, нужно - это выманить парочку любопытных медсестер, а за ними и ту ворчливую старшую медсестру. Как только она выйдет из Отделения интенсивной терапии и увидит всех нас в коридоре, она будет слишком занята устранением беспорядка, чтобы заметить, как Адам проскользнул внутрь.

Брук окидывает Ким оценивающим взглядом. Ким, на которой надеты изрядно помятые черные брюки и неприглядный свитер. Затем  Брук улыбается и берет мою лучшую подругу под руку.

- Звучит как план. Поехали, детки.

Я плетусь позади, наблюдая за этой процессией хиппи, несущейся через холл. Они - само воплощение шума, как и их тяжелые ботинки, и громкие голоса, звенящие как сигналы неотложки, отскакивающие от мирной тишины, царящей в больнице, и придающие этому месту некое подобие жизни.

Вспоминаю, как однажды смотрела программу Четвертого канала о приютах для престарелых, в которые приводили кошек и собак, чтобы приободрить пожилых и умирающих пациентов. Может, всем больницам стоило бы приглашать к себе группы подстрекающих к сумасбродству панков, чтобы оживить чахнущих от тоски пациентов.

Они останавливаются перед лифтом, бесконечно долго ожидая достаточно свободную кабинку, чтобы войти в нее всем вместе. Я решаю, что хочу быть рядом со своим телом, когда Адам доберется-таки до Отделения интенсивной терапии, потому что желаю знать, способна ли ощутить его прикосновение. И пока они ждут лифт, я взбегаю вверх по лестнице.

Я покинула Отделение интенсивной терапии уже более двух часов назад, и за это время многое изменилось. На одной из пустых кроватей теперь лежит новый пациент - человек средних лет, - лицо которого кажется похожим на одну из тех сюрреалистических картин: половина его выглядит обычным, даже красивым, а вот другая половина представляет собой месиво из крови, швов, и бинтов, как будто оно только что после взрыва. Или, может, после огнестрельного ранения. Многие попадают сюда после несчастных случаев на охоте.

Еще один из многих других пациентов, еще один, кто был замотан в марлю и бинты настолько, что я даже не смогла понять, был ли он/она мужчиной или же женщиной. Рядом с ним/с ней сидит женщина, на шею которой надет фиксирующий шейный воротник.

Что касается меня, то сейчас я без своего аппарата искусственной вентиляции легких. Вспоминаю, как социальный работник говорит моим бабушке и дедушке, и тете Диане, что это хороший знак. Я замираю на месте, чтобы понять, не чувствую ли себя как-то иначе, но не чувствую совсем ничего, по крайней мере физически. И это длится с тех пор как сегодня утром я была в машине, и слушала Третью Сонату Бетховена для виолончели. Теперь, когда я дышу самостоятельно, батарея из аппаратов моего жизнеобеспечения гораздо реже издает краткие электронные звуки, так что и медсестры нечасто балуют меня визитами. Лишь сестра Рамирес - та, что с накладными ногтями - то и дело навещает меня, но сейчас она занята с новичком, у которого пол-лица.

- Пресвятая сперма. Это Брук Вега? - слышу я чей-то вопрос, заданный абсолютно фальшивым драматичным голосом по ту сторону автоматических дверей палаты интенсивной терапии.

Никогда раньше я не слышала, чтобы кто-то из друзей Адама изъяснялся так непотребно. Это что, их стерильная больничная версия "Святого гребаного дерьма"?

- Вы имеете в виду Брук Вега из 'Бикини'? Брук Вега, которая в прошлом месяце предстала на обложке журнала Spin, сейчас здесь, вот в этой самой больнице?! - на этот раз я слышу Ким.

И ее слова прозвучали так, будто какой-то шестилетка произносит реплику из школьного спектакля о продуктах: "Вы намекаете на то, что должны съедать за день пять порций фруктов и овощей?"

- Да, она самая, - говорит скрипучий голос Брук. - И я здесь, чтобы обеспечить рок-н-ролльную поддержку всем жителям Портленда.

Парочка младших медсестер - из тех, кто, вероятно, слушают поп-радио или смотрят MTV, и слышали о 'Бикини', - поднимают головы, и на их лицах застывает вопросительное выражение. Я слышу их шепотки, они желают убедиться, действительно ли это Брук, а, может, они просто радуются нечаянному перерыву в их рутинной работе.

- Да. Так и есть. В общем, я подумала, что могла бы спеть короткую песенку. Одну из моих любимых. Она называется "Стиратель", - лопочет Брук. – Никто из вас, ребята, не желает присоединиться ко мне?

- Я могу побарабанить чем-нибудь, - отвечает Лиз. – Ни у кого нет ручки или чего-то подобного?

Теперь уже медсестры и санитары ОИТ заинтригованы и направляются к дверям. Я смотрю за тем, как они все это разыгрывают, как в кино на экране. Я стою рядом со своей кроватью, глаза мои устремлены к двойным дверям - я жду, когда они откроются, и меня буквально трясет от напряжения. Думаю об Адаме, о том, как успокаивающе действуют на меня его прикосновения, когда он рассеянно гладит мою шею или выдыхает теплый воздух на мои замерзшие руки, и я таю.

- Что происходит? - требует ответа старшая медсестра.

И все медсестры на этаже смотрят уже на нее, а не на Брук. Никто даже не пытается объяснить ей, что снаружи находится известная поп-звезда. Момент испорчен. Я чувствую, как напряжение сменяется разочарованием.

Двери так и не откроются.

Я слышу, как снаружи Брук начинает горланить слова из песни "Стиратель". И даже а-капелла, даже сквозь автоматические двойные двери, звучит она отлично.

- Кто-нибудь, немедленно позовите охрану, - рычит медсестра.

- Адам, просто сделай это, - кричит Лиз. - Сейчас или никогда. Наступление по всем фронтам.

- Иди! – вопит Ким, вдруг возомнившая себя генералом армии. - Мы прикроем тебя.

Двери открываются. В толпе из более чем полудюжины панков я вижу и Адама, и Лиз, и Фитци, и каких-то людей, коих я не знаю, и, наконец, Ким. Брук по-прежнему поет, как будто это и был тот концерт, ради которого она приехала в Портленд.

Когда Адам и Ким вламываются в двери, они оба выглядят довольными и даже счастливыми. Я поражена их упорством, их скрываемой где-то в закромах силой. Я хочу подпрыгивать раз за разом, и болеть за них, как я всегда делала на бейсбольных матчах Тедди, когда он проходил третий круг и направлялся к дому. Трудно поверить, но глядя на Ким и Адама в действии, я тоже чувствовала себя почти счастливой.

- Где она? – кричит Адам. - Где Мия?

- В углу, рядом со шкафчиком! – выкрикивает кто-то в ответ.

И проходит мгновение до того, как я понимаю, что это сестра Рамирес.

- Охрана! Задержите его! Задержите его! – вопит сварливая медсестра.

Она заметила Адама среди остальных нарушителей, и лицо ее побагровело от ярости. Двое больничных охранников и два санитара вбегают в палату.

- Чувак, это что, была Брук Вега? – спрашивает один, хватая Фитци за воротник и швыряя его в направлении выхода.

- Кажется, да, - отвечает второй, хватая Сару и провожая ее к дверям.

Ким заметила меня. - Адам, она здесь! – кричит она, затем поворачивается, смотрит на меня, и крик застревает у нее в горле. - Она здесь! - снова говорит она, только на этот раз шепотом.

Адам слышит ее и, увернувшись от медсестер, пробирается ко мне. И вот он тут, у края моей постели, и протягивает руку, чтобы прикоснуться ко мне. Его рука вот-вот дотронется до меня. Внезапно я вспоминаю наш первый поцелуй после концерта Йо-Йо-Ма, когда я и не подозревала, как сильно желала, чтобы его губы оказались на моих, пока поцелуй уже не стал неизбежным. Не понимала, как сильно я жаждала его прикосновений, до этого самого момента, когда я уже почти что чувствую их на себе.

Почти. Но вдруг он отходит от меня. Двое охранников хватают его за плечи и оттаскивают от моей кровати. Один из них так же берет Кима за локоть и уводит ее. Сейчас она прихрамывает и не оказывает ни малейшего сопротивления.

Брук все еще поет в коридоре. Когда она видит Адама, замолкает.

- Мне жаль, милый, - говорит она. - Я должна сваливать, иначе пропущу свое шоу. Или меня арестуют, – и она уходит, сопровождаемая парой санитаров, выпрашивающих у нее автограф.

- Позвоните в полицию, - блажит старая медсестра. – Арестуйте его.

- Мы отведем его в свой отдел. Для протокола, - отвечает ей один из охранников.

- У нас нет полномочий на арест, - добавляет другой.

- Значит, просто уведите его из моего отделения, - фыркает она и отворачивается.

- Мисс Рамирес, надеюсь, вы не пособничали этим хулиганам.

- Конечно, нет. Я была в уборной. Я пропустила все веселье, - отвечает она.

Она настолько хорошая лгунья, что на ее лице не дергается ни один мускул.

Старая сестра хлопает в ладоши: - Окей. Представление окончено. Возвращайтесь к работе.

Я кидаюсь к дверям в Отделение интенсивной терапии, пытаясь догнать Адама и Ким, которых ведут к лифтам. И заскакиваю в него вместе с ними. Ким кажется заторможенной, будто кто-то нажал на ее кнопку перегрузки, и она все еще загружается. Губы Адама сомкнуты в тонкую линию. И я не могу понять, то ли он сейчас заплачет, то ли врежет охраннику. Ради его блага, я надеюсь, что первое. Для себя же я бы предпочла последнее.

Внизу охранники подталкивают Адама и Ким к коридору с неосвещенными кабинетами. Они уже собираются войти в тот, где горит свет, и вдруг я слышу, как кто-то выкрикивает имя Адама.

- Адам! Поганец. Неужели это ты?

- Уиллоу? – восклицает Адам.

- Уиллоу? – бормочет Ким.

- Извините, куда вы их ведете? – кричит Уиллоу охранникам, подбегая к ним.

- Простите, но эти двое были задержаны при попытке проникнуть в Отделение интенсивной терапии, - объясняет один из охранников.

- Только потому, что они не пускали нас туда, - слабым голосом добавляет Ким.

Уиллоу догоняет их. Она по-прежнему одета в униформу  медсестры, что странно, так как обычно она меняет одежду, которую сама называет "ортопедический прикид", на нормальную сразу, как только ей представляется такая возможность. Ее длинные вьющиеся каштановые волосы выглядят тонкими и жирными, как будто она забывала помыть их последние несколько недель. И ее обычно розовые, как яблоки, щечки, сейчас были бежевого цвета.

- Прошу прощения. Я – фельдшер из Кедровой Бухты. Здесь у меня был семинар, так что если хотите, мы можем пойти и уладить все с Ричардом Карутерсом.

- Кто это? – спрашивает один из охранников.

- Директор по связям с общественностью, - отвечает второй и поворачивается к Уиллоу. – Его сейчас нет. Рабочее время уже закончилось.

- Вообще-то у меня есть его домашний номер, - не унимается Уиллоу, размахивая своим сотовым как оружием. - Сомневаюсь, что он обрадуется, если я позвоню ему и поведаю, как в его больнице обращаются с теми, кто желает навестить свою подругу, пребывающую в критическом состоянии. Вам известно, что директор оценивает сострадание так же высоко, как и исполнительность, и не пристало так поступать с теми, кто переживает за своих любимых.

- Мы просто делаем свою работу,мэм. Согласно предписаниям.

- Как вы отнесетесь к тому, что я уберегу вас от неприятностей и уведу их отсюда? Вся семья пациентки собралась наверху. Они ждут, когда этих двое присоединятся к ним. А если у вас возникнут какие-либо проблемы, вы попросите  мистера Карутерса связаться со мной, - она достает из сумочки визитку и передает им.

Один из охранников смотрит на нее и протягивает другому, который тоже пялится на нее, после чего пожимает плечами.

- Это к тому же избавит нас от бумажной волокиты, - говорит он и отпускает Адама, который падает, как чучело, снятое с шеста. - Прости, парень, - говорит он Адаму, отряхивая пыль с его плеч.

- Надеюсь, ваша подруга будет в порядке, - бормочет второй.

И они удаляются в зал, где светятся торговые автоматы.

Ким, которая встречалась с Уиллоу всего дважды, бросается в ее объятия. - Спасибо! – мямлит она ей в шею.

Уиллоу обнимает ее и, погладив по плечам, отпускает. Она потирает глаза и издает неуверенный смешок.  – И о чем только вы оба думали? - спрашивает она.

- Я хочу увидеть Мию, - отвечает Адам.

Уиллоу оборачивается и смотрит на Адама, и кажется, будто кто-то отвинтил клапан в ее легких и выкачал весь воздух. Она выдохнула. И, протянув руку, дотронулась ею до щеки Адама.

- Ну разумеется, хочешь, - она вытирает глаза тыльной стороной ладони.

- Ты в порядке? – спрашивает Ким.

Уиллоу игнорирует ее вопрос. - Давайте посмотрим, как ты сможешь пробраться к Мие.

Услышав это, Адам оживленно вскидывается. - Думаешь, у тебя получится? У  старой медсестры на меня зуб.

- Если эта старая сестра – та, о ком я думаю, не имеет значения, что  у нее есть на тебя. Дело не в ней. Давай позвоним бабушке и дедушке Мии, а потом я узнаю, кто тут устанавливает правила, и ты сможешь увидеть свою девушку. Ты нужен ей сейчас. Больше чем когда-либо.

Адам поворачивается вокруг себя и обнимает Уиллоу с такой силой, что отрывает ее от земли.

Уиллоу пришла на помощь. Как когда-то, когда она спасла Генри, лучшего друга папы и коллегу по группе, который раньше был бабником и алкоголиком. Они с Уиллоу встречались, и спустя несколько недель она заявила ему, что он должен завязать с пьянством или они расстаются. Папа сказал, что многие девушки ставили Генри ультиматумы, пытаясь заставить его бросить пить, и все их он ссаживал рыдающими у ближайшей обочины. Но когда Уиллоу упаковала свою зубную щетку и сказала Генри, чтобы он, наконец, повзрослел, расплакался уже сам Генри. После чего он утер слезы, повзрослел, стал трезвенником и ударился в моногамию. С тех пор прошли восемь лет, они по-прежнему вместе, и у них есть ребенок. Наверное, поэтому после того как они с Генри сошлись, она стала лучшей подругой мамы. Она была другой - жесткой как ногти, нежной, как котенок, феминистской сукой. И, наверное, поэтому она была одной из папиных любимиц, хоть и была ярой ненавистницей группу Рамоунз и считала бейсбол скучным, в то время, как папа жил Рамоунз и поклонялся бейсболу, как религиозному институту.

А теперь Уиллоу здесь. Уиллоу - медсестра. Уиллоу, которая никогда не принимает слово "нет" в качестве ответа, здесь. Она поможет Адаму увидеться со мной. Она позаботится обо всем. Ура! Мне хочется кричать. Уиллоу уже здесь!

Я так увлеченно праздную появление Уиллоу, что лишь через несколько минут осознаю последствия ее пребывания здесь, и когда это происходит, меня словно пронзает током.

Уиллоу здесь. А если она здесь, если она у меня в больнице, это означает, что у нее нет ни единой причины находиться сейчас в своем госпитале. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она никогда бы не оставила его. Даже будучи здесь со мной, она все равно бы оставалась с ним. У него была травма, и его привезли к ней, чтобы она его вылечила. Он был ее пациентом. Ее заботой.

