Хейр Сирил

Смерть играет (= Когда ветер бьёт насмерть)

Глава 1

СОСТАВЛЕНИЕ ПРОГРАММЫ КОНЦЕРТА

В свое время Фрэнсис Петигрю не жалел усилий, стараясь добиться самых различных желанных должностей. Эти усилия приносили свои плоды, и ему не раз удавалось занять весьма солидный пост, чаще всего почетный. Но никогда в жизни он не думал, что когда-нибудь станет почетным казначеем Маркширского музыкального общества, имеющего резиденцию в их городке Маркгемптоне.

Это, размышлял он, сидя в загроможденной мебелью гостиной миссис Бассет, одно из неожиданных последствий его брака, который и сам по себе был самым непредвиденным событием в его жизни. Женившись на девушке, по возрасту вполне годившейся ему в дочери, он с философским спокойствием приготовился ко всякого рода сюрпризам, и они не заставили себя ждать. Пожалуй, самым большим сюрпризом для него стала та легкость, с каковой он перешел к семейной жизни в деревне после стольких лет, проведенных в Лондоне, где делил все свое время между Темплем[1], обществом коллег-адвокатов и друзьями по клубу. Он возлагал вину за разрыв с профессиональной деятельностью на войну, хотя в душе всегда мечтал, что когда-нибудь уйдет в отставку и поселится в одном из очаровательных местечек в южных окрестностях Лондона, где исключительно ради собственного удовольствия заведет себе достойную практику, обслуживая только местных клиентов до тех пор, пока самые верные из них не сочтут его слишком одряхлевшим и отсталым. Но в те времена слишком уж крепки были цепи привычки, да и перспектива одинокой жизни пугала его. А вот в конце войны, когда он удачно избежал опасности быть забранным на государственную службу, эта идея внезапно показалась ему вполне выполнимой. Тому было несколько весомых причин. Во-первых, безжалостными бомбардировками Гитлер лишил Темпль прежнего очарования, стерев с лица земли чуть ли не половину его старинных зданий. Во-вторых, сложности возобновления работы в Лондоне даже Петигрю, почти четыре года работавшему сверхурочно, казались непреодолимыми. И в-третьих, он уже не чувствовал себя одиноким в жизни. Более того, как он честно признавал, деньги Элеонор сделали перспективу отставки, хотя и сопровождавшуюся тонкими язвительными намеками круга сослуживцев, гораздо более привлекательной. Теперь, спустя два года после женитьбы, он уже мог более бесстрастно относиться к молчаливому, но единодушному мнению своих старых друзей о том, как, должно быть, неудачно сложилась его жизнь.

Так или иначе, сказал себе Петигрю, озирая комнату, такого продолжения своей карьеры он никак не ожидал. Все началось совершенно невинно — когда Элеонор призналась ему, что страстно любит музыку. Это признание не вызвало со стороны Петигрю ни малейшего неудовольствия. Он и сам был не прочь послушать хорошую музыку, но по причине лени и нехватки времени из-за других интересов ему не удалось развить к ней настоящий вкус. Затем выяснилось, что его молодой жене не только нравится слушать музыку, но и сама она весьма недурно играет на скрипке. И эта новость также не предвещала ничего страшного. Ни один здравомыслящий супруг не станет возражать против такого благородного увлечения, особенно когда это невинное занятие сочетается с тщательно выполняемым обещанием упражняться на инструменте только в его отсутствие. Отсюда дело, вполне естественно и логично, дошло до того, что через не сколько месяцев их жизни в Маркгемптоне она стала участвовать в городском любительском оркестре в качестве второй скрипки. Настоящие проблемы начались, когда он согласился, совершенно неофициально, проконсультировать комитет в связи с нелепым четырехсторонним спором, в который музыкальное общество было втянуто городским советом Маркгемптона (сдающего в аренду Сити-Холл, где проходили концерты оркестра), комиссией департамента государственных сборов (волнующейся о сборе налогов за развлечения) и обществом права на исполнение музыкальных произведений. Он с легкостью уладил все проблемы, но в какой-то момент потерял бдительность и позволил себе высказать мнение, что проблемы и не возникли бы, если бы счета общества велись более аккуратно. С этого момента судьба его была решена. Напрасно он убеждал членов комитета, что не имеет понятия о бухгалтерии, что его личный счет находится в самом что ни на есть запущенном состоянии. Против своей воли он заработал репутацию надежного и практичного делового человека, и отступать ему было некуда. Со всех сторон на него оказывалось беспощадное давление, и, когда он узнал, что миссис Бассет, в чьих властных руках находились не только виолончели оркестра, но и значительная часть общества их городка, начала изводить по этому поводу бедняжку Элеонор, он сдался. И вот он покорно присутствует на заседании комитета, кое-как устроившись на одном из твердых диванов гостиной миссис Бассет.

— Прошу секретаря комитета, — провозгласила миссис Бассет зычным голосом, напоминающим ржание лошади, — зачитать нам протокол предыдущего заседания.

Секретарем был Роберт Диксон — невысокий человечек лет за тридцать, с прилизанными темными волосами и гладким лицом, настолько незапоминающимся, что Петигрю постоянно боялся, что не узнает его при очередной встрече. Прежде всего, секретарь вовсе не был страстным любителем музыки, какими являлись все остальные члены общества. Казалось, концертное дело вызывает у него высокомерное презрение, едва ли не оскорбительное. Но это было пренебрежение того рода, как заметил Петигрю, в основе которого лежала феноменальная осведомленность, ибо полное безразличие к музыке как таковой у Диксона благополучно сочеталось с поразительно глубоким знанием музыки как бизнеса. Агенты и их требования, особенности личности солистов и минимальные размеры гонораров, на которые их можно уговорить, — все эти тонкости были для него знакомы как свои пять пальцев. Его способности оказывали обществу огромную помощь, но ввиду пренебрежительного отношения к самой музыке чрезвычайно раздражали. Петигрю всегда удивлялся, как миссис Бассет удавалось с ним ладить.

Просветление снизошло, когда случайно оброненное замечание миссис Бассет побудило его направиться в маркширскую библиотеку, чтобы порыться в справочнике «Дебретт». Изыскания помогли ему установить, что прапрадед Диксона был виконтом. Это все объясняло. Ибо в той броне, куда эта чопорная пожилая леди облекла свою душу и телеса, дабы успешно сражаться с жизнью и властвовать над ней, были два уязвимых места — всего лишь два! Одно из них был снобизм, причем снобизм самого редкого и утонченного свойства. Ей не просто нравилось благородное происхождение, как большинству снобов, — она благоговела перед малейшей примесью голубой крови, перед самой отдаленной связью с самым скромным титулом и была наделена сверхъестественным даром обнаруживать их. Именно она, а не его очаровательная жена открыла Петигрю тот факт, что дядя Элеонор по материнской линии был баронетом, и сделала это с таким радостным видом, словно щедро одарила его. У Петигрю сложилось мнение, что миссис Бассет испытывает гордость настоящего коллекционера, обнаружив следы аристократического происхождения в самых невероятных семействах, и предпочитает радость встречи со сводной кузиной пэра, которую сама обнаружила, более трепетному счастью быть представленной герцогу. С другой стороны, он никогда не видел, чтобы миссис Бассет представляли герцогу, так что не мог этого утверждать наверняка.

— Мистер Петигрю! Мы ждем отчета казначея.

Виновато очнувшись от неблаговидных размышлений, Петигрю поспешил представить свой отчет, который предварительно был просмотрен Элеонор, поэтому легко прошел рассмотрение комитета. Покончив с исполнением долга, он намеревался потихоньку сбежать с заседания, так как, судя по повестке дня, его дальнейшее присутствие было чисто декоративным. Но, случайно бросив взгляд в открытую дверь столовой миссис Бассет, заметил многообещающее множество закусок на столе, предназначенных для остающихся, и, кроме определенного желания вознаградить себя за скуку, его привлекла возможность понаблюдать за обитателями странного мирка, в котором он оказался. Он решил остаться.

— Программа концертов на этот сезон, — важно объявила миссис Бассет. Мистер Эванс, — здесь суровое выражение ее лица заметно смягчилось, — у вас есть какие-нибудь предложения?

Если одной из слабостей миссис Бассет было преклонение перед аристократическим происхождением, то другой, безусловно, являлся Клейтон Эванс, создатель и руководитель оркестра. Она преклонялась перед ним со слепым обожанием, которое показалось бы смешным у менее серьезной и значительной особы. Ради него она трудилась в интересах общества как раб, выклянчивая у своих бесчисленных друзей подписку в пользу оркестра, врываясь в дом к пренебрегшему репетицией музыканту и обрушивая на него свой праведный гнев. Это ради него она проводила бесконечные часы за виолончелью, покуда лишь из чистого упрямства не стала довольно приличным музыкантом. Малейшее его желание было для нее законом, одно слово его одобрения заставляло ее впадать в блаженный экстаз. Более того, она считала своей миссией стоять между своим идолом и внешними раздражителями, что и выполняла с пугающим успехом.

При всем том, пришлось признать Петигрю, трудно было найти более подходящий объект для обожания вдовы средних лет, чем Эванс. Он представлял собой весьма впечатляющее зрелище, когда сидел в кресле во главе членов комитета, опустив на грудь куполообразную лысую голову, вытянув вперед длинные ноги и близоруко поглядывая вокруг сквозь толстые линзы очков. Вопрос о том, как скоро Эванс окончательно ослепнет, служил постоянным предметом для обсуждений оркестрантов. Было ясно, что со своего дирижерского помоста он различал лишь два первых пюпитра струнников, а его манера не замечать на улице знакомых вошла в поговорку. С другой стороны, он с невероятной легкостью читал ноты, хотя насколько больше при этом полагался на свою феноменальную память, чем на лежащую перед ним партитуру, оставляло простор для размышлений. Поскольку оркестр редко осмеливался исполнять современные сочинения, решить этот вопрос было довольно сложно. Важно то, что благодаря своему опыту и темпераменту Эванс был музыкантом высшего класса. Близорукость помешала ему сделать карьеру в какой-либо другой области человеческого знания, и он целиком посвятил себя музыкальной жизни графства. Как и следовало ожидать, обитатели Маркшира, уважая Эванса, вместе с тем воспринимали его как нечто само собой разумеющееся и крайне удивлялись, когда приезжие говорили, что маркширцам ужасно повезло иметь такого выдающегося дирижера.

Эванс вытащил из кармана потертого костюма какие-то бумаги и уткнулся в них носом.

— Полагаю, в этом сезоне мы дадим наши обычные четыре концерта, — резко и отчетливо сказал он. — Два до и два после Рождества.

Послышался одобрительный гул.

— Я заблаговременно снял Сити-Холл на первый четверг ноября, — вставил свое слово Диксон. — Это будет подходящей датой для первого концерта.

— Отлично. Далее… Полагаю, наши подписчики ожидают, что, как и на каждом концерте, будет исполняться какая-либо особенная вещь.

— Уж без этого никогда не обходится! — со вздохом заметила мисс Портес. Великолепная скрипачка, полная, цветущая молодая женщина, она отличалась редким пессимизмом непонятного происхождения.

— М-да, нам нужно что-нибудь исключительное, — продолжал Эванс. — Я хотел предложить для первого концерта скрипку, скажем, Люси Карлесс. Она сказала, что к тому моменту уже вернется в Англию.

Упоминание имени Люси Карлесс, знакомое Петигрю по афишам, было встречено членами комитета с почти единодушным одобрением. Единственной, кто не торопился выразить свое согласие, оказалась, как ни странно, миссис Бассет. Она поджала губы, подняла брови и склонилась к Диксону. Сидевший рядом с ним Петигрю уловил быстрый обмен словами, смысл которых остался для него непонятным.

— Вы уверены, что ничего не имеете против, мистер Диксон?

— Против? Я? Что я могу иметь против Карлесс!

— Итак, Люси Карлесс, — подвела итог миссис Бассет, пожалуй, с излишним восторгом обращаясь к Эвансу. — Это будет восхитительно! И что она исполнит?

— О, Бетховена, мистер Эванс! — взмолилась мисс Портес. — Пожалуйста, пусть это будет Бетховен!

— Снова здорово! — ворвался в разговор звучный голос сидящего в углу гостиной мистера Вентри. — Мы уже слышали Бетховена в позапрошлом году. Есть ведь и другие композиторы!

— Мы несколько запоздали со столетием Мендельсона, — заметил Эванс, оставив без внимания эти возражения, — но лучше поздно, чем никогда. Люси замечательно исполняет Мендельсона. Так что попробуем его.

— Захотят ли в наше время слушать Мендельсона… — начала мисс Портес, но миссис Бассет оборвала ее:

— Чепуха, Сьюзен. Им придется послушать, даже если он им не нравится. Ведь они придут слушать музыку в исполнении Люси Карлесс.

— Мендельсон не отнимет у нее слишком много сил, — продолжал Эванс, поэтому я попрошу Люси после антракта исполнить несколько сольных пьес. Тогда оркестру придется меньше репетировать — мне бы не хотелось, чтобы в этот сезон мы слишком устали от репетиций.

— О, разумеется, вы совершенно правы! — Желая поддержать своего кумира, миссис Бассет готова была из кожи вон вылезти.

— Значит, нам придется платить аккомпаниатору, — уныло заметила мисс Портес.

Это будет не очень дорого, — постарался успокоить ее Эванс. — Правда, я не знаю, кто ей сейчас аккомпанирует.

— Лоуренс Сефтон, — тут же сообщил Диксон. — Кажется, теперь он берет довольно недорого. Она никогда ему много не платила, а сейчас вообще ничего не платит. В прошлом году они поженились, — пояснил он с мрачным удовольствием.

— Ну, тогда все нормально, — просиял Эванс. — И чтобы закончить с этим вопросом, предлагаю исполнить Пражскую симфонию Моцарта.

— О, Пражскую симфонию! — в первый раз подала голос миссис Роберте, альт. — Это та, что начинается с да-ди-да-да, пом-пом, верно?

— Нет, — снисходительно усмехнулся Эванс. — Не так. Но все равно это очень хорошая вещь, и она нам по силам. — Приняв согласие комитета как должное, он продолжал: — А теперь нам нужно выбрать коротенькую вещь для открытия концерта. — Он замолчал и уставился сквозь очки в дальний угол гостиной. — Вентри, кажется, у вас есть какое-то предложение?

Вентри откашлялся и уверенно заговорил:

— Да, собственно… Думаю, пора нам взяться за старину Генделя. Я подумал… У него есть одно превосходное сочинение… то есть Концерт для органа с оркестром. Вы-то, конечно, знаете, Эванс, но, думаю, для остальных он будет в новинку. Называется «Аллилуйя».

— Произведение для хора «Аллилуйя»? — живо переспросила миссис Роберте.

— Да нет, боже ты мой! Ничего подобного. Это в ре-миноре, в книге второй. Я забыл номер опуса…

— Опус 7, номер 3,- отчетливо произнес Эванс.

— Точно. Он состоит из двух коротких частей приблизительно на двенадцать минут, так что в самый раз для открытия концерта. Мне всегда хотелось попробовать исполнить его на органе Сити-Холл (превосходный инструмент), так что, если вы сможете вставить его в программу, лично я буду очень вам благодарен.

— Еще бы, мистер Вентри, — весьма язвительно подхватила мисс Портес.

— Имейте в виду, — поспешил заверить ее Вентри, — там есть очень простенькая и живая партия для оркестра. Собственно, именно это я и имел в виду, когда предлагал ее. Я думал, мы можем исполнить ее в обработке Генри Вуда, если вы, Эванс, согласитесь использовать кларнеты. Это добавит пьесе красочности.

— Конечно, — сказал Эванс. — То есть если остальные члены комитета согласны. Лично я думаю, что концерт «Аллилуйя» как нельзя лучше отвечает нашим целям.

Миссис Бассет, заметно порозовев, вторила ему.

— Считаю, что мы очень обязаны мистеру Вентри, — сказала она. — Кажется, это будет самая подходящая пьеса.

— Так оно и есть, миссис Бассет, уверяю вас. Я исполню ее с наслаждением.

Для постороннего уступка Эванса Вентри в отношении генделевской «Аллилуйи» для органа странно контрастировала с той властностью, что он проявил, диктуя остальные номера программы, но Петигрю уже довольно много знал о делах общества, чтобы по достоинству оценить разыгранную комедию. Вентри был довольно вульгарным толстым типом, обладающим тонким музыкальным чутьем и огромными деньгами. Ему же принадлежал солидный по размерам и богатству дом сразу за Маркгемптоном, где находилась прекрасная коллекция музыкальных инструментов и орган. Петигрю с женой бывал у него в гостях и пришел к выводу, что Вентри — всего лишь посредственный исполнитель, хотя и восторженный поклонник органа и страстный любитель Генделя. Он был уверен, что, предоставленный себе, Эванс не выбрал бы Вентри в качестве солиста для одного из своих концертов. Миссис Бассет также не потерпела бы его в числе членов комитета. В противоположность Диксону, у него в родословной не струилось ни струйки голубой крови, и он был решительно не того типа, которому она симпатизировала. Но как казначей общества Петигрю прекрасно знал, что ни Эванс, ни миссис Бассет не были независимыми. Последние несколько лет балансовые счета общества ежегодно показывали дефицит.

И каждый раз разрыв между доходом и расходами восполнялся дотациями порой весьма значительными — от некоего типа. Миссис Бассет неизменно упоминала о нем как об «анонимном благотворителе». (Многие простаки даже в составе комитета полагали, что щедрый незнакомец — сама миссис Бассет, и она не пыталась раскрыть им правду.) Ныне анонимный благотворитель решил выйти вперед и потребовать вознаграждения. Вот так просто все и было.

Остальные члены комитета, несколько растерянные, приняли предложение Клейтона Эванса открыть первый концерт пьесой, выбранной Вентри, и с программой на этом закончили. Краем глаза Петигрю перехватил нечто вроде подмигивания от Диксона, когда тот писал протокол заседания. Затем Эванс пустился в обсуждение строго технических сторон исполнения, в вопросы обеспечения оркестровых партий, и внимание почетного казначея отвлеклось. Оно было вновь привлечено к происходящему из-за возникшего чувства похолодания взаимоотношений на территории отдельно взятого кабинета. Словом, подул бриз в связи с вечной проблемой духовых инструментов в оркестре. Петигрю, чье знание оркестровой музыки было весьма ограниченным, представлял, хотя и смутно, что в задних рядах оркестрантов стоит множество неприметных людей, знай себе дующих в изогнутые под самыми немыслимыми углами блестящие медью трубы, и с удивлением убедился, что для данной группы оркестра чрезвычайно трудно подыскать исполнителей.

— Как обычно, мы жалко выглядим в отношении духовых, — заметил Эванс. Феллоуз достаточно приличный флейтист, но кроме него, у нас нет никого, кто смог бы исполнять на любом из инструментов первую партию. А гобоя у нас и вовсе нет. Это крайне досадно, поскольку невероятно затрудняет репетиции. Диксон, вам, как обычно, придется заняться поисками профессионалов. Сейчас посмотрим… Значит, нам нужно будет два гобоя, один кларнет…

Вентри и миссис Роберте заговорили одновременно. Причем Вентри сумел-таки опередить даму.

— Молодой Кларксон неплохо играет на кларнете, — заявил органист. Последнее время он много работал.

— Я знаю, — ответил Эванс. — Я не возражаю против него. Он вполне прилично может исполнить партию второго кларнета.

— В этом сезоне, — настаивал Вентри, — молодому Кларксону очень хотелось бы быть первым кларнетом. Он просил меня особо упомянуть об этом.

— Для этого он недостаточно хорош.

— Молодой Кларксон сказал, что, если ему не дадут играть первую партию, он вообще выступать не будет.

— И прекрасно, — сдержанно произнес дирижер. — Значит, достаньте нам двоих кларнетистов, хорошо, Диксон?

По его тону было ясно, что это был пункт, за пределами которого даже анонимный пожертвователь не может позволить себе играть на терпимости дирижера, и Вентри, покраснев от досады, умолк. Но вопрос оставался открытым. Свое слово еще не сказала миссис Роберте.

— О, мистер Эванс, — задыхаясь, заговорила она, — если вопрос упирается в кларнет, у меня как раз есть нужный человек.

Петигрю решительно нравилась миссис Роберте, милая доброжелательная женщина с растрепанными седыми волосами и вечно озабоченным лицом, которое означало искреннюю озабоченность чьими-то проблемами. Она была замужем за уверенным в себе и удачливым бизнесменом, ведущим аукционистом Маркгемптона. Ей было несправедливо предназначено судьбой стать матерью целого выводка уверенных в себе и удачливых детей, в результате чего свой высокоразвитый инстинкт помощи слабым ей приходилось удовлетворять на стороне, вне семьи. Достаточно было хромой собаке попытаться пролезть через лаз в заборе на глазах миссис Роберте, как она тут же бросалась твердо и бережно перетаскивать ее на другую сторону. Она прославилась этой своей чертой, и по желвакам на скулах Эванса было ясно, что перспектива иметь в своей группе духовых хромую собаку уже не кажется ему лучше предложения Вентри.

— В самом деле, миссис Роберте, — предпринял он попытку переубедить даму, — а вы не думаете, что будет лучше, если мы, как обычно, отдадим партию кларнета в руки профессионала?

Миссис Роберте мгновенно приобрела решительный вид, чуждый ей совершенно, за исключением случаев, когда затрагивались чужие интересы.

— Он и есть профессионал, — парировала она. — В этом все и дело. Во всяком случае, был им. Это один поляк.

Последовала пауза, во время которой члены комитета переваривали информацию. Затем Эванс, который, подобно Петигрю, питал слабость к миссис Роберте, добродушно попросил:

— Может, вы расскажете о нем, миссис Роберте? Прежде всего, как его зовут?

— Тадуош или Тадауш… О боже! Никак не могу запомнить, не говоря уж о том, чтобы произнести. Я где-то записала…

Она порылась в сумочке, извлекла обрывок бумаги и передала Эвансу. На нем заглавными буквами было начертано: «Тадеуш Збарторовски».

— Н-да, — уклончиво произнес Эванс, — вижу, что он поляк.

— Это человек, заслуживающий самого глубокого уважения, — заверила миссис Роберте. — Он сказал, что не может вернуться в Польшу, опасаясь резни, — если он вернется, я хочу сказать. Мне очень хотелось бы помочь ему, и я пообещала…

— Понятно. Но почему вы думаете, что он умеет играть на кларнете?

— Но он действительно кларнетист! Сейчас он играет в оркестре «Сильвер свинг данс» — конечно, только по вечерам. Я думаю, когда он не играет, он работает на черном рынке, — это так грустно, не правда ли? Но он с большим удовольствием играл бы в настоящем оркестре, я знаю.

— Думаю, едва ли… — начал Клейтон Эванс.

— Перед войной он играл в Варшавской опере, — будто вспомнив, добавила миссис Роберте.

— О! Это совершенно другое дело. Если ваш друг действительно таков, как вы говорите, думаю, мы сможем что-нибудь для него сделать. — Эванс взглянул на свои часы. — Уже довольно поздно, а нам еще нужно обсудить программы для трех остальных концертов сезона. Диксон, кажется, вы что-то знаете о Польше. Не возьмете ли на себя труд навестить этого человека, и, если он действительно такой квалифицированный музыкант, как утверждает миссис Роберте, действуйте по своему усмотрению и, если нужно, наймите его.

— Я запросто с ним разберусь, — мрачновато сказал Диксон. — Недаром я прожил в Варшаве целых пять лет.

— Ну а теперь что касается второго концерта, — продолжал Эванс. — Я предлагаю…

На этом пункте повестки дня почетный казначей Маркширского музыкального общества погрузился в объятия Морфея.

Глава 2

УХОДЯТ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ

Для миссис Бассет самый волнующий момент вечера наступил, когда члены комитета удалились. Следуя привычке, превратившейся в негласное соглашение, Эванс задержался на несколько минут поболтать, благопристойно потягивая бренди с содовой, приготовленный ее собственными аристократическими ручками. Это был восхитительный момент редкой близости со своим кумиром, которым миссис Бассет от души наслаждалась.

— Что ж, Шарлотта, — прервал молчание Эванс, — мне кажется, собрание прошло вполне прилично, не так ли?

— Вы превосходно его провели, Клейтон. Впрочем, как всегда.

Ни единой душе не доводилось слышать, чтобы миссис Бассет в присутствии посторонних называла его иначе, чем мистер Эванс, в то же время со дня смерти мистера Бассета, случившейся десять лет назад, ни один смертный не осмелился назвать ее по имени. Взаимное и скрытое от посторонних обращение друг к другу по имени неизменно вызывало у нее волнующее чувство причастности к греховному удовольствию.

Слегка порозовев, она продолжила:

— Вы не думаете, что с мистером Вентри возникнут какие-либо проблемы?

— Полагаю, ни малейших. Он действительно недурной исполнитель, когда предается музыке всей душой, и пьеса Генделя вполне ему по силам. Думаю, он заслуживает награды за свои деньги. Хотя придется повозиться с настройкой органа. Нужно будет поговорить с городским органистом.

— Право, я думала не об этом, а о мистере Кларксоне. Кажется, мистер Вентри очень огорчился из-за него.

— Вряд ли нам стоит волноваться по этому поводу, — беспечно отреагировал мистер Эванс. — Скоро он забудет об этом. Так или иначе, но приглашать Кларксона в оркестр совершенно невозможно. Буду только рад полностью от него избавиться. И почему нам не пригласить кого-нибудь заняться духовиками всерьез?

Но в данный момент миссис Бассет не интересовал вопрос духовых инструментов.

— Должна заметить, для мистера Вентри не очень типично проявлять подобную озабоченность по отношению к другу-мужчине.

Эванс рассмеялся:

— В самом деле, насколько я знаю, он не прославился в этом направлении. Сам я не очень разбираюсь в таких делах, но…

Миссис Бассет сурово поджала губы.

— Вероятно, дело в миссис Кларксон, — задумчиво сказала она. — Нужно будет навести справки.

— Вы полагаете, в этом-то и кроется интерес мистера Вентри? В таком случае это определенно самый необычный мотив, чтобы пытаться втолкнуть в оркестр заведомого неудачника. Но не слишком ли у вас разыгралось воображение, Шарлотта?

— Возможно, Клейтон. Но боюсь, мистер Вентри весьма сложный человек, пожалуй, даже чрезвычайно сложный. — Она озабоченно покачала головой и добавила: — И большой любитель женщин. Что совершенно не согласуется с моим представлением о том, каким должен быть мужчина.

— Совершенно верно, — тихо проговорил Эванс, обращаясь к своему стакану с виски.

Он достаточно хорошо знал свою Шарлотту, чтобы воспринимать ее замечание буквально, но нарисованный ею портрет идеального мужчины, которому непременно следует быть мелким женоненавистником, даже ему показался слишком неестественным. Желая сменить тему, он сказал:

— Надеюсь, вам нравится принятая программа концертов.

— Ну конечно! — Миссис Бассет пустилась выражать свою преданность, умудряясь внести намек на упрек, что ее преданность может быть подвергнута сомнению. — Я немного опасалась, что может возникнуть маленькая неловкость, когда упомянули имя Люси Карлесс, но, к счастью, все обошлось.

— Неловкость? Я знаю, что Люси иногда бывает весьма неловкой, но почему кто-то может испытывать это чувство из-за нее?

— Разве вам неизвестно, что мистер Диксон был ее мужем? — со значением вопросила миссис Бассет.

— В самом деле? Мне известно, что Люси была замужем до теперешнего брака, но я не связывал ее с мистером Диксоном. Боюсь, я слишком плохо разбираюсь в людях. Но вы уверены в этом?

В руках миссис Бассет словно сам собой материализовался «Дебретт».

— «Женат первым браком в 1937 году (брак расторгнут в 1942 году) на Люсиль, единственном ребенке графа И. Карлессофф; второй раз в 1945 году на Николе, старшей дочери Генри Минча, эсквайра», — прочитала она. — Хотелось бы мне знать, кто такой Генри Минч, — добавила она, — но мистер Диксон очень скрытен.

— Что ж, Люси молодец, — заметил Эванс. — Должно быть, она единственная скрипачка с иностранной фамилией, которая предпочитает выступать под английской. Она всегда была своевольной особой. Но, надеюсь, я не дал маху с Диксоном.

— О нет! — заверила его миссис Бассет. — Ему это совершенно безразлично. Он даже как-то пошутил на этот счет. Не помню точно, что он сказал, но это было очень остроумно. В наше время люди относятся к разводам слишком легкомысленно, не могу понять почему. Но сегодня вечером у мистера Диксона наверняка был более важный предмет для размышлений, чем бывшая супруга. Как вы думаете, не следовало ли мне поздравить его? Это так неловко.

— О чем вы, Шарлотта? — Эванс подавил зевок.

— Разве вы не читали вечерние газеты? Я думала, вы обратили внимание.

— Разумеется, я читал, но не заметил ничего о Диксоне.

— Единственный сын лорда Саймонбета, — зловещим тоном произнесла миссис Бассет, — погиб в автомобильной аварии.

— На первый взгляд, Шарлотта, этот случай кажется мне странным поводом для поздравления, но, полагаю, книга, что вы держите в руках, имеет к этому какое-то отношение.

Миссис Бассет кивнула.

— В случае гибели старшей ветви, — таинственно проговорила она, — наш мистер Диксон становится пэром.

— Боже мой! — беззаботно воскликнул Эванс. — Подумать только, какое разочарование для Люси! Она всегда испытывала преклонение перед титулами.

— Все не так просто, как кажется. Мы еще не можем быть уверены, что старшая ветвь погибла.

— Не уверены? Даже с «Дебреттом»? Я думал, уж он-то в этих вопросах непогрешим.

— Я, кажется, ни словом не обмолвилась о «Дебретте». — В голосе миссис Бассет послышалась легкая укоризна. — Разумеется, он не ошибается. Не в этом дело. Но погибший молодой человек оставил вдову, и газеты говорят — в наши дни газеты стали такими грубыми и жестокими, — что она… я бы сказала, находится в интересном положении.

— Интересное — как раз нужное слово. — На этот раз Эванс откровенно зевнул. — С нетерпением буду ждать дальнейшего развития событий в этой драме из жизни высокопоставленных людей. На месте Диксона я бы молился, что бы это оказался мальчик. Не могу себе представить, чтобы в наше время кто-то мечтал стать лордом.

Прежде чем миссис Бассет оправилась от этого богохульного заявления, он поблагодарил ее за доставленное удовольствие и удалился.

Между тем праправнук второго и вероятный наследник шестого виконта Саймонбета обсуждал ту же тему со своей женой Николой, старшей дочерью Генри Минча, эсквайра.

Никола готовилась ко сну, когда вернулся Диксон. Он застал ее сидящей в кресле перед туалетным столиком: она расчесывала свои густые темно-каштановые волосы медленными томными движениями, словно готовая в любой момент прекратить это занятие от полного изнеможения. Он знал, что жена не утомлена, но по своей натуре была просто не способна делать что-либо быстро. Вероятно, она расчесывалась уже целый час и могла продолжать бог знает сколько времени лишь потому, что ей трудно было остановиться. Он тихо присел на кровать и наблюдал за ней с одобрением знатока. Когда-нибудь, грустно размышлял он, Никола располнеет, если не станет больше двигаться, но в настоящее время она была невероятно хороша. Нежный кремовый цвет кожи, что иной раз великолепно сочетается с оттенком цвета ее волос, тонкие правильные черты лица и чудесные округлые линии рук. Она поймала в зеркале его взгляд и лениво улыбнулась.

— Ну? — спросила она, не прерывая медленных ритмичных движений щетки по своей роскошной шевелюре. — Как прошел вечер?

— В основном как обычно. Мне, конечно, достался мартышкин труд.

— Что ж, Роберт, ведь тебе это нравится, бог знает почему, так что не жалуйся. Выбрали что-нибудь интересное?

— Мы выбрали для первого концерта Люси, если ты находишь это интересным, — сказал Диксон.

Никола отложила щетку, повернулась и взглянула на мужа.

— Черта с два вы ее выбрали! — тихо сказала она.

— У тебя есть возражения?

— Никаких. Будет очень интересно увидеть, как она сейчас выглядит. Представляю, наверное, худая и изможденная, судя по тому, какой мы ее видели в последний раз. — Она снова повернулась к зеркалу и с удовлетворением убедилась в собственных радующих глаз изгибах стройного тела. — Билли Вентри тоже был на совещании? — вдруг спросила она.

— Разумеется, а почему ты спрашиваешь?

— Так… Он звонил сегодня как раз после твоего ухода.

— Зачем это?

— Ну, формально для того, чтобы спросить, на какое время назначено совещание. А на самом деле пригласил меня завтра днем в кино. Интересно, откуда ему известно, что по четвергам ты всегда задерживаешься в конторе?

Диксон сухо рассмеялся:

— Этот тип — самый бессовестный соблазнитель женщин. Ты согласилась пойти?

— Я сказала ему, что приглашена на чай с миссис Роберте, что оказалось правдой. Но мне интересно, ведь это означает, что его теперешняя любовница, не знаю, кто она, начинает ему надоедать, и он подыскивает себе новую. Как таким людям удается избегать неприятностей, Роберт?

— Почем я знаю, — сказал, вставая, Диксон. — Пойдем, пора ложиться.

Укладываясь в постель минут через двадцать, Роберт Диксон заметил:

— Кстати, ты видела вечернюю газету?

— Ты оставил ее внизу, — зевнув, ответила Никола, — но в заголовках не было ничего интересного, поэтому я не стала трудиться открывать ее.

— Ну а если бы потрудилась, то узнала бы, что погиб мой кузен Перегрин. Разбился на машине.

— Господи милостивый! — Некоторое время Никола помолчала. — Значит, между тобой и старым Симми никого не осталось?

— В этом-то и дело. Может, так оно и будет. Мы узнаем об этом через месяц или два. Жена Перегрина ждет ребенка.

Никола тихо засмеялась.

— Чертовски забавно! — заметила она.

— Не вижу ничего смешного. Для меня пребывать в неопределенном положении до чертиков досадно.

— Дорогой, я понимаю…

— А старая матушка Бассет, которая скрежещет на меня зубами в агонии молчаливого возбуждения, только ухудшает его, — продолжал Диксон.

— Она станет скрежетать еще сильнее, когда услышит обо мне.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — протянула Никола, — у меня сильное подозрение, что я в таком же положении, как и вдова Перегрина. Я не хотела тебе говорить, пока не совсем уверена.

— Ну и ну! — пробормотал Диксон.

Некоторое время он молча рассматривал потолок, затем поднял руку и выключил свет.

Дом Вентри в пригороде Маркгемптона был просторным некрасивым строением в викторианском стиле. Вентри давно бы уже продал его, если бы не бильярдная — большое помещение с высоким потолком, пристроенное к зданию кем-то из прежних владельцев. После решительной и дорогостоящей переделки оно великолепно подошло для водворения органа и обширной музыкальной библиотеки. Вернувшись от миссис Бассет, Вентри сразу направился в эту комнату, налил себе полбокала чистого виски, с величайшими предосторожностями установил его на пюпитр органа и начал играть по памяти, стремительно и часто ошибаясь, токкату Баха си-мажор. Это была одна из его любимых вещей, как сама по себе, так же и потому, что в ней имелся пассаж, во время которого нужно было долго держать педаль, что оставляло руки исполнителя свободными и давало возможность взять стакан. Когда одновременно с токкатой закончились и виски, он какое-то время сидел, наполненный тем восхитительным чувством, которое до того, как смысл этого слова приобрел политический оттенок, было известно как умиротворение. Это дивное состояние улетучивалось по мере то го, как он начал осознавать два факта. Первый утренняя угроза кухарки уйти, если ее сон снова будет нарушен «шумом среди ночи». Вторым фактом был непрерывный трезвон телефона в холле.

Чертыхнувшись в душе, Вентри сполз с вертящегося стула и направился уделить внимание более простой из двух проблем.

— Дорогой, — заверещал в трубке визгливый женский голос, — ты целый век не подходишь к телефону. Что-нибудь случилось?

Вентри хмыкнул.

— Как дела на заседании?

Вентри все еще находился под сильным влиянием виски и Баха и мог думать о собрании только в смысле органа Сити-Холл.

— О, чертовски хорошо! — неосторожно ответил он. — Нет, правда, просто великолепно.

— Значит, насчет Джонни все в порядке? — с надеждой сказал голос.

С языка Вентри чуть не сорвалось: «А при чем тут Джонни?» — но он вовремя сообразил, что к чему. Вентри с отвращением представил себе физиономию Джонни Кларксона с выступающими вперед, как у кролика, зубами и маленькими подозрительными глазками.

— Ах, Джонни! — сказал он. — Нет, боюсь, что касается Джонни, Эванс не очень расположен помочь. Собственно, он решительно отказал ему. Мне ужасно жаль, Ви. Конечно, я сделал все, что мог, но ничего не поделаешь.

— Как жалко, милый! — простонала она. — Неужели ничего нельзя сделать, даже для того, чтобы доставить удовольствие бедной маленькой Вайолет?

— Ничего, если только он снова не согласится играть вторым, — сухо ответил Вентри, отметив, что по телефону вкрадчивая манера разговора миссис Кларксон производила на него раздражающее впечатление.

— Именно этого он и не желает — он решительно настроен против. Ты знаешь, какой бывает Джонни, когда что-нибудь вобьет себе в голову. Билли, мальчик мой, что же нам делать? Если его не возьмут в оркестр, значит, он каждый вечер будет торчать дома, а ты знаешь, какой он подозрительный. У нас не будет возможности видеться!

— Я знаю. — В голосе Вентри не прозвучало должного огорчения при этой грустной перспективе.

— Я и позвонила-то тебе только потому, что он сейчас на своем масонском собрании, — жалобно продолжала Вайолет. — Когда он дома, это все равно что жить под одной крышей с детективом. Знаешь, я боюсь, не стал ли он чего последнее время подозревать. Как ты думаешь, может, он что-нибудь узнал, Билли-бой?

У Вентри появилось внезапное и четкое понимание, что больше всего в жизни он ненавидит, когда его называют Билли-бой.

И пока он сознавал этот многозначительный факт, голос в трубке с упреком произнес:

— Ты ничего не хочешь сказать, чтобы успокоить свою маленькую бедную Вайолет?

— Мы должны быть крайне осторожны, вот и все, — твердо сказал Вентри. Мысль о том, что он может быть пойманным на адюльтере Джонни Кларксоном, вызвала у него неприятное подташнивание. — Думаю, нам нужно затихнуть какое-то время не видеться и все такое.

— Билли-бой, ты хочешь меня бросить!

— Чепуха! Ви, но ты должна понять…

Прошло еще минут пять, прежде чем он смог положить трубку. Наверху послышались шаркающие шаги, означающие — он знал это, — что его кухарка нарочито и мстительно не спит. Он отправился в постель, от всего сердца проклиная всех женщин. Но в процессе раздевания вспомнил о двух-трех обворожительных исключениях из этого ненавистного племени.

Во Дворце танцев Маркгемптона в это время атмосфера лишь начинала раскаляться. Селект-данс, танец, придуманный имперским антикварным обществом «Бизоны», только входил в моду, и джаз-банд «Сильвер свинг» под руководством талантливого и популярного дирижера Сида Смитера делал все возможное для его популяризации. Грохот в зале стоял невероятный. Кларнетист, чьи пальцы автоматически порхали то вниз, то вверх по инструменту, не отрывал взгляда больших печальных глаз от рук дирижера и тщетно пытался отмежеваться от страшного шума, который сам производил. Почему, в сотый раз за вечер думал он, почему он должен таким образом продавать свой инструмент? Саксофон понятно, пикколо — пожалуй. Но почему (оркестр принялся снова наигрывать этот назойливый рефрен «Жизнь и любовь к тису»), почему кларнет?!

В первый же перерыв он спустился с помоста, где сидели музыканты, и пробрался в конец холла к телефону. Было уже поздно, но он знал, что миссис Роберте извинит его, а он не мог ждать до утра.

— Миссис Роберте? Это Тадеуш Збарторовски. Простите, что я звоню так поздно, но я должен узнать. Вам удалось договориться, чтобы я играл в вашем оркестре?.. Понятно. Огромное вам спасибо, миссис Роберте. А когда я увижусь с этим мистером Диксоном?.. Боже, тогда все устроится, он будет мной доволен. И что мы играем?.. Ах, вы забыли! Жаль, но, может, мистер Диксон знает… Кто, вы сказали?.. Люси Карлесс! Что ж, я не откажусь играть даже из-за нее… Нет, я не то хотел сказать, миссис Роберте. Тысяча благодарностей. И, миссис Роберте, у меня есть друг, который сможет достать для меня нейлоновые чулки, если вы назовете ваш размер…

— Ну, — поинтересовалась Элеонор Петигрю, — как ты перенес заседание?

— Замечательно, — зевнул ее муж, — просто замечательно.

— О чем договорились?

— Дай вспомнить… Анонимный благотворитель намерен дорваться до городского органа, а Диксон ничего не мог возразить против Карлесс.

— Жалкий ты тип! И это все, что ты узнал на заседании?

— Абсолютно все! Если не считать того, что у миссис Бассет оказался еще довоенный шерри, которым не стоит пренебрегать.

— Об этом я уже догадалась, — холодно сказала Элеонор.

Глава 3

НАКАНУНЕ КОНЦЕРТА

Быстро пролетали месяц за месяцем, промелькнуло милое лето и прошлепала по дождевым лужам осень. Часы снова перевели на зимнее время. Вечера становились все короче — не так, как во времена юности Петигрю, — со степенной, уважительной упорядоченностью, давая человеку привыкнуть к этому, а стремительно и скачкообразно, в чем было нечто обидное; и незаметно приблизилось время первого концерта сезона. Весь день накануне концерта Петигрю находился в состоянии крайнего волнения по причинам, совершенно не связанным с музыкой как таковой. Концерт должен был состояться в четверг в восемь вечера, а генеральная репетиция с солистом и полным сбором оркестра (включая профессиональных музыкантов-духовиков, из-за которых в свое время было столько шума) — в этот же день в три часа дня. На собрании в гостиной миссис Бассет, когда была установлена дата концерта, от внимания Петигрю как-то ускользнул тот факт, что в понедельник, за три дня до концерта, в Маркгемптоне должна была начаться выездная сессия суда присяжных. Его коллегам по комитету, для которых судебный процесс означал лишь несколько заметок в местной газете с неясными, расплывчатыми фотографиями каких-то возвышающихся над кафедрами личностей в париках, приближение сессии было совершенно безразлично, но Петигрю предвидел здесь опасность настоящего бедствия. Обычно на выездную сессию отводилось четыре дня. Если в четверг днем, когда Вентри дорвется наконец до органа в Сити-Холл, судья еще будет вести заседание, может разразиться весьма неприятная сцена. Ситуация осложнялась тем, что судьей был мистер Джастис Перкинс — человек крайне самолюбивый и известный своим вспыльчивым нравом. Поочередно представляя себе то разъяренного мистера Перкинса, то Клейтона Эванса, которому во время генеральной репетиции, когда у него нервы и так натянуты до предела, капельдинер или констебль вдруг скажет, что его милость просит прекратить этот безобразный шум, Петигрю покрывался холодным потом, пытался что-нибудь придумать, чтобы спасти положение, но тщетно — и в результате весь издергался.

Когда, получив два-три дела, он впервые осознал весь ужас ситуации, было уже поздно что-либо предпринимать. Однако, порасспросив чиновников суда, он немного успокоился. Список дел, назначенных к слушанию, был довольно коротким, и с уголовными делами можно было легко расправиться за пару дней. Что же касается гражданских, серьезным было лишь одно, и им занимался сам Петигрю. По его мнению, рассмотрение этого дела должно было занять самое большее дня полтора. Если повезет, в четверг уже к полудню судья не будет представлять опасности. Петигрю решил ни с кем не делиться своими опасениями и предоставил делу идти своим ходом, произнеся в душе клятву больше никогда в жизни не допускать подобных оплошностей.

