Саймон Лелич

Разрыв

Саре, Барнаби и Джозефу

разрыв [сущ.]: действие по гл. разорвать что, расторгнуть, растерзать, разодрать, разъединить силою.

Так я ж там вообще не был. И ничего не видел. Мы с Бэнксом у прудов ошивались, колбасились с тележкой для покупок — из «Сейнсбери», мы ее на выгоне надыбали. Все равно опоздали, ну и решили на ней по берегу покататься. Бэнкс говорит, залезай. А я говорю, сам залезай. Кончилось тем, что я залез первым. Я же всегда первым оказываюсь. Он прокатил меня малость по выгону, а у нее колесики заедают, хоть там и трава короткая, и дождя уже месяц как не было. Фуфловые в «Сейнсбери» тележки. Вот там, где раньше «Сейфвей» был, теперь «Вайнроуз» открылся, так у них тележки, все равно что «фольксвагены». «Сейнсбери» свои во Франции берет, не то в Италии или в Корее, в общем, где-то там. Ну и получается вроде как «дэу». Минг говорит, «Дэу» по-китайски значит «впендюрь себе сам», только поэтому они их и покупают.

Сколько их было-то, всего? Я слышал, тридцать. Уиллис говорит, шестьдесят, да только Уиллису верить нельзя. Хвастается, что его дядя за «Сперз» играл, сто лет назад, что он может, если захочет, на любую игру билеты достать. И никогда не достает. Я его раза четыре просил, так у него всегда отговорка находилась. Только не на кубковую игру, говорит. На кубковые он билеты достать не может. Или — я попросил слишком поздно. Говорит, надо за несколько недель просить. Месяцев. Не за день же, — а я и просил не за день, в понедельник, что ли, или во вторник, типа того, а игра была аж в субботу.

Так сколько их было?

Ого. Правда? Ни фига себе.

Всего пять?

Ни фига себе.

Ну, в общем так. Там мы и были, когда все услышали, — у прудов. Там такая дорожка, по самому краю, дощатая. А в ней щели, колеса все время заклинивает, кажется, будто катишь в «шкоде» по бездорожью, но ничего, скорость набрать можно. Только с цветочными урнами надо поосторожнее. Понатыкали их посреди дорожки, не своротишь, — эти, из муниципалитета постарались, да еще и гвоздями приколотили. На хрена они понадобились, не знаю. Все равно в них ни одного цветка нет, только банки из-под колы.

Нет, «услышали» это не значит, что мы слышали, как все случилось. До школы-то полмили, да еще железку надо перейти. Просто появляются эти, из второго, а Бэнкс как раз сам прокатиться надумал. Ну, цепляется он за что-то ногой и падает, не вверх тормашками, конечно, но я засмеялся. И зря. Он сразу в бутылку и давай гнать на меня. А тут второклашки вылезают, ну, он и решает лучше их поиметь, хоть они и не видели, как он сковырнулся.

Странно как-то было. Они ревут, второклашки-то. Во всяком случае, двое ревут. А один просто стоит и глаза таращит. Ни на что. Типа, у него в очках телевизор, вот он в него и пялится.

Ну, в общем, собирается Бэнкс им накостылять, а второклашки вроде как и не против. Не убегают от него, не ругаются, не сопротивляются, вообще ничего. А я узнаю одного. Его Амброуз зовут. Сестра, она у меня тоже во втором, она его знает, говорит, ничего парень, я у него и спрашиваю, что это с ним? А он и говорить-то не может. Слова у него слипаются, типа, овсянка во рту. Бэнкс хочет и ему врезать, а я говорю, брось. И в конце концов, один нам все рассказывает. Имени не помню. Прыщавый такой. Будь все путем, я бы ему вообще заткнуться велел, но тут только он чего-то сказать и может.

Бэнкс хочет тележку с собой забрать, а я говорю, там же полиция будет и вообще, так что он ее засовывает в кусты и говорит второклашкам, если кто ее пальцем тронет, он того поймает и в рот ему насрет. Если честно, они на нее и не смотрят. Прыщавый, правда, кивает, глаза таращит, а другие двое тележку, похоже, вообще не заметили.

Сроду я в школу бегом не бегал. И Бэнкс, по-моему, тоже. Помню, мы с ним смеялись, не потому что смешно было, просто это было что-то, понимаете?

Я говорю Бэнксу, кто это, по-твоему, сделал.

Джонс, говорит Бэнкс. Точно, Джонс, я знаю.

Откуда?

Знаю и все. Бэнкс всю неделю заведенный ходил, потому что его Бикль заставил петь в одиночку в актовом зале, при всех.

Бикль — это мистер Тревис[1], директор школы. Мы его так прозвали, потому что у него крыша съехала, насовсем.

Только вы не говорите ему, что я так сказал, ладно?

В общем, я помалкиваю. А потом говорю, спорим, это кто-то из «готов». Есть тут у нас такие — волосатые, в джинсах и сапоги летом носят.

Бэнкс вроде как нос кривит, типа, не согласен, но я же вижу, думает, что я, похоже, прав.

Кстати, вы «Таксиста» видели?

Классное кино.

Сирены мы слышим, еще когда школы не видно. Мы их, наверное, и раньше слышали, да не заметили. Ну, а как добежали, я десять полицейских машин насчитал, самое малое. Лажовые машинки, «фиесты» там всякие, но они везде и у всех мигалки работают. Хотя это вы, наверное, и без меня знаете. Вы же там были, верно?

Но потом-то приехали?

Я так и думал. Это же ваше дело, так? Вы его ведете.

Вроде того? А что это значит?

В общем, там и скорые и пожарная зачем-то прикатила. Некоторые еще не остановились, наверное, только что подъехали. Некоторые через улицу стоят, наполовину на тротуаре, как будто кто-то мою маму попросил их запарковать.

Я весь вспотел, останавливаюсь, слышу — и Бэнкс рядом пыхтит. И мы уже не смеемся.

Все в другую сторону идут. Во всяком случае, выходят из здания. А на тротуаре народ толпится, группками. Первоклашки с учителями, прямо у ворот. Немного дальше шестиклассники — на другой стороне улицы, на краю луга, совсем рядом с нами. Из наших никого не видать, там же сплошные спины, за ними не разглядишь. Похоже на час пик, или на родительский день, или на пожарную тревогу, или на все это сразу.

Смотри, говорит Бэнкс, и показывает на мисс Хоббс. Она идет по спортивной площадке, к воротам, и малыша какого-то несет на руках. Оба в крови, а в чьей, непонятно.

Вы уверены, что их только пять было?

Ну вот. В общем, переходит мисс Хоббс спортплощадку, покачивается, спотыкается, того и гляди уронит своего малыша, но никто к ней на помощь не бросается, пока она до ворот не доходит. Тут уж вся малышня к ней понеслась, не полицейские, они в другую сторону бежали, в школу. А мисс Хоббс, как заорет, — орать-то она умеет, будь здоров, — вот так же она на Бэнкса орала за то, что он Стейси Крамп кусочками хлеба обстреливал, ну и санитары заметили ее, уложили на носилки. И унесли ее за машину скорой, и тут я увидел Дженкинса и других наших, они под светофором стояли.

Я дергаю Бэнкса за рукав, показываю на них, и мы бежим между машинами к перекрестку.

Где вы были? — спрашивает Дженкинс.

Что случилось? — спрашивает Бэнкс.

Кто-то спятил, в актовом. Пальбу там открыл.

Из пистолета? — спрашиваю я и тут же жалею об этом.

Дженкинс смотрит на меня. Либо из пистолета, — говорит, — либо из пятилитровой бутылки кетчупа.

Кто? — спрашивает Бэнкс. — Кто это сделал?

Не знаю. Не разглядел. Все как вскочат, как понесутся, ну и вообще. Кое-кто говорит — Бороденка, но этого же быть не может, верно?

Тут Бэнкс спрашивает: А Джонс где?

Говорил я тебе? — спрашивает Терри, он рядом с Дженкинсом стоит. — Говорил, это Джонс?

Дженкинс как двинет Терри по плечу. Откуда Бэнксу знать, что это Джонс? Он просто спросил, где он.

Ну и где он? — говорит Терри, а Бэнкс уже топает куда-то.

Ты куда? — спрашиваю, а он не отвечает. Я бегом нагоняю его, слышу, как за мной Дженкинс скачет. Там не пройдешь, — говорит он, но Бэнкс даже не оборачивается.

Мы пробуем через главные ворота, но там эти полицейские, все в желтом, как обслуга на стадионе «Уайт Харт Лейн». И они нас заворачивают. Бэнкс еще раз пытается проскочить, но один из них орет на него, хочет схватить, — в общем, Бэнкс удирает. Мы обходим школу, идем к боковым воротам, которые у кухонь. Там тоже полицейский стоит, да только он объясняет что-то женщине со складной коляской, показывает ей на другую сторону улицы. И нас не замечает.

В кухнях я раньше не был. Видел их с другой стороны, из-за стойки, но только главную, да и то кусочек, оттуда же много не разглядишь, подавальщицы загораживают, их там целая армия и все, как борцы сумо. Да туда лучше и не заглядывать. Грязища охеренная. Главная, в которой еду раскладывают, еще туда-сюда, а в задней, где плиты и баки всякие, просто с души воротит. Смотрю, а там в раковине валяется на подносе то, что я вчера во время ленча не доел — куски свинины и все блестят от жира, как будто по ним стадо слизняков проползло. И пол весь завален — латук, осклизлый такой, побуревший, горошины, раздавленные и размазанные по плиткам. Меня чуть не вырвало. Глотать пришлось — то, что из меня поперло. Но я лучше блевотину есть буду, чем еще раз сунусь в эту столовку, клянусь. Бэнкс, правда, вроде ничего и не замечает. Ну так, он же в муниципальном доме живет. Я тоже живу в муниципалке, но наша малость почище будет.

В общем, залезли мы на кухню, а чего дальше делать, не знаем. Не можем выход найти — только назад, туда, откуда пришли. В конце концов, перепрыгнули через стойку. Я ногой поднос со стаканами своротил, не нарочно, стаканы упали, побились. Бэнкс завелся, тише, говорит, но нас же все равно никто не слышит. Никому, типа, не интересно, что тут творится.

Выходим мы из столовки в коридор, добираемся по нему до вестибюля, потом до главного входа, а там целая толпа, и на кого мы первым делом налетаем? — на самого Майкла Джонса. И с первого взгляда понимаем: не мог он это сделать.

Он замечает нас, но ничего не говорит, и бледный весь, как ванильный крем. Судя по его виду, ему охота выбраться отсюда, да он застрял за шестиклассниками, они там стеной стоят. Руками размахивают, распоряжаются, типа, кому куда идти, но, по-моему, только хуже все делают. И Бикль тоже тут, мистер Тревис, стоит у двери, мелюзгой командует: продолжайте движение, успокойтесь, соблюдайте порядок, двигайтесь. Это одна из его любимых фраз: соблюдайте порядок. Я вот сегодня в его классе сидел, помогал соблюдать порядок. А то еще, разгуливает он по коридорам, лупит малышню по затылкам и орет: порядок, дети, соблюдайте порядок. Он и нас детьми называет, как будто нам не по тринадцать лет. А в шестых классах и по восемнадцать найдутся. В общем, вот это и надо сделать девизом нашей школы — соблюдайте порядок, — а не ту ерунду на латыни. Что-то насчет помоги себе или помоги другим, или делай то, но не делай этого. Что-то типа того.

Бикль тоже нас замечает и, типа, хочет, сцапать, но отвлекается, мимо него малышня протискивается, налетает на него и, спорю, некоторые нарочно, так что мы с Бэнксом проскальзываем в главный коридор, тот, который к лестнице ведет, к классам и к залу, к актовому. Там же все и случилось, правильно? — в актовом зале.

Мы до него почти добрались. Почти увидели. Как это называют. Картину преступления. Я рад, что не увидели. Бэнкс хотел, а я рад. Понимаете, о чем я?

Под конец нас там женщина застукала. Бабы-полицейские, они хуже всех. Выеживаются, крутых из себя строят.

Ой.

Не обижайтесь.

В общем, проходим мы полкоридора, уже и двери в зал видим, там копы толкутся, а ее, пока она на нас не наскакивает, не замечаем. Я думаю, она в одном из классов пряталась. Увидела нас в коридоре и догадалась, что мы задумали, куда идем, но кричать там или еще что не стала, просто выскочила сзади — и хвать. Бэнкс как заорет на нее, отвали, мол, но мы же ничего сделать не можем, что мы можем? И она, значит, тащит нас по коридору, назад в вестибюль, проталкивает в дверь мимо Бикля, он нас только глазами ест, доводит до ворот. А потом как даст каждому по пенделю.

Бэнкс-то пытался в школу вернуться, но я уверен — так и не смог. Когда мы вылетаем из ворот, там уже и лента протянута и телекамеры стоят, в общем, все путем. Учителя переклички проводят, строят учеников, ну и прочая пофигень. Я постоял немного в сторонке. Потом на бордюр присел. А потом, не знаю. Просто смотрел, как все остальные.

Ну вот, вроде и все. Я же говорил, ничего я толком не знаю. Меня там и не было, когда все случилось.

На этот раз она начала оттуда, откуда начал он.

В комнате не было ничего, говорившего о порожденном ею насилии. Верхняя одежда на вешалке. Пальто на плечиках, единственное, — пережиток зимы, надо полагать. Все остальное — обычные куртки, легкие, недорогие, у одной рукав завернулся внутрь. Кофейные чашки на столе, ближайшая к ней опустошена до донышка, остальные не допиты, с молочной пленкой на поверхности кофе. Вскрытый пакетик диетического печенья на подлокотнике одного из кресел и крошки на сиденьях остальных. Сами сиденья в пятнах, местами прорваны, вполне уютны с виду.

Люсия Мэй перешла в кухоньку. Открыла дверцу микроволновки и, увидев, что там лежит, тут же захлопнула. Запах, впрочем, успел вырваться наружу — сладковатый; что-то искусственное, подумала она, низкокалорийное. На столе — сигареты «Мальборо», рядом с ними желтая пачка чая «Клипер». Вглядываться в них она не стала. Стоявший у моечной раковины буфет исполнял также роль доски объявлений. Аккуратно вырезанный из газеты комикс серии «Гарфилд» с жалобами на треклятый понедельник, памятка «Как мыть руки» и написанная от руки, обращенная к «людям» просьба ополаскивать чашки. Слово «люди» подчеркнуто, слово «чашки» тоже. В раковине понемногу покрывались плесенью четыре кружки. От раковины попахивало канализацией.

Комнату он покинул в последним. Дождался, пока все уйдут.

Люсия вернулась в нее, пересекла, вышла в коридор. И увидела прямо перед собой настоящую доску объявлений — размером в половину бильярдного стола и почти такую же зеленую. На доске висели инструкции по противопожарным учениям, проведению медосмотров, списки дежурств преподавателей в актовом зале и во время перемен. Больше ничего. Листки были приколоты кнопками одинаковых цветов — один красными, остальные желтыми, по четыре на каждый. Люсии захотелось откнопить их и прикнопить как-то иначе, чтобы доска объявлений меньше отдавала казармой.

Она повернула налево, прошла по коридору, спустилась коротким лестничным маршем в вестибюль. Постояла там, гадая, прошел ли и он тем же путем. Взглянула вправо, в сторону столовой, потом влево, на двери. Увидела за стеклом двух полицейских в форме, спортивную площадку за ними и улицу за площадкой. Полицейские смотрели на нее — руки сложены на груди, глаза прикрыты козырьками касок.

Кровь на полу. Она знала, что здесь будет кровь и не собиралась обращать на нее внимание, потому что кровь пролилась потом, во время, не до того. И все равно вгляделась. Девочка, которой принадлежала эта кровь, была еще жива, когда проливала ее. Кровь стекала по ее руке к ладони и капала с пальцев, пока учительница несла девочку. Капли так и остались на полу, некоторые были размазаны — носком или каблуком чьей-то обуви, а может и коленом поскользнувшегося на ней человека.

Он здесь не останавливался, сказала себе Люсия, и пошла дальше, не наступая на кровь, но и не стараясь не наступать на нее.

Путь от преподавательской до актового зала был не близкий. У него было достаточно времени, чтобы поразмыслить, отказаться от задуманного, повернуть назад. Люсия почему-то знала, что он не думал, нарочно. Старался не думать.

Она шла по коридору, мимо открытых дверей классов и лестничных колодцев. Заглядывала в каждый класс, в каждый лестничный пролет, потому что была уверена: он тоже делал это. В ее школе, вспомнила она, на стенах коридоров висели работы учеников — географические карты, рисунки, сделанные для благотворительных распродаж, фотографии мюзиклов, которые ставились под конец учебного года. Стены, вдоль которых она шла сейчас, были голы — серый шлакобетон с мазками краски, тоже серой, но потемнее, — это смотритель школы замазывал настенные каракули учеников. У каждой второй двери — выключатель тревожной сигнализации, а в дальнем конце коридора висел почти под самым потолком проволочный кожух с сиреной внутри.

Двойные двери актового зала были заперты на висячий замок и перекрещены желтой лентой. Люсия достала из кармана ключ, отперла замок, открыла половинку двери и, поднырнув под ленту, вошла в зал. Запах спортивной обуви. Резина, пот, десятки шаркавших по полу ног. Она знала, что актовый зал служил еще и спортивным. Вдоль стен тянулись привинченные к ним гимнастические лестницы.

Она закрыла за собой дверь, как сделал и он. Он, скорее всего, смотрел вперед, на сцену, на того, кто обращался с нее к ученикам. На директора школы. На Тревиса. Однако взгляд Люсии остановился на занимавшей всю противоположную стену гимнастической лестнице, на канатах, рассекавших ряды перекладин. Одна из жертв, вскочив со стула, полезла вверх по канату, чтобы спастись от давки, от толпы разбегавшихся учеников. На нижнем узле каната различалась кровь: пятна ее, разделенные промежутками в несколько футов, поднимались вверх. Последнее находилось примерно на уровне головы Люсии.

Зал остался таким, каким был неделю назад. Ничего в нем с места не сдвинули, разве что фотограф мог, споткнувшись, зацепить что-нибудь ногой. Да здесь и трудно было не споткнуться, подбираясь к сцене или к противоположной Люсии стене. По всему залу лежали стулья — на спинках, на боку, как угодно, ни один не стоял. Многие были скреплены друг с другом, поэтому, когда падал один, падали и остальные, превращая ряд стульев в барьер, а их ножки в подобия противотанковых ежей. Люсия вспомнила фотографию, сделанную под Верденом — земля и заграждения между траншеями. И представила себе детей с безумными от страха глазами, представила, как они спотыкались, как увязали среди этих ножек, как их топтали те, кто бежал следом. Представила, как втыкается торчащая вверх ножка в живот, в щеку, в висок.

На стульях, на полу валялись куртки, книги, вещи, выпавшие из детских карманов. Ключи на цепочке, прикрепленной к выдранной с мясом брючной петле. Черный iPod с подключенными наушниками и треснувшим экранчиком. Мобильные телефоны. И обувь, на удивление много обуви. Главным образом девичьей, но попадались и кроссовки, и ботинки. Один-единственный грубый башмак десятого или одиннадцатого размера. Очки — стекла целы, но один заушник переломлен. Носовой платок, белый.

Она постаралась забыть о состоянии зала, представить его таким, каким видел зал он: все стулья заняты, дети в кои-то веки помалкивают, — повод, по которому их собрали, таков, что особенно не поболтаешь, — некоторые плачут или сдерживают слезы. Учителя сидят рядами по сторонам от директора школы, зубы их стиснуты, взгляды потуплены или устремлены на директора. Тревис стоит за кафедрой, вцепившись в ее углы, дальние от него, и сжимая кафедру локтями. Глаза директора требуют от зала тишины и внимания, появление запоздавшего не прерывает его разглагольствований. Тревис, разумеется, видел, как он вошел. И кое-кто из учителей тоже, хотя разобрать, что у него в руке, они не могли. Дети, сидевшие в заднем ряду, наверное, повернулись к нему и даже увидели, может быть, пистолет, но, разумеется, решили, что это бутафория, что его поздний приход продуман заранее — как драматическое совпадение с тем, о чем говорил в ту минуту Тревис. В конце концов, пистолет идеально отвечал теме читавшейся директором нотации. Ибо темой ее было насилие.

Она постаралась как можно точнее повторить его путь — прошла вдоль задней стены зала, в углу свернула к сцене. А дойдя до середины боковой стены, остановилась и повернулась к залу — туда, где в тот день сидели ученики. Обращаться с пистолетом он толком не умел. Целиться тоже, а кроме того, намеченная им жертва уже пришла в движение, да и пистолет выстрелил не сразу. Поэтому первую пулю получила Сара Кингсли, девочка одиннадцати лет. Хотя умерла она последней. Люсия погадала, осознал ли он, спустив курок, что попал в нее, — хотя бы заметил это? Кровь текла по ногам Сары. Вдоль следов ее, главным образом, крови Люсия и шла по коридору. И на канате тоже была ее кровь.

Первый выстрел произвел, надо думать, впечатление кирпича, пробившего окно. Тишина зала раскололась отрывистыми паническими криками. Дети завизжали, бросились врассыпную. Он, должно быть, старался сохранить спокойствие, непоколебимо стоять под толчками налетавших на него детей, снова отыскать свою цель. Он выстрелил еще раз и еще раз не попал. Вместо намеченной жертвы умер двенадцатилетний Феликс Эйб. Два попадания из двух. Вооружен он был музейным экспонатом, вовсе не полуавтоматическим пистолетом. И пребывало оружие в самом плачевном состоянии. То, что он шестью выстрелами убил пятерых, было просто небольшим чудом. Удачей, хуже которой и не придумаешь.

Учителя к этому времени, наверное, уже стояли, ошеломленные и неподвижные, словно опытные театралы, сбивающиеся в кружок, когда в партере разражается хаос. Учителя видели, как он выстрелил в третий раз, видели, как упал третий ребенок. Когда он выстрелил снова, выпустил четвертую свою пулю — вторую из попавших в пятнадцатилетнего Донована Стэнли, — они, наконец, все поняли. И увидев, что он посмотрел на них и сделал шаг в сторону сцены, тоже, должно быть, бросились бежать.

Люсия подошла туда, где пала последняя жертва — Вероника Стиплс, учительница, — к основанию спускавшейся со сцены лесенки. На нижней ступеньке ее в почти аккуратном порядке стояли кроссовки и туфельки, лежала женская сумочка, а вокруг было рассыпано выпавшее из нее содержимое: треснувшая баночка с блеском для губ, квитанции и клочки бумаги с грязными отпечатками отчаянно спешивших ног, шариковая ручка, свисток на розовой ленте, полупустая трубочка мятных леденцов «Поло».

Она повернулась, оглядывая зал, и увидела место, где он выстрелил в шестой раз, в последний, забрызгав стену своей кровью. На желтой некогда штукатурке виднелось пулевое отверстие и выщербины от вонзившихся в нее осколков кости. А там, где его голова ударилась о стену и стала сползать по ней, остались пряди и клочья волос. Люсия склонилась пониже к полу, представила, что его лицо совсем рядом, что она смотрит на него, на отражения учиненной им бойни в его уже незрячих глазах.

Под конец она проделала тот же путь в обратном порядке — к месту, с которого была убита Сара, первая жертва. Сцена, разворачивавшаяся в сознании Люсии, выглядела так, точно она задом наперед проигрывала запись на диске. Пули возвращались в ствол, стулья, подпрыгнув, вставали, кровь втекала туда, где ей и положено находиться. Дети усаживались, учителя опускали взгляды, а Сэмюэл Зайковски, пятясь, покидал зал.

Снаружи было гораздо теплее, чем внутри. Сходить по ступеням крыльца на спортивную площадку — это было примерно то же, что спускаться в джунглях по ведущей к водопою звериной тропе. Двое полицейских, рослых, обремененных избыточным весом, побагровели, обливались потом. Они о чем-то болтали, обменивались анекдотами, а когда Люсия вышла из дверей школы, заухмылялись:

— Нашли, что искали, инспектор?

Что ни день, все тот же вопрос. Полицейские разные, а вопрос один. Они думали, что Люсии нравится бывать здесь. Думали, что поэтому она и возвращается. Не о том они ее спрашивали. Да, она нашла, что искала, — обнаружила все, что ей приказано было обнаружить. Вопрос состоял в том, что ей теперь с этим делать. И делать ли что-нибудь вообще.

Имеете ли вы, инспектор Мэй, какое-нибудь представление о связанном с преподаванием математики кризисе, с которым столкнулась наша страна?

Нет, конечно. Да и откуда бы вам его взять?

У вас есть пенсионные накопления, инспектор? Ипотечная ссуда? А, вы просто снимаете квартиру. Деньги приходят и уходят. Уходит их, разумеется, больше. Я не могу, конечно, говорить за всех, инспектор, но, по-моему, тенденция именно такова. А знаете почему? Ну так я вам скажу — почему. Потому что бóльшая часть взрослого населения страны и пальцы-то на собственных ногах пересчитать затрудняется, если, конечно, предположить, что животы не мешают этим людям видеть свои ступни. Это стало правдой в 1960-х и останется ею в течение сколь угодно долгого времени.

Калькуляторы, мобильные телефоны, персональные компьютеры, электронные чипы в мозгах — или куда там скоро начнет вставлять их так называемая передовая технология: все это разъедает присущую человеческим существам способность мыслить. И первой пострадала математика — сложение, вычитание, умножение и деление столбиком. Дети не желают учиться этому. Правительство не желает тратить на это деньги. Учителя не желают этому учить. Какой смысл? — говорят они. В математике нет никакого гламура, инспектор. Нет ничего сексуального. А о пенсиях дети не думают. Они же навсегда останутся молодыми, разве вам это не известно? И министров наших умение считать тоже не волнует. Их волнуют деревья, переработка отходов, создание рабочих мест для бедных. А учителя… Ладно, учителей, боюсь, волнуют только они сами.

Люди молодые, выпускники университетов, они еще могут что-то изменить. У них еще сохранилась возможность преподавать предмет, благодаря которому дети действительно чему-то научатся. Но, если они сами его не знают, как они станут преподавать? И если он никого не интересует, почему должен интересовать их? К тому же он труден. Сложен. В результате, учителя математики обращаются в вымирающее племя, в стоящий на грани исчезновения вид, который никого не заботит и который никто даже не пытается спасти. Мистер Бордман преподает в нашей школе математику двадцать семь лет. Двадцать семь лет, инспектор. Можете вы представить себе человека, которому еще не стукнуло сорока и который обдумывает возможность занять себя чем-то на срок, больший двадцати семи минут? К присутствующим это, надеюсь, не относится. А когда мистер Бордман уйдет на пенсию, кем я смогу его заменить? Китайцем, скорее всего. Или украинцем, если мне повезет.

Зато я получаю преподавателей истории. История. Изучение могущества оружия, человеческой глупости и скандалов. То есть всего того, что необходимо подростку для вступления в жизнь, полную финансовой и поведенческой ответственности. Будь на то моя воля, мы бы ее вообще не преподавали. А преподавали бы математику, грамматику, физику, химию и экономику. Но родители требуют истории. И правительство тоже. Это они навязывают нам учебные планы, они велят нам преподавать историю, географию, биологию и социологию. Преподавать гуманитарные науки.

Я хочу вас спросить.

Вы ведь, наверное, университет не заканчивали?

Ладно. Был неправ, признаю. И по какой специальности? Нет, не отвечайте. Я и по лицу вашему вижу. Ну так, в этом случае, дорогая моя, вы — вполне подходящий пример. Куда привел вас диплом историка? Отбросил назад, еще и дальше вашей исходной точки. Сколько вам сейчас лет? Тридцать?

Хорошо, тридцать два. Если бы вы начали службу в полиции шестнадцатилетней, то были бы сейчас главным инспектором. Суперинтендентом. Впрочем, я отвлекся. Я хотел сказать, что с того дня, как нас покинула Амелия Эванс — но не раньше, заметьте, — у нас не осталось выбора. Нам требовался учитель, способный по порядку перечислить жен Генриха Восьмого, указать на карте Босвортское поле и запомнить дату коронации королевы Елизаветы. Первой, разумеется. И упаси нас бог учить детей чему-либо, имеющему отношение к веку, в котором они живут.

Меня привлекло его имя. Русское, как я полагал. Имя человека из Восточной Европы. Из страны, в которой еще признают образовательное значение последнего из трех основных предметов — чтения, письма и счета. Вот чем мне пришлось заниматься, инспектор. Обшаривать международные застойные воды в поисках человека, который поможет мне оградить от опасности будущее нашей страны.

Это было ошибкой. Ошибкой в свете того, что случилось, но и ошибкой a priori. Я человек, всегда готовый признать свою ошибку, инспектор, так что признаю и эту. Я неправильно оценил его. Поспешил. Мне хотелось, чтобы он отвечал шаблону, который я сам же и придумал, а когда выяснилось, что это не так, я поспешил изменить шаблон.

Хотя, при всем при том, я с самого начала знал, что в нем присутствует некий изъян. Такие вещи просто-напросто чувствуешь, вы не находите? Он казался человеком порядочным, это ведь так называется? Тихий, никому не навязывается. «Мухи отродясь не обидел». Что ж, тихим-то он был, это верно. Интроверт, а я интровертам не доверяю. Экстравертам, впрочем, тоже. Во всем необходимо равновесие, инспектор, тут вы со мной согласитесь, не сомневаюсь. В вашей профессии, как и в любой другой, за словами должны следовать поступки, а жалость к людям необходимо подкреплять решительностью. Хороший коп, плохой коп, не так ли?

Он носил бороду, жиденькую, непродуманную какую-то. Среднего роста, среднего сложения и одевался тоже всегда средненько. Иными словами, человек решительно невыразительный, но и не скажешь, что до обидного тусклый. Он просто точь-в-точь походил на учителя истории, инспектор.

Он сидел там, где сейчас сидите вы. Ждал вопросов. Не улыбнулся, пожимая мне руку, да и сжал только кончики моих пальцев. Это было женское рукопожатие, инспектор, и, пожалуй, тогда-то я все уже и понял.

Да, я знаю. Я все-таки нанял его. Можете высказать мне все, что вы об этом думаете. Да, я его нанял, совершив, как я уже сказал, ошибку. Поверьте, она сильно подкосила мою веру в себя. Я ведь гордился присущей мне способностью разбираться в людях. Ну, что принято говорить о гордыне, вам известно. В следующий раз, я буду полагаться на мои инстинкты. Я усомнился в себе, вот в чем дело. Нам требовался преподаватель, а Самуил Зайковски был наименее неквалифицированным из далеко не вдохновительного множества людей, метивших на это место.

Что еще? Куча мелочей. Например, его манера шутить.

Как это произносится? — спросил я, указав на фамилию, которая значилась в начале его автобиографии.

Шай-ков-ски, — говорит он, и я спрашиваю, откуда такая фамилия.

Это польская фамилия. Мой дед был поляком.

Понятно. А сами вы по-польски говорите?

В общем-то, нет.

В общем?

Слова я знаю. Некоторые полезны, некоторые не очень. А произнести ни одного не могу.

Понимаете, о чем я? Он подшучивал над своей несостоятельностью. Это во время собеседования-то, господе боже ты мой. Я не рассмеялся, мы продолжили разговор.

Почему вы пошли в учителя, мистер Зайковски? Что подтолкнуло вас к этому?

Зайковски кивает и вроде как ненадолго задумывается. Не смог придумать ничего более подходящего, мистер Тревис. Отец был практикующим врачом, мать работала в банке. Ни та профессия, ни другая не принесли им счастья.

Это благородные профессии, молодой человек. Важные профессии.

О, с этим я совершенно согласен. Но ведь и учительство тоже. Оно не очень хорошо оплачивается, но существует ли профессия более полезная? И снова задумывается. Потом говорит: пожалуй, слово, которое я пытаюсь найти, это «осмысленность». На мой взгляд учительство — осмысленная профессия. По-настоящему осмысленная.

И этот ответ мне не понравился. Показался напыщенным и надуманным. Возможно, вычитанным в какой-то книжке.

Он просит стакан воды. Я ему воды не предлагал, но он, тем не менее, просит. Я велю Джанет принести стакан, он благодарит ее, несколько подобострастно. Отпивает глоток и, похоже, теряется, не знает, как поступить со стаканом. Слегка наклоняется к моему столу, но передумывает. И в конце концов, зажимает его между колен. Я вижу, он уже сожалеет о своей просьбе, но не предлагаю отдать стакан мне. Не вижу, с какой стати.

В идеальном мире, говорю я ему, мы предложили бы вам преподавать только младшим ученикам. Семи, восьми, девяти и десяти лет. Однако наш мир не идеален, мистер Зайковски, и нам не хватает преподавателей.

Зайковски кивает, делая вид, что он меня понимает. Но я остаюсь отнюдь не уверенным в этом.