Я отмечаю и тот факт, что бабушка и дедушка в Портленде, со мной. И что все, кто ждут сейчас в той комнате, говорят обо мне, и то, как они избегают упоминаний о маме или о папе, или о Тедди. Я смотрю на лицо Уиллоу, которое выглядит так, будто с него были стерты любые проявления радости. И думаю о том, что она сказала Адаму – он нужен мне сейчас. Больше чем когда-либо. И тогда я догадываюсь. Тедди. Он тоже погиб.

***

Схватки у мамы начались за три дня до Рождества, но она настояла на том, чтобы мы вместе пошли за покупками к празднику.

- А разве ты не должна сейчас отлеживаться или пойти в родильный центр, или еще по каким-то таким делам? – спросила я.

Мама поморщилась. - Неа. Схватки не настолько сильные, и интервалы между ними все те же двадцать минут. Я вычистила весь наш дом, сверху донизу, незадолго до того как родить тебя.

- Совершенствуешься от родов к родам, - пошутила я.

- Ты - нахалка, ты знаешь это? – сказала мама и сделала несколько вдохов. – Я готова. Идем. Давай поедем в торговый центр на автобусе. Я не в состоянии вести машину.

- Может, стоит позвонить папе? – спрашиваю я.

Мама посмеялась над этими словами. - Пожалуйста, достаточно уже того, что я должна родить этого ребенка, я совершенно не желаю иметь дело еще и с ним. Мы позвоним ему, когда я буду готова рожать. Мне вполне хватает тебя.

В общем, мы с мамой бродили по торговому центру, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы она могла сесть, глубоко дыша и сжимая мои запястья так сильно, что оставляла на них красные отпечатки. Тем не менее, это было жутко веселое и плодотворное  утро. Мы купили подарки бабуле и дедуле (свитер с вышитым на нем ангелом и новую книгу об Аврааме Линкольне), а также игрушки для ребенка и новую пару резиновых сапог для меня. Обычно, чтобы купить всякие такие вещи, мы ждали праздничных распродаж, но мама говорит, что в этом году мы будем слишком заняты сменой подгузников.

- Сейчас не время мелочиться. Оу, черт. Прости, Мия. Идем. Давай съедим по кусочку пирога.

За пирогом мы пошли к Мэри Каллендер. Мама взяла кусок тыквенного пирога и банановое пирожное. Я же выбрала черничный. Закончив, она отодвинула от себя тарелку и заявила, что уже готова отправиться к акушерке.

Мы никогда не обсуждали,  должна ли я  присутствовать при родах или не должна. В то время я везде ходила вместе с мамой и папой, так что это вроде как предполагалось. Мы встретились с нервничающим папой в родильном центре, который даже отдаленно не напоминал больницу.  Это был первый этаж дома, внутри оснащенный кроватями и джакузи, медицинское оборудование благоразумно скрыто от посторонних глаз. Выглядевшая как хиппи акушерка повела маму внутрь, а папа спросил меня, не хочу ли я тоже пойти. А мама в это время громко ругалась.

- Я могу позвонить бабушке, и она заберет тебя, - сказал папа, вздрагивая из-за маминых криков. - Это может занять некоторое время.

Я покачала головой. Я была нужна своей маме. Она так сказала. Поэтому я села на одну из кушеток и взяла журнал, на обложке которого красовался лысый ребенок, который выглядел как-то по-дурацки. Папа зашел в комнату с кроватью.

- Музыку! Черт побери! Включите музыку! – кричала мама.

- У нас есть песни прекрасной Энии. Очень успокаивающая, - предложила акушерка.

- К черту Энию! – вопила мама. - Melvins. Earth. Сейчас же!

- У меня есть, - вмешался папа.

И он достал диск с самой громкой, долбящей по ушам, тяжелой гитарной музыкой, которую я когда-либо слышала. После нее все те быстрые, динамичные панк-песни, что обычно слушал папа, показались мне музыкой для арфы. Эта музыка была первобытной, и именно она была нужна маме, чтобы почувствовать себя лучше. Она начала издавать такие низкие гортанные звуки. А я сидела тихо. Очень часто она выкрикивала мое имя, и я кидалась внутрь. Мама смотрела на меня, и ее лицо было влажным от пота.

- Не бойся, - шептала она. - Женщины способны вытерпеть и более сильную боль. Когда-нибудь ты убедишься в этом.

А потом она снова закричала.

Пару раз я видела роды по кабельному Четвертому каналу, и обычно женщины какое-то время кричали, иногда матерились и переходили на визг, и это никогда не продолжалось дольше трех с половиной часов. Но мама и Мелвины по-прежнему кричали, весь родильный центр казался пропитанным влагой, хотя снаружи было сорок градусов.

Примчался Генри. Когда он вошел внутрь и услышал крики, то застыл, как вкопанный. Я знала: его пугает все, что связано с детьми. Я слышала, как родители говорили об этом - что отказывающийся взрослеть Генри был шокирован, когда у мамы и папы появилась я, и теперь был в полном недоумении, что они пожелали завести еще одного. Они оба вздохнули свободно, когда он и  Уиллоу снова сошлись.

- Наконец-то началась взрослая жизнь Генри, - сказала мама.

Генри посмотрел на меня, лицо его было бледным и потным. - Святое дерьмо, Ми. Зачем тебе это слышать? И мне зачем?

Я пожала плечами. Генри присел рядом со мной.

- У меня что-то вроде гриппа, но твой отец позвонил и попросил меня принести еду. И вот я здесь, - сказал он, протягивая пакет из Тако Белл, от которого пахло луком.

Мама издала очередной стон.

- Я должен идти. Хочешь, я почищу кукурузный початок или что-нибудь сделаю?

Мама закричала еще громче и Генри буквально подскочил со своего сиденья.

- Ты уверена, что хочешь торчать тут? Ты можешь поехать со мной. Там Уиллоу, она заботится обо мне, - он усмехнулся, когда произнес ее имя. - Она может позаботиться и о тебе тоже, - он встал, чтобы уйти.

- Нет, я в порядке. Я нужна маме. Ведь папа немного не в себе.

- Его еще не стошнило? – спросил Генри, снова опускаясь на кушетку.

Я засмеялась, но по его лицу поняла, что он говорил абсолютно серьезно.

- Его вырвало, когда ты появлялась на свет. Почти упал в обморок. Не то чтобы я его осуждаю. Но чувак с ума сходил, и врачи хотели выставить его за дверь... сказали, что так и поступят, если в течение получаса ты не родишься. Что очень разозлило твою маму, и она родила тебя через пять минут, - улыбнулся Генри, откинувшись на спинку. – Вот такая вот история. Но я тебе скажу вот что: когда ты родилась, он плакал, как гребаный ребенок.

- Я уже слышала эту часть.

- Слышала часть чего? - спросил папа, затаив дыхание, и выхватил у Генри пакет. – Тако Белл, Генри?

- Ужин чемпионов, - ответил тот.

- Он им станет. Я голоден. Обстановка там очень напряженная. Надо поддерживать свои силы.

Генри подмигнул мне. Папа вытащил из пакета буррито и протянул один мне. Я мотнула головой. Папа принялся разворачивать свою еду, и в это мгновение мама издала рык, а затем начала кричать акушерке, что уже готова тужиться.

Акушерка просунула голову в двери: - Думаю, мы уже близки к завершению, так что, возможно, вам стоит отложить обед на потом, - сказала она. - Возвращайтесь.

Генри буквально кинулся к входной двери. Я же последовала за папой в палату, где сейчас была мама; она тяжело дышала, как больная собака.

- Желаете посмотреть? – спросила акушерка папу, но он покачнулся и кожа его окрасилась в бледно-зеленый цвет.

- Я, наверное, лучше побуду тут, - ответил он, хватая маму за руку, которой она отчаянно трясла.

Никто не спросил меня, хочу ли я посмотреть. Я просто подошла и встала рядом с акушеркой. Признаю, это было довольно грубо. Слишком много крови. И я, разумеется, никогда раньше не видела свою маму в таком ракурсе. Но несмотря на всю странность, мне казалось нормальным, что я была там.

Акушерка требовала, чтобы мама тужилась, потом расслаблялась, и снова тужилась.

- 'Go Baby, Go Baby, Baby Go Go' – пела она. - Вы почти у цели! – обрадовалась она.

Казалось, мама сейчас ее ударит.

Когда Тедди появился на свет, он был повернут кверху, лицом к потолку, так что первое, что он увидел, была я. Родившись, он не горланил, как обычно показывают по телевизору. Он был совершенно спокоен. Его глаза были открыты, и смотрел он прямо на меня. Он продолжал смотреть на меня и когда акушерка вычищала его нос.

- Это мальчик, - закричала она.

Акушерка положила Тедди на мамин живот.

- Вы хотите перерезать пуповину? – спросила она у папы.

Папа отмахнулся от нее, так как не мог говорить, слишком занятый тем, чтобы справиться с тошнотой.

- Я перережу, - предложила я.

Акушерка взялась за пуповину и сказала мне, где делать разрез. Тедди лежал неподвижно, его серые глаза были широко распахнуты и по-прежнему смотрели на меня.

Мама всегда говорила, что это потому, что Тедди увидел меня первым, и потому, что именно я перерезала его пуповину, так что где-то в глубине души он думал, что я была его матерью.

- Это как у гусят, - шутила мама. - Запечатляются на зоолога, а не на мамe-гусыню, потому что именно его видят первым, когда вылупляются.

Она преувеличивала. На самом деле Тедди вовсе не думал, что я была его мамой, но некоторые вещи для него могла сделать только я. Когда он был ребенком и капризничал по ночам, успокаивался только после того, как я сыграю ему колыбельную на виолончели. Когда он увлекся Гарри Поттером, только мне было позволено каждый вечер читать ему по главе. Если он сдирал кожу на колене или ударялся головой, а я была где-то рядом, тот он не переставал плакать, пока я не чмокала его ранку волшебным поцелуем, после которого он чудесным образом исцелялся.

Я знаю, что, скорее всего, сегодня ему не смогли бы помочь даже все волшебные поцелуи в мире. Но я бы сделала что угодно, лишь бы иметь возможность подарить ему хотя бы один поцелуй.

22:40

Я убегаю.

Оставив Адама, Ким и Уиллоу в коридоре, я начинаю метаться по зданию больницы. Пока я не оказываюсь в педиатрическом отделении, даже не понимаю, что ищу именно его. Бегу по коридору мимо палат с маленькими детьми, беспокойно спящими в ожидании завтрашней операции по удалению миндалин, мимо блока с новорождёнными размером с ладонь, подключенными к ещё большему количеству трубок, чем я, мимо отделения педиатрической онкологии, где безволосые пациенты спят в комнатах, ободряюще украшенных изображениями радуги и воздушными шариками. Я ищу его, хотя знаю, что не найду. Но я не должна прекращать попытки.

Я представляю себе  его  лицо, светлые локоны. С самого раннего его детства мне нравится зарываться носом в его мягкие локоны. Всё ждала, когда настанет день и он, возмутившись, скажет: «Ты смущаешь меня», так он говорит отцу, который слишком громко выражает свои эмоции на бейсбольном поле во время игры. Пока не дождалась. Мне было позволено зарываться в мои любимые локоны в любое время. А теперь уже нечего ждать. Всё кончено.

Я представляю, как в самый последний раз делаю это; я не могу сдержать слёз, которые попадают на его локоны, распрямляя их.

Тедди никогда  не перейдет из лиги юниоров в высшую лигу. Никогда не сможет отрастить усы. Никогда не подерётся, не убьёт оленя на охоте, не поцелует девушку, не узнает, что такое любовь, не женится, не вырастит своего ребёнка. Я всего на десять лет старше, но такое ощущение, что уже так много пережила. Это нечестно. Если кто-то из нас мог бы остаться, получить второй шанс на жизнь, то это должен быть он.

Я мечусь по коридорам больницы, словно загнанный зверь. - Тедди? - Зову я. - Где ты? Вернись!

Но он не отзывается. Понимаю, что попытки бесполезны. Сдавшись, я возвращаюсь в отделение реанимации. Мне хочется разбить входную дверь отделения; разгромить пост медсестёр; вырваться отсюда. Я не хочу оставаться тут, в этой больнице. Я не хочу находиться в этом подвешенном состоянии и наблюдать за тем, что происходит, понимать, что чувствует моё тело в данный момент, но не ощущать этого физически. Я не смогу закричать до боли в горле, не смогу порезаться об осколки разбитого стекла, не смогу рвать на себе волосы, чтобы заглушить боль в сердце болью физической.

Я наблюдаю за собой, прикованной к больничной койке, словно в прямом эфире очередного американского шоу. Гнев съедает меня изнутри. Если бы я могла влепить пощёчину своему безжизненно бледному лицу, то непременно сделала бы это.

Но я просто сижу в кресле с закрытыми глазами, представляя, что воплощаю свои мысли в жизнь. Вот только не получается представить. Я не могу сосредоточиться из-за внезапного шума. Мониторы у моей кровати пищат, показывая зашкаливающие графики, две медсестры подбегают ко мне.

- Давление и пульс падают, - кричит одна из них.

- У неё тахикардия, - кричит в ответ другая. - Что случилось?

«Срочно требуется хирург в реанимационное отделение»,  - передают по громкоговорителю.

Вслед за сонным врачом, потирающим тёмные круги под глазами, в палату врываются медсёстры. Он срывает покрывало и поднимает больничную рубашку, оголяя меня, хотя тут всё равно никого это не заботит. Он прощупывает мой живот, который кажется надутым и жёстким. - Вздутие, - со злостью произносит он. - Нужен ультразвук.

Медсестра Рамирез выкатывает из соседней комнаты аппарат, напоминающий ноутбук на большом проводе. Она смазывает мой живот гелем, врач начинает делать узи.

- Чёрт. Жидкость, - произносит он. - Пациенту сегодня делали операцию?

- Да, делали спленэктомию (прим. пер. удаление селезёнки), - отвечает сестра Рамирез.

- Могли пропустить кровеносный сосуд или повреждён кишечник. Автомобильная авария, так ведь?

- Да, пациент поступил утром.

Врач пробегает глазами по листку с моей историей болезней. - Её оперировал доктор Соренсен. Он всё ещё дежурный. Вызовите его, а её везите в операционную. Нужно срочно резать, искать, откуда жидкость, пока не случилось ещё что-то. Она просто тридцать три несчастья.

Сестра Рамирез с таким укором смотрит на врача, словно он оскорбил меня.

- Мисс Рамирез, - из коридора раздаётся голос сварливой старшей медсестры, - у вас и своих пациентов хватает. Скорее интубируйте девушку и везите в операционную. Ей это сейчас больше пойдёт на пользу.

Медсестра быстро и методично отсоединяет  от моего тела многочисленные катетеры и трубки и вставляет еще одну мне в горло. Пара санитаров ввозит каталку и укладывает меня на нее. Нижняя часть моего тела все еще обнажена, когда они начинают выкатывать меня из комнаты, но как раз перед тем, как каталка оказывается в дверном проеме, сестра Рамирез окликает санитаров: «Подождите!», и затем аккуратно накрывает мое тело больничной одеждой. Она трижды постукивает пальцами по моему лбу, словно передает какое-то сообщение азбукой Морзе. И затем я оказываюсь в лабиринте коридоров, ведущих в операционную, где меня в очередной раз разрежут, но на этот раз я не следую за своим телом. На этот раз я остаюсь, в палате интенсивной терапии.

Теперь до меня начинает доходить. В смысле, я все равно не все до конца понимаю. Я же не могла каким-то образом вызвать разрыв кровеносного сосуда, чтобы он залил кровью брюшную полость. И уж точно не мечтала об очередной операции. Но Тедди больше нет. Родителей тоже. Этим утром я отправлялась в поездку с семьей. И сейчас я здесь, настолько одинока, насколько вообще могу быть. Мне семнадцать. Так не должно быть. Моя жизнь должна была не так сложиться.