И вдруг все пошло как нельзя хуже. В понедельник двое заключенных, до сих пор не проявлявших желания защищаться, решили вдруг обратиться с заявлением о своей невиновности, и два тупоголовых члена жюри Маркшира потратили уйму времени на то, чтобы принять совершенно очевидное решение. Это совершенно нарушило график, но судья еще мог, продлив заседание на час, закончить все дела во вторник. Напрасная надежда! В приступе добродушия, столь же редком, сколь и несвоевременном, Перкинс согласился на просьбу перенести рассмотрение последнего уголовного дела на утро среды, чтобы лучше его обсудить. Наступила среда, и Перкинс начал вожделенно возиться с пустячным делом, как кот с миской рыбы, в то время как сидевший в коридоре Петигрю корчился в муках, неотступно следя за стрелкой часов. Поскольку в процессе участвовали по шесть свидетелей с каждой стороны да еще невероятно основательный и медлительный оппонент, несчастный Петигрю понял, что рассмотрение его гражданского дела закончат не раньше чем в четверг днем, часа в три-четыре, что было чревато…

Во время ленча Петигрю серьезно обмозговал ситуацию и решил, что она призывает к героическим действиям. Его назначили защитником подсудимого, и, ознакомившись с фактами дела, он пришел к заключению, что ему придется повозиться. Но была слабая надежда — раньше он не рассматривал ее всерьез попытаться выиграть процесс по формальному вопросу, прежде чем будет вызван хоть один свидетель. Это была отчаянная игра. Обсуждение могло занять большую часть дня. Если он проиграет — или если Перкинс решит, чего от него вполне можно ожидать, отложить свое решение до того, как выслушает свидетелей, — генеральная репетиция оркестра будет неминуемо сорвана. Петигрю решил рискнуть и, как только представилась возможность, поднялся с места и с самым спокойным видом почтительно сообщил, что в деле не имеется доказательств вины его подзащитного, а потому он не видит смысла защищать его.

Петигрю понимал, что такой поворот дела никому не понравится. Судья, любезно согласившийся провести в суде еще один день, будет недоволен нарушением своих планов. У клиента Петигрю, как и у любого другого клиента, юридическая казуистика не вызовет ни малейшего доверия, тем более при его убежденности, что все факты говорят в его пользу. Естественно, его старшему адвокату также не понравится предпринятый Петигрю неожиданный ход, о котором во время подготовки к процессу и речи не заходило, к тому же в этом случае возникает серьезный вопрос, будут ли выданы средства на свидетелей, если дело будет решено до их вызова. Петигрю почти физически ощущал давление всех этих невыраженных эмоций, когда развивал свой последний аргумент, но в то же время с огромной радостью сознавал, что больше всех взволновался и расстроился его оппонент, полностью захваченный врасплох.

Подстегиваемый жестокой необходимостью, Петигрю обращался к присяжным с теплотой и серьезностью, совершенно для него несвойственными. Никогда еще закон не изворачивался с такой страстностью. Подходящие иллюстрации и аналогии сами слетали с его языка, идеально дополняя друг дружку; случаи, о которых он годами не вспоминал, самопроизвольно всплывали у него в памяти; в руки ему шло самое острое оружие, от язвительных шуток в адрес истца до глубоких прочувствованных слов, взывающих к основным принципам закона. Это было представление, обреченное на успех. Мистер Джастис Перкинс невольно очнулся от дремоты и начал внимать страстному оратору, в результате чего у него возник живейший интерес к делу. Когда наконец Петигрю опустился на стул, он взглянул поверх пенсне на истца и спросил:

— Вы имеете что-либо сказать, мистер Флэк?

И мистер Флэк, известный своим богатым красноречием, впервые за свою карьеру мало что имел сказать, а по делу так и вовсе ничего. Риск оправдался, игра была выиграна с блеском.

Уставший, но ликующий Петигрю к шести вечера вернулся домой.

— Ну, как ты справился со своим делом? — поинтересовалась Элеонор.

— Дорогая, это было великолепно! Я чувствовал себя подобно датскому мальчику, который одним пальчиком заткнул прорыв в плотине.

— Датскому мальчику?

— Не просто датскому мальчику, а знаменитому маленькому герою! Ты же должна знать эту историю. Понимаешь, плотина прорвалась и…

— Да знаю я эту историю, но какое она имеет отношение к разбирательству?

— Через минуту я объясню тебе, потому что чувствую себя совершенно без сил, и мне нужно выпить, прежде чем я смогу говорить.

— Надо было выпить прямо после заседания суда, — недовольно сказала Элеонор. — А сейчас тебе нельзя выпивать.

— Девочка моя, почему нет? У нас нет джина?

— Как ты мог понять по моему платью, мы собираемся в гости. И нужно идти сразу же, если мы не хотим опоздать.

— В гости? В самом деле? Куда? Ты ничего мне не говорила.

— Мистер Вентри, — терпеливо сказала Элеонор, — две недели назад пригласил нас на коктейль по случаю начала сезона. Придет весь оркестр. И сегодня утром за завтраком я напомнила тебе об этом.

— Верно, прости, я обо всем забыл. И мне стыдно, что я не сразу обратил внимание на твой новый туалет. Он прелесть. Замечательно подходит к шляпе.

— Этому туалету, как ты пышно выразился, скоро будет два года. А шляпа действительно новая. И не стоит так извиняться, тебя ведь мало интересует предстоящий концерт. Думаю, на твой взгляд, и наш оркестр вообще мог бы не существовать.

— Это, — с достоинством возразил ее супруг, — самая большая несправедливость, совершенная по отношению ко мне за всю мою жизнь, а я говорю как специалист. В качестве твоего наказания я намерен по дороге к Вентри перечислить все аргументы, которые я выдвинул Перкинсу сегодня днем, уделив особое почтение маленькому датскому мальчику и оркестру Маркгемптона.

К тому времени, как Петигрю и должным образом пристыженная Элеонор достигли дома Вентри, музыкальный зал, где устраивался прием, уже был заполнен представителями почти всех классов весьма пестрого общества Маркгемптона. Вентри любил смешивать своих гостей так же, как и напитки. Войдя в зал, супруги Петигрю увидели хозяина в дальнем конце помещения. Он беседовал с высокой красивой молодой женщиной, чье тонкое живое лицо, обрамленное пышными черными волосами, показалось Петигрю знакомым. Рядом с ней торчал долговязый рыжеволосый парень, которого он определенно не знал. Петигрю принадлежал к поколению, которое почитало своей обязанностью приветствовать хозяина приема даже в самой большой сутолоке. Таща Элеонор за собой, он бросился в толпу беспорядочно снующих приглашенных, большинство из которых принадлежало к приверженцам теории самоопределения гостей и не торопились покидать бар. Миновав небольшой затор, образовавшийся у стойки бара, Петигрю сравнительно быстро достиг Вентри, приветствовавшего супругов со своей обычной экспансивностью.

— Какие вы молодцы, что добрались до меня! Я хочу сказать, — он указал на множество людей, отделяющих его от входных дверей, — через всю эту толпу. Я знаю, что хозяину полагается непринужденно общаться со своими гостями, как это делают члены королевской семьи на приеме в саду, но при моих габаритах мне трудновато протискиваться между людьми. Так что я предпочитаю оставаться на одном месте и вознаграждать преданных мне гостей специальным напитком, здесь в руку Петигрю был втиснут большой бокал, — и представлением их значительным визитерам. Мисс Карлесс, хочу представить вам мистера и миссис Петигрю.

Вспомнив, что за последнюю неделю он проходил мимо портрета знаменитой скрипачки на афише Сити-Холл по два-три раза в день, Петигрю удивился, что не сразу ее узнал. Что же касается высокого блондина, то его лицо действительно было ему незнакомо. Светловолосый оказался мистером Сефтоном. Петигрю сообразил, что это о нем говорили на заседании комитета как о муже и аккомпаниаторе Люси. Что ж, подумалось Петигрю, определение «аккомпаниатор» подходило джентльмену как нельзя лучше. В продолжение всего вечера он неотлучно находился при жене, а если им случалось разделиться, то неотступно следил за ней своими узкими водянистыми глазками. Мерзкий зануда, подумал Петигрю, заметив его усилия проявлять приличествующий интерес к разговору Элеонор, и в то же время через плечо поглядывать на свою жену. Просто для забавы он ухитрился увлечь гостью, в чью честь давался прием, еще дальше и был вознагражден удовольствием видеть попытки мистера Сефтона не потерять жену из виду, которые могли ему стоить вывернутой шеи.

— На чем вы играете? — вдруг спросила мисс Карлесс у Петигрю.

У нее было приятное контральто, но вопрос прозвучал небрежно, как будто ее не очень интересовал его ответ.

— Да, собственно, ни на чем, разве только поигрываю в кругу семьи в бридж, — с абсолютно серьезным видом ответил Петигрю. — Раньше я играл в гольф, но, когда моя манера игры начала вызывать протесты даже со стороны общества игры в гольф «Бар», я решил и его бросить.

Неожиданно ее застывшее лицо оживила веселая усмешка, и она не удержалась от восклицания:

— Слаба богу! А то последние полчаса я только и делала, что разговаривала с этими несносными музыкантами-любителями. Вы не могли бы принести мне еще бокал?

Убедившись, что Петигрю не имеет каких-либо претензий на музыкальность, Люси Карлесс проявила себя исключительно приятной собеседницей. О своей собственной работе она говорила серьезно, но без малейшего тщеславия. Она объяснила, что решила приехать в Маркгемптон накануне, потому что старается избежать, если возможно, утомительных поездок в день концерта.

— В наше время все время приходится куда-то спешить, ни на что не хватает времени, — пожаловалась она. — Не удивительно, что от этого работа страдает. Если бы было возможно, я обязательно проводила бы дополнительную репетицию с оркестром накануне концерта.

— Сегодня вы бы и не смогли, — не удержался от хвастовства Петигрю. — И если бы не я, то и завтра.

Подстегиваемый очередным мощным коктейлем Вентри, он пустился в воспоминания о своем сегодняшнем подвиге. Его изображение мистера Джастиса Перкинса было довольно приличным для того, кто не был знаком с оригиналом, и мисс Карлесс с удовольствием смеялась.

— Ни разу в жизни мне не приходилось быть таким красноречивым, закончил он. — Это было в точности подобно подвигу сержанта Базфуза.

— Базфуза? — Она сдвинула брови, пытаясь вспомнить имя.

— Это из «Пиквика», помните?

— Ах да, конечно, «Пиквик». Терпеть не могу Диккенса.

Петигрю был шокирован до глубины души.

— Ненавидите Диккенса?! — воскликнул он. — Ну и ну! Он этого не заслуживает. Я могу понять, когда его не любят, — есть множество людей, которые утверждают, что не любят его, хотя я с трудом этому верю. Но нельзя, невозможно его ненавидеть!

— И все-таки — именно ненавижу! — настаивала мисс Карлесс. — В детстве мне приходилось читать очень много его романов, и я просто не выношу его.

Петигрю вспомнил, что в конце концов она была иностранкой по рождению, и попытался найти для нее извинения:

— Вероятно, вы читали его в переводе. Тогда вполне могу поверить…

— О нет! Моя мать была англичанкой, так что я выросла двуязычной.

— Тогда вы должны снова попытаться перечитать этого замечательного писателя. Очевидно, он был для вас слишком труден, когда вы были ребенком. Воспользуйтесь моим советом и заново перечитайте «Дэвида Копперфилда», и если вы не…

— Как раз это самый ужасный его роман! — прервала она собеседника. — Вся эта глупая болтовня о Доре и Агнес! Только потому, что Диккенс вбил себе в голову, что женился не на той из двух сестер. И наделал из этого столько шума! В наше время он просто развелся бы и женился на другой сестре. Викторианцы так глупо относились к подобным вещам.

— Собственно говоря… — начал было Петигрю, но в этот момент их разговор, который длился намного дольше, чем принято на коктейлях, был прерван.

— Дорогая моя мисс Карлесс! — Миссис Бассет решительно втиснулась между ними и взяла дело под свой контроль. — Это восхитительно! Мы все так ждем завтра Мендельсона в вашем исполнении. Добрый вечер, мистер Петигрю… и миссис Петигрю, — обратилась она уже к Элеонор, которая вместе с мистером Сефтоном и с полудюжиной других гостей были втянуты в кружок, который миссис Бассет постоянно ухитрялась сколотить вокруг себя, где бы ни появлялась. Как вы прекрасно выглядите, дорогая! Я совершенно забыла, какого прелестного цвета это ваше платье! Оно так вам идет!

Прежде чем Элеонор сумела оправиться от ловкого укола, миссис Бассет стремительно отбыла, унося в вихревом потоке, образовавшемся вокруг ее гренадерской фигуры, беспомощную мисс Карлесс и остальных своих приближенных. Петигрю поднял голову и поймал смеющийся взгляд Вентри.

— Пойдем еще выпьем, старина, — сочувственно произнес тот. — И угостим твою женушку. Похоже, она в этом нуждается. Замечательные создания эти женщины, правда? Кстати, — продолжал он, опустошив свой бокал, — мне показалось, что вы произвели впечатление на Люси. Как вам это удалось?

— Мы беседовали о Диккенсе, — довольно сдержанно сказал Петигрю.

Тема разговора Вентри не казалась ему привлекательной. Он огляделся в поисках Элеонор, чтобы уйти, но ее прижала в угол миссис Роберте, и Петигрю не нашел предлога оставить Вентри.

— О Диккенсе? Пожалуй, это единственный предлог для знакомства с дамой, который не приходил мне в голову, а в свое время я изобрел их довольно много. Тем не менее, если вы питаете в этом смысле большие надежды, вам не стоит забывать о ее муже. В нем жутко сочетаются подозрительность и злобность. — Он с прищуром вгляделся в даль сквозь дым сигареты. — Кстати, что-то Диксоны запаздывают. Забавная будет встреча!

— Но ведь вы их пригласили? — Хотя Петигрю страстно хотелось ускользнуть, этот тучный человек странным образом притягивал его. Он начал подумывать, что недооценивает своего собеседника. Возможно, тот не был просто чревоугодником, каким казался. В его больших голубых глазах сверкало злорадство, намекавшее на нечто большее, чем то, что виднелось на поверхности.

— Пригласил их? — говорил Вентри. — Да, конечно, а почему бы нет? Они вполне благоразумные люди, по крайней мере двое из них. А что касается Николы, она должна быть довольна жизнью. Полагаю, вы читали в газетах, что родилась девочка?

— Девочка? — в полном недоумении переспросил Петигрю.

— Это ребенок вдовы, родившийся спустя две недели после гибели своего отца. Наверняка миссис Бассет говорила вам об этом, ведь теперь она больше ни о чем говорить не может. Так что теперь Диксоны записаны в пэры. Какая игра, подумать только, какая интрига!

В следующий момент он с широко распахнутыми объятиями приветствовал даму с золотистыми волосами, которая оказалась женой молодого кларнетиста Кларксона, и Петигрю ретировался.

Так случилось, что позднее Петигрю присутствовал при встрече бывшей миссис Диксон и теперешней миссис Диксон и их уважаемых супругов, которая проходила под бдительным и неодобрительным взглядом миссис Бассет. Все четверо, на его взгляд, вели себя отменно. Особенно Диксон и Люси проявляли завидную невозмутимость во время этой щекотливой встречи. Никола слегка покраснела, когда сказала: «Рада видеть вас, Люси», но фраза Люси: «Вы замечательно выглядите, Никола» — была произнесена безупречно. Темно-каштановая и черная головки на мгновение приблизились друг к другу, и встреча была закончена. Когда они двинулись прочь, перед Петигрю на мгновение одновременно промелькнули их профили, и у него в голове возникла какая-то мысль, но через секунду исчезла.

Она вернулась к нему уже в постели.

— Господи, вот интересно! — воскликнул Петигрю. — Ты думаешь, она может быть Агнес?

— Кто может быть Агнес? — сонно переспросила Элеонор. — Пожалуйста, погаси свет, милый. Я хочу заснуть.

— Миссис Диксон, — ответил Петигрю, послушно выключая свет.

— Ее зовут Никола, — уточнила Элеонор и сразу провалилась в сон.

Но ее муж еще некоторое время бодрствовал, уставясь взглядом в темноту. Перед глазами маячило полное лицо Вентри, постепенно трансформируясь в бледное, живое лицо женщины, которая повторяла: «Я ненавижу Диккенса».

— Эти его коктейли все-таки слишком крепкие, — была его последняя сознательная мысль перед провалом в сон.

Глава 4

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

У Петигрю, разумеется, был билет на концерт, но только утром в день события он узнал, что его появления ждут и на репетиции. Элеонор оглушила его этим известием за завтраком, когда они обсуждали распорядок дня:

— Вчера на приеме мистер Диксон спросил меня, придешь ли ты. Ты был занят с кем-то разговором, но я сказала, что ты будешь в восторге.

— Интересно, как ты об этом догадалась, — задумчиво произнес Петигрю.

— Нет, правда, — настаивала Элеонор, — будет очень интересно, и я знаю, что все равно сегодня ты свободен.

— Отвечая на твое второе утверждение, скажу, что я пообещал себе провести восхитительный день наедине с последним номером «Юридического обозрения». Там есть статья под названием «Введение к Пюфендорфу», которую просто необходимо прочитать.

Блестящие глаза Элеонор выразили живейшее сочувствие.

— Тогда захвати «Обозрение» на репетицию, дорогой. Если не хочешь слушать музыку, можешь этого не делать. Достать журнал? Мне кажется, он под ножкой стола, куда ты его подсунул в прошлом месяце.

Петигрю нахмурился и заметил:

— Давно уже пора пригласить плотника починить стол. Довольно трудно держаться в ногу с последними законами, когда у тебя хромоногий стол. Ладно, на этот раз я не против того, чтобы отложить Пюфендорфа. Но все-таки не пойму, какой от меня толк на репетиции.

— Мистер Диксон считает, что хорошо, если ты будешь представлять комитет на случай каких-то проблем.

— Уверен, что сам мистер Диксон способен справиться с любыми проблемами гораздо лучше меня. Но раз уж ты пообещала, я пойду. Будем надеяться, что мое присутствие окажется таким же декоративным, как присутствие пожарного в «Гранд-опера».

Ровно в три часа почетный казначей снова оказался в Сити-Холл. Хотя он не горел желанием услышать репетицию произведений, ведь ему предстояло в тот же вечер прослушать их еще раз, время он провел более интересно, чем ожидал. В частности, он был зачарован Клейтоном Эвансом. Эванс в качестве ведущего репетицию совершенно отличался от той уверенной, погруженной в себя фигуры на дирижерском помосте, которого Петигрю видел во время прежних концертов, или от того невозмутимого диктатора, с которым он встречался на заседаниях комитета. Это был новый Эванс, одновременно трогательный и внушающий ужас трогательный в своих усилиях добиться от исполнителей уровня игры, которого ни один музыкант в мире не способен достичь, и ужасающий той энергией, которую он тратил на достижение этой цели. Он пребывал в состоянии крайнего нервного напряжения, что неминуемо должно было передаться музыкантам. Петигрю вскоре начал задумываться, каков будет результат этого напряжения неслыханно великолепное исполнение или же полный крах концерта от элементарного нервного истощения.

Эванс начал с небольшого обращения к оркестрантам.

— Мы начинаем концерт с исполнения Национального гимна всем оркестром, сказал он высоким напряженным голосом. — Повторяю, всем оркестром. Я отдаю себе отчет в том, что первый номер программы не требует участия всех инструментов, как это предусмотрено партитурой концерта для скрипки с оркестром. Но это не имеет значения. Мой оркестр понимает, что я не разрешаю музыкантам расхаживать взад-вперед в перерыве между исполнением номеров, если их инструменты не участвуют в данной пьесе. Те из вас, кто не занят в Генделе, могут сидеть и слушать. Во всяком случае, для некоторых будет внове послушать музыку. Это понятно? — Он резко постучал по пюпитру. — Национальный гимн, пожалуйста.

«Следует ли мне, — подумал Петигрю, — встать, когда на репетиции исполняется гимн страны?» Это был деликатный момент, разрешить который мог лишь надежный авторитет. Он осторожно огляделся и краем глаза увидел, что Люси Кар лесс по-прежнему сидит в одном из кресел сзади. Будучи иностранкой, она не могла считаться надежным советчиком. Ее муж был на ногах, но вряд ли в той позе, которую требовал данный случай от верноподданных граждан. Он стоял спиной к сцене и, по всей видимости, тихо препирался с человеком, которого из-за темноты Петигрю не смог узнать. Диксон куда-то исчез. Петигрю счел вставание излишним. Он порадовался, что остался сидеть, когда понял, что в своем теперешнем настроении Эванс не намерен мириться с малейшей небрежностью в исполнении даже этой навязшей в ушах мелодии. Понадобилось целых десять минут и много горьких и ядовитых упреков дирижера, прежде чем он счел работу своего оркестра удовлетворительной.

— Ну что ж! С меня достаточно! — сказал кто-то рядом с Петигрю.

Фигура, пребывавшая в тени, материализовалась и оказалась толстяком Вентри.

— У меня похмелье! И пальцы отекли так, что все стали похожи на большой палец. Эванс оторвет мне голову. К вечеру все будет нормально, но как объяснить это ему, когда он в таком состоянии?

— Вам следует больше играть, мистер Вентри, и меньше пить, — произнес ясный голос Люси Карлесс из следующего ряда. — А сейчас идите, мистер Эванс ждет вашу «Аллилуйю».

Беспомощно взмахнув рукой, Вентри с недовольной гримасой потрусил к лестнице, ведущей к органу, где вскоре и появился, что доказывало его приличную физическую форму, было у него похмелье или нет. Когда из органа полилась мелодия, подхваченная оркестром, Петигрю уловил за спиной обрывки разговора, скорее даже перебранки.

— Какой отвратительный субъект, — произнес скрипучий голос Сефтона. — И чертовски самовлюбленный, как все любители. Я только что говорил ему…

— Он вовсе не отвратительный, Лоуренс. Я нахожу его вполне приятным.

— Ты всех находишь приятными, в этом-то и заключается твоя проблема.

— А твоя проблема заключается в твоей нелепой ревности. Неужели не видно, что мистер Вентри влюблен в Николу? Мне действительно жаль беднягу Роберта.

— Вот как? Уж не хочешь ли ты его утешить, а?

— Лоуренс, если ты скажешь еще хоть слово, ты заставишь меня нервничать.

Очевидно, этой угрозой невозможно было пренебречь, и Сефтон сразу унялся. Через минуту начался органный концерт.

Быстрый обмен репликами заставил Петигрю задуматься, и он отвлекся от музыки Генделя. В самом ли деле мисс Карлесс находила Вентри приятным, не имело значения. Ясно, что Сефтон представлял собой почти патологический тип ревнивца. Но ее столь скоропалительный вывод, что Вентри имеет виды на миссис Диксон, сильно удивил и заинтересовал Петигрю. Он попытался вспомнить, видел ли он во время вчерашнего приема что-либо способное подтвердить это предположение.

«Может, я слишком невнимателен к таким вещам, — задумчиво размышлял он, как и все мужчины. Недаром говорят, что обычно муж последним замечает подобные вещи». Тут ему пришло в голову, что, насколько он может судить, Диксона никак не назовешь ненаблюдательным. «В таком случае, — мрачно подумал он, — дела комитета могут весьма и весьма осложниться».

Его размышления были прерваны внезапно наступившей тишиной, которая означала конец исполнения. В ту же минуту на кресло рядом с ним опустился Диксон:

— Ну-с, кажется, все идет хорошо, не так ли?

— Д-да, — с чувством некоторой вины за свою невнимательность к игре оркестра отвечал Петигрю. — Очень даже неплохо.

— Правда, Вентри сфальшивил в начале второй части, но в остальном…Диксон обернулся к Люси Карлесс, которая собралась подняться на сцену. — Не торопитесь. По-моему, Эванс намерен еще раз прослушать это место.

Он оказался прав. После нескольких резких слов, не слышных зрителям в зале, пьеса была снова начата с сере дины и проиграна до конца. Поскольку у Петигрю мысли все еще были заняты прежним предметом, — и позднее он даже удивился, что на него так сильно подействовало утверждение мисс Карлесс, — он с интересом изучал своего соседа. Диксон казался бледнее обычного, вокруг рта у него залегли морщинки, которых Петигрю раньше не замечал.

Пока ничего особенного я не заметил, подумал Петигрю. Возможно, все это было фантазией и уж во всяком случае его не касалось. Тем не менее в паузе, которая последовала за исполнением Генделя и пока Люси Карлесс направлялась к сцене, он вдруг услышал, что против собственной воли говорит:

— Сегодня ваша жена тоже здесь?

Идиотский вопрос, сразу сообразил Петигрю. С какой стати миссис Диксон должна была прийти на репетицию? Она не музыкант, не член комитета. Но, по-видимому, Диксон не нашел в вопросе ничего странного.

— Нет, — сказал он. — Ее нет. Вечером она, конечно, будет на концерте. Я оставил ей машину, потому что сам не вернусь домой перед концертом. Мне придется побыть здесь и проследить, чтобы с музыкантами все было нормально.

— Понятно, — пробормотал Петигрю, стараясь казаться внимательным собеседником.

Он и не ожидал такой полной информации о своих личных делах от человека сдержанного, каким обычно был Диксон. Это было настолько не в его характере, что Петигрю почувствовал себя неловко. С какой стати этот человек решил, что ему интересно знать, заедет он домой перед концертом или нет? Это звучало как будто…

— Ну и ну! — произнес чуть позади густой баритон Вентри. — Слыхали, как я дал маху во второй части? Понять не могу, как меня угораздило! Хотя знаю старую «Аллилуйю» наизусть. Но во второй раз все звучало нормально, верно?

Петигрю как раз собирался уверить его, что пьеса звучала великолепно, но его опередил Сефтон.

— Вы не могли бы говорить потише? — произнес он ледяным тоном. — Моя жена вот-вот начнет играть.

И словно чтобы придать вес своим словам, он пересел в дальний конец ряда.

— Мерзкий тип, — высказал свое мнение Вентри. — Подумать только, «моя жена вот-вот начнет играть»! Она слишком хороша для него — если вы не возражаете, старина, что я позволяю себе говорить об этом!

Последнее замечание адресовалось Диксону, и Петигрю подумал, что в жизни не слышал ничего более бестактного. Диксон не ответил. Даже не повернув головы, он продолжал смотреть прямо перед собой на сцену, где Люси Карлесс заканчивала настраивать свою скрипку, но красные пятна, проступившие у него на скулах, показывали, что намек не остался незамеченным. Воцарившееся неловкое молчание нарушил резкий стук дирижерской палочки Эванса.

— Молчим! — пробормотал нимало не смутившийся Вентри. — Тихо, ребята.

На следующие полчаса Петигрю полностью забыл о своих тревогах по поводу супружеской жизни Диксона, о раздражении против Вентри и о возмущении тем, что его против воли загнали на репетицию. Он не имел ни малейшего понятия о технике игры на скрипке, но не успела Люси Карлесс исполнить несколько тактов, как он понял, что слушает великолепного исполнителя, находящегося в самой лучшей форме. Теплый романтический настрой музыки Мендельсона очень ей подходил. Оркестр, заразившись вдохновением солистки, играл с блеском, не так уж часто достигаемым любителями. За последнее время Петигрю не раз слышал, как этот самый Концерт Мендельсона строгие члены комитета презрительно называли «популярной музыкой», и сам, будучи интеллектуальным снобом, позволял себе высокомерно пофыркивать, давая подобную оценку. Припоминая это теперь, он говорил себе, что эта музыка заслуженно популярна, и надеялся, что ему хватит смелости заявить об этом, когда в его присутствии снова произнесут эту пошлую фразу.

Представление закончилось приятной сценой взаимного поздравления между солисткой, оркестром и дирижером — тем более приятной, что публика отсутствовала, а значит, в обмене радостью не было театральной искусственности. Казалось, Люси и в самом деле довольна собой и игрой коллег из оркестра. Оркестранты — по крайней мере, его любительская часть — были просто поражены собственным исполнением. Даже Эванс выглядел почти удовлетворенным. Он ни разу не остановил игру музыкантов, если не считать коротких пауз между частями произведения, и воздержался от каких-либо замечаний и критики. Теперь, промакивая пот на лбу носовым платком, он пытался что-то сказать сквозь общий шум завязавшегося после окончания концерта разговора.

— Виолончели, вы должны помнить, во время исполнения медленной части… — начал он, но с неохотной улыбкой замолчал. — Вы были восхитительно хороши, все вы! — воскликнул он.

Миссис Бассет, которая обычно с мрачной сосредоточенностью восседала на сцене, до того забылась, что весело поклонилась в его сторону.

— Мы будем помнить эту похвалу, правда, девочки? — лукаво закричала она, чем вызвала взрыв удивленного хохота своих подруг, которые скорее ожидали, что их назовет «девочками» статуя королевы Виктории на Маркет-сквер.

Глядя на раскрасневшиеся и счастливые лица, глядя на Элеонор, сидящую на своем шатком сиденье среди вторых скрипок и сияющую радостной улыбкой, Петигрю впервые понял, почему эти люди с такой готовностью терпели все тревоги и неприятности упражнения и репетиций. В этот момент он искренне им завидовал. Им не обязательно нужен концерт при полной аудитории, думал он, они занимаются музыкой для собственного удовольствия.

Внезапно он почувствовал себя чужим.

Собственно, так оно и было. Он действительно остался в одиночестве. Диксон, Вентри и Сефтон направились на сцену. Хотя репетиция не закончилась — предстояло еще исполнить симфонию Моцарта, — по общему согласию наступил перерыв. Безусловно, после напряженного исполнения людям нужен был отдых, который на концерте будет предоставлен им в виде антрактов. Музыканты покинули свои места, разминали ноги, курили и болтали друг с другом или присоединялись к неформальному приему, который Люси Карлесс, после исполнения своей партии казавшаяся посвежевшей, а вовсе не утомленной, проводила на сцене. Петигрю с усмешкой заметил, что Сефтон немедленно утвердился рядом с ней и что это не помешало Вентри приблизиться к знаменитости и вовлечь ее в короткий, но дружелюбный разговор. Диксон был где-то поблизости, но вскоре затерялся в толпе.

Петигрю тоже решил подняться к музыкантам, не для того, чтобы навязываться героине момента, но с более похвальным намерением составить компанию своей жене. Он нашел Элеонор беседующей с миссис Роберте в первом от края сцены ярусе музыкантов, где и присоединился к ним. Таким образом он оказался в пяти ярдах от Люси и Эванса, вследствие чего последовавшая чуть позднее сцена разыгралась буквально на его глазах.

Она началась, как потом он заключил, с миссис Роберте, хотя было бы явной несправедливостью рассматривать эту прекрасную леди иначе как невинного посредника. Не успел он обменяться с ней несколькими словами, как к ним спустился из яруса, занимаемого музыкантами-духовиками, невысокий темноволосый мужчина.

— Ну как, миссис Роберте, — он говорил с сильным акцентом, — вам понравилось?

— Это было замечательно, просто замечательно, — восхищенно провозгласила миссис Роберте. — Как она великолепно играет! Если бы только мы так же играли сегодня вечером… Мистер Петигрю, думаю, вы не встречались с мистером Збар… Збар… Простите, но я так путаюсь в именах…

— Збарторовски. Рад познакомиться с вами, сэр.

Петигрю вспомнил это имя, хотя не был уверен, что смог бы его произнести. Этот меланхоличный на вид мужчина был протеже миссис Роберте, о котором спорили на заседании комитета. Он пожал ему руку, гадая, о чем лучше завести разговор несведущему в музыке английскому юристу, когда его представляют польскому кларнетисту. Однако миссис Роберте спасла его от необходимости говорить.

— Должно быть, вы ею очень гордитесь, — сказала она.

— Простите?

— Я хотела сказать, гордитесь мисс Карлесс. Она ведь полька, разве нет? Во всяком случае, я поняла…

— Да, да, верно. — Глаза Збарторовски еще больше погрустнели. — Во всяком случае, частично полька.

— Вы ее знаете? — продолжала миссис Роберте.

— Нет, я не знаком с ней. Я…

— О, тогда вы должны мне позволить представить вас ей. Я уверена, ей будет интересно встретить музыканта-земляка.

— Пожалуйста, не надо, миссис Роберте. Уверяю вас, не нужно этого делать. Вы меня извините…

Казалось, застенчивый Збарторовски собирался ретироваться в свое убежище наверху, но в этот момент его окликнул со сцены Диксон:

— Эй, Збарторовски! А я вас ищу. Вы не могли бы подойти на минутку?

Несмотря на свою неброскую внешность, Диксон умел быть властным, когда хотел. Поляк покорно ему подчинился. Он спустился вниз и позволил Диксону взять себя под руку. Прежде чем он сообразил, что происходит, его протащили между пюпитрами скрипачей к Люси Карлесс, прощавшейся с Клейтоном Эвансом.

— О, Люси, — Диксон несколько бесцеремонно прервал их разговор, — прежде чем ты уйдешь, я хотел бы познакомить тебя с твоим соотечественником ветераном старой Варшавской оперы — мистером Збарторовски.

Едва он успел произнести эти слова, как стало ясно, что был допущен грубый промах. При упоминании имени польского кларнетиста рука Люси, машинально поднятая для обмена рукопожатиями, упала вдоль тела, а лицо вдруг утратило живость, стало замкнутым и почти мрачным.

— Збарторовски? — повторила она и добавила какой-то вопрос на польском.

Никто не знал, что он означает, но у поляка загорелись пятна на щеках. Он отвечал на том же языке. Им было сказано всего несколько слов, и, насколько могла понять большая и заинтересованная аудитория, они были не очень вежливы.

Не оставалось никаких сомнений, что на персону, которой адресовались, они произвели должный эффект. Ее следующая фраза, произнесенная медленно, четко и ясно, на любом языке могла быть только оскорблением. В этот момент Диксон что-то вставил на польском, очевидно желая выступить как миротворец, но его неловкая попытка только подлила масла в огонь. С искаженным лицом Збарторовски начал яростно выплевывать слова, смысл которых, видимо, был для Люси крайне жестоким и оскорбительным. Люси, с заметным трудом сдерживаясь, парировала его замечания, старательно подбирая слова, самые ранящие, вероятно, эпитеты в польском словаре. Это было шокирующее, если не смешное, сражение темпераментов, и, к счастью для тех, кто наблюдал и слушал, оно закончилось так же неожиданно, как и началось.

— Довольно! — вскричала Люси, резко отвернувшись от своего мучителя к Эвансу. — Или этот человек уйдет из оркестра, или я не буду играть сегодня вечером!

Диксон сделал еще одну попытку исправить нанесенное им зло:

— Будь великодушна, Люси. Ты же можешь не смотреть на него. И бог знает, где мы найдем в это время другого кларнетиста.

— Я попрошу вас оставить мою жену в покое. Вы уже и так достаточно на сегодня навредили! — Лоуренс Сефтон весь побелел от злости.

Диксон собирался ему ответить, но в разговор вмешался Збарторовски.

— Можете не волноваться, — сказал он. — Я сам не стану играть.

И, полный достоинства, среди полной тишины он спрыгнул со сцены.

Тут подал голос Клейтон Эванс.

— Продолжаем репетицию, — резко объявил он. — Прошу великодушно всех вернуться на свои места. Диксон, вам придется подыскать кларнетиста к вечеру. Пожалуйста, поторопитесь, насколько это возможно. А теперь, леди и джентльмены, Моцарт!

И он постучал по пюпитру дирижерской палочкой.

Глава 5

В ПОИСКАХ КЛАРНЕТИСТА

— Вот так история! — мрачно произнес Диксон.

Петигрю, Вентри и он, единственные члены комитета, которые в настоящий момент не слушали репетицию Пражской симфонии Моцарта, уединились в одном из кабинетов, примыкающих к концертному залу, чтобы обсудить ситуацию.

— В жизни не думал, что дам такого маху, — продолжал Диксон с унылым видом, совершенно чуждым его обычно самоуверенной манере. — Чувствую себя полным идиотом. Но откуда я мог знать, черт побери?!

— А что, собственно, произошло? — не удержался от вопроса Петигрю.

— Я догадываюсь, — Вентри неуклюже пытался съязвить, — что бойфренд миссис Робертс и мисс Карлесс не поладили друг с другом. Может, я ошибаюсь, но мне так кажется.

Диксон не обратил на него внимания.

— Дело вот в чем, — сказал он Петигрю. — Отец Люси, старый граф Игнаш, поссорился с Пилсудским. Это произошло еще в двадцатые годы. Его лишили собственности, и он провел довольно много времени в тюрьме, и, видимо, потому, что не был послушным мальчиком, погиб в очень ловко подстроенном несчастном случае. Люси всегда утверждала, что его убили, и я думаю, она права. Я, конечно, знал об этой истории, но вот чего я не знал — и теперь готов рвать на себе волосы, из-за того что вовремя не выяснил, — что в истории замешан наш друг Збарторовски.

— Каким образом? — заинтересовался Петигрю.

— Если судить по оскорблению, которое только что бросила в его адрес Люси, — настолько замешан, что, по сути, явился убийцей ее отца — только я не знаю, насколько это верно. Из того, что он говорил, я понял, что его семья с самого начала была арендатором в поместье Карлессов, что для Польши того времени было вполне достаточным поводом испытывать против него злобу. Я предполагаю, что скорее всего Збарторовски вступил в полицию и воспользовался возможностью расплатиться со стариком. Но детали не имеют значения.

— Да, — подал голос Вентри. — Сейчас важно лишь то, что нам недостает кларнетиста.

— В этом-то и проблема. — Диксон взглянул на часы. — Боже мой, уже почти полпятого. Как мы найдем его к восьми?!

Петигрю подумал, что, пожалуй, трудно найти во всей Англии кого-либо, кто меньше чем он сам способен ответить на эту мольбу. Тем не менее, сделав усилие, он неожиданно кое-что вспомнил, таким образом оказавшись способным внести предложение.

— Вентри, а разве у вас нет знакомого, который играет на кларнете?сказал он. — Помню, на первом заседании комитета…

Вентри обрадованно завопил:

— Да, конечно! Как глупо, что я об этом забыл. Нам нужен молодой Кларксон. Теперь мне придется его упрашивать. Он начнет чертовски важничать, поскольку мы идем к нему с поклоном в самый последний момент.

— К черту молодого Кларксона! — с неожиданной яростью воскликнул Диксон. — Вы не хуже меня знаете, что он совершенно безнадежен, и мысль о том, чтобы пригласить его играть в самый последний момент, когда он даже не видел партитуры, просто смешна! Он один испортит весь концерт. Если у вас нет в запасе ничего получше, Вентри, идите домой и предоставьте дело нам.

Вентри побагровел. Казалось, он вот-вот взорвется. Однако, помолчав, он, видимо, передумал, и, когда заговорил, его тон был спокойным и даже безразличным.

— Отлично, — сказал он. — Если вы так считаете, я ухожу. Все равно я не очень переживаю за Кларксона. До вечера.

Диксон со вздохом облегчения обернулся к Петигрю:

— Ну а теперь займемся делом. Правда, не знаю, как нам удастся найти музыканта в Лондоне в это время дня. Мне пришлось побегать несколько недель, чтобы найти даже одного кларнетиста, — вот почему, когда подвернулся этот несчастный поляк, я так за него уцепился. Но здесь у меня записано несколько имен с номерами телефонов, так что посмотрим, что у нас получится.

Следующие полчаса были исполнены, по крайней мере для Петигрю, растущего уныния и крушения надежд. Телефонная связь в Маркгемптоне была автоматизированной и похвально обслуживала местные звонки. Однако междугородняя связь устанавливалась невыносимо медленно, к тому же лондонская линия почти постоянно оказывалась занятой. С изматывающими душу задержками они набирали один за другим номера, найденные Диксоном в его записной книжке, но безрезультатно. Два или три номера не отвечали. Затем ответил какой-то глухой старик, после долгих расспросов и повторений сообщивший, что этот номер принадлежит пансиону в Блумсбери, где о музыке и слыхом не слыхивали. Следующая линия оказалась испорченной. Так все и шло. Наконец Диксон признал свое поражение:

— Сдаюсь. Или мой список уже старый, или все кларнетисты Лондона находятся в отъезде.

— Похоже, что в конце концов мы снова вернемся к Кларксону, — заметил Петигрю.

— Черта с два! — рявкнул Диксон, обретший утраченную было энергию при одном упоминании этого имени. — Еще не все пропало… Я только что вспомнил про одного человека в Уитси, который блестяще выступит, если только мы его застанем.

— Отсюда до Уитси довольно далеко, — засомневался Петигрю. — Мне приходилось довольно часто ездить туда по делам. Если даже мы его застанем, вы уверены, что он успеет добраться сюда до начала концерта?

— Думаю, успеет. Мы можем выслать машину, чтобы встретить его на станции в Истбери. Это же по основной магистрали, верно? — Диксон стал рыться в своей распухшей записной книжке. — Послушайте, вы не могли бы оказать мне услугу? Соединитесь с этим человеком по телефону, пока я просмотрю железнодорожное расписание. Вот его номер — Уитси 04–97. Зовут Дженкинсон. Время летит, а…

Дверь за ним захлопнулась. Оставшись один в кабинете, Петигрю с кислой миной уставился на стоящий перед ним аппарат. Он чувствовал, что неосмотрительно влез в дело, в котором ничего не понимает и которым никогда не интересовался, а просто по своей доброте поддался роковому порыву. Чего ради он вообще связался с этим идиотским обществом оркестрантов?! Почему согласился прийти на репетицию вместо того, чтобы спокойно сидеть дома и листать «Введение к Пюфендорфу»? Он испытывал настоящую аллергию к кларнетистам, и ему было абсолютно все равно, будет ли Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром исполняться с одним кларнетом, с двумя или несколькими. Больше того, он был уверен, что среди слушателей этого вообще никто не заметит. Однако, поскольку в этом странном мире этот факт имел какое-то значение, он вынужден попытаться сделать то, чего от него ожидают. Петигрю решительно снял трубку и набрал номер междугородней связи.

По сегодняшнему опыту у него были все основания полагать, что соединение будет достаточно долгим, чтобы успел вернуться Диксон и сам занялся этой нудной работой, но он был разочарован. На этот раз телефонная служба решила сработать с необычной для нее скоростью, и меньше чем через минуту в трубке раздался тонкий ясный голос:

— Уитси 04–97.

— Можно поговорить с мистером Дженкинсоном?

— Говорит Дженкинсон. Кто вы?

— Меня зовут Петигрю, но вы меня не знаете.

— Нет, не знаю. — Голос был совершенно в этом уверен. — Я вас не знаю.

— Дело в том, что я звоню из Маркгемптона по просьбе мистера Диксона. Думаю, его вы, конечно, знаете.

— Я совершенно уверен, что не знаю никого по фамилии Диксон. Как его имя?

— Роберт.

— Тогда я точно его не знаю.

Петигрю чувствовал, что сейчас начнет хихикать.

— Кажется, разговор у нас не очень получается, верно?

— Да, не очень. Может, вы случайно набрали не тот номер?

— Не думаю. Вы ведь Дженкинсон, так?

— Я уже сказал это.

— Вы играете на этом… как бишь его?

— На чем?

— Простите, на кларнете.

— Да. И на многих других инструментах, но не на том, о котором вы спросили с самого начала.

— Не обращайте внимания. Дело в том, что нам позарез нужен кларнет.

— У меня сейчас нет ни одного лишнего, а если бы и был, я бы его не продал.

— Боюсь, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что нам нужен человек, который играет на кларнете.

— Понятно. А кому это «нам»?

— Простите великодушно, я должен был сразу же об этом сказать. Маркширскому оркестру.

— Ну, о нем-то, — в голосе появилось явное удовлетворение, — я слышал. У вас дирижером Клейтон Эванс, не так ли?

— Именно так! — радостно воскликнул Петигрю, как изнемогший пловец, ноги которого наконец-то ощутили под собой твердую почву. — Да, да, Клейтон Эванс.

— Почему же вы сразу не сказали? Конечно, я буду рад играть у Эванса в любое время, когда он меня позовет. Только дайте знать Поттеру и Фулбрайту.

— Поттеру и… кому? — Петигрю почувствовал легкую тошноту, поняв, что снова оказался над бездной.

— Поттеру и Фулбрайту, — повторил голос таким тоном, каким взрослые обращаются к исключительно несообразительному ребенку. — Это мои агенты. Агенты! Вы наверняка слышали о Поттере и Фулбрайте.