Вы будете готовить учеников к экзаменам, говорю я. К экзаменам на аттестат о среднем образовании и даже к экзаменам повышенного уровня. И не только по истории. Учителя иногда болеют. Я их болезней не одобряю, но они случаются. Такова жизнь. И когда одни учителя заболевают, другим приходится их подменять.

С удовольствием, мистер Тревис. Буду только рад внести свою лепту.

Такое случается постоянно, мистер Зайковски. Должен вас предупредить, работать придется без передышки. При условии, разумеется, что мы вас примем.

Разумеется, говорит он и серьезно кивает. Я благодарен вам за предупреждение, как был бы благодарен и за возможность работать у вас. Уверен, ваше положение нельзя назвать необычным. Насколько я понимаю, схожее условие мне поставили бы практически в любой государственной школе.

Снова намек на некое высокомерие, как будто он вправе читать мне лекции о состоянии системы образования в нашей стране. Но я оставляю это без внимания. Говорю себе: ему достаточно скоро придется признать свою неопытность.

Прежде чем он уходит, — уже стоит у двери моего кабинета, по-прежнему держа в руке этот жуткий стакан, — я задаю ему еще один вопрос. Спрашиваю, что он думает об истории. Какой он ее себе представляет.

Он говорит, я читал Карра, если вы об этом.

Признаюсь, ответ меня изумляет. Э. Х. Карр, инспектор. Вон там, за вашей спиной, стоит на полке экземпляр его книги. Совершенно идиотской. Достаточно ясной, но полностью неверной. Однако, учителя истории, который ее не читал, вполне можно заменить самой этой книгой.

И что вы думаете о гипотезах мистера Карра?

С определенной их частью я согласен, говорит он. Но в целом, нахожу его аргументацию претенциозной. Исполненной некоторого самомнения. История есть то, что она есть. Она неспособна предсказывать будущее, но способна помочь нам понять, кто мы и откуда. История полностью определяется контекстом, говорит он, а без него теряет всякий смысл.

Опять-таки признаюсь, это производит на меня впечатление. Может, ему и не хватало умения вести себя, но определенный интеллектуальный стержень в нем присутствовал. Да и уровень его подготовки никаких сомнений не вызывал. Хорошая школа, почтенный университет — не один из этих бахвалящихся своими достоинствами политехнических институтов, — превосходные оценки. Математика на повышенном уровне, вы только представьте. Он был умен. Зелен, но умен, а поскольку был зелен, многого не запрашивал.

Нам ведь теперь плановые задания выдают, инспектор. У нас есть задания, которые мы обязаны выполнять, и бухгалтерские книги, в которых концы должны сходиться с концами. Вы приподнимаете брови, но я не могу игнорировать стоимость капиталов, которые мы инвестируем, человеческих и каких-либо иных. Я был бы и рад, поверьте. Возня с деньгами марает не только пальцы, но и душу. А бухгалтерский учет бывает порою такой гадостью. Однако он необходим, и я скорее буду заниматься им сам, чем отдам в руки чиновников, ничего в работе школы не смыслящих.

Потому-то кандидатура Зайковски и обладала достоинствами, из-за которых отказать ему было трудно. Характеристики просто блестящие, автобиография правдива до невероятия. Никаких правонарушений в прошлом, ни половины намека на то, что он, в конечном счете, оказался способным совершить. Любая школа, подобная нашей, поступила бы так, как поступили мы, инспектор, а всякий, кто говорит вам иное, либо дурак, либо отъявленный лжец.

Но вы спрашивали, что в нем было не так. Спрашивали, почему я питал сомнения.

Ну так вот, его рукопожатие и манера вести себя. Попытка пошутить, хотя она больше не повторилась. К тому же, он, похоже, нисколько не нервничал, а я к этому не привык, потому что знаю: в моем присутствии люди нервничают. Он же был скорее отстранен и несколько высокомерен. Был во многих отношениях точно таким, каким, надеялся я, он не окажется.

Я понимаю, все это весьма субъективно. И очень двойственно. Но, как я уже говорил, инспектор, речь тут идет скорее о чутье, нежели о чем-то еще. Ничего такого уж осязаемого, ухватиться не за что, — ничего, чем я мог бы оправдать отказ принять его. Но ведь в этом и состоит главная беда интуитивных ощущений, не правда ли? Они бывают мощными, даже ошеломляющими, но остаются совершенно безосновательными. Они нелогичны, ненаучны и не точны. И при этом, очень часто оказываются верными.

Такая трата. Такая трата юных жизней. Сара Кингсли, мы возлагали на нее большие надежды. У Феликса имелись свои недостатки, да и Донован доставлял нам массу хлопот. Ужасно умен, но хлопот не оберешься. А вот Сара. Сара могла поступить в Оксфорд, инспектор. Она была ученицей как раз того калибра, какой требуется нашей школе. Как раз такого. Ну ладно. Еще чашку чая? Может быть, попросить Джанет принести печенье?

— Расследование чересчур затянулось, Люсия.

— Прошла всего лишь неделя.

Коул кивнул. Он сидел, упершись локтями в стол, соединив кончики слегка согнутых пальцев.

— Да, прошла неделя.

— Не знаю, что вы хотите услышать от меня, сэр, но…

— У меня из-за вас герпес разыгрался, инспектор.

— Герпес?

— Взгляните, — Коул наклонился, указал на свой подбородок. — Вот здесь. Появляется, когда я нервничаю. Жена говорит, что я начинаю походить на подростка. Прыщавого подростка, пристрастившегося к наркотикам или еще к чему.

— По-моему, вы не похожи на подростка, сэр.

Макушку главного инспектора уголовной полиции украшала лысина, остатки волос — седина. Он пыхтел на ходу и потел даже в холодную погоду. И, совершенно как дед Люсии, носил летом расстегивавшиеся сверху донизу рубашки с коротким рукавом. Именно такая была на нем и сейчас.

— У вас когда-нибудь был герпес, Люсия?

Она покачала головой.

— Это больно. Сначала чувствуешь пощипывание, потом жжение, а потом болячки начинают саднить, как черт знает что. В общем, мне он не нравится.

— Могу себе представить. Думаю, он и мне не понравился бы.

— Что вас задерживает, инспектор? Почему расследование заняло столько времени?

Люсия слегка поерзала на стуле. Раскрыла лежавшую на ее коленях записную книжку.

— Да не смотрите вы в нее. Смотрите на меня.

— Пятеро погибших, сэр. Четыре убийства и самоубийство. Что вы хотите от меня услышать?

Главный инспектор округлил глаза. Поднялся из кресла, постоял — суставы его при этом потрескивали. Вытащил стаканчик из стоявшей у охладителя стопки, налил себе воды. Сделал глоток, поморщился — зубы заныли от холода — и присел на край стола.

— Пятеро погибших. Ладно. Где они погибли? — он взглянул на Люсию, но ответа ее ждать не стал. — В одном и том же помещении. Как? От пуль, выпущенных из одного и того же оружия одним и тем же человеком. У вас имеется орудие убийства, мотив, полный зал свидетелей.

Главный инспектор Коул взглянул на свои часы:

— Домой я уеду через час. Значит, смогу подписать ваш отчет и у меня еще останется двадцать свободных минут.

Люсия смотрела на него снизу вверх. Она попыталась отодвинуть свое кресло назад, хотя бы на дюйм, но смогла лишь оторвать от пола его передние ножки.

— У меня есть мотив. И какой же, по-вашему?

— Он был придурком. Чокнутым. Шизо. Страдал депрессией. Был обижен, мне все едино. Иначе с чего бы он открыл стрельбу в школе?

— Страдал депрессией. И вам этого достаточно? Страдал депрессией.

— Иисусе-Христе, Люсия, да какая разница? Он мертв. И больше ничего такого не сделает.

— Мы говорим о стрельбе в школе, шеф. В школе.

— Именно так. Вы к чему клоните-то?

Дыхание главного инспектора отдавало запахом кофе. Люсия ощущала тепло, источавшееся порами его кожи. Она снова попыталась отодвинуть кресло, однако лишь увязла ступнями в ворсе ковра. И потому встала:

— Давайте немного проветрим здесь.

Люсия скользнула мимо своего начальника к окну, сунула руку за штору, пытаясь нащупать шпингалет.

— Оно не открывается. И никогда не открывалось.

Люсия подергала шпингалет, но его давно уже заело намертво. Она повернулась и присела на подоконник. Пальцы ее стали липкими от грязи.

— Вы чего-то не договариваете, — сказал главный инспектор.

— Ошибаетесь.

— Точно. Чего-то вы не договариваете. Послушайте, этот тип, Зайковски, — у него получилось «сай-коу-ски», — никто же о нем ничего не знал, верно? Он ни в каких нехороших списках не числился.

— Не числился.

— Стало быть, и ошибки никакой не было. Никто не мог предвидеть случившееся, а значит, и предотвратить его тоже не мог.

— Да, наверное.

— Так почему же вы не закрываете дело?

Люсия соскребала с пальцев грязь.

— Подобные вещи просто случаются, Люсия. Время от времени. Паршиво, конечно, но такова жизнь. Наша с вами работа — ловить плохих парней. В данном случае, плохой парень мертв. Все остальное — обвинения, упреки, извлечение, мать их, уроков — оставьте политиканам.

— Дайте мне еще немного времени.

— Зачем?

— Мне нужно еще немного времени.

— Ну так объясните мне, для чего.

Стоял один из тех душных летних дней, когда солнце словно дышит на город, отчего к послеполуденным часам весь Лондон погружается в мглистые пары этого жаркого и влажного дыхания. Сейчас оно светило уже не так ярко, но жара, тем не менее, только усилилась. Люсия, выпятив нижнюю губу, подула себе на лоб. Потом одернула под мышками блузку.

— А что если плохих парней было больше? — спросила она. — Что если не все они мертвы?

— Пятьсот человек видели, как Зайковски нажимал на курок. Вы же не хотите уверить меня, что все они заблуждаются.

— Нет, не хочу. Я не об этом. Но для того, чтобы оказаться отчасти повинным в случившемся, вовсе не обязательно нажимать на курок.

Главный инспектор покачал головой. И, продолжая качать ею, опустился в свое кресло.

— Чует мое сердце, у меня того и гляди еще один прыщ выскочит, Люсия. И чует оно, что не обойтись нам без препоганого судебного разбирательства.

— Дайте мне неделю.

— Нет.

— Всего неделю, сэр. Пожалуйста.

Коул начал перебирать бумаги, лежавшие на его столе. И ответил, не подняв от них взгляда:

— Не могу.

Люсия похлопала себя по бедру записной книжкой. Выглянула в окно, на стоянку машин, потом снова посмотрела на своего начальника.

— Почему? — спросила она. — Что за спешка?

Теперь он встретился с ней глазами.

— Я люблю, чтобы во всем был порядок, — сказал он. — Чистота и порядок. А кроме того…

Главный инспектор снова вгляделся в лежавший перед ним листок бумаги, чем-то, похоже, заинтересовавший его.

— …вы ведь сами это сказали. Речь идет о стрельбе в школе. И чем дольше мы будем тянуть… Ладно. Скажем так, люди начинают нервничать.

— Какие люди?

— Не будьте наивной, инспектор. Люди. Просто люди.

Снаружи, из большого офиса донесся чей-то ликующий вопль. Рукоплескания. Люсия и ее начальник повернулись на этот звук, однако взгляды их уперлись в стену из матового стекла.

— Так сколько же времени вы мне можете дать?

— До понедельника. И отчет ваш я должен получить в первой половине дня.

— То есть один день. По сути, вы даете мне один день.

— Сегодня четверг. У вас есть нынешний вечер, пятница и выходные.

— На выходные у меня другие планы.

— Ну так определитесь с вашими приоритетами, Люсия. Если угодно, можете сдать мне отчет хоть сейчас.

Люсия скрестила на груди руки.

— Разобраться с приоритетами.

Коул кивнул, почти улыбнулся.

— Спасибо, сэр. Благодарю за совет.

Уолтер окликнул ее, когда она проходила мимо его стола. Люсия сделала вид, что ничего не слышит, пошла дальше, однако дорогу ей преградил Гарри. Он стоял на одном колене, сжимая в кулаке сразу несколько бумажных полотенец. Рядом с ним растекалась по полу лужица, тут же валялись осколки кофейника. Вот этот разлитый кофе и вызвал аплодисменты, сообразила Люсия. А ликующий вопль издал Уолтер.

— Давай помогу, — сказала она, нагнувшись.

— Черт подери, — пробормотал Гарри, протянув ей полотенца. На ладони его, сбоку, краснел след от ожога. Он поднес ладонь к губам, пососал.

— Что случилось?

— Уронил. Черт бы его подрал, — он покрутил ладонью, разглядывая ожог.

— Когда ты закончишь развлекаться на полу с Гарри, я буду ждать тебя на моем столе, Лулу.

Люсия не обернулась.

— Ты бы смазал чем-нибудь руку, — сказала она.

— Да ничего, — Гарри встал, сунул ошпаренную ладонь в карман. В левой руке он держал останки кофейника. — Пойду, выброшу эту дрянь.

Люсия тоже распрямилась, бросила полотенца в мусорную корзину у стола Уолтера, и повернулась, собираясь последовать за Гарри.

— Не поступай так со мной, Лулу. Не подвергай меня бойкоту.

Ей следовало просто уйти. Оставить Уолтера наедине с его самомнением. Но она даже спиной ощущала его плотоядную ухмылку и почти видела, как он сидит, развалившись в кресле. Остальные просто наблюдали за ними — готовые выслушать ее отповедь, но в той же мере готовые и захохотать, если она промолчит.

И она повернулась к нему.

— В чем дело, Уолтер? Что ты мне хочешь сказать?

— Дело в нас с тобой, Лулу. В тебе и во мне. И в моей подружке. По-моему, она обо всем догадывается.

— В подружке? — переспросила Люсия. — Разве ты ее еще не расплющил?

Смех. Над перегородками офиса появились новые головы. Несколько телефонных трубок легло на аппараты. Плотоядная ухмылка Уолтера была заразной. И уже успела передаться всем в офисе.

— Я серьезно, Лулу. Нам пора покончить с этим. Довольно.

— Ты разбиваешь мне сердце, Уолтер. Честное слово, просто разбиваешь мне сердце.

— Знаешь что? — он обвел взглядом лица смотревших на него и на Люсию людей, потом взглянул на дверь, из которой она только что вышла. — Коул уйдет в шесть. Давай-ка мы с тобой уединимся в его кабинете, погасим свет и скажем его кушетке последнее прости.

Люсия вгляделась в самодовольную ухмылку Уолтера, в пятнышки на его подбородке и смогла только покачать головой. А затем, понимая, что делать этого не следует, но не совладав с собой, произнесла единственное, что пришло ей в голову:

— Ты просто мудак, Уолтер. Задроченный мудак.

Открывая дверь своей квартиры, она в который раз пожалела, что у нее нет собаки.

Может, и стоит завести ее. Не слишком большую, но и не с крысу величиной. Спаниеля, к примеру. Бигля. Она назвала бы его Говардом, кормила бы со своей тарелки, позволяла ему спать рядом с ней на кровати. И научила бы бросаться на жирных мужиков, носящих имя Уолтер, и на главных инспекторов, у которых пахнет изо рта, — но прежде всего на Уолтеров.

В квартире было жарко. Воздух в ней казался уже использованным, как будто сотня пар легких вдохнула его, согрела, высосала из него весь кислород и выдохнула в эту коробку, которую она так и не научилась называть своим домом.

Она повесила сумку на дверь. Проверила телефон, помыла руки, ополоснула лицо. В холодильнике лежало яблоко, она сгрызла его, не обращая внимания на помятости и поеживаясь от кислого вкуса. Потом вытащила оттуда же два ломтика хлеба и уронила их в тостер, однако, пока она смотрела, ни о чем не думая, в стену, хлеб успел сгореть. Она выбросила его и налила в стакан для виски немного красного вина.

Войдя в гостиную, она подняла оконную раму. Ни дуновения, да и температура снаружи такая же, как внутри. У нее где-то валялся вентилятор, впрочем, какая разница — где, все равно он сломан. Ладно, зато есть фен для волос. Если не ставить его на нагрев, тот же самый вентилятор и получится.

Только гостиная ей в этой квартире и нравилась. Кухня тесная, в ванной комнате завелась плесень, спальня темна, к тому же в ней все вверх дном. А здесь имелся ковер, телевизор и, если высунуться из поднятого окна, можно увидеть кусочек выгона. Софа отливала под пледами раздражающей зеленью, но сидеть на ней было одно удовольствие — она не то, чтобы заключала тебя в объятия, но словно бы ласково опускала руку на плечи. Хотя временами, в дни подобные этому, например, объятие тоже не помешало бы.

Именно в гостиной она и держала свои книги. Читала она много. Главным образом, детективы, но и книги по истории тоже, когда чувствовала, что уже по горло сыта инспектором Ребусом[2]. Книги заполняли полки, оставленные ей домовладельцем, и шкаф, который она купила в IKEA. Ей нравилось пробегаться взглядом по их корешкам. Нравилось определять, какая из них какая, издалека, не различая названий. Потрепанные уголки обложек, трещинки на них, — все это были знаки близкого знакомства. Знаки уюта.

Но сегодня она читать не стала. Начатая книга так и лежала там, где она оставила ее в ночь перед пальбой в школе. Она подцепила книгу за корешок и положила на пол, обложкой вниз, будто это способно было сделать ее более уступчивой, податливой, требующей меньших усилий. Книга рассказывала о Сталинграде — о боях, об осаде. И легкого чтения с самого начала не обещала. Главная беда состояла в том, что Люсия уже довольно далеко углубилась в книгу, но конца так пока видно и не было. Добралась до сто сорок третьей страницы, а в Сталинграде еще и зима не началась.

Она взяла телевизионный пульт и снова положила его. Она неизменно просматривала программы передач и неизменно не обнаруживала ничего, что ей хотелось бы посмотреть. Кто-то посоветовал ей обзавестись спутниковой антенной, и она согласилась с тем, что попробовать, наверное, стоит, но дальше этого дело у нее не пошло.

Она постояла немного, подошла к окну. Высунулась, взглянула на выгон, опустилась на колени, облокотилась о подоконник и подперла подбородок ладонями, а постояв так, поднялась и налила себе еще вина. Кончилось тем, что она забрала с рабочего стола свои заметки по делу и села с ними на софу. Вытянула наугад один из листков. Это была запись разговора со школьниками. Не ее разговора, констебля. Она уже читала эту запись и, хоть содержания ее и не запомнила, знала, что ничего существенного в ней нет. Ничего. Боль, горе, потрясение, снова боль, но с ее точки зрения, с профессиональной, ничего.

Она снова взяла пульт и на этот раз включила телевизор. Убрав звук, смотрела на экран и думала о Зайковски, о детях, о перевернутых стульях в актовом зале. И, наконец, решила, что хватит. Велела себе думать о чем-нибудь другом. Сначала в голову ничего не приходило, а потом она вспомнила то, что сказала главному инспектору о выходных, о своих планах на выходные, и погадала, поверил ли он ей.

Ну да, мы с ним не ладили. И что? Это ни для кого секретом не было. И преступления тут никакого нет. Получается, я просто-напросто был первым, кто его раскусил, правильно?

Физическое воспитание, если вам так уж хочется знать. У меня диплом университета Лафборо по спорту и организации досуга. Лучший университет страны — по этой части. Поступить в него трудно. А доучиться до конца так даже и труднее. Я там семь потов пролил, потому что еще и в соревнованиях участвовал. Триатлон — «Железный человек»[3], знаете? Иногда марафоны бегал. Колени меня подвели. Колени и ахилл.

Физическое воспитание — это целая наука. Когда я сам в школе учился, там все сводилось к забегам по пересеченной местности, в одних трусах. Плюс регби для мальчиков и хоккей для девочек. Ни дисциплины, ни организации, ни специализации. А занимался всем этим директор нашей школы. Выгонял нас на футбольное поле и судил матч из окна своего кабинета. Судил. Ха! Газетку он там читал. Ну, если слышал какой крик, то отрывался от нее, а так, предоставлял нас самим себе. И когда ты вырубал противника, делать это следовало тихо. Чтобы он и не пикнул.

В этом тоже свои плюсы были. Дарвиновский подход к спорту. Вы ведь слышали про Дарвина, верно? Но теперь такое уже не проходит. Теперь это наука, я уже говорил. Стало наукой. Мы прививаем детям спортивное мастерство, навыки всякие — навыки широкого применения, так мы их называем, — правильное питание и прочее. Да вот на прошлой неделе потратили целый урок на пластику. Я и слова-то такого раньше не слышал. Пластика. Это ж надо.

Многие думают, это легко. Вообще к моей работе люди предвзято относятся. Тот же Зайковски — отличный пример.

Обычно мы все приезжаем в школу за неделю до конца каникул. Директор, учителя — готовимся, семинары всякие проводим. Херня, по преимуществу, пустая трата времени. Но тут есть социальный момент. Мы заново притираемся друг к другу, знакомимся с новичками, в этом роде.

Ну вот. В последнем терме новичков было двое. Одна — Матильда Мур, учительница химии. Тихая такая девушка, но довольно милая. Спортом не занимается, однако разбирается в нем. Не невежда. А другим, разумеется, Сэм Зайковски. Сэм «Меня-Зовут-Сэмюэл» Зайковски.

В общем, под конец дня собирались мы в вестибюле, директор закуску выставил. Знаете, сэндвичи без корочки, пирожки с мясом, хрустящая картошка. Попиваем вино, сок фруктовый, кто что, все довольны. Директор вот тут стоит, Матильда вон там, остальные разбились на группки, болтают. Малость вяловато все на мой вкус, не шибко весело, но ничего не попишешь, верно?

Ну и вижу, стоит этот Зайковски в сторонке, а я с ним, хотя директор его нам и представил, еще не поздоровался. И направляюсь к нему. Человек он здесь новый, думаю. Стоит один. Надо постараться, чтобы почувствовал себя как дома.

И соображаю, пока иду, что мы с ним не так чтобы очень похожи. Ростом он раза в два ниже меня, одутловатый, вообще малость на Вуди Алена смахивает, только с всклокоченной черной бороденкой да без очков, и не такой старый, не такой на сексе помешанный. Хотя, может он и был помешанным, кто его, на хрен, знает. Но и не похожи, это ж не значит, что мы не сможем поладить. Возьмите того же Джорджа. Джорджа Рота. Он богословие преподает. Мы с ним самые несхожие люди, каких только можно представить. Я к тому, что я и в церкви-то отроду не был, не говоря уж про мечеть или синагогу, но мы же с ним ладим, у нас хорошие отношения. Разговариваем о футболе, он как-то сказал мне, что футбол это разновидность религии, и, по-моему, правильно сказал. Что не обращает Пеле в Бога, верно? Или Мэтью ле Тиссье[4], тут уж зависит от того, откуда вы родом.

А вот Зайковски, с ним у меня все как-то сразу не сложилось. Я говорю, привет, рад познакомиться. Представляюсь ему и говорю, называйте меня Ти-Джеем, меня все так называют, даже детишки.

Он говорит, здравствуйте, Ти-Джей. А я Сэмюэл. Сэмюэл Зайковски.

Я говорю, Сэмюэл. Это выходит Сэм, так? Знакомые вас, наверное, Сэмом зовут?

А он так легонечко головой покачивает, вроде как улыбается и отвечает, нет, меня зовут Сэмюэл.

Ну и, тут еще его рукопожатие. Я про него уже говорил? О мужчине по рукопожатию очень многое можно сказать. Да и о женщине тоже. Вот вы. У вас рукопожатие крепкое, сильный захват. О чем мне это говорит? О том, что вы женщина, исполняющая мужскую работу, что вам лапшу на уши вешать без толку. Да еще и ладони у вас прохладные, вы знаете? Тут такая жарища, а у вас ладони прохладные.

А у Зайковски захват был такой же вялый, как его… В общем, рукопожатие педика. Это, кстати, всего лишь выражение такое. Я никого унизить не хочу. В общем, вы меня поняли, верно? Вот я вам сейчас покажу. Протяните мне руку. Ну протяните. Значит, я Зайковски и я делаю вот так.

Понимаете, о чем я?

В общем, он меня уже малость достал, но я виду не подаю. Просто думаю об этом типчике то, что думаю, а откуда мне знать — может, я и ошибаюсь. Потом-то выяснилось, что не ошибался, так ведь? Но это уже другая история.

В общем, соглашаюсь с ним, говорю, ладно, Сэмюэл. Рад знакомству, Сэмюэл.

Хотя, Иисусе-Христе. Ну скажите, кто называет сам себя Сэмюэлом, даже если у него имя такое? Длинно же, язык сломаешь. Сэм. Он бы мне куда больше понравился, если б позволил называть себя Сэмом.

Вы извините, но меня такие фокусы здорово бесят.

Да, так о чем я?

Правильно. В общем, стоим, болтаем, и наконец он спрашивает, что я преподаю. И мне с ходу понятно становится, что, как только я отвечу, он начнет нос задирать. Я это к чему? — по нему же сразу видно, что он в жизни своей и ярда не пробежал, по мячу ногой не ударил и даже майку на солнцепеке никогда не снимал. То, что мой отец называет интеллектуалом, — ладно, это не преступление, да только мне уже кажется, что он всего-то раза в полтора умнее своей собственной задницы.

Так что я, может, слегка напрягся. Не то, чтобы повел себя агрессивно или еще что, но подумал, с чего это ты взял, что ты лучше меня? Ладно, думаю, посмотрим. Сейчас мы тебя прощупаем. И не отвечаю ему, а предлагаю самому угадать.

Это вы мне сами скажите, говорю.

Он говорит, виноват? Делает вид, что не понял.

Ну, угадайте. Что я, по-вашему, преподаю.

А. Понятно. Дайте подумать.

Я смотрю на него, улыбаюсь, он тоже улыбается, и оба мы знаем, что он знает, да только сказать боится.

Ну, если вы хотите, чтобы я угадал…

Давайте-давайте, говорю. Угадывайте.

Если вам так хочется…

Да говорите уж. Вы же знаете. Я знаю, что вы знаете.

Если вам хочется, чтобы я угадал, то, я бы сказал… Нет, это, пожалуй, слишком… Да, точно. Вы преподаете физику.

Мудак.

Вы меня извините, конечно, за такое слово, но, правда же, мудак мудаком. Надо было врезать ему прямо тогда. Он и выглядел так, точно ждал этого, понимаете? Точно хотел этого. Видел все по моему лицу, но даже не дрогнул. Смотрел на меня с прежней улыбочкой, вроде как ждал, что я ему в рыло дам.

Но я только вздыхаю. Опускаю мой стаканчик с апельсиновым соком на стол. Наклоняюсь к нему, совсем чуть-чуть и говорю, шутки шутите? — говорю.

Он сразу — нет-нет. И в мыслях не имел, — но ведь имел же, и оба мы знаем, что имел.

Я говорю, послушайте, Сэм. Сэмом его называю, просто чтобы до него дошло. Говорю, послушайте, Сэм. Наглеть не надо. И пытаться прыгнуть выше своих ушей тоже не надо. Я в школе уже лет пять или шесть работаю. А вы сколько? И показываю ему кулак — ноль пальцев, значит, но еще и кулак, — это тоже для понятности. Думаете он понял, а? Что я имел в виду. Должен же был понять. Но догадайтесь, что он мне ответил. Попробуйте, догадайтесь.

Латынь, говорит он. Вы преподаете латынь, верно?

Знаете, если бы не Бартоломью Тревис, тут бы этому Сэму-Сэмюэлу Зайковски и конец пришел. И это избавило бы нас от очень больших неприятностей.

Я думаю, он за нами наблюдал. Я вчера разговаривал с Тревисом, и первое, что он мне сказал, он сказал: я знал, знал, что с этим мальчишкой не все ладно. Сказал, что с самого начала не спускал с Зайковски глаз, но тут я чего-то не уверен. Под конец-то он за ним все-таки не уследил, верно? Но поначалу, может, и не спускал, может, потому он и заметил наш маленький тет-на-тет и подоспел как раз вовремя, чтобы спасти рожу Зайковски.

Я-то уже в крик ударился. Может, даже выругался. Не так чтобы грязно. Не матом. Ну, может, на хер его послал. Но, как я потом всем говорил, это он себя повел агрессивно, а не я.

Что происходит? — говорит Тревис. Что за шум?

И Сэм Зайковски начинает что-то такое блеять, кроткую овечку изображает. Директор, говорит, не знаю, что я такое сказал, но, похоже, я чем-то обидел Ти-Джея.

А я отвечаю что-то вроде, ты прав, мелкий хреносос, ты меня, на хер, обидел, и ты отлично знаешь, что ты сказал.

Тревис говорит, типа, успокойтесь, Теренс. Он меня Теренсом называет. Я просил его так не делать, все равно называет. В общем, успокойтесь, Теренс, и — что вы ему сказали, Сэмюэл? А тот, типа, не знаю, директор, просто не знаю.

Все уже смотрят на меня, а мне по-прежнему хочется дать кому-нибудь в рыло, а директор спрашивает. Что он сказал, Теренс? Чем он вас так обидел?

Ну, Зайковски это, понятное дело, на руку, потому что идиотом-то теперь я выгляжу. Смотрит он на меня, не улыбается, но я знаю, — улыбается, внутренне. А мне что делать остается, только отвечать, потому как, если Тревис задал тебе вопрос, ты должен ответить, просто-напросто должен. Я к тому, что и дети его до смерти боятся, да и мы, учителя, тоже. Ну, то есть, я вообще никого не боюсь, но Тревис-то, скажем так, директор школы.

Я и отвечаю, говорю, дело не в том, что он сказал, директор. Дело в том, как он это сказал.

Как он сказал что? — спрашивает Тревис. Что он сказал?

Он сказал… сказал, что я преподаю физику, директор. А потом, что латынь.

И Тревис смотрит на меня, как на умственно отсталого, типа, как на ребенка с задержкой развития, которые у нас в В-классе учатся. Я пытаюсь объяснить, говорю Зайковски, вы же знаете, что хотели этим сказать, точно знаете, не изображайте невинность.

Ну, конечно, все уже пялятся на меня. Да это ладно, они ж меня знают, знают, что я за человек. И точно знают, что происходит, я в этом уверен. Все, кроме Мэгги. Вот она смотрит на меня так, точно я лобковый волос в ее яичнице. И знаете, что меня особенно бесит? Этот случай — ведь он-то их и сблизил. Вот что меня бесит. Она пожалела его, Мэгги то есть. И все дальнейшее, эта их любовь, херня это все, потому что основана она на вранье. На вранье Зайковски.

Вот, собственно, и все. Директор говорит, что мне лучше больше не пить, а я говорю, что пью апельсиновый сок, долбанный апельсиновый сок, а директор говорит, да, ну, тем не менее, и начинает нести какую-то лабуду насчет сахара. И отводит меня в сторонку. И я ухожу.

В общем, вот так. Так мы с Зайковски и познакомились. Дальше-то все просто стало цепляться одно за другое.

— Он не станет с вами разговаривать.

— Он знает, что произошло? Ему рассказали об этом?

— Вы не слушаете меня, инспектор. Он не станет с вами разговаривать. Он ни с кем не разговаривает, даже с родителями.

— А вы не отвечаете на мои вопросы, доктор. Ему рассказали о случившемся? Он знает?

Доктор постучал себя папкой по бедру. Снял очки.

— Думаю, знает. Я обсуждал это с его родителями. И мы пришли к заключению, что, если он все узнает, это может пойти ему на пользу. Во всяком случае, не повредит.

— На пользу? — Люсия заглянула сквозь небьющееся стекло в палату. Но увидела только пустую кровать. — Вы полагали, что это заставит мальчика заговорить? Что потрясение вынудит его сказать хоть что-то?

Доктор, не моргая, смотрел на нее.

— Совершенно верно.

— Но не заставило.

— Нет, не заставило.

Люсия кивнула. Снова посмотрела, немного отклонившись назад, сквозь стекло. Однако мальчика так и не разглядела.

— Я хочу взглянуть на него, — сказала она.

— Он не…

— Не станет со мной разговаривать, я знаю. И все же, я хочу взглянуть на него.

Доктор был мужчиной высоким, смуглым, похожим на иностранца. Когда он стискивал челюсти, прямо под его ушами выступали два заостренных бугорка, — как будто доктор пытался проглотить отвертку, а та, не дойдя до горла, встала поперек.

— Но только ненадолго, прошу вас.

— Хорошо, доктор.

— И не забывайте о том, через что он прошел.

— Хорошо, доктор.

— Он все еще приходит в себя. Ему необходим покой.

— Я понимаю.

Доктор приоткрыл дверь и придержал ее, позволив Люсии проскользнуть в палату. Она вошла, постояла, ожидая звука закрываемой двери. А не услышав, обернулась, поблагодарила доктора и подождала, пока он уйдет.

Поначалу ей показалось, что в палате никого, кроме нее, нет. Здесь стояли четыре кровати, все пустые. Однако в четвертой, стоявшей в самом дальнем от Люсии углу, кто-то не так давно спал. Шторка перед ней была наполовину задернута, на столике — стакан и графин с водой. Стакан был пуст, графин полон.