В тишине палаты интенсивной терапии я начинаю действительно задумываться о тех горестных вещах, которые умудрилась игнорировать на протяжении всего дня. А что будет, если я останусь? Какого это будет – просыпаться сиротой? Никогда больше не почувствовать дыма сигары, которую выкуривает отец? Никогда больше не стоять рядом с мамой, просто болтая, пока мы с ней моем посуду? Никогда больше не прочесть Тедди следующую книгу Гарри Поттера? Остаться без них?

Я не уверена, что все еще принадлежу этому миру. Я не уверена, что хочу очнуться.

***

В своей жизни я только раз была на похоронах, причем этого человека я едва знала.

Я могла бы присутствовать на похоронах Тетушки Гло после того, как она скончалась от острого панкреатита. Вот только в её завещании было очень точное указание по поводу её последней воли. Никакой традиционной поминальной службы, никакого погребения в семейном месте на кладбище. Вместо этого она хотела быть кремированной, и чтобы её прах развеяли во время священной церемонии коренных жителей Америки где-нибудь в горах Сьерра-Невады. Бабушку это очень раздражало, сама Тетя Гло её очень раздражала тем, что всегда пыталась показать, какая она не такая как все, даже в своей смерти. В итоге Ба отказалась участвовать в церемонии рассеивания праха, а если она не собиралась этого делать, то и мы не должны были.

Питер Хэлмен, мой друг-тромбонист из музыкального лагеря, умер два года назад, но я узнала об этом только вернувшись в лагерь следующим летом. Некоторые из нас знали, что у него была лимфома. Наверное, это самое смешное в этом лагере, что за лето ты так сближаешься с людьми, но словно по неписанному правилу в течение года  связь с ними ты не поддерживаешь. Мы были друзьями только летом. Как бы там ни было, в лагере у нас состоялся поминальный концерт в его честь, но это не были настоящие похороны.

Керри Гиффорд был одним из музыкантов в нашем городе, знакомый моих родителей. В отличие от папы и Генри, которые с возрастом, обзаведясь семьями, стали меньше исполнителями, а больше ценителями музыки, Керри остался верен своей первой любви – исполнению музыки. Он был участником трех музыкальных групп, а на жизнь зарабатывал тем, что ставил музыку в местном клубе, идеальное место работы, притом, что как минимум одна из тех групп, в которых он был участником, играла в этом клубе каждую неделю. Так что ему приходилось только оставить на кого-нибудь свой ди-джейский пост и спрыгнуть на сцену, хотя иногда он даже умудрялся посреди игры группы поправлять какие-нибудь мониторы. Я знала Керри, будучи малышкой, когда ходила на концерты вместе с родителями, а затем вновь встретилась с ним, когда стала встречаться с Адамом и ходить на его концерты.

Однажды ночью он был на работе, монтировал звук одной портлендской группе под названием «Clod», и в один момент просто рухнул на свою резонансную деку. Он был уже мертв к тому времени, когда подъехала скорая помощь. Чертова аневризма сосудов головного мозга.

Смерть Керри вызвала огромное волнение в нашем городке. Он был вроде константы здесь, искренний паренек с широкой душой и огромным количеством сумасшедших белых дредов на голове. И он был молодым, ему было всего лишь тридцать два. Все наши знакомые  собирались ехать на его похороны, которые должны были состояться в городке, где он вырос, в горах, в паре часов езды отсюда. Родители тоже собирались, конечно же, как и Адам. Поэтому, даже чувствуя себя немного самозванкой, которая пробралась на чью-то поминальную службу, я решила присоединиться. Тедди остался с Ба и Дедом.

Мы отправились на родину Керри этой огромной кучей, втиснувшись в машину Генри и Уиллоу, у которой уже так сильно выпирал большущий живот, что на ней не сходился ремень безопасности. Все рассказывали забавные истории о Керри. Керри, общепризнанный сторонник «левых», который решил выступить с протестом против войны в Ираке, собрав кучу ребят, которые, переодевшись трансвеститами, отправились в местный призывной пункт, чтобы добровольно поступить на военную службу. Керри, который был атеистом и к тому же скрягой, ненавидел то, что Рождество превратился в легкий способ нажиться и закатил в клубе вечеринку под названием «Празднование Счастливого Анти-Рождества», где он устроил соревнование, какая группа сможет сыграть самые искаженные версии Рождественских гимнов. Затем он пригласил всех выбросить их жуткие подарки в большую кучу посреди клуба. Но, не последовав за местными традициями, Керри не стал сжигать эту кучу на костре; папа рассказал мне, что он пожертвовал их благотворительному фонду имени Святого Венсана де Поля.

И пока все говорили о Керри, настроение в машине становилось игривым и веселым, как будто мы ехали в цирк, а не на похороны. Но это казалось правильным, это казалось как раз тем, что нужно было устроить для Керри, который всегда был переполнен бурлящей энергией.

Но вот сами похороны проходили с точностью до наоборот. Они были ужасно депрессивными – и не только потому, что они были для человека, который ушел в самом расцвете лет и практически без причины, если не считать неудачу с артериями. Они проходили в огромной церкви, что казалось странным, учитывая, что Керри открыто признавал, что был атеистом, но эту часть я еще могла понять. Ведь, если подумать, а где еще проводить похороны? Проблемой была сама поминальная служба. Было ясно, что пастор никогда и не был знаком с Керри, потому что когда он говорил о нем, это было очень обобщенно, он говорил о том, какое у Керри было доброе сердце, и что, хоть было грустно из-за его смерти, он получит свое «божественное воздаяние».

А вместо того, чтобы надгробную речь произнесли участники его групп, или городские, с которыми он провел последние пятнадцать лет своей жизни, встал какой-то дядя Бойз и начал рассказывать, как он учил Керри кататься на велосипеде, когда тому было шесть лет, как будто обучение езде на велосипеде было определяющим моментом в жизни Керри. А в заключение он заверил нас, что сейчас Керри был с Иисусом. Я видела, как моя мама покраснела от злости на этих словах, и я начала беспокоиться, что она может что-нибудь сказать. Мы иногда ходили в церковь, так что дело было не в том, что мама была против религии, но Керри был, а моя мама всегда свирепо защищала людей, которых любила, до такой степени, что могла принять оскорбление на свой счет. Её друзья не без причины иногда называли её Мамой Медведицей. Ко времени, когда служба завершилась исполнением композиции Бэтт Мидлер «Wind Beneath My Wings», у мамы уже пар из ушей валил.

- Хорошо, что Керри уже мертв, потому что эти похороны его бы точно добили, - сказал Генри. После службы в церкви мы решили пропустить официальные поминки и отправиться поужинать.

- «Wind Beneath My Wings»? – спросил Адам, затем рассеянно взял мою руку в свою и подышал на нее, что он всегда делал, чтобы согреть мои вечно холодные пальцы. – А что плохого в «Amazing Grace»? Она все еще традиционная…

- И не заставляет твой желудок выворачиваться, - вставил замечание Генри. – А еще лучше «Three Little Birds» Боба Марли. Это бы даже больше подошло для Керри. Чтобы помянуть того хорошего парня, коим он был.

- Эти похороны были не о воспоминаниях жизни Керри, - прорычала мама, дергая свой шарф. – А об отречении от нее. Было такое чувство, что они просто еще раз его убили.

Папа успокаивающе погладил маму по сжатому кулаку.

- Ну же, перестань. Это просто песня.

- Это не просто из-за песни, - сказала мама, отбирая свою руку у него, - а из-за того, что она значила. Что все это – всего лишь фарс. Уж ты-то, из всех людей, должен это понимать.

Папа пожал плечами и грустно улыбнулся.

- Может и должен. Но не могу злиться на его семью. Просто я подумал, что эти похороны – это их способ показать, что он их сын.

- Ой, не надо, - сказала мама, качая головой. – Если они хотели показать, что он их сын, почему же тогда они не уважали тот стиль жизни, который он выбрал для себя? Почему же ни разу не приехали навестить? Почему не поддерживали его музыку?

- Мы же не знаем, что они думают обо всем этом, - ответил папа. – Давай не будем так суровы в суждениях. Это должно быть больно – хоронить собственного ребенка.

- Не могу поверить, что ты их оправдываешь, - воскликнула мама.

- Я и не оправдываю. Просто думаю, ты слишком много увидела в простом выборе музыки.

- А я думаю, что ты просто путаешь сопереживание с тем, что ты простофиля!

Папа едва заметно вздрогнул, но этого было достаточно, чтобы Адам сильнее сжал мою руку, а Генри и Уиллоу обменялись взглядами. Генри пришел папе на помощь:

- Думаю, для тебя с твоими родителями это иначе, - сказал он папе. – Ведь хоть они и старомодны, они все равно всегда интересовались тем, что ты делал, даже в свои самые дикие деньки, ты всегда хороший сын и отец. Всегда обедаешь дома по воскресеньям.

Мама горько хохотнула, как будто Генри только подтвердил её точку зрения. Мы все повернулись к ней, и наши шокированные лица, очевидно, остудили её пыл.

- Наверное, я просто слишком эмоциональна сейчас, - сказала она. Папа, кажется, понял, что большее из того, что он сейчас мог получить в качестве извинений. Он вновь взял её руку в свою, но на этот раз она не отдернула её.

Папа остановился, сомневаясь перед тем, как сказать: - Просто я думаю, что похороны во многом похожи на саму смерть. У тебя могут быть желания, планы, но в конце дня это уже просто не в твоей власти.

- Не правда! – сказал Генри. – По крайней мере, это не так, если ты дашь знать нужным людям.

Он повернулся к Уиллоу и заговорил, обращаясь к животу:

- Слушай сюда, семья. На моих похоронах никому нельзя быть в черном. А по поводу музыки, я хочу что-нибудь попсовое из старой школы, вроде Mr. T Experience, - он посмотрел на Виллоу. – Ясно?

- Mr. T Experience. Я прослежу.

- Спасибо, а как насчет тебе, дорогая? – спросил он её.

И как ни в чем не бывало, Уиллоу ответила:

- Музыка Eels – «PS. You Rock My World». И я хочу одни из тех «зеленых» похорон, где тебя хоронят в земле под деревом. Так, чтобы сами похороны проходили на природе. И никаких цветов. В смысле, подари мне хоть все пионы, пока я жива, но как только меня не станет, лучше эти деньги отдать на благотворительность от моего имени в фонд вроде «Доноры Без Границ».

- Ты все продумала вплоть до деталей, - заметил Адам. – Это все медсестры такие?

Уиллоу только пожала плечами.

- По словам Ким, это значит, что ты серьезный человек, - сказала я. – Она говорит, что люди делятся на две категории – тех, кто представляет свои похороны, и тех, кто нет, и что умные и талантливые люди как раз относятся к первой категории.

- А как насчет тебя? – спросил у меня Адам.

- Я бы хотела, чтобы на моих похоронах играл «Реквием» Моцарта, - сказала я и повернулась к родителям. – Не волнуйтесь, я не помышляю о суициде или о чем-то в этом роде.

- Да ладно, - сказала мама, её настроение повышалось с каждым новым глотком кофе. – Когда я росла, у меня были тщательно продуманные фантазии на тему моих похорон. Мой никчемный отец и все мои друзья, которые были ко мне несправедливы, рыдали бы над моим гробом, который был бы красным, конечно же, а играла бы музыка Джеймса Тейлора*.

- Дай угадаю, - сказала Уиллоу, - «Fire and Rain»?

Мама кивнула, и они с Уиллоу начали смеяться, и вскоре все присоединились к ним и хохотали так, что слезы из глаз потекли. А затем мы плакали, даже я, кто не знала Керри так уж хорошо. Плакали и смеялись, смеялись и плакали.

- А сейчас? – спросил Адам мою маму, когда мы успокоились. – До сих пор, испытываете нежные чувства к мистеру Тейлору?

Мама остановилась и несколько раз моргнула, что она делала всегда, когда серьезно о чем-то задумывалась. Затем она потянулась рукой к папе и погладила его по щеке, редкая для нее демонстрация подобных эмоций.

- В моем идеальном сценарии мой великодушный простофиля-муж и я умрем быстро и в один миг, когда нам будет девяносто два. Не уверена как. Может, мы будем на сафари в Африке, - потому что в будущем мы богаты, это ведь только моя фантазия, - и мы подцепим какое-нибудь экзотическое заболевание, уснем однажды ночью и уже не проснемся. И никакого Джеймса Тейлора. Миа будет играть на наших похоронах. Если мы, конечно, сможем выцепить её из Нью-Йоркского филармонического оркестра.

Папа ошибался. Это правда, что тебе может не представиться возможность контролировать свои похороны, но иногда ты можешь выбрать свою смерть. И я не могу не думать о том, что часть маминого желания все-таки сбылась. Она ушла с папой. Но я не буду играть на её похоронах. Возможно, её похороны будут и моими. Было в этом что-то утешительное. Уйти всей семьей, никого не оставив. Но, подумав об этом, я также не могла не думать о том, что маме бы это не понравилось. На самом деле Мама Медведица была бы в абсолютной ярости от того, как складывались сегодняшние события.

* - Джеймс Тейлор (род. 12 марта 1948, Бостон, Массачусетс) - американский поп-музыкант, певец и автор песен, исполнитель софт-/фолк-рока)

2:48

Я снова там, где все началось - в Отделении интенсивной терапии. Сказать точнее, мое тело снова здесь. Я пробыла тут все время, слишком уставшая, чтобы пошевелиться. Жаль, что я не могу уснуть. Как бы мне хотелось, чтобы существовала какая-нибудь анестезия для меня или хоть что-нибудь, чтобы мир вокруг меня замолчал. Стать бы мне сейчас такой, каким было мое тело - тихой, безжизненной и безвольной. У меня нет сил, чтобы принять решение. Я больше этого не хочу. И я говорю это вслух: «Я не хочу». Я осматриваю отделение, чувствуя себя нелепо. Готова поспорить, что и  остальные пациенты в палате тоже не особо счастливы находиться  здесь.

Мое тело отсутствовало в Отделении интенсивной терапии не так уж и долго. Несколько часов в хирургии, некоторое время в послеоперационной палате. Не знаю, что именно происходило  со мной и впервые за сегодняшний день меня это совершенно не волнует. Мне  не следует переживать или думать об этом. Теперь я понимаю, что смерть - это легко. Жизнь намного сложнее.

Меня снова подключили к искусственной вентиляции легких, а  глаза вновь заклеили  лентой. Неужели доктора боятся, что я проснусь посреди операции и испугаюсь скальпелей и крови? Как будто такие вещи могут как-то побеспокоить меня. Две медсестры, одна из них приставлена ко мне и вторая - медсестра Рамирез, которая подходила к моей кровати каждые 10 минут и проверяла мониторы, названия и назначения которых я знаю уже лучше своего имени: датчики кровяного давления, уровня кислорода, частоты дыхания. Сейчас медсестра Рамирез выглядит совершенно иначе; не так, как выглядела вчера в полдень, когда я попала сюда. Ее макияж растекся, а волосы обвисли. Выглядит она так, словно с минуту на минуту заснет стоя. Наверное, ее смена  скоро закончится. Я буду скучать по ней, но я рада, что она наконец-то сможет оставить меня и уйти из этого места. Я бы тоже хотела уйти отсюда. Думаю, я смогу. Это только вопрос времени, понять, как уйти отсюда.