— Нет, я не знаю Поттера и Фулбрайта.- («Кажется, я начинаю что-то смыслить в этой игре, — подумал Петигрю. — Сейчас счет, должно быть, тридцать — ноль, не в мою пользу, разумеется»).

Голос продолжал:

— Их имена имеются в справочнике. Позвоните им в любое время, когда я вам понадоблюсь, и я приеду, если буду свободен. Это понятно?

— Нет! — вскричал Петигрю, и как раз вовремя, помешав Дженкинсону повесить трубку. Краем глаза он увидел, что, торжествующе помахивая железнодорожным расписанием, входит Диксон. — Одну минуточку! — Он сунул трубку Диксону. — Ради бога, сами поговорите. Это выше моих сил.

Петигрю облегченно передал ведение дела специалисту, чувствуя себя младшим клерком, освобожденным наконец от непосильных обязанностей старшего партнера.

— Говорит Диксон.

Со злорадным наслаждением Петигрю услышал слабо доносящийся до него голос Дженкинсона, снова принявшегося за разъяснения:

— Нет, конечно, вы меня не знаете. Я узнал ваше имя от Поттера и Фулбрайта.

— Тот, другой, мужчина, который со мной разговаривал… Питер или что-то в этом роде… никогда не слышал о Поттере и Фулбрайте, — ворчал голос.

— Ах, этот! — небрежно обронил Диксон. Младший клерк почувствовал, что его еще понизили. — Не обращайте на него внимания. Я обращаюсь к вам от имени Клейтона Эванса из Маркгемптона. Он попал в затруднительную ситуацию. Первый кларнет покинул оркестр, и ему срочно, сегодня же вечером, необходим кларнетист. Не могли бы вы сразу же выехать? Программа обычная — Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром, кусочек Генделя, Моцарт — ничего сложного… Что? Да, да, конечно, профсоюзный гонорар и возмещение всех расходов. Можете? Отлично! Тогда слушайте. Из Уитси поезд отправляется в шесть тридцать пять. Он прибывает на станцию Истбери в семь двадцать девять. Оттуда до Маркгемптона не больше двадцати минут езды. Там вас встретит машина. Так что времени у вас достаточно. Превосходно!.. Тысяча благодарностей! До свидания.

Диксон опустил трубку и вытер лоб платком:

— Слава богу, все улажено! Петигрю, я очень вам обязан за помощь.

— Не стоит. — Петигрю криво усмехнулся.

Теперь остается найти автомобиль, чтобы встретить поезд. Сегодня это будет трудно сделать. Наемные машины разберут тех, кто купили билеты на концерт.

— Может, я позвоню Фаррену? — Петигрю назвал крупнейшую в городе фирму по прокату автомобилей.

— Не беспокойтесь, я сам позвоню. У вас, случайно, нет их телефона?

— К счастью, он у меня записан. Вот, 22–03.

— Спасибо.

Диксон снова снял трубку, но его разговор прервался, не начавшись. В последние несколько минут, как заметил Петигрю, в кабинете, где они находились, стало заметно тише. Это произошло, осознал он, из-за прекращения едва слышных звуков музыки, которые создавали фон их разговору. Очевидно, репетиция закончилась. И теперь в комнату вошел Эванс в непременном сопровождении миссис Бассет. Эванс выглядел уставшим, но совершенно спокойным и веселым.

— Вы все еще здесь, Диксон? — спросил дирижер. — Слушайте, думаю, нам можно не беспокоиться о кларнетисте.

— Не беспокоиться?! — вскричал мгновенно помрачневший Диксон.

— Да. Я как следует все продумал. Мы вполне можем переставить второй кларнет в первый, так что остается подумать только о партии второго. Ну-с, у Мендельсона лишь два-три важных пассажа, и я могу заменить кларнет вторым гобоем. Думаю, публика этого не заметит. С Генделем вообще никаких проблем в оригинальной партитуре вообще нет никакого кларнета, а Моцарт…

— Дорогой мой Эванс, — сказал Диксон тоном, который заставил миссис Бассет побледнеть. — Вы просили меня достать второго кларнетиста. Мы с Петигрю последние сорок минут пытались его найти. И сейчас, когда нам наконец это удалось, вы говорите, что я могу не беспокоиться! Это уж слишком!

— А, так вы его нашли? Хорошо, — невозмутимо произнес Эванс. — И кто же это?

— Дженкинсон из филармонии Уитси. Я как раз собирался позвонить насчет машины, чтобы встретить его в Истбери. Какой номер, Петигрю, вы сказали, у Фаррена?

— 22–03.

— 22–03,- повторил Диксон, набирая номер. — Алло! Алло! Это Фаррен? У вас есть свободная машина, чтобы встретить сегодня вечером в семь двадцать девять поезд в Истбери?.. Хорошо. Вы должны будете встретить джентльмена по фамилии Дженкинсон и привезти его в Сити-Холл к служебному входу. Вы можете это исполнить? Отлично, а счет направьте мистеру Петигрю…. Спасибо. До свидания.

С победоносным видом Диксон повесил трубку.

— Что ж, — сказал Эванс, — одной головной болью меньше — не надо переводить партию кларнета на гобой. Благодарю вас, Диксон. А сейчас я еду домой переодеться. Кстати, — он приостановился в дверях, — боюсь, мисс Карлесс была весьма расстроена инцидентом во время репетиции. Вы не увидите ее перед концертом?

— Я? — быстро переспросил Диксон. — Нет, разумеется, нет. А почему я должен с ней увидеться?

— Просто подумал, что стоит об этом сказать… Думаю, ей нужно время, чтобы как следует успокоиться. Потому что она специально попросила, чтобы ее оставили совершенно одну в уборной и не беспокоили вплоть до последней минуты перед выходом на сцену. Так что, если будете там, не беспокойте ее. Я предупредил весь оркестр.

Диксон усмехнулся:

— На мой счет вы могли бы не волноваться. Это давняя привычка Люси и не имеет никакого отношения к моей оплошности со Збарторовски. Она всегда замыкается в четырех стенах перед выступлением. Думаю, это ее способ привести нервы в порядок. В такой момент не допускается даже супруг, не говоря уже о бывшем муже.

— Понятно. — Эванс нерешительно мялся в дверях, его лоб пересекла морщина задумчивости.

— Что-нибудь еще? — позевывая, спросил Диксон. — Потому что иначе…

— Не думаю, — медленно произнес Эванс. — По крайней мере… меня что-то беспокоит… вопрос темпа, наверное… но не могу вспомнить, что именно. — Он внезапно вышел из состояния задумчивости. — Миссис Бассет, вы были очень добры, когда сказали, что дадите мне немного отдохнуть.

Он вышел, и Петигрю, у которого было ощущение, что он полжизни провел в этом тесном кабинете, торопливо последовал его примеру.

Глава 6

ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ

Вечером Петигрю вернулся в Сити-Холл с ощущением упадка сил после длительного напряжения. После волнений, происшедших на репетиции, он чувствовал, что концерт, каким бы он ни был блестящим, покажется ему сравнительно скучным. Если бы не купленный заранее билет, признался он себе, он бы с удовольствием остался дома. Однако ему не хотелось поверять свои чувства Элеонор, взволнованной предстоящим участием в своем первом концерте.

Он расстался с женой у служебного входа и смотрел, как ее уносит прочь поток оживленных, возбужденных музыкантов-любителей, смешавшихся с несколькими деловитыми флегматичными профессионалами. Затем он обогнул здание и вошел в него через парадный подъезд. Концертный зал быстро заполнялся зрителями, и со своего места на галерке Петигрю видел внизу море голов. Как и все, кто хоть на время допускался за кулисы, он думал, как мало людей из этой говорливой ожидающей толпы представляют себе те волнения и суматоху, через которые должны пройти оркестранты, чтобы доставить им два часа наслаждения, которое они готовились вкушать. «Сегодня все будет хорошо», — сказал он себе весело и уселся читать скорее с восхищением, чем с пониманием строгий технический анализ произведений, составленный Клейтоном Эвансом для программки концерта.

Его занятие вскоре было прервано — кто-то протискивался мимо него, чтобы занять свободное кресло рядом. Подняв глаза, Петигрю не без удовольствия увидел, что это Никола Диксон. По его мнению, она была самой идеальной соседкой на такой случай — не любительница поболтать, да и сама не рассчитывала, чтобы с ней разговаривали, и в то же время на нее приятно было смотреть. Исключительно приятно, убедился он, поворачиваясь к ней, чтобы поздороваться. В самом деле, хотя он всегда считал Николу очень красивой, никогда раньше ему не приходилось видеть ее в таком блеске. Даже для такого ненаблюдательного субъекта, как он, было ясно, что женщина уделила особое внимание своему туалету. Но не только ее туалет — который Петигрю не решился бы описать — сделал весьма безвкусно одетых матрон Маркгемптона серыми и безликими по сравнению с ней и не ее искусно наложенный макияж. Каким-то необъяснимым образом весь ее внешний вид приобрел еще большую привлекательность. Сегодня глаза ее сверкали еще ярче, кожа казалась еще более свежей, а обычно томная манера держаться уступила место оживленному волнению, что было ужасно… Петигрю старался подыскать слово и был слегка удивлен собой, когда нашел его — ужасно соблазнительным. Странно, что предстоящий концерт в Сити-Холл сам по себе смог так оживить ее, подумал он; вероятно, ее любовь к музыке гораздо сильнее, чем он предполагал, и, разумеется, сильнее, чем у мужа.

Вспомнив о существовании Роберта Диксона, Петигрю заметил:

— А муж не с вами?

Никола покачала темной головкой:

— Он никогда не сидит со мной во время концертов. Он устраивается внизу, где-нибудь в последних рядах, ведь ему приходится то и дело выбегать, суетиться, чтобы следить, все ли в порядке… Кстати, о суете. Я думала, что мне не придется сегодня спешить. Но стоянка для машин была так забита. Пришлось потратить уйму времени, чтобы припарковать свою. — Она нетерпеливо посмотрела на часики, словно теперь, когда уже прибыла, была недовольна каждой минутой задержки начала концерта.

Между тем внизу на сцене все шло своим чередом. Оркестранты уже собрались на сцене, и зал наполнился нестройным музыкальным шумом настраиваемых инструментов. Вскоре возбуждающий беспорядок звуков утих и раздался взрыв аплодисментов в адрес мисс Портес, которая, пробираясь к пюпитру первой скрипки, старалась выглядеть спокойной, но вся порозовела от скрытого волнения. По залу пронесся вздох ожидания, и тут же тишину нарушила буря аплодисментов, потому что на заднем плане сцены появился Клейтон Эванс. Буря не утихала, а, наоборот, набирала силу, пока он не добрался до кафедры. Несколько раз быстро поклонившись на аплодисменты, дирижер повернулся, постучал палочкой по пюпитру и еще до того, как рукоплескания утихли, поднял оркестр и весь зал на ноги первыми раскатистыми звуками барабана — прелюдией к Национальному гимну.

В этот момент Петигрю впервые с того момента, как появился в Сити-Холл, задумался, прибыл ли их кларнетист. Судя по голосу Дженкинсона по телефону, человек он был вполне положительный и надежный, а вовсе не из тех — уж коль скоро проблема с Поттером и Фулбрайтом была решена, — кто мог подвести и не явиться на концерт. Тем не менее он захотел в этом убедиться и начал внимательно и озабоченно вглядываться в ряды музыкантов. К сожалению, прямо до уровня галерки с потолка свисали огромные люстры, что весьма затрудняло обзор задних рядов оркестра. И все же, когда он поочередно вглядывался в оркестрантов, ему показалось, что в правом углу, рядом с флейтами, оставалось пустое сиденье. Он попытался пересчитать всех музыкантов, которые должны быть в оркестре, чтобы установить, отсутствует ли кто из них. Две флейты, это просто. Два тех парня, что дуют в маленькие дудочки и производят нечто вроде ворчания, — ах да, они называются фаготы… И наконец, вывернув шею, чтобы заглянуть за сверкающую люстру, он сумел различить трех человек, дующих прямо вниз в свои инструменты, а не вбок, как флейтисты, и не под углом, как фаготы. Гобои и кларнеты — и кто из них был кем и в чем заключалась разница, он никогда не мог запомнить, хотя Элеонор довольно часто объясняла это ему. Трое? Наверняка их должно быть четверо — по двое каждого, — если только по непонятным ему причинам гобой выступал в одиночестве, а не парой, как остальные его товарищи? Нет, такого не должно быть. Эванс точно говорил про два гобоя. Число три могло означать только одно — в конце концов оркестр так и остался с одним кларнетистом.

Не успел он прийти к этому неутешительному заключению, как при последних звуках гимна в правом заднем углу оркестра произошло какое-то движение. Пюпитр отодвинулся, два блестящих медью инструмента с исполнителями подались в стороны, чтобы освободить проход, и, когда оркестранты уселись, Петигрю увидел, что трое музыкантов превратились в четверку. Дженкинсон успел в самый последний момент. «Слава богу!» облегченно вздохнул Петигрю. Со своего места Петигрю не мог различить его лица. Он видел только, что на нем красовались очки в роговой оправе. Он решил доставить себе удовольствие поприветствовать ответственного кларнетиста после концерта. Из их короткого разговора по телефону у него о Дженкинсоне сложилось мнение как о человеке с характером. А пока он мог свободно откинуться на спинку кресла и наслаждаться музыкой, забыв, что является членом комитета. С этого момента все пойдет как по маслу.

Меньше чем через полминуты Петигрю, как и весь зал, понял, что далеко не все идет как по маслу. В своем волнении по поводу такой незначительной для оркестра фигуры, как первый кларнетист, он считал само собой разумеющимся, что все остальные значительные для концерта персоны присутствуют. Привлекла его внимание к факту отсутствия кого-то еще не кто иной, как Никола Диксон.

— Господи! — взволнованно воскликнула она. — А где же Билли Вентри?

Взглянув в сторону органа, Петигрю с ужасом обнаружил, что исполнительское место не занято.

Каждый обыкновенный слушатель публичного выступления в случае серьезного его срыва испытывает разочарование и огорчение. Но для Петигрю, почитавшего себя кем-то большим, чем рядовой слушатель, это было настоящим потрясением. К его тревоге примешивался тот факт, что последним человеком в зале, понимающим, что происходит нечто из ряда вон выходящее, был Клейтон Эванс. Он стоял на своем помосте невозмутимый и уверенный, и перед ним на пюпитре лежала раскрытая партитура Генделя. Он откинул голову назад характерным для него жестом, резко ударил по пюпитру дирижерской палочкой, чтобы привлечь внимание оркестра, раскинул руки и с надеждой взглянул в сторону органа.

— Ужас! — прошептал Петигрю. — Бедняга слеп как крот. Неужели никто ему не подскажет?

Очевидно, мисс Портес подсказала ему, что, похоже, Концерт Генделя для органа с оркестром придется исполнять без органа. Последовал поспешный обмен мнениями между ними двоими, в то время как над залом пробежал ропот. Эванс извлек из кармана часы, поднес их к самому носу, снова убрал в карман, положил дирижерскую палочку на пюпитр и на несколько мгновений застыл в нерешительности. Он стоял спиной к залу, но даже с галерки было заметно, как дрожали его длинные чуткие пальцы.

— Не будет же он ждать его, — прошептала миссис Диксон. — Никогда бы не подумала, чтобы Эванс…

Эванс не намеревался ждать. С видимым усилием он выпрямил согбенную спину и повернулся лицом к залу.

— Леди и джентльмены, — он старался говорить спокойно, — боюсь, нам необходимо внести изменения в порядок программы. Мы начнем с исполнения Пражской симфонии Моцарта. Концерт Генделя для органа мы исполним после антракта.

Последовали обычные в таких случаях вежливые аплодисменты, торопливое перелистывание нот на пюпитрах музыкантов. Затем Эванс вновь повернулся к оркестру, и первый концерт сезона, представленный симфоническим оркестром Маркшира, наконец начался.

Те из слушателей, которые разбирались в музыке лучше Петигрю, сочли исполнение Пражской симфонии в высшей степени похвальным. Изменения в программе, совершенные в последнюю минуту, не оставили без последствий нервы некоторых музыкантов, и в самом начале не обошлось без некоторых шероховатостей. Но еще до половины первой части Эванс обрел уверенность, оркестр ему повиновался, и музыка исполнялась со всей кристальной чистотой и тонкостью, как того требовал Моцарт. Раздавшиеся после окончания произведения аплодисменты были более чем просто вежливыми.

Тем не менее для большинства аудитории симфония была не более чем закуской, причем весьма затянувшейся. Они заплатили деньги преимущественно за то, чтобы услышать Концерт Мендельсона для скрипки, точнее, чтобы услышать, как Люси Карлесс исполняет на скрипке Мендельсона, и перестановка, из-за которой они вынуждены были слушать довольно длинную симфонию, оставила их недовольными.

Должно быть, Клейтон Эванс чувствовал нетерпение аудитории, потому что его поклоны на аплодисменты по окончании исполнения симфонии были заметно укороченными. Он поблагодарил их коротким поклоном, положил на пюпитр дирижерскую палочку и, не дожидаясь окончания рукоплесканий, ушел с помоста. На своих концертах он неизменно представлял публике солистов. Подобно всем хорошим дирижерам, он обладал манерами шоумена и довел до высшего артистизма технику сопровождения знаменитых визитеров до помоста. Искусное сочетание покровительства солисту с глубоким уважением, которое столь впечатляло зрителей, являлось результатом длительной практики. Наименее почтительные оркестранты передразнивали эту его манеру между собой, когда раньше его приходили на репетицию. Для преданной ему публики этот номер становился самым запоминающимся событием вечера. Как только Эванс исчез в направлении артистических комнат, они удовлетворенно и с ожиданием откинулись на спинки стульев. «Этого, — словно говорило выражение их лиц, — мы и ожидали!»

Им пришлось ждать гораздо дольше обычного.

После задержки, которая казалась нескончаемой, но фактически длилась всего минуту-две, взрыв аплодисментов приветствовал появление дирижера. Рукоплескания оборвались так же внезапно, как и начались. Эванс был один. Он медленно направлялся к помосту, с опущенными плечами, повесив голову, передвигаясь, словно во сне. В зале воцарилась полная тишина, когда он влез на помост. Он судорожно вцепился в перила, как будто иначе мог упасть, и какое-то время стоял молча — молчаливый человек перед молчаливой аудиторией. Затем он заговорил, и его охрипший голос был не узнаваемым. Он говорил невнятно, но в абсолютной тишине зала каждое слово было услышано.

— Произошел несчастный случай, — произнес он. — Ужасное несчастье. Мне немедленно требуется доктор.

Глава 7

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТРИМБЛА

Буря преобразований, стремительно пронесшаяся от Уайт-холла несколькими годами раньше, снесла прочь вместе с некоторыми другими вещами городское отделение полиции Маркгемптона. Вследствие этого на срочный вызов явился детектив-инспектор городского отдела полиции графства Маркшир. Вызов был ему передан в тот момент, когда он собирался покинуть свой офис после дневного дежурства. Инспектор Тримбл был молод для своего звания в полиции, где продвижение идет медленно. Он был также энергичным и амбициозным. Его предшественник в городской полиции не обладал ни тем, ни другим качеством и с благодарностью принял предложение досрочной отставки и выхода на пенсию, предложенную ему, когда произошло укрупнение полицейских отделений. Этот добродушный человек покинул свой пост не без сожалений со стороны подчиненных, которые ожидали «новой метлы» с определенной настороженностью. Тримбл вполне сознавал, что ему еще предстоит заработать авторитет в их глазах, и в общем-то был даже рад этому вызову. Его сопровождал сержант, человек более старший по возрасту, скептик по натуре и приверженец старых порядков. Тримбл всегда искал возможности дать понять сержанту Тейту преимущества укрупнения полицейских сил в общем и свою значимость как детектива-инспектора в частности и надеялся, что данный случай предоставит ему такую возможность.

В Сити-Холл их впустил испуганный привратник, и стражи порядка оказались в коридоре, полном мужчин и женщин. При их появлении разговоры смолкли. С встревоженными лицами они следили, как полицейские шагали по коридору.

С обеих сторон коридора в него выходили двери. У одной из них, справа по ходу, дежурил констебль, краснолицый и важный. Увидев Тримбла, он тут же вытянулся и поприветствовал, отдав честь, и доложил:

— Она здесь. У тела находится доктор Катбуш. Здесь ничего не трогали. Я…

Тримбл оборвал его кивком:

— Я приму доклад позже. Оставайтесь здесь, пока я за вами не пришлю.

Пока Тримбл уверенной походкой, слишком уверенной с точки зрения недоброжелателей, проходил в комнату, сержант Тейт сардонически усмехнулся констеблю.

Артистическая уборная оказалась маленькой квадратной комнаткой без окон, освещенной скрытыми в потолке светильниками дневного света. В стене напротив входа находилась еще одна дверь. Мебель состояла из стола, двух или трех стульев и глубокого кресла. На столе было несколько ваз с цветами и скрипка в открытом футляре. Доктор Катбуш занимал один из жестких стульев рядом с креслом, где в неловкой позе застыло тело Люси Карлесс.

Прежде чем приблизиться к нему, Тримбл быстро оглядел комнату. Затем подошел к противоположной двери и открыл ее. Она вела в другой коридор, приблизительно параллельный тому, по которому он сюда пришел, но и слева и справа в конце изгибающийся, как бы повторяя по форме сцену, которую он огибал. Сориентировавшись, инспектор закрыл дверь, запер ее изнутри и приступил к делу:

— Кто-нибудь заходил в эту дверь с тех пор, как было обнаружено тело?

— Как раз я и заходил, потому что пришел сюда из зала, — ответил доктор с легким вызовом. — Но насколько мне известно, больше никто.

— Понятно. Ну, доктор, что вы можете мне сказать?

— Боюсь, очень мало, кроме того, что жизнь ее угасла еще до моего прихода. Причиной смерти, как вы можете видеть, — здесь он встал, подошел к креслу и с необыкновенной бережностью отвел в сторону тяжелую массу темных волос, которые скрывали ужасно искаженное лицо, — причиной смерти, очевидно, было удушение. Вы видите сильно стянутый вокруг шеи шелковый чулок. Но я ничего не трогал. Без сомнения, этим делом в должное время займется ваш полицейский врач. — Он отпустил волосы. — Печальная утрата, инспектор, — со вздохом сказал он. — Она была великой артисткой.

— Как по-вашему, сколько времени прошло между наступлением момента смерти и обнаружением тела?

Доктор Катбуш покачал головой:

Боюсь, судебная медицина никогда не была моим коньком. Могу сказать наверняка, что прошло не очень много времени — полчаса или чуть больше. Здесь я снова вынужден предоставить дело вашим специалистам.

— Ясно. Что ж, доктор, если вы оставите сержанту Тейту ваше имя и адрес, в нужное время он примет от вас официальное заявление. Больше я вас не задерживаю.

— Благодарю. А могу я забрать с собой свою девочку?

— Вашу девочку? — переспросил Тримбл.

— Она одна из оркестрантов — первая скрипка. Она очень расстроена, и мне хотелось бы поскорее увести ее отсюда.

— Оркестранты? — Тримбл неуверенно почесал подбородок. — Сержант, вы представляете себе планировку здания?

— Да, сэр, конечно. Я здесь много раз участвовал в хоре в «Мессии».

— Каким образом оркестранты попадают на сцену?

— По этому коридору, куда вы только что выглядывали. Из каждого его конца вы попадаете на сцену — правый выходит на левую сторону и наоборот. Ступеньки ведут к задним рядам оркестра.

— Так я и думал. Следовательно, тот, кто направляется на сцену, по пути проходит мимо этой двери?

— Верно. И наоборот, любой, кто выходит из комнаты, может выйти на сцену, как будто ее не покидал. Видите ли, в этот коридор выходят еще несколько дверей.

Несколько уязвленный подчеркиванием своим сержантом очевидных вещей, Тримбл обернулся к доктору Катбушу:

— Боюсь, мне придется на некоторое время задержать оркестрантов. Но надеюсь, ненадолго. А вы тем временем можете пройти к дочери, если желаете.

После ухода доктора Тримбл произвел быстрый, но энергичный обыск комнаты. Он сознавал, что сержант, делая вид, будто помогает, в то же время подвергает его молчаливой, но энергичной критике. Это было тем более неприятно, что поиски ничего не дали. В комнате царил полный порядок. Все было совершенно обычно, за исключением неподвижной молчаливой фигуры в кресле. Наконец он пригласил констебля войти и приказал сержанту Тейту занять его место в дверях комнаты до тех пор, пока его не сменит другой офицер из отделения. По всей видимости, толстого констебля распирало от осведомленности, и он был рад поделиться своей информацией. Глубоко вздохнув, полицейский приступил к рассказу:

— Я находился на дежурстве снаружи, у главного входа, сэр, когда внутри началась какая-то суматоха.

— Что именно вы услышали?

— Среди публики раздались вскрики и истерический плач, сэр, а санитар из «Скорой помощи» Сент-Джонса доложил, что какая-то дама упала в обморок. Я вошел внутрь и узнал, что в одну из артистических комнат вызвали доктора. Тогда через дверь, которая ведет на сцену, я прошел в коридор и в этой уборной застал доктора Катбуша и мистера Эванса, руководителя оркестра. Еще здесь находился мистер Сефтон.

— Кто это?

— Насколько я понял, это муж покойной, сэр. Он был в ужасном состоянии, и мне не сразу удалось уговорить его покинуть комнату. Он делал массу диких обвинений по адресу многих людей, включая мистера Эванса.

— Понятно. И что вы предприняли?

— Получив от доктора подтверждение, что леди мертва и что есть серьезные основания предполагать уголовное преступление, я решил, что мой долг — взять на себя ответственность.

— Я вас спрашивал, — холодно прервал его Тримбл, — какие вы предприняли действия.

— Не желая оставлять место происшествия без охраны, я попросил одного из служащих Сити-Холл, который сопровождал меня от главного входа, информировать полицейское управление о происшедшем по телефону, сэр. Ожидая прибытия помощи, я предложил мистеру Эвансу сообщить об отмене концерта и попросить зрителей разойтись. Что, как я понимаю, он и сделал.

— Дальше?

— Затем я занял пост снаружи у дверей комнаты, чтобы никто в нее не входил, где вы меня и застали. Задача несколько осложнялась по той причине, что к этому моменту оркестранты покинули сцену и мельтешили, если можно так выразиться, вокруг, каждый со своим инструментом различной формы и размера.

— Следовательно, все эти люди в коридоре — оркестранты? Кажется, их слишком много.

— Нет, сэр, не все. В этом кроется еще одно осложнение. Во время событий, что я пытаюсь описать, и даже раньше моего прибытия на пост, имело место проникновение в здание нескольких людей.

— Короче говоря, сюда проникло множество посторонних?

— Короче говоря, да, сэр. Нужно принять во внимание, сэр, что большая часть музыкантов — местные леди и джентльмены, у всех них есть мужья и жены, которые, естественно, собрались в коридоре, чтобы узнать, что здесь происходит и что, — повествовательная манера констебля с видимым усилием восстановилась, — что с их близкими.

— Понятно.

— Как только я освободился, сэр, я поставил у входа привратника, чтобы пресечь доступ внутрь посторонних лиц.

— Чтобы что пресечь?

— Доступ, сэр. Посторонних…

— Да, да, понятно. Но до этого момента контроля за входом не было…

— Никто не мешал их доступу, сэр.

— К черту ваш доступ! — потеряв терпение, вскричал инспектор. — Меня интересует уход. Значит, никто не препятствовал выходу людей из здания?

— Именно так, сэр.

— И для данного расследования этот факт может оказаться гораздо более важным, чем вопрос о том, кто появился здесь уже после преступления!

— Я понимаю, сэр… теперь, когда вы об этом сказали.

— Ну, не важно, — сказал Тримбл, вновь обретая обычное хладнокровие. — Не сомневаюсь, что вы сделали все, что могли, и я сообщу об этом суперинтенденту.

— Я вам очень обязан, сэр.

— Думаю, теперь нам нужно поговорить с мистером Эвансом и с этим Сефтоном, о котором вы упомянули. Вам известно, где они находятся?

— Думаю, сэр, вы найдете их в соседней комнате. Она называется репетиционной, потому что в ней стоит пианино. Я предложил им подождать там, чтобы нас не прерывали. С ними, кажется, еще двое человек.

Послышался стук в дверь, вслед за тем она приоткрылась и в щель просунулась голова сержанта Тейта.

— Прибыл дивизионный доктор, сэр, — сообщил он. — А также специалист по отпечаткам пальцев и фотографы.

— Пришлите их сюда, — распорядился Тримбл.

Небольшое помещение сразу заполнилось деловитыми и озабоченными специалистами. Тримбл дал необходимые указания и ушел, оставив вместо себя сержанта Тейта. Но, уходя, он услышал снисходительное замечание своего подчиненного специалисту по отпечаткам пальцев:

— Нет смысла возиться с этой дверью, Берт. Она вся в отпечатках пальцев инспектора!

«Придется преподать этому типу урок!» — подумал про себя Тримбл. И что весьма странно, именно то же самое в этот момент подумал и сержант Тейт.

Затем инспектор прошел в комнату, которую ему представили как репетиционную. Она была во всех отношениях подобна той, которую он только что оставил, кроме того, что у одной стены стояло пианино, а в углу на шатких ножках торчали два или три пюпитра. У стола растерянно толклись трое мужчин и женщина, а в кресле сгорбился четвертый мужчина.

— Кто из вас мистер Эванс? — представившись, поинтересовался инспектор.

Прежде чем Эванс успел ответить, из кресла поднялся человек и, пошатываясь, пошел к инспектору.

— Моя жена! — хрипло бормотал он. — Где моя жена? Я должен ее видеть! Я должен объяснить… сказать ей…

Тримбл вовремя схватил его за руку, не дав упасть.

— Мистер Сефтон, — мягко сказал он. — Думаю, вам лучше вернуться в гостиницу и попытаться немного отдохнуть. В должное время вы увидите свою жену, а сейчас это… не совсем удобно. Полицейская машина отвезет вас. Офицер вас проводит. Так что идите, вам будет с ним спокойно.

С удивительной покорностью мистер Сефтон позволил себя увести. Последовало короткое молчание, затем заговорил Эванс.

— Меня зовут Эванс, — представился он. — Это миссис Бассет, председатель нашего комитета. Мистер Диксон, его секретарь, и мистер Петигрю, казначей.

Тримбл сдержанно поклонился. При всей своей невозмутимости он не мог не поддаться исключительному впечатлению, которое производила на окружающих личность Клейтона Эванса.

— Насколько я понимаю, именно вы обнаружили труп, — начал инспектор, несколько обескураженный пристальным взглядом глаз дирижера сквозь толстые линзы очков.

— Да, я. Разумеется, вам понадобится от меня заявление, так что я к вашим услугам. Но прежде всего, если вы не возражаете, я немного волнуюсь о своих оркестрантах. Все они очень устали, а приглашенные музыканты должны успеть на поезд. Совершенно бесспорно, что никто из них не мог иметь отношения к этой страшной трагедии. Можно ли их отпустить?

Тримбл задумался, затем произнес:

— В отношении музыкантов я нахожусь в некотором затруднении. Я вполне понимаю ваше беспокойство, но из того, что мне успели сообщить, ясно только одно. Преступник должен был иметь доступ к той части здания, что находится за сценой. Таких людей должно быть достаточно много — те, кто имеет право находится здесь, и посторонние… так что мне нужно все это проверить, но, безусловно, среди них находились и оркестранты. Боюсь, мне придется получить от каждого из них заявления, просто как формальность.

— Может быть, сегодня вам будет достаточно узнать их имена и адреса, а затем позволить разойтись? — предложил Петигрю. Он имел некоторый опыт полицейского расследования и предвидел для Элеонор безрадостную перспективу проторчать здесь еще несколько часов, пока полицейский будет усердно записывать совершенно бесполезные показания. — Вы ведь можете допросить их потом, когда у вас будет больше времени.

— Да, это возможно. Но есть еще одно осложнение. Из того, что мне известно, между моментом, когда было обнаружено тело мисс Карлесс, и прибытием полиции прошло довольно значительное время. И у преступника была полная возможность незаметно исчезнуть во время общей суматохи. Как я могу быть уверен, что все оркестранты все еще находятся здесь?

На этот раз Эванс выглядел беспомощным.

— Не знаю, — сказал он. — Собственно, я даже не знаю всех их в лицо. Они все были здесь, когда мы исполняли Моцарта. Я бы услышал разницу, если бы кто-то отсутствовал. — Он обернулся к миссис Бассет. — Вы, конечно, знаете всех.

— Да, конечно, — подтвердила миссис Бассет. — Я могу всех назвать инспектору. Ах да! Я забыла… Ведь есть еще профессиональные музыканты, приглашенные на концерт. Их я не знаю.

— О них не беспокойтесь, — вмешался Диксон. — У меня есть список. Это я занимался тем, чтобы доставить их сюда, а потом обратно в Лондон, — пояснил он. Он достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги и передал его Тримблу.

— Очень хорошо, — сказал инспектор. — Думаю, теперь, мистер Эванс, я могу вам помочь. Прошу вас, соберите всех своих оркестрантов в одно помещение, и мы сразу же ими займемся.

Объединенными усилиями мистера Эванса и миссис Бассет удалось поразительно быстро отделить музыкантов от не законно проникших в здание людей и согнать их в конец коридора. Петигрю, испытывая в глубине души чувство вины, оставался с Диксоном в репетиционной. Поняв, что случилось несчастье, он одним из первых оказался у входа на сцену с похвальным намерением найти жену, но испугался страшной толкотни и сутолоки. И когда сразу не увидел жену, обрадованно отозвался на призыв миссис Бассет оказать поддержку Эвансу на неформальном заседании комитета по весьма неприятному поводу. За свою жизнь Петигрю дважды против своего желания оказывался втянутым в расследование убийства, и на этот раз твердо решил оставаться в стороне, даже если потом Элеонор станет упрекать его за дезертирство.

Через приоткрытую в коридор дверь он слышал, как быстро оркестранты проходили через рутинную процедуру полицейских.

— Первые скрипки! — выкрикнула миссис Бассет. — Мисс Портес!

— Пожалуйста, мисс, назовите ваше полное имя и адрес и, если можно, предъявите ваше удостоверение личности, — послышался голос констебля прямо за дверью, после чего мисс Портес сразу удалилась, а миссис Бассет уже вызывала следующего. Этот процесс напомнил Петигрю метку овец, однажды ему пришлось присутствовать при этой процедуре, тем более что в основном музыканты и вели себя подобно послушным овцам, поскольку дело шло лишь о том, чтобы подтвердить свою личность.

Когда подошла очередь Элеонор, он выскользнул в коридор и забрал ее сразу по окончании процедуры, что позволило ему одним выстрелом убить двух зайцев: обрадовать жену своим появлением в тот момент, когда она меньше всего ожидала, и избежать заслуженных упреков за то, что он не присоединился к ней раньше.

— Я подожду до конца, если ты не против задержаться, — сказал Петигрю. Судя по тому, что я слышал об этом инспекторе, он может поднять тревогу, если обнаружит, что я исчез без предупреждения.

Тем временем прибыло свежее полицейское пополнение, так что теперь в коридоре уже двое полицейских записывали имена и адреса оркестрантов, и вскоре Тримбл, мистер Эванс и миссис Бассет вернулись в репетиционную. Петигрю обратил внимание на то, что инспектор выглядел весьма озабоченным.

Так, с этим закончено, — сказал он. — Отсутствуют лишь двое, что намного лучше, чем я опасался. Одна из них мисс Хиллиард, альтистка. Музыканты говорят, что ее мать приехала сюда в самом начале тревоги и забрала ее домой, но это мы потом проверим. Второй отсутствующий более серьезный, потому что это один из профессионалов, и, кажется, о нем никто ничего не знает. — Он протянул Диксону список. — Я не могу разобрать его имя, — сказал он. — Вы вписали его карандашом поверх напечатанного.

Диксон заглянул в список и закусил губу.

— Боже! — вскричал он. — Это Дженкинсон!

— Откуда он?

— Из Уитси. У меня где-то есть его адрес. — Он начал рыться в карманах.

— Вы всегда можете узнать его у Поттера и Фулбрайта, — не устоял и пробормотал Петигрю.

В этот момент их прервали. Сначала в коридоре послышались громкие голоса, какой-то спор, затем в дверь заглянул с виноватым видом констебль.

— Извините, сэр, — проговорил он. — Но здесь джентльмен… он требует, чтобы его впустили. Я сказал ему, что вы распорядились никого не впускать, но…

Дверь внезапно распахнулась и пронзительный голос произнес:

— Это концертный зал или сумасшедший дом, хотел бы я знать? Говорю вам, я намерен войти, и все тут!

И он это сделал, несмотря на все усилия офицера помешать.

— А! — холодно произнес Тримбл. — И кто же это может быть?

— Мое имя, — ответил незнакомец, — Дженкинсон. И может, мне, наконец, объяснят, что здесь происходит, черт побери?!

Глава 8

ДЖЕНКИНСОН

Петигрю, сидевший ближе всех к двери, увидел прямо перед глазами среднюю пуговицу на темно-синем пальто. Поднимая глаза, он наконец достиг худого бледного лица с рассерженным и презрительным выражением, увенчанного шапкой белоснежно-седых волос. Его первой мыслью было, что он в жизни не видел более высокого джентльмена; второй его мыслью было, что этого человека он видит впервые.

Вопрос Дженкинсона, по всей видимости, был риторическим, ибо, не дав никому возможности высказаться, он продолжал говорить сам голосом, в котором Петигрю без малейшего труда узнал тот, что беседовал с ним сегодня днем по телефону.

— Несмотря на все неудобства и сложности, — с горечью и возмущением жаловался Дженкинсон, — я еду из Уитси, чтобы оказать услугу мистеру Эвансу. На станции меня встречает какой-то ненормальный или профессиональный шутник — не уверен, что между ними такая уж большая разница! — и доставляет меня в какой-то дансинг в совершенно другом городе, где бросает меня! Затем благодаря неслыханным усилиям я наконец ухитряюсь добраться до нужного места в нужном городе и нахожу его оккупированным толпами полицейских, которые оспаривают мое право войти! Я сознаю, что люди моей профессии вынуждены чрезмерно много работать, мириться с низкими гонорарами и терпеть всякие издевательства, но существуют же какие-то пределы! И я жажду крови того, кто ответствен за все это безобразие!

Представившись таким образом, Дженкинсон положил на стол маленький черный футляр и одарил общество неожиданно добродушной улыбкой. Очевидно, ему удалось настроить себя на сравнительно хорошее настроение.

— И должен добавить, что я в любом случае ожидаю полной уплаты гонорара и возмещения всех расходов.

— Это крайне интересно, — спокойно сказал Тримбл.

— Рад это слышать. — Дженкинсон смотрел на инспектора сверху вниз, словно с вершины горы. — Хотя должен сказать, это далеко не полное объяснение столь экстраординарного случая. Кстати, вы, видимо, мистер Диксон?

— Я детектив-инспектор Тримбл из полицейского управления Маркшира, и это я отвечаю за те толпы полицейских, на которые вы ссылались.

— Счастлив с вами познакомиться. Могу я узнать, что вас сюда привело? Мне трудно поверить, что вся эта суматоха произошла лишь в связи с моим опозданием.

— У меня есть основания полагать, что здесь произошло убийство.

— Понятно. Это объясняет то, что концерт, на который я был вызван, по всей видимости, отменен, хотя не извиняет исключительной небрежности, которая помешала мне выполнить мои обязательства. Надеюсь, убитый не мистер Диксон?

— Нет, мистер Диксон находится здесь. — Тримбл указал на секретаря комитета. — Особа, чью смерть я расследую, — поспешно добавил он, прежде чем Дженкинсон снова заговорил, — это мисс Люси Карлесс.

— Грустно слышать, — серьезно сказал Дженкинсон. — В свое время я молил Господа послать внезапную смерть довольно многим солистам, но мисс Карлесс в их числе не было. Она была великой артисткой. Что ж, — он взял свой футляр, тогда я больше не буду мешать вашей работе. Чем скорее я вернусь в Уитси, тем лучше. Мистер Диксон может представить свои объяснения в письменном виде, и мои агенты в должное время представят счет.

Он направился к двери, но Тримбл остановил его:

— Минутку, мистер Дженкинсон. Вы сказали, что только что прибыли, не так ли?

— Именно это я и пытался вам сообщить.

— Вы должны были принять участие в концерте как… — инспектор сверился со списком, — как первый кларнетист?

— Да.

— Когда вас пригласили на концерт?

— Только сегодня днем. Со мной говорили по телефону, сначала какой-то невежа по имени Грю или что-то в этом роде, а затем этот человек, Диксон. Я ответил согласием…

— Это не важно. Дело в том, что вразрез с тем, о чем мне сообщили, концерт начался без одного кларнетиста.

— Это не так! — в один голос воскликнули Диксон и Петигрю.

Не понимаю, — сказал инспектор, обернувшись к ним. — Если мистера Дженкинсона еще не было…

— Но в том-то и дело, — настаивал Диксон. — Он был там… или, точнее, человек, которого я принял за Дженкинсона, был в оркестре. Правда, я никогда раньше его не видел, но я решил, что это он. Во всяком случае, первый кларнетист находился в оркестре.

— Совершенно верно, — подтвердил Петигрю. — Я искал его среди оркестрантов, потому что нам стоило большого труда найти кларнетиста. И он появился как раз в тот момент, когда заканчивалось исполнение гимна.

— И это был не этот джентльмен? — Тримбл указал на Дженкинсона.

— Ничего похожего, — сказал Диксон.

— Вы согласны, мистер Петигрю?

— Абсолютно!

— Мистер Эванс, что скажете вы?

Эванс покачал головой:

— Боюсь, не смогу вам помочь. Я положительно не способен узнать кого-либо с такого расстояния. Но могу сказать, что во время исполнения гимна звучание группы духовиков показалось мне на удивление слабым. Хотя это, конечно, объясняется заявлением мистера Петигрю.

— Может, вы его заметили, миссис Бассет? Вы находились в оркестре, к тому же ближе всех к нему из присутствующих здесь.

— Как я могу видеть тех, кто находится у меня за спиной? — с благородным негодованием возразила миссис Бассет. — Естественно, я глаз не сводила с дирижера!

— Я тоже, — сказала Элеонор.

— Отсюда следует следующий вывод, — подытожил инспектор. — Если эти двое джентльменов правы, — он указал на Петигрю и Диксона, — значит, партию первого кларнетиста исполнял человек, который не должен был находиться в оркестре.

— Нет вопросов, вы правы, — сказал Диксон. — Мистер Дженкинсон весьма приметная особа, а тот тип был совершенно иным, во-первых, он был вдвое ниже.

— Очень хорошо. Тогда, исходя из ваших показаний, мы считаем, что этот неизвестный появился на сцене, когда остальные оркестранты уже заняли свои места, и покинул здание сразу после совершения убийства.

— Вы хотите сказать… — начала миссис Бассет, но Тримбл прервал ее, подняв руку.

— В конце концов, — сказал инспектор, — он смог появиться вместо мистера Дженкинсона только потому, что настоящий мистер Дженкинсон неожиданно был задержан на пути следования в Сити-Холл.

— Благодаря поразительной некомпетентности моего шофера, — вставил свое слово Дженкинсон.

Но было ли это некомпетентностью? — возразил Тримбл. — Если преступник намеревался занять ваше место в оркестре, в его план входило проследить, чтобы вы не появились вовремя и не испортили ему все дело.

— Не понимаю, как он мог участвовать в том, чтобы мистера Дженкинсона доставили не по месту назначения, — заметил Петигрю. — Мы ведь заказали у Фаррена машину, чтобы она встретила его на станции. Видимо, водитель просто ошибся.

— Если его вообще встречала одна из машин Фаррена, — пояснил инспектор. Впрочем, это мы можем выяснить довольно просто. Во сколько вы сделали свой заказ?

— Где-то после пяти, — сказал Диксон. — Я сам туда звонил.

— В пять минут шестого, если быть точным, — добавила миссис Бассет. — В это время я была там, а у меня исключительно надежные часы. — Любой, кто поставил бы под сомнение точность хода часов миссис Бассет, получил бы репутацию бессовестного наглеца.

— Одну минуту, — остановил ее Тримбл. — Я распоряжусь, чтобы вопросом о машине занялись немедленно.