— Эллиот?

Она старалась ступать мягко, однако подошвы ее туфель все равно постукивали по виниловому полу.

— Эллиот. Я Люсия Мэй. Из полиции.

Она пересекла комнату, остановилась у изножья неубранной кровати. И увидела вровень с ее матрасом макушку. Увидела волосы. Короткие и светлые, немного отдающие в рыжину. Они были светлее волос Люсии, а в остальном походили на них — не такие рыжие, конечно, но, может быть, лишь потому, что не такие же длинные.

Люсия сделала еще шаг и ей открылся весь мальчик. Он сидел на полу за кроватью, у стены. Первым, что бросилось Люсии в глаза, было родимое пятно. Оно покрывало левую щеку Эллиота, ту, что была обращена к ней, и тянулось от уха к уголку рта, создавая впечатление, что Эллиота ударили — сильно и не один раз — или подержали щекой у чего-то горячего.

А затем она увидела и шов, ломаной линией спускавшийся от межбровья, через нос и к линии челюсти. Доктор сказал, что у Эллиота повреждено также и правое ухо, но уха она оттуда, где стояла, видеть не могла. По словам доктора, ухо было оторвано. Вернее, откушено.

Ей хотелось заглянуть мальчику в глаза, однако они не отрывались от книги, которую он держал на острых верхушках согнутых колен.

— Эллиот? — повторила Люсия.

Ей говорили, что мальчик не ответит, но она все же надеялась на что-то.

— Что ты читаешь? — спросила она и, снова не получив ответа, на шаг подступила к нему и наклонилась, чтобы прочитать название на обложке. Однако его заслоняли пальцы мальчика, указательный и средний, перекрещенные, отметила Люсия, — словно из желания, чтобы то, о чем он читает, закончилось хорошо. Эллиот перевернул страницу. Для этого ему пришлось немного сдвинуть пальцы, и Люсия увидела фамилию автора и часть заглавия: «Книга…» чего-то, написанная неким Александером.

— Можно я присяду? Ты не против? — она опустилась на краешек кровати, лицом к стене. — Доктор Стейн сказал, что ты поправляешься. Что скоро сможешь уехать домой.

Мальчик перевернул еще одну страницу. Люсия следила за движениями его глаз. Они перебрались с левой страницы на правую и где-то в середине ее вдруг остановились. Секунду-другую Люсия молчала. Она взглянула на свои ноги, оглянулась назад, снова посмотрела на мальчика. Он уже переворачивал страницу.

— Она тебе нравится? Книга. Про что она?

Эллиот медленно, словно надеясь, что Люсия не заметит постепенного движения книги, сдвинул ее с коленей вниз, совсем закрыв обложку бедрами. Глаза его так и не оторвались от страницы.

— Ты вовсе не обязан разговаривать со мной, — сказала Люсия. — Мне просто хотелось увидеть тебя. Убедиться, что у тебя все хорошо.

Произнося эти слова, она с удивлением поняла, что говорит правду. Случившееся с мальчиком не было частью ее расследования, так что с формальной точки зрения делать ей здесь было нечего. Доктор мог и не впустить ее в палату. А если бы вдруг появились родители Эллиота и попросили ее уйти, ей осталось бы лишь подчиниться.

Она оглянулась через плечо. Дверь по-прежнему оставалась закрытой, палата пустой. Люсия не знала, насколько строго соблюдаются в этой больнице правила, касающиеся часов посещений, но надеялась, что родители Эллиота не придут сюда раньше начала отведенного для этого времени.

— Ты быстро идешь на поправку, — сказала она. И снова вгляделась в стежки шва. Попробовала сосчитать их. — Наверное, это было больно — то, что с тобой сделали.

Мальчик перевернул страницу.

— Ты очень храбрый мальчик, Эллиот. — Люсия произнесла это почти шепотом, хоть и не собиралась говорить так тихо. Она откашлялась. — Очень храбрый мальчик.

В книжном магазине найти книгу ей не удалось. Картонный Гарри Поттер следил за передвижениями Люсии, грозя ей волшебной палочкой, и когда она смерила его сердитым взглядом, не отступил ни на шаг. Побродив по отделу детских книг, Люсия сдалась и перешла к полкам с книгами для взрослых, но ничего не нашла и там.

Магазин был пуст, если не считать Люсии, мальчика-волшебника да сидевшей за кассой продавщицы, которой, судя по ее внешности, полагалось бы сидеть сейчас на уроке в школе. Продавщица разговаривала по телефону — похоже, с дружком. Люсия недолгое время постояла около девушки, изображая интерес к стопке записных книжек «Молескин». И наконец, опустив на прилавок ладони, улыбнулась и одними губами произнесла:

— Привет.

Продавщица на шаг отступила от прилавка, что-то пробормотала в трубку, затем, прижав ее плечом к подбородку, повернулась к Люсии и пробормотала: «Здрасьте». Сказать, приподняла ли она брови, или они просто так выщипаны и подкрашены, Люсия не взялась бы.

— Я ищу одну детскую книжку, — сообщила Люсия. И пересказала девушке то, что смогла разглядеть за пальцами Эллиота.

Девушка нахмурилась, повернулась к компьютеру. Щелкая ногтями по клавишам, она продолжала разговаривать с дружком. Предстоит вечеринка, узнала Люсия. Кто-то, кому следовало появиться на ней, не появится, а кто-то, кого никто не ждал, как раз и придет. Несколько мгновений спустя девушка сказала:

— Ллойд Александер. Посмотрите в детской классике. Нет, не тебе, — ответила она в трубку и, глядя на Люсию, повела головой в сторону дальней стены магазина.

Фэнтези. Литература эскапизма. Не из тех жанров, с которыми Люсия была хорошо знакома, — впрочем, она понимала, чем он мог привлечь мальчика, которому реальный мир никакого надежного прибежища не дал. «Книга трех» впервые увидела свет еще до рождения Люсии. И даже у найденного ею экземпляра края страниц были желтовато-серыми, точно пальцы курильщика. Она вернула книгу на место, прошлась глазами по полкам, обнаружив на корешках имена писателей, которых когда-то обожала, но давным-давно забыла. Байарс, Блайтон, Блум. Мерфи, Милн, Монтгомери. Впрочем, книги, которые она читала в детстве, ему, наверное, показались бы неинтересными. Люсия дошла до конца отдела и уже собралась уйти, но, поворачиваясь, заметила краем глаза название, тотчас зацепившее ее внимание, и стянула указательным пальцем книгу с полки. Картинка на обложке была новая, однако содержание ее осталось хорошо ей знакомым. Люсия улыбнулась, полистала книгу, время от времени останавливаясь, чтобы прочесть предложение, реплику, название главы. А потом пошла с книгой к кассе.

Люсия заготовила для Уолтера пару слов, однако его стол пустовал. И вообще в отделе почти никого не было.

— А где все? — спросила она, сунув голову в кабинет главного инспектора.

— Он в суде, — ответил Коул. Главный инспектор подергивал себя за верхнюю губу, глядя в зеркальце, не стоявшее, а почти лежавшее на его столе.

— Кто? О чем вы?

— Ваш суженый. Он в суде. — Главный инспектор быстро взглянул на Люсию и снова сосредоточился на зеркальце. — Ну, и что сказал мальчик?

Ему хотелось, чтобы Люсия спросила его, откуда он знает, где она была. Ей действительно хотелось спросить об этом. Но она лишь смотрела, как Коул расковыривает болячку и морщится. Впрочем, переступить порог его кабинета она себе все же позволила. И, надо полагать, на лице ее было написано любопытство.

— Вас видел один из наших патрульных, — сообщил Коул. — У больницы. Так что же сказал мальчик?

— Ничего не сказал. Он вообще ничего не говорит.

Коул хмыкнул.

— Вы же знаете, что это не существенно, верно? Что эта история не является частью вашего дела.

— Они связаны друг с другом.

— Они не связаны.

— Конечно связаны. Все связано.

— Все? У вас есть время до понедельника, Люсия. Помните — только до понедельника.

Она взглянула на часы.

— Вы Прайса не видели?

— Прайса? А зачем вам нужен Прайс?

— Мне он не нужен. Это так, ерунда. Ничего важного.

— Нет, Прайса я не видел.

— Не важно.

Она уже повернулась к двери.

— И он тоже не связан с вашим делом, Люсия.

Она, не оборачиваясь, помахала ему поднятой над плечом ладонью.

Прайс курил. Люсия стояла ближе к нему, чем ей хотелось.

— Ну и погодка, а?

Они находились на самом верхнем этаже, на террасе за кафетерием. То есть так ее называли: «терраса», на деле же это был просто балкон — скамья, переполненная пепельница. Прайс ткнул пальцем в небо, в его безжалостную синеву.

— На выходные тридцать восемь обещают, — он насмешливо кашлянул, затянулся сигаретой. — Тебе повезло, форму больше носить не приходится. Эти штаны вообще воздуха не пропускают. Все равно что резиновые.

Люсия оглядела собственную одежду: темные брюки, белая блузка. Единственное различие между ее и Прайса нарядами состояло в том, что за свой она заплатила сама.

— Расскажи мне о Сэмсоне, — попросила она. — Об Эллиоте Сэмсоне.

Прайс поморщился, выпустил из ноздрей дым.

— Господи, Люсия. Такой хороший день. Солнышко светит. Зачем копаться в этом?

Люсия смотрела, как Прайс тушит бычок о стену и, проигнорировав пепельницу, щелчком запускает фильтр в сторону горизонта.

— Мальчик разговаривал с тобой? — спросила она. — Сказал что-нибудь?

Прайс покачал головой:

— Не мог. Лицо было слишком изуродовано.

— Он оставался в сознании?

— Ага. Пока его скорая не увезла. Может, и после этого, какое-то время. Сплошные рваные раны, пореза, укусы.

— Кто этот сделал? Тебе известно?

— Конечно, известно. Похоже, это известно куче народа.

— И?

— И что? И малыш молчит. И никто ничего не видел. А школе, судя по всему, наплевать.

Прайс вытянул из пачки, торчавшей из нагрудного кармана своей рубашки, новую сигарету.

— Школа-то та же самая, а?

Люсия смотрела вниз, на машины. Грузовой фургончик остановился бок о бок с ехавшим ему навстречу такси. Оба водителя высунулись из окошек и беседовали, размахивая руками, не обращая внимания на гудки тех, кто застрял за ними.

— Что? — переспросила она.

— Та самая школа. В которой учитель пальбу открыл. Та же самая, верно?

— Та, — ответила Люсия. — Верно.

Любила ли я его? Вот так вопрос.

Как я могу говорить о любви к нему после того, что он натворил? Как могу признаться в ней даже самой себе? Я теперь говорю себе, что никогда его не любила, и молю Бога о том, чтобы это было правдой. Потому что иначе, инспектор, меня просто вырвет. После того, что он сделал. Меня начинает тошнить даже при мысли о нем.

Я была добра к нему. Это я признаю. Жалела его. Думала, если вы способны в это поверить, что он заслуживает жалости.

Он не умел приноравливаться. Приспосабливаться. Директор его не любил, Ти-Джей тоже, а поскольку его не любили эти двое, все остальные были с ним в лучшем случае вежливы. Да и что им еще оставалось? Ти-Джей, когда он чувствует, что ты не на его стороне, может быть очень зловредным, вот все его сторону и принимают, ну и директора огорчать тоже никому неохота, нет уж, только не в нашей школе. Думаю, оно и в любой так, но в нашей особенно.

А он ничего с собой поделать не мог. Сэмюэл, то есть. Эта его неопрятная бородка, нечесаные черные волосы, да и костюмов у него было всего два. Один шнурок непременно развязан, одна пуговица на рубашке оторвана или вставлена не в ту петлю. Я понимаю, понимаю: не стоит судить о человеке по внешности. Но ведь судят же, так? И все это понимают.

Он был молчуном, человеком неприветливым. На вопросы отвечал, а сам никогда их не задавал. Да и отвечал-то не так, как отвечаем мы с вами. Кто-нибудь мог спросить: как дела? Хорошо, спасибо, отвечал он. И все. Привет, Сэмюэл, чем занимаетесь? Читаю, отвечал он, не отрывая глаз от книги. Никакой грубости, но нашим учителям это не нравилось. Они считали его высокомерным. Отчужденным. Вероника Стиплс, та, что погибла, та, которую он убил, как-то сказала мне, он, говорит, похож на оксфордского дона, попавшего на детский праздник, — вот это очень точно.

Вероника была моей подругой, инспектор. Подругой. Знаете, у нее ведь дети остались. Двое. Один из них тоже преподает. А Беатрис учится на учительницу. Что они должны сейчас думать? Что чувствовать?

Нет, спасибо. У меня свой есть, в кармане. Все хорошо, честно. Просто я… не знаю. Наверное, глупо себя чувствую. Все хорошо. Так о чем я говорила?

Да, о Сэмюэле. Он был, что называется, аутсайдером. С самого начала был аутсайдером. Его проще было игнорировать, чем пытаться с ним подружиться. Проще было смеяться над выходками Ти-Джея, чем щепетильничать и заступаться за Сэмюэла. Они с Ти-Джеем поцапались еще в начале терма. Сэмюэл что-то такое сказал, Ти-Джею это не понравилось, я, собственно, не знаю, что там у них произошло, по-моему, все сводилось к тому, что мужчины, они и есть мужчины. Но после этого Ти-Джей решил, что они с Сэмюэлем смертные враги, и начал мстить, унижать его по мелочам. Выглядело это довольно жалко, но, в общем, большого вреда не причиняло. Он же ребенок, Ти-Джей-то. И ведет себя как ребенок. Всегда среди детей, то в футбол с ними играет, то в баскетбол. Они называют его Ти-Джеем, не мистером Джонсом, и директор этому не противится, потому что при Ти-Джее ребятки никаких номеров не откалывают. Порядок: директор требует, чтобы был порядок, а Ти-Джей — один из немногих наших учителей, который умеет его добиваться.

Ну вот, и первое, что делает Ти-Джей: говорит Сэмюэлу, что в пятницу тот должен прийти в джинсах. Что у нас обычай такой, что все учителя в джинсах придут. Сэмюэл тогда еще не подозревал, что у Ти-Джея на него зуб отрос. Ну, может, и подозревал, но ведь он же новичок, так? И должен прислушиваться к тому, что ему говорят. И он приходит в джинсах, а директор отправляет его домой, переодеться — отправляет, точно мальчишку, поскольку учителя в нашей школе джинсов не носят, о нет, это неприемлемо, — и директору приходится самому вести утренние уроки Сэмюэла. А он их терпеть не может, особенно уроки истории. Потом Ти-Джей оставляет Сэмюэлу записку, якобы от директора, в ней говорится, что занятия, которые должен вести Сэмюэл, переносятся в другой класс, на другой этаж. И пока Сэмюэл сидит на чердаке, — мы это место чердаком называем, — пока он сидит там, ждет своих учеников, они вытворяют то, чего и следовало ожидать: орут, гогочут, может, даже стульями кидаются, пока один из них не разбивает в кровь губу и не начинает реветь. Директор все это слышит, влетает в класс, орет на них: сидите тихо, соблюдайте порядок. И естественно, обвиняет во всем Сэмюэла, думая, что тот опоздал на урок, а тот ничего ему не говорит, потому что уже понял, что происходит, и понял, что жаловаться не полагается и ябедничать на коллег тоже.

Много чего было. Глупости, ребяческие выходки. Один раз, к примеру, Ти-Джей пролил на колени Сэмюэла кофе — чашку свою опрокинул — как раз перед тем, как тому нужно было в класс идти. А в другой налепил ему на спину знак, какими учебные автомобили помечают, и Сэмюэл полдня проходил с ним по школе.

Я не смеялась. Я вообще не смешливая. А в этом и тогда-то веселого было мало, а уж теперь и подавно.

Вот из-за этого меня к нему и потянуло. Мне было жалко его, просто жалко и все. Да и таким уж уродом он не был. Не красавец, конечно, привлекательным мужчиной его мало кто назвал бы, но мне он казался симпатичным. Глаза у него были хорошие. Зеленые, почти серые. Добрые глаза, так я тогда думала. Идиотка.

В первый раз мы с ним разговорились после того случая, о котором я вам рассказала. После стычки с Ти-Джеем. Ти-Джея директор куда-то уводит, а Сэмюэл остается стоять на месте, вид у него ошарашенный, оцепенелый, если правду сказать. Все остальные примолкли, но после того, как Ти-Джей и директор ушли, начинают откашливаться, перешептываться, брови приподнимать. Прямо на Сэмюэла никто не смотрит, но все за ним наблюдают.

А я чувствую, что мне этого не вынести. Ну, неловко мне, как и ему. Знаете, он держал бокал с вином в правой руке, потом перенес его в левую. Потом бокал вернулся обратно, а левая как-то судорожно прижалась к ноге. Потом он поправляет галстук, оглядывает потолок и идет вдоль стола с закусками, но ничего с него не берет. И я останавливаю его около блюда с бисквитами.

Не обращайте на него внимания, говорю я, и он улыбается этой его удивительной улыбкой.

В точности это я себе и повторяю, говорит он, и я начинаю смеяться. Немного слишком громко и слишком радостно, и я слышу мой смех таким, каким его слышат другие, а это человеку удается не часто, верно? Жуть какая-то. Ну, я отрезаю себе кусок торта.

Он спрашивает, как меня зовут, я отвечаю, Мэгги. А вы Сэмюэл, говорю, и он кивает. Спрашивает, что я преподаю, и добавляет, только, пожалуйста, не заставляйте меня догадываться. Я говорю, простите? — а он, ничего, не важно. Музыку, говорю я. Преподаю музыку, вернее, пытаюсь ее преподавать. Он говорит, о, и кивает.

Вы любите музыку? спрашиваю я.

Я, наверное, могла бы задать ему сотню вопросов, но в голову мне пришел только этот.

Люблю, отвечает он.

А какую?

Русскую, говорит. Моцарта не люблю.

Вы не любите Моцарта? Почему?

Его слишком многие любят, говорит он. Слишком многие с восторгом рассуждают о том, какой он чудесный.

Разве это причина для нелюбви к нему? спрашиваю я. Понимаете, инспектор, мне-то Моцарт нравится. Я люблю Моцарта. И теперь еще сильнее.

Да, говорит он. Для меня — причина.

Я молчу, потому что не согласна с ним, а затевать еще один спор мне не хочется. Так что спор затевает он.

Вы со мной не согласны.

Нет, говорю я. Это не так.

Думаете, что я не прав.

В общем-то, говорю я, нет. Вернее, да. Я думаю, что вы неправы, но это не страшно. Каждый вправе иметь собственное мнение.

Я знаю, говорит он. Но каково же ваше?

Я возвращаю торт на стол. Есть его мне, вообще-то, не хочется, да и кусок я себе отрезала огромный. По моему мнению, говорю я, не стоит судить о музыке, исходя из чьих-то мнений. Если она говорит вам что-то, примите ее. Не следует отгораживаться от музыки, исходя из того, что кто-то говорит или думает о ней.

Он фыркает. Улыбается.

Что? спрашиваю я.

Вы просто обязаны так говорить, говорит он.

Как? снова спрашиваю я. Как я обязана говорить?

Так, как сказали. Вы обязаны говорить то, что сейчас сказали.

Почему? Почему я обязана это говорить?

Потому что вы учительница музыки, говорит Самуил. И должны притворятся непредвзятой.

Притворяться? По-вашему, я притворяюсь?

Возможно, говорит он. И отламывает уголок от моего куска торта.

Это мой торт, говорю я.

Я думал, он вам не нужен.

Разве я сказала, что он мне не нужен? Нужен.

Так берите его.

Теперь-то он мне зачем? И сказав это, я понимаю, что нагрубила, словно бы дала понять, что, коснувшись торта, он как-то его замарал.

Пожалуй, говорит Сэмюэл, пожалуй, мне пора. Приятно было познакомиться с вами.

Да, отвечаю я. Больше мне сказать нечего. Он уходит и, по-моему, все облегченно вздыхают, а я чувствую себя дурой.

Понимаете, это и было особенностью Сэмюэла — у него имелись мнения. Вы не замечали, что в наше время мнений ни у кого уже нет? Люди слишком много говорят и никого не слушают, да и говорят-то ни о чем. Сэмюэл казался отчужденным, потому что был молчалив, но если ты разговаривала с ним — я имею в виду, разговаривала, не просто болтала, чтобы скоротать время, — он тоже с тобой разговаривал. Слушал то, что ты говорила, действительно слушал, обдумывал услышанное и часто не соглашался с тобой, но говорил тебе то, что думал сам. Мнения его могли казаться самодовольными, или неверными, или немного пугающими — иногда, — но, по крайности, они у него были.

Знаете, что я думаю, говорю я, встретившись с ним в учительской в первый день терма. Считайте это моим мнением, вы ведь так цените мнения. Я думаю, что Моцарт был вторым по величине из всех, когда-либо живших на свете композиторов. Гением. Чайковский же был идиотом, а Рахманинов сентиментальным дураком.

А Прокофьев? спрашивает он без заминки и без удивления в голосе.

Второй ряд, говорю я. Запасной игрок. И тоже сентиментальный дурак.

Он кивает, а я прошу: вы только детям мои слова не передавайте. Если они спросят, скажите, что я и Прокофьева назвала гением.

После этого мы стали разговаривать все чаще и чаще. Никогда в компании. Никогда при посторонних. Если мы были в учительской и в нее кто-то входил, мы умолкали, просто умолкали и все. Не знаю, почему. Может быть, я думала, что он этого хочет, может, он думал, что этого хочу я. Что для меня так будет проще. Понимаете, из-за того, кем он был, из-за того, что думали о нем другие. Но мы просто дурачили сами себя. Все же знали. Все учителя знали, и директор знал, и ребятишки. Ребятишки, они почему-то всегда все знают.

Разумеется, свидание первой назначила я. Он бы этого никогда не сделал. Должна вам сказать, для этого потребовалась определенная храбрость. Храбрость и пара глотков виски из бутылки, которую мы держим под раковиной для непредвиденных случаев.

В первый раз я приглашаю его пойти со мной в кино. В «Пикчерхаусе» показывают что-то европейское, и я думаю — раз европейское, значит ему понравится. Не знаю, просто решила, что ему по душе зарубежное кино. Ну и в итоге, мне фильм нравится, а он его поносит. Называет претенциозным. А мне он кажется замечательным. Он был снят на французском, а я люблю французский язык. Такой музыкальный, такой лиричный. Я обнаруживаю, что просто слушаю его, за субтитрами не слежу, и в то, что происходит на экране, не вникаю. А он, надо полагать, за каждым словом следит, потому что потом начинает: почему они сделали это, никто так не делает, и кто вообще на свете так разговаривает? Такой аналитичный, надменно аналитичный.

Потом я приглашаю его на выставку — Караваджо, в Национальной галерее. В общем-то мне и не хочется, но я как-то неловко чувствую себя из-за того, что больше никуда его не зову, после фильма то есть. И я решаю, что картинная галерея — самое подходящее место. Понимаете, там тихо, все так чинно, да и открыта она днем, а не вечером. То есть, я даю ему понять, что нам следует остаться только друзьями.

А получается чудесно. Я чудесно провожу время. Вы разбираетесь в живописи, инспектор? Я в ней ничего не смыслю. Знаю, что мне нравится, и просто обожаю вещи, которых никогда не смогла бы создать сама. А Сэмюэл — он, оказывается, умеет писать картины. Вы знали об этом? Он художник. То есть, что это я, — он был художником. Был.

Нет, все хорошо. Правда. Я не из за этого плачу. Не из-за него. Просто, не знаю… Все это так…

Ладно. Хорошо. Сэмюэл умел писать картины. Говорил, что уже давно не пишет, но так много знал об этом, был так этим увлечен, такое получал наслаждение. А общество человека, у которого есть страсть, оно ведь очень освежает, правда? Да еще человека, о котором ты думала, что у него никакой страсти и быть не может. Ну, не то чтобы никакой, это неправильно. Я знала насчет учительства, насчет того, каким важным он считает учительство, но и понятия не имела, что есть и другое, что-то, к чему он относится с таким же энтузиазмом.

Мы остаемся в галерее до самого закрытия. Сидим, прохаживаемся, наблюдаем за посетителями. Сэмюэл такой интересный. Он говорит о картинах, о посетителях, шутит, показывает маленькие пародии — представляете: напыщенный ценитель живописи, неудавшийся актер, ставший экскурсоводом, обыватель-американец. Тогда я думала, что он просто веселится, а теперь — может, это в нем жестокость проступала.

В постель мы с ним легли всего один раз. Не в тот день, в другой, через несколько месяцев. Любовником он оказался так себе, но меня это не расстроило, потому что я и сама-то не бог весть какая специалистка по этим делам.

Вы это записали. Я то и дело забываю, что вы все записываете.

Хотя, какая теперь разница? У нас был секс, плохонький. Нам было неловко до него и неловко во время. Я была немного пьяна. Сэмюэл тоже. Пил он, обычно, мало, как и я, а тут мы целую бутылку «Шираза» выдули. Это у меня дома было, я приготовила какую-то еду, мы смотрели кино, но фильм оказался не очень хорошим, и я его выключила, поставила музыку…

Знаете что? Я не хочу об этом говорить. Давайте не будем, ладно?

В общем, мы с ним порвали. Тем все и кончилось. Я говорю «порвали», но это такое шаблонное слово, а наши отношения были какими хотите, только не шаблонными. Кроме того одного раза, в них не было ничего плотского. Мы даже не целовались. Мне как-то стыдно признаваться в этом, не знаю почему. Но это правда. Мы не целовались, не обнимались, даже за руки не держались. То есть, раз или два держались, но только когда улицу переходили или он помогал мне выйти из автобуса, в общем, такие вот глупые мелочи. И дело было даже не в этом. При нормальных отношениях ты же не скрываешь свою привязанность, как что-то постыдное, не прячешь любовника от друзей, от родных, а иногда и от себя, даже от себя самой.

Мы часто спорили. Наверное, в этом смысле наши отношения были как раз нормальными. У Сэмюэла был трудный год. Директор, Ти-Джей, да еще ребятишки. Правда, с ними я ему помочь не могла. И не пробовала, потому что у меня и возможности-то такой не было. Что они вытворяли — что они оказались способными вытворять с Сэмюэлом, — я просто понять этого не могла. Я даже не поверила бы, что такое возможно, если бы не видела своими глазами. Нет, если мы спорили, то ни о чем конкретном. Вернее, начиналось все со спора о чем-то — о Ти-Джее, к примеру, о его розыгрышах, — а кончалось спором ни о чем. Ни о чем и обо всем сразу.

Скорее всего, если бы ему не было так трудно, я порвала бы с ним раньше. Все то же самое, понимаете: жалость. Я до безнадежного плохо разбираюсь в людях, инспектор. Ведь все понимали, что он ненормальный. Почему же я-то понять не смогла?

Нет, спасибо, все хорошо. Просто, давайте закончим. Пожалуйста, давайте закончим это.

Рассердился ли он? Почему вы спрашиваете? У него и причин-то для этого не было, если вы их имеете в виду. Никаких. Я хочу сказать, он ведь этого и ожидал. Должен был ожидать. Конечно, понять, что он думает, было совсем не просто, в чем и состояла еще одна часть проблемы, но он же наверняка должен был этого ждать. Впрочем, не знаю. Сначала вроде бы не сердился, но после ему приходилось все туже, и помочь тут было нечем. Ему и раньше-то было не сладко, а становилось все хуже, хуже. Так что, может быть, в нем и нарастал гнев. Горечь растравлялась. Может, он и внушил себе, что ненавидит меня, потому что одно я знаю наверняка, инспектор, одно я вам могу точно сказать. Все говорят, что он целился в Ти-Джея, а попал в Веронику. Все так думают. Но я-то знаю. Он не в Ти-Джея целился, инспектор. Он целился в меня. Целился в меня, а убил Веронику.

Ворота были открыты; спортивная площадка обратилась в парковку, забитую грузовыми фургонами: все больше белыми, фургонами, которые были бы белыми, если бы их не покрывала корка грязи. Уборка помещений, вывоз мусора, настилка полов, канализационные работы. Мужчины в заляпанной краской одежде сидели в затененных укрытиях кабин, и сигареты, свисавшие из их загорелых пальцев, добавляли тепла к зною, которым дышали моторы, гудрон, солнце. На приборных панелях грузовиков, мимо которых шла Люсия, валялись смятые банки из-под «коки», номера бульварных газет. Она заметила краем глаза один заголовок — что-то насчет погоды, температуры и близости конца света.

На взгляды она внимания не обращала. Тень викторианского, сложенного из красного кирпича дома приблизилась и приняла ее в себя, и Люсию вдруг пробрал озноб. Она поднялась по ступеням крыльца, миновала двух полицейских, толкнула двери.

И никого не увидела. Из актового зала доносился скрежет передвигаемой мебели, глухие голоса, звуки работы, удручающе радостные, если учесть происхождение беспорядка, который там устраняли.

Люсия почти уж ушла. В школу она пришла лишь по привычке. Приходила сюда в первый день, во второй, в третий, а затем обнаружила, что не приходить не может. Однако сегодня была пятница, а в пятницу, знала Люсия, месту преступления предстояло вновь превратиться в школу.

Она почти уж ушла, но замешкалась на время, достаточно долгое для того, чтобы ее заметил директор. Сначала она решила проигнорировать его оклик, притвориться, будто не услышала, однако директор уже шел к ней от актового зала, быстро сокращая разделявшее их расстояние, и поворачиваться к дверям было поздно.

— Инспектор Мэй. — Голос директора заставил ее остановиться. Еще несколько секунд, и он подошел к ней вплотную.

— Мистер Тревис.

— Инспектор.

Улыбка директора была, как таковая, неубедительной. И примерно в такой же мере неуместной казалась его рубашка-поло — покушение на небрежность со стороны человека, привыкшего одеваться строго. Ворот и рукава ее были отглажены, пуговицы застегнуты до самого горла.

— Я уже ухожу, — сказала Люсия.

— Но, по-моему, вы только что пришли, — ответил директор. — Я видел вас в окно. Видел, как вы переходили двор.

— Я забыла, какой нынче день. Забыла, что сегодня пятница.

— Да я и сам почти забыл. Как будто каникулы уже начались. Пойдемте, я покажу вам, что у нас тут происходит.

— На самом деле… — начала Люсия, однако Тревис уже направился к залу. И она последовала за ним.

— В последнее время вы были сильно заняты, инспектор, — произнося это, директор прижал подбородок к плечу, но прямо на нее не взглянул.

— Как, не сомневаюсь, и вы.

Тревис кивнул. Вернул подбородок на прежнее место.

— Мне было бы интересно узнать, что вам удалось выяснить.

Люсия, осмотрев затылок директора, спустилась взглядом по его длинноватой шее к узким плечам. Отметила кожу, отвисавшую на локтях, прямо под обрезами рукавов рубашки, покрывавшие эти обвислости волосы того же оттенка, что седина на его голове.

— Выяснить мне удалось не так много, как хотелось бы, — ответила Люсия. Они остановились у дверей актового зала. — Но больше, чем вы, наверное, думаете.

— После вас, инспектор.

Люсия постаралась проскользнуть мимо директора, не соприкоснувшись с ним, но все же задела голую руку, которую он вытянул перед собой.

— Вы, надеюсь, не зябнете, — сказал Тревис. — Теперь даже вспомнить трудно, что значит зябнуть, вы не находите?

Зал уже очистили, помыли. Мебель, скрежет передвижения которой по вновь заблестевшим полам слышала Люсия, ничем не походила на ставшие привычными ей стулья, которые она видела здесь прежде. Рабочие рядами расставляли по залу складные парты, снабженные собственными сиденьями. При первом взгляде на эти парты никто не сказал бы, что их можно составлять в штабеля, но именно так оно и было. Штабеля, высотой в десять парт каждый, громоздились у тыльной стены зала; впрочем, они быстро уменьшались, поскольку рабочие, обступив штабель, снимали по три парты сразу и оттаскивали их в противоположный конец помещения.

— Скоро экзамены, — сообщил Тревис. — А мы отстали с учебой на две недели.

Люсия взглянула через зал туда, где висели канаты. Они исчезли. И канаты, и спортивные лестницы.

— А дети смогут сосредоточиться здесь? — спросила она. — В таком месте?

Директор сделал вид, что не услышал ее. Он крикнул рабочим, что не следует ставить парты так близко одну к другой. И, недовольно поцокав языком, снова повернулся к Люсии.

— Так вы начали рассказывать о том, что вам удалось выяснить, инспектор. Рассказывать, что позволили установить проведенные вами допросы.

— Вы спросили об этом, — ответила Люсия, — на чем наш разговор и прервался.

— То есть, это закрытая информация. И вы считаете, что мне ее доверить нельзя.

— Нет. Вовсе нет. Просто расследование еще продолжается.

Директор приподнял одну бровь:

— Это меня удивляет, инспектор. У меня создалось впечатление, что ваши изыскания уже завершились.