Я не пролежала в своей кровати и пятнадцати минут, как появляется Уиллоу. Она проходит через двойные двери и подоходит к одной из медсестер за стойкой, чтобы поговорить.  Я не слышу, что именно она говорит, но слышу ее тон: вежливый, тихий, но не оставляющий вопросов. Когда она покидает комнату спустя пару минут, я чувствую, что атмосфера изменилась. Уиллоу теперь главная. На первый взгляд сварливая медсестра выглядит обозленной, как Да кто она такая, чтобы указывать мне, что делать? Но потом она уступает и выкидывает белый флаг. Была сумасшедшая ночь, да и смена почти закончилась. К чему беспокойство? Скоро я и все мои шумные и напористые посетители станут заботой кого-нибудь другого.

Пять минут спустя Уиллоу возвращается вместе с моими бабушкой и дедушкой. Она отработала целый день, а  теперь еще и  осталась здесь на всю ночь. Я знаю, что она не выспалась. Я слышала, как однажды мама давала ей совет, как сделать так, чтобы ребенок спал всю ночь.

Не знаю, кто выглядит хуже, я или дедушка. Щеки у него пожелтели, кожа приобрела серый оттенок и на вид стала походить на мятую бумагу; глаза покраснели. Бабушка же, напротив, выглядит как бабушка. Никаких признаков слез или усталости на лице, словно они не способны ее потревожить. Она суетится у моей кровати.

- Ох, и заставила ты нас поволноваться сегодня, - говорит бабушка оживленным тоном. - Твоя мама всегда говорила, что не может поверить в то, какая ты умница. А я отвечала ей: «Ничего, подожди, пока она не достигнет переходного возраста." Но ты доказала, что я ошибалась. Ты никогда не доставляла нам проблем, ни единого раза мое сердце не сжималось в страхе за тебя. Но зато  сегодня ты наверстала упущенное  за все время.

- Сейчас, сейчас, - говорит дедушка, кладя руку ей на плечо.

- Ох, я просто шучу. Миа это оценит.

- У нее есть чувство юмора, несмотря на то, что она так серьезно выглядит. Какое-то своеобразное чувство юмора.-  Бабушка подвигает стул ближе к моей кровати и проводит рукой по моим волосам.

Кто-то вымыл их так, что они все равно не совсем чистые, но и без запекшейся крови. Она начинает распрямлять мою челку, которая по длине достигает подбородка. Я постоянно то отрезаю ее, то отращиваю. Это самое радикальное изменение внешности, которое я могу себе позволить. Бабушка продолжает поправлять мне волосы, аккуратно раскладывая их на подушке и на моей груди, так, что они теперь прикрывают часть трубок и проводов, которые подсоединены ко мне.

-Так гораздо лучше,- говорит она. - Знаешь, я сегодня гуляла, и ты ни за что не угадаешь, что я видела.  Клёста. В Портленде в феврале -  крайне необычно. Я думаю, это Гло. Ты всегда ей нравилась. Она говорила, ты напоминаешь ей своего отца, а она его обожала. Когда он впервые сделал себе ирокез, она устроила вечеринку. Ей нравился его бунтарский дух. Она даже не догадывалась, что твой отец ее терпеть не мог.  Однажды, когда твоему папе было всего пять или шесть лет, она пришла навестить нас в своем старом норковом пальто. Это было до того, как она начала бороться за права животных и все в таком духе. Пальто пахло отвратительно: нафталином и старыми тряпками, которые мы держали на чердаке, и твой отец начал называть ее «Тетушка багажный запах». Благо она этого до сих пор не знает. Но ей нравилось, что он восставал против нас, по крайней мере, она так думала. Она также думала, что и ты, становясь классическим музыкантом, тоже таким образом бунтуешь. И на нее совершенно не действовали мои убеждения, что это не так. У нее были собственные соображения на этот счет. Думаю, у нас у всех так.

Бабушка щебечет еще минут пять, рассказывая мне свежие новости: Хизер решила, что  хочет стать библиотекарем. Мой двоюродный брат Мэттью купил мотоцикл и моя тетя Патриция совершенно этому не рада. Я привыкла слушать подобный поток комментариев часами, пока она готовит ужин или поливает орхидеи. Слушая ее сейчас, я почти что вижу нас в теплице, где даже зимой воздух был теплый и мягкий и где стоял запах почвы, удобренной навозом. Бабушка собирала коровьи какашки или, как она их называла, «коровьи лепешки», смешивала их с мульчей, чтобы сделать собственное удобрение. Дедушка считает, что  она должна запатентовать и продавать свой рецепт, потому что ее орхидеи, удобренные подобным образом, всегда выигрывают призы.

Я пытаюсь расслабиться под звук ее голоса, хочу, чтобы ее радостная болтовня унесла меня далеко отсюда. Иногда я могу даже задремать, сидя у нее на кухне на стуле, слушая ее рассказы. Интересно, а смогу ли я сделать то же самое сейчас? Как бы я хотела сейчас уснуть, чтобы черное одеяло накрыло все вокруг. Сон без сновидений. Слышала, люди называют это мертвым сном. Неужели смерть именно такая? Прекрасная, тяжелая и бесконечная дрёма. Если это так, то я не возражаю. Я и слова не скажу против, если смерть будет именно такой.

Я резко дергаюсь,  паника разрушает то спокойствие, которое дарил голос бабушки. Я все еще не совсем уверена в том,  что хочу оставаться здесь, но я твердо уверена в том, что когда решу окончательно уйти – я уйду. В данный момент я просто не готова. Пока не готова и я не знаю почему. Боюсь, мысли о том, что я не против вечного сна, вдруг материализуются.  Наверное, я вспомнила о том, как бабушка и дедушка предупреждали меня не делать глупое лицо в тот момент, когда часы бьют полдень, иначе оно останется таким навсегда.

Интересно, а каждый умирающий человек может решить оставаться ему или уходить? Не думаю. В конце концов, больница полна людей, в чьи вены вкалывают лекарства, или тех, кто перенес сложные операции, чтобы выжить, но в любом случае кто-нибудь из них умрет. Мама с папой выбирали? С трудом верится, что у них было время, чтобы принять такое решение в один момент. Даже представить не могу, чтобы они решили оставить меня. А Тедди? Хотел ли он уйти с родителями? Знал ли он, что я все еще здесь? Если это так, я не виню его, за то, что он захотел уйти без меня. Он ведь маленький и, скорее всего, был напуган. Я вдруг представила его одного, напуганного до смерти, и впервые в жизни я надеюсь, что рассказы бабушки про ангелов - правда.  Я молю, чтобы они все были заняты Тедди, вместо того, чтобы заботиться обо мне. Для семнадцатилетней девочки это слишком сложный выбор. Почему кто-нибудь другой не может принять решение за меня?  Почему я не могу выдать доверенность на принятие такого решения другому человеку?

Бабушка ушла, Уиллоу тоже нет. В отделении интенсивной терапии все спокойно. Я закрываю глаза. Когда я их открываю - вижу дедушку. Он бесшумно плачет, только слезы текут по его щекам. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так плакал. Тихо, но близко к истерике, со странным взглядом. Слезы капают на мое одеяло, на мои недавно расчесанные волосы. Кап, кап, кап.

Дедушка не вытирает лицо и не сморкает нос, а просто позволяет слезам стекать вниз. Он делает шаг и целует меня в лоб. Кажется, он собирается уходить, но потом снова возвращается к моей кровати и наклоняется ко мне так, что его губы оказываются возле моего уха.

- Все в порядке,  - прошептал он, - если ты хочешь уйти. Но все хотят, чтобы ты осталась.  И я хочу, чтобы ты осталась – хочу этого больше всего в жизни,  - его голос дрогнул. Дедушка прерывается, откашливается, делает глубокий вдох и продолжает.

- Но это то, чего хочу я и я понимаю, почему ты можешь этого и не хотеть.  Поэтому я просто хочу сказать тебе, что пойму, если ты уйдешь. Все в порядке, если тебе придется покинуть нас. Все в порядке, если ты хочешь перестать бороться.

Впервые с тех пор, как я поняла, что Тедди больше нет, внутри меня словно что-то разжимается, я снова чувствую, что дышу. Я знаю, что дедушка не может быть  моим доверенным лицом, которого я так хотела и которого я  бы уполномочила принять решение за меня. Он не станет отключать меня от аппаратов и устраивать мне передозировку морфия или что-то подобное. Но за сегодня кто-то впервые признался, что понимает, чего я лишилась. Знаю, что медсестры предупредили бабушку и дедушку не говорить мне ничего, что могло бы меня расстроить. Но признание дедушки и то разрешение, которое он только что дал мне - это словно подарок.

Дедушка не уходит. Он откидывается в кресле. Вокруг становится очень тихо. Так тихо, что вы можете услышать чужие мысли. Так тихо, что вы почти можете услышать, как я говорю дедушке: «Спасибо».

***

Когда мама была беременна Тедди, папа по-прежнему играл на барабанах в группе, которую они основали еще  в колледже. Они выпустили парочку дисков и каждое лето отправлялись в турне. Группа была не настолько уж и популярна, но у них были поклонники на Северо-западе,  в разных колледжах, расположенных на местной территории, вплоть до Чикаго. И, что было совсем странным, у них была группа фанатов в Японии. Группа постоянно получала письма от японских подростков, умолявших их приехать и дать концерт. Некоторые даже предлагали им остановиться в их домах. Папа говорил, что если они поедут, то он обязательно возьмет нас с мамой. Мы с мамой даже выучили на всякий случай несколько японских слов.

Конничива. Аригато. Однако, они нам так и не пригодились.

После того, как мама рассказала о своей беременности, первым звоночком о грядущих изменениях было полученное папой разрешение на преподавательскую деятельность. В возрасте тридцати трех лет. Он пытался позволить маме научить его водить машину, но, по его словам,  она была слишком нетерпеливой. На что мама отвечала, что папа просто очень чувствителен к критике. Поэтому дедушка брал папу в долгие поездки по окрестным проселочным дорогам на своем грузовичке, точно так же, как  поступал с  папиными родственниками, - за исключением того, что все они научились водить машину в шестнадцатилетнем возрасте.

Следующим шагом стала смена гардероба, но мы не сразу это заметили. Не было такого, чтобы однажды он снял свои узкие черные джинсы и майку и надел вместо этого костюм. Все было более плавно.  Сначала на смену отправившимся в урну майкам, пришли рубашки на пуговицах в стиле 1950х, которые он откопал в Гудвилле, но потом они стали продавать модную одежду и папе пришлось покупать подобные рубашки в магазине винтажной  одежды. Затем в мусорное ведро отправились джинсы, кроме тех безупречных, темно-синих Levi's, которые папа отглаживал и носил только по выходным. В будни же он носил обычные брюки. Но через несколько недель после рождения Тедди, папа избавился от своей потрепанной кожаной куртки с леопардовым поясом и мы поняли, что самое главное изменение не за горами.

- Друг, ты, наверное, шутишь!- воскликнул Генри, когда папа протянул ему свою куртку.  - Да ты носишь ее с детства, она даже пахнет тобой.

Папа пожал плечами, заканчивая разговор, и пошел к Тедди, плачущему  в кроватке. Несколько месяцев спустя, папа объявил о своем решении покинуть группу. Ради всего святого мама просила его не делать этого. Она сказала, что нет ничего страшного в том, если он продолжит играть в группе, но только не уезжать на длительные гастроли и оставлять ее одну с двумя детьми. Папа заверил ее, что он делает это вовсе не из-за нее.

Все папины одногруппники приняли его решение уйти из группы спокойно, но только не  Генри, который пытался отговорить его. Он обещал, что они будут играть только в городе, не будут уезжать в турне. «Если хочешь, мы даже начнем давать концерты в костюмах. Мы будем выглядеть как the Rat Pack, делать кавер-версии Синатры. Ну же, мужик, -уговаривал его Генри.

Когда папа наотрез отказался пойти на это, между ним и Генри произошла ужасная ссора. Он был ужасно зол на папу за то, что тот все-таки уходит, хотя мама разрешила ему продолжать играть. Папа извинился, но сказал, что  принял окончательное решение. К тому времени он уже подал заявление в школу. Он собирался стать учителем. Больше никаких игр.

- Когда-нибудь ты поймешь, -сказал он Генри.

- Черта с два я пойму! - отрезал тот в ответ.

Они не разговаривали несколько месяцев. Уиллоу периодически выступала в роли миротворца. Она объяснила папе, что Генри нужно все обдумать.

- Просто дай ему время, - посоветовала она, и папа сделал вид, что он не обиделся. Позже, сидя на кухне с мамой за чашечкой кофе, они обменивались понимающими улыбками, означающих мужчины сущие дети.

Генри в конце концов успокоился, но не извинился перед папой ни тогда, ни позже. Годы спустя, вскоре после рождения дочки, как-то вечером, Генри появился в нашем доме в слезах.

- Теперь я понимаю, - сказал он папе.

*   *   *

Довольно странно, что, как и Генри,  дедушка был немного разочарован папиным преображением. Хотя можно было предположить, что  ему должно было это понравиться. Ведь он и бабушка были такими старомодными, словно они застряли во времени. Они не пользуются компьютерами,  не смотрят кабельное, никогда не ругаются и есть в них что-то такое, отчего вы всегда ведете себя с ними вежливо. Мама, которая ругалась как тюремная надзирательница, никогда не ругалась в присутствии бабушки и дедушки. Словно никому не хотелось их разочаровывать.

Бабушку же трансформация папиного стиля привела в восторг.

- Если б я знала, что мода вернется, я бы сохранила старые дедушкины костюмы, - сказала она как-то воскресным днем, когда мы заехали к ним пообедать и  папа снял пальто, чтобы показать шерстяные брюки из  габардина и кардиган пятидесятых годов.

- Нет, это не мода вернулась, ведь сейчас в моде панк. Думаю, ваш сын таким образом опять пытается бунтовать, - подмигнув, сказала мама.

- Чей папочка бунтарь? Это твой папочка бунтарь? -сказала она детским голоском и Тедди радостно загукал.

- Зато сейчас он выглядит щеголевато, тебе так не кажется? -спросила бабушка, поворачиваясь к дедушке.

Дедушка пожал плечами.

- Для меня он всегда отлично выглядит, как и все мои дети и внуки.- Но говоря это, выглядел он огорченным.

Позже в тот день мы с дедушкой пошли набрать дров. Ему нужно было еще наколоть несколько поленьев,  и пока он рубил сухую ольху, я наблюдала за ним.

- Дедушка, тебе не нравятся новые папины вещи? -спросила я.

Дедушка остановился, отложил топор, и осторожно  присел на лавочку рядом со мной.

- Мне нравится его одежда, Миа, -сказал он.

- Но ты выглядел таким печальным, когда бабушка говорила об этом.-  Дедушка покачал головой. – Все замечаешь даже в десять лет, верно?

- Не так уж сложно не заметить. Когда ты грустишь, ты и выглядишь грустным.

- Я не грущу. Твой папа выглядит таким счастливым. Думаю, он будет замечательным учителем и тем детям, которые  познакомятся с «Великим Гэтсби» с  помощью твоего папы, очень повезет.  Я просто буду скучать по его музыке.

- По музыке? Ты ведь никогда не был на его концертах.

- После войны у меня болят уши. Шум причиняет жуткую боль.

- Тебе нужно носить наушники. Мама заставляет меня носить их, беруши просто выпадают.

- Думаю, стоит попробовать. Но я всегда слушал музыку твоего папы, правда, тихо. Признаю, мне не очень нравится электронная гитара. Не мое это. Но мне нравится музыка, особенно слова. Когда он был в твоем возрасте, то придумывал замечательные истории. Он сидел за своим маленьким столом и записывал их, затем отдавал их бабушке, чтобы она перепечатала их, а затем твой папа рисовал к ним картинки. Забавные истории про животных, только настоящих и умных. Мне это напоминало книгу про паука и поросенка. Как она называется?

- Паутина Шарлотты.