Выйдя из комнаты, он обратился к констеблю, державшему пост у дверей:

— Попросите сержанта Тейта сразу же явиться ко мне.

В этот момент сержант сам вернулся из артистической уборной.

— Мы там закончили, сэр, — доложил он. — Можно отправить тело в морг?

— Да.

— Хорошо, сэр. И могу я…

Тримбл перебил его:

— Немедленно отправляйтесь в гараж Фаррена на Хай-стрит. Выясните там, получили ли они заказ мистера Диксона встретить поезд в Истбери и доставить джентльмена в Сити-Холл сегодня вечером. Какой они направили автомобиль, имя водителя и был ли выполнен заказ. Если можно, возьмите показания водителя, самые детальные. И доложите мне как можно быстрее. Ступайте!

Ворча себе под нос, к счастью для спокойствия инспектора, что-то неразборчивое, сержант отправился выполнять приказание. Тримбл вернулся в репетиционную, где Дженкинсон нетерпеливо поглядывал на часы.

— Хотя эти часы и не такие надежные, инспектор, — заявил он, — но они говорят мне, что уже довольно поздно и что у меня не так уж много времени, чтобы перекусить перед тем, как успеть на последний поезд в Уитси. Надеюсь, вами окончательно установлено, что я еще не прибыл сюда к моменту убийства Люси Карлесс, так что, наверное, я могу уйти?

— Сожалею, сэр, — возразил Тримбл, — но боюсь, до этого я должен попросить вас рассказать мне подробно обо всем, что с вами случилось сегодня вечером.

— Я полагал, что достаточно детально все изложил, — слабо засопротивлялся Дженкинсон. — Из-за непростительного болвана…

— Нет, нет! Пожалуйста, с самого начала и как можно подробнее.

— Хорошо. Итак, около пяти часов вечера мне позвонил мистер Диксон и попросил приехать сюда, чтобы принять участие в оркестре в качестве кларнетиста, который отказался играть в самый последний момент. Во всяком случае, я так понял, но я могу ошибаться. Мы договорились, что я сяду в Уитси на поезд в шесть тридцать пять и меня встретят в Истбери в семь двадцать девять. Я успел на поезд в шесть тридцать пять и прибыл в Истбери в семь двадцать девять или почти в этот момент, что не имеет значения. И,твердо добавил Дженкинсон, — меня встретили.

— Какая это была машина?

— Обыкновенная, ничем не примечательная машина… разве что гораздо более чистая и комфортабельная, чем обычные такси. На станции это была единственная встречающая кого-то машина, и, как только я к ней приблизился, водитель открыл дверцу и спросил: «Мистер Дженкинсон?» Я сказал: «Да», уселся, и мы поехали.

— Как выглядел водитель?

— Не могу сказать. Было уже темно, а британские железные дороги экономят на освещении в Истбери. Мне только запомнилось, что на нем была фуражка с козырьком и темное пальто. Это был совершенно заурядный человек, как и все, и говорил совершенно обычным голосом. Очень сомневаюсь, узнаю ли я его, если еще раз увижу.

— Вы не заметили номер машины?

— Представьте себе, заметил, но об этом позднее. Раз уж это вас так интересует, я расскажу вам обо всем по порядку. Как я уже сказал, водитель отъехал. Мы проехали какое-то расстояние, но, поскольку я не знаком со здешними местами, не могу сказать точно, сколько именно и в каком направлении. Наконец мы прибыли в город, который я по незнанию принял за Маркгемптон. Машина остановилась у большого здания перед дверью с надписью: «Служебный вход». Я вышел. Не успел я выйти, как машина умчалась прочь. Я посмотрел ей вслед с некоторым удивлением, потому что думал, водитель дождется чаевых (которые я рассчитывал присовокупить к счету на расходы), и в этот момент обратил внимание на номер машины.

— И что это был за номер? — заинтересованно спросил Тримбл.

— ТУДж 104. И если вы спросите, почему я его запомнил, я скажу, что вырос в доме своего дяди, человека в высшей степени неприятного, которого звали Томас Урия Дженкинсон, так что буквы совпадали с инициалами имени, связанного с крайне тяжелыми воспоминаниями. А что касается номера, то, признаюсь, я сразу подумал, что, если бы дядюшка дожил до ста четырех лет, значит, он еще был бы жив и, вероятно, стал бы еще более неприятным.

— Благодарю вас, мистер Дженкинсон. Ваши показания крайне важны. Во всяком случае, теперь для нас не представит труда узнать, кому принадлежит эта машина. Кстати, где же вы все-таки оказались?

— Я оказался там, где оставил меня водитель — на тротуаре перед служебным входом. Разумеется, я вошел и был встречен неким молодым человеком с одутловатым лицом во фраке, который пожелал узнать, что я здесь делаю. Я сказал ему, что я один из оркестрантов, на что он как-то удивленно посмотрел на меня и сказал, что ему казалось, что весь банд-оркестр уже в сборе. Он вышел и вернулся с человеком, у которого на лацкане пиджака была табличка «Хозяин церемонии», и я узнал, что попал на домашний бал выпускников гвардейцев Эссембли-Румс в Дидфорд-Парва.

Здесь Дженкинсон остановился и яростно воззрился на Петигрю, которого охватил неудержимый приступ смеха. Когда порядок был восстановлен, с риском апоплексического удара для Петигрю, он прокашлялся, чтобы прочистить горло, и продолжил:

— В усугубление оскорбления этот субъект предложил мне, как он выразился, «присоединиться к ребятам и принять участие в церемонии» и, более того, в возмутительной какофонии, от которой дрожало все здание! Разочаровав его в успехе этой идеи, что было непросто, я принялся искать транспорт, который доставил бы меня сюда. Выяснилось, что в Дидфорд-Парва невозможно достать машину, и я вынужден был стоять в очереди крестьян на местный автобус, который наконец и доставил меня к дверям этого набитого полицейскими здания. Такова моя история, сэр. И если мой рассказ показался вам таким же ценным, каким огорчительным был мой опыт, это будет самым важным свидетельством, которое когда-либо записывалось в протокол. Вы позволите мне теперь откланяться?

Было ли целью Дженкинса довести инспектора до состояния, когда тот только рад был от него избавиться, оставалось вопросом. И в ответе не был уверен по меньшей мере один слушатель его аудитории. Если это было так, его план увенчался успехом, потому что, не успел он закрыть рот, как Тримбл бросился к дверям и выпроводил его с отменной почтительностью и очевидным облегчением.

Вернувшись в комнату, инспектор оглядел небольшую группу мужчин и женщин. Было ясно, что все они испытывали тяжелые последствия от шока, перенесенного ими, когда они узнали о трагическом конце Люси Карлесс. Лица их вытянулись и осунулись. Миссис Бассет зевала не таясь. Эванс, неудобно скорчившись на винтовом стуле перед пианино, тоскливо созерцал классную доску, испещренную нотными знаками, словно жаждал выбраться из этих грязных событий в свой мир чистой музыки. Не из особого сочувствия к ним, а понимая, что в своем теперешнем состоянии они вряд ли способны оказать ему хоть какую-то помощь, он решил их отпустить.

— Думаю, пока мне ваша помощь не нужна, — сказал он. — Мистер Эванс, я попросил бы вас зайти в полицейский участок, скажем, через часок, когда вы немного отдохнете и освежитесь, я хочу прояснить некоторые вопросы. Что касается вас, леди и джентльмены, у меня есть ваши адреса, и я вызову вас завтра утром, если будет необходимо. А сейчас у меня еще много дел, — добавил он, чтобы никто не подумал, будто инспектор Тримбл намерен щадить себя. — Но прежде чем вы уйдете, я должен задать вам один вопрос. Есть человек, не вовлеченный в это дело, то есть человек, который притворился Дженкинсоном в качестве исполнителя на… как называется этот инструмент?

— Кларнет, — подсказал Диксон.

— Именно — на кларнете. Скажите, это необычный инструмент?

— Трудно встретить хороший кларнет, как и все в наше время, пробормотал Эванс, словно разговаривая с самим собой. — Я видел один симпатичный, в тоне си-бемоль, на распродаже в Лондоне, когда ездил туда последний раз…

— Простите, я хотел спросить, много ли у вас людей, которые играют на нем?

— Полному оркестру требуется по меньшей мере два кларнетиста, а военному оркестру — гораздо больше, — сказал Эванс, выходя из состояния задумчивости. — Но если вас интересует, много ли в нашем городе и в его окрестностях людей, которые могли бы играть партию первого кларнета в такой пьесе, как Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром, то их нет. В этом и заключалась наша проблема.

— Хорошо. Это значительно сужает круг наших поисков. Последний вопрос: как выглядел тот кларнетист?

Вопрос был адресован Петигрю. Он уже ждал его и был готов к ответу.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал он.

— Как?

— Прошу прощения, но я действительно не знаю, хотя искал его, потому что беспокоился, успел ли он прибыть до начала концерта. Но мне мешал свет, и, естественно, я смотрел на него не как на конкретного человека, а просто как на участника оркестра. Если бы он был таким примечательным, как мистер Дженкинсон, конечно, я бы его запомнил. Но он таковым не был. Он был просто… Словом, обычным человеком. Могу сказать, что на нем были очки в роговой оправе, и мне кажется, что у него были усы, хотя не уверен.

— Высокий? Низкорослый? Темноволосый? Блондин?

— Мне представляется, что он среднего роста и темноволосый. Но он мог быть совершенно иным, на мой взгляд. Может, вы, Диксон, запомнили его?

Но Диксон также ничем не смог помочь. Он объяснил, что сидел в конце зала, а оттуда видно еще хуже, чем с галерки. Он подтвердил наличие роговых очков и был почти уверен, что у незнакомца были усы, но этим его помощь и ограничилась.

Тримбл пожал плечами:

— Очень хорошо. Возможно, со временем мы найдем кого-либо, кто был более наблюдательным. Ну а теперь, думаю… Да? В чем дело?

Это оказался сержант Тейт, примчавшийся из гаража Фаррена с наспех составленным отчетом, который он с довольным видом вручил инспектору.

Тримбл взглянул с видом полного отвращения.

— Это невозможно читать, — сказал он и вернул отчет сержанту.

— Потом я отдам его напечатать, — тяжело дыша, еле выговорил сержант. Но, зная, как вы спешите его получить…

— Прекрасно. Просто расскажите самую суть, а потом пусть его перепечатают должным образом.

Тейт извлек из кармана старомодные очки в стальной оправе, медленно протер их, водрузил на нос и стал читать:

— Заявление Уилфреда Фаррена, сорока шести лет, национальный регистрационный номер ДНЕА 335. «Я являюсь владельцем предприятия, известного как „Гараж Фаррена и услуги по прокату автомобилей“, расположенного по адресу 252, Хай-стрит, Маркгемптон. Вследствие телефонного сообщения, имеется в виду от мистера Диксона, полученного мною в пять двадцать сегодня вечером…»

— По моим часам было десять минут шестого! — с достоинством возразила миссис Бассет.

— Вы уже это говорили, мадам.

— Он ошибается. Мои часы самые…

— Продолжайте, сержант, — перебил ее Тримбл.

— «…я приказал своему служащему, Джону Фоху Даукинсу, взять одну из моих машин, номер РУДж 762, на станцию Истбери и встретить там некого мистера Дженкинсона, который прибудет поездом в семь пятьдесят девять. Машина уехала…»

— Каким поездом, он говорит? — удивленно воскликнул Диксон.

— Семь пятьдесят девять, сэр. «Машина покинула гараж в…»

— Но я же сказал в семь двадцать девять! Семь пятьдесят девять было бы слишком поздно для концерта.

— «Машина покинула мой гараж…»

— Остальное не важно, сержант, — сказал Тримбл. — Думаю, мы узнали от мистера Фаррена все, что нам нужно.

— Очень хорошо, сэр. «Заявление Джона Фоха Даукинса, возраст тридцать один год, национальный регистрационный номер…»

— Я не намерен это слушать. Что ж, мистер Диксон, это по крайней мере проясняет хотя бы одну часть загадки. Теперь нам известно, почему шофер Фаррена не смог встретить мистера Дженкинсона. Вы совершенно уверены, что называли время семь двадцать девять?

— Абсолютно.

— Несомненно, я сама это слышала, — подтвердила миссис Бассет. — Фаррен становится слишком небрежным. Человеку, который не в состоянии следить за своими часами, нельзя доверять. В будущем я не стану рекомендовать своим друзьям прибегать к его услугам.

Всем своим видом миссис Бассет показывала, что лично она ни за что бы не опустилась до пользования наемным автомобилем.

На этом замечании совещание закончилось. Но в тот вечер это не было последним замечанием, имеющим отношение к делу. Инспектор с сержантом уехали в полицейском автомобиле, а супруги Петигрю в компании с Диксоном, Эвансом и миссис Бассет стояли у дверей на сцену Сити-Холл, когда Эванс неожиданно заметил:

— Одного члена оркестра все-таки не посчитали.

— Кого? — спросил Диксон.

— Да этого проклятого Вентри! Куда он мог запропаститься?

Глава 9

БЕСЕДА С ОТСУТСТВОВАВШИМ ОРГАНИСТОМ

Между тем Вентри находился у себя дома, в музыкальном зале. Он вальяжно развалился в глубоком кресле перед камином с горящими дровами и курил сигару. С таким же наслаждением, какое получал от сигары, он изучал каталог элитных вин и других спиртных напитков, которые вскоре будут выставлены на аукцион в лондонском Сити. На столе в центре комнаты стояли тарелки с остатками его холостяцкого ужина. Вскоре он был отвлечен от получаемого удовольствия телефонным звонком.

— Билли? — произнес женский голос.

— Да.

— Ты один?

— Да, кухарка уже ушла.

— Меня не интересует твоя кухарка, — хохотнула трубка и продолжила уже серьезным тоном: — Слушай, ты, наверное, уже знаешь, что сегодня произошло?

— О чем ты?

— Насчет Люси.

— Да. — Вентри помолчал. — Да, знаю. Отвратительное дело.

— Еще бы. Но меня сейчас не это беспокоит. Я тревожусь о нас.

— Не понимаю, как это может касаться нас.

— О господи, Билли, когда ты повзрослеешь! Неужели до тебя не доходит, что теперь начнутся всякие расспросы и допросы!

— Да, конечно, это я понимаю.

— Так вот, я хочу сказать тебе: если кто-нибудь спросит тебя насчет сегодняшнего вечера, ты меня не видел.

— Ясно. Я тебя не видел. Это все?

— Что значит «все»? — озадаченно переспросил голос. — Послушай, у меня мало времени. В любую минуту нас могут прервать. Значит, тебе все понятно?

— По-моему, ты немного опоздала со своим предупреждением, — сказал Вентри, злорадно усмехаясь в микрофон трубки. — А может, у тебя неправильно идут часы? Откуда ты знаешь, что полиция еще не появлялась у меня?

— Господи, не может быть!

— Нет, нет, пока они не приходили. Но ведь могли уже быть, ты же понимаешь. Если ты не доверяешь моему умению держать язык за зубами, то почему же не позвонила час назад?

— Потому что с тех пор, как я вернулась домой, здесь торчат люди и без умолку болтают. Кроме того, я не была уверена, что ты у себя. Кстати, где ты был, когда… Ой, я должна положить трубку!

Связь резко оборвалась. Вентри несколько секунд постоял, прижимая молчащую трубку к уху, и на лице его застыло хитрое и одновременно задумчивое выражение. Он достал из кармана часы и сверил их с часами на каминной полке, после чего снова уселся в кресло. На этот раз он не стал заниматься каталогом, а, положив руки на колени, лениво уставился на пламя в камине, предоставив недокуренной сигаре угасать в пепельнице. Похоже, он кого-то или чего-то ожидал.

Инспектор Тримбл и сержант Тейт прибыли к дому Вентри через четверть часа. Хозяин дома лично открыл им дверь, извинился за отсутствие прислуги и провел их в музыкальную комнату. Там он еще раз извинился за беспорядок и предложил визитерам сигары. Они отказались. Инспектор сразу перешел к делу:

— Как я понимаю, мистер Вентри, сегодня вечером вы должны были играть в оркестре на концерте в Сити-Холл?

— Только не в оркестре! Я солист. Точнее, должен был участвовать в концерте в качестве солиста.

— Вот именно, должны были, но мистер Эванс сообщил мне, что к началу концерта вы не появились.

— Да, к сожалению, это так. Боюсь, мистер Эванс очень расстроился, но мне кажется, то, что случилось позднее, заставило его забыть об этом маленьком огорчении.

— Где вы находились?

— Где? В восемь часов, когда начался концерт? Не могу сказать точно, но где-то на полпути отсюда в Сити-Холл, искал такси или еще какое-нибудь средство добраться туда. Наконец я дождался автобуса.

— А что вызвало ваше опоздание, мистер Вентри? Кажется, у вас есть автомобиль?

— Да, конечно, и я намеревался ехать на нем. Я рассчитал, что мне хватит двадцати минут, чтобы добраться из дома до Сити-Холл. Но, к сожалению, мой стартер имеет привычку время от времени заедать, и я оказался на мели.

— Понятно. И когда вы прибыли в Холл?

— Я не обратил внимание на время, но было уже слишком поздно. Когда я подошел к служебному входу, то услышал, как вовсю исполняется Пражская симфония Моцарта. Тогда я понял, что Эванс поставил на мне крест и переставил номера программы. Могу сказать, мне стало весьма неприятно.

— Что вы делали затем? Вероятно, вошли в Холл?

— Нет. Я подумал было обойти здание и войти через парадный подъезд, но Эванс не позволяет входить во время исполнения произведений, так что это не имело смысла. Какое-то время я мог поболтаться за кулисами, но мне стало скучно. Кроме того, смертельно хотелось курить, а по чьему-то идиотскому распоряжению курить за сценой запрещается. Поэтому я закурил сигару и стал прогуливаться снаружи. Вечер был прекрасный, и я решил немного проветриться.

— Вы совершенно уверены, мистер Вентри, что не входили в служебный вход?

— Абсолютно. Если хотите, можете спросить у привратника. Я видел его у дверей, хотя он мог меня и не заметить.

— Вам не пришло в голову войти внутрь и поболтать с мисс Карлесс?

— Отнюдь! — подчеркнуто заявил Вентри. — Эванс дал строгие инструкции не беспокоить ее, а сама она очень вспыльчивая особа… то есть была вспыльчивой. Мне не хотелось портить сразу два номера программы концерта.

— Хорошо. Итак, вы прогуливались снаружи, как вы выразились… до какого часа?

— Пока не закончилась симфония. К этому моменту я докурил сигару и весь продрог. Я подумал, что вполне могу войти внутрь и послушать концерт из задних рядов. Поэтому я проскользнул в служебный вход — кстати, на этот раз привратник отсутствовал — и стал ждать. Мне пришлось ждать довольно долго, и я подумал, что концерт вот-вот начнется, но этого не произошло. Я уже собирался появиться, чтобы выяснить, может, Эванс все-таки решил вторым номером поставить Концерт Генделя, когда послышался какой-то тревожный шум, а в следующий момент вестибюль наполнился взволнованной публикой и оркестрантами. Из того, что мне удалось расслышать, я понял, что произошло какое-то несчастье, поэтому я решил, что старине Генделю в этот вечер не повезло, и поспешил удрать домой.

— На автобусе?

— Э… Да, на автобусе.

Следовательно, положение у вас такое, — сказал Тримбл. — Насколько вам известно, никто не может подтвердить, где вы находились во время исполнения симфонии. Но полагаю, другие оркестранты могут подтвердить, что вы находились в Сити-Холл, когда стало известно, что концерт отменяется?

— Я в этом не уверен, — по-прежнему невозмутимо продолжал Вентри. Видите ли, сегодня я свалял дурака и решил не привлекать к себе внимания. Сказать по правде, мне не очень-то хотелось сегодня выступать и даже встречаться с музыкантами, особенно с Эвансом. Вы можете мне не верить, но иногда он наводит на меня настоящий ужас. Короче говоря, когда я услышал, что они идут, я спрятался.

— Спрятались?! Где же?

— В туалетной комнате. Это сразу рядом со служебным входом. Я заперся изнутри в одной из кабинок и оттуда из разговора двух музыкантов, которые зашли туда по надобности, узнал, что случилось. Должен сказать, они говорили о трагедии довольно бессердечно. Когда дорога стала свободной, я выскользнул оттуда и… хотите верьте, хотите нет, все были так заняты обсуждением невероятного случая, что, кажется, меня ни одна душа не заметила.

— И вы потихоньку вернулись домой и уселись за ужин, как будто ничего не случилось? — спросил Тримбл, указывая на неубранный стол.

— Я потихоньку вернулся домой и выпил, — поправил его Вентри. — Кухарка накрыла стол перед своим уходом, где-то около шести, и я ужинал, когда вернулся домой после репетиции. Стыдно, конечно что я не убрал и не вымыл посуду, но какой смысл держать прислугу и выполнять ее работу.

— Понятно, — сказал инспектор. — Значит, вы возвращались домой между репетицией и концертом. Вы ездили на своем автомобиле?

— Да, конечно, тогда он работал нормально.

— Вероятно, вы оставили машину перед домом, если намеревались после ужина отправиться в Сити-Холл?

— Да, разумеется, так я и сделал.

— Но сейчас ее там нет.

— Господи, конечно нет. Я убрал ее, когда вернулся домой. И проклятый стартер работал отлично. Просто странно, как ведет себя вся эта техника. Сейчас машина в гараже. Можете взглянуть на нее, если желаете.

— Не думаю, чтобы в этом была необходимость. Еще один вопрос: по вашим оценкам, сколько времени уже длился концерт, когда вы прибыли?

— В этот момент еще исполнялась первая часть симфонии, значит, минут пять.

— Благодарю вас. Думаю, это все, о чем я хотел вас спросить, мистер Вентри. — Он взглянул на сержанта Тейта. — Может, сержант, вы хотели бы что-то уточнить?

Тейт поднял голову от своего блокнота.

— Думаю, у меня все записано, сэр, — сказал он. — Еще лишь одна справка, чтобы закончить отчет, — какая марка и номер машины джентльмена?

— Раз уж вам так необходимо это знать, — высокомерно усмехнулся, поднимаясь на ноги, инспектор Тримбл. — Вероятно, вы можете ответить на этот вопрос, мистер Вентри?

— Это «хэнкок» с мотором в четырнадцать лошадиных сил, а номер — ТУДж 104.

Инспектор Тримбл резко плюхнулся на стул.

— Вы сказали, ТУДж 104? — ослабевшим голосом переспросил он.

— Да, а в чем дело?

Тримбл уставился на него. Вентри, в свою очередь, удивленно смотрел на Тримбла, без тени страха или подозрения на лице. Если он что-то и скрывал, то лишь насмешливое добродушие, что так же охватило и сержанта Тейта, чьего взгляда старательно избегал инспектор Тримбл. Тримбл не сразу пришел в себя. Наконец он сказал:

— Если ваша машина, будучи в неисправном состоянии, находилась у дома с того момента, когда вы вернулись с репетиции, до семи сорока, то как вы можете объяснить, как она оказалась на станции Истбери в двадцать девять минут восьмого?

Намеренно неторопливо Вентри выбрал из ящика еще одну сигару, отрезал кончик и раскурил ее.

— Интересно, ~ пробормотал он, швырнув спичку в пепельницу, — какого черта она там делала? — Затем повернулся и открыто посмотрел на инспектора. Боюсь, глупо солгал вам, — беспечно признался он. — Собственно, это была не совсем ложь, но произвела тот же эффект. Мой стартер действительно время от времени барахлит, и действительно подвел меня сегодня вечером. Не совсем точны только два факта. Насколько я знаю, стартер весь день работал нормально. Но когда я вышел из дому, чтобы ехать на концерт, машины просто не было на месте. Вот почему я опоздал.

Тейт и Тримбл заговорили одновременно, но инспектор высказался первым:

— Если это правда, почему же вы сразу так не сказали вместо того, чтобы придумывать эту глупую сказку?

— Потому что чувствовал себя таким одураченным, — спокойно ответил Вентри. — А кроме того, вы бы мне не поверили.

— Вы сообщили о пропаже машины в полицию?

Сержант Тейт, который больше не мог молчать, нетерпеливо вмешался:

— Вы же сказали, что в настоящий момент машина находится у вас в гараже?

Вентри невозмутимо взглянул на офицеров поочередно, решая, на чей вопрос ответить сначала.

— Я не сообщил в полицию о пропаже машины, — сказал он, решив не нарушать иерархии званий, — прежде всего потому, что страшно торопился поспеть вовремя в Сити-Холл. Я и так уже опаздывал, а звонки в полицию еще больше задержали бы меня. А впоследствии я не сообщил об этом, потому что, как мне напомнил этот джентльмен, сейчас она находится в моем гараже. И именно поэтому, как я только что сказал, я и не ожидал, что вы мне поверите.

— Мистер Вентри, — угрожающе произнес Тримбл, — это серьезный вопрос, и вы можете поставить себя в сложное положение, пытаясь запутать полицию. Будьте любезны, расскажите нам всю правду и не ходите вокруг да около.

— Хорошо. — Вентри откинулся на спинку кресла и затянулся сигарой. Забудьте все, что я говорил о стартере. Это было сказано лишь для отвода глаз. Все остальное насчет сегодняшнего вечера — чистая правда. Но вы можете добавить вот что. Добравшись до Сити-Холл, краем глаза я заметил припаркованный напротив служебного входа четырнадцатисильный «хэнкок». В городе их довольно много, и мне даже в голову не пришло, что это моя машина. Я и представить не мог, что кто-то украл мою машину, чтобы прибыть в ней на концерт. Так или иначе, я страшно торопился, и мне было не до расследования. Единственное, о чем я тогда подумал, что машину припарковали в идиотском месте, прямо на дороге, так что из-за нее не могли выехать машины со стоянки. Но когда я понял, что уже опоздал на концерт, и начал прогуливаться, я подошел к машине проверить, и — о чудо! — это оказалась моя машина — дверца была не заперта, ключ торчал на месте, как я его и оставил. Что ж, подумал я, это избавляет от хлопот и меня и полицию. Поэтому я сел в автомобиль и сидел там, пока не докурил сигару. Когда симфония закончилась, я вернулся в Холл, как и сказал вам, но запер дверцу — хотел быть уверенным, что жулик, который пригнал ее сюда, снова ее не угонит. Потом, когда я решил смыться, я проскользнул в машину, завел мотор — как раз вовремя, потому что сзади кто-то засигналил, чтобы я дал дорогу, — и помчался домой. Вот что произошло — и, если вы мне не верите, могу только сказать, что сам вас об этом предупреждал.

Когда он замолчал, наступила зловещая тишина. Длительную паузу наконец нарушил Тримбл:

— Значит, все было именно так?

— Да.

— Мистер Вентри, вы умеете играть на кларнете? — Вопрос прозвучал неожиданно.

Если он рассчитывал застать Вентри врасплох, то это вполне удалось. В первый раз за время разговора органист растерялся.

— На кларнете? — переспросил он. — Что ж, вообще-то умею… вернее, умел, потому что давно до него не дотрагивался. Только ради бога, никому об этом не говорите! А почему вы спрашиваете? Да, кстати, — продолжил он, не дожидаясь ответа, — во время репетиции произошел целый скандал из-за кларнетиста, который отказался играть. Хотя я думал, все улажено. Так ваш вопрос имеет к этому отношение?

— Здесь я задаю вопросы, — сурово заметил инспектор. — Но к вашему сведению, мистер Эванс рассказал мне о том, что произошло на репетиции. Почему вы не хотите, чтобы люди знали о том, что вы играете на этом инструменте?

— Потому что я его ненавижу, — спокойно сказал Вентри. — Дело вот в чем. Мой отец — упокой, Господи, его душу! — был страстным фанатиком камерной музыки. Он начал с трио — сам играл на скрипке, а брат вполне сносно — на виолончели. Мать должна была играть на пианино. Потом, как только моя сестра достаточно подросла, чтобы кое-как пиликать на альте, у нас образовался квартет, где мама играла роль второй скрипки. Но старому греховоднику этого было мало. Однажды ему пришло в голову, что семья должна взяться за Квинтет Брамса с кларнетом, поэтому в смехотворно раннем возрасте меня засадили учиться играть на этом проклятом инструменте, когда он прекрасно знал, что я люблю орган, а к Брамсу у меня настоящая аллергия. Чертовски эгоистично, не правда ли?

— Очень интересная история, — сухо прокомментировал Тримбл, — но она не дает ответа на мой вопрос.

— Почему я молчу о том, что умею играть на кларнете с тех пор, как здесь обосновался? Но ведь это вполне понятно! Если бы я признался, Эванс обращался бы ко мне каждый раз, когда исполнялся концерт. А может, он не говорил вам, что на каждом собрании комитета вставал вопрос о недостатке музыкантов-духовиков? Это их постоянное блюдо. Нет уж, спасибо, лучше я помолчу и заплачу профессиональным кларнетистам — это капля в море по сравнению с тем, что я плачу за оркестр каждый год.

— У вас имеется кларнет?

— Разумеется, у меня очень хороший набор этих инструментов — строя В, строя А, строя Е. Справедливость требует сказать, что это, бесспорно, замечательные инструменты, хотя сам я терпеть их не могу.

— Могу я на них взглянуть?

— Разумеется, если желаете. Мне все равно, что вы с ними будете делать до тех пор, пока не пожелаете, чтобы я играл на них.

Вентри поднялся и провел офицеров в холл, вдоль обеих стен которого красовались застекленные витрины. Они были заполнены всевозможными музыкальными инструментами, на которые инспектор взирал с полным непониманием.

— Да у вас здесь настоящий музей, — с уважением заметил он.

— Да, прекрасная коллекция, — довольно отозвался польщенный Вентри, откидывая дверцу одной из витрин. — Собственно, ее собрал мой дядя. Забавно: сам он не умел играть ни на одном инструменте, но обладал страстью скупать старинные инструменты. Я лишь время от времени добавлял в нее новые вещи. Например, недавно я приобрел вот эту старинную лютню XII века. Но конечно, самая прекрасная вещь в коллекции — это…

— Вон в углу лежит кларнет, — бесцеремонно прервал его Тейт.

— Что? А, да, это весьма ценная вещь. Ей больше ста лет. Думаю, на ней не играли уже много лет. Система ключей у нее очень отличается от современной, как вы, без сомнения, заметили.

— Ничего подобного я не заметил, — отрезал инспектор, который начинал чувствовать усталость, приходящую к нему обычно лишь в конце нормального рабочего дня. — Я просил вас показать мне один из кларнетов, на котором вы умеете играть, хотя и не любите, и я просил бы сделать это побыстрее.

— Прошу прощения! — невозмутимо произнес Вентри. — Я забыл, что вы не любитель музыки. Инструменты, о которых вы говорите, — и у меня нет ни малейшего представления, почему они вас интересуют, — находятся вот здесь, на нижней полке. Какой вы хотите посмотреть… Черт! Это еще что?!

— Что такое?

— Недостает строя В. Странно. Могу поклясться, еще вчера его видел.

— Что значит «строй В»? Это часть инструмента?

— Нет, конечно. Я хочу сказать, что пропал один из моих кларнетов.

— Который?

— Говорю вам — строй В.

Инспектор сдался.

— Какой бы он ни был, — сказал он, — скажите мне вот что. Если бы вам пришлось сегодня играть на кларнете, а не на органе, вы взяли бы именно этот кларнет?

— Да, пожалуй. Хотя вам лучше уточнить у Эванса. Но я не понимаю…

Не важно, понимаете вы или нет, — оборвал его Тримбл. — Важно то, что этот инструмент пропал.

— Это я понимаю, — учтиво сказал Вентри.

— Со вчерашнего дня?

— Я почти уверен, что вчера он был здесь.

— Почему вы так в этом уверены?

— Ну, вчера я устраивал небольшой прием в честь мисс Карлесс и ее супруга, скорее, в честь мисс Карлесс, а муж был неизбежным дополнением. Они прибыли раньше остальных гостей, и я помню, как показывал им коллекцию. Мы открыли все витрины, и я доставал некоторые образцы. Я бы обязательно заметил, если бы уже тогда строя В не было на месте.

— А если бы я сказал вам, сэр, что имею основания предполагать, что мисс Карлесс была убита человеком, который вечером играл в оркестре партию первого кларнетиста?

Вентри поднял брови и медленно сказал:

— Право, не знаю, что ответить, инспектор. Но если вы думаете то, что я предполагаю, могу сказать только одно: если я и способен совершить убийство, то еще меньше готов публично играть на этом проклятом инструменте!

Глава 10

РАЗГОВОР С ПОНЕСШИМ УТРАТУ СУПРУГОМ

Было уже почти двенадцать ночи, когда оба детектива вернулись в участок, но инспектор Тримбл не подавал признаков желания пойти спать. С растущим чувством недовольства сержант Тейт наблюдал за тем, как он уселся за письменный стол и начал внимательно просматривать груду отчетов и заявлений по этому делу. Тейта не столько беспокоил поздний час полицейские, как и моряки, умеют долго обходиться без сна, когда этого требуют обстоятельства, — сколько обращение с ним инспектора. Потому что это было именно то время ночи и именно та стадия расследования преступления, когда его бывший шеф закуривал трубку, откидывался на спинку стула и начинал долго и обстоятельно беседовать с ним, как мужчина с мужчиной; взвешивать все «за» и «против» своим спокойным уравновешенным тоном со столь привычным маркширским акцентом, приглашая помощника поделиться своими предположениями, чем заставлял его чувствовать, что офицеры маркгемптонской полиции, поймали они преступника или нет, были братьями и друзьями независимо от ранга. Совсем не то что этот новый инспектор. Он даже не курил. Просто сидел за столом, читал свои бумаги и строил умное лицо. Пускает пыль в глаза, с горечью думал Тейт; только так это и можно назвать — пусканием пыли в глаза.

Наконец Тримбл поднял голову. Оказалось, лишь для того, чтобы спросить:

— Кого я направил к привратнику взять у него показания?

— Джеффри, — так же коротко ответил Тейт.

Это было еще одно досадное для него обстоятельство. Джеффри был одним из тех пронырливых юнцов, к которым так благоволил инспектор, и ему поручали много настоящей работы, которая давала ему возможность завоевать доверие, в то время как человек более старший по возрасту и опыту, вроде самого Тейта, вынужден был таскаться за великим Тримблом, как собачка на привязи.

— Ах да, Джеффри.

Тримбл отыскал нужный отчет и молча углубился в чтение.

Сержант не выдержал и заметил:

— Привратник говорит, что до отмены концерта покидал свой пост на пять минут. Он сказал, что подошел к дежурному у главного входа поговорить о яйцах, которые тот обещал ему принести. Но на самом деле этот парень интересовался не яйцами, а талонами на одежду.

Тримбл снова поднял голову от бумаг, довольно долго смотрел на сержанта и заметил:

— Но это не имеет значения, ведь так? Факт тот, что он отлучался.

— Что, видимо, кому-то оказалось на руку, — сказал Тейт.

Но если он надеялся отвлечь инспектора, то был разочарован, потому что этот сумасшедший только хмыкнул и начал собирать бумаги в аккуратную стопку.

Тейт сделал еще одну попытку:

— Экономка мистера Вентри не заметила его автомобиля на дорожке у дома, когда в тот вечер уходила домой. Я специально спрашивал ее…

— Еще она сказала, что уходила через черный вход, — ответил Тримбл. Может, вы не обратили внимания, что между черным и парадным входом расположен весьма высокий забор. Я лично проверил и убедился, что через него нельзя ничего увидеть, а эта женщина роста невысокого.

Он встал.

— Завтра в десять утра, — сообщил он деловито, — заедем в отель к мистеру Сефтону и отвезем его в морг для официального опознания тела. Затем сможем принять от него показания. Шеф назначил конференцию на двенадцать дня. Спокойной ночи.

Сержант Тейт вернулся домой угрюмым и недовольным.

— Этот инспектор ошибается насчет дела, — доверительно поведал он жене, раздеваясь, чтобы лечь в постель. — Совершенно ошибается, с начала и до конца.

— Вот как? А что же именно он думает? — невинно поинтересовалась миссис Тейт.

— Будь я проклят, если знаю, — признался супруг. — Но попомни мои слова, Фло, что бы он ни думал, это все не так!

На следующее утро, без десяти десять, от полицейского участка отъехала машина в направлении «Красного льва» — все приезжающие в Маркгемптон знали, что это главный отель города. Инспектор Тримбл велел отправляться на десять минут раньше, хотя, по своему обыкновению, не потрудился объяснить своему сержанту, по каким причинам. Объяснение появилось, когда по прибытии в отель Тримбл, вместо того чтобы дать знать о своем появлении Сефтону, послал за метрдотелем и вовлек его в десятиминутный разговор. Тейт неохотно признался себе, прислушиваясь к их беседе, что инспектор способен видеть сквозь кирпичную стену.

Затем метрдотель распорядился найти Сефтона, и они немедленно отбыли в морг. Осиротевший супруг перенес церемонию опознания довольно стойко. Он был бледным и спокойным, хотя напряженно стиснутые скулы давали понять, чего ему стоило сдерживаться. Когда процедура осталась позади, инспектор сказал:

— Мне нужно получить от вас, сэр, заявление для коронера. Это сэкономит вам время и хлопоты во время следствия, когда вы придете, чтобы дать показания в суде. Это чистая формальность. Если вы не возражаете заехать в участок…

Сефтон не возражал и по приезде в участок был водворен в самое удобное кресло в кабинете. Ему была предложена сигарета из коробки, которую инспектор держал у себя на столе для своих визитеров, не таких выдержанных, как он сам. И вообще обращались с мужем убиенной с тем почтением и сочувствием, которые, безусловно, соответствовали ситуации. Тейт скрепя сердце признал, что это было очень хорошей постановкой, если вам вообще нравилось вести себя таким образом.

— Позвольте узнать, мистер Сефтон, — говорил Тримбл, в то время как его самописка быстро скользила по листу бумаги, — ваше полное имя? И адрес?.. Благодарю вас. Хотелось бы иметь номер вашего личного удостоверения, пока мы тут… Большое спасибо. Теперь можем начать: «Я являюсь супругом»… как полное имя вашей жены, мистер Сефтон?.. В самом деле? Странные имена дают своим детям эти иностранцы, не правда ли?.. «Супругом Люсиль Ольги Сефтон, сценическое имя — Люси Карлесс». Это верно, сэр? Мне не хотелось бы наделать ошибок, потому что это ведь ваше заявление, и потом я попрошу вас подписать его… Верно! Тогда я продолжаю. «Я женился на ней…» Когда именно это было, сэр?.. Боже мой! Совсем недавно! Какая трагедия! Затем: «В субботу 4 ноября в десять часов пятнадцать минут утра я посетил морг, расположенный по адресу Корпорейшн-стрит, Маркгемптон, где мне предъявили тело женщины, в которой я узнал свою жену. Ей было…» Сколько лет было вашей жене, сэр? Совершенно верно: «…тридцать пять лет, и до сих пор она не жаловалась на здоровье». Я полагаю, это так, сэр?.. Отлично. «В последний раз я видел ее живой…» Когда, вы сказали, мистер Сефтон, вы видели вашу жену живой в последний раз?

— Приблизительно в половине восьмого вчера вечером.

— «В половине восьмого», — повторил Тримбл, продолжая писать. — Это было, вероятно, в Сити-Холл?

— Да. Мы прибыли туда из отеля вместе. Я оставил ее в артистической уборной.

— Вы оставили ее одну?

— Да. Она предпочитает оставаться одна перед выступлением. Это… это зависит от характера, как вы понимаете.

— Вы хотите сказать, что вместе с ней приехали в Сити-Холл, проводили ее до уборной и сразу ушли?

Сефтон смущенно заерзал в кресле. Атмосфера разговора незаметно изменилась. Вопросы перестали носить чисто формальный характер, хотя трудно было сказать, в какой именно момент.

— Э… Да, кажется, да, — промямлил он.

— Я только хотел установить, кто последним видел вашу жену живой, успокаивающе пояснил Тримбл, но ручку отложил. — Из того, что рассказал мне мистер Эванс, следует, что за сценой должно быть довольно много народу, и мне интересно…

— Я только что вспомнил, — прервал его Сефтон, — что ушел не сразу. Мы разговаривали с женой минут десять или около того.

— Понимаю. Вы беседовали о чем-то конкретном, мистер Сефтон?

— Нет, нет, ничего особенного, так, о разных вещах.

Тримбл не стал настаивать.

— Понятно, — сказал он. — Значит, когда вы ушли, было приблизительно без двадцати восемь?

— Да. Конечно, я не могу сказать точно, но…

— Нет, нет, конечно, не можете. В таких вопросах можно говорить только приблизительно. И вы направились в зал, вероятно?

Последовала внушительная пауза, прежде чем Сефтон ответил:

— Нет, я, собственно, не пошел туда.

— Нет? Но у вас же было место на концерт?

— Да, конечно. То есть на первую часть концерта. В последней части концерта я должен был аккомпанировать жене. Но я решил выйти и прогуляться.

Решил выйти прогуляться, — повторил инспектор. Некоторое время он помолчал, как бы вдумываясь в смысл фразы. Затем быстро взглянул на Сефтона и спокойно спросил: — Это довольно необычное решение, не так ли?

Сефтон избегал его взгляда. И выглядел уже не так спокойно.

— Да, пожалуй, — сказал он. — Но мне хотелось кое-что обдумать.

— Возможно, вещи, связанные с музыкой? — с надеждой предположил Тримбл.

— Да, да, именно так, — слишком охотно подхватил Сефтон. — У нас с женой были кое-какие разногласия по поводу интерпретации одной из пьес, и я хотел обдумать это наедине с собой, чтобы меня не отвлекали. Это чисто технический момент, может, вы не совсем поймете…

— Да, — сухо сказал Тримбл, — может, и не пойму. Эта тема и была предметом вашего обсуждения с женой перед тем, как вы ушли из Сити-Холл, мистер Сефтон?

— Да, конечно.

— Но вы не сказали мне об этом, когда я предоставил вам эту возможность. Вы обедали с женой в отеле перед тем, как отправиться в Сити-Холл, мистер Сефтон?

— Да, но я не понимаю…

— Из того, что сообщил мне метрдотель, становится ясно, что ваши разногласия с женой в тот момент касались вовсе не музыкальной темы.

Сефтон внезапно помрачнел, лицо стало красным от злости.

— Нет. Это был личный вопрос.

— Вопрос касался лично вас двоих или здесь было замешано какое-то третье лицо?

После короткого молчания Сефтон заявил:

— Это вопрос я не желал бы обсуждать. Моя жена умерла. У нее были свои недостатки, как и у всех, и я не всегда снисходительно относился к ним. Мы не могли бы оставить этот вопрос?

— Боюсь, что нет, мистер Сефтон, — мягко сказал инспектор. — Видите ли, показания, которыми я располагаю, показывают, что в тот вечер вы некоторым образом поссорились с женой, и во время ссоры упоминалось имя другого мужчины. Вы должны понимать, что я обязан выяснить этот вопрос, и это в ваших же интересах. А теперь, сэр, скажите нам откровенно: в каких отношениях вы были с женой?

Сефтон с отчаянным видом взмахнул руками.

— Как вы можете понять меня?! — прохрипел он. — Ваша жена привлекательная женщина?

На этот раз растерялся инспектор:

— Моя?!

— Разумеется, нет! Во всяком случае, ваша жена привлекательна не в том смысле, в каком была Люси. Как вы можете знать, что значит быть женатым на женщине, которая создана так, что к ней влечет каждого встречного мужчину, которой мало того, что она зарабатывает деньги, выставляя свою красоту и талант напоказ толпе хохочущих глупцов, но поощряет… да, поощряет каждого отвратительного субъекта, который только проходит мимо, — иметь наглость…Его голос прервался звуком, похожим на рыдание.

Тримбл собирался что-то сказать, но Сефтон продолжал.

— Разве это не причина для ссор, как вы сказали? — вопросил он. — Разве я не имел права предупредить ее, куда ее может завести ее поведение?

— Вы хотите сказать, что ее смерть была результатом поведения, о котором вы говорили? — быстро вставил инспектор.

— А чем же еще? Она слишком часто искушала судьбу, и вот результат. Было безумием позволить ей приехать сюда, и мне следовало это знать.