— Видимо, вас неверно проинформировали, мистер Тревис. Они не завершились.

— Ну что же, — сказал Тревис. — В следующий раз я буду исходить из того, что обращаться мне следует непосредственно к вам. Что не стоит слишком уж полагаться на субординацию.

— Субординацию?

— Я разговаривал с вашим начальством, инспектор. С главным инспектором Коулом. Вернее, он сам мне позвонил. И сообщил, что расследование близится к концу.

— Позвонил сам? Какая предупредительность.

— Да, это верно, — подтвердил директор. — Он показался мне очень предупредительным человеком.

Люсия повела взглядом вокруг. Увидела, как закачался один из штабелей, когда рабочие ухватились за ближнюю к нему стопку парт. Штабель собирался упасть, и упал, и Люсия съежилась от грохота, хоть и была к нему готова. Она повернулась к директору, ожидая его гневного окрика, однако Тревис даже взгляда от нее не оторвал.

— Мы собираемся провести поминальную службу, — сказал он. — В понедельник, в десять утра. Не здесь. Снаружи. На пригодной для этого части спортивных площадок. Возможно, вы будете настолько добры, что присоединитесь к нам.

— Спасибо, — ответила Люсия. — Я не смогу.

— Ну да, вы же все еще не завершили расследование.

Она кивнула:

— Совершенно верно.

Директор улыбнулся. Судя по его лицу, он что-то обдумывал.

— А скажите, инспектор, — наконец спросил он, — почему вы здесь?

— Простите?

— Я говорю о том, — продолжал он, — что у вас, похоже, есть нечто на уме.

Люсия взглянула ему прямо в глаза. И ответила, не успев подумать — стоит ли:

— Эллиот Сэмсон. — Она рассчитывала увидеть какую-то реакцию, но не увидела никакой. — Он ведь был вашим учеником, верно?

— Он был нашим учеником, инспектор. Был и остался.

— Разумеется. И вам, полагаю, известно, что с ним случилось?

— Естественно.

— Может быть, расскажете мне об этом? О вашем понимании этого события.

Снова послышался грохот — обвалился еще один штабель. Ни директор, ни Люсия не обратили на шум никакого внимания.

— На него напали. Напали и покалечили. Сейчас он в больнице. И насколько я знаю, идет на поправку.

— Он молчит. Вам это известно? Раны его залечили, но он до сих пор не произнес ни слова.

— Простите, инспектор. Я не знал, что вам поручено также и расследование инцидента с Сэмсоном. Я вижу, у вас масса работы. Что, разумеется, и объясняет вашу неторопливость.

— Я не веду это дело, — сказала Люсия. — И не вела.

— В таком случае, оно как-то связано с выстрелами в нашей школе? То, что случилось с Сэмсоном, как-то связано с этой трагедией?

— Нет. Официально не связано.

— Однако неофициально…

— Я любознательна, мистер Тревис, только и всего.

— Понимаю, — кивнул директор. В лице его обозначилась серьезность, недоумение. Люсия представила себя ученицей, объясняющей в его кабинете некий свой неблагоразумный поступок. — И чем именно, если говорить точно, возбуждена ваше любознательность?

— Ну, — произнесла Люсия, — во-первых, мне непонятна ваша реакция. Реакция школы.

— То собрание, инспектор. То злосчастное собрание. Я ведь проинформировал вас о его назначении, не так ли?

— Проинформировали, мистер Тревис. Однако мне хотелось бы знать, что вы предприняли еще. Что предприняла школа?

— А что еще мы могли предпринять? Эллиот Сэмсон учится здесь, однако этим наша причастность к произошедшему с ним и ограничивается. Если бы это случилось на территории школы, тогда, возможно…

— Это случилось на улице. На улице рядом с вашей школой. И к случившемуся причастны ваши ученики.

— А вот этого вы наверняка знать не можете. И никто не может. Сэмсон, как вы сами сказали, молчит. Свидетелей же, к сожалению, нет. Ведь показаний никто не дал.

— Показаний никто не дал, — эхом отозвалась Люсия. — Вы в этом уверены?

— Вам, разумеется, виднее, инспектор, — ответил директор, — но, насколько я знаю, свидетелей попросту не существует. Если, конечно, ваше расследование не позволило выявить кого-то из них.

— Нет, — сказала Люсия. — Пока не позволило.

Люсия была единственным в Лондоне человеком, все еще сидевшим за рабочим столом, без особой на то необходимости. Она на миг задумалась об этом. Потом прикинула, не пойти ли ей в паб, и не пошла — это была скорее умозрительная идея: пойти в паб. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз ходила в паб в том смысле, какой подразумевается этой фразой, — не в смысле события, заставляющего тебя нервничать, принаряжаться, предвкушать его. Унижающего тебя.

Следом она подумала, не позвонить ли отцу, но тут же усомнилась в том, что помнит его номер. Оправдание лучше тех, к каким она обычно прибегала. Можно было бы позвонить матери. И нужно бы. Но от одной этой мысли на нее навалилась усталость. Ощущение еще большего, чем до этой минуты, одиночества.

Это нечестно. Пожалуй, она ведет себя нечестно. Ее донимает усталость, нервное напряжение, но не стоит винить в этом человека, с которым она не разговаривала вот уже месяц. Разговор с матерью может помочь, сказала она себе. Должен помочь.

Она сняла трубку, набрала номер.

— Привет, мам.

— Люсия, это ты. А я решила, что звонит твой отец. Самое время для его звонка.

— Да, уже поздно. Извини. Я подумала, что ты, может быть, еще не легла.

— Я и не легла. Но дело не в этом. Дело в том, что его-то как раз и не заботит, легла я или не легла. Он просто звонит мне в полной уверенности, что я отвечу.

— Я перезвоню потом. Утром.

— Нет-нет-нет. Это ты. Ты же не он. Ты можешь звонить мне в любое время, сама знаешь. Господи, а ведь действительно уже поздно. Что случилось? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось. Все хорошо. Я просто позвонила, потому что, ну… Потому что мы давно не разговаривали, вот и все.

— Правда? Да, наверное. Просто, знаешь, в последнее время, когда раздается телефонный звонок, я чувствую себя так, точно кто-то выпрыгивает на меня из-за моей софы. Потому что, когда на него нападает хандра, он мне просто проходу не дает. Не дает ни минуты покоя.

— Ты же знаешь, почему это так, мам. Не потакай ему.

— Мне приходится отвечать на его звонки — просто ради того, чтобы он оставил меня в покое. Иначе все кончится тем, что он заночует на софе. Вернее, это я на ней заночую, а он — в моей постели. А потом уж не уйдет. И я никогда от него не избавлюсь.

— Ты не можешь себе это позволить, мам. И не должна потакать ему.

— Знаешь, у него появился какой-то план. Так он мне говорит. Долги… он говорит, что по долгам расплатился. Говорит, что начинает с нуля, но сможет подняться наверх, нужно лишь что-то такое, что позволит ему начать это восхождение.

— Восхождение?

— А я — его стремянка. Вот что он мне говорит. Мы прожили в браке тринадцать лет, а я только этим для него и осталась. Вещью из хозяйственного магазина.

— Нет у него никакого плана, мам. И никогда не было.

— Кстати, о браке, дорогая, как там Дэвид? Он сейчас рядом с тобой? Дай мне поговорить с ним.

— Мам. Я же говорила тебе про Дэвида.

— Да? Что ты мне говорила?

— Мы с Дэвидом разошлись. Я говорила тебе об этом.

— Нет! Когда? Ты мне не говорила. Ты никогда ничего такого мне не говорила.

— Говорила.

— Нет, не говорила. Но что случилось? Ты слишком много работаешь, Люсия. Вот в чем все дело. А мужчинам необходимо чувствовать себя нужными. Необходимо внимание. Они как пуансеттии.

— Дело не в этом, мам. Все совершенно не так.

— Ну, может быть, такова наша судьба, Люсия. Мы же с тобой хомячихи, вот кто мы такие. Знаешь, хомяки время от время находят себе пару, но ни к кому не привязываются. Однако умеют справляться с этим, совсем как мы. Наше дело терпеть, Люсия. Ты носишь фамилию Мэй, но ведь на самом-то деле ты Кристи. А мы, Кристи, умеем справляться с трудностями. Нам больше ничего и не остается.

Полчаса спустя Люсия так и сидела за рабочим столом. Нужно было написать отчет. Однако ладони ее оставались сцепленными перед клавиатурой. А глаза не отрывались от морщинок на костяшках пальцев.

Долетевшие с лестницы голоса напугали ее. Первый инстинктивный порыв Люсии был таким: выключить настольную лампу, притвориться, что ее здесь нет. Однако она заставила себя опустить пальцы на клавиатуру и вглядеться, наморщив лоб, в монитор, — так, точно на нем было нечто поинтереснее пустой страницы и мигающего курсора. Она набрала свое имя — с ошибкой. Закрыла Word и открыла окно браузера. Пальцы ее с секунду потрепетали в воздухе. Она ввела в поисковую строку Google имя Сэмюэл Зайковски, пристукнула по «вводу». И пока голоса за дверью нарастали, вглядывалась в полученные результаты, щелкала мышью по ссылке, нажимала кнопку возврата, щелкала по другой.

— Дайте мне пять минут, — произнес кто-то. — Ну хорошо, две, мать их. Две минуты это все, что мне нужно.

Люсия знала — это он. На то, что сейчас здесь появится кто-то другой, рассчитывать не приходилось.

— Тихо вы. Похоже, в конторе кто-то есть.

Люсия подняла телефонную трубку, тут же сообразила, что, если бы она и вправду разговаривала по телефону, они уже услышали бы ее голос, и вернула трубку на место. Прямо за ее спиной находилась дверь запасного выхода. И Люсия подумала: не сбежать ли? Она действительно так подумала.

— Лулу!

Галстук распущен, рубашка выбилась из-под туго натянутого поясного ремня. Щеки в красных жировичках, порождениях недожаренных гамбургеров, и даже при том, что его и ее еще разделяло двадцать шагов, Люсия знала: изо рта у него несет, как из залитой пивом пепельницы.

За ним показался сначала Чарли, потом Роб, потом Гарри.

— Уолтер.

— Лулу! — повторил он. — Ты ждала меня!

— Как суд? — спросила Люсия, глядя на Гарри, который плелся следом за своими подвыпившими приятелями. Гарри замялся и в результате потерял возможность ответить.

— Трата времени, — сообщил Уолтер. — Грёбаные магистраты.

— А что? Что-нибудь случилось?

— Две лесбиянки и пидор, вот что случилось. И что тут можно сделать?

Уолтер подошел поближе, плюхнулся одной ягодицей на угол стола Люсии. Бумажник растягивал вытертую до блеска ткань его заднего кармана.

— Кстати, о лесбиянках, — сказал Уолтер, улыбаясь своим слушателям. — Что ты тут делаешь, Лулу? Ты разве не знаешь, уже выходные начались? Коула нет, выпендриваться не перед кем.

— У тебя ширинка расстегнута, Уолтер. Ты этого не заметил?

Уолтер ухмыльнулся. Он даже глаза не опустил.

— А почему ты приглядываешься к моей ширинке, Лулу?

— Слушай, Уолтер, — сказал Гарри. — Мне выпить хочется. Забирай свои дурацкие бумажки и пойдем, ладно?

— Паб как стоял, так и будет стоять, Гарри. Не торопи меня. Видишь же, я с Лулу беседую.

Он снова повернулся к ней. Сполз со стола, обошел его. Теперь бедро Уолтера находилось в дюйме от ее державшей мышку руки. Люсия сделала над собой усилие, постаралась не отдернуть руку, но все же отдернула. Откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди.

— Видали? — произнес Уолтер. — Ширинка у меня расстегнута. Лулу раздевает меня глазами.

Чарли хохотнул. Роб тоже.

— Ты не могла бы оказать мне услугу, дорогая? Не могла бы протянуть ручку и укрыть моего дружка под застегнутой молнией?

— А зачем, Уолтер? Если он вывалится наружу, его все равно никто не заметит.

Чарли хохотнул. Роб тоже. Гарри улыбнулся.

Уолтер пододвинулся поближе. Его нога коснулась ноги Люсии, прижалась к ней. Она почувствовала, как его подошва легла ей голень, а икра прижалась к колену. Услышала, наконец, запах пива. И кислого пота Уолтера.

— Тебе не мешает принять душ, Уолтер. И отодвинь свою ногу подальше от моей.

— Ты же сказал, две минуты. Хватит, Уолтер, пойдем.

— Вы слышали? Теперь она хочет, чтобы я совсем разделся. Хочет увидеть меня голым. — Он похотливо улыбнулся Люсии. — Я приму душ, Лулу. Если ты принесешь туда мыло.

— Убери ногу, Уолтер.

— Куда прикажешь убрать? Вверх? — Он слегка приподнял ногу. — Или вниз?

Нога Уолтер соскользнула по ее ноге вниз.

— Отодвинь от меня твою поганую ногу.

— Кончай, Уолтер. Пойдем.

Уолтер прижал свою ногу к ее еще крепче, склонился к Люсии.

— Может, поцелуешь меня на прощание? — он сложил губы бантиком, зажмурился, снова открыл глаза. — Только язык мне в рот не засовывай.

— В следующий раз.

Люсия взглянула на Гарри. Тот стоял за спинами товарищей, сжимая рукой спинку стула и неотрывно глядя на Уолтера.

Люсия встала.

— Мне нужен кофе, — сказала она.

Заправив за ухо прядь волос, она обогнула стол, прошла мимо Чарли, мимо Роба, мимо Гарри, не взглянув на них. Она слышала гогот Уолтера, слышала смешки Роба и Чарли, и надеялась только, что никто из них не заметил, как ее трясет.

Мальчишки — идиоты. Все до единого. Я, типа, знаю, так говорить нельзя, нельзя говорить плохо о мертвых и всякое такое, но Донован, Донован Стэнли, был самым большим идиотом из всех.

Я не о том, что он был самым высоким. Или самым сильным. Он был самым быстрым. На язык, то есть. Он говорил такое, что и поверить было нельзя, а потом добавлял что-нибудь и ты начинала гадать, может, ты чего неверно расслышала, может, он тех первых слов совсем и не говорил. Вы понимаете, о чем я?

Внешность у него была ничего, приятная. Я, вообще-то, черные волосы не люблю, но его мне нравились. Они шли к его глазам. Синим, как у моего братика, хотя братик растет, так что они теперь карими становятся. Саманта считает, будто я в него влюблена была, ну так ничего подобного. Я тогда со Скоттом ходила, Скоттом Дэвисом, так что все равно ничего никому не сказала бы, даже если б и была немножко влюблена в Донована. А я не была. Да и вообще, он девочками не интересовался. Господи, нет, геем он не был, но девочками не интересовался, знаете, как подружками. Не обжимался с ними. Я знаю, некоторые ему дрочили, может, и он их пару раз удовлетворил. Я ему никогда не дрочила. Надеюсь, вы не думаете, что я это делала, потому что я не делала.

Ему было пятнадцать, как мне. Представляете, получить пулю в пятнадцать лет? Типа скончаться. А эта девочка, Сара, ей же еще и одиннадцати не было, верно? Черного паренька я не знала. Только Донована, да и то не очень. Он был из них троих самым старшим, но ведь тоже совсем молодой, правильно? Вел-то он себя так, точно ему уже восемнадцать стукнуло или еще сколько, хвастался, что водит машину двоюродного брата, ходит с ним по пабам, но я в это как-то не верю. Представляете, умереть еще до того, как тебе разрешат учиться машину водить? До того, как тебя в пабах начнут обслуживать.

Некоторые из малышей, так они даже рады, что Донован умер. Я знаю, мне и этого говорить не стоило, но это же правда. Донован и прочие, они все больше к малышам вязались, к первым, какие под руку подвернутся. Хотя один раз побили и шестиклассника. Джейсон, вот как его звали, Джейсон Бейли. Джейсон с ними в футбол играл, и Донован его подсек, по ногам ударил, что ли, а Джейсон обозвал его дешевкой, гребаной дешевкой. Донован и был дешевкой, на поле он вечно по ногам бил, или с судьей препирался, или еще что, но дешевкой его никто не называл, все боялись. Я слышала, они его защитными шлемами избили. Донован с дружками. Знаете, такими, как у мотоциклистов.

Хотя к учителям он никогда не цеплялся, то есть, до Бороденки — до мистера Зайковски — во всяком случае, я о таком не слышала.

Господи, как странно. Как я его только что назвала? Хотя, он же и не учитель больше, верно? И даже не Бороденка. Как странно. Странно даже думать об этом. Ну, то есть, обо всем, что случилось. Как будто кино смотришь, и знаешь, что это кино, но уже наполовину спишь и вдруг все запутывается, и ты не понимаешь, в фильме это так, или у тебя в голове, или еще где. Такое вот ощущение. Правда, я-то знаю, что это и не в кино было, и не в голове у меня, а на самом деле.

Донован взялся за Бороденку с самого первого дня. Я его все-таки Бороденкой буду называть. Ничего?

В общем, первый в терме урок истории, сдвоенный, и мы знаем, что мисс Эванс ушла, и учитель у нас будет новый. И, значит, Бороденка входит в класс, и все затыкаются, потому что с первого раза ничего же не поймешь, ведь так? Никто же не знает, на что он похож, этот новый препод. Ну вот, Бороденка в класс входит, все затыкаются, а он улыбается и говорит, здравствуйте, я мистер Зайковски. И Донован начинает смеяться. Был у него такой смех — он вроде как и смеется, и не смеется. Он вот так сжимал губы и, типа, шипел и пукал одновременно. Вот так, послушайте. Ну, не совсем так. У меня не очень хорошо получается. А у Донована получалось, и когда он так делал, все знали — сейчас он что-нибудь смешное скажет. Смешное или неприличное. Обычно и то, и другое.

Я сейчас плохие слова говорить буду, вы не удивляйтесь. Не от себя, просто передам вам, что Донован говорил. Ничего?

Шваль-как-сэр? — говорит Донован. Швальйобски? И вроде как икает посередке, так что получается «йоб». Ну, вы понимаете, что это значит. И все понимают, и начинают хихикать, а один из дружков Донована, Найджел, по-моему, тоже икает, как он, и все уже не хихикают, а гогочут просто. Бороденка пытается что-то сказать, но все уже понимают, что этому учителю, этому невзрачному дядьке с джентльменским выговором против Донована не устоять.

Зайковски, повторяет Бороденка. И поворачивается к доске, и записывает свою фамилию. У меня польские корни, говорит.

Польские, повторяет Ги, дружок Донована. Это сокращенное от Гидеон, но если назвать его Гидеоном, он потом всем будет рассказывать, что у тебя ползучий лишай. Польские, вы, значит, из тех сантехников, которые у нас рабочие места отбивают? Мой папаша говорит, что всех вас, иммигрантов, надо бы переловить и посадить в лагеря.

Вас как зовут? спрашивает Бороденка. Мне потребуется некоторое время, чтобы запомнить имена всех учеников, вот давайте с вашего и начнем.

Гораций. Мое имя Гораций.

Гораций. Бороденка заглядывает в классный журнал. А фамилия?

Гораций Моррис.

Гораций Моррис. Надо же. Что-то я здесь такого не вижу. Вы уверены, что вас зовут именно так?

Да, сэр, совершенно уверен. Гораций Моррис.

Бороденка кивает. Хорошо, говорит он. Хорошо, Гораций. Я англичанин, как и вы. Мой отец был англичанином. А дед поляком.

Тут встревает Донован. И сразу видно, что у него уже шуточка припасена.

Кем-кем был ваш дедушка, сэр?

Поляком. Он родился в Польше.

В «порше».

Не в «порше», а в Польше.

А, так вот откуда такое имя взялось. Швальйобски. Из Польши. Швальйобски.

Вы неправильно произносите мою фамилию, говорит Бороденка. Зайковски.

Швальйобски.

Зайковски.

Швальйобски.

Все это страшно смешно, потому что Донован икает каждый раз чуточку громче, как будто очень старается выговорить фамилию правильно. А Бороденка просто замолкает. Молчит и стоит у доски, кейс его лежит на столе, а сам он еще даже сесть не успел.

Швальйобски, продолжает Донован. Швальйобски. А за ним и другие начинают повторять. Знаете, типа, практикуются. И тут Донован сначала «ски» отбрасывает, а после и «шваль» и только кашляет, кашляет, й’об, йо’б, йоб, ёб. И те, кто не давится от смеха, повторяют за ним, а Бороденка просто стоит и смотрит.

Мне его даже жалко тогда стало. Но я смеялась. Я, конечно, могла бы сказать, что смеялась потому, что все смеялись, но на самом деле мне просто смешно было. Действительно смешно. Но и жалко его. Донован, он ко мне обычно не цеплялся. Большинству наших, даже его ближайшим дружкам, ну, может, кроме Ги, им всем от него доставалось, всем приходилось несладко. Ну и мне тоже, так что я знаю, каково это. Они не били девочек или еще что, просто дразнили, изводили. Меня обычно из-за моих волос. Правильно, я блондинка, и ничего тут плохого нет, так ведь они же все могли вывернуть наизнанку, все что угодно, и получалось так, что в нем нет как раз ничего хорошего. Потом, дело же не в том, что они говорили, верно? Дело просто в том, что они это говорили. А когда они начинали тебя доставать, все остальные от тебя отступались, даже лучшие подруги, и в такие дни, в такой терм, в общем, все время, пока это продолжалось… потому что для некоторых это просто не кончалось, продолжалось и продолжалось, пока, Господи, ну не знаю, наверное, пока ты ходила в школу, или пока Донован… Ну ладно. В общем, все это время тебя могли окружать люди, подруги, типа, люди, которых ты считала подругами, и солнце могло сиять, и ты могла найти в канаве миллион фунтов, и все равно чувствовала себя самой жалкой, самой несчастной, самой одинокой девочкой на свете. Вы-то в полиции служите, вас, наверное, никто никогда достать не пытался. Но уж вы мне поверьте, это больно.

В общем, я его пожалела. Теперь-то и это кажется странными. Я пожалела этого типа, а он перестрелял столько людей, людей, которые ему ничего не сделали, ну, кроме Донована, и вообще детьми были. Да и мисс Стиплс тоже была хорошая, милая. К ней тоже, я вот теперь вспомнила, пытались цепляться из-за ее фамилии, но она с этим справилась, просто отшутилась, и все.

А вот Бороденка… Он отшучиваться не стал. Да если бы и попробовал, ему, я думаю, это не помогло бы. Он вместо того, чтобы шутить, сделал одну вещь, которую вообще делать не стоило.

Но это уже потом. А пока он вроде как держится. Типа, хорошо, да, спасибо, ну хватит. Большинство ребят останавливается, нормальных ребят, но Донован с дружками, они продолжают, не так громко, не так открыто, но продолжают. Бороденка пытается заинтересовать их, говорит Ги, знаете, занятно, что вы это сказали, то, что вы сейчас сказали об иммигрантах.

А Ги икает и говорит, в иммигрантах ничего занятного нет, сэр, иммигранты это серьезная проблема, и опять икает. Настоящая чума. И икает.

Я, собственно, не об этом. Сказанное вами занятно — интересно, — в том отношении, что если мы затронем эту тему всерьез…

Нас трогать нельзя, сэр, говорит Донован. Это незаконно. И икает.

Тема, говорит Бороденка, которую мы собираемся обсудить, связана с иммигрантами и с тем, что, в сущности, все мы иммигранты, все происходим от…

Это вы меня пакисташкой называете? — спрашивает Ги, а мы все смотрим на него, типа, нельзя же так говорить, а потом поворачиваемся к Лайони, потому что она родом из Шри-Ланки, или Сомали, или еще откуда, но она, конечно, молчит, просто смотрит в парту.

Нет, Гораций Моррис, не называю. И прошу вас не прибегать к этому слову.

К какому слову, сэр? И икает.

Вы знаете, к какому.

Не знаю, сэр. Честно. Икает. Скажите мне, сэр. Произнесите его.

Произносить я его не стану и вы тоже. Если я еще раз услышу его от вас, вам придется объяснять ваши словарные предпочтения директору.

Ги затыкается и целую минуту молчит, но тут Донован начинает опять как бы кашлять, момент он выбирает прекрасно и делает это все громче и почти уж в открытую. И получается у него похоже на… Ладно, я не стану повторять это слово. Но вы его себе представляете, правда?

В общем, Бороденка садится, приподнимает брови и делает такое лицо, знаете, какое учителя делают, — типа, вы тут свое время попусту тратите, не мое. Сидит, значит, приподняв брови, но толку-то, икота становятся все громче, а икающих все больше. Я тоже икнула, как все. Один раз. Саманта, она рядом со мной сидела, первой начала, только рот рукой прикрывала. Ну, и никто ее, кроме меня не услышал. Я-то икнула, как надо, а у Саманты получалось что-то вроде «Лиззи!», и Донован посмотрел на меня, усмехнулся, мне тогда все это казалось смешным, но после нет, не казалось. После я пожалела, что вообще это сделала.

Ну вот, сидит он какое-то время за столом. Сидит и минуту или две смотрит так, точно знает, что делает, типа, думает, что знает. Но ничего же не прекращается. Икота, то есть. Нормальные ребята уже остановились, но Донован, Ги, Скотт, Найджел, вся их шайка, они не останавливаются. Так что Бороденка, посидев еще немного, встает и говорит, хватит, довольно, и на Донована при этом смотрит, а Донован просто поднимает перед собой ладони. Понимаете, Донован и Ги, они на одной стороне класса сидят, а Скотт и Найджел на другой, так что, когда Бороденка смотрит на одну парочку, он другой не видит. Он как-то пытается всех их взглядом поймать, но сразу начинает походить на ребенка, который сидит на теннисном матче и никак за мячом уследить не может.

И кто-то из них что-то бросает. Не знаю что, но мокрое. И это мокрое попадает Бороденке в щеку, прямо над бородой. И с таким звуком. Представьте, как вы зачерпываете из лужи полную ладонь грязи и бросаете ее в стену. Вот такой получается звук.

Реакция Бороденки: вот от чего все только хуже стало. Конечно, его это потрясло. И вас бы потрясло, верно? Если бы в вас чем-нибудь запустили, а вы бы и не заметили, как оно летит. Он вскрикивает. Голос у него и так-то не низкий, а вскрикивает он вообще, как ребенок, как девочка. Даже я бы смутилась, если бы издала такой звук, понимаете? Просто и не знаю, получится у меня, как у него? Нет, у него даже визгливей вышло. Погодите. Нет, еще визгливей. Видите, у меня не получается. Мало того, Бороденка еще и дернулся, как иногда дети из спецкласса, те, у которых не получается управлять своими руками-ногами. Примерно так.

Мы хохочем. Все. И вы бы расхохотались, поверьте. Просто не удержались бы.

Наверное, смеемся мы очень громко. И до того-то все громко было, а теперь получается еще и долго. Думаю, потому мисс Хоббс и пришла. Постучала в дверь, ответа ждать не стала и вошла. И спрашивает, значит, мистер Зайковски, у вас все здесь в порядке? Ваш шум за два класса слышен.

Нет, ее голос я передать не могу.

Ну а он, в общем, стоит красный, как банка «коки». Не знаю, от злости, от смущения или просто задохнулся, но только, какого цвета у него кожа, даже сквозь бороду видно. А потом уходит. И ничего хуже, если честно, сделать он не мог. Мисс Хоббс стоит, одна рука на косяке, другая дверь придерживает, а Бороденка говорит, извините, хватает свой кейс, повторяет, извините, и уходит. Просто уходит. А Донован я вижу его лицо. Не знаю, ждал ли он, что Бороденка уйдет, но пока мы все сидим, наполовину онемевшие, Донован рукой ему вслед взмахивает.

И говорит, до свиданьица, сэр. При мисс Хоббс, при всех.

— Он не жертва, Люсия. С тем, что он жертва, никто не согласится. — Филип предложил ей сигарету. И помрачнел, когда Люсия покачала головой. — Давно?

— С Нового года.

— Надеюсь, ты хотя бы не бегаешь трусцой? Ты похудела. Терпеть не могу, когда люди бросают курить и начинают бегать трусцой. Это дурно сказывается на их здоровье. И на экономике.

— Ты только не обращай на меня внимания, — попросила Люсия.

— Не могу. Мне будет казаться, что я тебя подстрекаю.

— Да все в порядке. Мне это не мешает. Так что кури.

Однако Филип уже вернул портсигар в нагрудный карман рубашки.

— Ты же понимаешь, о чем я, верно? Человек убил троих детей. Детей, Люсия. Убил их учительницу. Мать. Даже «Гардиан» назвала Зайковски чудовищем.

— Он не был чудовищем, Филип. То, что он сделал, чудовищно, но сам он чудовищем не был. И с каких это пор ты стал читать «Гардиан»?

— А я и не стал. Ее читает один из наших помощников адвоката. Вернее, читал. Я изыскал возможность уволить его.

— Ну, это ты ему услугу оказал. А может, и спас его душу.

Филип снова достал сигареты.

— Я просто подержу одну в руке. Закуривать не буду, обещаю.

Люсия махнула рукой:

— Как хочешь.

Она наблюдала за тем, как Филип открывает портсигар, извлекает из него сигарету, укладывает на ладонь. Сигарета выглядела ее частью, такой же как мизинец.

— Хорошо, возможно, чудовищем он не был, — сказал Филип. — Возможно, был просто сумасшедшим. Возможно, его свела с ума эта жара. И возможно, она и на тебя подействовала.

Выходные оказались, как и обещал прогноз погоды, тягостными. Солнечный свет, пробиваясь сквозь испарения и пыль города, ослабевал, однако эта дымка походила на одеяло, наброшенное поверх и без того уж не по сезону толстого покрывала. Никаких естественных дуновений в садике Филипа не было. Их не было нигде. Впрочем, Филип создавал свои собственные. Он и Люсия сидели под большим солнечным зонтом на террасе, сложенной из каменных плит, между которыми не пробивалось ни единой травинки, террасе, сидели в тиковых, недавно покрытых лаком креслах и на каждого было направлено по вентилятору. Придя сюда, Люсия покорила хозяина за расточительство, однако теперь его выдумкой наслаждалась. Впервые за несколько, как ей казалось, недель она не ощущала маниакальной потребности принять душ, переодеться и обриться налысо. Она ощущала уют. Уют и легкое опьянение.

— Останься на ленч.

Люсия покачала головой:

— Не могу. Мне нужно поработать.

— Ты хочешь сказать, тебе нужно принять решение.

— Это одно и то же, — ответила Люсия. И допила остававшееся в ее бокале вино.

— Ну, по крайней мере, выпей еще, — он протянул руку к бутылке.

— А кофе у тебя нет?

Филип поднес к губам сигарету, однако спохватился и, взглянув на не зажженный кончик, поморщился.

— Кто же пьет кофе в такую погоду? А ну-ка.

Он вынул бутылку из ведерка со льдом, подержал немного, дав нескольким каплям упасть с нее, и протянул бутылку через стол.

Люсия накрыла свой бокал ладонью.

— Нет, правда. Хватит. Еще и двенадцати нет.

— А ты вставай пораньше. По времени Филипа дело уже к вечеру идет.

— Мне пора. Извини. И за то, что свалилась на тебя, как с неба, и за то, что вот так убегаю.

— Люсия, дорогая. Какая ты стала скучная. Не куришь, до полудня не пьешь. Разве так можно? Тебя этому в полиции обучили?

Люсия встала:

— У тебя прелестный дом. И садик прелестный.

— Люсия, — Филип сунул сигарету в губы, пошарил по карманам в поисках спичек. Нашел. И, виновато пожав плечами, чиркнул одной, наполнил дымом легкие. — Присядь на минуту, Люсия.

Выдыхая дым, он склонил голову на бок, однако стоявший за его спиной вентилятор погнал дым на Люсию — так, точно она сама потянула его к себе. Люсия села, вдохнула дым.

— Ты спрашивала о моем мнении. Профессиональном мнении.

Она кивнула:

— И ты мне его сообщил.

— Верно, однако позволь мне произнести заключительное слово. Дела не существует, Люсия. Королевская прокурорская служба его не примет. Твой главный инспектор тоже. И твои усилия пропадут зазря, ты только дурочкой себя выставишь всем на показ. Каковой ты и являешься, — прибавил он, разгоняя ладонью дым, — однако это тайна, известная пока только мне и тебе.

— То есть, ты советуешь мне помалкивать.

— Au contraire[5]. Мне бы и в голову не пришло советовать тебе что-либо. Я всего лишь гадаю.

— И о чем же ты гадаешь, Филип? — она скрестила на груди руки.

— Я гадаю, Люсия, вправду ли речь у нас идет о том, о чем она, как ты полагаешь, идет. И не идет ли она, в действительности, о чем-то другом.

— Например? О чем еще она может идти?

— Этого я не знаю. Например, о том, что у тебя был в детстве песик по кличке Сэмюэл. Или о том, например, что ты ощущаешь внутреннюю связь с этим чудовищем, — извини, с этим мужчиной, — поскольку читала те же книги, что и он.