- Вот так. Я всегда надеялся, что твой папа станет писателем, когда вырастет. И в каком-то смысле, как мне казалось, он им и  стал. Слова, которые он пишет к своей музыке – настоящая  поэзия. Ты когда-нибудь прислушивалась внимательно к тому, что он говорит?»

Внезапно охваченная стыдом, я покачала головой. Я никогда не понимала, что папа писал стихи. Он никогда не пел, поэтому я считала, что слова сочиняли те, кто пел в микрофон. Но я видела его сотни раз на кухне с гитарой в руках и блокнотом на столе. Я просто никогда не связывала это воедино.

Тем же  вечером, когда мы вернулись домой, взяв папины диски и плеер, я поднялась  в свою комнату. Я проверила записи, чтобы найти песни, которые сочинил он, и выписала слова. Только после того, как я выписала их в тетрадь по лабораторным работам, я поняла, что именно имел в виду дедушка. Папины стихи не были просто зарифмованными строчками. Они были чем-то большим. На диске была одна песня, под названием «В ожидании мести», которую я слушала и повторяла  снова и снова, пока не запомнила ее. Она была на втором диске и это была единственная медленная песня в стиле кантри, возможно, написанная под влиянием Генри, недолгое время увлекавшегося стилем деревенского панка. Я слушала ее так долго, что начала напевать ее, даже не осознавая этого.

Что же это?

Куда  я иду?

И что я буду делать?

Сейчас здесь пустота.

В твоих глазах был свет, но это было так давно.

Прошлой ночью.

Что это было?

Что это за звук, который я слышу?

Это моя жизнь.

Ее свист достиг моих ушей.

Когда я оглядываюсь назад, то все кажется таким незначительным.

И длилось слишком долго.

С прошлой ночи.

Сейчас я ухожу.

В любой момент я исчезну

Надеюсь, ты заметишь

Надеюсь, ты задумаешься, что пошло не так.

Я не выбираю.

Я просто сбегаю с поля битвы.

Решение было принято очень  давно.

Прошлой ночью.

- Что это ты поешь, Миа?- спросил папа, застав меня, напевающей эту песню Тедди, который никак не желал засыпать, и я в отчаянии  катала его в коляске по кухне.

- Твою песню, - смущенно ответила я. На меня внезапно накатило чувство, будто я вторглась в личное папино пространство. Интересно, а правильно ли напевать песни других людей без их разрешения?

Но папа был в восторге. - Моя Миа поет «В ожидании мести» для моего Тедди. Что скажешь? - Он наклонился, чтобы взъерошить мои волосы и потрепать Тедди за пухлые щечки.

- Что ж, не буду тебя отвлекать, продолжай, а я помогу.-сказал он, забирая у меня коляску. Я стеснялась петь при папе, поэтому мое пение теперь напоминало невнятное бормотание, но затем папа начал петь вместе со мной. Мы тихо пели вместе до тех пор, пока Тедди не заснул. Затем он приложил палец к губам и жестом показал идти следом за ним в гостиную.

- Хочешь поиграть в шахматы? - спросил он. Он всегда хотел научить меня играть,  но я всегда считала, что шахматы требуют слишком много работы для того, чтобы называться игрой.

- Может в шашки? – предложила я.

- Конечно.

Мы молча играли. Когда наступила очередь папиного хода, я  украдкой взглянула на него,  на его рубашку, пытаясь вспомнить ускользающий образ парня с осветленными волосами в кожаной куртке.

- Пап.

- Ммм?

- Могу я спросить?

- Всегда.

- Ты жалеешь о том,  что больше не играешь в группе?

- Нет.

- Ни капельки?

Папа устремил на меня взгляд своих серых глаз.

- К чему всё это?

- Я говорила с дедушкой.

- О, понимаю.

- Понимаешь?

Папа кивнул.

- Дедушка думает, что  надавил на меня и вынудил изменить мою жизнь.

- А это так?

- Думаю,  в каком-то роде,  да. Будучи тем, кем он является и показывая мне пример того, каким должен быть отец.

- Но ты был хорошим папой и тогда, когда  играл в группе. Ты был самым лучшим папой. Я бы не хотела, чтобы ты отказался от этого из-за меня. – сказала я, смущаясь. – И, думаю, Тедди тоже этого бы не хотел.

Папа улыбнулся и взял мою руку.

- О, Миа, моя Миа, я ни от чего не отказывался. Это не было каким-то выбором - или музыка или преподавание в школе, джинсы или костюмы. Музыка всегда будет частью моей жизни.

- Но ты ушел из группы. Ты перестал одеваться как панк!

Папа вздохнул.

- Все не так уж сложно. Просто прошел этот период жизни. Время ушло. Мне даже не пришлось спрашивать себя  об этом дважды, что бы там ни  себе не думали Генри и дедушка. Иногда выбор делаешь ты, а иногда выбор делает тебя. Чувствуешь разницу?

И тут я подумала о виолончели. О том, что иногда я не понимала, почему  играла именно на ней, а в какие-то моменты мне казалось,   словно это виолончель выбрала меня. Я кивнула и с улыбкой вернулась к игре.

- Ты в дамках, папа. - сказала я.

4:57 утра

Я не могу перестать думать о «В ожидании мести». Прошли годы с тех пор, как я слушала или думала об этой песне, но после того, как дедуля ушел, я напевала  ее про себя снова и снова. Папа написал эту песню давным-давно, но сейчас кажется, будто он написал ее вчера. Словно он писал оттуда, где он сейчас. Как будто в ней было секретное сообщение для меня. Как иначе объяснить этот текст? «Я не выбираю. Я просто сбегаю  с поля битвы…»

Что это значит? Какая-то инструкция? Подсказка о том, что мои родители выбрали бы для меня, если бы могли? Я стараюсь думать об этом с их точки зрения. Я знаю, что они хотели бы быть со мной, в конце концов, быть снова все вместе, для всех нас. Но я понятия не имею, произойдет ли это после смерти, и если да, когда именно это случится: сегодня или когда мне  будет семьдесят. Чего бы они хотели для меня сейчас? Как только я задаю себе этот вопрос, тотчас же  вижу мамино лицо, дышащее яростью. Она была бы вне себя от одной только моей мысли о чем-то ином, кроме как остаться. Но папа, он знал, что значит «выйти из боя». Может быть, как и дедуля, он бы понял, почему я не уверена, что Могу это сделать.

Я пою песню, словно в ее строчках зашифрованы инструкции, музыкальная дорожная карта с указаниями, куда мне идти и как туда попасть.

Я пою и концентрируюсь, пою и думаю так усиленно, что едва замечаю возвращение Уиллоу в палату интенсивной терапии, едва обращаю внимание на то, что она разговаривает с сердитой медсестрой, едва распознаю стальную решимость в ее тоне.

Если бы я обратила внимание, я, возможно, поняла бы, что Уиллоу обрабатывает медсестру, чтобы та  разрешила Адаму навестить меня. Если бы я обратила внимание, я, возможно, успела бы удрать до того, как Уиллоу это - как всегда - удалось.

Я не хочу сейчас его видеть. Я имею в виду, конечно, хочу. Жажду. Но я знаю, что если я увижу его, то потеряю последний клочок спокойствия, который подарил мне дедуля, когда  сказал, что я могу уйти. Я пытаюсь найти в себе силы сделать то, что я должна сделать. А Адам все только усложнит. Я пытаюсь встать, чтобы смыться, но что-то случилось со мной с тех пор, как я вернулась из операционной. У меня больше нет сил двигаться. Мне приходится прикладывать  все усилия, чтобы ровно сидеть в кресле. Я не могу убежать; все, что я могу сделать, это спрятаться. Я подтягиваю колени к груди и закрываю глаза.

И слышу, как медсестра Рамирез разговаривает с Уиллоу.

- Я приведу его, - говорит она. На этот раз сердитая медсестра не приказывает ей вернуться обратно к своим пациентам.

- Было довольно глупо притащиться раньше, -  слышу я, как она говорит Адаму.

- Знаю, - отвечает Адам. Его голос больше похож на хриплый шепот (как обычно после особенно горлораздирающего концерта). – Я был в отчаянии.

- Нет, ты был романтиком, - ответила она ему.

- Я был идиотом. Они говорили, что ей стало лучше. Что ее сняли с аппарата ИВЛ. Что она окрепла, но когда я пришел сюда, ей стало хуже, они сказали, что ее сердце остановилось на операционном столе… - Адам затихает.

- И все началось сначала. У нее перфорация кишечника и его содержимое вместе с желчью медленно поступало в брюшную полость, выводя из строя все органы. Обычное явление и совершенно  не связанное с тобой. Мы вовремя успели остановить процесс, и  это главное.

- Но ей становилось лучше, - шепчет Адам. Голос его звучит так по-детски и так расстроенно,   как у Тедди, когда у того было расстройство желудка.

- А когда я вошел, она почти умерла. - Его голос срывается в рыдание. Этот звук будоражит меня, как ведро ледяной воды, вылитое мне за пазуху. Адам считает, что он сделал это со мной? Нет! Что за абсурд?! Он сильно ошибается.

- И я почти  не  осталась в Пуэрто-Рико, чтобы выйти замуж за толстого глупого одноклассника, - вздыхает медсестра. – Но не вышла. И у меня теперь другая жизнь. Почти не имеет значения. Ты должен взять ситуацию в свои руки. Она все еще здесь. Она отдергивает занавеску у моей постели.

- Входи, - говорит она Адаму.

Я заставляю себя поднять голову и открыть глаза. Адам. Бог мой, даже в таком состоянии он прекрасен. Его глаза подернуты усталостью. Он зарос щетиной настолько, что если бы мы целовались, она бы ободрала мой подбородок. На нем  типичная для группы форма из футболки, сильно обтягивающих, непонятно на чем держащихся брюк, и баскетбольных Конверсах, а на плечи  накинут клетчатый шарф дедули.

Когда он впервые видит меня, он бледнеет, словно я какое-то отвратительное Существо из Черной Лагуны. Выгляжу я довольно паршиво, снова подключенная  к ИВЛ и десяткам других трубок, обмотанная бинтами после последней операции с просачивающейся сквозь них кровью. Но через секунду Адам громко выдыхает и он снова  просто Адам. Он озирается, словно что-то уронил, а затем находит то, что искал: мою руку.

- Господи, Миа, у тебя руки ледяные. - Он садится на корточки, берет мою правую руку в свою, и осторожно, чтобы не потревожить мои трубки и провода, приближается губами к нашим переплетенным рукам, вдувает теплый воздух в убежище, созданное им.

- Ты и твои сумасшедшие руки.- Адам всегда удивлялся, как, даже в середине лета, даже после самых жарких свиданий, мои руки оставались холодными. Я объясняла ему, что это из-за плохого кровообращения, но он не купился, потому что мои ноги, как правило, теплые. Он говорил, что у меня бионические руки, именно поэтому я такая хорошая виолончелистка.

Я наблюдаю, как он греет  мои руки, точно так же,  как делал тысячу раз до этого. Я вспоминаю самый первый раз, когда он это сделал; в школе, сидя на лужайке, так, словно это была самая естественная вещь в мире. Я также помню, как он впервые сделал это на глазах у моих родителей.

Мы сидели на крыльце, в канун Рождества, и пили сидр.  На улице было ужасно холодно.   Адам взял  мои руки и подул на них. Тедди захихикал. Мама и папа ничего не сказали, только обменялись быстрыми взглядами, чем-то личным, известным только им двоим, а затем мама печально улыбнулась, глядя на нас.

Я задаюсь вопросом: если бы я постаралась, я могла бы почувствовать его прикосновение сейчас? Если бы я могла лечь поверх самой себя в постели, смогла бы я снова стать единым целым с моим телом? Тогда бы я почувствовала его? Если бы я дотянулась своей призрачной рукой до его руки, он бы почувствовал меня? Согрел бы он руки, которые не может видеть?

Адам отпускает мою руку и делает шаг вперед, чтобы посмотреть на меня. Он стоит так близко, что я почти чувствую его запах, и меня охватывает непреодолимое желание прикоснуться к нему. Это основной, первобытный и всепоглощающий рефлекс, подобный тому, как ребенок нуждается в груди своей матери. Хотя я знаю, что если мы коснемся друг друга, начнется новый раунд перетягивания каната - тот, который будет еще более болезненным, чем более-менее спокойный предыдущий, который я и Адам вели последние несколько месяцев.

Адам что-то бормочет. Тихо, снова и снова, он говорит: пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Наконец, он останавливается и вглядывается в мое лицо.

- Пожалуйста, Миа, - умоляет он. – Не заставляй меня писать песню.

***

Я никогда не ждала того, что влюблюсь. Я никогда не относилась к тем девушкам, которые влюбляются  в рок-звезд или фантазируют о свадьбе с Брэдом Питтом. Я отчасти смутно осознавала, что, однажды я, наверное, буду встречаться с парнями (в колледже, если прогноз Ким чего-то стоит) и выйду замуж. Я не была полностью невосприимчива к прелестям противоположного пола, но я и не была одной из тех романтичных красоток, которые лелеяли розовые конфетные мечты о влюбленности.

Даже когда я влюбилась – на полную катушку, насыщенной, не-могу-стереть-с-лица-тупую-ухмылку любовью - я в самом деле не осознавала, что происходит. Когда я была с Адамом, по крайней мере, после тех первых нескольких неловких недель, мне было так хорошо, что я даже не утруждала себя размышлениями о том, что происходит со мной, с нами. Все  казалось естественным и правильным, как погружение в горячую пенистую ароматную ванну. Что отнюдь не означало, будто мы не ссорились. Мы спорили о многих вещах: о том, что он недостаточно любезен с Ким, о том, что я необщительна на концертах, о том, что он слишком быстро водит машину, о том, что я тайком собирала и прятала от него  обложки журналов. Я расстраивалась, что он никогда не писал песен обо мне. Он утверждал, что  не очень хорош в написании сильных песен о любви: -  Если ты хочешь песню, тебе придется мне изменить, или что-то типа того, - сказал он, прекрасно зная, что этого не произойдет.

И все же этой осенью Адам и я начали ссориться по-другому. На самом деле, это была даже не ссора. Мы не кричали. Мы даже едва спорили, но змея напряженности тихо скользнула в нашу жизнь. И судя по всему, все началось с моего прослушивания в Джуллиард.

- Так ты сразила их наповал? - спросил меня Адам, когда я вернулась. - Они берут тебя с полной стипендией?

Меня не покидало ощущение, что меня возьмут - еще до того, как я сказала профессору Кристи о комментарии одного судьи: «давно у нас не было девушек из глубинки Орегона», -  и  даже раньше, чем она глубоко выдохнула, поскольку была уверена, что это являлось молчаливым  обещание меня принять. Что-то случилось с моей игрой на том прослушивании; я пробилась сквозь какие-то невидимые барьеры и смогла, наконец-то, играть свои произведения так, как я слышала их в своей голове, и результат был просто превосходным: психические и физические, технические и эмоциональные стороны моих способностей, в конце концов, соединились. Потом, по дороге домой, когда мы с дедулей приближались к границе между Калифорнией и Орегоном, меня озарила внезапная вспышка – я увидела саму себя, тащившую виолончель по Нью-Йорку. И это было подобно тому, словно я знала, и эта уверенность поселилась внутри  меня, теплый, греющий душу секрет. Я не из той породы людей, которые склонны к предчувствиям или самоуверенности, так что я подозревала, что в этой вспышке было что-то большее, чем просто примитивное мышление.

- Все прошло хорошо, - сказала я Адаму, и едва я это произнесла,  то поняла, что я только что, в открытую, впервые солгала ему, и что это отличается от всей предыдущей лжи – по ошибке или простому умалчиванию, которую я практиковала раньше.