В этот момент инспектор в первый раз ощутил благодарность за присутствие сержанта Тейта. Допрос, который он с таким успехом ухитрился довести до этого момента, грозил полностью выйти из-под контроля. Основательный и медлительный Тейт, который записывал что-то себе в блокнот, сидя сбоку у стола, сейчас, когда он имел дело с человеком, находящимся на грани истерики, внушал ему чувство надежности и уверенности. Нарочито деловитым тоном инспектор сказал:

— Почему было безумием привезти ее именно в Маркгемптон? Я бы сказал, вообще-то это довольно безопасный город.

На лице Сефтона появилось выражение хитрого безумства.

Маркгемптон полон людей, которые хорошо знали мою жену. Слишком хорошо знали ее, сказал бы я — и гораздо раньше, чем я ее, — приятная вещь для мужа, не правда ли? Взять хотя бы Эванса — он знал ее еще с тех пор, как она приехала из Польши. Вентри тоже — они познакомились в Лондоне, когда у него еще не было здесь дома, — как вы можете доверять своей жене с таким человеком, как он? Она клялась, что никогда не виделась с этим типом Петигрю, но вы думаете, я ей поверил? Они долго беседовали на приеме у Вентри, как старые друзья. И как будто этого было недостаточно, она еще выходит, встречает и улыбается Диксону — Диксону! Вы знаете, кто такой Диксон? — неожиданно спросил он.

— Насколько я знаю, это секретарь оркестра, — ответил несколько удивленный инспектор.

— Он бывший муж моей жены. Теперь вы понимаете?

— Вполне понимаю, что встреча с ним могла быть достаточно неловкой, но в конце концов…

— Неловкой! Неловкой, и только?! Господи! Неужели вы не понимаете, что это был ад? Я предупредил ее об опасности, навстречу которой она мчится, но она и внимания на это не обратила.

— О какой конкретно опасности вы говорили, мистер Сефтон?

Сефтон дико расхохотался:

— Хорошенькое дело, о какой опасности! Жену убили, а вы спрашиваете, о какой опасности я ее предупреждал!

— Я не об этом вас спрашиваю, — подчеркнул инспектор. — Я спрашиваю, какой опасности, по-вашему, она подвергалась, встретившись с джентльменами, о которых вы упомянули, и, в частности, с мистером Диксоном.

Сефтон ответил не сразу. Он сидел, тяжело дыша и барабаня пальцами по ручке кресла.

— Я думал, это очевидно, — наконец произнес он тихим бесцветным голосом. Казалось, возбуждение внезапно оставило его, и он выглядел уставшим и почти равнодушным.

— Для меня это далеко не так очевидно, — сказал Тримбл. — Я понимаю, что привлекательная женщина находится в опасности от… от человека, который заявляет о своем праве ревновать ее за внимание к другим мужчинам, скажем так. Почему она подвергалась опасности со стороны мужа, с которым разведена? Я бы сказал, что он последний, кто имел причины принести ей вред.

Сефтон молчал.

— Вы уверены, что существовала конкретная опасность, о которой вы ее предупреждали, мистер Сефтон? Или ваше предостережение было угрозой того, что вы могли с ней сделать, если она будет слишком дружелюбна с другими мужчинам?

Кровь бросилась в лицо Сефтону.

— Нет, нет! — воскликнул он с почти прежней энергией. — Говорю вам, я любил свою жену! Я не тронул бы и волоска у нее на голове!

— Прекрасно. — Инспектор резко прекратил спор и вернулся к деловитому тону. — Вы сказали, что около сорока минут восьмого покинули Холл и отправились на прогулку. Куда вы направились?

— Не знаю. Никуда конкретно. Просто ходил взад-вперед. Я не уходил далеко от Сити-Холл, опасаясь заблудиться.

— И вернулись вы во сколько?

— Кажется, около половины девятого. Я собирался вернуться задолго до антракта, чтобы узнать, не желает ли жена проиграть какую-либо из пьес во второй части программы. Вернувшись, я удивился, что не слышу звуков музыки, хотя концерт еще должен был продолжаться. Я даже подумал, не остановились ли у меня часы. Я вошел через служебный вход. Никого не встретив, я прошел прямо в артистическую комнату. Там были Эванс и доктор. Они… Они сказали мне…

Голос его оборвался.

— Хорошо, — нарушил молчание Тримбл. — Вы можете назвать мне кого-либо, с кем вы виделись или разговаривали во время вашей почти пятидесятиминутной отлучки из Сити-Холл?

Сефтон медленно покачал головой.

— Не думаю… — начал он, затем лицо его прояснилось. — Да, я вспомнил. С кем-то говорил…

— Вот как? И кто это был?

— Понятия не имею.

— Вы действительно хотите сказать, что с кем-то разговаривали и не знаете, кто это был? — недоверчиво уточнил инспектор.

— Откуда я могу его знать? — сказал Сефтон. — В тот вечер я думал только о своем. Повторяю, это был просто прохожий, мимо которого я прошел с каким-то случайным замечанием, а потом и думать про него забыл.

— Для вас было бы полезно что-нибудь вспомнить о нем, — сухо сказал Тримбл.

— Ну а я не могу вспомнить. У меня осталось только смутное воспоминание, что я говорил с мужчиной, вот и все. Хотя минутку… Кажется… Да, я четко помню, что он был в какой-то форме.

— В полицейской?

— Нет… нет, я совершенно уверен, что это был не полисмен.

— Отлично. Если позволите дать вам совет, сэр, вам стоило бы предпринять кое-какие меры к тому, чтобы как можно скорее найти человека в форме, который не был полисменом, — добавил он выразительно. — А сейчас, сэр, я попрошу отпечатать ваши показания, и вы сможете прочитать и подписать их.

Сержант Тейт старательно прочистил горло.

— Вы что-то хотите сказать, сержант? — высокомерно спросил его Тримбл.

— Да, сэр. Я хотел бы спросить у джентльмена, не играет ли он на кларнете.

— Нет, — сразу сказал Сефтон. — Не умею и не играю. А почему вы спрашиваете?

Никто из офицеров не ответил на его вопрос. Но Тримбл посмотрел на Тейта и спокойно сказал:

— Благодарю вас, сержант.

И содержался ли в его замечании сарказм или нет, Тейт никак не мог определить.

Глава 11

СОВЕЩАНИЕ С ШЕФОМ

Хотя Тримбл никому, даже самому себе, в этом не признавался, в глубине души он побаивался начальника полиции. Не потому, что шеф был грозной личностью или ярым приверженцем строгой дисциплины. Напротив, это был спокойный, скромный человек, и прекрасно относился к своим подчиненным. Лично Тримбл ничего не имел против мистера Макуильяма, который доверял, помогал ему и всячески продвигал по службе. Тем не менее в отношении к нему у начальника неуловимо сквозило нечто, все время нервировавшее Тримбла. Он редко делал замечания, его предложения всегда были ценными и существенными, его поведение было неизменно вежливым и сдержанным. На самом деле, как в конце концов понял Тримбл, настоящая проблема заключалась в том, что, казалось, шеф не принимал своего помощника инспектора всерьез. Нет, разумеется, никто бы не мог сказать, что Макуильям несерьезно относится к самой работе. Более преданного своему делу полицейского не существовало. Но во время и после работы, когда они вместе проводили самые ответственные совещания, Тримбла не оставляло тревожное и даже пугающее сознание, что его пристально и внимательно рассматривают, хотя и вполне добродушно, и что изучающего отчасти забавляет то, что он видит. Как и у каждого человека, у инспектора были собственные убеждения, настолько глубоко въевшиеся в его натуру, что подвергать их сомнению без риска разрушить все здание, то бишь его личность, было невозможно. Отношение начальника полиции к своему молодому помощнику подкосило сразу два из этих основополагающих постулата тот, что утверждал высокую значительность личности Тримбла, и другой, согласно которому однозначно считалось, что он, Тримбл, в высшей степени одарен тонким чувством юмора, тогда как никто другой, а тем более человек, чье имя начинается с шотландской приставки, не в состоянии понимать шутку. Неудивительно, что еще до начала этой двойной атаки на цитадель ее гарнизон ощутил ужас.

Несмотря на все это, внешне инспектор выражал полную уверенность, после окончания допроса Стефтона направляясь в сопровождении сержанта Тейта в кабинет старшего констебля. Как обычно, он застал шефа удобно развалившимся в кресле за огромным столом, совершенно свободном от бумаг. Первым делом мистер Макуильям после назначения его начальником полиции уничтожил корзину для бумаг с надписью «Незавершенные дела», украшавшую стол с незапамятных времен. Его простая система работы заключалась в том, чтобы отделаться от каждого дела, которое к нему попадало, а затем немедленно переходить к следующему. Он ухитрялся сочетать это правило со строгой приверженностью к соблюдению ежедневного распорядка дня благодаря своей способности к сосредоточенной работе, которой его тихая и вроде бы небрежная манера полностью противоречила.

— Что ж, инспектор, — начал он, — я решил обсудить с вами и Тейтом это дело Карлесс. Я просмотрел бумаги, которые вы прислали мне утром, и дело кажется мне довольно неприятным, весьма неприятным. Полагаю, у вас было много хлопот?

— Весьма много, сэр, — вздохнул Тримбл.

— Я уже говорил с коронером. Он сказал, что расследование назначено на завтра. Следовательно, вы намерены просить отсрочку?

— Да, сэр. Мы не готовы к завтрашнему дню.

— Понятно. А каково, собственно, положение с расследованием? Если не возражаете, я бы хотел послушать, что вы имеете на сегодня.

Надо сказать, устный отчет давался Тримблу с трудом. На бумаге его стиль был четким и ясным, он тщательно избегал высокопарных штампов обычных полицейских рапортов. Но когда дело доходило до устного доклада, с языка упорно срывались жаргонные словечки, подхваченные еще в юности, которые современные педагоги учат презирать. Его усилия избегать их или подбирать приемлемую замену время от времени вынуждали его заикаться и что-то бессвязно мямлить. Этому явно не способствовала любезная помощь сержанта Тейта, у которого всегда были наготове те самые штампы, от использования которых он так старательно пытался уклониться. К тому моменту, когда он закончил отчет под внимательным оценивающим взглядом Макуильяма, по его лбу стекал обильный пот.

— Хорошо. — Макуильям надолго замолчал, оставаясь в прежней небрежной позе с засунутыми в карманы руками. Его взгляд бродил по потолку, полные губы вытянулись в трубочку, будто он приготовился свистнуть. — В этом деле есть несколько очень странных моментов, — наконец сказал он. — Попробую их рассортировать. Скажу вам, Тримбл, вы уже это сделали (Здесь его мягкие голубые глаза внезапно взглянули на инспектора с полной серьезностью. «На самом ли деле он так серьезен, как кажется?» — в смятении спросил себя Тримбл.), но мне будет полезно снова пробежаться по ним, если, конечно, вы не против. Первый момент. Во время репетиции мисс Карлесс поссорилась со Збарторовски. Это привело к тому, что в оркестре стало недоставать одного кларнетиста. Второй пункт. Вместо него был приглашен Дженкинсон, и была заказана машина, чтобы забрать его на станции, но машина отправилась встречать не тот поезд и упустила его. Третий момент. Машина, которая встретила Дженкинсона, фактически принадлежит Вентри, и водитель, кто бы он ни был, отвез его не по адресу, таким образом убрав его с дороги до совершения убийства. Четвертый пункт. Вентри не смог вовремя попасть на концерт, поэтому пришлось переставить номера программы. Пятый. Кто-то играл на кларнете, и этот кто-то исчез сразу после обнаружения убийства. Все эти факты совершенно неоспоримы и не зависят от того, сможем ли мы кого-то назвать подозреваемым. До сих пор я рассуждаю правильно?

— Да, сэр, — подтвердил Тримбл.

— Возможно, не все они одинаково значительны, возможно, не все эти факты связаны с преступлением — а может, и ни один из них, — но, взятые вместе, они представляются очень странным набором фактов, которые необходимо объяснить.

— Согласен, сэр, и мое объяснение…

— Значит, у вас имеется объяснение, Тримбл? Превосходно! Объяснение, которое относится ко всем пяти пунктам?

Тримбл со смущением почувствовал, что попал в ловушку. Он немного поразмыслил.

— Нет, сэр, не ко всем, — признался он. — Но ведь не обязательно, что все они связаны между собой, вы только что сами об этом сказали.

— Существует старый добрый принцип, советующий нам в случае обнаружения целой цепочки странных на первый взгляд фактов предпочитать гипотезу их единого происхождения случайному совпадению, — сказал старший констебль, и впервые его шотландский акцент заметно проявился. — Не уверен, что я сформулировал это очень правильно, — извиняющимся тоном добавил он, — но этому или чему-то в этом смысле учили меня в студенческие годы. Другими словами, если эти факты не связаны между собой, а также с шестым, и самым важным, фактом, которым является собственно убийство, тогда в связи с этим концертом происходило слишком много удивительного. Возьмем факты по порядку: если бы Збарторовски не отказался участвовать в концерте, тогда не пригласили бы Дженкинсона; если бы автомобиль Фаррена приехал бы к нужному поезду, Дженкинсон участвовал бы в концерте; если бы Вентри приехал в Сити-Холл вовремя, чтобы исполнить свою пьесу на органе, его машина не могла бы увезти Дженкинсона в Дидфорд-Парва, и Дженкинсон успел бы добраться сюда до начала концерта. Все эти события произошли до того, как неизвестный кларнетист занял его место в оркестре, и, если бы наш незнакомец этого не сделал — что ж, тогда вполне разумно предположить, что сейчас мы не обсуждали бы этот случай. Что вы об этом думаете, Тейт?

Сержант Тейт, к которому так внезапно обратились, не торопился с ответом. Медленно покачав головой и вздохнув, он заметил:

— Сдается мне, что все это очень смахивает на дом, который построил Джек, сэр.

— Очень, очень хорошее сравнение, — поощрительно сказал мистер Макуильям.

— Благодарю вас, сэр, — скромно ответил сержант.

В душе Тримбла происходила борьба между презрением к тупости Тейта и завистью к той простоте, с которой этот деревенщина воспринял такую похвалу.

— Должен признать, сэр, — упрямо гнул свое инспектор, — я не могу объяснить первый пункт. Но я не вижу, что он требует объяснения. В конце концов, тот факт, что оркестру понадобился кларнетист, мог быть просто удачной случайностью, которая и дала убийце возможность совершить преступление. Допустим, весь план убить мисс Карлесс появился только после репетиции, то есть фактически с этого и зародился?

— Хорошо, я готов это допустить. Так что же из этого следует?

— Вот как я это себе представляю, сэр. Мы ищем убийцу, который умеет играть на кларнете. Это умеет Вентри, хотя никто из оркестрантов об этом не знает. Они ожидали, что он займет свое место за органом, но он не появился. Никто не ожидал, что он поднимется в оркестр, во всяком случае, в критический момент никто не смотрел в ту сторону. Аудиторию это также не интересовало, за исключением двоих — мистера Диксона и мистера Петигрю, — а их показания и гроша медного не стоят. С самой простой маскировкой или совсем без нее он мог проскользнуть за кулисы, и никто его не заметил. Он утверждает, что машину украли, когда она стояла перед домом, но я ему не верю! Думаю, он направился на ней на станцию Истбери, закинул Дженкинсона в Дидфорд-Парва и успел вернулся в Сити-Холл, чтобы убить мисс Карлесс в тот момент, когда исполнялся гимн. Это объясняет все пункты дела, сэр, и более того, дает нам гипотезу единственного… как там… в том, что касается изменения порядка концерта… если вы меня понимаете, сэр.

Старший констебль, выслушавший его с огромным вниманием, в ответ медленно кивнул:

— Да, д-да. Вы изложили свою точку зрения очень… очень убедительно, Тримбл. Но мне кажется, она не дает объяснения второго пункта.

— Второго, сэр?

— Того факта, что машина Фаррена отправилась встречать поезд не в то время.

— Ну, это может оказаться простым совпадением; сэр. Согласен, это упрощает положение Вентри. Но я не понимаю, почему он не мог появиться на станции на своем автомобиле в нужный момент, чтобы забрать там Дженкинсона? Если он прибыл туда к прибытию поезда, подождал у входа на станцию и обратился к Дженкинсону, как только тот вышел с перрона, ставлю десять к одному, что он забрал его из-под носа нанятого водителя, который сидел и ждал в машине, пока ему не пришлось искать клиента.

— Это означало бы для Вентри большой риск, — возразил Макуильям. — И, говоря о риске, я не совсем понимаю, зачем ему было все это городить, когда в результате это при влекло бы внимание к его отсутствию за органом. Допустим, он прибыл в Сити-Холл как раз вовремя, чтобы убить мисс Карлесс, пока исполнялся гимн, — музыка должна была заглушить звуки борьбы, если бы женщина стала сопротивляться, — почему бы ему не пройти после этого к органу и просто исполнить свою пьесу, как это и предполагалось?

— Может, он был просто не в состоянии играть на органе сразу после совершения убийства, — предположил инспектор.

— Возможно, вы правы, но… Да, сержант, вы хотели что-то сказать?

— Я только хотел обратить ваше взимание на случай Джорджа Джозефа Смита, сэр.

— Спасибо, сержант. Это очень ценное замечание. Хотя аргументы по аналогии частенько бывают ошибочными. Кроме того, Смит не выступал в концерте после того, как утопил леди в ее собственной ванне, а просто играл для собственного удовольствия. Нет, в пунктах два и три есть что-то другое, что меня все больше беспокоит. Знал ли Вентри о том, что Дженкинсон должен был прибыть именно этим поездом? Вообще было ли ему известно, что к концерту ожидается Дженкинсон? Потому что если он этого не знал, то вся ваша теория, Тримбл, при всем к вам уважении, рассыпается как карточный домик.

— Но он должен был знать, сэр, а почему нет?

— Должен был, Тримбл? Не уверен, что понимаю вас.

— Потому что если не знал, то не мог планировать занять место Дженкинсона в оркестре.

— Вижу, что по этому пункту мы с вами одного мнения. Вы иначе это сформулировали, но мы приходим к одному и тому же заключению, — вежливо сказал старший констебль. Тримбл, смутно ощущая, что его «высмеивают», беспокойно заерзал на стуле. — Насколько я понимаю ситуацию, — продолжал Макуильям, — Вентри, во всяком случае по его показаниям, как только была прервана репетиция, отправился прямиком домой и находился там до того момента, когда наступило время ехать на концерт. Но Дженкинсона пригласили участвовать в концерте только спустя некоторое время после его отъезда, а машину у Фаррена заказали еще позднее. Помнится, это сделал по телефону мистер Диксон, и при этом присутствовало несколько человек. Наверняка среди них не было Вентри?

— Я проверю, сэр, сегодня же, чтобы убедиться в этом, — сказал Тримбл. Хотя кто-то мог и сказать ему об этом.

— С какой целью? Специально? Если да, то нам следует искать сообщника преступления.

— Это вполне вероятно, сэр, — сказал инспектор. — Я рад, что вы это предположили. Я все время считал, что для одного человека это было очень сложным преступлением. Послушайте, сэр, как вам покажется такой ход рассуждений? Сообщник звонит Вентри домой и сообщает ему о договоренности относительно Дженкинсона. Тогда Вентри звонит Фаррену и изменяет время встречи поезда с таким расчетом, чтобы быть уверенным, что их машина прибудет с опозданием и не встретит Дженкинсона. Я припоминаю, что возникали вопросы относительно точного времени заказа машины. Затем он действует, как я уже говорил. Это все объясняет.

— Великолепно, Тримбл, великолепно! — воскликнул шеф с теплотой, которая тем не менее показалась чувствительному инспектору подозрительной. — Я знал, что вы устраните мои сомнения. Теперь остается только доказать, что Фаррен получил два сообщения, а не одно… и найти сообщника.

— Пойду еще раз загляну к Фаррену, — сообщил Тейт. — Может, он действительно получил два заказа, хотя определенно не говорил об этом в прошлый раз.

— Идите, сержант. Во всяком случае, это прояснит хотя бы один момент. А что касается помощника, я оставляю этот вопрос в ваших умелых руках, Тримбл. Будет не так уж трудно выяснить, кто присутствовал при звонке Диксона Фаррену, так что это значительно сужает круг поисков.

— Хорошо, сэр.

Начальник снова откинулся на стуле и стал обследовать потолок.

— Кажется, мы довольно подробно обсудили вопрос о Вентри, — заметил он. Но у меня нет сомнений, что вы уже рассматривали и другие возможности.

— Да, сэр. Рассматривал.

Тримбл говорил немного мрачно, как всегда после того, как был вынужден довольно долго подвергаться добродушной иронии своего шефа. Он запасся отличным способом разрешения дела, и шеф это признал при условии уточнения некоторых незначительных деталей. Так почему он не может на этом остановиться?

Но Макуильям не был намерен останавливаться на этом. Видимо, получая вдохновение от сосредоточенного созерцания рамки картины, он заговорил гораздо быстрее, чем прежде:

Предположим, только предположим, Вентри сказал нам правду, и вы, инспектор, конечно, поняли необходимость, насколько это возможно, проверить это — попытаться найти водителя автобуса, на котором он приехал в Сити-Холл, разыскать свидетелей, которые могли проходить мимо его дома, скажем, между шестью и семью сорока пятью и видели, или не видели, его машину на дорожке у дома, и так далее и тому подобное — допустим, это правда, что тогда?

Не дожидаясь ответа, он продолжал быстро рассуждать вслух:

Тогда у нас остается масса других подозреваемых, не так ли? Например, Сефтон. Возможно ли, что он просто убил свою жену перед тем, как уйти из Сити-Холл, и вся эта история с кларнетистом — просто чудовищное стечение обстоятельств, которое не имеет к преступлению ровно никакого отношения? Есть ли у нас доказательства, что она была жива после ухода Сефтона на прогулку? И можем ли мы быть уверены, что он говорит правду, когда утверждает, что не умеет играть на кларнете? Что касается этого, мы должны навести справки в Лондоне. Если он умеет, то он мог занять место Дженкинсона в оркестре, хотя, очевидно, у него не было времени доехать до Истбери и оттуда в Дидфорд и обратно. Это снова наводит на мысль о сообщнике, которому было известно о порядке встречи Дженкинсона. Далее, оставив в стороне Сефтона и Вентри, нам все равно приходится искать человека, который играет на кларнете. Прежде всего, где сейчас находится Збарторовски?

Это был вопрос, требующий ответа, и Тримбл был к нему готов.

— Я не пренебрег делом Збарторовски, сэр, — напряженно ответил он.

— И ни на минуту не сомневался, Тримбл, — вежливо сказал Макуильям. — Я только спросил.

— Я приказал навести справки по месту его жительства вчера ночью и сегодня утром. Но его не видели там со вчерашнего утра.

— Понятно. Что ж, это может иметь значение, а может и не иметь. Между прочим, если вам не удастся быстро найти его, я рекомендовал бы обратиться за советом к миссис Роберте.

— Миссис Роберте, сэр? Вы имеете в виду ту даму, что играет на альте?

— Так она на нем играет? Я имел в виду даму, которая состоит в музыкальном комитете.

— Вряд ли я стал бы подозревать миссис Роберте, сэр.

— А я ее ни в чем и не подозреваю. Я знаю только, что пару месяцев назад как-то в воскресенье я заходил к ней на чай и видел там Збарторовски. Я понял, что она взяла его под свою опеку, как обычно. Она представила его мне, и я в жизни не видел такого испуганного человека. Кстати, у нас есть что-нибудь на него?

— Ничего определенного, сэр, но я уверен, что он понемногу орудует на черном рынке.

— Что ж, это пригодится нам, чтобы его прижать.

— Я тут только что подумал, сэр, — встрял в разговор сержант Тейт. — Если Збарт… если бы этот поляк участвовал в концерте, разве его не узнал бы музыкант, который сидел рядом? Ведь он был на репетиции.

— Совершенно верно, сержант… если только он не замаскировался. Узнайте, кто сидел рядом с местом первого кларнетиста, сходите к нему мистер Диксон может дать вам его фамилию и адрес — и покажите фотографии Збарторовски и Вентри. Ах да, еще Кларксона. Посмотрим, не узнает ли он кого-нибудь из них.

— Кларксона, сэр?

— Да… Я как раз к этому подхожу. В нашем списке он следующий кларнетист. Разве вы не помните заявление мистера Эванса? Он еще говорил, что было необходимо нанять двух кларнетистов, потому что у них был только один любитель, некто Кларксон, который недостаточно хорош, чтобы играть первую партию, но не стал бы играть вторую?

— Верно, сэр. Он так сказал, хотя мне кажется, это не имеет отношения к нашему делу.

— Возможно, но, если мы ищем человека, который умеет играть на конкретном музыкальном инструменте, мы не должны исключать ни одного человека. Я рекомендовал бы вам, инспектор, проверить Кларксона.

— Да, сэр, — смиренно отозвался инспектор.

— Полагаю, это два единственных кларнетиста, о которых нам известно. Можем ли мы найти тайного музыканта?

— Простите, сэр?

— Я имею в виду, другого человека, который, подобно Вентри, умеет играть на кларнете, но скрывает это.

— Думаю, это вряд ли возможно, что касается музыкального общества. Все участники оркестра были на месте во время преступления, за исключением, конечно, Вентри. А члены общества не музыканты — это секретарь и казначей, мистер Диксон и мистер Петигрю. Думаю, ни один из них…

— Я также не думаю, но просто ради надежности я бы считал необходимым это проверить. — Макуильям посмотрел на часы. — Кажется, пока мы можем на этом закончить, инспектор. Может, у вас есть еще какие-нибудь соображения?

— Нет, сэр. Разумеется, мы ведем розыски пропавшего кларнета мистера Вентри и пытаемся установить происхождение чулка, при помощи которого было совершено убийство.

— Да. С вами, Тримбл, мне не приходится об этом беспокоиться. Кстати, вам не кажется, что в данном случае вам может понадобиться помощь?

— Помощь? — весь ощетинившись, спросил Тримбл.

— Со стороны Скотленд-Ярда, я имею в виду.

— Нет, сэр, — твердо заявил Тримбл. — Я не прошу от Ярда никакой помощи.

— Очень хорошо, — вежливо сказал Макуильям. — Я только подумал, что стоит об этом сказать.

Без пяти час мистер Макуильям, как всегда пунктуальный, отправился на ленч. Инспектор смотрел ему вслед из окна кабинета. Перед ним лежал лист бумаги, весь исписанный заметками. Вот они:

«Кто присутствовал при звонке Диксона Фаррену?

Фаррен получил два сообщения или одно?

Водитель автобуса, на котором ехал Вентри.

Любой, кто видел машину Вентри.

Была ли жива мисс Карлесс, когда ушел Сефтон?

Умеет ли Сефтон играть на кларнете?

Найти Збарторовски — проконсультироваться у миссис Роберте.

Разыскать профессионала-кларнетиста, который выступал с оркестром.

Найти и допросить Кларксона.

Достать фотографии Вентри, Збарторовски и Кларксона.

Умеют ли играть на кларнете Диксон и Петигрю?

Установить происхождение чулка.

Кларнет Вентри».

«На данный момент, кажется, довольно, инспектор», — с горькой иронией повторил он слова шефа.

Глава 12

ЛЕНЧ В КЛУБЕ

На следующий после концерта день Петигрю отправился на ленч в маркширский клуб. Основавшись в Маркгемптоне, он почел своим долгом стать членом этого респектабельного заведения, чье солидное непритязательное здание знакомо всем, кого дела или удовольствия приводили к Маркет-скверу. Он не стал таким завсегдатаем клуба, как думал, потому что вел более уединенный образ жизни, чем ожидал, но членство дало ему определенное положение среди самых именитых жителей графства, кроме того, что клуб временами служил удобным убежищем, когда дома становилось не очень уютно, что происходит даже при самых удачных браках. Сейчас был как раз один из подобных случаев, ибо Элеонор решила совершить поездку в Лондон, что делала крайне редко.

Старинная уютная столовая была больше обычного заполнена членами клуба. Петигрю обрадовался, когда удалось найти столик. Вполне естественно, что все толковали об одном, а он хотел избежать обсуждения этой темы. Я вовсе не щепетилен, сказал он себе, но нахожу невозможным вступать в дискуссию о смерти Люси Карлесс с наслаждением, как это делали мои одноклубники. Когда читаешь об убийстве в газете, это довольно интересно — желанное отвлечение от гораздо более мрачных и угнетающих новостей, заполняющих полосы газеты. Убийство как предмет короткого репортажа, аккуратно напечатанного и связанного розовой ленточкой с прилагаемым приличным гонораром, был основанием поздравить себя и возблагодарить Бога за посланную работу во время безработицы. Убийство же в действительности — убийство красивой женщины, с которой ты только что познакомился, которая тебе понравилась и которую ты дружески поддразнивал по поводу ее отвращения к Диккенсу, что было не больше двух суток назад, — это совершенно другое дело. О нем было просто невыносимо думать. Если бы только можно было не думать! Петигрю еще в самом начале решил, что на этот раз не позволит втянуть себя в расследование, которое, как говорили ему разум и опыт, уже началось и даже сейчас разветвлялось во всех аспектах дела в руках высококвалифицированных специалистов. До этого дважды чисто случайно он натыкался на кое-какие вещи, которые помогали раскрыть преступление. Но ни тот, ни другой случай ему не понравился. На этот раз не было ничего, что бы он знал или сделал и что могло бы оказать полиции хоть малейшую помощь. Это трезвое, утешительное убеждение тем более раздражало, поскольку, как он ни пытался, не мог выкинуть историю из головы. Напротив, мысленно он постоянно возвращался к событиям последних двух дней, испытывая странное подозрение, что где-то и в какой-то момент он видел или слышал нечто, о чем должен сообщить полиции. Он твердил себе, что это совершенно иррациональное ощущение возникло под влиянием его сожаления о погибшей женщине и пережитого потрясения, поскольку убийство произошло буквально в двух шагах от него; но несмотря на все старания, подозрения продолжали его терзать. Настал момент, когда он твердо решил избавиться от наваждения. Намеренно не прислушиваясь к разговорам окружающих, Петигрю развернул принесенную с собой «Тайме», прислонил ее к графину с водой и с нарочитой сосредоточенностью углубился в чтение колонки светской хроники.

— Вы не возражаете, если я присяду за ваш столик? — произнес рядом приятный низкий голос.

Петигрю молча кивнул, не отрывая взгляда от газеты. Но прежде чем он успел дочитать до конца колонки, природное добродушие взяло верх над его притворной отчужденностью. В конце концов, это клуб, а не публичный ресторан, и он не хотел заслужить себе славу невежды. Он убрал газету с импровизированной подставки и взглянул на вновь прибывшего со всей возможной любезностью.

Со смешанными чувствами Петигрю увидел, что напротив водворился начальник полиции. Сначала его охватило крайнее раздражение. Само присутствие Макуильяма служило напоминанием о том самом предмете, которого он так старательно избегал. Но в следующее мгновение он ощутил облегчение. Он мало знал этого человека, но казалось естественным полагать, что человек его должности будет последним, кто станет обсуждать убийство, и Петигрю от всей души хотелось в это верить. Мельком оглядев зал, он увидел, что буквально все посетители повернули головы в сторону их столика, и понял, что шеф полиции поступил очень удачно (или предусмотрительно), выбрав себе в качестве компаньона по столику человека, который меньше всего хотел склонить его на разговор о злободневном событии.

Процесс поедания пищи совершался в полном молчании. Макуильям заказал себе еду и сразу же начал деловито с ней расправляться. За остальными столиками вновь возобновились разговоры, прервавшиеся было с его появлением, хотя и на более тихих тонах. С облегчением, странным образом смешанным с разочарованием, Петигрю уже начал думать, что закончит ленч, так ни словом и не обменявшись со своим соседом. Затем, как раз в тот момент, когда он сунул в рот полную ложку безвкусного крема, политого карамелью, который клуб почти неизменно подавал на десерт, его сотрапезник вдруг перегнулся через стол и заговорил:

— Вы не возражаете, если я задам вам один вопрос, мистер Петигрю?

— Нет, разумеется, нет.

— Сегодня утром я разговаривал с инспектором Тримблом, и у меня нет сомнений, что он снова обратится к вам. Но случайно застав вас здесь, я подумал, что могу прояснить себе мнение по делу, если вы не против.

Когда Макуильям намеревался проявить максимальную учтивость, он позволял себе проявить легкий шотландский акцент, лишь для придания своей речи выразительности. Петигрю, бывший истым англичанином, находил это несносным.

— Не имею возражений, — суховато сказал он.

— В таком случае не откажите сказать — вы, конечно, помните, что мистер Диксон звонил вчера насчет приезда сюда мистера Дженкинсона, чтобы он принял участие в концерте?

— Я слишком хорошо это помню. — Петигрю внутренне передернулся. Практически я сам долго с ним разговаривал.

— Но заказал машину у Фаррена именно мистер Диксон, это так?

— Ах это! Да, конечно, заказывал он.

Тогда такой вопрос: вы не припомните, кто присутствовал в комнате, когда делался этот заказ?

Петигрю старательно сосредоточился.

— Дайте подумать, — сказал он. — Разумеется, был я, потом мистер Эванс, миссис Бассет и… минутку — готов поспорить, что еще мисс Портес.

— Мисс Портес?

— Первая скрипка. Она тоже является членом комитета.

— Понятно. Кто-нибудь еще?

— Не думаю. Но дверь в комнату была в это время открыта, и я не уверен, что снаружи не находился кто-нибудь еще из музыкантов. Помните, репетиция только что закончилась, так что люди еще не покинули здание. Но я не обратил тогда на это внимания.

— Не могли бы вы сказать, был ли там мистер Вентри?

— Я совершенно уверен, что его не было. Он ушел гораздо раньше, до того, как нам удалось дозвониться до Дженкинсона. Помню, он был очень раздосадован, потому что Диксон отверг предложенного им кларнетиста взамен Збарторовски.

— Насколько я понимаю, он предлагал молодого Кларксона?

— Да, — несколько удивился его осведомленности Петигрю. — Именно его.

— Понятно.

Шеф полиции закурил сигарету и задумчиво уставился в пространство. Зал вокруг них постепенно пустел по мере того, как члены клуба перемещались в курительную выпить кофе.

— Вы не согласились бы, мистер Петигрю, выпить со мной кофе здесь? У меня, — он кинул взгляд на часы, — есть еще пять минут и…

— Вовсе нет, разумеется, — уверил его Петигрю, который также стремился поскорее закончить беседу.

— Строго говоря, — продолжал Макуильям, — мне не следовало бы расспрашивать вас, поскольку, как я сказал, расследование поручено инспектору Тримблу. Он очень… чрезвычайно добросовестный офицер, — Петигрю показалось, что при этом старший констебль подмигнул, — и я уверен, что вы окажете ему всяческую помощь. Может, для него будет лучше, когда вы с ним увидитесь, чтобы вы не говорили ему, что мы вот так с вами разговаривали.

— Я вас понимаю.

— Я так и думал. А теперь, как вы думаете, вы могли кому-то сказать об этом заказе на машину?

— Я думаю, да. Я уверен, что сказал об этом своей жене.

— О чем именно?

— Да насчет всей этой истории про кларнетиста, которого мы должны были достать вместо проклятого поляка. Мне пришлось здорово потрудиться в тот день и чертовски трудно договариваться с Дженкинсоном, когда я наконец до него дозвонился, и…

— Но говорили ли вы миссис Петигрю или кому-либо еще, что заказали у Фаррена машину, которая должна встретить Дженкинсона в Истбери с поездом семь двадцать девять?

— Господи, нет, конечно!

— Этого я и боялся. — Макуильям вздохнул, по всей видимости ожидая, что Петигрю как-то отреагирует на его замечание, но, тщетно прождав какое-то время, наконец спокойно сказал: — Если можно так выразиться, мистер Петигрю, вы демонстрируете необычную отчужденность.

— Я вас не понимаю, — напряженно заметил Петигрю.

Он прекрасно все понимал и в то же время знал, что Макуильям знает это, и извлекал из этого некоторое удовольствие. «Странно, — подумал он, — каким выразительным может быть внешне неподвижное лицо! Этот парень говорит мне, что я лгу, и при этом и глазом не моргнул. Интересно, как это ему удается?»

— Я имел в виду, естественно, — уточнил начальник полиции, восхитительное равнодушие, с каким вы удовлетворялись ответами на мои вопросы. Большинство людей на вашем месте не удержались, чтобы спросить, к чему они.

— У меня есть небольшой опыт в том, чтобы задавать вопросы и отвечать на них, — невольно объяснил Петигрю.

— Небольшой опыт, понятно. — Макуильям, по-видимому, был невероятно удивлен этим признанием, хотя на его лице ни один мускул не дрогнул. — Думаю, вы знакомы с моим другом Маллеттом из Нового Скотленд-Ярда?

— Да, — угрюмо ответил Петигрю, чувствуя себя загнанным в угол.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я скажу вам, что он очень высоко отзывался о вашем уме?

Это было последним ударом. Не сам комплимент, а мягкий укоризненный тон, которым он был произнесен, доконал Петигрю. Внезапно ему захотелось рассмеяться вслух и обнять этого странного выдержанного полисмена, как мужчину и брата.

Вместо этого он спросил:

— Скажите, старший констебль, вы играете в шахматы?

— Немного. И — чтобы не подражать вашей отстраненности — почему вы об этом спрашиваете?

— Я просто думал, на сколько ходов вперед вы способны видеть.

Мужчины несколько секунд глядели друг другу в глаза, а затем одновременно рассмеялись.

— Думаю, можем считать игру законченной, мистер Петигрю. — Макуильям вновь стал серьезным. — Я понимаю ваши чувства, но у меня сильное убеждение, что вы можете нам помочь. Мистер Маллетт часто рассказывал мне…

— А Скотленд-Ярд тоже будет расследовать это дело?

— Боюсь, что нет. Я не хочу обескураживать Тримбла в его первом серьезном деле, а он чрезвычайно самолюбивый человек. Надеюсь, наше отделение сможет самостоятельно провести всю необходимую розыскную работу. Но только я считаю, что в этом деле кроется нечто более глубокое. И вот здесь вы можете принести пользу.

Петигрю кивнул. Не отдавая себе отчета в том, как это произошло. Теперь то, что казалось ему немыслимым еще полчаса назад, представлялось самым естественным.

— Конечно, — говорил Макуильям, — это только мое ощущение. У нас собраны далеко не все факты — просто несколько фактов подобно тем, о которых я вас спрашивал, — и, возможно, когда все они соберутся вместе, дело окажется довольно простым. Но не думаю, что я ошибаюсь. — Он снова взглянул на часы и поднялся. — Мне пора в офис. Вы, вероятно, пожелаете узнать обо всех обстоятельствах дела, которые нам удалось собрать на этот момент.

— Я могу пойти вместе с вами и забрать материалы? — спросил Петигрю, тоже вставая. — У меня сегодня свободный день.

— Разве я не сказал вам, что Тримбл очень чувствительный человек? — с упреком произнес старший констебль. — Я ушел и сейчас буду возвращаться, проходя у него перед окном. У него сердце разорвется, если он увидит, что я кого-то привел у него за спиной.

— Да, конечно, я не должен был делать такого глупого предложения.

— Я зайду к вам сегодня вечером, и мы вместе пройдемся по всем фактам, продолжал Макуильям, пока они направлялись через пустую столовую к выходу. То есть в том случае, если Тримблу не вздумается устроить вам в это время допрос. Но я буду знать заранее о его намерениях. И не забывайте, когда бы он к вам ни пришел, что вы всего лишь бедный тупой свидетель, добросовестно пытающийся ответить на его вопросы.

— А если он станет спрашивать о том, о чем вы не успели спросить?

— Ну, прежде всего он будет интересоваться, играете ли вы на кларнете. Полагаю, вы не умеете?

— Господи, нет, конечно!

— А случайно, не знаете, кто еще умеет — например, Диксон?

— Диксон знаменит тем, что знает о музыке все, хотя сам совершенно немузыкален. Вот почему он такой великолепный секретарь. Думаю, вы можете быть уверены, что он не способен взять ни одной ноты ни на одном из инструментов.

— Понятно. — Старший констебль остановился в дверном проеме. — Наверное, будет лучше, если мы выйдем из клуба поодиночке, — сказал он с видом заговорщика. — Констебль в сквере заметил меня, когда я проходил мимо, и, если мы выйдем вместе, он может сказать об этом кому-нибудь.

— Безусловно. Но прежде чем вы уйдете, позвольте спросить, что именно я должен для вас сделать?

— Сделать? Но я ничего не прошу вас делать. Я прошу только о том, чтобы вы прочли полицейские отчеты, были внимательны и немного подумали о том, что видели, читали и слышали. А потом, если вам ничего не придет в голову, просто сказать мне об этом.

— Ясно.

— Моя идея заключается в том, — закончил старший констебль, — что, если Тримбл окажется в тупике, я подкину ему намек. Боюсь, ему покажется страшно досадным принять намек от меня, но еще более страшным для его самолюбия будет, если он узнает, что намек получен от постороннего вроде вас. Вот почему я предпочитаю держать вас на заднем плане. Надеюсь, вы не возражаете, понимая, какая за этим кроется серьезная причина.

— Нет, конечно нет. Я думал, что вообще не захочу иметь отношения к этому делу, но вижу, что ошибался. Как вы сказали, это хорошая причина.

— Самая важная в мире причина! — торжественно сказал Макуильям. — Честь и слава маркширской полиции.

И к удивлению Петигрю, на этот раз он казался абсолютно серьезным.

Глава 13

ПОЛЬСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

— Мистер Збарторовски? — удивленно переспросила миссис Роберте. — Но, инспектор, зачем вам нужно его видеть?

— Это, мадам, — отвечал Тримбл, — не имеет значения. Я прошу вас оказать содействие полиции.

Миссис Роберте выглядела подозрительно кроткой.

— Но я не понимаю, как я могу помочь полиции, — заметила она тоном добродушной хозяйки, вежливо уклоняющейся от предложения коммивояжера купить ненужные вещи. — Мистер Збарторовски мой друг, у него очень тяжелая жизнь, и именно ему я хотела бы помогать.

Она подняла с колен свое шитье, которое отложила с приходом Тримбла, словно подчеркивая этим, что разговор подошел к концу.

— Не хотите ли вы сказать, мадам… — начал было инспектор, но не закончил фразу, ибо по упрямому выражению лица миссис Роберте, нарочито не отрывающей глаз от своей работы, было ясно, что она именно и имела в виду те неслыханные, едва упоминаемые вслух принципы, в которых он собирался ее обвинить. Вместо этого он огляделся и поймал взгляд мистера Робертса, который курил, сидя в кресле у камина.

Его призыв оказался не напрасным. Достаточно было взглянуть на мистера Робертса, чтобы сразу понять, что он был воплощением обывателя, исполненного должного уважения к закону. Эта сияющая лысина, эти пышущие здоровьем розовые щеки, эти полные складки под жилетом, олицетворение серьезных качеств, просто не вязались с любыми глупыми замечаниями о помощи опасному иностранцу, которого намерена допросить полиция. Он важно поднялся с кресла и, стоя спиной к камину, поглядел на свою жену сверху вниз с добродушным снисхождением:

— Я думаю, Джейн, ты должна ответить на вопросы инспектора. В конце концов, это наш общий долг — оказывать помощь закону и порядку.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты вмешивался. — Миссис Роберте так и не поднимала головы. — Ты знаешь, что я никогда не сую носа в твои дела. Так что, пожалуйста, предоставь мне справляться со своими.

— Но черт побери! Когда речь идет об убийстве…

— Не глупи, Герберт, — отрезала миссис Роберте, беря ножницы и аккуратно отрезая кончик нитки. — Ты прекрасно знаешь, что мистер Збарторовски не имеет к убийству никакого отношения. Он совершенно не способен на такое.

— Но, дорогая моя, никто и не говорит, что он имеет к нему отношение.

— В таком случае я не понимаю, о чем вообще говорить. — Миссис Роберте сложила шитье и убрала его в рабочую корзинку.

— Мистер Роберт совершенно прав, мадам, вмешался Тримбл. — Я не считаю, что ваш друг совершил убийство…

— Надеюсь!

— Но в то же время мне приказано найти его и задать определенные вопросы, которые могут помочь полиции установить убийцу.