Люсия разняла руки, уронила ладони на колени, снова сунула под мышки.

— Смешно. Я делаю это — думаю об этом, — потому что у меня такая работа, вот и все. Это моя работа.

— Твоя работа состоит, строго говоря, в том, чтобы выполнять указания начальства.

— Ты же так не думаешь. И я это знаю.

Филип пожал плечами:

— Возможно. Но я думаю, что это дело тебе следует закрыть.

Люсия снова поднялась из кресла.

— Скорее всего, я так и поступлю. Мне еще нужно подумать, но — скорее всего. Спасибо. За вино и за совет. Я пойду.

Провожая ее к двери, Филип спросил о Дэвиде. Долго же он с этим тянул, подумала Люсия.

— У него все хорошо, — сказала она. — Я так думаю. Собственно, даже уверена.

Филип поцокал языком, обнял Люсию рукой за плечи:

— Наверняка же есть кто-то еще. Скажи мне, что есть кто-то еще.

— А почему он должен быть?

— Потому что ты слишком молода для одиночества.

— Молодой я была, пока мне не стукнуло тридцать.

— В таком случае, ты слишком стара для одиночества.

— Это ты стар. И одинок.

— Как ты смеешь. Мне еще и шестидесяти нет. Кроме того, я молод душой. А одиноким становлюсь лишь по собственному почину.

Люсия остановилась, поцеловала его в щеку.

— Стыдно, Филип. Развращаешь молодых людей.

— Они адвокаты, дорогая. Барристеры. И, как ты изволила очаровательно намекнуть, им все равно уготован ад.

До больницы Люсия добралась уже в поздние часы дня, но все-таки раньше, чем собиралась. Она спустилась на станцию подземки «Тернем-Грин», пересекла Лондон, села в свою, стоявшую у ее дома машину, доехала до школы и, затормозив у тротуара, по меньшей мере час просидела в машине. А, возвращаясь назад, остановилась на Боу-роуд у «Макдоналдса» и получила из окошка для водителей жареную картошку и молочный коктейль. Она собиралась съесть картошку на парковке около своего дома, но не смогла. Позже, уже катя к больнице, она вдруг поняла, что вся машина пропахла дешевым жиром, запах этот нагонял тошноту пополам с голодом. Она пожевала немного резинки — мягкой, безвкусной, согревшейся в кармане, — и желудок взмолился, чтобы ему дали, наконец, хоть какой-то еды.

Подходя к палате Эллиота, Люсия пожалела, что отвергла предложение Филипа остаться на ленч. Воображение рисовало ей лосося, салаты, что-нибудь этакое, с клубникой, на десерт. Они могли быи сейчас еще сидеть на террасе — тремя бутылками вина на свете стало бы меньше, а горячечный городской закат окрашивал бы их воспоминания в сентиментальные тона. Однако в какой-то миг Филип снова спросил бы о Дэвиде, а Люсии не хотелось думать о том, от чего она еще не отошла так далеко, чтобы просто думать о нем — и все. Вопросы Филипа и вино обратили бы ее ностальгию по прошлому в меланхолию и, осознав это, она порадовалась тому, что у Филипа не осталась. А вот выпить шоколадный молочный коктейль ей все-таки следовало, да может и картошки немного съесть.

Армированное стекло ведущей в палату двери холодило щеку Люсии. Она различала постель и на ней Эллиота, он сидел распрямившись, но склонив голову. Рядом с ним сидела женщина, глядевшая, как и он, на свои руки. Женщина была похожа на Эллиота. Нет, не совсем так. Волосы ее были того же цвета, что у Эллиота. Они, да еще одинаковость поз и делали их похожими. Быть может, мать и сын молились. Возможно, подумала Люсия, именно этим они и занимаются.

Надо войти, сказала она себе, но осталась стоять, вглядываясь в мальчика. В его губы, сомкнутые так же непреклонно, как при прежних ее визитах сюда. Так, словно доктора, накладывая швы на рану мальчика, заодно зашили ему и рот.

Женщина что-то говорит, поняла вдруг Люсия, она различила голос, но не слова. Потом в поле зрения Люсии появился, заслонив койку, кто-то еще — плечи, затылок — и она отпрянула от стекла, не желая, чтобы ее заметили. И все-таки, надо войти.

— Инспектор Мэй, не так ли?

Люсия отступила от двери.

— Доктор, — сказала она. — Доктор Стейн.

— Вы вернулись. Не думал, что увижу вас снова.

— Нет, я… Да. Вернулась.

— Знаете, сегодня у мальчика последний день. Утром мы его выпишем. — Доктор протянул руку к двери, сказал: — После вас.

Дверь отворилась, Люсия шагнула на порог, отец и мать Эллиота обернулись.

— Простите, я не хотела никого побеспокоить, — сказала Люсия. Она помедлила на пороге. Покивала всей палате сразу. Улыбнулась.

— Я все же предпочел бы, чтобы вы беспокоили моих пациентов лишь в отведенное для посещений время. — Доктор повел рукой вперед, предлагая ей войти. Пока они пересекали палату, доктор обогнал ее, заговорил с родителями Эллиота — бодро, уверенно, — а родители, хоть они и отвечали на его вопросы, смотрели только на Люсию.

Она остановилась в нескольких шагах от койки. Ей хотелось, чтобы лицо ее было извиняющимся, чтобы оно выражало доброту и участливость, и говорило о том что она вовсе не желала показаться бесцеремонной, однако, чем дольше она стояла, стиснув челюсти и сжав губы, тем отчетливее понимала, какой неискренней и туповатой, скорее всего, выглядит. Следовало сказать что-то, но она позволила молчанию затянуться слишком надолго. Теперь придется ждать, пока родители не спросят, кто она, — или пока доктор Стейн не представит ее, а он делать это явно не собирался.

— Прекрасно, — говорил доктор. — Все прекрасно. Швы сделали то, чего мы от них ожидали, а вот повязку вашу, молодой человек, мне придется сменить. Будет немного больно.

Люсия, наконец, откашлялась и собралась произнести хоть что-то, но не успела — доктор снял закрывавший ухо Эллиота бандаж. И она впервые увидела рану. Мочка уха у Эллиота отсутствовала. Мальчик даже не поежился, поежилась Люсия.

— Простите, вы кто?

Это спросила мать Эллиота. Люсия посмотрела на нее, потом на отца. Потом на мальчика — он явно наблюдал за ней, но быстро отвел взгляд.

Доктор Стейн поднял голову:

— Я думал, вы знакомы.

— Нет, — сказала Люсия. — Мы не знакомы. Я Люсия. Люсия Мэй. Из городской полиции.

— Из полиции? — мать Эллиота повернулась к мужу.

— У вас есть новости, — сказал тот. — Есть у вас какие-нибудь новости?

— Нет, — ответила Люсия. — Простите. Я пришла не поэтому.

Отец Эллиота посмотрел на доктора Стейна, надеясь получить объяснения. Но таковых не последовало.

— Тогда зачем вы пришли?

— Я кое-что принесла, — ответила Люсия. Она открыла пакет, который держала в руке, залезла в него. — Вашему сыну.

— Что? Что вы ему принесли?

— Это книга, дорогой.

— Я вижу, что это, Фрэнсис. Но почему вы принесли моему сыну книгу? — Он взглянул на мальчика, однако Элиот даже не шелохнулся. Двигались только его глаза, проводившие книгу, которую Люсия опустила на койку.

— Это «Хоббит», — сказала Люсия. — Ты, скорее всего, уже читал эту книгу. Просто, я подумала, что она сможет тебе помочь.

С секунду все молчали. Люсия разгладила пакет, начала складывать его.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела вам помешать.

Она кивнула Эллиоту, его матери, стараясь не встречаться глазами с отцом. Потом сунула пакет в карман и повернулась к двери, чтобы уйти. Пакет зашуршал в кармане, и это едва не помешало ей услышать тихий голос Эллиота:

— Спасибо.

Люсия повернулась к нему. Родители и доктор во все глаза смотрели на мальчика. Эллиот так и сидел, потупясь. Пальцы его правой руки лежали на книге.

— Пожалуйста, — произнесла Люсия. — Надеюсь, книга тебе понравится. Если понравится, скажи мне об этом.

Отец Эллиота нагнал ее в коридоре.

— Кто вы? — спросил он. — И почему вы здесь?

Мимо них скользнула по стеночке медицинская сестра. Люсия посторонилась. Отец Эллиота тоже.

— Что-нибудь произошло? Есть что-то такое, о чем вы можете нам рассказать?

Люсия покачала головой:

— Это не мое дело, мистер Сэмсон. Мне просто хотелось подарить Эллиоту книгу, вот и все.

— Не ваше дело? Что значит, не ваше? И почему вы приносите моему сыну книги, если это не ваше дело? Почему вы вообще приносите моему сыну книги?

— Я услышала о том, что с ним случилось. И… не знаю. Подумала, что книга сможет поднять ему настроение.

Отец Эллиота уже улыбался, однако никакой веселости в лице его не проступило.

— Поднять настроение? А знаете, что, по-моему, сможет поднять ему настроение? Арест шпаны, которая сделала с ним это. Посадите их. Постарайтесь, чтобы они никогда больше его не тронули. Вот тогда вы поднимете ему настроение.

— Я прекрасно понимаю вас, мистер Сэмсон, честное слово. Но все не так просто. Насколько мне известно…

— Только не говорите мне, что свидетелей нет. Я больше и слышать об этом не желаю.

— Прошу вас, мистер Сэмсон. Я не веду это дело. И не могу помочь вам, как бы мне ни хотелось. Возможно, если вы поговорите с констеблем Прайсом…

Отец Эллиота усмехнулся.

— Прайс. Прайс слабоумный. Идиот.

— Он просто старается делать свое дело.

— Херня. Насколько я могу судить, никто здесь своего дела не делает. Ни один из вас. Вы тратите время на покупку подарков, а Прайс сидит и размышляет о том, как бы ему половчее вытащить из жопы палец, который он в нее засунул.

— Мне пора, мистер Сэмсон. Я думаю, что мне лучше уйти.

Люсия на шаг отступила от него. А разворачиваясь, закрыла глаза и едва не столкнулась еще с одной сестрой. И, пробормотав извинения, пошла по коридору.

— Держитесь от моего сына подальше. Слышите? Вся ваша чертова орава. Держитесь от моего сына подальше!

Люсия, не отрывая глаз от пола, прибавила шагу.

Они насрали в его кейс.

Не спрашивайте меня, когда, не спрашивайте, как. Но они это сделали. Я видел. Лучше бы мне было не видеть, Богом клянусь — однако, когда он открыл кейс, я сидел с ним рядом.

Тут-то я и услышал, один-единственный раз, как он выругался. Обычно в учительской народу набивается, как в субботу на стадион. И у нас есть ящик, в который каждый, кто выругается, обязан денежки класть, хотя проку от него… Предполагается, что эти деньги должны идти на благотворительность, в какую-то там больницу или в хоспис, но не думаю, что там хоть пенни из них когда-нибудь видели. Мы из него поворовываем. Учителя. Знаете, на мороженое, на печенье, в этом роде. Мне, наверное, не стоило рассказывать вам об этом, верно? Этак я, пожалуй, добьюсь того, что вы всех нас пересажаете. Имейте в виду, особо усердствует Джанет, секретарша директора. Если собираетесь кого арестовать, арестуйте ее.

Но вот Сэмюэл. Я ни разу не слышал, чтобы он матерился, ну, то есть, до того дня. Слов его я повторять не буду, да и вряд ли его стоит за них винить. Чего уж там наелся этот мальчишка, одному богу известно. Но я дерьма такого цвета отродясь не видал. Иначе точно в больницу загремел бы. А уж куча была такая… Он, должно быть, несколько дней это добро копил. О запахе не говорю, запах вы сами представить можете.

Сэмюэл, как увидел это, аж подскочил, точно на тарантула или еще на кого наткнулся. Подскочил, своротил стол, и кофе, там много чашек стояло, все сразу и залило. Нас ведь немало по креслам сидело, понимаете, кофейный стол у нас большой, ну мы и проверяем за ним контрольные, а кто-то «Таймс» перелистывает или «Сан», в общем, каждый чем-нибудь да занимается. Я, например, книгу читал, которую мне из Штатов прислали. Про рынок ценных бумах, облигации, акции. Называется «Как инвестировать вашу зарплату, заработать кучу денег и уйти на покой, пока у вас еще вся жизнь впереди». Что-то в этом роде. У меня двоюродный брат Фрэнк в Миннесоте живет, вот он мне ее и прислал. Уверяет, что заработал за шестнадцать месяцев сотню тысяч. Долларов, конечно, но все-таки. Он, вообще-то говоря, без пяти минут слабоумный, а я как-никак экономику преподаю, верно? Ну и подумал, если уж он сумел, так это, наверное, нетрудно.

Да, кофе. Везде кофе. Все начинают орать, стонать, Иисусе-Христе то, да черт побери это. Но я-то видел, то, что увидел он, видел, как дерьмо вываливается на пол, под стол, видел лицо Сэмюэла и теперь смотрю на дерьмо и оторваться не могу. Другие его не видят, зато запах слышат. Викки, Викки Лонг, она у нас театральное дело преподает, Викки его первой учуяла. Ну и задирает она подбородок, раздувает ноздри и начинает давай поводить ими по всей учительской, точно двустволкой. Очень у нее сценично получается. И принюхивается, этак, короткими очередями, — шмыг-шмыг-шмыг. А за ней и другие то же самое. Воздух носом втягивают. Все как один. Шмыг-шмыг-шмыг. Я-то к этому времени уже носом в рубашку уткнулся, поэтому все они шмыгая, пялятся на меня… Я говорю, нечего на меня смотреть, я не при чем, и тут Сэмюэл его поднимает.

Мог бы и блюдцем зачерпнуть или еще чем. В газету завернуть. Лежал же на столе номер «Сан», а эта газетка только для таких дел и годится, верно? Но Сэмюэл почему-то считает это излишним. Просто наклоняется и поднимает дерьмо с пола, как будто это ручка, которую он обронил. И держит перед собой. Теперь-то уж все его видят. Видеть-то видят, а понять ничего не могут. Они ведь что видят? Сэмюэла Зайковски, странного человечка с мягкой бородкой, который стоит посреди учительской и держит перед собой суточной зрелости дерьмо.

А я и говорю: это у него в кейсе лежало. Он его в кейсе нашел.

Потому что, не скажи я этого, уж и не знаю, что бы сделали все остальные. Завизжали бы и удрали, половина из них. Однако Сэмюэл на мои слова никак не реагирует, просто стоит и смотрит на то, что держит в руке. И мне почему-то начинает казаться, что сейчас он этим добром в меня запустит. Чтобы я, значит, поймал. Не знаю уж, почему. Он не запустил, конечно, да он и не стал бы делать такое, однако когда рядом с тобой стоит человек, а в руке у него здоровенный кусок дерьма, полагаться на удачу как-то не хочется, верно?

Ну а мы таращимся на него, все остальные. Вернее, я таращусь, Викки таращится, а Крисси Хоббс. Матильда и Джордж те отвернулись. Не хочется им на это смотреть. Да нам и всем не шибко хочется, но как я уже говорил, штука эта вроде как притягивает внимание.

Крисси, та первой опомнилась. Сейчас, говорит. Я что-нибудь принесу.

А Викки говорит, не держите его, Сэмюэл, бросьте. Оно в кейсе было, повторяю я. Кто-то подсунул его в кейс. А Сэмюэл молчит.

В общем, ему почти повезло. Люди, которые находились тогда в учительской, были хорошие люди, добрые. Друзьями Сэмюэла я бы их не назвал. Так у него друзей и не было, кроме Мэгги, а Мэгги тем еще другом оказалась. Друзьями Сэмюэла они не были, но они ему помогли бы. Прибраться. Кейс очистить. Они помогли бы.

Почти повезло. Но тут Теренс объявился.

Я зову его Теренсом. Ти-Джеем звать отказываюсь. То есть, в глаза-то Ти-Джеем зову, потому что мне лишние сложности без надобности. Для него это важно, ну так и пусть радуется своему прозвищу. Вряд ли он так бы уж радовался, если бы знал, как расшифровывают его ребятишки. Тронутый Джонс, вот как. Я как-то раз услышал это, но притворился, что ничего не заметил. Тухлый Джем. Потому они и называют его Ти-Джеем. Он думает, — это оттого что все его любят. Думает, что и я его люблю. Любить я его не люблю, но что тут можно поделать? Я же работаю рядом с ним. Должен с ним как-то ладить. Потому что иначе и всем остальным несладко придется.

Вы ведь уже разговаривали с Теренсом, так? Значит, примерно представляете себе, как он тогда мог прореагировать. Стало быть, входит Теренс, Сэмюэл стоит, где стоит, и все еще держит это счастье на ладони. Крисси шурует в кухонном закутке. Нашла там полиэтиленовую сумку и тазик для мытья посуды и пытается понять, что из них лучше подойдет. Я уже отодвинулся в сторонку, стою со всеми прочими по другую сторону стола. Мы поворачиваемся к Теренсу, он видит наши лица, потом все снова поворачиваемся к Самуилу.

К бедному засранцу.

Бедный засранец: что я такое говорю? Он же убийца. Мне все время приходится напоминать себе об этом. Он убийца. Застрелил троих детей. Убил учительницу, ни в чем не повинную женщину. А я этого типа жалею. Этого психованного дефективного маньяка. Веду себя так, точно он сострадания заслуживает.

Что это такое значит?

Ну, я думаю, ничего удивительного тут нет. Если бы он не сделал, что сделал, то, может, даже и заслуживал бы. Сострадания. Люди, с которыми вы разговаривали, жалели его. Теперь-то, конечно, не жалеют.

Теренс об этом всем разболтал. Учителям-то ладно, они бы так и так узнали. Теренс разболтал ребятишкам. Он же у кое-кого из них в друзьях ходит, — и в слишком близких, если вас интересует мое мнение. Ему хочется быть одним из них, просто приятелем, понимаете? А он здесь вовсе не для этого, ведь так? В общем, на то, чтобы понять, чтобы сообразить, что случилось, у него уходит пара секунд, потому как все мы разом начинаем лопотать какую-то бессмыслицу. А поняв, он решает, что это страх как смешно. Вроде даже жалеет, что сам до такой шуточки не додумался. Ну и рассказывает все своим маленьким друзьям, те пересказывают другим и минут через шесть-семь история разносится по всей школе. Чего Донован и добивался. Оно конечно, доказать, что это выходка Донована, никто бы не смог, но это точно был он. Даже если исполнителем оказался Гидеон, идея принадлежала Доновану.

Я после этого переговорил с Сэмюэлом. Мы знали, конечно, что ребятишки изводят его, но ведь надо же где-то и черту провести, границу, верно? Я не взялся бы указать где, не смог бы ткнуть пальцем и сказать: вот здесь. Однако нагадить человеку в кейс… Такого терпеть нельзя. Черту, да. А где она проходит, шут ее знает, может это вообще линия горизонта.

Иди к директору, говорю я. Расскажи ему, что творится.

Сэмюэл лишь головой покачал. Я пробовал, говорит. Уже пробовал. И пытается уйти, но я хватаю его за руку.

Когда? спрашиваю. Что ты ему сказал?

Он этак плечами пожимает. Да не многое, говорит. Ничего конкретного. Сказал, что мне трудно. И не один раз сказал.

И?

И все.

Но что тебе директор-то ответил? Он же должен был что-то ответить.

Ответил, что всем трудно. Что работа учителя вообще трудна.

Сэмюэл, говорю я, этого мало. Тебе следует рассказать ему про… про это. Вообще про все. Он что-нибудь предпримет. Обязан предпринять. И я пытаюсь пошутить, говорю, по крайности, теперь у тебя есть, что ему предъявить, верно? Вещественное доказательство номер два, ваша честь.

Сэмюэл вроде как задумывается. Не смеется, конечно, но словно бы обдумывает мои слова. И я решаю, что он все же сходит к директору, поговорит с ним, однако он этого так и не сделал. И кончается все тем, что мне приходится вынудить его завести этот разговор.

Сидим мы с ним в учительской. Где-то после ленча. Когда, я точно не помню. Может, в ноябре. Или в декабре. Я, Сэмюэл и Джордж, правда, Джордж потом куда-то ушел, так что остались только мы с Самуилом. Размышляем о чем-то своем, читаем, и тут в двери появляется директор.

Джанет? — спрашивает он и входит в комнату. Смотрит на меня. Вы не видели Джанет?

Я отвечаю, нет, извините, не видел, а он кривится — точно уверен, что вообще-то я ее видел, да только сказать не хочу, ему на зло. Делает еще пару шагов, заглядывает в кухню. Секунду-другую он стоит к нам спиной, а я даже подумать ничего не успеваю, просто киваю Сэмюэлу. И шиплю: давай, Сэмюэл, скажи ему. И локтем его пихаю.

Сэмюэл встает. Смотрит на меня. Я вижу, он пытается набраться решимости, но время-то уходит, кухню директор обозрел и уже направляется к двери, вот-вот уйдет.

Я состраиваю рожу, однако Сэмюэл только головой качает. Я откашливаюсь, как будто сказать что собираюсь, и, не знаю, может, этот звук как-то подталкивает его, что ли, не знаю. Он произносит: директор. Произносит так, точно это слово застряло у него между языком и зубами и приходится его выталкивать. Директор, повторяет он.

Директор останавливается, поворачивается. А я тоже встаю и бормочу, мол, прошу прощения, и проскакиваю между ними на кухню, вроде как кофе сварить собираюсь. Во всяком случае, надеюсь, что именно так это и выглядит. Впрочем, директор, — он либо забыл о моем присутствии, либо оно его особо не волнует. Скорее всего, не волнует. Я мог бы развалиться в одном из кресел с «кокой» и попкорном, ему бы и это было без разницы.

Директор, повторяет Сэмюэл, и Тревис говорит, мистер Зайковски. В чем дело?

Могу я поговорить с вами? Очень коротко?

Коротко? — повторяет Тревис. И смотрит на часы. Потом оглядывается на дверь.

Видите ли, у меня возникла проблема. И я надеялся… думал, что, возможно… надеялся, что вы сможете мне помочь.

Тревис вздыхает. Я его из кухни не вижу, но отлично представляю, как он делает круглые глаза. Проблема, говорит он. Ну, разумеется. Вряд ли я мог ожидать чего-то другого.

Сэмюэл мнется. И какое-то время просто молчит.

Ну же, мистер Зайковски? Не томите.

Я… у меня неприятности. С детьми.

Директор снова вздыхает. Неприятности, повторяет он. Неприятности какого рода, мистер Зайковски? И с какими детьми?

А Сэмюэл, козел дурной, считает, что имен никаких называть не следует.

Не важно с какими, я вовсе не ожидаю…

Если оно не важно, мистер Зайковски, то почему вы сочли возможным привлечь к нему мое внимание? Я, как вам, вероятно, известно, довольно занятой человек.

На миг Сэмюэл теряется. Смотрит директору за спину, встречается со мной глазами. Я киваю. Дважды.

Они нагадили в мой кейс.

Это говорит Сэмюэл, вернее, выпаливает.

Что они сделали?

Нагадили. В мой кейс.

Кто именно нагадил в ваш кейс?

Я не видел, кто это делал. Видел только результат. Собственно, он у меня и сейчас перед глазами стоит.

Так вы его сберегли?

Нет-нет-нет. Я его не сберегал. Его забрала Кристина Хоббс. Завернула в бумагу и унесла.

Мистер Зайковски. Теперь директор пощипывает себе переносицу. Не могли бы вы оказать мне услугу и начать ваш рассказ с традиционного для всякого повествования момента?

Это напрочь сбивает Сэмюэла с толку.

С начала. Начните, если можете, с начала.

Сэмюэл так и поступает. Рассказывает Тревису об икоте, о матерных словах, говорит, что в некоторых классах проводить уроки стало попросту невозможно. Рассказывает, что ему ставят подножки, что его толкают, оскорбляют, травят, плюют ему в спину. Рассказывает, как изуродовали его велосипед, как с него украли сиденье и вспороли шины. Рассказывает о рисунках на стенах, о записках, которые он находит в своем ящике для корреспонденции, о посланиях, которые получает по электронной почте. Снова повторяет, что кто-то из детей справил нужду в его кейс. А затем падает, как человек, физически изнуренный, в кресло, а директор стоит и смотрит на него сверху вниз.

Сколько вам лет, мистер Зайковски?

Сэмюэл поднимает на него взгляд. Двадцать семь. На прошлой неделе мне исполнилось двадцать семь лет.

Что же, поздравляю. Вы отметили ваш день рождения? Купили торт?

Простите, я не уверен, что…

Не суть важно. Вам двадцать семь лет. Прекрасный возраст. Не зрелости, но взрослости. Вы ведь взрослый человек, мистер Зайковски?

Да. Да, я взрослый.

Рад это слышать. А ваши мучители. Сколько лет им?

По преимуществу одиннадцать. Кое-кому десять.

Пусть даже пятнадцать. Или шестнадцать. Возможно, четырнадцать.

Верно. Да. Я бы сказал, что так.

Вам не кажется, что здесь присутствует некое несоответствие, мистер Зайковски? Не кажется, что здесь что-то не так?

Сэмюэл кивает, говорит, да, директор, кажется. Однако они нагадили в…

В ваш кейс. Да, мистер Зайковски, вы уже упоминали об этом. И что же?

А я вижу, Сэмюэл уже жалеет, что сел. Директор мужчина рослый, он прямо-таки нависает над ним.

И что же? — повторяет Тревис. Чего вы ожидаете от меня? Возможно, мне следует вызвать виновных в мой кабинет, заставить их извиниться перед вами, пообещать, что в дальнейшем они будут вести себя хорошо. Возможно, мистер Зайковски, вам хочется, чтобы я попросил их отстать от вас. Возможно, вы полагаете, что это вам поможет.

Нет, говорит Сэмюэл. Разумеется, нет. Никакой необходимости в…

Или, возможно, мистер Зайковски, — вот это, пожалуй, мысль хорошая, — возможно, мистер Зайковски, вам следует потратить недолгое время на обдумывание задач, которые стоят перед вами, как перед служащим нашего учреждения. Вы учитель, мистер Зайковски. Я уже обращал ваше внимание на этот факт, но, похоже, вы о нем позабыли. Вы учитель, а это означает, что вы преподаете, руководите классом и поддерживаете в нем порядок. Поддерживаете порядок, мистер Зайковски. Насаждаете дисциплину. И не позволяете мальчишке четырнадцати лет, который через двенадцать месяцев будет либо стоять в очереди за пособием по безработице, либо воровать чужие деньги, брать над вами верх. Не удивляйтесь, мистер Зайковски. Вы не назвали имен, однако в этом никакой необходимости не было. Мне известно все, что происходит в моей школе. Я всеведущ. Донован Стэнли — подонок. Однако ему осталось провести здесь всего несколько месяцев. И в течение этого срока я не намерен тратить время либо силы, да и вообще уделять какое-то внимание чему-либо столь омерзительному и ничтожному, как говно этого мальчишки.

И директор уходит. Не оглядываясь ни на Сэмюэла, ни на меня.

Я стою, где стоял. Держу в руке чайную ложку и стою. Смотрю на Сэмюэла. Наблюдаю за ним. Понимаю, надо что-то сказать, а что именно, не знаю. Что я могу сказать?

Ну и не говорю ничего. Да Сэмюил мне и шанса такого не дает. Он поднимается из кресла, берет свою сумку, укладывает в нее книги, пересекает учительскую, даже не взглянув на меня ни разу, распахивает дверь и уходит.

Вот так все и было, инспектор. Так все было и ничего после этого не изменилось. Я-то думал, что Тревис все-таки что-нибудь предпримет. Что эту его небольшую речь он произнес перед Сэмюэлом в воспитательных целях. Ну знаете, как армейский старшина, норовящий сделать из солдат настоящих мужиков. Но он ничего не предпринял. Он действительно говорил то, что думал. Ничего он не предпринял и ничто не изменилось.

Хотя нет, это не верно. Кое-что изменилось. К худшему. Я в то время не думал, что такое возможно, но так оно и было, это точно. Вам ведь о футбольном матче уже рассказывали, верно?

— Это шутка. Вот что это такое. Шуточный отчет.

Она промолчала. Она пока вообще не сказала ни слова.

— Ну хватит, Люсия. Прервите мои страдания. Покажите мне настоящий отчет. Этот просто-напросто смешон, материал для водевиля, покажите мне настоящий, в котором сказано все, что нам нужно.

Это она могла. Главный инспектор о том не знал, но она могла. Отчет находился у нее дома, в компьютере, вернее, в его корзине. А на рабочем столе Люсии покоилась стопка листов — распечатка, приговоренная к уничтожению, но еще не отправленная в измельчитель. Мало того, в кармане у нее лежала флешка все с тем же отчетом.

— Вы же понимаете, о чем я. Об отчете, в котором сказано, что случившееся было трагедией, Зайковски душевнобольным, а оружие представляет угрозу для общества.

Она переменила позу. Вздохнула. Вернулась к прежней.

— И может быть, что-нибудь о социальных службах. О том, что они должны были, могли, в состоянии были сделать.

Она сохраняла спокойствие. Заставляла себя сохранять.

— А вот этот будет стоить мне репутации. Вам же он будет стоить работы.

На плече инспектора сидела муха. Люсия видела, что он ее не замечает, но муха там сидела.

— Я дам вам еще одну поблажку, Люсия. — Он поднял папку. Муха улетела, папка последовала за ней и, описав в воздухе дугу, плюхнулась в мусорную корзину. — Вы поспешили. Это показывает вас с хорошей стороны. Если помните, я предоставил вам время до ленча. Раньше ваш отчет мне не понадобится.

— Вы его уже получили.

— У меня опять чешутся губы, Люсия. И вся нижняя челюсть — чешется. Ее покалывает. Знаете, для меня это что-то вроде предсказания плохой погоды. За тем исключением, что на нас надвигается не просто плохая погода. Ливень из жидкого дерьма. Вот что нас с вами ожидает: льющее сверху дерьмо.

— Зубная паста, — сказала Люсия.

— Что?

— Попробуйте зубную пасту. От ваших болячек. Я где-то читала, что она помогает.

— Какая именно?

— Не знаю. Об этом там не говорилось.

— Паста ведь бывает разных сортов.

— Да. Я как-то не подумала. Но там об этом ничего написано не было.

— Я чищу зубы отбеливающей. Жена покупает отбеливающую пасту.

— Я бы ею пользоваться не стала. Хотя попробовать, может, и стоит. В статье об этом не было ни слова.

Несколько секунд главный инспектор молча смотрел на Люсию. Не отрывал от нее взгляда, бродя пальцами по столу. Потом пальцы нашли, что искали, и Коул опустил взгляд, чтобы взять ручку и записать что-то на клочке бумаги. Клочок он сложил и сунул в нагрудный карман.

— Все, о чем я прошу, — сказала Люсия, — это возможность поговорить с ними. Это нас ни к чему не обяжет. И дальше никуда не пойдет, если мы решим на этом и остановиться.

— Люсия. В три часа я должен явиться с докладом. Только и всего. Осталось шесть часов. Пять с половиной. Там будет суперинтендент. Комиссар Столичной полиции. Может, даже министр внутренних дел пожалует. Так что, поверьте, это обязывает нас ко многому.

— В таком случае, скажите им, что нам требуется еще какое-то время. И больше ничего не говорите. Не поддавайтесь им.

Главный инспектор усмехнулся. Усмехнулся, потом поморщился, провел кончиками пальцев по подбородку Теперь он смотрел на Люсию так, точно она причиняла ему боль.

— Не поддавайтесь, — повторил он. — Это кому, министру внутренних дел?

Люсия пожала плечами:

— Всего лишь до тех пор, пока я не переговорю с Королевской прокурорской службой. Не представлю ей все свидетельства. И не смогу убедить ее, что они дают основания для возбуждения уголовного дела.

Коул рассмеялся, однако на сей раз изобразить веселье даже не попытался.

— Какие свидетельства, инспектор? Какое дело?

— Вы видели расшифровку моих записей. Прочли то, что мне рассказали. Грант, преподаватель экономики. Секретарша директора. Школьники. Вы знаете, что произошло на футбольном матче.

Коул ослабил свой и без того не туго затянутый галстук. Наклонился вперед, уперся локтями в стол, при этом в глаза главного инспектора ударил узкий луч солнца.

— Закройте эти чертовы жалюзи, — попросил он.

Люсия встала, подошла к окну, выполнила его просьбу.

— Треклятое солнце. Треклятая жара. Из-за нее все эти штуки и происходят. И ничего мы тут поправить не можем. В такой стране, как наша. Когда стоят холода, мы замерзаем. Когда наступает жара, варимся заживо.

— Просто позвольте мне поговорить с ними. И посмотреть, что они скажут.