Я не позаботилась о том, чтобы сообщить Адаму, что изначально собиралась поступать в Джуллиард,  и это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд.

Прежде, чем я послала туда анкету, мне приходилось играть каждую свободную минуту с профессором Кристи, чтобы как следует отрепетировать  концерт Шостаковича и две сюиты Баха. Когда Адам спрашивал меня, чем же я была так занята, я нарочно давала расплывчатые оправдания о необходимости разучивания новых произведений. Я оправдывала себя тем, что технически это было правдой. И тогда профессор Кристи организовала для меня запись в университете, чтобы я смогла послать в  Джуллиард компакт-диск высокого качества. Я должна была быть в студии в семь часов утра в воскресенье; накануне  вечером я притворилась, будто приболела, и сказала Адаму, что ему, пожалуй, не стоит оставаться на ночь. Я оправдывала и эту выдумку тоже. Я плохо себя чувствовала из-за того, что  очень сильно нервничала. Так что, в сущности, это не было ложью. И, кроме того, я считала, что в том, чтобы устраивать вокруг этого события большую суматоху, не было особого смысла. Ким я тоже ничего не сказала, поэтому беспокоиться о том, будто  Адама я обманываю каким-то особенным образом, не приходилось.

Но когда я сказала ему, что на прослушивании все прошло хорошо, у меня появилось чувство, будто я увязаю в зыбучих песках, и, что если я сделаю еще один шаг, то мне уже не освободиться, и я буду тонуть, пока не задохнусь. Так что я сделала глубокий вдох и вернула себя на твердую землю.

- На самом деле, это не так, - сказала я Адаму. – Я действительно хорошо выступила. Я играла лучше, чем когда-либо в своей жизни.  Я играла, словно одержимая.

Первой реакцией Адама была гордая улыбка.

- Хотел бы я на это посмотреть.- Но затем его глаза омрачились, а  уголки  губ опустились.

-  Почему ты промолчала? - спросил он. – Почему  не позвонила мне после прослушивания, чтобы похвастаться?

- Я не знаю, - ответила я.

- Ну, это хорошая новость, - сказал Адам, пытаясь замаскировать свою боль. –  Мы должны это отпраздновать.

- Хорошо, давай отпразднуем, - сказала я с показным весельем. – В субботу мы можем поехать в Портленд. Сходить в Японские сады, а потом поужинать в «Тай Бо».

Адам состроил гримасу:

- Я не могу. В эти выходные мы играем в Олимпии и Сиэтле. Мини-тур. Помнишь? Я хотел бы, чтобы ты пришла, но  не знаю, будет ли это для тебя считаться  праздником. Но я вернусь в воскресенье поздно вечером. Я могу встретиться с тобой в Портленде в воскресенье вечером, если хочешь.

- Я не могу. Я выступаю со струнным квартетом в доме одного профессора. Как насчет следующей недели?

Адам выглядел огорченным.

- Все следующие выходные мы будем в студии, но мы можем сходить куда-нибудь на неделе. Куда-нибудь здесь. В мексиканский ресторан.

- Конечно, мексиканский ресторан, - ответила я.

Двумя минутами ранее мне даже не хотелось праздновать, но сейчас я чувствовала себя удрученной и оскорбленной переносом ужина на середину недели и в то же самое место,  где мы обычно ужинали

Когда прошлой весной Адам закончил среднюю школу  и переехал от родителей в Дом Рока, я не ожидала, что многое изменится. Он все также жил по соседству. И мы все также постоянно  виделись. Я скучала по нашим встречам в музыкальном  крыле, но я с облегчением отнеслась к тому, что наши отношения уже не будут на виду у всей школы.

Но когда Адам переехал в Дом Рока и поступил в колледж, все изменилось, хотя вовсе и не по причинам, о которых я думала. В начале осени, пока Адам привыкал к студенческой жизни, дела Shooting Star вдруг пошли в гору. Группе предложили контракт со звукозаписывающим лейблом средней руки, базирующимся в Сиэтле, и теперь они были заняты в студии звукозаписи. Они также играли больше концертов, которые каждые выходные собирали все больше людей. Все было так сумбурно, что Адам пропустил половину занятий своего курса и посещал занятия лишь время от времени и, если все будет продолжаться в том же духе, он подумывал о том, чтобы бросить колледж совсем.

- Второго шанса у меня не будет, - говорил он мне.

Я искренне радовалась  за него. Я знала, что Shooting Star была чем-то особенным; больше, чем просто группа студенческого городка. Меня не заботили увеличивающиеся прогулы Адама, тем более, после того, как он ясно дал понять, насколько они заботили его. Но, так или иначе, перспектива учебы в Джуллиарде изменила положение вещей – я начала беспокоиться. Что, в принципе, не имело смысла, поскольку наши уровни сравнялись. Теперь и со мной произошло кое-что захватывающее.

- Мы можем съездить в Портленд через пару недель, - пообещал Адам. – Когда включат все праздничное освещение.

- Хорошо, - угрюмо сказала я.

Адам вздохнул. – Все усложняется, да?

- Да. Наши графики слишком перегружены, - сказала я.

- Я не это имел в виду, - сказал Адам, поворачивая мое лицо к своему, чтобы встретиться со мной взглядом.

- Я знаю, что ты не это имел в виду, - ответила я, но потом в горле появился ком, и я не могла больше говорить.

*   *   *

Мы старались разрядить обстановку, говорить об этом, избегая разговоров об этом, пытались находить шутливые оправдания.

- Ты знаешь, я читал в «США Ньюс энд Уорлд Рипорт», что в университете Уилламитт хороший музыкальный курс, -  сообщил мне Адам. – Это в Салеме, который явно сейчас становится все более и более значимым.

- По данным кого? Губернатора? - ответила я.

-Лиз нашла там несколько хороших вещей в винтажном магазине одежды. И ты знаешь, если где-то появляются  винтажные магазины, так и до  хипстеров  недалеко.

- Ты забываешь, что я не хипстер, - напомнила я ему.- Но если уж говорить об этом, возможно, Shooting Star лучше переехать в Нью-Йорк. В том смысле,  что это сердце панк-движения. The Ramones. Blondie. Мой тон был поверхностным и кокетливым; игра, достойная «Оскара».

- Это было тридцать лет назад, - сказал Адам. – И даже если бы я хотел переехать в Нью-Йорк, не факт, что остальные участники группы тоже. Он с грустью разглядывал свои ботинки и я поняла, что шутливая часть нашего разговора закончилась. Мой желудок задрожал, но я чувствовала, что это всего лишь закуска перед полной порцией сердечных страданий, которые, по моим ощущениям, будут поданы в самое ближайшее время.

Адам и я никогда не были парой, обсуждающей будущее, и  то, что будет с нашими отношениями, но сейчас, когда все вдруг стало таким  неопределенным, мы избегали разговоров обо всем, что касалось более отдаленного будущего, нежели несколько недель,  и от этого  наши разговоры  стали такими же высокопарными и неловкими, какими они были в самом начале наших отношений; до того, как вошли в колею.

Осенью я случайно обнаружила красивое шелковое платье в стиле 30-х годов в винтажном магазине, где папа покупал свои костюмы, и я уже собралась показать его Адаму и спросить, не думает ли он, что мне стоит надеть его на выпускной бал -  но выпускной бал в июне и, может быть, Адам будет на гастролях в июне, или, может быть, я буду слишком занята подготовкой к поступлению в Джуллиард, так что я ничего не сказала. Вскоре после этого Адам пожаловался на свою дряхлую гитару, говоря, что он хотел бы получить старинный Gibson SG, и я предложила подарить ее ему на день рождения. Но потом он сказал, что эти гитары стоят тысячи долларов и, к тому же, его день рождения только в сентябре, и то, как он произнес Сентябрь, прозвучало как приговор судьи о тюремном заключении.

Несколько недель назад мы вместе пошли на вечеринку в честь  Нового Года. Адам напился, а когда пробила полночь, он горячо поцеловал меня.

- Обещай мне. Обещай мне, что следующий Новый год  ты встретишь со мной, -  прошептал он мне на  ухо.

Я хотела было объяснить, что даже если я поступлю в Джуллиард, то все равно проведу Рождество и Новый год дома, но потом  поняла, что смысл не в этом. Поэтому я пообещала ему, так как хотела, чтобы это было правдой – хотела так же, как он. И я поцеловала его в ответ так сильно, словно  пыталась соединить наши тела через наши губы.

В первый день нового года я пришла домой и увидела остальных членов моей семьи, собравшихся на кухне с Генри, Уиллоу и ребенком. Папа готовил завтрак: хаш из копченого лосося, его фирменное блюдо.

Когда Генри увидел меня, то покачал головой.

- Посмотрите на детей. Кажется, как будто только вчера появление дома в восемь утра в Новый Год казалось слишком ранним. Теперь я бы убил за то, чтобы поспать до восьми.

- Мы не досидели даже до полуночи, - призналась Уиллоу, подбрасывая ребенка на коленях. – И это хорошо, потому что эта маленькая леди решила начать свой новый год в пять тридцать.

- Я не спал до полуночи! - закричал Тедди. - Я видел по телевизору, как падал шар в двенадцать. Это в Нью-Йорке, ты знаешь? Если ты переедешь туда, ты возьмешь меня с собой посмотреть, как он падает вживую? - спросил он.

- Конечно, Тедди, - ответила я, изображая  энтузиазм. Идея моего переезда в Нью-Йорк становилась  все более и более реальной и, хотя на самом деле я впадала от этого в  волнительный восторг, чувство было двояким, потому что перспектива провести Сочельник с Тедди почему-то заставляла меня чувствовать себя ужасно одинокой.

Мама посмотрела на меня, изогнув брови дугой.

- Сегодня первый день Нового года, поэтому я не буду наказывать тебя за то, что ты пришла домой только сейчас. Но если у тебя похмелье, ты под домашним арестом.

- Нет у меня никакого похмелья. Я выпила всего одно пиво. Я просто устала.

- Просто устала, да? Уверена? - Мама схватила меня за запястье и повернула к себе. При виде моего страдающего лица, она склонила голову набок, как бы спрашивая: «Ты в порядке?» Я пожала плечами и немного прикусила губу, чтобы не растерять остатки самообладания. Мама кивнула,  протянула мне чашку кофе и подвела меня к столу. Она положила мне на  тарелку хаш и толстый ломоть дрожжевого хлеба и, хотя мне сложно было представить, что я  могу быть голодна, мой рот наполнился слюной,  в животе заурчало, и я вдруг действительно почувствовала голод. Я ела молча, а мама все это время смотрела на меня. После того, как все поели, мама отправила всех остальных в гостиную смотреть Парад роз по телевизору.

- Все вон, - приказала она. – Мы с Мией будем мыть посуду.

Как только все вышли, мама повернулась ко мне и я просто рухнула  на нее, рыдая и выпуская все напряжение и неопределенность последних нескольких недель. Она молча стояла, позволяя мне размазывать слезы по своему свитеру. Когда я остановилась, она протянула мне губку.

- Ты моешь. Я вытираю. Мы будем говорить. Всегда считала, что это успокаивает. Теплая вода, мыло.

Мама взяла кухонное полотенце и мы приступили к работе. И я рассказала ей об Адаме и обо мне.

- У нас были совершенные полтора года, - сказала я. – Настолько совершенные, что я даже не задумывалась о будущем. О том, что оно разведет нас в разных направлениях.

Мамина улыбка была печальной и понимающей.

– Я думала об этом.

Я повернулась к ней. Она смотрела в окно, наблюдая за парой воробьев, купающихся в луже. – Я помню прошлый год, когда Адам приезжал в Сочельник. Я сказала твоему отцу, что ты влюбилась слишком быстро.

- Знаю, знаю. Что глупый ребенок знает о любви?

Мама перестала вытирать сковороду.

– Я не это имела в виду. Как раз наоборот. Ты и Адам никогда не производили на меня впечатление типичного примера отношений «средней школы», - сказала мама, изображая руками кавычки. – У вас не было ничего похожего на пьяные совокупления на заднем сидении Шевроле какого-то парня, что подразумевали отношения в то время, когда я училась в средней школе. Вы, ребята, казалось, да до сих пор кажется влюблены по-настоящему, глубоко. - Она вздохнула. - Но семнадцать - неудобное время, чтобы влюбляться.

От таких слов я улыбнулась  и напряжение в желудке  немного ослабло.

- Расскажи мне об этом, - попросила я. – Хотя, если бы мы оба не были музыкантами, мы могли бы пойти в колледж вместе и все было бы хорошо».

- Это отговорка, Миа, - возразила мама. – Все отношения непросты, это как с музыкой, иногда у вас гармония, а иногда какофония. Но про музыку ты и сама знаешь, поэтому не мне тебе об этом рассказывать.

-  Полагаю, ты права.

- Да брось, музыка соединила вас вместе. Мы с твоим отцом всегда так думали. Вы оба были влюблены в музыку, а затем вы влюбились друг в друга. Это было немного похоже на то, как было у нас с отцом. Я не играла, но я слушала. К счастью, я была немного старше, когда мы встретились.

Я никогда не рассказывала своей маме, что сказал Адам ночью после концерта Йо-Йо Ма, когда я спросила его: Почему я? Насколько сильно музыка была частью всего этого.

- Да, но теперь я чувствую, что музыка собирается нас разлучить.

Мама покачала головой.

–Чушь собачья. Музыка не может этого сделать. Жизнь может предложить вам разные дороги. Но каждый из вас сам будет решать, какую из них выбрать.- Она повернулась ко мне. – Адам не пытается удержать тебя от поступления в Джуллиард, нет?

- Не больше, чем я пытаюсь заставить его переехать в Нью-Йорк. И все это смешно в любом случае. Я, может, еще никуда и не пойду.

- Да, возможно. Но куда-то же ты пойдешь. Я думаю, со всеми это случается. И то же самое касается Адама.

- По крайней мере, он может уезжать, продолжая жить здесь.

Мама пожала плечами. – Может быть. Пока, во всяком случае.

Я закрыла лицо руками и покачала головой. - Что я буду делать? – простонала я. – Мне кажется, что я участвую в состязании по перетягиванию каната.

Мама одарила меня сочувственной гримасой. – Я не знаю. Но я знаю, что если ты хочешь остаться и быть с ним, я бы поддержала тебя, хотя, возможно, это только слова, потому что я не думаю, что ты в состоянии отказаться от Джуллиарда. Но я бы поняла, если бы ты выбрала любовь: любовь к Адаму, или любовь к музыке. В любом случае ты выиграешь. И в любом случае проиграешь. Что я могу тебе сказать? Сука-любовь.

После этого Адам и я говорили об этом  лишь один раз. Мы были в Доме Рока, сидели на его кровати. Он перебирал струны своей акустической гитары

- Я могу и не поступить», - сказала я ему. – Тогда я могла бы закончить школу здесь, с тобой. В некотором смысле, я надеюсь, что меня не возьмут, тогда мне не придется выбирать.

- Если ты поступила, выбор уже сделан, не так ли? - спросил Адам.

Верно, так оно и было. Я бы поехала. Что вовсе не значило, что я разлюбила бы Адама или что мы бы расстались, но и мама, и Адам были правы. Я бы не смогла отказаться от учебы в  Джуллиарде.

Адам молчал с минуту, бренча на гитаре так громко, что я еле услышала, когда он произнес:

- Я  не хочу быть парнем, который не хочет, чтобы ты уезжала в Джуллиард. Если бы карты легли по-другому, ты бы позволила мне уйти.

- Я как бы уже позволила. В некотором смысле, ты уже ушел. В свой собственный Джуллиард, - сказала я.

- Я знаю, - тихо произнес Адам. – Но я все еще здесь. И все еще безумно влюблен в тебя.