Миссис Роберте пристально посмотрела на него.

— Вы говорите правду, инспектор? — спросила она с прямодушием, лишавшим вопрос его оскорбительного смысла.

— Разумеется, мадам.

— Почему вы этого не сказали, когда я вас только что спрашивала?

Тримбл смутился.

— Я… Я не скрываю, что это мой долг, — запинаясь, промолвил страж порядка. — Вы должны понять, мадам, — есть определенные правила, которых мы вынуждены придерживаться.

— Вздор! — коротко отрезала миссис Роберте. — Я задала вам совершенно простой вопрос, а вы предпочли оставить его без ответа. Однако если вы обещаете, что намерены только спросить мистера Збарторовски об убийстве, которого он не совершал…

— Да, мадам, — в отчаянии воскликнул Тримбл. — Обещаю.

— А не обо всем, что он делал?.. — Миссис Роберте намеренно оставила свой вопрос неоконченным и вопросительно взглянула на инспектора. Последовала неловкая пауза, прерванная смущенным покашливанием ее супруга.

— В самом деле, Джейн! — только и смог возразить он.

Миссис Роберт не обратила на него ни малейшего внимания.

— Уверен, что не понимаю, о чем вы говорите, мадам, — напряженно произнес Тримбл.

— В таком случае вы очень плохой полисмен, — заметила все тем же мягким тоном миссис Роберте. — Но как я сказала, если это все, что вам нужно, я уверена, мистер Збарторовски не станет возражать и скажет вам все, что вы хотите знать. Пойду приведу его.

— Ты… что ты сделаешь?! — Розовые щеки мистера Робертса стали багровыми.

— В самом деле, Герберт, лучше бы ты не вмешивался. Это не в твоем стиле. Если не возражаете, подождите немного, инспектор.

Она направилась к двери.

— Но где же этот парень? — требовательно вопросил мистер Роберте.

— На кухне. Он отлично моет посуду. И это он чистил тебе обувь последние три дня, хотя вряд ли ты это заметил. Домашнее хозяйство такое нудное дело, когда у тебя нет прислуги, и сейчас, когда дети в отъезде, я рада любой помощи. Но конечно, главной моей заботой было держать его, беднягу, трезвым и подальше от всех этих неприятностей.

Она продолжала говорить своим мирным скромным тоном, выходя из комнаты, держа в одной руке свое шитье, а другой безуспешно пытаясь привести в порядок взлохмаченные седые волосы. Оставшись одни, мужчины неловко застыли по обе стороны камина, избегая встречаться взглядами. Вскоре они снова услышали ее шаги, а затем послышался ее голос за дверью:

— Бояться нечего. Инспектор обещал мне, что не станет спрашивать вас о талонах на бензин и других подобных вещах, да он об этом и так ничего не знает, так что все в порядке. Пойдемте со мной, будьте хорошим мальчиком и поскорее покончите с этим!

Последовала пауза, а затем в комнате появился Тадеуш Збарторовски, очевидно подталкиваемый мягкой, но решительной рукой. Он выглядел еще более меланхоличным и болезненным, чем прежде, и в дополнение ко всему — страшно перепуганным.

— Вот он! — громко сообщила миссис Роберте, выводя своего подопечного на середину комнаты. — Вы его долго не задержите, инспектор? Он еще должен кое-что сделать по дому.

Тримбл не обратил на ее слова внимания. С того мгновения, как он переступил порог этого дома, его самолюбие буквально исстрадалось, а сейчас наконец он снова оказался на своей территории официальной рутины, где он мог быть хозяином.

— Тадеуш Збарторовски? — уточнил ради порядка инспектор.

Поляк, жалко выглядевший в потрепанной обуви (мистер Роберте, потрудись он взглянуть в том же направлении, узнал бы пару своих старых туфель), молча кивнул.

— Я инспектор полиции Тримбл из Маркширского отделения полиции. У меня есть основания полагать, что вы можете оказать полиции помощь в расследовании обстоятельств смерти миссис Сефтон, известной как Люси Кар лесс, в прошлый четверг вечером. Вы не возражаете против того, если мы пройдем в участок и вы сделаете письменное заявление?

— О нет! — воскликнула миссис Роберте, не дав ответить Збарторовски. — Вы все перепутали, инспектор. Мы так не договаривались.

— Джейн! — запротестовал ее супруг. — Ты больше не должна вмешиваться. Ты и так уже доставила массу неприятностей.

— Не знаю, Герберт, о каких неприятностях ты говоришь. Лично мне кажется, что я оказываю самую действенную помощь. Этот джентльмен просил меня найти мистера Збарторовски, и я его нашла. Но я не говорила ему, что согласна, чтобы его увезли на «черной Мэри» в полицейский участок. Это же просто нелепо. Если вы хотите задать ему какие-то вопросы, инспектор, то делайте это здесь, где я могу вас видеть и проследить, чтобы вы сдержали свое обещание.

С трудом сдерживая себя, Тримбл сказал:

— Я предпочел бы, мадам, допросить этого джентльмена обычным порядком, в участке. Это было бы более удобно.

— Даже если бы это было самым удобным, — отрезала миссис Роберте. — Я не могу сейчас отпустить его из кухни. Так или иначе, не вижу, что у вас есть выбор. Вы спросили его, есть ли у него возражения против того, чтобы отправиться в участок, и они у него есть. Разве не так, мистер Збарторовски?

Большие карие глаза Збарторовски повернулись в ее сторону. Он выглядел до нелепости похожим на кроткого преданного спаниеля.

— Да, мадам, — пробормотал он.

— Тогда решено, — облегченно вздохнула миссис Роберте. Она уселась в кресло и сложила руки на коленях. — Тогда, может быть, вы начнете, инспектор? Мы уже и так напрасно потеряли кучу времени.

Тримбл признал свое поражение. Как сказала миссис Роберте, было уже потрачено слишком много времени на то, что казалось таким простым делом, и самое лучшее, что оставалось сделать теперь, это поскорее с ним покончить. Он гадал, предвидел ли этот непредсказуемый человек, мистер Макуильям, прием, который ожидал инспектора в этом доме, и не направил ли он его сюда, чтобы удовлетворить свое дьявольское чувство юмора. Одно лишь было удачно поражение полиции проходило без свидетелей. К счастью, он отправил сержанта Тейта произвести дальнейшие расспросы у Фаррена. Это было бы, с ужасом подумалось ему, разрушительным эффектом для дисциплины — перенести такое унижение в присутствии подчиненного.

— Хорошо, — покорно сказал он. Обернувшись к Збарторовски, он с некоторым трудом восстановил официальный тон. — Как я понимаю, вас пригласили принять участие в концерте в Сити-Холл?

— Да, сэр, на кларнете.

— Вы присутствовали на дневной репетиции?

— Да, сэр.

— Во время репетиции между вами и мисс Карлесс произошла ссора?

— Простите?

— Ссора, спор. Вы с ней поссорились?

— Это был не спор и не то, что вы сказали, — сказал Збарторовски, вдруг оживившись. — Она оскорбила меня грубыми словами. Она назвала меня… Не знаю, как это на английском, но на польском это очень, очень оскорбительное слово. Потом она сказала, что если я буду участвовать в концерте, то она больше не будет играть, а я сказал: спасибо большое, но если на то пошло, то это я не буду играть с такой особой, и потом я ушел, и миссис Роберте и еще очень много других людей, которые были там, могут сказать вам, что я говорю правду, и мистер Эванс тоже, и мистер Диксон, который говорит на моем языке, он тоже скажет вам, что эта женщина сказала мне…

— Достаточно, довольно. — Тримблу с трудом удалось прервать этот поток слов. — Не надо так быстро говорить. Я хочу знать, из-за чего поднялся весь этот шум.

— Пардон?

— Какова была причина спора?

— Это был не спор, говорю вам. Она назвала меня плохим словом и потом сказала…

— Почему мисс Карлесс не пожелала играть с вами в одном оркестре?

— Ах, это! — Збарторовски пожал плечами и на минуту задумался. Затем он снова заговорил, но оживление покинуло его лицо, и он опять стал грустным и меланхоличным. — Это наше личное дело, вы понимаете. Также политическое. Это не так просто объяснить.

— Личное? — Инспектор уцепился за это слово. — Значит, вы уже были знакомы с мисс Карлесс?

Збарторовски покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Может, когда она была еще девочкой. Не знаю. Во всяком случае, тогда она звалась не Карлесс. Но это не важно. Все было давным-давно — в Польше, которой больше не существует. Вам не интересно об этом слушать.

— Я уверена, что вам это будет неинтересно, — поддержала своего подопечного миссис Роберте. — Это очень грустная история и не имеет к вам никакого отношения.

Тримбл решительно презрел вмешательство, но не стал больше распространяться на эту тему, а вернулся к старой.

— Очень хорошо, — сказал он. — Значит, вы покинули концертный зал в середине репетиции. И что вы делали?

— Я вышел на улицу. Подождал, пока откроется паб, и тогда напился. Что еще мне оставалось делать? Мистер Диксон уплатил мне немного авансом за концерт, так что я мог выпить.

— Где вы были в восемь часов вечера, когда начался концерт?

Поляк снова пожал плечами:

— В «Антилопе», в «Короне», в «Черной лошади»… не знаю. Если вы их спросите, вам скажут. В тот вечер я во всех этих пабах побывал и очень много пил.

— Вы уверены, что не вернулись в Сити-Холл?

— О нет! Как я мог? К восьми я уже был полумертвым.

— Вы условились с кем-нибудь, чтобы он занял ваше место в оркестре?

Впервые Збарторовски позволил себе улыбнуться:

— А какое мне до этого дело? Эта Карлесс, которая такая умница, она сама может играть на кларнете и на фаготе. Меня это не касалось.

— Понятно. — Тримбл помолчал, задумчиво глядя на кларнетиста. — И с того времени вы больше не возвращались домой?

— Нет.

— И не явились в субботу вечером играть в джаз-банде в дансинге, где работали?

— Нет. — Его голос едва можно было расслышать.

— Почему?

Съежившись так, что стал выглядеть еще более жалким, Збарторовски пробормотал:

— Потому что я больше не могу играть.

— Что вы хотите этим сказать?

С мученическим выражением лица человека, признающегося в непростительном грехе, поляк медленно поднял глаза и встретился со суровым взглядом инспектора.

— Я разбил свой инструмент, — неохотно признался он.

— Разбил? Что вы имеете в виду? С инструментом произошел несчастный случай?

— Нет, нет! — Это был крик человека, страдающего от угрызений совести. Вы не понимаете! Это не было несчастным случаем! В ту ночь я, Тадеуш Збарторовски, музыкант оркестра Варшавской оперы, взял свой кларнет — свой собственный инструмент — и трахнул им по стойке бара в «Антилопе» — таким я был пьяным, и поэтому я больше не могу играть в оркестре мистера Эванса! А кусочки моего кларнета я отдал официантке в «Антилопе», и она смеялась надо мной, так смешно это было, — с горечью закончил он.

К крайнему смущению Тримбла, по худым щекам Збарторовски поползли крупные слезы.

— Ну, ну, — утешала его миссис Роберте. — Вам лучше вернуться на кухню. Сделайте себе большую чашку горячего кофе, и вскоре вам станет лучше.

Благодарно взглянув на свою патронессу, Збарторовски, спотыкаясь, побрел прочь. Тримбл не сделал попытки задержать его. Он узнал все, что хотел. Збарторовски, он твердо это чувствовал, теперь можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Хотя нужно будет проверить его рассказ, порасспросив завсегдатаев «Антилопы», «Короны» и «Черной лошади». Вскоре он распрощался с хозяевами дома, где ему пришлось пережить столь неуютные моменты.

Вернувшись в участок, Тримбл застал ожидающего его сержанта Тейта.

— Я получил от Фаррена дополнительные показания, — сказал он и положил на стол аккуратно напечатанный отчет.

Тримбл просмотрел его, отчет был коротким и достаточно четким. Фаррен совершенно определенно утверждал, что в тот вечер он получил только одно телефонное сообщение с заказом машины на станцию Истбери.

— О! — вырвалось у инспектора.

Ему потребовалась вся сила воли, чтобы ограничиться этим кратким восклицанием. Он надеялся, что он произнес его сдержанно и поразил сержанта всеведением и уверенностью. Но он отнюдь не был уверен в том, что это ему удалось.

Глава 14

ДОСТИЖЕНИЯ «НАВОЗНОГО ЖУКА»

— Жужжит целыми днями, как навозный жук, наш инспектор-то, — заметил сержант Тейт жене несколько дней спустя, собираясь на дежурство. — Прямо тебе настоящий навозный жук, а в голове никакого понятия, куда он летит, поэтому и результатов нет!

Возможно, это было несправедливое сравнение, потому что расследования Тримбла отнюдь не были такими уж бесплодными. Работая над списком, составленным им после совещания с шефом, он добился прояснения нескольких пунктов. С помощью официантки из «Антилопы» Збарторовски был вычеркнут из списка подозреваемых настолько решительно, что не стоило даже трудиться и доставать его фотографию, чтобы показать ее соседу поляка по оркестру. Далее Тримбл с трудом добыл информацию, которую, о чем он не подозревал, мистер Макуильям уже получил от Петигрю во время ленча. Количество потенциальных кларнетистов не увеличилось, и загадочность, окутывающая наем автомобиля у Фаррена, оставалась в прежнем состоянии. Затем инспектор занялся расследованием факта, который мог иметь огромное значение и стать той самой крупицей истины, что можно было противопоставить разочаровывающей массе негативных фактов, которые ему удалось до сих пор раскопать. Происхождение рокового чулка, по счастливой случайности, было установлено благодаря каким-то специальным особенностям, в которых Тримбл и не пытался разобраться, но которые для производителей были ясными как день: чулок оказался из партии, полученной в октябре торговой фирмой «Чэпмен энд Фрит», одним-единственным универсальным магазином Маркгемптона.

Пока все шло хорошо. Но, продвинувшись к этому открытию, инспектор снова оказался в тупике. При всем своем желании владельцы универмага больше ничем не могли ему помочь. Чулок, которому было предназначено стать орудием убийства Люси Карлесс, поступил к ним в партии чулков в количестве двадцати дюжин пар и был продан, как и вся партия, за наличные (сопровождавшиеся, по клятвенному заверению заведующего, соответствующими купонами). Вся партия была распродана в считаные минуты. Продавец чулочного отдела до сих пор содрогался, вспоминая, как жаждущие нейлонового чуда девушки и матроны Маркгемптона из ближайших окрестностей ворвались в магазин и в мгновение ока раскупили всю партию первоклассных нейлоновых чулок, которых не видели уже много месяцев. Служащие универсального магазина не могли признать в лицо ни одной дамы из этой жадной орущей толпы, как и полицейский, который до открытия магазина наблюдал за очередью на улице.

Зато теперь было известно, что чулок приобрел кто-то из местных. Хотя этот факт не мог служить неоспоримым доказательством того, что убийца был жителем Маркгемптона или ближайшего пригорода, все же он давал основания это предполагать, и Тримбл не жалел, что может исключить возможность участия чужака в преступлении, так как этот факт давал дополнительные основания его возражениям против точки зрения, что в преступление был замешан кто-то из приезжих. Правда, сержант Тейт, ознакомившись с показаниями производителей чулок, сразу заметил со свойственной ему ограниченностью: «Что ж, значит, Сефтон исключается». Тримбл собирался было, как повелевал ему долг, упрекнуть сержанта в столь скоропалительном заключении, но очень скоро он получил информацию, подтверждающую правоту Тейта.

Первая поступила в форме секретного донесения от Скотленд-Ярда в ответ на запрос, посланный Тримблом немедленно после окончания совещания с шефом. Из донесения следовало, что какие бы недостатки ни были свойственны Сефтону, он не был тем, кого Макуильям назвал «тайным кларнетистом». Скотленд-Ярд сообщал, что была произведена скрытая проверка музыкальной карьеры Сефтона. Он обучался в Королевском музыкальном колледже, где его главным предметом, естественно, было фортепьяно. Вторым инструментом была скрипка, и он закончил колледж, так ни разу и не притронувшись к духовым, инструментам. Сразу после этого он работал концертным пианистом и аккомпаниатором, и не было никаких доказательств, что он имел возможность или склонность заниматься чем-либо еще.

Оставшаяся версия, что Сефтон убил свою жену до начала концерта, самым обыденным образом была наголову разбита Клейтоном Эвансом. Тримбл зашел навестить профессора в его дряхлом беспорядочном доме, расположенном сразу за городом, и был принят довольно вежливо, но с видом отстраненности и равнодушия, которое ему сразу не понравилось. Казалось, Эванс полностью потерял интерес к делу. Он подчеркнул, что уже дал показания полиции, и дал понять, что больше не желает, чтобы его беспокоили. Но Тримбл проявил настойчивость:

— Если возможно, мне хотелось бы получить вашу помощь еще в одном моменте. Знаете ли вы, кто последним видел или разговаривал с мисс Карлесс до того, как она была убита?

— Пожалуй, я, — небрежно ответил Эванс.

— Но, сэр! — запротестовал Тримбл, — согласно вашим предыдущим показаниям, вы видели ее в последний раз, когда она вошла в свою уборную в обществе своего мужа.

— Может быть. Но после этого я разговаривал с ней, и она мне отвечала.

— Когда?

— Когда я направлялся к дирижерскому пульту, чтобы начать концерт.

— Значит, вы утверждаете, сэр, что разговаривали с ней через дверь ее артистической?

— Да. Как вам известно, уборные артистов выходят в коридор за сценой. Так же, как и дверь репетиционной, которую занимал я. Когда я направлялся по коридору на сцену, я слегка приоткрыл дверь в ее комнату и спросил: «Вы хорошо себя чувствуете, Люси?» Она ответила: «Да, спасибо, что вы беспокоитесь!» или что-то в этом роде. Тогда я закрыл дверь и пошел дальше.

— И вы не сомневаетесь, что слышали именно ее голос?

— Нисколько! — уверенно ответил Эванс.

— Вы не говорили мне об этом прежде! — с упреком произнес Тримбл.

— Верно, — признал Эванс. — Но с другой стороны, кажется, вы меня об этом не спрашивали.

— Может, не в такой форме, — возразил инспектор, — но вы же должны были понимать, как это важно!

Эванс медленно покачал своей массивной головой:

— Слава богу, я не тот, кого обычно называют практическим, деловым человеком. И не пытаюсь понять деловых людей. Их оценки представляются мне ошибочными. Они придают слишком много значения тем вещам, которые, на мой взгляд, совершенно ничего не значат, в то же время совершенно игнорируют то, что, с моей точки зрения, является основополагающим. И проблема, с которой я сталкиваюсь, имея дело с практическими людьми, заключается в том, что положительно невозможно заранее угадать, что они сочтут важным, а что — нет. Вследствие этого я уже давно изобрел систему и с тех пор неукоснительно ее придерживаюсь: воспринимать все, что говорится или предлагается практическими людьми, строго по внешней форме, ни больше и ни меньше. Это единственно логичный подход, потому что все практические люди характеризуются тем, что никогда не вдумываются в суть вещей. Когда вы допрашивали меня в прошлый раз, вы спросили, когда я видел Люси Карлесс в последний раз. Я дал вам совершенно точный ответ. На этот раз вы пожелали узнать, кто разговаривал с ней последним. И на этот вопрос я ответил вам искренне, как только мог. Если вы придумаете еще какой-либо вопрос, я сделаю то же самое. И нет смысла, — продолжал Эванс, не дав Тримблу вставить слово, нет смысла говорить мне, что я должен был понимать, что такая-то и такая-то информация относится к расследованию, потому что я человек непрактический, и что касается меня, то все расследование совершенно не имеет значения.

Тримбл с трудом овладел голосом:

— Не вполне понимаю, сэр, что вы хотите этим сказать.

— Просто-напросто вот что: поймаете вы убийцу или нет, не имеет ни малейшего значения. Единственное, что имеет значение, — в следующий раз, когда нам понадобится скрипачка для соло с оркестром, уже не придется приглашать Люси Карлесс — и никакие расследования и аресты не могут изменить этого удручающего факта!

Итак, не Збарторовски, не Сефтон, не Диксон и не Петигрю. Вычеркивая эти имена из списка, инспектор с мрачным удовлетворением отметил, что все, кроме одного, имели более или менее непосредственное отношение к человеку, которого он, несмотря на возражения старшего констебля, считал самым вероятным подозреваемым. Исключение составлял Кларксон, единственный другой потенциальный кларнетист, известный полиции.

Кларксон жил на улице с небольшими, но претенциозными домами, построенными в результате ловкой спекуляции на северной окраине Маркгемптона в период между двумя войнами. Он работал менеджером по продажам в одном из местных офисов, не проявляя в службе ни малейшего старания. Тримбл договорился встретиться с ним в шесть часов вечера. Чувствуя потребность в движении, он направился из участка пешком в сопровождении сержанта Тейта. Последний не видел смысла в физической зарядке, и его настроение не улучшилось, когда инспектор решил скрасить прогулку допросом о последних результатах его расследования.

— Вы закончили изучение вопроса, каким автобусом воспользовался Вентри в вечер концерта?

— Да, сэр, — вяло ответил Тейт. — Сегодня вечером вы получите мой отчет. У меня не было времени отпечатать его.

Тримбл предпочел проигнорировать намек на свое пристрастие к напечатанным отчетам.

— Можете сейчас рассказать мне результаты вашего расследования, снисходительно сказал он. — Дайте подумать… Вам пришлось искать на маршрутах 8 и 14, верно?

— Да, сэр. Вентри должен был сесть на один из этих маршрутов, чтобы от своего дома добраться до Сити-Холл.

Видимо, сержант был настроен необщительно, и инспектору пришлось снова подтолкнуть его.

— Ну, и каковы же результаты?

— В основном как вы и ожидали, сэр. Во всяком случае, маршрут номер 14 мы можем исключить. Только один автобус прибыл в Сити в то время, что указал Вентри, или в течение четверти часа. Оказалось, кондуктор очень хорошо знает Вентри по внешности — у него есть сука бультерьера, и Вентри хотел купить одного из ее щенков — так вот, он уверенно заявляет, что в тот вечер Вентри не ехал на его автобусе.

— Очень хорошо, — нетерпеливо сказал инспектор. — Можем забыть о нем и о суке бультерьера с ее щенками! Что насчет восьмого автобуса?

— Здесь результаты не такие удовлетворительные, сэр. В тот вечер на линию вышли только два автобуса на смену регулярному. В первом кондуктор сказал, что они ни разу не останавливались, чтобы взять пассажира по дороге между вершиной Телеграфного холма и углом Уорпл-Вей — это добрых полмили после дома Вентри. Он сказал, что автобус был битком набит людьми, они висели даже на подножках. Я сказал ему, что не важно, был он полон или нет, но должен был остановиться у холма, но он говорит, что не останавливался.

Тейт замолчал и высморкался. Тримблу казалось, что он намеренно затягивает свой рассказ.

— А во втором автобусе кондуктором была глупая девчонка, — наконец продолжил констебль. — Стоило мне ее увидеть, как я сразу понял, что она ничего не заметила. Однако попробовать стоило, и я показал ей тот снимок Вентри, который мы получили от рекламного агентства. Она готова была поклясться, что никогда его не видела, ни в тот, ни в какой-либо другой вечер. Но как я сказал, не думаю, что ее наблюдательности можно придавать значение. В лучшем случае я бы назвал это отрицательной информацией.

— Можете, сержант, назвать ее отрицательной, если желаете, но это означает, что Вентри не может доказать, что в тот вечер добрался до Сити-Холл на автобусе. Я всегда был уверен, что он лжет.

— Да, сэр, — уклончиво произнес Тейт. Помолчав, он добавил: — Конечно, лгать можно по-разному.

— Что вы этим хотите сказать?

С еще большей неохотой Тейт медлительно принялся объяснять:

— Видите ли, сэр, я подумал, что, может, стоит, раз уж я и так занимаюсь расспросами, пока я здесь, узнать, не прибыл ли он на каком-нибудь другом автобусе.

— В самом деле? Мне казалось, вы со мной согласились, что, если Вентри ехал из дома на автобусе в Сити-Холл, это должен быть один из этих двух автобусов?

— Да, сэр.

— Тогда зачем тратить время на проверку других автобусов?

— Просто на тот случай, что он ехал на концерт из какого-то другого места, а не из дома, сэр. Вот о чем я говорил, когда сказал, что лгать можно по-разному.

— Прекрасно, — мрачно уступил Тримбл. — Выясните, какие автобусы прибыли в центр приблизительно в нужное нам время, и расспросите их кондукторов. Это не повредит, вам может помочь Джеффри.

— Мне не нужен Джеффри. — Спокойный голос сержанта вдруг ожесточился. Вообще-то я сам навел справки сегодня утром. Это есть в моем отчете.

И он снова надолго замолчал, словно ожидая, чтобы его подтолкнули.

Тримбл готов был уже отделаться от него, сказав: «Ладно, потом прочту», и оставить на время предмет спорного разговора, но это оказалось выше его сил, как и догадывался Тейт.

— Ну? — резко спросил инспектор. — Я жду. Каков же результат?

— Автобус номер 5а, сэр, — заговорил Тейт медленным, нарочито равнодушным тоном, — достиг центра ровно в шесть минут девятого. Согласно показаниям кондуктора, один из пассажиров, которые там сошли, точно походил на Вентри, чью фотографию я ему показал.

— Разумеется, он ошибся, — быстро сказал Тримбл. Поразительно, подумал он, как спокойно человек может среагировать на такое потрясение! По его тону Тейту нипочем не догадаться, какой волнующей оказалась эта новость. Слава богу, у Тейта не было этого дара — угадывать мысли человека, которые делали таким тяжелым общение с шефом. — На установление личности по фотографии всегда трудно полагаться.

— Да, сэр, — еще более уклончиво сказал Тейт. — Хотя кондуктор абсолютно в этом уверен.

— Но он должен ошибаться! — Как ни старался инспектор, в его голосе прозвучала нотка раздражения. — Автобус 5а! Его маршрут и близко не проходит от дома Вентри! Он входит в Сити с севера, не так ли?

— Да, сэр. Вот как раз один из них идет.

Мимо пронесся двухэтажный автобус, оставив за собой золотистое сияние в сгущающихся сумерках.

— Вот вам! — Тримбл слабо махнул рукой ему вслед. — Как мог Вентри, направляясь со своей стороны города, достигнуть центра на этом автобусе?

— Совершенно верно, сэр. Именно это я и хотел сказать, когда говорил, что лгать можно по-разному.

— Конечно, Вентри лжет! Но это полный вздор полагать, что он…

Инспектор внезапно замолчал. Вопреки своим принципам, он позволил себе быть втянутым в спор по поводу преступления со своим подчиненным.

— Пожалуй, лучше я сам поговорю с этим кондуктором, — сказал он усталым голосом, как шеф, которому предстоит неприятное задание исправить ошибку своего помощника.

— Хорошо, сэр, — покорно сказал сержант.

Оставшийся путь они проделали в полном молчании.

— Добрый вечер, джентльмены! — приветствовал Кларксон детективов с радостной улыбкой. — Ради бога, простите, что я заставил вас ждать, но, по правде говоря, не думал, что это вы, когда услышал звонок. Я прислушивался к шуму машины, никогда бы не подумал, что вы пришли пешком. Но это великолепно! Приятно думать, что вы стараетесь экономить деньги налогоплательщиков! Прошу ваши пальто и шляпы, а затем — прошу в гостиную. Это же только в кино детективы не снимают шляп в помещении, не так ли?

Продолжая болтать, он провел мужчин в гостиную, обставленную приобретенной в рассрочку мебелью в стиле середины тридцатых годов. Детективы с удивлением увидели, что каждое сиденье из трехпредметного мебельного гарнитура уже занято. На диване расположился лысый молодой человек, тараща глаза в возбужденном ожидании. Одно из кресел было занято пышнотелой темноволосой женщиной, которая нервно и жеманно улыбалась, прикрывая рот ладошкой. В другом, строго выпрямившись, сидела еще одна женщина, привлекательная блондинка, с выражением скуки и брезгливости на строгом красивом лице.

Это моя жена. — Кларксон указал на блондинку. — А это Том и Морин — мои друзья.

— Рады с вами познакомиться! — одновременно проговорили Том и Морин.

Жена ничего не сказала, однако по взгляду, брошенному на мужа, было ясно, что она много чего могла бы ему высказать.

Тримбл важно поклонился присутствующим.

— Счастлив с вами познакомиться. — Затем, обернувшись к хозяину, он продолжал: — Мистер Кларксон, мне нужно задать вам несколько вопросов. У вас есть свободная комната, где мы с сержантом…

— О нет! — прервал его Кларксон. — Это нам не подходит. Понимаете, Том и Морин — мои алиби!

— Что? — искренне удивленный, переспросил Тримбл.

— Мои алиби. Как и моя жена, только не знаю, считается ли она по закону — как свидетельница по завещанию, если вы меня понимаете. Полагаю, — с ноткой тревоги спросил он, — вы ведь хотели меня видеть в связи с этим убийством в Сити-Холл, верно?

— Да, — успокоил его Тримбл, — именно так. — В этот момент он поймал взгляд сержанта Тейта, и впервые за время общения почувствовал, что между ними установилось веселое взаимопонимание. — Может, вы просто расскажете нам все, что знаете об этом, — добавил он, подвигая себе стул и предоставляя сержанту устроиться на диване рядом с Томом.

— Ну, дело в том, — затрещал Кларксон, — что я страшно интересуюсь детективными историями, как почти каждый более или менее умный человек, но в данном случае я имею особый интерес, поскольку знаю многих оркестрантов. И я был страшно заинтригован, когда услышал о тайне пропавшего кларнета. (Не знаю, как вы в полиции называете этот случай, но лично я всегда думаю о нем под этим названием.) Ни для кого не секрет, что я должен был играть партию кларнета на этом концерте, и играл бы, если бы этот тип Эванс не восстал против этой идеи, и, когда я услышал, что вы расспрашивали обо мне, я сказал себе: «Привет! Значит, в недостающем кларнетисте подозревают вашу милость!» Я прав?

— Совершенно верно, — выразительно подтвердил Тримбл.

— Ну, что я тебе говорил? — торжествующе заявил Кларксон жене, выглядевшей еще более недовольной. — Вот, но я совершенно определенно не тот недостающий кларнетист, и, более того, я вообще не был на этом концерте. Если я недостаточно хорош, чтобы выступать, сказал я Билли Вентри, тогда будь я проклят, если заплачу такие деньги и пойду вас слушать. Так я подумал. Я не так уж обожаю музыку, хотя человек должен иметь то или иное хобби. Конечно, как оказалось, я только навредил самому себе. Когда я узнал, что пропустил самое настоящее сенсационное убийство, не скрою, я впал в бешенство. Однако что случилось, то случилось, и что толку жаловаться! Но если вы меня спросите, — здесь он доверительно склонился к инспектору, — если вы спросите меня, то парень, за которым вам нужно следить, так это проклятый самоуверенный тип, Клейтон Эванс. Он способен выгнать девушку из оркестра только потому, что на репетиции она допустила ошибку! Да он просто сумасшедший, этот тип, — помешался на своей музыке! Я, конечно, тоже люблю музыку, но в пределах разумного, — вот почему я готов был играть в оркестре, если бы только он предоставил мне достойную моего мастерства партию…

— Вы хотели сказать мне о своем алиби, — мягко прервал его инспектор Тримбл.

— Простите, старина, конечно. Боюсь, я немного заболтался. Послушайте, может, желаете сигарету или виски? Я совершенно забыл о гостеприимстве… Ну, раз вы не желаете, с вашего разрешения, я сам закурю… Так вот, я говорил про алиби. Так или иначе, но вместо того, чтобы идти на концерт, я провел вечер здесь вместе с Томом и Морин.

— Весь вечер? — серьезно спросил инспектор.

— Весь вечер. По крайней мере, лично я. Минутку, я сейчас расскажу вам все подробно. Я знаю, как полицейские внимательны ко всем мелочам. Но я не возражаю, я понимаю — это ваша работа. Любой, кто, подобно мне, изучал эти вещи, может сказать, какое огромное значение могут иметь мелочи. Слушайте. Мы с Томом работаем в одной конторе. Мы вместе ушли приблизительно без четверти шесть и направились прямо к нему домой — это на Чарлвиль-роуд, только за углом. Морин была дома. Вайолет, моя жена, пришла к нам довольно поздно. Кстати, где ты была? Мы же договорились встретиться у них в шесть часов.

Миссис Кларксон впервые за все время заговорила:

— Какое это имеет значение? Продолжай свой рассказ и не занимай попусту время инспектора.

— Ну ладно. — Муж неожиданно грубо ухмыльнулся. — Это не в первый раз, когда ты уходишь по своим делам и не можешь дать приличного объяснения, вот и все. Так или иначе, — он повернулся к Тримблу, — вот как было. Мы немного выпили, пока она не появилась, а потом поужинали вчетвером. После этого мы уселись поиграть в покер по маленькой и расстались около одиннадцати. Так ведь? — обратился он к Морин и Тому.

— Абсолютно так, — подтвердил Том, который затаив дыхание прислушивался к этому длинному и запутанному рассказу.

— Истинная правда, — эхом отозвалась Морин.

— Очень вам благодарен, — поклонился еще раз Тримбл. — Вы все прекрасно разъяснили, мистер Кларксон, и очень нам помогли.

— Все нормально, старина, все нормально. Только рад был помочь. А теперь, если позволите спросить, вам еще нужны Морин и Том? Потому что, если нет, думаю, они хотели бы уйти…

— У Морин готовится в духовке что-то особенное, — пояснил Том.

Тримбл, который нагляделся на эту парочку так, что ему этого хватило бы на всю жизнь, сказал, что их присутствие в интересах правосудия больше не требуется. Перед их уходом он совершенно осчастливил их тем, что записал их имена в свой служебный блокнот и попросил никому не рассказывать о том, что они слышали.

— Остался только один вопрос, мистер Кларксон, — продолжил инспектор, когда «алиби» удалились. — Ваш кларнет дома?

— Да, конечно. Я уже давно его не касался. Убрал куда-то наверх.

— Вы никому его не одалживали за последнее время?

— Нет.

— Не могу ли я на него взглянуть?

— Конечно, старина. Пойду найду его, это быстро.

Как только Кларксон покинул комнату, Тримбл повернулся к миссис Кларксон. Прислушиваясь вполуха к долгой истории об алиби, он думал о другом. Об автобусе 5а, который проходит мимо дома Кларксона, о каких-то слухах относительно личной жизни Вентри и о небольшом инциденте по поводу позднего появления миссис Кларксон к Тому и Морин, — все это неожиданно слилось вместе и побудило его сделать шаг наобум.

— Скажите, — быстро сказал он, — вы видели мистера Вентри в тот вечер, когда состоялся концерт?

Ответ не замедлил себя ждать.

— Что вам известно о нас с ним? — спросила она, кусая губку.

— Не важно. Отвечайте на мой вопрос. Вы его видели?

Миссис Кларксон бросила тревожный взгляд на потолок, где слышались шаги ее мужа.

— Нет, не видела, он свинья, — с горечью пожаловалась она. — Но могу сказать, где он был. В тот вечер я пыталась дозвониться к нему домой, но его не было. И все время он провел…

Она сразу замолчала, так как дверь открылась и появился Кларксон с черным футляром из кожи, покрытым толстым слоем пыли, которую он не потрудился смахнуть.

— Вот он, — сказал он. — Желаете взглянуть?

Он открыл футляр и обнажил инструмент, который лежал внутри, бережно завернутый в ткань.

— Спасибо, — сказал Тримбл. — Не надо его доставать. Я только хотел убедиться, что он на месте.

— Не думаю, что я еще когда-нибудь стану на нем играть. И подумать только, что, если бы я согласился играть вторую партию, я мог бы присутствовать при убийстве! Это просто потрясающе, верно?

— Если захотите продать инструмент, я знаю человека, который недавно разбил свой кларнет, — заметил инспектор. — Ну, не стану вас больше задерживать, мистер Кларксон. До свидания!

Выходя из комнаты, он поймал взгляд миссис Кларксон. За спиной ее мужа он поднял вверх левую руку и сделал вид, что пишет по ладони правой. Она быстро кивнула в знак того, что поняла его.

— Думаю, мы можем добраться к себе автобусом 5а, сержант, — заметил Тримбл, когда они оказались на улице.

Он чувствовал себя гораздо лучше, чем до привода в этот дом. Хотя он не был уверен в том, куда приведет его след, он почувствовал, что куда-то приведет. Во всяком случае, за последние пять минут ему удалось произвести впечатление на Тейта, а это уже положительное достижение.

Глава 15

ПЕТИГРЮ ИЗЛИВАЕТ ДУШУ

— Возьмите еще виски, Макуильям, — предложил Петигрю.

Это было не предложением, а просто констатацией факта. Шеф полиции возьмет еще порцию виски, и она исчезнет так же быстро и без видимого эффекта на пьющего, как те две порции, которые предшествовали обеду, и еще две, которые наверняка последуют до конца вечера. Это был уже второй визит Макуильяма к Петигрю, и тот начал серьезно прикидывать, что ему делать, если расследование смерти мисс Карлесс продлится, исчерпав его весьма скромный запас виски.

— Благодарю вас. — Начальник полиции налил себе из графина щедрую порцию виски, чуточку разбавил его содовой и одним глотком наполовину осушил бокал. — В холле я оставил для вас пару бутылок, — добавил он.

— Вы… что сделали? — кисло переспросил Петигрю.

— Я никогда не мог понять, — Макуильям задумчиво разглядывал бокал в руке, — почему в наши дни нехватки продуктов и распределения их по карточкам гости считают приличным приносить с собой пакетики чая и сахара и эти крохотные пачки маргарина для хозяев, когда само собой разумеется, что их будут угощать по их выбору более вкусными и — простите, что говорю об этом, гораздо более дорогими. Сам я весьма равнодушен к чаю, а еще больше к сахару, но, как вы наверняка могли заметить, люблю как следует выпить вечером. Поэтому, повторяю, я оставил для вас в холле две бутылки.

Петигрю хотел было возразить, но передумал. В голосе полицейского была такая решительность, а его подбородок так упрямо выдвинулся вперед, что любые доводы против отпадали.

— Очень любезно с вашей стороны, — с опозданием нашелся он.

— Не стоит. Это лишь вопрос справедливости.

Макуильям очень трогательно старался, чтобы вопрос о благодарности больше не всплывал.

Петигрю взял иной курс:

— Что ж, раз такое дело, пожалуй, я выпью с вами еще стаканчик.

Начальник полиции сразу оттаял.

— Этого я и ожидал, — сердечно признался он. — Ваше здоровье, дорогой сэр!

По взаимному соглашению во время обеда они не говорили о цели его визита. Макуильям оказался очень приятным гостем, с широким кругом интересов и обладающим даром беседы, что сразу одобрила Элеонор. Только теперь, когда был выпит кофе, мужчины уединились в уютном уголке, который Петигрю удостаивал названия студии, чтобы обсудить дело. Однако казалось, Петигрю не испытывал желания приступить к обсуждению. Он смешал себе виски с содовой, угостил сигаретой гостя, закурил сам, хлопотливо искал пепельницы, а потом долго пристраивал их поудобнее, после чего устроил целую кутерьму, взбивая подушки у себя в кресле. Наконец со смущенным видом он молча уставился на электрический камин, который обогревал маленькую комнатку.

— Видимо, вы горюете, — неожиданно нарушил молчание Макуильям, — что это не старинный добрый камин.

— А?

— Чтобы можно было им заниматься. Ну, тыкать в дрова кочергой, подкладывать уголь, или раздувать пламя мехами, или просто проклинать идущий от него дым. Что-то такое, что могло бы вас занять и оттянуть неприятный момент.

Петигрю виновато покраснел и усмехнулся. Он обнаружил, что не может раздражаться на этого человека, каким бы дерзким он ни казался.

— Мне кажется, что я вызвал вас по фальшивому предлогу, — признался он.

— А мне казалось, я сам напросился.

— В таком случае позволил вам прийти по фальшивому предлогу.

— Может быть. Хотя думаю, вряд ли вы устроили бы такую суматоху, если бы вам только и нужно было сообщить мне, что вам нечего сказать. В любом случае у меня есть еще несколько отчетов, которые поступили за эту неделю и которые я хотел бы оставить вам. Но мы обсудим их позже. А сейчас я хочу послушать.

— Не знаю, что вы ожидаете услышать, но если готового объяснения, как и кем было совершено это убийство, то его вы не получите. Вы просили меня держать открытыми глаза и уши, что я и делал, но ни зрение, ни слух не отличаются у меня особой остротой, и у меня нет дара добывать признания, у меня нет ни глоточка свежей информации, которая уже не была бы вам известна. Кроме одной. Сейчас я к этому подойду, и вы можете делать с ней что пожелаете. Лично мне кажется, что она только добавляет трудностей. Вот она: миссис Бассет совершенно права, когда утверждает, что ее часы — надежный показатель времени. Я убедился в этом без посторонней помощи благодаря превосходно проделанной позавчера детективной работе.

— Гм! — пробормотал Макуильям и налил себе новую порцию.

— На этом начинается и кончается мое фактическое участие в разрешении проблемы, — продолжал Петигрю. — А теперь перейду к своим общим впечатлениям. Я считаю это тщательно спланированным преступлением, совершенным по веской и непреодолимой причине. Если я прав, то вижу только одного человека, который мог иметь такой мотив или способен на такой план. В то же время факты, которые инспектор Тримбл так терпеливо собирает, доказывают совершенную невозможность того, чтобы преступление совершил именно этот человек. Надеюсь, я ясно выразился?

— Абсолютно ясно.

— С другой стороны, если убийца другой человек, а не тот, который, как я сказал, не мог совершить убийство мисс Карлесс, тогда мы столкнулись с озадачивающим набором совпадений, а не с логической последовательностью событий. Единственное подходящее объяснение — и признаюсь, меня это далеко не радует — признать, что убийство было делом пары рук — выражаясь точнее, одного мозга и совершенно самостоятельной пары рук, которые являются профессиональной парой в этом деле. Почему мозгу понадобилось взять на себя страшный риск нанять сообщника, чтобы совершить грязную работу вместо того, чтобы использовать другой, более безопасный метод, я не знаю. Тем не менее я понимаю, какое влияние должно быть оказано на эти руки, чтобы вынудить их сделать эту грязную работу, от которой они не могли получить никакой выгоды. Но так обстоит дело. Если мы исключаем руки, дело против мозга рассыпается на части.

— Эти руки высокопрофессиональны, — заметил начальник полиции, — полагаю, на эту роль не так уж много специалистов.

— Вот именно. Это должно было бы облегчить нашу задачу. Но как можно составить обвинение против мозга, не имея признания от рук, вот в чем проблема.

— А если мы оставим эту проблему до того момента, когда она возникнет? В настоящий момент меня интересует личность человека, которого вы называете мозгом.

Петигрю долго молчал. Он созерцал оранжевое пламя, сцепив руки на коленях, и морщил нос от волнения и смущения.

— На самом деле, я ничего не знаю, — наконец заговорил он. — Именно это я имел в виду, когда говорил, что вытащил вас сюда по фальшивому предлогу. Это просто впечатление, возникшее под влиянием… как бы это сказать?.. атмосферы, интуиции… ну и элементарного смысла закона. Возможно, здесь ничего нет, но простое и легкое расследование хотя бы покажет, возможно это или нет. Эта работа полиции — нужно будет покрутиться в Сомерсет-Хаус. У меня есть идея, что также может помочь судья по делам о наследстве и опеке… если вы сумеете убедить его, что говорить — его долг.

— Он?! — Шеф полиции смотрел на хозяина, и в его взгляде основательно смешались растерянность и удивление.

— Я все хожу вокруг да около, — простонал Петигрю, — только потому, что не могу заставить себя выполнить долг гражданина и донести на своего товарища. Понимаете, я не уверен в своих подозрениях. И меня беспокоит вопрос сообщника — это делает все дело таким бессмысленным. Это выбивается из его характера, и одно это бросает ужасное сомнение на всю мою версию. И не говорите мне, что решать — дело жюри, — добавил он с внезапной злостью, на своем веку я повидал много жюри присяжных!

— Минуту назад вы сказали, что нам придется поработать, чтобы состряпать против него дело.