— Я знаю, что они скажут, инспектор. Могу и сам вам это сказать. Они скажут, что дела не существует. Что не существует улик. Скажут, что не хотят обращаться в суд и ставить под удар свою репутацию, карьеру, совесть, наконец., преследуя судебным порядком школу.

— Вы не знаете этого наверняка.

— Знаю, инспектор. Знаю. Сколько вы работаете в управлении, восемнадцать месяцев? А я восемнадцать лет. Так что не рассказывайте мне, что я знаю и чего не знаю.

Люсия вдруг обнаружила, что рука ее сжимает в кармане флешку. Она выпустила флешку из пальцев, вынула руку.

— Школа могла предотвратить случившееся, — сказала она. — И должна была предотвратить.

— Школа является жертвой, Люсия. Школа — это трое погибших учеников и одна погибшая учительница. Школа — это рассказы убитых горем родителей на страницах «Мэйл», с первой по двенадцатую. Школа — что особенно важно, заметьте, — это треклятое правительство.

— Школа — работодатель. И не более того. Она обязана отвечать за то, что в ней творится. Школа.

— Кто вы, на хер, такая, а, Люсия? Кто вы, на хер, такая, чтобы решать, кому за что следует отвечать?

— Но в этом и состоит моя работа. Разве нет? Я полагала, что моя работа состоит именно в этом.

— Ваша работа — по кусочкам собирать картинку. Отыскивать кусочки и укладывать их на место. А не раскидывать по комнате лишь потому, что в вас взыграли гормоны и вам нужно сорвать на ком-то зло.

Люсия скрестила руки. Потом разняла их, уперлась ладонями в бедра. Она гневно смотрела на Коула. Коул гневно смотрел на нее.

— Итак? — спросил он.

— Итак? Что «итак»?

— Собираетесь вы переписать отчет? Собираетесь оказать нашему управлению, мне, себе, наконец, такую любезность?

— Нет, — ответила Люсия. — Не собираюсь.

Коул глянул на лежавшую в мусорной корзине папку. Покачал головой.

— Спрашиваю в последний раз, Люсия. И больше спрашивать не буду.

— Я уже ответила — нет, — сказала Люсия. — Сэр.

— В таком случае, откройте вон ту дверь, хорошо?

— Хотите, чтобы я ушла?

— Я не просил вас уйти. Я просил открыть дверь.

Люсия перешла кабинет, положила ладонь на ручку двери. Оглянулась на Коула.

— Открывайте.

Она открыла.

— Уолтер! — рявкнул Коул. — Вы здесь? Уолтер!

Дверная рама заслоняла Люсию лишь наполовину. Все, кто находился в офисе, повернулись к ней. Уолтер сидел за своим столом, положив на него одну ногу. Услышав крик шефа, он выпрямился. Увидел Люсию. Ухмыльнулся.

— Уолтер! Подите сюда. Тащите сюда свою пухлую задницу. Уолтер! Он идет?

Люсия кивнула. Она смотрела, как Уолтер пересекает офис. Проходя мимо нее, он подмигнул. Зацепил ее локтем. Локоть скользнул по ее груди, Люсия отпрянула. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Обхватила себя руками.

— Что такое, шеф?

— Что у вас сейчас на руках? Чем вы занимаетесь?

— Да ни чем особенным. Мы с Гарри собирались…

— Забудьте. Чего бы вы там ни собирались, отмените это.

— Но проблемо. А в чем дело-то?

Уолтер начал заправлять в брюки выбившуюся рубашку. Люсия смотрела ему в спину, смотрела, как он протискивает ладони под ремень, как поддергиваются вверх, открывая непарные носки, штанины. Она отвела взгляд, попыталась встретиться глазами с главным инспектором. Не получилось. И Люсия опустила взгляд на ковер, на пятно, находившееся в нескольких дюймах перед ее ступнями.

— Люсия решила подпортить мне жизнь. Подпортить жизнь нашему управлению.

— Да?

— И мне нужно, чтобы кто-то выправил положение. Нужно, чтобы это сделали вы.

Коул выбросил вперед ногу, пнул мусорную корзину. Отчет Люсии разлетелся по полу.

— Вот, — сказал Коул. — Возьмите эти бумажки. Соберите, прочитайте и все перепишите. Если не сообразите сами, что там следует изменить, попросите совета у Люсии.

Уолтер нагнулся, подобрал с пола листы отчета. И прежде чем выпрямиться, оглянулся на Люсию, оскалив зубы и скользнув глазами по ее оголенным ниже колен ногам. Люсия отвернулась.

— Но проблемо, — повторил Уолтер. — Сколько у меня времени?

— Отчет нужен мне к часу дня. И, Уолтер, не пытайтесь произвести на меня впечатление. Мне не требуются изыски, ясно? Вы знаете, что мне требуется.

— Так точно, шеф!

— Ну а вы, — главный инспектор взглянул на Люсию. — Вы на сегодня свободны, гуляйте. Если хотите, можете гулять до конца недели. Вы все испортили. Я дал вам шанс, а вы все испортили. А теперь, вы оба: пшли вон из моего кабинета.

Она поехала в школу. Ничего другого придумать не смогла, вот и поехала. Она знала, что там сейчас поминальная служба. Тревис сказал, что служба начнется в десять. Была уже четверть одиннадцатого.

Парковка оказалась заполненной, спортивные площадки тоже, в единственное найденное ею на улице свободное машина не помещалась. Пришлось отъехать на два квартала. Кондиционер в «гольфе» сломался и, выйдя на тротуар, Люсия обнаружила, что ее блузка липнет к спине. Она медленно двинулась к школе. Подойдя к воротам, постаралась привести себя в порядок. Подула на лоб. За воротами были расставлены указатели. Поглядывая на них, Люсия, миновала парадное крыльцо и прошла вдоль боковой стены к спортивным площадкам.

Ее остановил наголо обритый мужчина в темных очках. Спросил кто она. Люсия ответила ему тем же вопросом.

— Охрана, мадам.

— Чья охрана?

Мужчина оглянулся на помост. Там стояли директор школы, Кристина Хоббс и бородатый толстяк, в телевизоре выглядевший куда более рослым.

— Тяжелый у него сегодня день.

— Простите, мадам?

Люсия показала свое удостоверение, и охранник ее пропустил.

Она встала под деревом. Еще один громила в костюме некоторое время наблюдал за ней, потом наклонил голову, поднес палец к наушнику. Люсия сцепила перед собой ладони.

Тревис произносил речь. Благодарил всех пришедших, благодарил почетных гостей, благодарил семьи тех, кого убил Зайковски, благодарил даже журналистов, теснившихся в отведенном для них загончике, в стороне от чистой публики. Люсия стояла за рядами стульев, ближе к их левому краю. Первого ряда она не видела, но по кивкам директора поняла, что именно там они и сидят: родители Сары, родители Феликса, муж и дети Вероники Стиплс. Родители Донована? В этом она сомневалась.

Тревис приступил к молитве. Люсия, скользившая взглядом по рядам школьников, их матерей и отцов, этого не заметила. И не сразу заметила, как склонились головы тех, кто сидел прямо перед ней. Она тоже уронила подбородок на грудь, однако глаза закрывать не стала. И постаралась отключиться от слов. Ей не хотелось слушать — не столько молитву, сколько голос, ее произносивший.

Когда молитва завершилась, кто-то захлопал. К нему присоединились другие, правда, не многие. Хлопки смущенно замерли, люди поднялись со стульев. Но с места не сдвинулись. Затем директор сошел с помоста, и толпа начала расходиться.

Люсия осталась под деревом. Дети проходили мимо нее быстро, но взрослые не торопились — словно любое подобие спешки означало неуважение к происходящему. Спустя какое-то время площадка опустела. Люсия слышала, как включаются двигатели автомобилей, слышала, как приглушенные поначалу разговоры набирают силу, как в здании за ее спиной перекликаются избавившиеся от необходимости соблюдать декорум дети. И наконец, убедившись, что в поле зрения нет никого, кто мог бы узнать ее, вышла из-под дерева.

Она не сразу сумела понять, что кажется ей странным. Потом сообразила: исчезли тени. Земля выглядела однотонной, небо лишилось синевы. Люсия подняла голову: небо заволакивали настоящие тучи, почти бесцветные, но нисколько не похожие на привычную дымку, которая опускалась на город под вечер. Солнце исчезло, не просто зашло за тучу, не потонуло, как уличный фонарь, в пелене тумана — солнца не было вовсе. И ни один участок неба не выглядел более светлым, чем остальные.

— Может, все-таки гроза соберется. — Это сказал громила, первый. Он стоял рядом с Люсией и глядел в небо. Так и не сняв темных очков.

Люсия взглянула туда, куда смотрел он. Покачала головой.

— Не думаю, — сказала она. — Не так сразу.

Нет-нет. Я понимаю. Такая у вас работа, инспектор. Вы всего лишь выполняете свою работу.

Извините мою жену.

Да, конечно, но все-таки. Это же никогда не помогало. И не помогает. По-моему, жена просто забывает, что она — не единственная, кому приходится тяжело. Забывает, что я тоже любил Сару. Я же ее отец. Что бы ни значилось в ее свидетельстве о рождении, я — отец Сары и всегда им буду.

Шесть лет. Сьюзен — мать Сары — и я, мы прожили вместе шесть лет.

Нет, его Сара не знала. Он бросил их, уехал куда-то за море. Ей тогда было всего месяц или два. Сьюзен говорит о нем, что он не был мужчиной настолько, чтобы оказаться способным менять подгузники. Да она с ним все равно не осталась бы. Нет, вы не о том думаете. Просто это было ошибкой, вот и все. Их отношения, то, что Сьюзен забеременела, — все было ошибкой. И как оказалось, лучшей, какую она когда-либо совершила.

Господи. Вы только посмотрите на меня. Хуже, чем Сьюзен, ей-богу. Да, извините, спасибо. У меня ни одного нет. Пора начинать носить их с собой, верно?

У меня здесь фотография. Вот. Это она. В Литтлхэмптоне. Тут вот пляж, его почти не видно. А мороженое-то, посмотрите. Больше ее самой. Там дождь сыпал, но она потребовала мороженого. Был конец лета. А лило тогда с мая по сентябрь. Вы, наверное, уже не помните. Не то, что в этом году. Совсем не то.

Звучит, наверное, смешно, но знаете, что, по-моему, помогло бы? Дождь. Я думаю, дождь смог бы помочь. Знаете, как в книгах, в кино, если кому-то плохо, непременно идет дождь. А то и гроза, если вот-вот случится что-то ужасное. У этого есть какое-то название, верно? У такого использования погоды. Я думаю, если бы лил дождь, дул ветер, если бы небо проявляло какие-то чувства, думаю, это нам помогло бы. Мне и Сьюзен. Потому что сейчас нам кажется, что миру нет до нас никакого дела. Он не сочувствует нам. Солнце безжалостно. Жестокое, резкое. И жара. Жара не ведает сострадания. Ты сидишь, думаешь о том, что произошло, пытаешься усмотреть в нем какой-то смысл, а на самом-то деле, думаешь только о жаре, о том, как тебе жарко. Вот мне и кажется: если бы шел дождь, это помогло бы. Дождь похож на слезы.

Глупо, я понимаю. Нерационально. Я все повторяю себе, будь рациональным. С той же погодой. Она же не живое существо, не настроена против нас. Просто ты так ее воспринимаешь. Так чувствуешь.

У вас, наверное, дел по горло. А я разболтался, простите.

Да, я благодарен за это. Все были так добры. Хотя Сьюзен сейчас очень трудно. Она ни с кем не разговаривает. Ну, вы и сами видели, какая она. Она со всеми такая. С друзьями, с родными. С журналистами, они совсем недавно оставили нас в покое. Хотя что я говорю. Они оставили палисадник перед нашим домом, вот что они сделали. Но так и торчат на улице.

Ну да. Выходит, вы их видели. Там и фургончик иногда стоит. Думаю, если где-то стрясется что-то еще, их отзовут. И тогда они уже не вернутся. Сьюзен из дома вообще не выходит. Даже шторы в нашей спальне не раздвигает. А большую часть времени она там и проводит. В спальне. Или в комнате Сары. Иногда она в ней сидит.

Так что с людьми приходится разговаривать мне. Вообще иметь с ними дело. Да я и не против. Все-таки, занятие. И все были так добры.

Похороны в этот уик-энд. Тут были сложности, потому что они же пересекаются с другими. С другими похоронами. А присутствовать на них хотят очень многие. Все больше дети, но и учителя тоже. Пришлось вести переговоры и теперь все они назначены на разное время. Сару похоронят первой. Крематорий называется Ислингтонским, хотя, на самом-то деле, он находится в Финчли. И Феликс, убитый мальчик, тот что помладше, с ним тоже там прощаться будут. Второго, его, кажется, Донованом звали, похоронят, насколько я знаю, в земле. Где-то на юге. Про учительницу не знаю. Вероника, так? Про нее я не знаю.

Вы верите в Бога, инспектор? Нет, не отвечайте, извините. Я спрашиваю потому, что для себя так пока этого и не решил. Мне сорок семь лет, а я все еще не решил. Понимаете, нам нужно что-то выбрать. Я о похоронной церемонии говорю. А я к этому не готов. Я только что лишился дочери. Ей было одиннадцать лет, она погибла. Я пытаюсь организовать ее похороны, и этот человек, директор похоронного бюро, — очень приятный человек, я его ни в чем не виню, — но он спрашивает меня: есть ли у вас какие-либо культурные или религиозные предпочтения, о которых нам следует знать? А это все равно, что спросить, верю ли я в Бога. У вас только что убили дочь — верите ли вы в Бога? Может, он и не это имел в виду, может мне так показалось. Я ему ответить не смог. Я агностик — это ведь правильное слово? Я вечно путаю эти слова, произношу одно вместо другого. Сьюзен воспитали в католической вере. А Сару мы в церковь не водили, потому что Сьюзен хотела, чтобы она сделала выбор сама. Так что я ему не ответил. Сказал, что должен обсудить это с женой.

А мы с ней о вере вообще не разговариваем. Такое мы приняли решение. Не упоминать о Боге.

Музыка. Я и насчет музыки не уверен. Сара любила «Битлз». Просто обожала. У нее был CD, — думаю, «величайшие хиты». А может и два CD. Один, по-моему, в синем конверте. И один в красном. И только эта музыка из ее комнаты и доносилась. Дверь могла быть закрытой, но музыка проникала сквозь стены, сквозь пол. А ведь все их песни каждый наизусть знает, верно? так что не важно было, различаешь ты слова или нет. Ты слышишь мелодию, слышишь Пола Маккартни и обнаруживаешь, что подпеваешь ему. И по тому, какая песня звучит, можешь сказать, какое у девочки настроение. Если ей было плохо, она снова и снова ставила «Элеонор Ригби». Если злилась на меня и Сьюзен, — «Желтую подводную лодку». Не знаю, почему. Наверное, думала, что нам она не нравится. Мне-то она как раз не нравится. Не знаю, как Сьюзен, а мне нет. Хоть я и хотел бы услышать ее сейчас.

«Через вселенную». Вот что будет звучать на ее похоронах. Вам это не кажется неуместным? «Через вселенную» и еще «Пенни-лэйн». «Пенни-лэйн» Сара любила больше всего.

Вам не надоела моя болтовня? Простите.

Хотя какое там «простите». Если бы вы мне позволили, я бы так целый день и балабонил.

Вы очень добры, но вам, наверное, хотелось задать мне какие-то вопросы. Вы же не просто поболтать со мной пришли.

Нет-нет, спрашивайте. Я действительно не против.

Ну, не знаю, что вам сказать. Она ведь всего первый год там училась, пробыла в этой школе не долго.

Нет, никаких сложностей. Она была очень умненькая. И трудолюбивая.

Да, ей нравилось. По-моему. Ну, насколько ребенку вообще может нравиться школа.

Нет, о нем она никогда не упоминала. Наверное, он преподавал в ее классе. Думаю, что преподавал.

С директором, да, несколько раз. Собственно, я с ним вчера разговаривал. О задуманной им поминальной службе. День он пока не назначил, но хотел знать, что я о ней думаю. Ну, так, в принципе. Я сказал ему, что мысль, по-моему, хорошая. Хотя, вообще-то, не знаю. То есть, не знаю пойдем ли мы на нее. Скорее всего, не пойдем. Из-за Сьюзен, да и вообще. Но я сказал директору, что мы будем признательны ему за такой жест, даже если сами не придем. Что он поможет другим. Как это называется у американцев? Знаете, когда ты доходишь до точки, в которой можешь перестать думать о прошлом, с которой можешь идти вперед.

Да, вот именно. Не уверен, что мы до нее когда-нибудь доберемся, но надо же думать и о других детях, правильно? Тех, которые все это видели. Которые потеряли друзей.

Вы ведь, наверное, были в школе?

Ну, значит, и приношения видели. Цветы, записки. Ленты. Поразительно, правда? Какое количество людей может затронуть всего одна жизнь. Это иногда помогает. Я чувствую себя виноватым, но ведь помогает же: знание, что горюешь не ты один. По-другому, конечно, и в большинстве своем по другим причинам, но, тем не менее, люди горюют. Вы ведь знаете, что говорят о горе. Все-таки, в старых пословицах есть своя правда, верно? Кроме одной, которая о том, что время все лечит. Вот в ней я никакой правды не вижу.

Ах да, директор. Мне он всегда казался достойным человеком. Знаете, говорит так правильно, даже хмыкает правильно. Работе его, должен сказать, не позавидуешь. Работа нелегкая, даже при нормальных обстоятельствах. Но, наверное, справлялся он с ней хорошо, потому что в наше время за школами присматривают очень внимательно, так? А его школа всегда была на хорошем счету. Одна из первых по всем показателям. Потому мы в нее Сару и отдали. И сюда переехали по той же причине.

Нет, спасибо. У меня еще тот остался. Все в порядке.

Знаете, интересно, что вы об этом спросили. Насчет школы. Потому что, знаете, что сказал мне один мой знакомый? Он сказал — вернее, они сказали, знакомый и его жена, — они сказали, — Сьюзен при этом не присутствовала, и я задним числом этому даже рад, — в общем они сказали: ты должен подать на них в суд. На школу. Представляете? Сказали, что я должен судиться со школой. За то, что она приняла его на работу. Отдала в его руки наших детей, так они сказали. За то, что не разглядела его настоящей сути — так что ли? Не знала того, чего никто знать и не может.

Потому что никто же этого знать не мог, верно? Никто не мог предсказать того, что случилось. Того, что он сделал. Думаю, вам это известно лучше, чем мне. У вас же есть доступ к связанным с ним документам, так? Ко всем этим полицейским спискам, регистрам. По ним он был чист, верно? Никакого преступного прошлого. Мне об этом директор сказал. Заверил меня, что школа ничего сделать не могла. Сказал, что у него было что-то вроде вендетты с одним из учеников, а Сара просто подвернулась ему под руку. Что это несчастье, трагедия, но случившееся было игрой случая, отклонением от нормы. Проявлением непостижимой воли Господней.

Я с ними с тех пор больше не разговаривал. С теми знакомыми. Думаю, они сказали так от потрясения. Это же обычная первая реакция человека, верно? Попытаться найти виноватого. Говорят, это чисто английская черта — потребность отыскать виновного, козла отпущения, но я думаю, все мы таковы. Это черта всего лишь человеческая. Конечно, и у меня случаются такие мгновения. Что уж тут скрывать, иногда и я не выдерживаю. И знаете, чего мне тогда хочется? Нет, это понятно, это вы знаете, но кроме этого, знаете, чего? Мне хочется, чтобы он остался в живых. Потому что тогда я смог бы поговорить с ним. Вот почему. Мне хочется, чтобы он был жив, и я смог бы расспросить его… Не знаю, о чем. Наверное, о том, почему он это сделал. Хотя я не думаю, что он смог бы ответить. Мне кажется, если бы он был человеком достаточно рациональным для того, чтобы ответить на такой вопрос, то просто не сделал бы того, что сделал.

А иногда мне хочется, чтобы он был жив, и я смог бы убить его.

Нет, это не правда. Конечно, не правда.

Думаю, я веду себя так же, как те мои знакомые. Ведь тяжело же, верно? Когда происходит что-то ужасное, а винить в нем некого. Или когда не остается того, кого можно винить. Вы понимаете, о чем я говорю? Всегда же легче справиться с болью, если ты можешь обратить ее в гнев, выплеснуть ее, если можешь обвинить кого-то, кого угодно, даже тех, кого и винить-то не в чем.

Вы понимаете, о чем я?

Люсия оказалась права. Тучи набухали и набухали, но легче от этого не становилось. Просто начинало казаться, что в комнате, и без того уже душной, перегретой, закрыли окна. Тучи неподвижно стояли над городом. И после полудня стемнело задолго до наступления вечера. А безсолнечный вечер обратился в беззвездный. И ночь оказалась ничуть не прохладнее дня.

Люсии не спалось. Обычно эти слова означали для нее, что она спала, но урывками, по часу, может быть, по два за раз. Но в эту ночь, в ночь после поминальной службы, она не спала вовсе. Лежала на простыне, норовившей исцарапать ее, лежала, накрывшись углом одеяла, за который она держалась лишь потому, что ей нужно было за что-то держаться, вжималась потной головой в подушки, казавшиеся только что освободившимися от чьей-то головы, даже когда Люсия переворачивала их. Она пыталась убедить себя, что в Лондоне не спит сейчас никто, что вся страна бодрствует, что все в ней ощущают такое же неудобство, такую же усталость, что и она. Пыталась, но убедила лишь в том, что никогда уже больше не заснет, а люди, которые будут утром говорить «да мы вообще глаз не сомкнули», на самом-то деле спят сейчас, но урывками, по часу, может быть, по два за раз.

А на следующий день ни одного не выспавшегося на вид человека она в участке не встретила. Ее коллеги выглядели не более усталыми и взлохмаченными, чем обычно. Она же, глядя на свое лицо, отражавшееся экраном компьютера, стеклом в двери кабинета Коула, зеркалом женской уборной, видела какую-то подделку, написанную на истертом, растрескавшемся холсте и подмалеванную тушью для ресниц. Она пила кофе, зная что уже выпила его слишком много. Ее томила жара, раздражение и от кофе ей становилось жарче, а раздражение только усиливалось Тучи же так над городом и стояли.

Она старалась не думать о Зайковски. Не думать о школе, о Тревисе. Прибралась на своем столе, разложила бумаги по папкам. Очистила в электронной почте ящик входящих сообщений, убрала документы с рабочего стола компьютера. Но потом увидела Уолтера, услышала его гогот, учуяла запах его малосильного дезодоранта — и этого зрелища, звука, запаха хватило, чтобы напомнить ей обо всем. Она послала Коулу электронное сообщение. Ей хотелось увериться, что под отчетом — изуродованным отчетом, отчетом Уолтера — не стоит ее имя. Ей вдруг пришло в голову: такое вполне может произойти, и захотелось убедиться, что нет, не произошло. Она знала, это не имеет никакого значения, но убедиться все же хотела. Обвинила в этом желании кофе и отпила новый глоток.

Коул не ответил, а ожидание его ответа утомило Люсию еще сильнее. Впервые с начала службы в полиции, Люсия пожалела, что у нее нет никакой бумажной работы. Ей требовалось занять чем-то руки, — а чем их займешь? Коул, передавая ей дело Зайковски, освободил ее от всех остальных. Теперь он отнял у нее и это дело, и Люсия осталась ни с чем.

Она постаралась изобразить занятость. Трудно, однако, изображать занятость, одновременно поглядывая на Уолтера, прислушиваясь к его словам, да еще и стараясь усесться так, чтобы можно было краем глаза видеть дверь кабинета Коула, или проходя мимо этой двери и неприметно для других медля у нее. Чего ей хотелось сильнее всего, так это войти в кабинет, и задать несколько вопросов, и услышать ответы, узнать, что случилось с ее делом, что сказал суперинтендент, комиссар, министр внутренних дел. И пока она играла в эти игры, ей все сильнее хотелось отмотать время на двадцать четыре, на сорок восемь часов назад и написать свой отчет заново, написать его лучше, заново представить все дело, представить точнее. И вручить Коулу отчет попозже, когда ему только одно и осталось бы — принять его.

Люсия снова достала папки с посвященными делу бумагами, принялась перечитывать их. И, читая показания свидетелей, проникалась все большим сознанием своей правоты, все большей обидой. Она нашла в ящике своего стола желтый маркер, стянула со стола Гарри зеленый. И, читая, размечала документы — подчеркивая желтым то, что могло пригодиться обвинению, зеленым — то, чем воспользовалась бы защита. Желтая черта, снова желтая, никакой, потом опять желтая и еще желтая. Люсия пила кофе. И время от времени стягивала зубами колпачок с зеленого маркера и обводила предложение, иногда абзац — не потому, что считала это по-настоящему необходимым, но скорее из желания убедить себя в собственной честности.

В обеденный перерыв она купила сэндвич, съела половину. Выпила воды, чтобы избавиться от привкуса кофе, но, вернувшись на рабочее место, снова налила себе большую чашку.

Желтый маркер понемногу выдыхался. Люсии хотелось помахать размеченными документами перед носом Коула и сказать: ну, теперь вы видите? Я была права, а вы нет. Впрочем, маркер все не пересыхал. А она уже ждала этого. Проводила им двойные линии, рисовала на полях звездочки, а маркер не пересыхал. Всякий раз, берясь за зеленый, она оставляла желтый не закрытым. Люсия сознавала, что нарушает заданные ею же правила, но остановиться уже не могла.

Пока не добралась до конца одних показаний и не обнаружила, что разметила их только зеленым маркером. Она перечитала эти показания снова, держа наготове желтый, но обнаружила лишь еще одно место, которое, пожалуй, стоило бы обвести зеленым. То же самое произошло и со следующими показаниями, и с теми, что шли за ними. И хотя желтый маркер лежал на столе Люсии не закрытым колпачком, зеленый отказал первым. Люсия выругалась. Сначала она обвинила Гарри в том, что он купил какую-то дешевку, потом подумала, что, может, маркер просто уже отработал свое, а потом решила, что занимается пустым делом. Она сложила документы в неровную стопку, бросила их в ящик стола. И обвела глазами офис в поисках Коула. Или хотя бы Уолтера.

— Ты не меня ищешь, лапушка?

Оказывается, он стоял за ее спиной. Заглядывал ей через плечо, а она и не заметила.

— Размечтался, — ответила она. А следом, возненавидев себя еще до того, как произнесла первое слово, попросила: — Подожди минутку, Уолтер. Что происходит? Тебе известно, что стало с делом?

Ей хотелось задать этот вопрос тоном серьезным, профессиональным. Однако голос ее прозвучал слабо, просительно. Люсия услышала это, и Уолтер услышал тоже. Он улыбнулся, поэтапно: сначала приподнялся левый уголок рта, потом правый, потом верхняя губа. Губы разделились, из них выставился язык. Он изогнулся вверх, прошелся по желтой эмали зубов.

— Ладно, — сказала Люсия. — Ладно, забудь.

Она попыталась развернуться вместе с креслом, но Уолтер, ухватился за его спинку и не позволил ей сделать это.

— Лулу, Лулу. Зачем же так смущаться? Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

— Я же сказала, забудь. Забудь, что я вообще спросила об этом.

— Я все тебе расскажу, — пообещал Уолтер, — но сначала ответь мне на один вопрос.

Уолтер снял руку со спинки кресла. Теперь Люсия могла отвернуться, но не отвернулась. Сложила на груди руки. Приподняла брови.

— Скажи, — продолжал Уолтер. — Все дело в бороде?

— Ты это о чем?

— О бородах. Чем они тебе так приятны? Тем, как щекочут твою кожу, верно? Тебе нравится, как они щекочут ее. Там, внизу.

— У меня нет времени на такие разговоры, Уолтер.

— Потому как, я ведь тоже могу бороду отрастить. Если ты захочешь. Если борода тебя возбуждает.

Люсия округлила глаза и отвернулась. Пощелкала мышкой, чтобы добраться до входящих сообщений. Их не было. Открыла папку сохраненных. Выбрала наугад сообщение. Прочитала его.

— Это единственное, что мне удалось придумать. — Теперь Уолтер обращался ко всей комнате сразу. Люсия закрыла сообщение, открыла другое. И, даже не посмотрев, от кого оно поступило, нажала кнопку «Ответить» и начала вводить текст. — Это я о бороде. Единственное, какое я смог придумать, объяснение того, что ты так запала на Зайковски.

— Я не запала на него, Уолтер. Не говори глупостей.

Она произнесла это, обращаясь к экрану.

— В чем же тогда дело, Лулу? Если ты не запала на него, почему у тебя трусики на ляжки сползают? Почему тебе так хочется защитить его? И обвинить во всем школу. — Он снова взялся за спинку стула, развернул Люсию лицом к себе. — Ну давай же, признайся. Все дело в бороде? Чарли. Эй, Чарли! Тебе повезло, сын мой. Наша Лулу любит физиономии, которые смахивают на лобок.

Чарли ухмыльнулся, послюнявил палец и провел им по усам.

— Я занята, Уолтер. Отпусти мое кресло.

— Ты не походишь на занятого человека, Лулу. И весь день не походила. — Он стиснул спинку кресла, склонился к Люсии. — Я видел, как ты наблюдала за мной. Видел голод в твоих глазах.

— Отпусти кресло, Уолтер.

Он отпустил, Люсия резко повернулась и ударилась коленом о ножку стола. Впрочем, рванувшийся из горла крик ей сдержать удалось.

— Уолтер, иди сюда. — Это выглянул из своего кабинета Коул.

Уолтер поднял вверх палец.

— Ты застрелишь меня, Лулу? Только потому, что нам было так хорошо вместе? Застрелишь и скажешь, что я это заслужил, а? Что я спровоцировал тебя.

Люсия держалась за колено. Она не ответила.

— Ведь это примерно тоже, а? Ответь мне, Лулу. Застрелишь?

Люсия, игнорируя боль, встала.

— Нет, Уолтер. Не застрелю. Это было бы равносильно признанию, что я обращала на тебя хоть какое-то внимание.

Она шагнула вперед, толкнула его плечом в плечо.

— А кроме того, — сказала она. — Пуля слишком быстра. Ты ее даже не почувствовал бы. Я бы воспользовалась каким-нибудь тупым предметом.

Гараж, окаймленный толстыми бетонными колоннами, находился не так чтобы совсем под землей, но все же под зданием. Света в нем не хватало. Солнце еще не село, но уже потянуло за собой, опускаясь к горизонту, день. Люсия вглядывалась в нутро своей сумочки, пытаясь отыскать ключи. Потом сдалась, порылась в ней рукой. Встряхнула сумочку, снова заглянула в нее.

Домой она сегодня уезжала поздно, потому что решила дождаться ухода Коула. А потом и Уолтера. Она надеялась, что Коул скажет ей что-нибудь или что Уолтер проболтается. Ни тот ни другой ничего такого не сделали. Значит, придется прочитать обо всем в газете. Или услышать в выпуске новостей. Это было ее дело, а об исходе его ей придется узнавать из новостей.

«Фольксваген» Люсии стоял в самом дальнем от лестницы углу гаража, напротив ряда пустых машин. Она добралась до него, еще не успев отыскать ключи. Неисправная лампа на стене зудела, шипела и помаргивала, включаясь и выключаясь. Люсия наклонила сумочку так, чтобы в нее падал свет. Потом выругалась, присела на корточки и высыпала содержимое сумочки на пол. И сразу же увидела ключи. Выругавшись еще раз, взяла их, сгребла все остальное в сумочку. И, опираясь ладонями о неповрежденное колено, с трудом встала.

Уолтер схватил ее за горло еще до того, как она поняла, кто это. Сумочка полетела на пол, ключи тоже, он прижал Люсию к стене. В помаргивающем свете она увидела его лицо, потом силуэт, потом снова лицо и подумала: вот уже два раза, два раза я не услышала, как он подошел ко мне вплотную. Она почуяла его запах. Запах волос — так пахнут из-под наволочек гостиничные подушки; его дыхания — кислого, Уолтеру не мешало бы прополоскать рот. Запах апельсина. Он зажимал ей рот пальцами, и от них попахивало апельсином — так, точно Уолтер очистил один, пока дожидался ее.

— Каким-нибудь тупым предметом. Ты ведь так сказала? Тупым, — прошипел он. Изо рта его летели брызги слюны.

Люсия попыталась вырваться. Высвободить руку, но та была прижата к стене. Попробовала приподнять ногу и едва смогла шевельнуть ступней. Уолтер наваливался на нее, притискивая бедрами к стене, локти его вжимались в ее плечи, всем своим весом он придавливал ее сверху вниз.

— Как тебе вот этот? — спросил он, слегка поерзав, и убрал с ее горла ладонь, которая тут же скользнула вниз. — Этот достаточно тупой?

Он толкнул ее, и Люсия упала, проехавшись спиной по стене и врезавшись в свою машину. У нее перехватило дыхание. Она попыталась встать, но лишь подвернула лодыжку. Попыталась еще раз. Взглянула на Уолтера.

Ширинка его была расстегнута. Он сжимал рукой член.