-Я тоже, - сказала я. А потом мы  какое-то время не разговаривали, пока Адам наигрывал незнакомую мелодию. Я спросила его, что он играет.

- Я называю это блюзом «Моя-девушка-уезжает-в-Джуллиард-оставляя-мое-панковское-сердце-разорванным-в-клочья», - сказал он, распевая название преувеличенно звонким голосом. Потом он улыбнулся той самой бесхитростной застенчивой улыбкой, которая, как я чувствовала, исходила из самой искренней его части. -  Я шучу.

- Это хорошо, - произнесла я.

-Ну да, - добавил он.

5:42 утра

Адам ушёл. Он вдруг вылетел из палаты, крикнув сестре Рамирез, что забыл кое-что важное и вернётся, как только сможет. Он был уже за дверями, когда она крикнула в ответ, что заканчивает работу. Вернее, сестра Рамирез уже ее закончила, но перед уходом сообщила сестре, сменившей Старую Ворчунью, что «молодому человеку в узких брюках и со спутанными волосами» разрешено посещать меня, когда он вернётся.

Но это не так уж и важно. Ведь теперь Уиллоу устанавливает правила. Всё утро она «вводила войска». Следом за бабушкой, дедушкой и Адамом заглянула тётя Патриция. Потом были тётя Диана и дядя Грэг. Затем пожаловали мои двоюродные братья и сёстры. Уиллоу бегает туда-сюда, глаза блестят. Она что-то замышляет, но что именно – показать ли меня близким, чтобы поддержать продолжение моего земного существования или же она просто привела их попрощаться – не могу сказать.

Теперь очередь Ким. Бедная Ким. Она выглядит так, словно спала в мусорном контейнере. Её волосы в полнейшем беспорядке, и из растрёпанной косы выбилось больше волос, нежели остаётся заплетёнными. На ней один из свитеров, как она говорит, цвета детской неожиданности – зеленовато-серовато-коричневатая слежавшаяся бугорчатая масса – какие ей всегда покупает мама. Поначалу Ким смотрит на меня, щурясь, словно я – яркий, слепящий свет. Но потом она как будто приспосабливается к свету и решает, что, хотя я, может, и выгляжу как зомби, и хотя повсюду трубки, торчащие из каждого отверстия, и хотя на моём тонком одеяле кровь, просочившаяся сквозь бинты, я по-прежнему Миа, а она по-прежнему Ким. А что Миа и Ким любят делать больше всего на свете? Болтать.

Ким садится в кресло рядом с моей кроватью.

– Как дела? – спрашивает она.

Не знаю. Я измучена, но в то же время визит Адама привёл меня в состояние… Не знаю, чего. Возбуждения. Тревоги. Пробуждения, определённо пробуждения. Хотя я и не могла чувствовать его прикосновений, присутствие Адама так или иначе всколыхнуло меня. И едва я начала испытывать благодарность за то, что он здесь - как он сбежал, словно преследуемый самим дьяволом. Последние десять часов Адам провёл в попытках попасть сюда, чтобы увидеть меня, а теперь, когда ему это удалось, он ушёл через десять минут после прихода. Может быть, я напугала его. Возможно, он не хочет иметь со мной дела. Пожалуй, я здесь не единственная, на кого не стоит тратить время. А ведь я провела весь последний день, мечтая о том, чтобы Адам пришёл ко мне, и когда он, наконец, попал в отделение интенсивной терапии, то, будь у меня силы, я сбежала бы.

– Не поверишь, что за сумасшедшая это была ночь, – произнесла Ким. А затем стала рассказывать. Об истерике своей мамы, о том, как она устроила её прямо перед моими родными, которые оказались снисходительны ко всему. О ссоре, которая у них случилась возле театра Роузленд в присутствии множества панков и хипстеров*. Когда Ким прикрикнула на свою плачущую мать «возьми себя в руки и начинай поступать как взрослый человек», а затем с гордым видом отправилась в клуб, оставив потрясённую миссис Шейн на краю тротуара, парни в шипованной коже и с флюоресцирующими волосами приветствовали её одобрительными возгласами и делали «дай пять». Она рассказывает мне об Адаме, о его решении приехать, чтобы увидеть меня, о том, как, когда его выгнали из отделения интенсивной терапии, он заручился поддержкой своих друзей-музыкантов, которые оказались вовсе не чванливыми тусовщиками, какими она их представляла. А потом Ким рассказала о том, что ко мне в больницу приходила настоящая рок-звезда.

Конечно, я была в курсе почти всего, о чём рассказывает Ким, но ведь она никак не могла этого знать. К тому же, мне нравится, как подробно она излагает для меня события дня. Нравится, что Ким разговаривает со мной как обычно, как раньше бабушка, просто болтая, обсуждая свежие слухи, словно мы вместе сидим на моей веранде, попивая кофе (или ледяной карамельный фраппуччино в случае Ким) и навёрстывая упущенное.

Не знаю, помнишь ли после смерти, о том, что произошло с тобой при жизни. Есть определённая логика в том, что ты не будешь этого помнить. Тогда, будучи мёртвым, будешь чувствовать себя так, как до рождения, а это состояние, надо сказать, представляет собой бесконечное небытие. Однако, по крайней мере, для меня, годы до рождения не являются абсолютной пустотой. Время от времени мама или папа будут рассказывать какие-нибудь истории: о том, как папа поймал вместе с дедушкой своего первого лосося, и о том, что мама помнит потрясающий концерт группы Dead Moon, на который они с папой ходили на первом свидании, и у меня возникнет непреодолимое мощнейшее дежавю. Не в том смысле, что я уже слышала эту историю прежде, а в том смысле, что я пережила эти события. Я могу представить себя сидящей на берегу реки в тот момент, когда папа вытаскивает из воды ярко-розового лосося, хотя папе было в то время всего двенадцать лет. Или я могу слышать реакцию зрителей, когда Dead Moon исполняют песню «Скончался, не приходя в сознание» в кафе «Рентгеновский луч», хотя я никогда не видела живого выступления Dead Moon, да и кафе «Рентгеновский луч» закрылось ещё до моего рождения. Но иногда воспоминания воспринимаются так живо, так интуитивно, так субъективно, что я путаю их со своими собственными.

Я никогда никому не говорила об этих «воспоминаниях». Мама, наверное, сказала бы, что я находилась там – как одна из яйцеклеток в её яичниках. Папа пошутил бы, что они с мамой слишком много раз мучили меня своими историями и непреднамеренно промыли мне мозги. А бабушка сказала бы, что, возможно, я присутствовала там как ангел до того, как решила стать ребёнком мамы и папы.

Но сейчас я задумываюсь над этим. И сейчас я надеюсь. Потому что, когда я умру, то хочу помнить Ким. И хочу помнить её такой: рассказывающей забавную историю, ссорящуюся со своей сумасбродной матерью, приветствуемую панками, являющуюся хозяйкой положения, обнаруживающую в себе достаточно сил, которые в себе даже не подозревала

Адам – совсем другое дело. Запомнить Адама было бы подобно тому, чтобы снова потерять его, не знаю, смогу ли я помимо всего прочего вынести ещё и это.

Ким подходит к операции по отвлечению внимания, когда Брук Вега с дюжиной отборных панков нагрянули в больницу. Она говорит, что до того, как они попали в отделение интенсивной терапии, она очень боялась влипнуть в неприятности, но когда ворвалась в палату, то приободрилась. Когда охрана схватила Ким, она совсем не боялась.

– Я продолжаю думать, что самое худшее из того, что могло случиться? Я попадаю в тюрьму. У мамы истерика. Я под домашним арестом на целый год, – на минуту Ким замолкает. – Но после того, что случилось сегодня, ничего более страшного произойти не может. Даже заключение в тюрьму – пустяк по сравнению с тем, чтобы потерять тебя.

Я понимаю, Ким говорит это, чтобы попытаться подержать во мне жизнь. Скорее всего, она не осознаёт, что каким-то странным образом её комментарий освобождает меня, совсем как дедушкино разрешение. Знаю, для Ким моя смерть станет кошмаром, но я также думаю о том, что она сказала: о том, чтобы не бояться, о том, что тюрьма не сравнится с моей потерей. И вот почему я знаю, что с Ким всё будет хорошо. Моя смерть причинит ей боль, такую, которая поначалу не будет ощущаться по-настоящему, а когда будет, то от неё перехватит дух. Остаток выпускного класса Ким будет, наверное, отстойным, что касается получения всех этих надоедливых  выражений сострадания о смерти-твоей-лучшей-подуги, которые будут сводить её с ума, потому что мы действительно самые близкие школьные подруги друг для друга. Но она справится. Она уедет из Орегона. Поступит в колледж. Обретёт новых друзей. Влюбится. Станет фотографом, таким, которому никогда не приходится летать на вертолётах. И держу пари, она станет сильнее благодаря тому, что теряет сегодня. У меня есть ощущение, что, пережив однажды что-то подобное, ты становишься чуточку более несгибаемым.

Знаю, это делает меня немного лицемерной. Если это так, не следует ли мне остаться? Пройти через это? Может быть, если бы у меня был некоторый опыт, может быть, если бы в моей жизни было больше потерь, я была бы лучше подготовлена к уходу. Не то, чтобы моя жизнь была идеальной. У меня были разочарования, я испытывала одиночество, и раздражение, и злость, и всю эту фигню, которую испытывает каждый. Но что касается большого горя, то эта участь меня миновала. Я никогда не была достаточно сильной, чтобы справиться с тем то, что мне придётся вынести, если я должна была бы остаться.

Сейчас Ким рассказывает мне о том, как была спасена Уиллоу от неминуемого ареста. Когда она описывает, как Уиллоу распоряжается всем в больнице, в её голосе столько восхищения. Я представляю, как Ким и Уиллоу становятся подругами, несмотря на разницу в возрасте в двадцать лет. Это делает меня счастливой – представлять их пьющими чай или идущими вместе в кино, всё ещё связанными друг с другом незримыми узами семьи, которой больше не существует.

Теперь Ким по пальцам перечисляет всех, кто присутствует в больнице или был здесь в течение дня.

– Твои бабушка и дедушка, тёти, дяди и двоюродные братья и сёстры. Адам и Брук Вега со всякими баламутами. Друзья Адама по группе – Майк, и Фитци, и Лиз, и её подруга Сара – все они, выйдя из отделения интенсивной терапии, спустились вниз в приёмную. Профессор Кристи, которая приехала и осталась на половину ночи прежде, чем уехать обратно, так что она смогла поспать пару часов, принять душ и провести несколько назначенных на утро приёмов. Генри с малышкой, которые сейчас в пути, потому что она проснулась в пять утра, и Генри позвонил нам и сообщил, что больше не может оставаться дома. И я с мамой, –  закончила Ким. – Вот это да! Я сбилась со счёта, сколько же было человек. Но их было немало. И ещё больше людей звонили и просили разрешения приехать, но твоя тётя Диана попросила их подождать. Она говорит, что мы сами себе порядком надоели. И я думаю под «мы» она подразумевает меня и Адама. – На какую-то долю секунды Ким умолкает и улыбается. Затем издаёт этот забавный звук, сочетание кашля и прочищения горла. Я и раньше слышала, как она издаёт этот звук, Ким делает так, когда собирается с духом, готовясь спрыгнуть со скалы в бодрящую речную воду.

– Я действительно понимаю, что в этом главное, – продолжает она. – Прямо сейчас в приёмной около двадцати человек. Некоторые из них приходятся тебе родственниками. Некоторые – нет. Но все мы твоя семья.

Теперь Ким останавливается. Наклоняется ко мне так близко, что пряди её волос щекочут моё лицо. Она целует меня в лоб.

- У тебя по-прежнему есть семья, – шепчет Ким.

Прошедшим летом мы принимали у себя гостей на стихийной вечеринке по случаю Дня труда. Это была горячая пора. Лагерь. Потом мы поехали в Массачусетс – в дом бабушкиной семьи. У меня было ощущение, что за всё лето я едва ли виделась с Адамом и Ким. Мои родители сокрушались, что несколько месяцев не виделись с Уиллоу, Генри и малышкой. «Генри говорит, она сегодня начала ходить», – упомянул папа в то утро. Мы все вместе сидели в гостиной перед вентилятором, пытаясь не расплавиться. В Орегоне стояла аномальная жара. Было всего десять утра, а температура уже поднялась до девяноста градусов**.

Мама взглянула на календарь.

– Ей уже десять месяцев. Куда бежит время? – потом она посмотрела на нас с Тедди. – Как это возможно, что у меня дочь, которая идёт в последний класс старшей школы? Как, чёрт возьми, может мой малыш идти во второй класс?

– Я не малыш, – вспыхнул явно обиженный Тедди.

– Простите, юноша, но Вы всегда будете моим малышом, если только у нас не будет ещё одного ребёнка.

– Ещё одного? – с притворной тревогой поинтересовался папа.

– Расслабься. Я шучу – по большей части, – ответила мама. – Посмотрим, что со мной станется, когда Миа уедет в колледж.

– В декабре мне исполнится восемь. Тогда я стану мужчиной, и тебе придётся называть меня Тед, – сообщил Тедди.

– Неужели? – засмеялась я, забрызгав себе нос апельсиновым соком.

– Мне Кейси Карсон так сказал, – объяснил Тедди, его губы сжались в полную решимости линию.

Мы с родителями вздохнули. Кейси Карсон был лучшим другом Тедди, и мы все его очень любили и считали, что его родители производят впечатление столь милых людей, что не понимали, как они могли дать своему ребёнку такое нелепое имя.

– Ну, уж если Кейси Карсон так сказал… – захихикала я, и мама с папой тоже засмеялись.

– Что смешного? – спросил Тедди.

– Ничего, мой мальчик, – ответил папа. – Это всё жара.

– А можно нам сегодня всё-таки включить оросительную установку? – попросил Тедди. Папа обещал, что днём он сможет побегать под оросительной установкой, несмотря на то, что этим летом губернатор просил всех жителей штата экономить воду. Эта просьба раздражала папу, который утверждал, что мы, жители Орегона, восемь месяцев в году страдаем от дождей, и должны быть навсегда освобождены от забот об экономии воды.

– Конечно, можно, – ответил папа. – Если хочешь, залей там всё.

Тедди выглядел умиротворённым.

– Раз малышка умеет ходить, то она может побегать со мной под оросительной установкой. Можно ей пойти со мной?

Мама посмотрела на папу.

– А это неплохая идея, – согласилась она. – Думаю, Уиллоу сегодня свободна.

– Мы могли бы устроить барбекю, – предложил папа. – Сегодня день труда, а готовку на гриле в эту жару, определённо, можно расценивать как труд.

– К тому же у нас полный морозильник стейков ещё с тех пор, когда твой отец решил заказывать только такое мясо, – добавила мама. – Почему бы и нет?

– Можно Адаму прийти? – спросила я.

– Конечно, – ответила мама. – В последнее время мы почти не видели твоего молодого человека.

– Знаю, – сказала я. – С группой начали происходить важные события.

В то время я была взволнована этим. Искренне и всецело. Бабушка совсем недавно посеяла во мне интерес к Джульярдской школе, но он не укоренился. Я ещё не решилась подавать туда документы. Отношения с Адамом ещё не стали запутанными.

– Если рок-звезда сможет вынести скромный пикник в обществе таких зануд, как мы, – пошутил папа.

– Если он может вынести такую зануду, как я, сможет вынести и таких зануд, как вы, – пошутила я в ответ. – Я думаю пригласить и Ким тоже.

– Чем больше компания, тем веселее, – сказала мама. – Устроим вечеринку как в старые добрые времена.

– Когда по земле ещё бродили динозавры? – спросил Тедди.

– Именно, – ответил папа. – Когда динозавры бродили по земле, и мы с вашей мамой были молоды.