— Я так сказал? Какой вы до противности логичный и последовательный! Полагаю, полисмены не могут себе позволить благородные чувства. Послушайте, я буду честен перед собой и перед вами. Я только скажу вам, что я видел и слышал, с самого начала и до того момента, когда появился уважаемый Тримбл. Не буду никого оправдывать и обвинять в злоумышленности. А затем, если в свете всей этой информации вы придете к тому же заключению, что и я, пусть закон делает свое дело. Моя совесть будет чиста. Как Понтий Пилат, я умываю руки. Кстати, это мне напоминает… Не желаете ли?

— Спасибо. Пожалуй, это будет кстати.

Они с наслаждением приложились к горячительному и помолчали. Затем обсуждение возобновилось.

— Для начала, — первым взял слово Петигрю, — вы читаете Диккенса?

— Да. Думаю, я прочитал его всего раз или два.

— А «Дэвида Копперфилда»?

— На мой взгляд, это самое лучшее его произведение.

— Великолепно! Да здравствует Дэвид Копперфилд! Насколько я могу судить, он — соль всего случая. А вот Люси Карлесс, упокой, Господи, ее душу, не любила Диккенса. Нет, я ошибся! А точность в таких делах превыше всего. Она ненавидела Диккенса. И утверждала, что «Дэвид Копперфилд» — самое худшее сочинение. Я понимаю, в это трудно поверить, но я нисколько не лгу, и, что важнее, она казалась совершенно искренней на этот счет.

— Минутку, — прервал его Макуильям. — Когда она вам это сказала?

— Простите. Я сказал, что начну с самого начала, а потом поторопился, чтобы добраться до «Дэвида Копперфилда», и пропустил вступление. Итак, как вы, вероятно, уже знаете, Вентри устроил перед концертом небольшой прием. Мы с женой были приглашены и…

Петигрю рассказывал довольно долго. Шеф полиции слушал его не прерывая, вытянув вперед длинные ноги, устремив взгляд на потолок, беззвучно насвистывая. Когда рассказ был окончен, он высказался, не меняя положения:

— Как вы и сказали, это дело закона. В одной из газет пару недель назад как раз была заметка на эту тему.

— Значит, вы понимаете, к чему я веду?

— Д-да. Я прекрасно вижу, куда вы клоните. Хотя это потребует работы. Дайте подумать… — Он стал загибать пальцы, прикидывая варианты. Потребуется большинство из них, — признал он. — Не все, но большинство. Как вы только что заметили, если ваша версия справедлива, то подтвердить факты дело легкое. — Он вздохнул. — Не знаю, как мне удастся справиться с Тримблом. Если он узнает, что дело решено без его участия, это разобьет ему сердце.

Петигрю внезапно стало страшно неприятно.

— Значит, вы считаете, что дело решено?

— Ну нет, я так не считаю, — с прежней живостью возразил старший констебль. — Перед нами еще долгий путь, даже если предположить, что факты соответствуют вашему очень соблазнительному выводу. Есть еще надежда для Тримбла.

Внезапно он осознал, что его стакан пуст. Петигрю немедленно исправил положение.

— Кстати, о фактах, — продолжал Макуильям. — Я обещал дать вам посмотреть новые отчеты и заявления, которые принес с собой. Думаю, они покажутся вам интересными.

Он достал небольшую пачку отпечатанных листков. Они излагали историю расследования на данный момент, включая отчет Тримбла о его посещении дома Кларксона. Петигрю быстро просмотрел его, затем стал читать с большим и большим вниманием, по мере приближения к концу отчета. Когда он дочитал последнюю страницу, разочарование было написано на его лице. Он полистал отчет и снова перечитал некоторые листки, на этот раз с взволнованным вниманием.

— Почему вы не дали мне раньше их просмотреть? — укоризненно обратился он к старшему констеблю, закончив изучение отчета.

— Ну, — с виноватым видом оправдывался Макуильям, — я понимал, что у вас что-то есть на уме, и мне не хотелось вас отвлекать.

— Отвлекать, чтобы нанести мне такой удар! Если бы вы дали мне прочитать это в свой первый приход, это избавило бы меня от того, чтобы я делал из себя дурака! Вы же так же ясно, как и я, видите, что они вышибают почву из-под моей версии?

— Думаю, вы слегка преувеличиваете. Но я бы сказал, что эти отчеты не создают почву для вашей версии, если понадобится ее обосновать.

— Все было совершенно бесполезно, — с горечью констатировал Петигрю. Ладно, давайте забудем! Я только понапрасну отнял у вас время, старший констебль. На будущее это послужит для вас уроком не обращаться за помощью к дилетантам за спиной у своих полицейских. — Он засмеялся. — Смешно подумать, только что я исходил потом, потому что не хотел бросить подозрение на того, кто…

— И сейчас вам легче, потому что вы думаете, что ошиблись, — прервал его Макуильям. — Дружище, вы буквально сотворены из противоречий! Вы только что произвели единственно логичное последовательное объяснение всех событий, а сейчас готовы отшвырнуть его, как горячую картофелину!

— Я готов его бросить, потому что оно явно и бесспорно невыполнимо.

— Если логическое решение является невыполнимым, следовательно, или была допущена ошибка в логике рассуждений, или эта невыполнимость мнимая, доверительно сообщил начальник полиции. — А я утверждаю, что с логикой у вас все в порядке, при условии подтверждения фактов, на которых строится ваша гипотеза. Я предлагаю произвести их проверку, и, если все выйдет, как и должно быть, тогда мы как следует рассмотрим невыполнимость и посмотрим, что у нас получится. А сейчас мне пора уходить. Спокойной вам ночи, мистер Петигрю. Вечер был очень интересным. Мы еще увидимся.

— Мне понравился твой шеф полиции, Фрэнк, — высказалась Элеонор, когда тот ушел. — Но как, на твой взгляд, он хороший полицейский?

— Думаю, даже очень хороший.

— Не могу себе представить, чтобы у него было много собственных оригинальных идей.

— Может, и нет, но он очень безжалостен в расследовании идей, выдвигаемых другими.

Элеонор пристально посмотрела на мужа:

— Кажется, тебя это не радует.

— Да уж! У меня такое чувство, что я положил чему-то начало, и не знаю, чем это кончится. С ужасом предчувствую, что оно может закончиться тем, что Макуильям обнаружит у кого-нибудь в шкафу жуткий скелет, что никому не принесет добра, а только много зла. А если закончится не этим…

— То?

— Тогда закончится обнаружением в том же шкафу трупа, что может оказаться еще более жутким.

— Фрэнк?

— Да?

— Ты не хочешь мне все рассказать? Может, я смогу помочь?

Петигрю покачал головой:

— Мне хотелось бы держать тебя в стороне от этого, если получится. И не думаю, что ты в состоянии мне помочь. Хотя одно ты можешь для меня сделать подай мне вон ту книгу, что в углу верхней полки.

— «Музыкальный словарь» Гроува? Какой том?

— Нет, нет, я имею в виду «Левиафана» Хоббеса, рядом с Гроувом. Мне кажется, он очень подходит к моему настроению.

Он перелистал несколько страниц, пока не нашел нужный ему отрывок.

— Вот он, — сказал он и прочитал вслух: — «Иногда человеку хочется знать исход поступка; и тогда он вспоминает о других подобных поступках в прошлом и об их результатах, предполагая, что одинаковые результаты следуют за одинаковыми действиями. Так он может представить себе, что ждет преступника, потому что уже раньше видел, что последовало за подобным преступлением, размышляя в такой последовательности: преступление, офицер, тюрьма, судья, галеры».

— Последним следовало бы поставить «домашний секретарь», чтобы это звучало современно, — сказала Элеонор. — Но жаль портить такой прекрасный отрывок.

— Ты утешила меня своей мудростью. — Петигрю захлопнул книгу. — Пойду заберу подарок мистера Макуильяма, а потом лягу спать.

Глава 16

«ТАНЦЫ ДЛЯ ИЗБРАННЫХ»

На следующий день Тримбл обнаружил среди доставленной почты толстый конверт. Неразборчивым почерком на нем было написано: «Лично и секретно». Для пущей конфиденциальности эти слова были подчеркнуты жирной линией.

Он вскрыл конверт и начал читать.

«Инспектор Тримбл, — аноним обошелся без вступления, сразу решив взять быка за рога, — вы спрашивали меня, видела ли я некую особу в день алиби еще кое-кого, и я сказала вам, что не видела, что было абсолютной правдой, но я не знала, где он был. Мне совершенно безразлично, чем он занимался, потому что я совершенно разошлась с ним и не желаю иметь с ним ничего общего после того, как он так со мной обошелся. Он всегда говорил, что нужно быть осторожными, и, конечно, он трус, какими всегда и бывают мужчины такого сорта, впрочем, дело не в этом, а в том, что он нашел себе другую женщину. Могу только сказать, что я ее жалею и надеюсь, ей не придется перенести то же, что и мне. У меня появились эти подозрения, когда я увидела их на его приеме накануне, но теперь я знаю и поэтому не скрываю это от вас. Он все время отговаривал меня, но я решила покончить с ним, поэтому в то утро я ему позвонила и сказала, что приду к нему около половины шестого. Он сделал вид, что ужасно рад, и сказал, что завезет меня к М. перед тем, как отправится на концерт, поэтому я не задержусь и не вызову подозрений. Итак, я отправилась на автобусе 5а в центр, а там как раз подошел автобус 14, поэтому я оказалась у него чуть раньше половины шестого, но его дома не было. Я звонила в дверь несколько раз, никто не открывал, тогда я подумала, может, я слишком рано приехала, хотя он обещал сразу после репетиции приехать домой, поэтому я ходила вокруг его дома приблизительно до шести, а потом уехала. Мне пришлось долго ждать автобуса, чтобы вернуться в центр, и, когда я туда добралась, я так боялась опоздать, что не стала ждать 5а и пошла пешком. Чтобы сократить путь, я вышла на Чарльвиль-роуд через Фейрфилд-авеню. Вы, конечно, знаете, что на северной стороне авеню дома немного отступают от дороги, и к ним ведут подъездные дорожки. Перед домом номер 6 стояла автомашина, не на дорожке, а рядом с забором вдоль дороги. Я еще подумала, что странно ставить там машину с выключенными фарами, потому что уже темнело, а потом она показалась мне очень знакомой, поэтому я подошла взглянуть и увидела, что это его машина. Поэтому если вы желаете знать, где он был в тот вечер, вы можете пойти и спросить даму в доме номер 6 и узнать, что она вам скажет. Только не ждите, что я дам показания в суде, потому что я ничего не говорю и ничего не подписываю. Это обычное анонимное письмо, где не указывается никаких имен, потому что вы должны их знать.

P.S. В Фейрфилд-авеню можно заглянуть с задней стороны Чарльвиль-роуд, потому что, когда я пришла к М., я по шла попудрить нос в ее ванной и выглянула в окно ванной, но машины там уже не было, так что я случайно ее застала. Я подумала, что вам нужно об этом знать».

Тримбл с торжествующим видом передал письмо сержанту Тейту. Последний молча и внимательно прочитал его.

— Номер 6 по Фейрфилд-авеню! — воскликнул он, снимая свои старомодные очки и осторожно убирая их в футляр. — Но ведь это дом мистера Диксона!

— И миссис Диксон, — заметил Тримбл.

— Этот Вентри, — торжественно заявил сержант, — настоящий сатир, если вы меня спросите.

Тримбл оставил замечание без комментариев.

— Какая жалость, что эта леди не очень точно указывает время, продолжал Тейт.

— В какое бы время это ни было, ясно, что он уехал с Фейрфилд-авеню достаточно рано, чтобы встретить поезд на Истбери.

— Вот это мне и непонятно. Не знаю, как он мог это сделать, если ехал на автобусе.

— Если он вообще на нем ехал.

— Кондуктор совершенно точно это подтвердил.

— Я сказал вам, что поговорю сам с этим кондуктором.

— Да, сэр, сказали, — без всякого выражения произнес сержант Тейт. — Вы пожелаете так же допросить мистера Шлумбергера?

— Кого?

— Мистера Шлумбергера — второго кларнетиста, который участвовал в концерте.

— Да, да, я помню. Мы узнали его имя и адрес из списка мистера Диксона. А что с ним?

— Есть донесение от Скотленд-Ярда. Шеф просил показать вам. Оно у меня.

— Дайте взглянуть, — потребовал Тримбл голосом человека, ожидающего плохие новости.

Детектив-сержант, которому было дано задание допросить мистера Шлумбергера у него дома в Херн-Хилл, был немногословен.

«Я допросил вышеуказанного человека сегодня утром и предъявил ему копии высланных нам фотографий, — гласил его отчет. — Он тщательно изучил все фото, а затем сделал письменное заявление, которое прилагается».

В приложении говорилось:

«У меня плохая память на лица, и меня вовсе не интересуют незнакомые люди. Не думаю, что я смогу опознать исполнителя, который на этом концерте сидел рядом со мной. Представленные мне фотографии не напоминают мне никого из тех людей, о ком идет речь. Одна из них напоминает мне моего старого знакомого по имени Вентри, но сходство не очень большое.

Генрих Шлумбергер».

— Нет, — решил Тримбл. — Нет, не думаю, что мне нужно встречаться с мистером Шлумбергером. — Он отложил отчет в сторону. — Конечно, — с надеждой произнес он, — преступник мог замаскироваться. Он и должен был так сделать, кто бы это ни был. У этого Шлумбергера плохая память на лица, и его не интересуют незнакомые люди.

— Старый знакомый по имени Вентри, — пробормотал сержант.

— Ту машину легко мог украсть Кларксон, — продолжал Тримбл, поморщившись оттого, что его перебили. — Хотя нет, он был на Чарльвиль-роуд, когда пришла его жена, а к этому времени автомобиль уже исчез. Ладно! Предположим, этот тип Шлумбергер прав, и Вентри не играл на кларнете. Это не означает, что он не ездил в Дидфорд, где бросил Дженкинсона. Для него было слишком рискованно выходить на платформу, следовательно, у него был кто-то еще… кто-то еще…

Он замолчал и нервно забарабанил пальцами по столу. Впервые инспектор выглядел совершенно растерянным — и совершенно человечным. Сержант Тейт, будучи человеком добродушным, с удивлением почувствовал, что по-настоящему сочувствует ему. Он растерянно покашлял и, стараясь найти утешительные слова, наконец сказал:

— Наверное, кондуктор все-таки ошибается. Нужно будет еще раз с ним поговорить.

Этот жест не остался незамеченным инспектором. Благодарная улыбка скользнула по его лицу, но он все еще пребывал в унынии:

— Да, поговорим. Но даже если он ошибается, это не поможет нам продвинуться вперед.

— А тогда уж мы как следует поговорим с Вентри, — продолжал Тейт. (Странно, с какой легкостью местоимение «мы», оставшееся со старых времен городской полиции, снова появилось у него на устах и с какой естественностью его воспринял инспектор.) — Он нагородил слишком много лжи. Мы можем довольно легко его расколоть.

— Нет, — запротестовал Тримбл. — Пока нам не стоит возвращаться к Вентри, во всяком случае до тех пор, пока мы не будем уверены в своих доводах и не сможем прижать его к стенке, А до этого, думаю, нам лучше побеседовать с миссис Диксон. — Он поднялся. — Но сначала кондуктор. Как его зовут?

— Барри.

— Отправляйтесь в автобусный парк и узнайте, когда Барри будет свободен. А потом пойдем прощупать миссис Диксон, следующим будет Вентри. Черт побери, Тейт, должны же мы как-то прояснить этот случай между этими тремя!

Следующий день был днем крушения надежд. В автобусной компании после длительных розысков установили, что Барри взял отпуск на неделю. Они сообщили полицейским его домашний адрес. Тейт подошел к дому с тыльной стороны за кафедральной церковью и обнаружил дом пустым. Спустя час терпеливого ожидания он увидел возвращающуюся из магазина миссис Барри и от нее узнал, что сегодня ее сын выходной и что она ожидает его дома не раньше полуночи. Когда он настойчиво попросил ее подсказать, где можно его найти, она наконец вспомнила, что среди его развлечений был зал «Танцы для избранных» в Масоник-Холл в тот вечер, где он должен был выступать в роли Мастера церемонии. Не больше сержанту повезло с миссис Диксон. Она уехала на день в Лондон и должна была вернуться только к обеду.

Таким образом, дальнейшая работа над расследованием была отложена до вечера, и остальная часть дня была занята разборкой собранных документов и материалов. Чуть раньше девяти вечера оба детектива покинули полицейский участок.

Исключительно элегантный молодой человек с великолепно закрученными усиками объявлял о Поле Джонсе, когда офицеры распахнули дверь Масоник-Холл. Оглушенные невероятным шумом, который производил оркестр, они направились через помещение, с трудом уклоняясь от танцующих, образовавших круг. К ним сразу устремился Мастер церемонии.

— Эй, парни, это танцы для избранных! — закричал он, ухитряясь заглушить и грохот оркестра, и шарканье ног по паркету. — Сюда впускают только по членским билетам.

— Мы сюда не танцевать пришли! — прокричал в ответ Тримбл.

К счастью, в этот момент музыканты сменили бешеный ритм на более медленный, и тихий фокстрот, и два вращающихся круга мужчин и женщин распались на пары. Молодой человек тупо взглянул на Тримбла, а затем на Тейта:

— Господи, да это опять детектив! Зачем я вам понадобился?

— С вами хочет поговорить инспектор, мистер Барри, — объяснил сержант.

Мистер Барри быстро кивнул и зашагал к возвышению к конце зала.

— Подержи Пола Джонса, пока я не вернусь, Сэмми, — сказал он руководителю оркестра. — Я через минуту.

Кивком пригласив детективов следовать за собой, он повел их из зала. Вдоль одной из стен зала шел коридор, здесь на шатких стульях и устроились мужчины.

— Нам повезло, — прокомментировал Барри. — Сейчас мы одни, а чуть позже здесь все будет забито воркующими голубками. Кстати, вы слышали, что я сказал руководителю? Так вот, для Пола Джонса самое большее семь минут. Не спрашивайте меня почему, так оно есть и все тут. Если он продолжится еще дольше, начнется восстание. Так что давайте поскорее, хорошо?

Тримбл понял намек и не стал тратить время на вступление:

— Вчера вы сделали заявление сержанту. Вот, взгляните, чтобы освежить его в памяти.

Барри взял лист бумаги и быстро пробежал глазами:

— Что ж, все, кажется, верно.

— А теперь еще раз посмотрите на эту фотографию и скажите мне, что вы уверены — слышите? Уверены, что это тот самый человек.

Барри внимательно вгляделся в фото, а затем поднял на инспектора невинный вопросительный взгляд:

— Послушайте, ребята, вы что хотите от меня услышать — что это он или не он? Когда я служил в армии, мне пришлось давать показания в суде, так что я знаю, как эти адвокаты могут вас запутать. Но если вы скажете, что вам нужно, я буду держаться этого и все тут. Только сначала мне нужна подсказка. Что я должен сказать?

— Мне нужно знать ваше независимое мнение, — отчеканил инспектор.

— Это трудновато, — нахмурился Барри. — Уж если мне придется заявлять о своем непредвзятом мнении в клетке свидетелей, как пить дать, я окажусь в дураках. Говорю вам, я видел, как это делается. Вот, слушайте! — Он закрыл глаза, словно бросаясь в какую-то безнадежную игру. — Я почти уверен, что это был тот тип, — наконец объявил он. — Так, по-дружески я готов это сказать. Но чтобы быть абсолютно уверенным — это другое дело.

Тримбл продолжал настаивать, но не мог добиться от него более определенного ответа, и вскоре молодой человек взглянул на часы и объявил, что семь минут, отведенные Полу Джонсу, истекают.

— Ребята хотят вернуться к своим закадычным подружкам, — объяснил он. Пол Джонс здорово подходит для того, чтобы сразу после начала танцев разогреть публику. Но они платят деньги не для того, чтобы видеть, как их девушки танцуют с другими парнями. Так что мне пора выйти и объявить румбу.

Он двинулся в сторону зала.

— Можете выйти на улицу вот здесь. — Он махнул рукой дальше по коридору, где они сидели.

Сержант Тейт двинулся было в указанную сторону, но Тримбл остановил его:

— Давайте на минутку вернемся в зал.

— Как хотите, ребята, — ответил Мастер церемонии. — Только вряд ли вам очень повезет с партнершами, ведь Пол Джонс уже закончился, но я посмотрю, может, подберу вам кого-нибудь, если хотите.

Тримбл от своего имени и от сержанта с благодарностью отклонил любезное предложение. Офицеры последовали за Барри в танцевальный зал. Как только они вошли, инспектор потащил сержанта в угол и, глядя на возвышение, где помещался оркестр, сказал:

— Сержант, вы видите там того, кого вижу я?

Тейт посмотрел в сторону возвышения и оглядел по очереди всех музыкантов.

— Господи! — воскликнул он. — Неужели этот… как там его зовут?.. И играет на этом… Ну, как он называется?

Збарторовски играет на кларнете, помог ему Тримбл. — Я сразу его заметил, как только мы пришли.

— Странно, — задумчиво промолвил Тейт. — Должно быть, он его где-то занял. У него не было времени починить старый кларнет. Как вы думаете, сэр, может, стоит перекинуться с ним словом-другим?

Тримбл кивнул, соглашаясь.

С видом полного смирения в грустных карих глазах Збарторовски спустился с помоста на знак инспектора.

— Я вижу, вы снова играете.

— Если вы называете это игрой, да. — Поляк пожал плечами.

— Значит, вы починили свой инструмент?

— Нет. — Збарторовски вздрогнул, словно от болезненного воспоминания. Нет, теперь у меня другой.

— И где же вы его достали?

— Мистер… такой толстый человек, который еще играет на органе…

— Вы имеете в виду Вентри?

— Да, да, его зовут Вентри. Он дал мне его взаймы, пока я не куплю себе новый.

Тримбл сделал глубокий вздох.

— Черта с два он одолжил! — пробормотал он.

Збарторовски встревожился и обеспокоенно спросил:

— Я не должен был его брать? Может, он ворованный? Клянусь вам, сэр, я не знал…

— Нет, нет! — поспешил успокоить его Тримбл. — Вы не сделали ничего плохого… насколько мне известно. Только дело в том, что именно этот инструмент…

— Минутку, сэр, — вмешался Тейт. — Сдается мне, Вентри сказал, что у него три таких инструмента, и все разные. Помню, у них есть какие-то тональности… Пропавший был си и еще как-то там.

— Си-бемоль, да, — подсказал Збарторовски. — Это именно он. В этих танцах используется кларнет си-бемоль. Но это не пропавший. Мистер Вентри одолжил мне его, и я не думал, что не должен был его брать.

— Меня интересует, — продолжал инспектор, — как случилось, что он решил одолжить вам инструмент. Вы ведь с ним мало знакомы, не так ли? Сейчас вы даже не могли сразу вспомнить его имя.

— Все очень просто, — объяснил Збарторовски. — Мистер и миссис Диксон пришли на обед к миссис Роберте, а я был в кухне и мыл посуду. Вы знаете, миссис Роберте всегда очень добра ко мне, поэтому она попросила мистера Диксона прийти и поговорить со мной, потому что он говорит на моем языке, и мистер Диксон спросил меня, чем я теперь занимаюсь и буду ли выступать на следующем концерте, и я сказал, что больше не могу играть, потому что… ну, вы знаете почему… А мистер Диксон вдруг и говорит: «В таком случае я найду для вас хороший кларнет, потому что я знаю человека, у которого есть такой, но который ему не нужен». И вот на следующее утро он мне позвонил и сказал, что мистер Вентри даст мне инструмент, если я приду к нему домой, и я пошел, а он одолжил мне его. Но это был только заем до нового концерта… если мистер Эванс разрешит мне в нем участвовать, — закончил он уныло.

— Все это похоже на правду, — заметил Тримбл, когда они выходили из Масоник-Холл. — Нужно будет проверить у Диксона рассказ поляка, но все кажется довольно правдивым. Если так, это будет еще одна проблема, которую должен будет разрешить мистер Вентри. Если его кларнет исчез в ночь концерта, как он оказался у него сегодня утром?

— Кажется, он очень удивился, когда при нас обнаружил, что его нет на месте, — заметил Тейт.

— Тогда, по крайней мере, это может значить, что потом он каким-то образом нашел его, не сказав нам ни слова, что само по себе подозрительно. Сначала машины, потом кларнеты, — сказал Тримбл с необычным для него юмором. Он просто мастер терять вещи, а потом находить их. Вам не приходило в голову, что, если человек хочет, чтобы было невозможно доказать, кто играл на этом инструменте в тот вечер в оркестре, он вряд ли мог сделать это лучше, чем Вентри?

Тейт еще не совсем освоился с новыми доверительными отношениями, которые вдруг возникли между ним и начальником. Он был настолько удивлен, что его спрашивают о его собственном мнении, что замедлил с ответом.

— Ах да, понимаю! Отпечатки пальцев! — наконец вымолвил он.

— Вот именно, отпечатки! Ясно, что если на этом кларнете играли во время концерта, на нем должны остаться отпечатки пальцев музыканта. Если кто-то захочет избавиться от них, он должен сделать одно из двух — или начисто их стереть, что выглядело бы подозрительно, если бы дело дошло до осмотра, или, что еще лучше с его точки зрения, дать инструмент кому-то еще. Один Пол Джонс, и каждый отпечаток стерт пальцами Збарторовски. Теперь этот инструмент для нас совершенно бесполезен — вот почему я не стал его забирать у поляка сегодня.

— Дайте подумать. Что же получается, рассуждал Тримбл, пока они неторопливо удалялись от Масоник-Холл по тихим улочкам Маркгемптона. — У Вентри пропадает кларнет в вечер концерта, другими словами, он дает его взаймы человеку… назовем его Икс, чтобы он занял в оркестре место Дженкинсона. Сам Вентри, конечно, занимается тем, что встречает Дженкинсона на станции, и избавляется от него. Совершил преступление Вентри или Икс, сейчас сказать не могу. Когда все было сделано, Икс возвращает кларнет Вентри, и он принимает меры, чтобы помешать нам установить личность использовавшего кларнет человека. О, я знаю, — поспешно прервал он попытку сержанта что-то сказать, — мы и понятия не имеем, кто такой этот Икс, не знаем даже мотива, ради которого Вентри мог убить мисс Карлесс, и этот чертов Барри окажется для защиты роскошным свидетелем. Не говорите мне этого, сержант, не надо!

— Я только хотел сказать, сэр, — серьезно промолвил Тейт, — что, похоже, это мистер Диксон подсказал идею одолжить инструмент Збарторовски.

— Следовательно, скажете вы, Диксон и есть этот Икс! Когда из всех фактов по этому проклятому делу до сих пор у нас есть единственный неоспоримый факт, что он не способен взять ни единой ноты на каком-либо инструменте!

— Это я прекрасно понимаю, сэр. Я только сказал, что это несколько странно. Я все время проворачиваю в уме, может ли это быть дело Диксона и Икса, Диксона, Вентри и Икса, или…

Цепочка из количества возможных подозреваемых растянулась перед ними бесконечно и уныло, как крутой подъем Фейрфилд-авеню, по которому они поднимались.

Глава 17

ПРАВДА О ВЕНТРИ

Диксоны гордились тем, что имели горничную из местных — неуклюжее создание с вечно недовольной миной и неуживчивым характером, но все-таки из местных. Это она открыла дверь детективам, подтвердила, что миссис Диксон дома, и проводила визитеров в кабинет Диксона, скорее приказав, чем предложив подождать. Буквально через минуту или того меньше дверь раскрылась и в комнату стремительно вошел сам Диксон:

— Как я понимаю, вы хотели меня видеть?

— Боюсь, прислуга ошиблась, — ответил Тримбл. — Собственно, нам нужна миссис Диксон.

— Моя жена? Не понимаю. Какой интерес для вас может представлять моя жена?

— Я предпочел бы объяснить это ей лично.

Диксон и Тримбл были приблизительно одного роста и телосложения. Они смотрели друг на друга оценивающе-настороженно, как два боксера легкого веса, только что вышедшие на ринг. Диксон был бледен, его подбородок агрессивно выдвинулся вперед, руки были глубоко засунуты в карманы брюк. Было ясно, что он приготовился возмутиться при любом поводе, и так же ясно, откуда он ожидал оскорбления.

— Вы ничего не объясните моей жене, — резко заявил он, — только если в моем присутствии.

Тримбл заметил, что уже в третий раз Диксон использует выражение «моя жена». И каждый раз оно произносилось с безошибочным нажимом, который становился все выразительнее при каждом повторении. Безусловно, эгоистичный тип супруга, подумал инспектор. Эгоистичный, властный и — нервозный. Это было не очень удачное сочетание, принимая во внимание допрос, который ему предстоял. У инспектора появилось неприятное ощущение, что то, что он намеревался совершить в этот вечер, могло принести несчастье двум невинным людям, нисколько не продвинув само расследование. Но это должно быть сделано. Он сам выбрал себе профессию, и уже поздно жаловаться, что эта работа иногда плохо сочетается с джентльменским поведением.

— Разумеется, мистер Диксон, — успокоил Тримбл нервного мужа, — вы имеете право присутствовать во время допроса миссис Диксон, если желаете. Это зависит только от вас… и от нее.

— В этом отношении желания моей жены совпадают с моими, — так же резко и нервно ответил Диксон. — Повторяю, понятия не имею, какой интерес может быть у вас к ней, но думаю, вы все еще расследуете смерть миссис Сефтон, как и в прошлый раз, когда мы встречались и когда я оказал вам всю помощь, которая была в моих силах, что всегда и намерен делать.

— Да, вопрос связан с этим делом, сэр. Мы полагаем, что миссис Диксон сможет нам помочь.

Диксон пожал плечами, собираясь что-то сердито возразить, однако передумал, круто повернулся и, бросив: «Хорошо, я приглашу ее», двинулся к выходу.

Но инспектор, подталкиваемый сержантом Тейтом, остановил его:

— Минутку, сэр. Вы только что заявили, что всегда готовы оказать нам помощь. Тогда у меня есть небольшой вопрос, в котором мне хотелось бы получить от вас помощь, а поскольку он не имеет отношения к миссис Диксон, быть может, мы сразу его проясним?

— Безусловно. А в чем дело?

Можно было заметить, как только дело коснулось его самого, а не жены, он заметно расслабился.

— Мы только что разговаривали с одним человеком по фамилии Збарторовски. Думаю, вы его знаете.

— Его навязала в оркестр миссис Роберте, и я проверял его по поручению Эванса. Собственно, больше я о нем ничего не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Он сказал, что вы помогли ему одолжить у мистера Вентри кларнет. Это так?

— Совершенно верно. Будучи пьяным, он разбил свой инструмент и спросил у меня, где он может найти новый. Я знал, что у Вентри есть кларнет, который он не использует, и обещал поговорить с ним. А почему нет?

— Вы знали о том, что кларнет Вентри пропал в тот вечер, когда должен был состояться концерт?

— Если бы я знал, что он исчез, вероятно, я не стал бы просить Вентри одолжить его. Это все?

— Да, сэр, благодарю вас.

Диксон вышел и почти сразу же возвратился с Николой.

— У жены был трудный и утомительный день, — сообщил он. — Поэтому прошу вас — как можно покороче.

Он подвел красавицу к одному из удобных кресел, бережно усадил и встал за ее спиной, словно готовый отражать нападение.

Потому ли, что Никола Диксон действительно была утомлена, она выглядела бледнее обычного. Она сидела с опущенной головой, так что детективам были видны только ее каштановые кудри.

— Миссис Диксон, — начал Тримбл, — мы с коллегой, как вам известно, расследуем обстоятельства смерти Люси Карлесс, которая произошла в Сити-Холл во время недавнего концерта. В этой связи нам необходимо установить, что в тот вечер делал каждый человек.

— Моя жена, — встрял в разговор Диксон, — в тот вечер была дома все время до начала концерта.

— Простите меня, сэр, — твердо пресек его словесный пыл инспектор, — я не возражал против вашего присутствия при нашей беседе, но должен просить вас не вмешиваться. Я прошу отвечать на мои вопросы не вас, а миссис Диксон.

Никола на минуту подняла голову и спросила глубоким томным голосом:

— Какое это может иметь значение? Это так и есть. Я провела дома весь день и вечер. Потом поехала на концерт — я прибыла минута в минуту. Мистер Петигрю может подтвердить — мы сидели с ним рядом. Можете также спросить человека, который помогал мне поставить машину на стоянке. Должно быть, он помнит меня, потому что я дала ему на чай полкроны, у меня не оказалось мелочи, — пояснила она.

— Модель и номер автомобиля? — автоматическим уточнил сержант Тейт.

— «Коллингвуд-12». Что касается номера, понятия не имею, я плохо запоминаю цифры.

— Зед-Кью-Эм 592,- ответил за нее Диксон.

— Спасибо.

— Причина, по которой мне крайне нужны ваши объяснения, миссис Диксон, продолжал инспектор, — заключается в следующем: в течение дня и вечера, которые, как вы сказали, вы провели дома, находился ли в доме еще кто-нибудь?

Диксон с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и изо всех сил вцепился в спинку кресла, но сама Никола не подавала никаких признаков волнения.

— Нет, не думаю, — все так же медленно, красивым грудным голосом ответила она. — Помню, у прислуги был выходной, потому что мне пришлось самой готовить чай.

— Вы совершенно в этом уверены, миссис Диксон? — Глаза инспектора устремились на застывшее лицо Диксона, и у него заколотилось сердце. Но долг есть долг, и он заставил себя продолжать: — Должен попросить вас постараться вспомнить, потому что у нас есть основания предполагать иное.

Диксон все еще молчал, тяжело дыша и словно зачарованный глядя на затылок жены.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду. — Она говорила по-прежнему с ленцой, но голос ее слегка дрогнул.

— В тот вечер между шестью и семью часами на подъездной дорожке у вашего дома была замечена машина, которая принадлежит не вам. У меня есть основания предполагать, что она принадлежит одному человеку, поведение которого мы пытаемся проследить. Это был «хэнкок», а номер…

— Господи, Вентри! — слова сорвались с уст Диксона как взрыв.

Никола повернулась в кресле и взглянула ему в лицо. Детективы не могли видеть выражения ее лица, но его лицо исказилось от бешеной ярости.

— Мистер Диксон! — умоляюще воскликнул Тримбл. — Я только что просил вас…

— Замолчите, идиот! — последовал презрительный возглас. — Я сам могу с этим разобраться. И сколько же он провел здесь времени? — потребовал он ответа от женщины, которая жалко скорчилась в кресле и чье лицо находилось так близко от его лица. — Он рано ушел с репетиции — и не вернулся, чтобы участвовать в концерте. Что вы делали здесь все это время?!

Никола молчала. Она медленно отодвинулась от перекошенного злобой мужа, затем встала и взглянула прямо на инспектора.

— Что вы хотите знать? — сказала она, нарочито подчеркнув слово «вы».

— Я хочу знать, когда именно мистер Вентри покинул этот дом.

Никола смотрела в пол, мыском туфельки водя по узору ковра.

— Точно не знаю, — пробормотала она. — Мои часы плохо идут… опаздывают минут на двадцать… поэтому я чуть не опоздала на концерт…

— Часы в твоей спальне, шлюха! — раздался из-за ее спины яростный комментарий.

Никола не отвечала. Она даже не повернула головы и продолжала стоять в центре комнаты, прекрасная и обреченная.

Тримбл с усилием заставил себя продолжать расспрос:

— Если вы вышли в последнюю минуту, чтобы успеть к началу концерта, значит, будет легко вычислить, во сколько это было. Мистер Вентри ушел в это же время?

— Нет… он не ушел со мной… нет, конечно… у него была своя машина.

— Но из дома вы вышли вместе?

— Да… Нет… Не могу вспомнить… Я…

— Очень важно, миссис Диксон, чтобы вы вспомнили.

Никола дважды сглотнула, затем слабым голосом сказала:

— Он вышел первым, я вспомнила.

— За сколько времени до вас?

— Чуть пораньше, точно не знаю. Я…

В этот момент ноги у нее подкосились, и она упала бы, если бы не Диксон. Он бросился вперед и подхватил ее. Когда он уложил ее на кресло, она была в обмороке. Он неторопливо повернулся к ней спиной и посмотрел на инспектора.

— Моя жена находится в деликатном положении. — И в его голосе слышались нотки нечеловеческого напряжения. — Я не могу ей позволить продолжать отвечать на ваши вопросы. У меня у самого имеются к ней вопросы, но я задам их позднее. Прошу вас, будьте любезны, оставьте нас.

Лишь когда детективы добрались до участка, сержант Тейт разразился первым замечанием по поводу недавней сцены:

— Никогда не думал, что у нас тут столько ревнивых мужей. Вы понимаете, сэр, что это уже третий муж, с которым нам пришлось иметь дело только за одно расследование? Сефтон, Кларксон, а теперь еще Диксон. Как подумаешь, просто поразительно! Конечно, — задумчиво добавил он, — по-своему, это комплимент дамам.

— Если бы мне нужно было что-то сказать о миссис Диксон, это было бы что угодно, только не комплимент! — сурово отрубил Тримбл.

Когда на следующее утро инспектор появился в кабинете, он был встречен неожиданной новостью.

— Вам только что звонил по телефону мистер Вентри, — доложил ему дежурный.

— Что он сказал?

— Он только спросил, может ли он зайти к вам в половине одиннадцатого по поводу дела Карлесс, сэр. Я сказал, что можно.

— И были правы. — Тримбл уселся за стол переварить новое развитие событий.

С начала расследования, размышлял он, в первый раз кто-то по своей инициативе предлагает помощь полиции. Была некая ирония в том, что человек, который собирался это сделать, был тот самый, что числился в его списке следующим для допроса. А допрос предстоял весьма неловкий. Ну что ж, это только к лучшему, поскольку освобождало его от необходимости ехать на другой конец города, и он чувствовал, что ему будет гораздо легче выжимать правду из уклончивого клиента на собственной территории, в чистом воздухе полицейского участка, чем в пропахшей дымом сигар атмосфере музыкальной комнаты Вентри.

Но Вентри ухитрился принести с собой собственную атмосферу, и аромат душистой гаванской сигары предшествовал его появлению на узкой лестнице, которая вела к кабинету Тримбла. Инспектор с отвращением втянул воздух, а сержант Тейт, который не разделял ненависти своего шефа к табаку, вдохнул его с благоговением, как только благородный аромат коснулся его ноздрей.

— Доброе утро, инспектор. — Вентри слегка задыхался. — Ваши ступеньки слишком крутые для человека моей комплекции. Я знаю… не говорите мне, что курение вредно, но нельзя же иметь все. Я не задержу вас надолго, но подумал, что вы должны это увидеть. Мне нужно было показать вам это раньше, но вчера мне нужно было съездить в Лондон, и я решил, что это может подождать.

«Это» оказалось картонной коробкой, около восемнадцати дюймов в длину, шести дюймов в ширину и столько же глубиной, коробка была пуста, если не считать бумажной упаковки — коричневой бумаги с адресом Вентри и с дешевой почтовой маркой — и обрывка толстой веревки.

— Это пришло позавчера дневной почтой, — объяснил Вентри. — Без письма и без записки. А внутри был…

— Ваш кларнет си-бемоль, — не удержался и подсказал Тримбл.

— Как вы догадались! — с наивным восхищением воскликнул Вентри. — Во всяком случае, я подумал, это может вам помочь, если вы захотите выследить парня, который его украл, поэтому я…

— Было бы еще лучше, если бы с упаковкой вы принесли нам и кларнет, мистер Вентри, вместо того, чтобы сразу от него избавляться.

— Избавляться от него? Я не избавлялся. Если желаете его увидеть, можете сделать это хоть сейчас.

Тримбл начал терять терпение.

— Я уже видел ваш инструмент, — сказал он. — Он был в руках другого человека, которому вы предпочли его одолжить, и по этой причине он стал для меня совершенно бесполезным!

— Боже мой! Ну, вы, ребята, все знаете! Как вы об этом разузнали? Я одолжил его только вчера.

— Это не имеет значения, мистер Вентри. Давайте о деле. Человек вашего ума должен понимать, что, как только вы увидели, что именно находится внутри посылки, необходимо было принести этот предмет в полицию именно в том состоянии, в котором он у вас оказался.

Вентри глубокомысленно кивнул, вынул сигару изо рта и сбросил большой кусок пепла на пол.

— Я понимаю, — сказал он с видом гордого собой школьника, дающего правильный ответ. — Отпечатки пальцев.

— Ну? И каково же ваше объяснение?

— Боюсь, я свалял дурака, — признался Вентри с невозмутимой искренностью. — Понимаете, именно вопрос об отпечатках и беспокоил меня. Я знал, что, если принесу вам инструмент, вы найдете его буквально захватанным пальцами, и именно моими. И поскольку я уже и так под подозрением в связи с этим делом, мне этого смертельно не хотелось. Собственно, вот как все было. Я вскрыл посылку, как открываешь любую бандероль, ни о чем особенно не думая, и, когда развернул всю эту бумагу, вдруг увидел свой кларнет си-бемоль. Ну, можете считать меня идиотом, но я коллекционер. Я собираю музыкальные инструменты, я люблю музыкальные инструменты, как кто-то любит наручные часы, а кто-то — настенные или китайских собачек… Так что я первым делом вынул его, собрал и внимательно осмотрел, чтобы убедиться, что он не поврежден. Конечно, я знаю так же, как и вы, что мне следовало взять его щипчиками и принести сюда, чтобы вы обработали его порошком, или как там вы это делаете, но я думал совсем о другом. Я вовсе не думал о нем как о вещественном доказательстве под номером на каком-нибудь суде, а как о чертовски прекрасной старинной вещи, которая могла быть повреждена, пока с ней имели дело эти неуклюжие парни на почте.

Он с сожалением взглянул на уменьшившийся окурок своей сигары, затем отшвырнул его в пустой камин:

— Так вот, на вид казалось, что он в порядке. На полированном дереве была одна или две царапины, но, насколько я мог видеть, клапаны не были повреждены. К мундштуку кларнета приделан чистый язычок, если хотите, ключ великолепный, чистый язычок — поэтому я его попробовал. Прошло много лет с тех пор, как я играл на кларнете, и сначала я выдул какие-то ужасные хрипы, но просто поразительно, как быстро вспоминаются такие вещи, и через несколько секунд я уже играл наивную пьеску Вивальди, которую отец заставлял меня играть каждый день, чтобы разработать пальцы. Даю вам слово, просто по привычке! Но стоило мне закончить, как я сообразил, какой же я осел, и весь покрылся ледяным потом, когда подумал об отпечатках пальцев. Я решил спрятать инструмент подальше и забыть. Но когда на следующий день мне позвонил Диксон и спросил, нет ли у меня кларнета, чтобы одолжить этому нытику поляку, мне это показалось прекрасным выходом. Я подумал, что он смажет мои отпечатки своими. Простите, если я уничтожил ценную улику и все такое, но по крайней мере мне хватило ума сохранить бумагу и веревку.

Что бы Тримбл ни думал об этой истории, свое мнение он сохранил при себе. Он взял кусок оберточной бумаги и начал внимательно рассматривать его.

— Вряд ли она очень нам поможет, — вынес наконец он свое решение.

— Ну, почему же! — возразил Вентри. — Адрес написан крупными буквами, очень жирными. По-моему, его писали спичкой, которую макали в чернила, а не ручкой. Почтовый штемпель Центрального почтамта Маркгемптона. Коробка самодельная, может, вырезана из…

— Все эти вещи своим ходом будут исследованы, — коротко сказал инспектор, отодвигая в сторону ком бумаги и коробку.

— Извините, что я вмешиваюсь, я понимаю, это не мое дело. Ну ладно, вот так-то. — Он встал. — Я могу еще чем-то вам помочь?

— Да. Пожалуйста, присядьте на минуту, мистер Вентри. У меня есть для вас еще один вопрос. Как вы добрались до Сити-Холл в тот вечер?

— Но я уже говорил вам, на автобусе!

— Номер автобуса?

Вентри какое-то время молча смотрел на инспектора, затем по его лицу расползлась медленная улыбка.

— Боже! Кто-то вам сказал?

— Я спрашиваю, сэр, на каком автобусе?