— Как тебе вот этот? — снова спросил он и подступил поближе. Промежность его находилась как раз на уровне глаз Люсии. — Ты вот такую тупую штуку имела в виду?

У Люсии опять занялось дыхание. Она попыталась закричать, но лишь прохрипела:

— Отойди от меня. Отойди к долбаной матери.

Она подняла руку к горлу, выставив другую перед собой, согнув пальцы, чтобы вцепиться в него ногтями.

Уолтер замер в нескольких дюймах от ее пальцев.

— Ты особо-то губу не раскатывай, — сказал он. — Ближе я тебя все равно не подпущу. Я просто хочу показать тебе, что ты потеряла. То, что потеряла и чего тебе не хватает.

Она рванулась вперед, однако Уолтер ждал этого.

— Ишь ты! Полегче, тигрица. — Он фыркнул. И снова подступил к ней на дюйм ближе. — Видишь, Лулу? Понимаешь, что я хочу сказать? Что показываю? То, что требуется тебе для нашей работы. Плюс парочка вот этих.

Он приподнял свое имущество ладонью, качнул в ее сторону бедрами.

Люсия сжалась. И отдернула руку.

— Вот в чем твоя беда. Вот почему ты влипла в неприятности. — Он убрал свое хозяйство в штаны… Наклонился, застегнул молнию на ширинке. — Позволь дать тебе совет, Лулу. Отрасти яйца. Потому что, имея то и не имея этих, ты притягиваешь неприятности.

— Все? — просипела Люсия. Она так и сидела, скорчившись на полу, у ног Уолтера. — Больше ты мне ничего показать не можешь?

Уолтер усмехнулся. Пожал плечами.

— У меня это дело, может, и не такое большое, дорогуша. Но мне хватает его, чтобы не распускать нюни по поводу психанутого, убившего детей иммигранта. И если хочешь, — он снова положил ладонь на ширинку, — если хочешь, готов показать, каким большим иногда становится мой дружок.

— Уолтер! Эй, Уолтер!

Уолтер обернулся, Люсия тоже. Голос вроде бы принадлежал Гарри, однако Люсия видела только Уолтера да бетонную стену.

— Все в порядке? Ты что-то потерял?

— Просто помогаю Люсии отыскать ключи от машины. Она их обронила. Ведь так, лапушка?

Он взглянул на нее сверху вниз. Подал руку. Люсия отбила ее в сторону. Ухватилась за машину, и встала.

— И Люсия здесь?

Гарри был уже близко, их разделяло несколько машин. Люсия, не взглянув на него, кивнула. Показала ему ключи. Вот они, попыталась сказать она, но слова эти застряли в ее горле.

— Ну ладно, с меня на сегодня хватит. Не забывай того, что я тебе сказал, Лулу. И того, что тебе показал.

Уолтер отступил от машины. Кивнул, проходя мимо Гарри, прихлопнул его ладонью по плечу:

— Спокойной ночи, дамочки.

Люсия ковырялась в ручке на дверце машины. Ткнула в нее ключом, но только краску ободрала. Ткнула снова. Гарри подошел к ней.

— Люсия? Ты в порядке?

Люсия не посмотрела на него. Лишь подняла ладонь. Кашлянула.

— Все хорошо, Гарри.

Произнести это ей удалось лишь шепотом.

— Ты уверена? У тебя голос какой-то…

— Все хорошо. — Ключ наконец попал в скважину, и она потянула на себя дверцу. — Спокойной ночи, Гарри.

Она скользнула в машину.

Ей хотелось лишь одного — просто посидеть за рулем, однако этого она себе не позволила. Включила зажигание, застегнула ремень безопасности. Она не плакала.

Включила задний ход, сняла машину с тормоза. Повернула голову, сдала машину назад. Она не плакала.

Выехав со своего места на стоянке, она затормозила, включила первую передачу. Отпустила сцепление, тронулась с места. Она не плакала.

Гарри отступил в сторону, пропуская машину. Он поднял руку, однако Люсия смотрела прямо перед собой. Она миновала служебные машины, притормозила у шлагбаума, вырулила на улицу. Она не плакала.

Проехав пятьдесят ярдов, она остановила «фольксваген» у бордюра, заглушила двигатель. Закрыла глаза, стиснула руль и позволила себе опустить на него голову. Закашлялась. С трудом сглотнула. Она не может, не будет плакать.

Однако слезы полились сами собой. И вопреки своей воле, Люсия заплакала. И не смогла остановиться.

А к чему все обычно и сводится, инспектор? Сэмюэл преподавал историю, так? Ну вот и давайте заглянем в историю. Что было на всем ее протяжении обычным мотивом безумств, преступлений, отчаяния? Что сильнее всего прочего толкало людей на воровство, мошенничество, ложь? Заставляло их терять разум. Убивать.

Любовь, инспектор. Только любовь. Любовь к Богу, любовь к деньгам. К власти, к женщине. К мужчине тоже, но мы с вами женщины и обе знаем, историю пишут мужчины, поэтому речь в ней непременно идет о любви к женщине. Есть, конечно, и ненависть, но ведь она — оборотная сторона любви. Ненависть — продукт разложения любви. Ненависть приходит с изменой.

Я не могу сказать, что хорошо его знала, но эти приметы я знаю хорошо. И знаю Мэгги. Она — одна из моих лучших подруг, и в школе, и вне школы. И именно потому, что она одна из моих лучших подруг, я могу сказать то, что собираюсь сказать, без всякой злобы. Для этого же подруги и существуют, правда? Чтобы хвалить тебя, когда ты того заслуживаешь, но и быть с тобой честной, когда не заслуживаешь. Поддерживать тебя, хранить тебе верность, однако не врать, не говорить, что ты права, зная, что на самом деле это не так.

А Мэгги была неправа. То, что она делала, что делает и сейчас, все это неправильно. Ей следовало сказать ему. Прежде всего, если хотите знать мое мнение, этого и делать-то не стоило, однако, сделав, следовало ему сказать. А не дожидаться, когда он сам все узнает. Не позволить ему узнать так, как он узнал, — и когда. Хотя я думаю, что это составляло часть плана. Я не говорю, что план существовал, план, как таковой, потому что, обманывая Сэмюэла, она и себя обманывала. Однако за всем этим план все-таки маячил. В глубине души она знала, чего хочет. Понимаете?

Нет, не понимаете. Вы растерялись. Утратили нить. Или это я ее утратила. Но где?

Нет-нет-нет. С тех самых пор. С тех пор, как они порвали.

А, так вы не знали? Не слышали об этом? Выходит, она вам ничего не сказала, так? Поверить не могу. Хотя, могу, конечно. Конечно, могу.

Я не стала начинать сначала, потому что начало вам наверняка известно. Я лучше начну с конца.

Они порвали. Сэмюэл и Мэгги. Это вы знаете. Об этом она вам рассказала. Дело к этому шло долго. Скорее всего, она рассказала вам и об этом. Понимаете, Сэмюэлу приходилось трудно. Это все понимали, однако задолго до того, как все случилось, очевидно стало и то, что он со своими трудностями не справляется. Из-за чего, кстати сказать, Мэгги к нему и потянуло. У нее же натура-то материнская, у Мэгги. Не знаю, был ли у нее когда-нибудь мужчина, которого она не опекала. Они же все, как правило, дети. Не в буквальном смысле, конечно. Не в буквальном, нет, но в умственном — дети. Они нуждаются в защите. В том, чтобы за ними присматривали. Что и показывает, какая она участливая женщина, наша Мэгги. Какой щедрый друг. В этом ее сила, разумеется, но в этом и слабость.

Ну вот, а Сэмюэл не мог определиться, не мог присоединиться к другим, и никакой власти над учениками не имел. О его личной жизни я мало что знаю, однако думаю, это потому, что там и знать-то было особенно нечего. Сдается мне, что вся его личная жизнь к Мэгги и сводилась. Она стала его личной жизнью. И перед тем, как назначить ему свидание, страшно боялась, что он ей откажет. Я говорила ей, не думай об этом. Не будь смешной. Он же без ума от тебя, говорила я, это ж ясно как день. Я видела, как он на нее посматривал. Глаз не отрывал. У меня бы от такого мурашки по коже побежали. А может, и не побежали бы. Может, я говорю так из-за того, что он сделал. Так или иначе, никаких шансов, что он ей откажет, попросту не существовало. Нет, он мог, конечно, потому что был стеснительным, испуганным и вообще к женщинам даже подходить близко боялся. И в какой-то момент мне пришло в голову, что, может быть, он и откажет, именно по этой причине, однако тогда отказывать Мэгги было уже поздно, ну он и не отказал.

Впрочем, вы же все это знаете. Она назначила ему свидание, он согласился прийти. Какое-то время они ходили туда и сюда, несколько месяцев, однако у Сэмюэла все складывалось неладно, а Мэгги помочь ему не могла, вот в чем была главная суть. Она пыталась, а пока пыталась, все больше и больше… как бы это сказать? Я не уверена, что она его любила. Надеюсь, ради ее же блага, что не любила. Но она жалела его. И не только, была привязалась к нему. Привязалась, как… не знаю, как хозяин к своей собаке. Нет, это я что-то не то сказала. Плохая аналогия. Как медсестра, вот как. Как медсестра к больному — помните «Английского пациента»? — кино такое, вы наверняка его видели. Я только одно хочу сказать — даже после их разрыва, Мэгги оставалась связанной с ним. Эмоционально. Она понимала, что с ним необходимо порвать, что эта связь никуда не ведет, что она попросту сводит ее с ума, я говорила ей: ты попусту тратишь на него жизнь. Ну, она и порвала с ним, но не по-настоящему, нет.

Это произошло — о господи. В феврале. Ну, может, в марте. В конце февраля. Хотя, на самом деле, это было только началом. Началом совершенно другой истории.

Они разошлись, Сэмюэл ничего ей не сказал. Так уверяла меня Мэгги. Просто-напросто ничего. Ну, может, это не так уж и страшно, но ведь в таких случаях ты надеешься услышать хоть какие-то слова. Не сожаления, так гнева или бешенства, может быть, горя, отчаяния. А Сэмюэл просто свернулся в комок. Знаете, как пауки, когда они ощущают опасность, оплетают себя всеми своими ножками. Вот в этом роде.

Ну и Мэгги убедила себя, это потому, что ему наплевать, да и всегда было наплевать, хотя, конечно, все было совсем наоборот. Сэмюэл просто остался Сэмюэлом, холодным, отчужденным, одиноким, однако его поведение до того уж походило на прежнее, что выглядело совершенно очевидным притворством. Для меня, во всяком случае, очевидным. А Мэгги этого не поняла. И обиделась. Вы знаете, что человек на семьдесят процентов состоит из воды? На семьдесят, на шестьдесят. Так вот, Мэгги на семьдесят процентов состоит из эмоций. Ее все волнует — она как-то сказала мне, что не может смотреть выпуски новостей, потому что для нее это хуже, чем «Касабланку» смотреть, — ну и обижается она с такой же легкостью. Сэмюэл после того, как они разошлись, стал относиться к ней, как к самой обычной коллеге — ко мне, в Матильде, к Веронике, — то есть, по большей части просто забывал о ее существовании. А Мэгги этого снести не могла, я хочу сказать, от него-то она это скрывала и, если подумать, хорошо скрывала, но начала сомневаться в себе, в том, что она вообще чего-нибудь стоит, в своей внешности, в том, как звучит ее голос, в том, что ее бедра хоть на что-то похожи, на бедрах она вообще помешалась. Мы же с ней часто разговаривали, понимаете? Обычно во время ленча, если ни она, ни я не дежурили. И несколько недель она только об одном говорить и могла: она, Сэмюэл, Сэмюэл, она. Я не возражала. Ну, наверное, меня это немного доставало. Раз или два я менялась дежурствами с Джорджем или Викки, — просто, чтобы отдохнуть немного, — но, в общем, не возражала.

Поначалу-то она винила только себя, я уже говорила, но спустя какое-то время стала винить его, и я думала, что это прогресс, что это ближе к правде, к сути дела. Он же просто аутист, говорила Мэгги. Наверняка аутист. Он не способен вступать в прочные связи. Не способен доверяться чему-то, требующему от него эмоциональной реакции, большей той, какую требует книга. И не думаю, что она обидится, если я расскажу вам про их сексуальную жизнь: мертворожденную. По ее словам, они проделали это один раз и весь следующий день Мэгги проплакала. Даже на работу не пришла. Провела целый день дома, разодрала на полоски постельное белье, сидела в ванне, ела только шоколадные конфеты, а под вечер ее вырвало. Что уж там учинил Сэмюэл, я не знаю. Скорее всего, просто остался Сэмюэлом. И скорее всего, решил, что все прошло отлично. В конце концов, он же был мужчиной.

Ну, в общем, потому-то она, в конечном счете, все это и сделала. Ей хотелось как-то растормошить Сэмюэла, хотелось, чтобы он проявил какие-то чувства к ней. То есть, хотелось в самой глубине души. Мне она сказала, что покончила с ним. И я ей, пожалуй что и поверила. Всякие разговоры о нем прекратились. Вернее, если она и говорила о нем, то с насмешкой. Мы снова стали болтать о том, о сем, как прежде. Я перестала меняться дежурствами. А если и менялась, то ради того, чтобы получить возможность поболтать с Мэгги. Я всерьез думала, что с ним все покончено. А ведь ясно же было, что нет, не покончено. Ясно, потому что как же еще объяснить то, что она запрыгнула в койку к Ти-Джею?

Ну а теперь про то, как об этом узнал Сэмюэл. Дело было в мае, наверное, или в позднем апреле, в конце апреля. Мэгги уже спала с Ти-Джеем что-то около недели. С чего у них началось, меня не спрашивайте. Коротко говоря, Мэгги была одинока, а Ти-Джею просто приспичило, в общем, как-то столкнулись они нос к носу и обоим было невтерпеж. Ну и все. А оказалось — не все. Перепихнулись бы разок — и с концами. Догадайтесь, кстати, где они это проделали. Я вам говорить не стану, сами догадайтесь.

Верно, но не просто в школе. Я вам все же скажу, где — в раздевалке для мальчиков. Вы можете в это поверить? Место-то уж больно поганое. Вся эта подростковая вонь, грязища, вонючие полотенца. Ладно, не стоило мне вам говорить. Вы это место сотрите из записи, пообещайте. Надо было попросить вас выключить диктофон, правда?

Так про что я рассказывала? А, ну да. Про Мэгги и Ти-Джея. Помните, я говорила насчет Мэгги и мужчин, которым нужна мамочка, которые ведут себя, как дети. Ну так, Ти-Джей точь-в-точь такой и есть. А еще им обоим хотелось, это уж во-вторых, чтобы Сэмюэл заревновал. Так что закончиться-то все должно было, едва начавшись, но не закончилось. Если бы она мне сразу во всем призналась, я бы ей что-нибудь да сказала. Спросила бы у нее, о чем она вообще думает. Ти-Джей, он кто? — туловище и трусы. На верхнем этаже у него вообще пусто. Один раз — это понять еще можно. Знаете, когда тебе невмочь, и ничто тебя не удерживает, и ты уверена, что никто ничего не узнает, никогда. Так ведь Ти-Джей, он же секреты при себе держать не умеет. Особенно чужие, секреты людей вроде Мэгги. Другое дело, что сама она так его при себе и держит, до сих пор, — теперь, правда, потому, что понимает, что натворила, а признаться в этом не может, даже себе, себе в особенности. Еще месяц продержит, не больше. Ровно столько времени, сколько ей потребуется, чтобы окончательно убедить себя, что она ко всему случившемуся никакого отношения не имеет.

Сэмюэл узнал обо всем одновременно со мной. Со всеми нами. Ти-Джей, наверное, помирал от желания сунуть ему это дело под нос. Но было и другое. Вам, наверное, тоже не понятно, на что ему все это сдалось. Я о том, что Мэгги, конечно, одна из моих лучших подруг, человек она чудесный, но никак уж не Одри Хепберн. Если бы она еще сбросила немного мясца с бедер, ну, может, повыше его передвинула. Хотя тут я не знаток. Мне бы мое в обратном направлении переместить. В общем, я что хочу сказать, — глядя на них, оставалось только дивиться. Наверное, Мэгги просила его сохранить все в тайне, может даже умоляла, в ногах валялась, и неделю с чем-то он продержался. Для Ти-Джея это достижение, да еще какое. Особенно если учесть, что у него происходило с Сэмюэлом. Но это же, как диета, верно? Ты держишься, сколько сил хватает, так? — а после кто-то приносит целый поднос пышек, а на них и шоколадная глазурь, и карамельная, сотня всяких, если не тысяча, а до ленча еще целый час, и у тебя в руке чашка со свежим кофе, и все хватают по пышке, ну и ты тоже себе позволяешь, ведь так?

Ну он и шлепнул ее по попе.

В учительской, при всех, а там были я, Викки, Джордж, по-моему Джанет, Матильда и Сэмюэл, конечно. Наверное, и многие другие. Сидим мы все за столом, разговариваем, просто болтаем. О чем, я уже не помню. Сэмюэл, он с нами не болтает, но за разговором следит, и когда Мэгги входит и спрашивает: пить никто не хочет? — Ти-Джей протягивает руку — и шлеп ее по мягкому месту, и Сэмюэл это видит и все прочие тоже.

А уж звук. Он у меня в голове и сейчас еще отдается. Добротный такой шлепочек, словно Ти-Джей ей по голому зад вмазал. Я этот звук хорошо помню и лицо Мэгги тоже. Лицо у нее стало такое, точно она вошла в класс и обнаружила, что на ней ничего нет. Нам, кстати, всем эти сны снятся. Учителям. Мы как-то провели опрос и выяснили, что каждый из нас видел такой сон. Кроме Сэюэла и директора, которые в опросе не участвовали, ну и еще Джорджа, он, может, и видел сон в этом роде, да признаться не захотел, — и Джанет, хотя Джанет однажды приснилась, будто она голой пришла к директору, а это в ее случае к тому же самому и сводится.

И лицо Ти-Джея тоже. Его я тоже помню. Как у ребенка, который пукнул на общем собрании. Это временами случается, и дети понимают, что это нехорошо, но им ужас как смешно. Ти-Джей, совершенно как один из таких ребятишек, подносит кончики пальцев к губам. И всем же видно — улыбку прикрывает. Ну просто всем. И смотрит на Мэгги, а она на него, с гневом, а после оба поворачиваются к Сэмюэлу.

А лицо Сэмюэла. Я ведь сначала на Мэгги уставилась и, наверное, выглядела такой же шокированной, как она, но потом сообразила, что происходит, и посмотрела, вместе с ними, на Сэмюэла. И он, в кои-то веки, не отвел глаз. Обычно, если тебе удавалось встретиться с ним глазами, он тут же отводил их. А тут вроде как завис, знаете, как компьютер зависает, когда набираешь подряд слишком много букв, даешь ему слишком много пищи для размышлений, ну вот, Сэмюэл обратился в человеческий эквивалент зависшего компьютера. Только глаза у него забегали — с Мэгги на Ти-Джея, опять на Мэгги, опять на Ти-Джея, опять на Мэгги.

Мэгги быстро выходит. В дверь. Ти-Джей встает. Вроде как собирается последовать за ней, но не выдерживает и оглядывается с порога на Сэмюэла. Я не любительница вестернов, не мой это жанр, но муж их смотрит, так что я нагляделась на такие сцены, они в каждом вестерне есть, знаете, такие крупные планы. И лица Сэмюэла и Ти-Джея, их глаза, напомнили мне эти кадры из вестернов. Конец фильма, вот-вот палить начнут, шоудаун, хорошие люди вот тут стоят, плохие вон там, и режиссер показывает вам их глаза. Дешевка, вообще-то, — в кино, — но тогда я как раз ее и вспомнила.

А уж после этого Ти-Джей шлепал Мэгги по заду всякий раз, как она и Сэмюэл вместе оказывались в учительской. Дошло до того, что она раньше Ти-Джея и из кресла-то вставать перестала. Впрочем, Ти-Джей и тут ухитрялся проделать выпад, или там бросок, или нырок и все-таки дотянуться до ее попы. Она кричала на него, пыталась отбить его руку, но, понимаете, для Ти-Джея это уже стало игрой, спортивным соревнованием, проиграть которое он просто не мог. Он и не проигрывал. А, глядя на Сэмюэла, я видела — каждый раз, как это происходило, он терпел новое поражение. Внешне он никак не реагировал, но я ведь как раз об этом и говорю. Ти-Джей издевался над ним, и Сэмюэл думал, что Мэгги тоже над ним издевается, и понятно было, что долго сносить это он не сможет. Я не говорю, что история с Донованом тоже была частью этого, просто Сэмюэлу было тяжело, вся ситуация была для него тяжелой, а то, что сделали дети, стало просто детонатором. Он ведь застрелил Донована по пути к сцене. А убить-то хотел Ти-Джея. Ти-Джея или Мэгги. В общем, вы меня понимаете. Сэмюэл любил, Сэмюэлу изменили, Сэмюэл этого не вынес. Самая древняя повесть во всей истории.

— С меня хватит.

— Люсия.

— Я уже все решила.

— Люсия.

— Я серьезно, Филип. Мне вообще не следовало туда поступать.

— Но тогда мы с тобой так и не познакомились бы. А это означает, что никогда не познакомились бы ты и Набоков. А это означает, что ты и сейчас читала бы детективы. Полицейские инструкции. И прочую чушь.

— Я и сейчас читаю детективы.

— Нет, не читаешь.

— Читаю. Иэна Рэнкина, Патрицию Корнуэлл, Колина Декстера — я даже «Код да Винчи» прочла.

— Люсия!

— И мне понравилось.

Филип взял Люсию под локоть и подвел ее к краю тротуара.

— По крайней мере, не говори об этом так громко, — он кивком указал на здание, мимо которого они проходили. — Там есть люди, которые меня знают.

Люсия прочитала вывеску:

— Тебя знают в «Сотбис»?

— Ну, не так чтобы. Я все-таки барристер, а не нефтяной барон. Однако охранники видели, как я шныряю мимо, и мне не хотелось бы, чтобы их подозрения на мой счет подтвердились. — Он повел подбородком вбок: — Пойдем туда.

Они свернули на Бонд-стрит и Филип почти сразу резко остановился. Люсия прошла два шага, прежде чем поняла, что ее спутника рядом нет, и остановилась тоже.

— Что с тобой? На что ты смотришь?

— Вон на тот костюм.

— А, — она подошла поближе. — Симпатичный.

— Не этот. Вон тот, синий.

— И он тоже симпатичный.

— Он не симпатичный, Люсия. Приглядись к его крою. К ткани. Приглядись к стежкам на обшлаге.

— А что? Что с ними не так?

— С ними все так. Это само совершенство. Назвать такую вещь симпатичной — все равно что назвать алмаз «Звезда тысячелетия» блестящим.

— Это всего лишь костюм, Филип. Чтобы ходить в нем на работу.

Филип, покачав головой, отвернулся от витрины магазина.

— Вот так оно и бывает, — сообщил он. — Так и бывает с людьми, которые забрасывают литературу и читают на ночь Дона Брауна. Словарь их сужается, вкусовые луковицы чахнут.

— Дэна. Его зовут не Доном, а Дэном.

Филип помахал по воздуху ладонью — словно разгоняя смрад, исходящий от этого имени.

— Ты чего-то не договариваешь, Люсия?

— Нет. Что? Ты это о чем?

— Что-то произошло? Почему ты вдруг заговорила об отставке?

Люсия приостановилась, чтобы дать только что приодевшемуся в «Барберри» японцу возможность сфотографировать свою жену у входа в этот магазин. Филип прошел между японцем и женой и знаком велел Люсии последовать за ним.

— Ты знаешь, что произошло, — сказала Люсия. — Что произошло, то и произошло. И довольно.

— Ты разошлась во мнениях с начальством. Если бы этого было довольно, Люсия, поувольнялась бы половина наших трудящихся. Здесь налево. Теперь уже близко.

— У тебя что, нет подчиненных, которые могли бы сделать это вместо тебя?

— Увы, — ответил Филип. — Ни у одного из моих подчиненных длина штанины по внутренней стороне не совпадает с моей. Так что с визитами к портному мне приходится мучиться самому. Впрочем, все связанное с внутренней стороной ноги доставляет мне немалое наслаждение.

Люсия неодобрительно поцокала языком, округлила глаза, заставила себя улыбнуться. Некоторое время они шли в молчании, потом Филип снова остановился.

— Что теперь? — спросила Люсия и повернулась к витрине очередного магазина В витрине красовалось дамское белье, ночные сорочки и несколько не поддающихся определению вещиц, по преимуществу розовых и ворсистых. — О нет, похоже, этого мне лучше не знать.

— Давай найдем место, где можно посидеть, — сказал Филип.

— Посидеть? А как же твоя примерка? И потом, ты говорил, что у тебя назначена встреча.

— Примерка подождет. И встреча тоже. Туда.

Он взял Люсию за руку и повел назад. Они пересекли Бонд-стрит, миновали боковую улочку, облюбованную художественными галереями и автомобильными салонами, и дошли до Беркли-сквер. И, перейдя улицу, оказались в парке. Трава там была желтоватая, колючая, усеянная телами офисных клерков, стаканчиками из «Старбакса» и пакетами из-под сэндвичей. Большая часть скамеек несла на себе примерно тот же груз, однако Филип подвел Люсию к свободной, лишь частично изукрашенной птицами, скакавшими в ветвях над нею.

— Садись, — сказал Филип.

Люсия села.

— Говори, — сказал Филип.

Люсия молчала.

Филип с опаской обозрел птичьи следы. Провел ладонью по самому чистому участку скамейки, взглянул на ладонь. И сел рядом с Люсией.

— Говори, — повторил он.

Люсия чувствовала своей ногой ногу Филипа. Ощущала нажим его костлявого плеча. Она сдвинулась вправо, так что поручень скамьи впился ей в ребра, однако и Филип, взглянув, на грязь, которая покрывала скамью рядом с Люсией, сдвинулся тоже. Люсия вспомнила об Уолтере и сделала над собою усилие, стараясь подавить нервную дрожь. Она отвернулась и тут же увидела мужчину в замызганном черном костюме, делившегося хлебными крошками с таким же неряшливым, как он, голубем. Одну крошку мужчина бросал голубю, другую себе в рот, затем одну себе, другую голубю.

— Дело не во мне, Филип. Я думала, что во мне, но нет.

— Что именно? Какая часть этой истории?

— Да вся она. Люди. Служба. Выбор, который мне постоянно приходится делать.

Филип испустил усталый смешок.

— Это жизнь, Люсия. Так уж она устроена — везде и во всем. Не только в полиции.

Люсия покачала головой, вздохнула, подняла глаза к небу и вдруг почувствовала, как сильно раздражают ее тучи, висящие над головой. Стояла душная, знойная тишь, а гроза, которую сулило небо, походила на чих, пощекотавший тебе нос, да тем и ограничившийся. Напряжение, нерешенность, подумала Люсия. Напряжение, из которого нет выхода.

— Нет, — сказала она. — Есть и еще кое-что. Я ошибалась. Насчет Сэмюэла. Насчет школы, ее директора. Думаю, что я ошибалась.

— Ты не ошибалась.

— А я думаю, что ошибалась.

— Нет, — сказал Филип с уверенностью, которой так желала, но больше не чувствовала Люсия.

— Откуда ты можешь знать это, Филип? — Люсия встала, принялась расхаживать перед скамейкой взад — вперед. — Тебе известно лишь то, что я тебе рассказала.

Филип кивнул:

— Верно.

— А тебе не приходило в голову, что я, может быть, что-то и утаила? Что я могла рассказывать тебе только то, что помогло бы мне возбудить дело?

— Сколько раз я должен напоминать тебе об одном и том же, Люсия? Я барристер. Разумеется, приходило.

— Ну и вот. Именно. Я ошиблась. А ты не можешь знать, что я не ошиблась.

Филип встал. Обмахнул ладонью штанину, снял с нее пылинку, которой там не было.

— Ты сделала то, что приходится делать всем нам, Люсия. Чем бы мы ни занимались. Столкнувшись с дилеммой, мы обязаны рассмотреть все обстоятельства и вынести суждение. Я знаю, что ты не ошиблась, потому что доверяю твоим суждениям. Не тем, быть может, что относятся к литературе, но, в целом, я твоим суждениям доверяю.

Люсия отмахнулась от его попытки сострить.

— Ну и зря, — сказала она, так и продолжая расхаживать.

— Люсия. Я же тебя знаю. Ты сейчас сомневаешься в себе только потому, что тебе легче поверить в твою ошибку, чем игнорировать факт твоей правоты.

— Ты не знаешь меня, Филип. Ты, вообще-то говоря, друг Дэвида, а не мой. Сколько раз мы с тобой встречались? Дважды за шесть месяцев.

— И это в два раза больше числа моих встреч с Дэвидом. Он был коллегой. И стал моим другом автоматически. Стал потому, что мы подружились с тобой.

Люсия опять покачала головой.

— Ты же не знаешь, о чем я думаю. Да тебе и не хочется знать, о чем я думала, почему делала то, что делала.

— А ты расскажи мне, — сказал Филип. — Расскажи, почему, на твой взгляд, ты делала то, что делала.

Люсия остановилась. Прикусила губу, взглянула Филипу в глаза.

— Расскажи, — повторил Филип.

— Хорошо, — согласилась Люсия. — Расскажу, если тебе так хочется. Причина в том, что я жалею его. Жалею человека, который убил троих детей. Я могу поставить себя на его место и вообразить, как делаю то же самое.

С ответом Филип не замедлил:

— Чушь.

— Я рассказала, — Люсия снова пришла в движение.

— Ты жалеешь его. Не могу сказать, что я солидарен с тобой, но понять тебя могу. Однако тем все и кончается. Ты никогда не смогла бы сделать то, что сделал он. И никто из нас не смог бы. Может быть, один человек на сто миллионов. — Филип взял ее за плечо, заставив остановиться. — Люсия. Послушай меня. Твое суждение основано вовсе не на жалости. Если я хоть немного знаю тебя, ты принимаешь решения вопреки чувствам, а не исходя из них. Ты была права, а твой шеф неправ. В нравственном плане. Ты была права.

— Его бросили, Филип. Женщина, которую он любил, оттолкнула его и залезла в постель к типу, которого он презирал больше всех на свете. Вот тебе и мотив. Я ведь не говорила тебе об этом, верно?

— Привходящее обстоятельство, — ответил Филип. — И не более того. Я об этом мужчине. Почему Зайковски презирал его? Потому, что тот мучил его, ведь так? А роман с той женщиной? Ниоткуда же не следует, что он не был спланирован, как часть тех же самых мучений.

Люсия снова принялась расхаживать — три шага вперед, три назад.

— Сестра Зайковски рассказала мне о Сэмюэле, о том на какую жестокость он был способен. Он и сам умел издеваться над людьми.

— Детское соперничество, — парировал Филип. — Предвзятость, необоснованная и потому неприемлемая. Да и к делу, скорее всего, не относящаяся, потому что все братья дерутся с сестрами. Прошу тебя, Люсия. Не могла бы ты остановиться хоть ненадолго?

Люсия остановилась. Позволила Филипу взять ее за руки.

— Сара Кингсли, — сказала она. — Убитая девочка. Я поговорила с ее отцом. Он сказал что-то о потребности наброситься на кого угодно. Обратить страдание в грев. Это сказано обо мне, Филип. Именно это я и делаю.

— Его травили, Люсия. Травили, и школа знала об этом, но предпринимать ничего не желала. А это пренебрежение принятыми ею на себя обязанностями. Как работодатель, как организация, несущая ответственность за благополучие своего персонала, школа своими обязанностями пренебрегла. Таковы факты.

— Но разве ты сам не говорил мне, Филип? Разве не говорил, что я не права? Не советовал закрыть дело?

— Дело закрыть я советовал. А что ты не права, не говорил никогда.

— Ну значит, ты просто злорадствовал. Радовался возможности сказать мне это. Наслаждался своей правотой.

— Это оскорбительно, Люсия. Тебе хочется оскорбить меня. А кроме того, как раз я-то прав и не был. Я советовал тебе не слушать того, что говорила твоя совесть. С каких это пор такие советы считаются правыми?

Люсия снова прикусила губу, отвернулась. Она почувствовала, что в уголке глаза набухает слеза. И прежде, чем успела высвободить руку и смахнуть ее, слеза скатилась по щеке к краю рта. Люсия провела по щеке плечом, отняла у Филипа ладони и, шагнув мимо него, опустилась на скамейку.

— Что я делаю? — спросила она, обращаясь к своим туфлям. — И что должна сделать?

— Если ты о своей отставке, отвечаю: нет. Не сейчас. Не в то время, когда тебя мучают такие чувства. — Филип положил ладонь на спинку скамьи. — Если же речь идет о том, что ты должна сделать в связи с Зайковски… Тогда… — Он выдохнул через ноздри. — Я не знаю, Люсия. Говорю тебе честно, не знаю.