Пришло около двадцати человек. Генри, Уиллоу, малышка, Адам, который привёл с собой Фитци, Ким, которая привела двоюродную сестру, приехавшую погостить из Нью-Джерси, плюс целая толпа друзей моих родителей, с которыми они не виделись целую вечность. Папа вытащил из подвала нашу старую жаровню и провёл послеполуденные часы, очищая её. Мы зажарили стейки и – это же Орегон – палочки из тофу и вегетарианские бургеры. Был ещё арбуз, который мы охладили в ведре со льдом, и салат из овощей с органической*** фермы, которую завёл кто-то из друзей мамы и папы. Мы с мамой испекли три пирога с дикой ежевикой, которую собрали я и Тедди. Мы пили пепси из старомодных бутылок, найденных папой в какой-то старой деревенской лавке, и, клянусь, еда была вкуснее, чем обычно. Может быть, так казалось, потому что было очень жарко, или потому что вечеринка была устроена в последнюю минуту, или, может, потому что всё вкуснее, когда приготовлено на гриле, но это было одно из тех угощений, которое точно знаешь, что не забудешь.

Когда папа включил оросительную установку для Тедди и малышки, то и все остальные решили побегать под её струями. Мы оставили её включённой на столь долгое время, что бурая трава превратилась в большую лужу скользкой грязи, и я задумалась, не может ли сам губернатор приехать и отчитать нас. Адам схватил меня, и, смеясь, мы закружились по лужайке. Было так жарко, что я даже не беспокоилась о том, чтобы переодеться в сухую одежду, просто продолжая поливаться водой всякий раз, когда становилась слишком потной. К концу дня мой сарафан был обречён. Тедди снял рубашку и грязью нарисовал на себе полосы. Папа сказал, что он похож на одного из мальчиков из «Повелителя мух»****.

Когда стало темнеть, бóльшая часть гостей ушла, чтобы успеть на фейерверк в университете или послушать играющую сегодня в городе группу Oswald Five-0. Остались немногие, включая Адама, Ким, Уиллоу и Генри. Когда похолодало, папа развёл на лужайке костёр, и мы поджаривали на нём зефир. Потом появились музыкальные инструменты. Папин барабан из дома, гитара Генри – из его машины, запасная гитара Адама – из моей комнаты. Все сидели рядом, распевая песни: папины песни, песни Адама, старые песни групп Clash и Wipers. Тедди танцевал вокруг нас, золотое пламя костра отражалось в его светлых волосах. Помню, как смотрела на всё это, и в груди возникло приятное ощущение, и я подумала: «Вот что значит чувствовать себя счастливой».

В какой-то момент папа и Адам перестали играть, и я заметила, что они о чём-то перешёптываются. Потом они пошли в дом, чтобы, как они заявили, принести ещё пива. Но когда вернулись, то принесли мою виолончель.

– О, нет, я не даю концертов, – сказала я.

– Мы не хотим, чтобы бы давала концерт, – возразил папа. – Мы хотим, чтобы ты сыграла вместе с нами.

– Ни за что, – ответила я. Адам иногда пытался добиться того, чтобы я сыграла вместе с ним, но я всегда отказывалась. Позже он стал шутить, что большее, на что я готова – это дуэт на воображаемой гитаре и воображаемой виолончели.

– Почему нет, Миа? – спросила Ким. – Разве ты такой сноб по части классической музыки?

– Дело не в этом, – сказала я, внезапно запаниковав. – Просто два этих стиля несовместимы.

– Кто так говорит? – с сомнением спросила мама, её брови приподнялись.

– Ага, кто бы мог подумать, что ты эдакий музыкальный сегрегационист? – пошутил Генри.

Взглянув на Генри, Уиллоу закатила глаза и повернулась ко мне.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, – сказала она, укачивая на коленях малышку, чтобы та заснула. –  Мне больше никогда не доведётся услышать твою игру.

– Давай, Миа, – подбодрил Генри. – Ты в кругу семьи.

– Конечно, давай, – добавила Ким.

Адам взял меня за руку и погладил пальцами мою ладонь.

– Сделай это ради меня. Я очень хочу сыграть с тобой. Хотя бы раз.

Я уже собиралась было покачать головой и снова сказать, что моей виолончели нет места среди импровизирующих гитар, нет места в панк-рок мире. Но потом посмотрела на маму, которая улыбалась мне, словно бросая вызов, и на папу, который постукивал по своему барабану, притворяясь равнодушным, чтобы не оказывать на меня никакого давления, и на подпрыгивающего Тедди – впрочем, я подумала, что он скакал из-за зефира, а не из-за желания услышать мою игру – и Ким, и Уиллоу, и Генри, все смотрели на меня так, словно для них это было действительно важно, а Адам смотрел с таким благоговением и гордостью, как и всегда, когда слушал мою игру. А я была немного напугана перспективой потерпеть фиаско, не быть гармоничной, сыграть плохо. Но все смотрели на меня со столь пристальным вниманием, так ждали, что я присоединюсь, и я поняла, что плохое звучание было не худшим из того, что могло бы случиться.

И я сыграла. И хотя вы никогда бы не подумали, но виолончель вполне сносно звучала с гитарами. На самом деле она звучала просто потрясающе.

* Хипстеры – обеспеченная городская молодёжь, интересующаяся элитарной культурой и искусством, модой, альтернативной музыкой и инди-роком, арт-хаусным кино, современной литературой.

** В США используется температурная шкала Фаренгейта, 90°F ≈ 32°С.

*** Органические фермерские хозяйства – фермерские хозяйства, которые сознательно не применяют химические удобрения, пестициды и т.п.

**** «Повелитель мух» – роман английского писателя Уильяма Голдинга, повествующий о группе детей, оказавшихся в результате авиакатастрофы на необитаемом острове.

7:16 утра

Утро. А в больнице рассвет иного рода -  шуршание покрывал, пробуждение. В некотором смысле больница никогда не засыпает. Свет никогда не выключают,  медсёстры остаются на ногах и, хотя снаружи ещё темно, вы можете сказать, что всё просыпается. Возвращаются доктора, поднимают мне веки, светят своими медицинскими фонариками, хмурятся, неразборчивым почерком делая пометки в моей карте, будто бы я обманула их ожидания.

Мне уже всё равно. Я устала от всего этого и скоро всё закончится. Социальная работница тоже вернулась к исполнению своих служебных обязанностей. Похоже, ночной сон не сильно ей помог: глаза по-прежнему опухшие, волосы в беспорядочных завитушках. Она читает мою медицинскую карту и слушает последние новости медсестёр о моей неспокойной ночи, что, кажется, делает её даже ещё более усталой. Возвращается и медсестра с иссиня-чёрной кожей. Она приветствует меня, говоря, как рада видеть меня этим утром и что думала обо мне прошедшей ночью, надеясь, что я буду здесь. Потом она заметила кровавое пятно на моём одеяле и, поцокав языком, поспешила принести новое.

После ухода Ким посетителей больше не было. Наверное, Уиллоу исчерпала людей, которые могли бы меня поддержать. Интересно, все медсёстры осведомлены об этих решительных действиях? Сестра Рамирез, несомненно, знала. И, думаю, медсестра, которая сейчас радом со мной, тоже знает, судя по тому, с какой радостью она исполняет свои обязанности оттого, что я пережила эту ночь. И Уиллоу, кажется, тоже понимает это, - что она уже всех провела через мою палату. Мне так нравятся эти медсёстры. Надеюсь, они не примут моё решение близко к сердцу.

Сейчас я так устала, что едва ли могу даже моргать. Всё это лишь вопрос времени, и часть меня удивляется, почему я откладываю неизбежное. Но я знаю, почему. Я жду, когда вернётся Адам. Кажется, он ушёл целую вечность назад, хотя прошёл, наверное, лишь час. Но Адам просил меня подождать, поэтому я буду ждать. Это самое малое, что я могу для него сделать.

Мои глаза закрыты, поэтому, прежде чем увидеть Адама, я слышу его. Слышу резкое, хриплое дыхание. Он дышит часто и тяжело, словно только что пробежал марафон. Затем я чувствую запах его пота, свежий мускусный аромат, который я, если бы могла, разлила во флаконы и использовала как духи. Я открываю глаза. Глаза Адама закрыты. Но его веки опухли и покраснели, поэтому я знаю, что он делал. Вот почему он ушёл? Плакать, чтобы я этого не видела?

Адам не столько садится в кресло, сколько падает в него, словно одежда, брошенная кучей на пол в конце долгого дня. Он закрывает лицо руками и глубоко дышит, чтобы успокоиться. Минуту спустя он опускает руки на колени.

– Просто послушай, – произносит Адам голосом, напоминающим звуки разлетающейся шрапнели.

Теперь я широко открываю глаза. Я сажусь, насколько это возможно. И слушаю.

– Останься, – на этом слове голос Адама прерывается, но он сдерживает эмоции и продолжает. – Нет слова, чтобы описать случившееся с тобой. В этом нет ничего хорошего. Но есть кое-что, ради чего стóит жить. И я не о себе говорю. Это просто… Не знаю. Может быть, я несу чушь. Знаю, я в шоке. Я понимаю, что не осознал ещё того, что случилось с твоими родителями, с Тедди… – когда Адам произносит «Тедди», его голос надламывается, и поток слёз льётся по лицу. И я думаю: я люблю тебя.

Я слышу, как Адам делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем продолжает:

– Всё, о чём я могу думать, – как несправедливо будет, если твоя жизнь окончится здесь, сейчас. Я имею в виду, я знаю, что она изменится навсегда, независимо от того, что происходит сейчас. И я не настолько глуп, чтобы думать, что могу исправить то, что не может исправить никто. Но я не могу смириться с мыслью, что ты не состаришься, не родишь детей, не поступишь в Джульярдскую школу, не сыграешь на виолончели перед огромной аудиторией так, что зрителей охватит такая дрожь, какую я ощущаю всякий раз, когда вижу, как ты поднимаешь смычок, всякий раз, когда вижу, как ты улыбаешься мне.

– Если ты останешься, я сделаю всё, чего бы ты ни пожелала. Я брошу группу, поеду с тобой в Нью-Йорк. Но если тебе нужно, чтобы я ушёл, я сделаю и это. Я разговаривал с Лиз, и она сказала, что, возможно, возврат к твоей прежней жизни будет слишком болезненным, что, может быть, тебе будет проще вычеркнуть нас из памяти. И это будет отстойно, но я приму это. Я смогу лишиться тебя подобным образом, если не потеряю тебя сегодня. Я отпущу тебя. Если ты останешься.

Значит, это Адам, который отпускает. Рвущиеся из него рыдания подобны кулакам, бьющим по нежной плоти.

Я закрываю глаза. Затыкаю уши. Я не могу видеть этого. Не могу этого слышать.

Но теперь я уже слышу не Адама. А тот звук, тихий стон, который вмиг устремляется ввысь и превращается в нечто мелодичное. Виолончель. Адам приложил наушники к моим безжизненным ушам и кладёт iPod мне на грудь. Он извиняется, говоря, что знает, что это не самая любимая моя композиция, но это лучшее, что он мог сделать. Он увеличивает громкость настолько, что я могу слышать музыку, плывущую в утреннем воздухе. Затем Адам берёт мою руку.

Это Йо-Йо Ма*. Andante con moto e poco rubato. Тихо, едва ли не с предостережением, играет фортепиано. Вступает виолончель, подобная обливающемуся кровью сердцу. И внутри меня словно что-то взрывается.

Я сижу за столом со своей семьёй за завтраком, пью горячий кофе, смеюсь над усами Тедди из шоколадной крошки. За окном падает снег.

Я посещаю кладбище. Три могилы под деревом на холме, возвышающемся над рекой.

Я лежу рядом с Адамом на песчаной отмели у реки, моя голова покоится на его груди.

Я слышу, как люди произносят слово сирота и понимаю, что они говорят обо мне.

Я гуляю с Ким по Нью-Йорку, небоскрёбы отбрасывают тени на наши лица.

Я держу Тедди на коленях, щекочу его, а он хихикает так, что неожиданно падает.

Я сижу со своей виолончелью, той самой, которую мама и папа подарили мне после первого выступления. Мои пальцы гладят дерево и колок**, которые время и прикосновения сделали гладкими. Теперь мой смычок, готовый к действию, балансирует над струнами. Я смотрю на свою руку, ждущую начала игры.

Я смотрю на свою руку, которую держит рука Адама.

Йо-Йо Ма продолжает играть, фортепиано и виолончель будто вливаются в моё тело так же, как внутривенная капельница или кровь во время переливания. Воспоминания о моей жизни, какой она была, и её мгновения, какой она могла бы быть, возникают так быстро и неистово. Я чувствую, что не могу больше угнаться за ними, но они продолжают появляться, и все они накладываются друг на друга так, что я не могу больше этого вынести. Не могу ощущать это ни одной секундой дольше.

Слепящая вспышка, боль, которая разрывает меня за одно обжигающее мгновение, безмолвный крик моего разбитого тела. Впервые я могу чувствовать, какая агония, в полном смысле этого слова, ждёт меня, если я останусь.

Но потом я чувствую руку Адама. Не мысленно, а физически. Я больше не сижу, съёжившись, на стуле. Я лежу на спине, на больничной койке, снова единая со своим телом.

Адам плачет, и где-то внутри я тоже плáчу, потому что, наконец, чувствую реальность. Я чувствую не только физическую боль, но и всё, что потеряла, и это сложно, и катастрофично, и оставит на мне шрам, который никогда не зарастёт. Но я чувствую и всё то, что есть в моей жизни, включая как то, что я потеряла, так и великое множество неведомого из того, что жизнь, вероятно, ещё преподнесёт мне. Всего слишком уж много. Ощущения накапливаются, грозя проломить грудь. Единственный способ спастись от них – сосредоточиться на руке Адама, сжимающей мою руку.

И внезапно я ощущаю потребность держать его за руку, более сильную, чем все потребности, которые я когда-либо ощущала в этом мире. Не просто чтобы его рука держала мою, но и чтобы моя держала его руку. Я направляю каждую оставшуюся крупицу энергии в правую руку. Я слаба, и это так трудно. Это самое тяжёлое, что мне когда-либо придётся делать. Я собираю всю любовь, которую когда-либо чувствовала, собираю все силы, которые бабушка, дедушка, Уиллоу и медсёстры дали мне. Собираюсь с духом, который мама, папа и Тедди вселили бы в меня, если бы могли. Я собираю все свои силы, фокусирую их как лазерный луч на пальцах и ладони своей правой руки. Я представляю, как моя рука гладит Тедди по голове, сжимает смычок, балансирующий над виолончелью, как мои пальцы переплетаются с пальцами Адама. А потом сжимаю его руку.

Исчерпав силы, я отпускаю руку, неуверенная в том, сделала ли я сейчас то, что сделала. И что это значит. Если это было замечено. Если это имеет значение.

Но потом я чувствую, как Адам крепче сжимает мою руку, будто бы держит всё моё тело целиком. Словно может поднять меня с этой койки. Дальше я слышу звук его частого дыхания, а затем и голос. Впервые за сегодня я могу по-настоящему слышать его.

– Миа? – зовёт он.

Конец

* Йо-Йо Ма – американский виолончелист китайского происхождения.

** Колóк – небольшой стержень для натяжения и настройки струн в музыкальных инструментах. При вращении колка струна либо натягивается туже, либо ослабляется, вследствие чего звук становится выше или ниже.

Content

Гейл Форман
Если я останусь

7: 09 утра

8:17 утра

9:23 утра

10:12 утра

12:19 дня

15:47 дня

16:39

16:47

17:40

19:13

20:12

21:06

22:40

2:48

4:57 утра

5:42 утра

7:16 утра