— М-да, теперь моя репутация упадет ниже нуля, — покорно пробормотал Вентри. — На автобусе 5а.

Сидящий в углу кабинета сержант Тейт не смог сдержать удовлетворенного вздоха.

— На 5а, — повторил Вентри, обернувшись к нему. — И у кондуктора была такая броская примета — закрученные вверх усики. Если я его снова увижу, сразу узнаю. Остается только надеяться, что он меня тоже запомнил. Боюсь, после всех этих проблем, которые я вам доставил, вы, наверное, пожелаете это проверить.

— Значит, вы ехали на концерт не из дома?

— Да. Я не был рядом с домом с того момента, когда ушел с репетиции, и до срыва концерта.

— У вас украли машину…

— Да, украли, в этом-то и была проблема.

— У вас украли машину, — повторил инспектор, — но не от вашего дома, а от дома номер 6 по Фейрфилд-авеню.

— Да. Я все запутал, инспектор, и врал вам, как солдат, и все из-за любви к одной даме. Кто говорит, что времена рыцарей прошли?

— Думаю, мистер Вентри, — холодно сказал Тримбл, — пора нам услышать от вас всю правду.

— Есть! — весело отчеканил Вентри. — Хотя мне кажется, вы и сами уже почти все выяснили. Видите ли, недавно я начал ухаживать за Николой Диксон, и в последние дни она стала подавать мне кое-какие надежды. Из того, что мне удалось услышать на репетиции, я понял, что оставшееся время вечера берег будет чист… я имею в виду этого снулого карпа, ее мужа… поэтому решил проверить свою удачу. Я позвонил ей, она была дома. Я приехал, и все шло как надо. Мы немного выпили, поужинали, повеселились и поиграли, а потом вдруг обнаружили, что ее часы опаздывают на двадцать минут.

— Часы в ее спальне?

— Говорю только в вашем присутствии, да, в спальне. Я испугался, зная, как этот старый крючок Эванс требует, чтобы концерт начинался минута в минуту, но время еще позволяло, и я был уверен, что спокойно доберусь до Сити-Холл на машине. Настоящий шок наступил позднее. Машина Николы стояла перед домом, и она села в нее первой. Моя стояла на дороге, приткнутой поближе к забору, чтобы не очень бросаться в глаза. Во всяком случае, где она была, когда я туда пришел, ее не было. Я закричал Николе, чтобы она остановилась — она еще не выехала на улицу, — но она, должно быть, меня не слышала. Так я и остался стоять на месте. А остальная часть моей истории, закончил он с гордостью, — чистая правда.

— Благодарю вас, — сказал Тримбл. Помолчав, он продолжал: — Я не спрашиваю вас, сэр, почему до сих пор вы утаивали от нас правду, потому что причина этого столь же очевидна, как и бесчестна.

— Я чертовски бесчестный малый, — весело согласился Вентри. — Кстати, а Диксон об этом знает?

— Знает, и вам еще придется столкнуться с последствиями.

— Ах, последствия! В одном я могу быть уверен. По моей вине он никогда не разведется с Николой!

На этом загадочном замечании разговор был закончен.

Глава 18

ПРАВДА О К-504

— Здесь две ступеньки вниз, — предупредил начальник полиции. — И берегите голову!

Слишком поздно! Петигрю успешно преодолел две ступеньки, но врезался головой прямо в низкую балку над входом. Придя в себя, он понял, что находится в небольшой квадратной комнате, почти половину которой занимал громадный письменный стол. Он впервые посетил крохотное средневековое жилище Макуильяма, зажатое между двумя роскошными зданиями в духе Афины Паллады в углу двора кафедрального собора Маркгемптона.

Шеф полиции возился у буфета позади стола.

— Когда с одной стороны живет настоятель собора, а с другой — находится здание канцелярии епархии, можно сказать, что у меня приятные соседи, заметил он, появляясь с графином, сифоном и двумя стаканами в руках. — Тем не менее я считаю делом чести не приглашать к себе людей ростом выше пяти футов. Предки англичан, видно, были низкорослой расой.

Петигрю взял протянутый ему стакан.

— Простите, что не смог пригласить вас к себе, — извинился он. — Но жена позвала друзей на игру в бридж, и я подумал, что вы не захотите с ними встретиться. Среди них миссис Бассет, — добавил он.

Макуильям открыл разбухший портфель, достал толстую кипу бумаг разложил на столе. Их внешний вид был угнетающе знаком его визитеру. Затем хозяин открыл длинный конверт и добавил к груде его содержимое.

— Согласен, — сказал начальник полиции. — В данном случае лучше избегать встречи с гостями вашей жены, особенно с миссис Бассет. Но сегодня нас никто не потревожит. Я распорядился, чтобы за мной не посылали, разве только в самом крайнем случае. А что касается моих соседей-церковников, не думаю, чтобы кто-то из них вдруг зашел. — Он удобно устроился в кресле и посмотрел на Петигрю своим честным открытым взглядом. — Говоря о церкви, — продолжал он, — вы были совершенно правы насчет судьи по вопросам о наследстве и опеке.

— Вот как! — отозвался Петигрю.

— Фактически, вы во всем оказались правы.

— Вот как! — снова вырвалось у Петигрю.

— Может, хотите взглянуть на бумаги, чтобы удостовериться, что все они в порядке.

— Пожалуй, — без всякого энтузиазма согласился Петигрю. Просмотрев бумаги, он подтвердил: — Да, кажется, сведения исчерпывающие. Они действительно подтверждают мои предположения относительного того, что произошло.

— Поздравляю.

— Спасибо, — уныло сказал Петигрю.

— С другой стороны, — спокойно продолжал Макуильям, — последние отчеты Тримбла нисколько не продвигают расследование.

Петигрю, наскоро прочитав отчеты, согласился с ним.

— Фактически, — заметил он. — мы топчемся на том же месте, где были.

— Не совсем, — безмятежно возразил Макуильям. — Не могу с вами согласиться. Нам многое удалось сделать. Мы установили правду о том простите, что я так говорю, — что сначала казалось совершенно дикой и невероятной версией. По ходу дела мы установили несколько весьма подозрительных фактов. И эти факты, на мой взгляд, ведут к одному неизбежному заключению, а именно, что мы установили, по крайней мере, личность одного человека, ответственного за это преступление. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы двигаться дальше.

— И куда же, мой дорогой полицейский шеф, — потеряв терпение, вскричал Петигрю, — куда вы намерены двинуться? Какая польза от всех ваших подозрительных фактов и неизбежных заключений, когда вы отлично знаете, что в конце концов не можете сказать, кто совершил убийство и как оно было совершено? Вы говорите, что я во всем был прав, что ж, пусть так. Но прошу вас вспомнить, что сейчас мы находимся именно в том положении, о котором я предупреждал, когда вы вытягивали все это из меня. У нас на руках куча фактов, которые могут относиться к преступлению, а могут никак не быть с ними связанными. У нас нет средств доказать их связь с преступлением. Поэтому мы остаемся с перспективой прожить остаток нашей жизни с горожанином, которого подозреваем в совершении убийства, хотя это подозрение может быть совершенно беспочвенным. Господи, как я жалею, что не послушался своего инстинкта, который советовал мне держаться от этого расследования подальше!

В ответ на эту тираду начальник полиции только взял кувшин и налил солидную порцию утешительного средства в стакан Петигрю, сдобрив его минимальным количеством содовой. Петигрю с благодарностью принял предложенное средство, и какое-то время мужчины сидели молча. Затем, когда Макуильям хотел что-то сказать, в дверь позвонили.

Макуильям осторожно встал, отдернул занавеску и выглянул на улицу.

— Какая неловкость, — пробормотал он, возвращаясь в центр комнаты. — Там инспектор Тримбл. Должно быть, что-то серьезное, иначе он не нарушил бы моего приказа. Прислуга сегодня выходная, так что дверь придется открывать мне. — Он с отчаянием оглядел комнату. — Мне нужно было предусмотреть второй выход из дома. А здесь даже крысе не спрятаться. Хотя, может, мне поговорить с ним в прихожей, а вы посидите здесь, пока он не уйдет.

— Нет, нет, — смиренно ответил Петигрю. — Пусть войдет. Это будет великолепным завершением восхитительного дня.

Макуильям все еще колебался.

— Я думаю о его чувствах, — вздохнул старший констебль.

— К черту его чувства! Не понимаю, почему я один должен страдать из-за этого проклятого дела!

Звонок повторился, и Макуильям, беспомощно пожав плечами, вышел. Петигрю слышал, как открылась входная дверь и в прихожей раздался голос Тримбла.

— Простите, что беспокою вас, сэр, но дело такой важности… — говорил он, ловко спускаясь вниз по ступеням и привычно наклонив голову в нужный момент. Здесь он замер на месте, увидев Петигрю. — Прошу прощения, сэр, напряженно сказал он. — Я не знал, что у вас гость. Может, мне лучше…

В этот момент взгляд инспектора упал на проклятые улики, разложенные на столе. Это был тяжелый момент. Багровая краска залила его лицо, когда несправедливость его начальника медленно дошла до него.

— Я не знал, сэр, — повторил он, — не знал, что вы… что мистер Петигрю…

С нарастающим ужасом Петигрю увидел заблестевшие на глазах инспектора слезы. У него сжалось сердце, он судорожно искал подходящие слова, но они не приходили. Простить можно многое, подумал он, но несправедливость по отношению к профессиональной чести человека — почти непереносимое оскорбление.

На такой случай, как и почти на каждый, у старшего констебля было собственное лекарство. Он мигом оказался у буфета, нашел еще один стакан, наполнил его и сунул в руку Тримбла.

— Спасибо, сэр, но я не пью, — холодно сказал инспектор.

— Я знаю, но по этому случаю лучше выпить. Вам нужно выпить. Выпейте и садитесь… или лучше, сначала сядьте.

Он подтолкнул под Тримбла стул, и как раз во время. Инспектор упал на стул так резко, что едва не расплескал содержимое стакана. В состоянии полной растерянности он машинально поднес стакан к губам и сделал глоток. Крепость напитка оказалась для него слишком непривычной, и его первый опыт выпивки закончился длительным приступом жестокого кашля.

— Вам станет лучше, — сказал Макуильям, когда приступ пошел на убыль. — А теперь, мистер Тримбл, я должен перед вами извиниться.

Инспектор покачал головой.

— Сэр, — слабым голосом сказал он, когда смог заговорить, — вы в полном праве поступать так, как считаете нужным…

— Но я не вправе проводить расследование за спиной своих подчиненных. И если в данном случае сделал это, то по особой причине. Этого больше не произойдет.

Инспектор смотрел на старшего констебля, как будто впервые увидел его. Собственно, действительно, он в первый раз был уверен, что под словами его шефа подразумевается именно то, что он сказал, и ничего больше.

— С вашей стороны, сэр, это очень великодушно.

У Макуильяма на замечания подобного рода был только один ответ:

— Я вовсе не великодушный человек. Это лишь вопрос справедливости.

— Пожалуй, мне тоже стоит кое-что сказать, — заметил Петигрю. — Мистер Макуильям счел нужным попросить меня в качестве полного дилетанта рассмотреть факты по этому делу, потому что полагал, что мои познания как адвоката могут оказаться полезными в деле, выходящем за рамки обычного полицейского расследования. И я сделал то, что меня попросили, и в результате предложил линию расследования, которая и производится. Результат этого расследования только что получен, и, без сомнения, вы, как ответственный за этот случай офицер, будете с ним ознакомлены, — он взглянул на старшего констебля, который энергично закивал в знак согласия, — чтобы вы предпринять соответствующие, на ваш взгляд, меры. Но мне хотелось бы высказать мое личное мнение — что я только что сделал, — что полученные таким образом сведения абсолютно и полностью бесполезны. Может, они любопытны сами по себе, но это ни в малейшей степени не дает возможности решить проблему данного случая. Этого, инспектор, и следовало ожидать, когда вы обращаетесь за помощью к любителю-детективу; и, говоря от себя, могу от всего сердца одобрить сказанные мистером Макуильямом слова — этого больше не повторится. А сейчас, — закончил он, поднимаясь из кресла, — полагаю, вам предстоит обсудить какой-то важный вопрос. Мне как раз пора уходить, так что пожелаю вам доброго вечера.

Прежде чем Макуильям успел что-либо сказать, его опередил Тримбл:

— Я предпочел бы, сэр, чтобы вы остались, если можно. Этот случай доставил мне много хлопот, и я пришел сказать шефу, что сегодняшний вечер, похоже, делает его еще более сложным. Я… Я несколько растерялся, сэр, это так. Я собирался попросить шефа позвонить в Скотленд-Ярд, но раз уж вы здесь, может, вы избавите нас от этого. Я думал, что сам справлюсь с делом, но выходит, оно мне не по силам, поэтому я буду рад любой помощи, которую вы только сможете оказать.

Вероятно, никто, кроме самого Тримбла, не мог бы сказать, чего ему стоило это признание, но Петигрю не мог устоять перед таким призывом:

— Разумеется, я останусь, если мне позволит старший констебль. Я уже сказал свое мнение о ценности любительского расследования, так что вы предупреждены.

Он снова уселся, отказался от виски, который Макуильям тут же хотел ему вручить, и приготовился слушать.

— Что ж, инспектор, — Макуильям, вернулся к официальному тону, — как я понимаю, у вас для меня есть отчет.

— Не совсем отчет, сэр. То есть у меня не было времени напечатать его. Но ввиду огромной важности дела я подумал, что будет лучше немедленно довести его до вашего сведения. Вы получите мой отчет и соответствующие заявления к завтрашнему дню, чтобы вы полностью знали о состоянии расследования.

— Последний ваш отчет, который находится передо мной, касается вашего второго допроса Вентри.

— Именно, сэр. И вот после этого допроса я оказался в полном тупике. Мне казалось, что я проследовал по каждому пути, по которому только было возможно, но не понимал, куда повернуть. Тогда с помощью сержанта Тейта, здесь инспектор смущенно закашлялся, — я просмотрел дело с самого начала, чтобы проверить, не упустили ли мы чего-нибудь. Перечитывая документы, сэр, я вдруг подумал, что у нас есть один свидетель, чьи показания в высшей степени неудовлетворительны. Я говорю, сэр, о Клейтоне Эвансе.

— О Клейтоне Эвансе? — удивился Макуильям. — Очень интересно, мистер Тримбл. Продолжайте.

— Хочу напомнить вам, сэр, о моем втором допросе этого свидетеля. В его заявлении содержится чрезвычайно важное признание, что он был последним, кто общался с мисс Карлесс перед ее смертью, о чем совершенно не упоминается в его первом заявлении. Его объяснение по этому поводу заключалось в том, что его не спрашивали по этому конкретному поводу, и, когда я указал ему, что такое отношение к расследованию преступления неразумно, он пустился в какие-то дикие и невыдержанные рассуждения, которые отражены в моем отчете.

— Я прекрасно их помню.

— Так вот, сэр, мне пришло в голову, что, поскольку у мистера Эванса весьма своеобразное отношение к таким вещам, можно допустить, что он располагает какими-либо важными сведениями, но не думает делиться с полицией. Поэтому я назначил с ним встречу на сегодняшний вечер и в третий раз провел с ним беседу. Я решил не торопиться, а подробно расспросить его обо всем, что он только мог вспомнить про предыдущий вечер и про тот, когда должен был состояться концерт. Он выражал довольно сильное раздражение во время разговора, но должен сказать, на все мои вопросы отвечал четко, и память у него оказалась очень хорошей. Однако ничего важного не появилось, пока я не коснулся сцены, которая имела место во время репетиции, в результате чего польский музыкант был уволен из оркестра. В этот момент, сэр, мистер Эванс сделал открытие, которое показалось мне первоклассной значимости, поэтому я сразу прервал допрос и пришел к вам проконсультироваться. Я записал мои вопросы и его ответы сразу после разговора, сэр, и хотя они сделаны по памяти, они почти полностью точны.

Инспектор выудил из кармана блокнот и стал читать:

Вопрос: После того как Збарторовски покинул Сити-Холл, как вы описали, что делали вы?

Ответ: Я уже сказал, я послал Диксона искать другого кларнетиста.

Вопрос: А что сделали потом?

Ответ: Попросил мисс Карлесс не расстраиваться из-за этого и помог ей спуститься со сцены.

Вопрос: Затем?

Ответ: Затем попросил музыкантов занять свои места и продолжил работу.

Вопрос: Вы хотите сказать, что продолжили репетицию?

Ответ: Конечно.

Вопрос: Репетиция прошла успешно?

Ответ: Вполне удовлетворительно.

Вопрос: Хотя в оркестре недоставало одного музыканта?

Ответ: Этого не было.

Вопрос: Но ведь вместо двух кларнетистов у вас остался всего один?

Ответ: У меня вообще не было кларнетистов.

Вопрос: Как я понял, вы сказали, что сначала у вас было два кларнетиста?

Ответ: Это был полный оркестр. Но мы уже отрепетировали Генделя и концерт Мендельсона. Нам оставалось пройти только симфонию.

Вопрос: Вы хотите сказать, что можно играть симфонию, не используя кларнетистов?

Ответ: Не глупите. Я говорю не о какой-либо симфонии, а конкретно об этой.

Вопрос: Хорошо, тогда я спрошу иначе: можно ли исполнять именно эту симфонию без использования кларнетистов?

Ответ: Нет, я просто не могу вечно повторять одно и то же! У вас имеется программа концерта. Мы исполняли Симфонию Моцарта № 38 D-dur, Кёхель 504, общеизвестную, как Пражская.

Вопрос: Это я знаю. Прошу вас только дать прямой ответ на следующий вопрос: Вы пользуетесь кларнетами…

Ответ: Ради бога, перестаньте все время говорить «пользоваться кларнетами», как будто это зубная щетка! Пражская симфония исполняется без кларнетов. Я думаю, это каждому известно!

Инспектор поднял голову от блокнота:

— И в этот момент, сэр, мистер Эванс достал большую книгу по музыке с надписью на немецком языке, которую он назвал партитурой этой самой симфонии. Разумеется, я не мог ничего прочитать, но он представил ее как свидетельство того, что в Симфонии № 38 ре-минор кларнеты не используются. Затем я возобновил допрос.

Вопрос: Во время концерта на сцене был полный оркестр?

Ответ: Безусловно.

Вопрос: Но, как выяснилось, кларнеты не должны были звучать?

Ответ: Нет, за исключением Национального гимна.

Вопрос: Если бы сначала исполнялась пьеса для органа, кларнеты были бы нужны?

Ответ: Конечно. Мы использовали аранжировку Генри Вуда. Да это все указано в программе!

Инспектор Тримбл захлопнул блокнот и сунул его в карман.

Так что же, — после долгой паузы спросил наконец старший констебль, — что теперь беспокоит вас, мистер Тримбл?

Тримбл удивленно воззрился на шефа:

— Неужели вы не понимаете, сэр? Это значит, что человек, которого мы все время искали — этот пропавший кларнетист, — он вовсе и не должен быть кларнетистом! Ведь никто и не слышал, чтобы он играл. Он может быть кем угодно. Нам придется начинать все сначала.

— Наоборот, — невозмутимо поправил его Макуильям. — Если только я не ошибаюсь, здесь мы можем остановиться. Вы со мной согласны, мистер Петигрю?

Петигрю ответил не сразу. Сцепив руки на колене и откинувшись в кресле, он проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Каким же дураком… Каким идиотом я был! Вот уж действительно дилетант! Прямо у меня под носом лежал простой, очевидный факт — и я его прошлепал! Что сказал Эванс? «Я думаю, об этом каждому известно». Вот именно — почти каждому, кто имел отношение к делу. Об этом знала миссис Бассет и мисс Портес. Прекрасно знала моя жена. В любой момент я мог бы ее спросить и получить простой ответ. Но мне и в голову не приходило спрашивать ее, хотя она предлагала свою помощь. Это для меня урок, инспектор, предоставить расследование тем, кому это положено.

Тримбл бросил растерянный взгляд на Петигрю, затем на Макуильяма, затем снова уставился на Петигрю.

— Вы хотите сказать, сэр, — запинаясь, выговорил он, — что эта информация действительно помогла разрешить дело? Когда я ее узнал, я подумал…

— Помогла! — воскликнул старший констебль. — Господи, спаси и помилуй нас! Вот парень, который предпринял самостоятельное решение и раскрыл преступление века, а он еще спрашивает, помогло ли это! — Он налил стакан виски для себя и для Петигрю. — Это заслуживает того, чтобы за это выпить. Мистер Тримбл, ваше здоровье! Но где ваш стакан? Ну, ну, я настаиваю, чтобы вы пропустили капельку!

— Благодарю вас, сэр, — кисло отозвался инспектор. — Лучше я выпью немного содовой, если можно. А теперь, сэр, может, вы или мистер Петигрю расскажете мне, что именно я сделал?

Глава 19

МАДАМ КТО И ЛЕДИ КАК

Шеф полиции посмотрел на Петигрю:

— Думаю, это ваша заслуга. Расскажите вы.

Петигрю ответил не сразу.

— Сказать, что вы сделали, инспектор, — наконец заговорил он, — довольно легко. Когда я впервые озвучил свою версию мистеру Макуильяму, я сразу сказал ему, что она ведет к невероятному. И с тех пор мы безнадежно и беспомощно созерцали эту невероятность. Вы устранили ее. Вот и все. До сих пор, пока мы искали преступника, который умеет играть на кларнете, мы искали того, кого попросту не существует. А теперь, когда мы знаем, что нам нужно просто искать человека, который может наклеить фальшивые усы и нацепить очки в роговой оправе и сидеть в оркестре с кларнетом в руке — вот он. — Он указал рукой на груду документов, которые ранее вытащил из портфеля старший констебль. — Должен пояснить, — добавил он, — что я говорю о моем уважаемом коллеге, секретаре комитета общества любителей музыки Маркшира.

— Мистер Диксон! — воскликнул Тримбл. — Вы и в самом деле говорите о мистере Диксоне, сэр?

— Могу вас уверить, о нем и ни о ком ином. И с сожалением вынужден добавить, что ему помогала миссис Диксон, которая в гораздо более хороших отношениях со своим мужем, чем продемонстрировала вам.

— Мистер Диксон! Но я не понимаю… Зачем ему нужно было совершать такой страшный грех?

— Что касается «Зачем», здесь я могу вам помочь. Я заметил причину уже давно, и доказательства находятся вон в тех бумагах. По-настоящему трудной проблемой было «Как». Выто и помогли ее разрешить! Поскольку ответ на этот вопрос у вас уже есть, вам не потребуется много времени, чтобы добраться до правды, но я могу сократить вам работу. Есть некоторые детали, которые пока мне не понятны, но надеюсь, что вы сможете их прояснить по мере того, как мы будем рассматривать это дело.

Взглянув в этот момент на инспектора Тримбла, никто бы не поверил, что всего несколько минут назад он находился на грани отчаяния. С довольной улыбкой человека, добившегося поразительного успеха, он откинулся на спинку кресла и слушал, как помощник наносил последние штрихи на его работу. Макуильям и Петигрю незаметно подмигнули друг другу, и последний продолжал:

— Итак, зачем? Зачем было Диксону убивать женщину, с которой он благополучно разошелся еще в 1942 году? И он, и она снова вступили в брак и совершенно не были заинтересованы в жизни… и в смерти друг друга. Во всяком случае, так казалось. Как ни странно, но преступный мотив, ради которого Диксон должен был желать избавиться от своей бывшей жены, был мне представлен на самой ранней стадии дела, фактически, больше чем за сутки до того, как это стало делом полиции. И дала мне этот мотив, правда совершенно того не сознавая, сама Люси Карлесс. Не знаю, инспектор, относитесь ли вы к числу почитателей Диккенса?

— Не могу этого утверждать, сэр. Несколько раз я пытался его прочитать, но нашел его слишком многословным для себя.

— Мисс Карлесс тоже пыталась читать Диккенса… вернее, он подвергался ее попыткам с весьма неблагополучным результатом, как выяснилось. На известном приеме мистера Вентри я случайно в разговоре с ней завел разговор о Диккенсе и упомянул о «Дэвиде Копперфилде».

— Это именно один из немногих романов, который я прочитал. Помню, там был тип по имени Микобер, ужасно забавный.

— Совершенно верно. Еще там две героини, которые друг за дружкой вышли замуж за героя, соответственно Дора и Агнес.

— Ох уж эта Дора! Кажется, именно в этой части книги я увяз.

— Не могу вас в этом винить. У мисс Карлесс было такое же, и даже более отрицательное отношение к этому персонажу. Дело вот в чем: в романе Дора очаровательная, но совершенно неудовлетворительная жена, которая благополучно умирает, в результате чего герой может жениться на не менее очаровательной, но совершенно положительной Агнес. Как следует из истории, собственная женитьба Диккенса оказалась неудачной, и он вбил себе в голову, что ему следовало жениться не на своей жене, а на ее младшей сестре. Конечно, неизвестно, получился бы этот брак благополучнее или нет. Но таково было его состояние ума и, поскольку «Дэвид Копперфилд» по большей части книга автобиографичная, можно себе представить, что многие читатели идентифицируют Дору с миссис Диккенс, и Агнес с ее сестрой — подвернувшаяся в удобный момент смерть Доры и последовавшая за тем женитьба на Агнес были тем, что психоаналитики называют «исполнением желаний».

— Очень интересно, сэр, но я не понимаю…

— Скоро поймете. Когда я упомянул мисс Карлесс про Дэвида Копперфилда, она сослалась не на Микобера, как совершенно естественно, это сделали вы, а на Дору и Агнес и на общепринятую идентификацию их с Диккенсом и с его невесткой. И сказала она об этом вот какими словами, я их в точности запомнил: «Какой он из этого шум устроил! В наши дни он просто развелся бы и женился на другой!» Еще тогда мне показалось, что у нее должен быть свой личный интерес к этой в общем-то старой истории, и я долго ломал над этим голову. Позднее мне пришло в голову простое объяснение, которое теперь оказывается верным. Мисс Карлесс соотносила себя с Дорой — если желаете, с миссис Диккенс — и Диксон сделал именно то, что, по ее мнению, мог сделать Диккенс.

— То есть выходит, миссис Диксон — это Агнес?

— Именно.

— Но ведь эти две леди не были сестрами? Отец мисс Карлесс был польский граф, а девичье имя миссис Диксон — Минч, во всяком случае, так говорит миссис Бассет.

— Что говорит миссис Бассет, говорит и «Дебретт», и оба правы. Но о чем не говорит ни та, ни другой, но что тем не менее правда, — это то, что миссис Минч и графиня Карлессофф (может, нужно говорить Карлессова?) была одна и та же женщина. Бывшая миссис Диксон и настоящая миссис Диксон были единоутробными сестрами.

— Вы все еще не сказали мне, сэр, — напомнил Тримбл Петигрю, — почему Диксону нужно было убивать мисс Карлесс.

— Я думал, все и так ясно. Для того чтобы жениться на ее сестре.

— Жениться на ней? Но он и сделал это, причем много лет назад!

— Да, конечно, он вступил с ней в брак, у старшего констебля имеется свидетельство. Но оно не имеет законной силы. По закону вы не имеете права жениться на сестре жены, с которой разведены, — и в этом случае единоутробная сестра приравнивается к родной. Это результат парламентского акта, принятого во время правления Генриха XVIII, джентльмена, который прошел через множество разводов. С другой стороны, современное законодательство позволяет жениться на сестре умершей жены, что и требовалось Диксону.

Видя недоверчивое выражение в глазах инспектора, Петигрю продолжал:

— Только для того, чтобы доказать, что это не было лишь моей догадкой, вы можете найти на этом столе обращение Диксона к церковному ведомству, известному как Суррогейт, с просьбой выдать ему лицензию на брак с девицей Николой Минч. Оно датировано буквально через неделю после смерти Люси Карлесс. Эта лицензия даст ему возможность оформить брак без объявления в газетах и не сообщая в регистрационную контору.

Все же ему не удалось полностью убедить инспектора.

— Но меня поражает в этой истории вот что, — сказал тот. — Этот человек благополучно живет и, насколько можно сказать, удачно женат — фактически, ведь он женат, что бы ни говорил закон. Какого черта ему понадобилось идти на такой страшный риск и совершать убийство только ради того, чтобы его брак полностью соответствовал букве закона, когда он мог и дальше так жить, и никто ничего не знал бы.

— Потому что, — принялся объяснять Петигрю, — он оказался в положении, когда ему необходимо было полностью соответствовать закону, иначе рано или поздно об этом узнало бы множество людей. Буквально перед самым концертом произошли два непредвиденных события. Во-первых, погиб единственный сын лорда Саймонбета. И любой, кто слышал миссис Бассет, знает, что это сделало Диксона ближайшим наследником пэрства, хотя этот шанс мог быть у него отнят, если бы вскоре у вдовы родился сын. Дитя появилось в должный срок и оказалось девочкой. Теперь уже, нравилось ему это или нет, только чудо могло помешать Диксону стать седьмым виконтом, и опять, согласно всеведущей миссис Бассет, еще живущий пэр очень слаб здоровьем, так что это может произойти в любое время.

Петигрю немного помолчал, затем продолжил извиняющимся тоном:

— Здесь я должен говорить немного предположительно, но, судя по тому, что теперь нам стало известно, думаю, мои предположения довольно основательны. Живи он в браке или в грехе, Диксон, несомненно, стал бы лордом Саймонбетом, и никто не стал бы спрашивать миссис Диксон, имеет ли она право называться миледи. Но допустим, он захотел увеличить свою семью? Допустим — и очень скоро время покажет, что я прав, — что она уже в том положении, которое газеты называют деликатным? Я не претендую на звание эксперта в этой области, но думаю, что, если человек хочет получить звание пэра, он должен доказать свое право на это. Ситуация оказалась бы весьма неприятной для сына Диксона, когда выяснилось бы, что в конце концов он всего лишь ублюдок, как это грубо называется в законе, то есть незаконнорожденный. Обычный мистер Диксон мог себе позволить предоставить жизни идти так, как она шла до сих пор. Но лорд Саймонбет просто не мог — и даже если бы был к этому готов, леди, которая уже проходила в качестве его жены, никогда бы этого не допустила.

— Когда я был еще мальчишкой, — заметил старший констебль, — мне дали прочитать чертовски скучную книгу. Содержание ее я почти забыл, но название крепко засело у меня в голове. «Мадам Как и леди Почему». Кажется, оно очень подходит к нашему случаю.

— Думаю, с леди Почему мы уже расправились, — сказал Петигрю, — и я должен извиниться, что позволил ее светлости занять у вас столько времени. А теперь, инспектор, мы ждем, чтобы вы познакомили нас с мадам Как.

Инспектор Тримбл глубоко вздохнул. С самого начала расследования он ждал того момента, когда перед восхищенной аудиторией (которая обязательно включала бы старшего констебля) он продемонстрирует, выражаясь логически и с кристальной ясностью, разрешение проблемы. С тех пор его уверенность в наступлении этого дня несколько поколебалась, пока, всего час назад, почти совсем не исчезла. И сейчас, когда он меньше всего ожидал, его час пробил. В конце концов он достиг успеха! За исключением одной маленькой детали которую, как заметил Петигрю, он и сам обнаружил бы в должное время, — он раскрыл загадку, и вот перед ним слушатели, которые затаив дыхание ждут его объяснений. Он мог немного подождать, чтобы собраться с мыслями — чтобы привыкнуть к маленькой детали, которая, он признавал, была не так уж важна. Но он сделал все, что мог. Сначала запинаясь, а затем все с большей уверенностью он начал свой рассказ:

— Это скорее похоже на сложную головоломку, сэр, но, думаю, я могу объяснить, как составить вместе все ее частички. Начнем с самого начала. Диксон решает убить мисс Карлесс во время концерта в ее артистической уборной. Чтобы это сделать, он должен был перевоплотиться в одного из музыкантов оркестра, исходя из того, что во время исполнения музыки музыканты смотрят не друг на друга, а на дирижера, который в данном случае слеп как крот. Проблема заключалась в том, что он не умел играть ни на одном инструменте. Но он обратил внимание на то, что одно из произведений, которое должно было исполняться во время концерта, — эта самая симфония, — не требует кларнета, и он решил прикинуться кларнетистом. Насколько я понимаю, ему нужно было преодолеть три трудности. Во-первых, достать кларнет. Во-вторых, избавиться от настоящего кларнетиста. И в-третьих, устроить так, чтобы нужная ему пьеса исполнялась в начале концерта, а не в конце, как это было предусмотрено программой. До сих пор я прав, сэр?

— По моему скромному мнению, абсолютно, — одобрительно подтвердил Петигрю.

— Первое задание было сравнительно легким. Думаю, он просто взял инструмент мистера Вентри во время приема. Однако второе должно было доставить ему хлопот. Но к счастью для него, он сумел воспользоваться ссорой, произошедшей во время репетиции между мисс Карлесс и поляком.

— Боюсь, в этом пункте я не могу с вами согласиться, — возразил Петигрю. — Здесь вовсе не было удачного совпадения. Вся эта ссора была намеренно подстроена самим Диксоном.

— Вы в этом уверены, сэр?

— Мысленно возвращаясь к этой сцене, — не забывайте, я был ее свидетелем, — я твердо это заявляю. В тот момент мне показалось, что Диксон проявляет невероятное отсутствие такта, заставляя Збарторовски быть представленным солистке, который не имел ни малейшего желания вылезать вперед и хотел, чтобы его оставили в покое. Представление его мисс Карлесс сходно с поднесением спички к зарядному шнуру.

— Как он мог это знать?

— А почему бы ему не знать? Диксон жил в Польше. Эванс поручил ему прощупать Збарторовски перед тем, как принять его в оркестр. Разумеется, он выяснил о нем все, что мог, и узнал, что если можно вывести из себя Люси, то это предъявить ей Збарторовски.

— Очень хорошо, сэр. Итак, освободившись от одного кларнетиста, он получил задание найти ему замену. И как мы знаем, он сумел пригласить мистера Дженкинсона.

— Думаю, здесь я снова смогу вам помочь. Как ни прискорбно, но я только сейчас понял, что, кажется, буду во время суда важным свидетелем. Диксон потратил очень много времени, наверняка намеренно, пытаясь связаться с несколькими людьми, прежде чем он напал на Дженкинсона, о котором все время знал. Видимо, он делал это для того, чтобы у того оставалось в запасе слишком мало времени, чтобы приехать прямо в Маркгемптон, что для преступного плана было очень важно. И еще: обратите внимание, он сделал так, чтобы я, а не он первым переговорил с Дженкинсоном по телефону. Ведь если потребуется, это еще одно доказательство того, что музыкант был приглашен. Случайно Эванс едва не нарушил весь его план, предложив обойтись без кларнета, но, к счастью для Диксона, сделал это слишком поздно.

— Вы очень помогли нам, сэр. — Тон Тримбла, к нескрываемому изумлению Макуильяма, стал положительно высокомерным. — Теперь мы подходим к очень странному моменту: Диксон в присутствии вас и еще нескольких человек начал звонить в гараж Фаррена, заказав машину, чтобы встретить в Истбери поезд, прибывающий в семь двадцать девять. Но Фаррен утверждает, что в сделанном ему заказе прозвучало время семь пятьдесят девять. Больше того, он говорит, что заказ был получен в пять двадцать, тогда как миссис Бассет готова поклясться, что Диксон звонил в ее присутствии в пять десять. До сих пор я придерживался версии, что либо Фаррен, либо миссис Бассет, либо они оба ошибаются. Но сейчас ясно, что они были правы. Кто-то действительно позднее просил Фаррена встретить не тот поезд. Разумеется, это мог быть Диксон. Заказ, который, как вы слышали, сделал Диксон, был фальшивым, сделанным по другому номеру телефона Маркгемптона.

— Боже! — сказал Петигрю.

— В чем дело, сэр?

— Я только сейчас вспомнил! Не только заказ был фальшивым, но это было замечено одним из присутствующих в то время, когда он делался, хотя он не понимал результата своего наблюдения.

— Вы сами это заметили в то время, сэр?

— Нет, не я, а Клейтон Эванс. Если бы вы дошли в разговоре с ним до этого момента, он наверняка сказал бы об этом. Сейчас постараюсь припомнить, как все было. Диксон сказал: «Хочу позвонить Фаррену», или что-то в этом роде. (До сих пор он предоставлял мне звонить, но здесь, конечно, он должен был взять дело в свои руки.) Затем он повторил номер — 22–03 — и начал его набирать. Но набирал, конечно, не этот номер, а другой. Через минуту мы поймем, какой это был номер. Далее, если вы прислушиваетесь к тому, какой номер набирается, вы можете сказать, если у вас есть основания заметить, цифры, составляющие его номер, длинные или короткие, по времени, которое требуется для того, чтобы диск вернулся на свое место. Ясно, что набор номера нашего старого друга 999 займет больше времени, чем, например, набор 111. Если у вас очень острый слух, натренированный в том, чтобы замечать точную степень скорости, вы можете сказать разницу, скажем, между набором 99 и 98. У меня, конечно, вовсе не такой слух, но им обладает Эванс! Так вот, когда он уходил из комнаты сразу после того, как был сделан этот фальшивый звонок, я заметил, что он был явно озадачен. Кто-то спросил его, в чем дело, и он сказал, что его что-то беспокоит, — он не был уверен, что именно, но думал, что это был вопрос темпа. Так оно и было, конечно. Он ожидал услышать, как Диксон набирает 22–03, а вместо этого услышал звуки набора номера 23–81. Не осознавая этого, он почувствовал что-то неверное в ритме набора, и это вызвало его раздражение, как если бы в оркестре исполнение не совпадало бы по темпу.

— 23–81! — воскликнул старший констебль. — Это ведь номер телефона Диксона, верно?

— Да. Единственным человеком, которому он мог сделать фальшивый звонок, была его жена, условимся так ее называть. Мы, конечно, не можем этого доказать, но если мы спросим Вентри, я буду удивлен, если он не скажет, что ей звонили в десять минут шестого.

— Вентри, — повторил инспектор, видимо почувствовав, что слишком надолго выпал из центра внимания, — я как раз к нему подхожу. Диксону оставалось решить третью проблему — он должен был помешать тому, чтобы номера концерта исполнялись в соответствии с программой. Ясно, что единственный способ сделать это заключался в том, чтобы воспрепятствовать Вентри вовремя появиться на концерте, полагаясь на нежелание мистера Эванса заставлять публику ждать. И мы прекрасно знаем, где находился Вентри. Он занимался с миссис Диксон тем, что назвал «развлечением и играми». Не сомневаюсь, она сказала ему, что в тот день и в начале вечера ее мужа не будет дома… Да?нетерпеливо прервался он, увидев, что Петигрю хочет что-то сказать.

— Извините, что снова вмешиваюсь, — смущенно сказал Петигрю, — но я и здесь являюсь свидетелем. Диксон дал мне понять в присутствии Вентри, что не собирается заезжать домой между репетицией и началом концерта. Когда начались хлопоты, связанные с приглашением другого кларнетиста, Вентри предложил Кларксона. Диксон буквально разнес его в пух и прах с его предложением, так что Вентри ретировался с таким выражением на лице, которое, как я сейчас понимаю, означало: «Я вас предупредил».

— Благодарю вас, сэр, — снисходительно сказал Тримбл. — Итак, Диксон и его жена устроили ловушку, и Вентри попался в нее. Когда он оказался у нее дома, ей оставалось только задержать его. Она смогла это сделать, переведя свои часы на двадцать минут назад, и уехала из дому в самый последний момент, чтобы успеть приехать к самому началу концерта. Вентри вышел следом за ней и не обнаружил своей машины на месте.

— В целом, — вступил в разговор Макуильям, — думаю, это был самый простой элемент всей его схемы. Диксону нужно было убрать с дороги Вентри. В то время ему требовалась машина, чтобы встретить Дженкинсона и убрать с дороги его. И он убил одним выстрелом двух зайцев: взял машину Вентри и увез Дженкинсона в чужой город. Можно сказать, здесь он меня восхищает.

— В то же время, — продолжал Тримбл, — он бросил подозрение на Вентри, который, естественно, не хотел рассказывать правду о своих похождениях в тот вечер. Оставшаяся часть истории довольно проста. Диксон приехал на станцию Истбери, встретил там Дженкинсона, высадил его в Дидфорд-Парва, после чего возвратился в Маркгемптон как раз к началу концерта. Он вошел в Сити-Холл со служебного входа. К этому моменту за кулисами никого не было, так как все оркестранты собрались на сцене. Когда исполнялся гимн, он прошел в уборную солистки и задушил мисс Карлесс нейлоновым чулком своей жены, который принес с собой. Вероятно, ему удалось застать ее врасплох, но даже если она и сопротивлялась, звуки борьбы потонули бы в шуме оркестра. Затем он проскользнул на место кларнетиста в оркестре и сидел там тихо на виду у всей публики, пока исполнялась симфония. В суматохе и растерянности, которые последовали за обнаружением преступления, он легко выскользнул в коридор, снял с себя очень простую маскировку и появился в своем обычном обличье как секретарь общества. Естественно, никому и в голову не пришло спросить его, где он был в тот вечер, — оправдываясь, сказал инспектор. — В качестве секретаря он мог быть в любом месте до начала концерта, а потом, во время исполнения музыки, сидеть где-нибудь в зале.

— Совершенно точно, — сказал Петигрю.

Теперь он вспомнил, как сидел в галерке Сити-Холл и по-дружески болтал с сообщницей преступления, тогда как она беззаботно объясняла, что ее муж «сидит где-то внизу, поближе к концу зала», как он жадно всматривался в ряды музыкантов и видел, как к ним присоединился сам убийца, только что совершивший свое черное деяние. Он снова мысленно вернулся к Николе Диксон. Какой она была оживленной и обворожительной! Он содрогнулся, думая о настоящей причине ее возбуждения.

Вслух он сказал:

— Поздравляю вас, инспектор. Дело было невероятной сложности, но вы прекрасно восстановили ход событий.

— Благодарю вас, сэр, — скромно отозвался Тримбл. — Думаю, теперь все ясно. И если можно так сказать, ваша помощь была очень ценной.

Старший констебль едва не поперхнулся своим пятым стаканом виски с содовой.

Глава 20

DA CAPO[2]

— Прошу секретаря, — протрубила миссис Бассет своим громким, похожим на ржание лошади голосом, — зачитать протокол последнего собрания.

В свое время Фрэнсис Петигрю стремился к разным должностям и даже занимал их. Некоторые из них были почетными. Но последняя работа, которую он меньше всего ожидал, была должность почетного секретаря Маркширского музыкального общества. Тем не менее судьба и действие закона, действуя вместе, подстроили ловушку, в которую он попался. С глубоким отвращением он открыл книгу и зачитал сделанную предыдущим секретарем аккуратную запись: «На собрании, проводившемся в доме миссис Бассет 15 июля…»

Примечания

1

Темпль — лондонское общество адвокатов и здание, в котором оно помещается (Примеч. пер.)

2

И все с начала (ит.)

Content

Хейр Сирил
Смерть играет (= Когда ветер бьёт насмерть)

Глава 1 СОСТАВЛЕНИЕ ПРОГРАММЫ КОНЦЕРТА

Глава 2 УХОДЯТ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ

Глава 3 НАКАНУНЕ КОНЦЕРТА

Глава 4 ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Глава 5 В ПОИСКАХ КЛАРНЕТИСТА

Глава 6 ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ

Глава 7 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТРИМБЛА

Глава 8 ДЖЕНКИНСОН

Глава 9 БЕСЕДА С ОТСУТСТВОВАВШИМ ОРГАНИСТОМ

Глава 10 РАЗГОВОР С ПОНЕСШИМ УТРАТУ СУПРУГОМ

Глава 11 СОВЕЩАНИЕ С ШЕФОМ

Глава 12 ЛЕНЧ В КЛУБЕ

Глава 13 ПОЛЬСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Глава 14 ДОСТИЖЕНИЯ «НАВОЗНОГО ЖУКА»

Глава 15 ПЕТИГРЮ ИЗЛИВАЕТ ДУШУ

Глава 16 «ТАНЦЫ ДЛЯ ИЗБРАННЫХ»

Глава 17 ПРАВДА О ВЕНТРИ

Глава 18 ПРАВДА О К-504

Глава 19 МАДАМ КТО И ЛЕДИ КАК

Глава 20 DA CAPO

Примечания