Люсии вдруг стало смешно. Она и засмеялась, однако получилось у нее рыдание. Она прижала к глазам подушки ладоней, словно стараясь загнать слезы обратно в глаза.

Филип откашлялся:

— Люсия. Может быть, сейчас и не лучшее время. Однако я должен тебе кое в чем признаться.

— В чем?

— Ты только не сердись.

— Как? На что?

— Просто не сердись, когда я тебе все расскажу.

— Что ты сделал, Филип?

— Я… — он снова кашлянул. — Я поговорил с Дэвидом.

Люсия вскочила на ноги.

— Что?

— Имени твоего я не назвал.

— Да уж надеюсь!

— Но он все равно догадался.

— Ох, Филип!

Филип поднял перед собой ладони.

— Это же не моя область права, Люсия. Я имею дело с главами корпораций. С финансовыми директорами, с бухгалтерами. Что я знаю об уголовном праве?

— Так ведь это и не область Дэвида.

— Его. Ну, почти. Он же пришел к нам из Королевской прокурорской службы. А в своей нынешней фирме занимается гражданскими процессами.

— Дело вовсе не в этом, Филип. — Она покачала головой, чувствуя, как на ее вспыхнувших щеках просыхают слезы. — Ты же понимаешь, дело вовсе не в этом.

— Люсия, прошу тебя. Я думал, что это поможет. Что Дэвид сумеет тебе помочь. Ты приходила ко мне за юридическим советом, но с таким же успехом ты могла бы обратиться за ним и к своему нотариусу.

Люсия смерила его гневным взглядом и отвернулась. Однако спустя мгновение все же позволила себе встретиться с ним глазами.

— Что он сказал?

Филип виновато пожал плечами. Поморщился.

— То же, что говорил тебе я.

— То же, что говорил ты.

— Потому я и не хотел об этом упоминать. Он сказал, что прецедента не существует. Что единственное относительно схожее дело слушалось несколько лет назад, когда ученик судился со школой. Что даже если тебе удастся найти обвинителя, достаточно честолюбивого, чтобы взяться за это дело, до суда оно все равно не дойдет. И напомнил мне, что в этом году состоятся выборы.

— Совсем как Коул. Мой шеф. Все это мог бы сказать и Коул.

— Я с ним не согласен, Люсия. Просто рассказываю тебе то, что было.

Люсия встала. Вытерла глаза, оправила блузку. Прошла мимо Филипа, огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда ей отсюда идти.

— В какой стороне метро?

— Возьми такси. Я заплачу.

Люсия покачала головой:

— Предпочитаю метро. Прости, Филип, ты человек занятой, а я трачу твое время. Я вообще только этим и занимаюсь — трачу чужое время.

— Не говори так. Прошу тебя. Мне очень хотелось бы сделать для тебя побольше.

— Ты сделал достаточно, — Люсия коснулась губами его щеки. — Спасибо. Ты сделал все, что мог.

Она повернулась, собираясь уйти.

— Люсия. Постой. Есть еще одно. Не важное, но я обещал сказать тебе это.

Люсия обернулась к нему. Она знала, что ее ждет, знала, что должна бы разозлиться, но не разозлилась.

— Я не собираюсь разговаривать с ним, Филип.

— Просто позвони ему. Тебе же не придется идти и…

— Я не собираюсь разговаривать с ним, Филип. — Она развернулась и направилась к выходу из парка. Она не знала, сможет ли Филип услышать ее, но все же повторила: — Не собираюсь.

Какое у вас самое первое воспоминание? Вот и я тоже не уверена. По-моему, я стою на борту корабля и на мне мой любимый джемпер. С вышитым цветком.

А хотите знать мое самое раннее воспоминание о Сэме?

Как он меня щиплет. Мне года четыре, может, пять, значит ему семь, наверное, или восемь. Я лежу на спине, а он стоит на мне коленями, и я освобождаю одну руку, бью его, но он не обращает на это внимания, потому что занят другой моей рукой, щиплет ее, здесь, здесь, здесь, поднимаясь все выше, щиплет и улыбается. Я это ясно помню. Как будто вчера вечером по телевизору видела.

Он меня ненавидел. Я его тоже, но он начал первым. Не выносил. Так говорит Энни. Она говорит, не ненавидел, а не выносил, но я посмотрела в словаре, что такое «не выносить» — в общем, то же самое и есть, «ненавидеть». Я, кстати, уже знала, что такое «не выносить». Я не тупица, просто проверить хотела. У меня есть словарь, Энни подарила, и я люблю проверять, что значат слова, потому что иногда они значат что-то совсем другое, не то, что ты думаешь, не так чтобы всегда, но достаточно часто, а это меняет то, что ты говоришь, хоть ты этого совсем и не хочешь. Вы меня понимаете?

Это хорошо, а то меня не все понимают. Некоторые пользуются словами, не думая о том, что они на самом деле значат. Просто произносят их, а о том, что они такое сказали, думают, когда уже все скажут.

Вот папа, он умел обращаться со словами. Он уже умер. Утонул. Мне тогда было десять. Так вот, у него были такие книжки с задачками — кроссвордами, головоломками «найди слово», и — как это называется, когда буквы все перемешаны и надо расставить их в правильном порядке? Вроде задачки, которую задают в конце игры «Обратный отсчет», я так ни одной и не решила.

Правильно. Анаграммы. Папа каждый вечер сидел с одной из таких книжек, иногда и мне рядом посидеть разрешал, если я вела себя тихо и не ерзала, и я помогала ему, вернее, пыталась помочь. Находить слова я умела, у меня это хорошо получалось, а кроссворды не любила, никогда не любила кроссворды. Вот Сэм с ними справлялся. Иногда папа, если застревал, спрашивал у Сэма, и Сэм говорил — это вот то или то, — иногда он просто пожимал плечами, но обычно знал. Сэм ведь все-таки поступил в университет. Папа говорил, что он поступит, он и поступил. Правда, Энни считает, что он не должен был это делать. Что должен был остаться со мной, так она говорит. Энни говорит, если бы Сэм остался со мной, так было бы лучше для всех: для меня, говорит, для Сэма, говорит, для нее и для тех детишек. Но я лучше бы с Энни была, чем с ним. Если бы они заставили меня жить с ним, я бы убежала.

Энни? Энни мне как мама. Она не моя мама, но заботится обо мне. С тех пор, как меня сюда перевели, Энни заезжает ко мне, проверяет, как я. Они сделали ей бесплатный проезд на автобусе, так говорит Энни. Чтобы она заезжала. Иногда она и в супермаркет заходит. В котором я работаю. Если Энни приходит, меня на время отпускают с работы, только приходит она не так уж и часто.

Хотите узнать, как умерла моя настоящая мама?

Нет, ничего, я расскажу. Ее мой брат убил. Не Сэм. Другой мой брат. Правда, он тоже умер, одновременно. Он убил ее осложнениями. Мне было восемь.

А хотите знать, что сделал Сэм, когда она умерла? Сжег ее одежду. Ее платья, брюки, джемпера, юбки. Вытащил их из шифоньера, свалил кучей в саду и поджег. Мы с папой нашли его. Вообще-то нашел папа, но, когда он раскричался, я их тоже нашла, обоих. Хотя, когда я их нашла, папа уже не кричал, а обнимал Сэма. А Сэм плакал. Я видела — он плакал и при этом бил папу. По спине, по рукам, а папа просто обнимал его. Я все видела. Огонь скоро погас, и Сэм перестал бить папу, но плакать не перестал. Они с папой просто стояли там. Дыму было. Очень много дыму.

Когда умер папа, нас забрали. Забрали из нашего дома, я думала, мы еще вернемся, но нас насовсем забрали. У меня были бусы, мамины, я оставила их там, а они сказали, что принесут их мне, но так и не принесли. Я о них плакала. Плакала об этих бусах почти так же часто, как о маме, хоть это и глупо — думаю, Энни так и сказала бы, если бы я ей про это рассказала. Теперь-то я, если плачу, то о маме или о папе, а не о бусах. Хотя плачу я теперь не так много, как раньше. У меня же есть Энни, а она все равно что мама. И бусы у меня тоже есть, другие бусы, правда, они все не такие красивые, как мамины.

Сэм и я, мы жили в одном доме, но спали в разных комнатах. Он спал с мальчиками, а я с девочками. Так что жили мы в одном доме, но как-то не чувствовали этого. Мы с ним почти и не разговаривали. По-моему, Сэм вообще ни с кем не разговаривал, если мог. Из-за этого с ним и случились неприятности. Из-за этого нас перевели. Перевести-то они хотели Сэма, ради его же блага, так они сказали, но раз уж он был мой брат, они перевели нас обоих. Я переезжать не хотела. Говорила им, переведите Сэма, а меня не переводите. Просто из-за того, что он мой брат. Из-за того, что он не может за себя постоять. Но они перевели нас обоих.

В следующем доме было то же самое. В каждом было то же самое. Сэм сидел, Сэм читал и Сэм всегда наживал неприятности. Он все портил. Ломал вещи. Я заводила подруг, но они меня всегда бросали, из-за Сэма. Я однажды сказала ему, говорю, почему ты все ломаешь, почему не можешь быть нормальным, а он обозвал меня придурочной, сказал, что я умственно отсталая, что это я ненормальная. Я ударила его и он меня тоже. Только он сильнее. Он вспыльчивый был. Обычно он этого не показывал, но мне показывал. В одном доме нам дали куколок. Они были резиновые, их можно было гнуть, скручивать, кусать, но сломать было нельзя. Они нам сказали, используйте их, когда сердитесь, когда расстраиваетесь. Но Сэм ими не пользовался. Он пользовался мной.

Хотите знать, что он один раз сделал? Проломил мне голову об стену, об угол. Это уже в третьем доме было. Мы были в моей комнате. Не могу вспомнить из-за чего, но мы поругались. Он снова обзывает меня придурочной, говорит, что не понимает, почему меня держат здесь, в этом доме. А я говорю ему, а чем тут плохо, по крайней мере, мы хоть где-то живем, по крайней мере, мы здесь, а не в каком-то доме, в который нас скоро отправят. А он говорит, перестань бессмыслицу нести, ты бы лучше вообще помалкивала, раз ничего кроме бессмыслицы сказать не можешь. Я говорю, это не бессмыслица, это здравый смысл. Говорю, мне здесь нравится, я не хочу никуда переезжать, и хочу, чтобы он хоть в этот раз ничего не разломал. Потому что у него уже начались неприятности, и мы уже думали, что нас опять куда-то переведут, я так думаю, мы, наверное, из-за этого в моей комнате и поругались. Я только слова говорила, ничего больше не делала, а Сэм, он решает меня стукнуть. И конечно, я его тоже бью, в ответ, а он бьет меня опять, в общем мы с ним начинаем драться, вцепляемся друг в друга, падаем на пол, боремся, совсем как по телевизору, и я вдруг ничего не помню. Прихожу в себя на кровати, а у нее стоит один из надзирателей и смотрит на меня сверху. Прикладывает что-то к моей голове, мне больно. И тут я понимаю, что теперь нас точно куда-то переведут, и от этого мне еще больнее становится.

Шрам остался. Пришлось накладывать швы, и от этого остался шрам. Его видно, если волосы убрать. Вот здесь. Нет, погодите, с другой стороны. Здесь. Видите? Это Сэм сделал.

Когда он уехал, я обрадовалась. Ему было шестнадцать, он хотел поступить в колледж, и они сказали, что все оплатят, но только он должен снова перевестись, в другой дом, а для меня там места не найдется. Его это устраивало и меня тоже. Он попрощался со мной, но случайно, просто потому, что наткнулся на меня, когда шел к двери. Я говорю ему, ты куда-то едешь, а он говорит, да. Я говорю, ладно, еще увидимся, и он говорит, увидимся. И все. На лето он возвращался, но через два года уехал совсем, уже в университет. Мне было все равно. Без него было лучше.

Когда мне исполнилось восемнадцать, меня перевели в другой дом. В общем, он был такой же, как все остальные, только мне дали в нем отдельную комнату. С замком на двери, мне от него ключ выдали. Сначала мне там не нравилось, я не могла спать одна. Потом привыкла. Я прожила там сколько-то времени, а после меня перевели сюда, потому что отсюда ближе до «Теско», в котором я работаю. Теперь мне приходится только на одном автобусе ездить, а по утрам в нем обычно даже сесть удается. И у меня есть Энни.

Не знаю. Наверное, недель шесть назад. Он пришел навестить меня — так, точно всегда навещал. Стоит в двери дома и говорит, здравствуй, Нэнси, а я говорю, это ты. Говорю, что тебе нужно? Он говорит, ничего, мне ничего не нужно, я просто хотел сказать тебе здравствуй, и улыбается, а мне эта его улыбка никогда не нравилась. Но я его впускаю. Он идет за мной сюда, садится там, где вы сидите. Какое-то время молчит, а потом говорит, у тебя нет чая, а я говорю, нет. Он говорит, о. Говорит, ну, ничего, на самом деле, я и пить-то не хочу. Говорит, как ты жила все это время? Я пожимаю плечами. Он говорит, это хороший дом. Я пожимаю плечами. Киваю. Он говорит, тебе кто-нибудь помогает? Я пожимаю плечами. Говорю, у меня есть Энни. Он говорит, Энни это замечательно, она хорошая? Я пожимаю плечами. Киваю.

Что тебе нужно? говорю.

Я же тебе сказал, говорит он. Я просто хотел сказать тебе здравствуй.

Почему? говорю я.

Почему? А как по-твоему, почему? Просто потому что ты моя сестра.

Нет, не сестра, говорю я. И думаю про Энни, про то, что она мне как мама, даже хотя у нас с ней разный цвет кожи, а у меня и Сэма цвет один, и кровь одна, и фамилия, но, по правде, мы с ним на брата с сестрой совсем не похожи.

Конечно, сестра, говорит Сэм. Что ты хочешь сказать?

Ты уехал, говорю я. Уехал и не навещал меня, вел себя так, точно меня нет.

Ты сама могла бы меня навестить. Тебе бы сказали, где я.

Ты уехал, говорю я. Это ведь ты уехал, а не я.

А он просто покачивает головой. Сидит и покачивает. Потом говорит, но у тебя ведь все в порядке. Верно? У тебя все в порядке.

Я киваю, а он говорит, вот и хорошо. Хорошо.

И опять умолкает. Я тоже молчу. Просто наблюдаю за ним. Он смотрит на свои руки. Говорит, Нэнси, я говорю, что? Он смотрит на меня. Говорит, я хотел тебе что-то сказать.

Я жду.

Я хотел тебе что-то сказать, повторяет он, о прошлом. О времени, когда мы были маленькими.

Я жду дальше.

О том, как я себя иногда вел. О тебе и обо мне, о том, как мы дрались…

Что? говорю я, а он смотрит на меня. Смотрит на меня, потом снова опускает глаза на свои руки.

Что? опять говорю я и начинаю злиться. Вот так он и делал. Всегда так делал. Начинал что-нибудь говорить, а когда тебе становилось интересно, замолкал и не говорил того, что собирался сказать.

Да ничего, говорит он. Не важно. Может быть, это действительно не важно. Теперь уже нет.

А я думаю, и хорошо. Как хочешь. Потому что раньше я попадалась на эту уловку, злилась на него ужасно, а на этот раз не буду. Так я себе говорю.

Не знаю. Вряд ли что-нибудь важное, верно? Иначе он это сказал бы. А он не сказал. Чем бы оно ни было, он этого не сказал, да и вообще почти ничего больше не сказал.

И скоро ушел. Чай-то у меня был, я могла угостить его, но даже если бы угостила, он бы его не допил, потому что пробыл здесь мало времени.

О господи. А вы-то чая не хотите? Я должна была предложить вам чая, верно? Если бы предложила сразу, вы бы сейчас его уже допили, так что мы можем притвориться, будто я предлагаю вам еще чашечку.

Хотите еще чашечку чая?

Вы уверены? Мне это не трудно. Мне для этого никакая помощь не нужна.

Ну тогда в следующий раз. Угощу вас чаем в следующий раз. Вот вам крест!

В общем, Сэм встает и я встаю. Он говорит, пожалуй, мне пора идти, а я думаю, лучше, если уйдешь ты, чем я. И не возражаю. Смотрю на него. Стою в сторонке. Он подходит к двери, а я наблюдаю за ним, потом подхожу поближе. Он говорит, ну что же, до свидания. Кладет ладонь на задвижку. Я скрещиваю руки. Он снова говорит, до свидания, открывает дверь и уходит. Я закрываю за ним дверь и больше я его не видела, пока его по телевизору не показали.

Машину Люсия поставила не там, где всегда. Не по необходимости, обычное ее место пустовало. Однако она остановилась поближе к выезду, в единственной выступавшей из-под здания части гаража. Остановилась, вылезла наружу и, почти дойдя до лестницы, вернулась назад, села в машину и снова включила двигатель. Сдала машину назад, развернулась и нажала на педаль акселератора с такой силой, что машина буквально прыгнула вперед и покрышки ее с визгом заскользили по бетону. В гараже никого не было, но Люсия все равно покраснела, почувствовав себя дурой, и отпустила педаль, отчего машина едва не встала. Она миновала выстроившиеся в ряд полицейские автомобили, развернула «фольксваген» по широкой дуге и, положив левую руку на спинку пассажирского сиденья, въехала задним ходом на место, которое весь участок считал принадлежавшим ей.

Да пошло оно, сказала себе Люсия. И он тоже.

На лестнице было темно, и Люсия заколебалась. Но только на миг. Она поднялась по лестнице, поднялась медленно, решив, что если ее страхи полезут наружу всем напоказ, то и ладно, и да поможет им всем Бог. Вестибюль она пересекла быстро, кивая сидевшим за столами ребятам. Те кивали в ответ. Люсия подошла к двойным дверям, ведущим в ту часть управления, куда допускались лишь полицейские, арестованные и школьные экскурсии. Набрала на панели под дверной ручкой код, дождалась, когда загудит зуммер, толкнула дверь и прошла в нее. Лифт в управлении имелся только один. Сегодня он работал и словно ожидал Люсию. Она вошла в него.

Из всей дневной смены Люсия появилась здесь первой. Так у нее и было задумано, хоть признаваться себе в этом она и не желала. Проходя мимо стола Уолтера, она увидела рядом с клавиатурой большую чашку и висевшую на спинке кресла куртку. Люсия остановилась, огляделась, но скоро поняла, что чашку просто-напросто проглядела уборщица, а куртка — никакая не куртка, а мягкая обивка спинки кресла. Она налила себе оставшегося от ночной смены кофе, уселась, сжимая чашку ладонями, за свой стол. Отпила кофе. Тот оказался обжигающим, однако Люсия пила его не ради вкусовых ощущений. Она сделала еще глоток и стала ждать начала рабочего дня.

Первым явился Коул, за ним Чарли, потом Роб. Коул коротко пожелал ей доброго утра, Чарли и Роб просто кивнули ей. Без одной минуты девять появился, читая на ходу «Миррор», Уолтер. Не взглянув ни на кого, он поднял вверх ладонь, поставил на стол неизменно торчавший там пенопластовый стаканчик, сунул газету подмышку и удалился в уборную. Гарри опоздал. Задыхаясь, он извинился за опоздание и, прежде чем усесться на свое место, несколько раз вытер ладонью лоб. Увидев Люсию, он сказал, привет, Люсия, и она ответила, привет, Гарри, как дела? Что с тобой случилось вчера? — спросил Гарри. Живот прихватило, ответила Люсия. Потом зазвонили телефоны, доска начала заполняться клейкими листками, и день, что бы там ни навоображала о нем Люсия, пошел привычным путем.

Пока не поступил вызов.

Приняла его Люсия, стало быть и заняться этим делом полагалось ей. Таков был заведенный порядок. Если, конечно, не существовало очевидных причин, по которым решение следовало принять Коулу, что также давно уже обратилось в заведенный порядок.

— Пусть этим займется Чарли. Я отдаю это дело Чарли.

— Чарли занят. Ищет двух пропавших детей.

Коул взглянул на Чарли. Чарли пожал плечами.

— А вы, Уолтер? Судя по вашему виду, вам не помешает растрясти пару калорий.

— Я бы с радостью, шеф. Тем более, что нашей Лулу, похоже, сильно не терпится заняться этой историей. Но у меня нынче снова суд, вы не забыли? Это долбанное слушание протянется всю неделю.

Коул шумно выдохнул воздух. Огляделся.

— А где, на хрен, Гарри? И Роб. Где Роб, мать его?

— Я видел их минут двадцать назад, — ответил, уже начавший ухмыляться Уолтер. — Они держались за руки и направлялись к третьей кабинке мужской уборной. У Гарри стояло.

Чарли рассмеялся. Коул выругался. И махнул рукой Уолтеру:

— Уберите со стола вашу дурацкую ногу.

Люсия начала укладываться, и Коул это заметил.

— Вы. Куда это вы собрались?

Люсия сгребла со стола сотовый, ключи, блокнот. Взялась за мышку, закрыла электронную почту.

— Больше же никого нет, шеф. Кто еще у вас есть?

Коул поднял палец:

— Предупреждаю, Люсия.

— О чем?

— Вы знаете, о чем. Не притворяйтесь, что не знаете.

— О чем? — повторила Люсия. — Это может быть кто угодно. Вам же ничего не известно.

— Какой там адрес, Люсия?

Она пролистала блокнот:

— Сикамор-драйв. Дом на Сикамор-драйв.

— В двух шагах от школы. Так что это не кто угодно. Я говорю серьезно, Люсия, я не желаю, чтобы вы…

— Мне надо бежать, шеф. Такси ждет.

К Сикомор-драйв она ехала на заднем сиденье полицейской машины. Работа кондиционера никак здесь не ощущалась, окна не открывались, а значит, и защититься от жары и поддельного соснового аромата было нечем. Люсия приоткрыла губы и старалась дышать через рот. Двое полицейских в форме сидели впереди, тот, что на пассажирском сиденье, что-то говорил ей через плечо. Однако сирена заглушала его голос, и Люсия просто кивала, время от времени поднимая и опуская брови. Она смотрела на скользящий за окном город, на улицы, забитые людьми даже сейчас, после девяти, в разгар рабочего дня, и ей казалось, что все они куда-то спешат, теряя терпение из-за жары, уличных толп и тягостных усилий, которых требует исполнение даже простейшего дела — ходьбы, покупок.

Мертвое тело. Фамилия. Вот все, что у нее было, однако хватало и этого.

Машина проехала мимо школы. Школьный двор был забит детьми, кричавшими, визжавшими, стоявшими стайками вокруг обладателей мобильных телефонов, сидевшими на ступенях и делившимися наушники, некоторые играли в видеоигры — судя по тому, как вытягивали шеи их приятели, пытаясь разглядеть через плечо экранчик, с мельтешашими картинками. В конце двора кто-то гонял мяч. Выходит, они так и играют, подумала Люсия и тут же обругала себя за желчность. Ей тридцать два года. Всего тридцать два, а она уже ощущает себя отсталой, чуждой поколению, к которому причисляла себя до недавнего времени. У нее имелся iPod, но пользоваться им она не умела. Она знала о существовании Facebook’а, однако впервые услышала о нем по «Каналу-4». Дети, когда она сталкивалась с ними, называли ее «тетей»: мам, а почему эта тетя переоделась полицейским? Родители называли «леди», что было еще и хуже: поосторожнее, милый, не забывай о присутствии леди. В первый раз она рассмеялась. Во второй испугалась. Как это произошло? Когда именно мир решил — решил, а ее об этом не уведомил, — что девочка, которой она продолжала себя считать, здесь больше не нужна, что ее пора избавить от заблуждений, переделать в кого-то другого? Когда ее ровесники передали будущее в руки детей, которые, столкнувшись с насилием, всего лишь пожимают плечами, которые настолько свыклись с ненавистью и жестокостью, что способны шутить, смеяться, играть во дворе, еще залитом кровью? И все это время мальчик их лет, которого они знали, с которым кто-то из них сидел рядом, разговаривал, все это время он мучился и плакал, пока не истек кровью.

Нет. Фамилия довольно распространенная. Не может быть, что это он. Она же не знает наверняка. Наверняка не знает.

Машина свернула на боковую улочку. Водитель выключил сирену, но мигалку оставил включенной. Впереди двигалась, похоже, собираясь перевалить через бордюр, другая машина, и сидевший за рулем полицейский ударил по кнопке клаксона и вильнул в сторону, хоть надобности в этом и не было. Минуя эту машину Люсия повернула к ней голову. И увидела женское лицо, выражавшее что-то среднее между потрясением и яростью. Водитель снова включил сирену.

Они приехали. Первыми. Машина их встала, сирена умолкла, однако в ушах Люсии все еще звучало ее эхо. А вон и скорая, кварталах в четырех отсюда. Люсия выбралась из машины. Полицейские вылезли тоже и, нахлобучив каски, пошли за Люсией по дорожке.

Парадная дверь была приоткрыта. Люсия позвонила, постучалась, позвонила снова. И, не дождавшись ответа, толкнула дверь.

— Мистер Сэмсон?

Она услышала рыдания. Женские, наверху.

— Миссис Сэмсон? — произнесла Люсия погромче, почти крикнула. Она назвала ее по имени. Сообщила: — Это полиция, миссис Сэмсон. Скорая едет за нами.

И направилась вместе с полицейскими к лестнице.

Ничего знакомого она не увидела и это, хотя ничего знакомого тут быть и не могло, внушило Люсии новую надежду. Вешалка в прихожей, перегруженная одеждой, казалось, никнувшей к стене. Обувь, частью стоящая аккуратным рядком вдоль плинтуса, частью просто сброшенная, с не развязанными шнурками. Детский велосипед, слишком маленький для него, подумала она, почти наверняка слишком маленький. Они прошли через гостиную, Люсия увидела на кофейном столике остатки внезапно прерванного завтрака: тосты, намазанные маслом, но еще без джема, запотевшие на жаре стаканы с наполовину выпитым соком. Девушка, рассказывавшая с экрана телевизора о погоде, улыбнулась, встретилась с Люсией глазами, однако Люсия отвела взгляд в сторону. Она искала книжные шкафы. В его доме должны быть книжные шкафы. В гостиной они отсутствовали, Люсия почувствовала облегчение, но скоро увидела в коридоре под лестницей книжные полки — и другие, висевшие сразу за дверью кухни.

Она начала торопливо подниматься по лестнице. Подошвы ее шаркали по деревянным ступенькам, впрочем, вскоре этот звук заглушило топанье полицейских башмаков, потрескивание раций, пыхтение, раздававшееся за ее спиной. Наверху Люсия остановилась и услышала, как один из ее спутников налетел на другого. Рыдания смолкли. Дверь, перед которой она стояла, была закрыта, звуков движения ниоткуда слышно не было. Люсия снова громко позвала хозяев дома.

— Сюда. Мы здесь.

Голос был мужской: тихий, безнадежный. Люсия узнала его. Она торопливо шагнула вперед, поджав живот, чтобы не позволить сердцу упасть.

Она остановилась в дверном проеме. Открытая дверь заслоняла большую часть спальни. К платяному шкафу привалился отец Эллиота. Голова его была опущена, руки в крови.

Люсия вошла в спальню. Не сводя глаз с отца Эллиота. Она знала, что ей следует повернуться, осмотреться, однако тело ее не слушалось. Даже ноги, казалось, несли Люсию вперед против ее воли. Она понимала, что ее ждет в спальне, и не хотела видеть это. Ей хотелось шагнуть назад, развернуться, выбежать из дома. Хотелось отмотать время вспять и сказать Коулу, отдайте дело Чарли, даже Уолтеру, потому что тогда ей хотя бы увидеть это не придется. Однако за спиной Люсии сопели двое полицейских, а ноги ее продолжали идти, и она, не успев воспротивиться их движению, оказалась в комнате.

Мать Эллиота баюкала на руках тело сына. Кровь была повсюду: чернела лужами на песочного цвета ковре, в волосах Эллиота, на лице и руках его матери, на простынях, еще укрывавших его ноги, кровь сочилась сквозь завязанные узлами полоски ткани, которыми были туго стянуты запястья мальчика. Вместе с кровью из Эллиота словно вытекли все краски. Глаза мальчика были закрыты, голова откинута назад, скрюченные пальцы левой руки касались пола. Лицо его матери закрывали волосы, она продолжала рыдать, но уже беззвучно. Плечи ее содрогались. Руки тряслись. Она прижимала к себе сына, словно желая пропитать его теплом своего тела.

Люсия сделала еще один шаг вперед, протянула перед собой руку и вдруг упала на колени, ощутив сквозь ткань брюк холод и влажность ковра. Протянутая рука, повисев немного в воздухе, тоже упала. Люсия оглянулась на коллег. Они смотрели на мальчика. И это было все, что они могли сделать. Самое большее, что мог сделать любой из них.

Вам кто-то уже рассказал про это, так?

Кто?

Да наплевать. Мне по фигу.

Что они вам сказали?

Ну и хрен с ними. Пусть говорят, что хотят. Я все равно доволен. Доволен, что мы это сделали. Мог бы, еще раз сделал бы. Даже лучше. И никаких неприятностей не нажил бы. Мне бы еще и спасибо сказали. Кричали бы мне ура. Говорили, что я им всем услугу оказал.

А вам зачем знать?

А это что, важно?

Мне за это заплатят?

Тогда с какого перепугу я рассказывать буду?

Хрена. За что вы меня арестуете?

Препятствую, ага Чему это я, на хер, препятствую? Это вы мне препятствуете. И вообще вы меня арестовать не можете. Мал я еще. Ничего вы мне не сделаете.

Да ладно вам. Туда посылают, только если ты грохнул кого, или трахнул телку, а она заявила, что ты ее силком поимел. Еще в колонию, куда за антисоциалку сажают, вы меня упрятать можете, ну так мне только по кайфу.

Хотя, хрен с вами. Расскажу. Теперь оно уже и не важно, так? Я уже говорил: вы меня благодарить должны. Учителя, предки, да вся ваша кодла должна мне спасибо сказать.

Мы же с самого начала поняли, что он козел, мы с Доном. Это ж видно было. С первого взгляда. Борода эта. Я насчет того, что… блядь… Что он себе думал? Пялился утром в зеркало и говорил, ага, вот такой видок самое то, нужно, чтобы у меня рожа, как жопа была, Телкам понравится. А прикид его. Я сроду не думал, что можно носить столько коричневого. Пиджак коричневый, рубашка коричневая, штаны коричневые, носки, и те коричневые. Туфли коричневые и трусы, наверное, тоже. Ха, ну да, коричневые труселя. Но это другая история, нет?

Так он же иммигрантом был. Сам так сказал. И не стыдился этого. Хвастался даже, думал, будто он круче нас всех. Учителям же этого нельзя, правильно? Они не имеют права оскорблять нас. Типа, когда я сказал ему, как меня зовут. Он спросил, я сказал, а он не поверил. Сказал, что я вру. Прямо в лицо. Грозился меня ударить. И этого учителям тоже нельзя. Ну, может, он и сказал, что тронет меня, так это еще хуже. В общем, он нам угрожал, оскорблял, вел себя, как хер знает какая шишка на ровном месте, а сам и был-то не старше шестиклассника.

Знаете, что он сделал? Смехота. Его первый урок, да? И что он делает, догадайтесь, бегает с него, весь в соплях. Можете в это поверить? Хотя, вы ж, как все телки, наверняка пореветь любите. Вроде моей сестрицы, она вечно сопли размазывает, Ги сделал то, Ги сделал это, бу-бу-бу, ду-ду-ду.

Ладно, ладно. Вы только сиськи узлом не завязывайте. Я же к этому и подхожу, так?

Футбольный матч.

Хотя это уже сильно потом было. Мы и до того ему и много всякого устраивали. Как с тем говном, смешно получилось, а после Гая Фокса сделали, вылитый он, и сожгли его на хоккейном поле. А потом еще накупили яиц, так? И проткнули их, чтобы они стухли. А после…

Ладно, как хотите. Вам же хуже. Теперь вы про это ничего не узнаете, усекли?

Значит, футбольный матч. Мы проводим футбольный матч, так? Раз в год. Обычно перед Рождеством, но в тот раз после, потому что снегу навалило и так далее. Учителя против первой сборной. Это дело Теренса, он там всем заправляет. Ну, Теренс. Все его Ти-Джеем зовут. Или Тухлым Джемом. А мы Теренсом, потому как его от этого корежит. В общем, футбол — это фишка Теренса, он это любит. Вы бы видели, что было с Теренсом, когда Бикль его как-то раз в запасные отправил. Как будто ему обещали на Рождество форму десантника подарить, а подарили трусы, как у Барби.

Мы с Доном были в команде. В первой сборной. Дон был центральным защитником. Капитаном. Я полузащитником. А Теренс — тренером. Это он называл себя тренером, — хотя нет, вру, он называл себя менеджером команды, — но, если хотите знать, тренер из него был херовый, да и менеджер такой же. Он что делает, — играет первая сборная со второй, так он усаживает одного игрока первой на скамью запасных, чтобы занять его место. И минут пять играет в защите, а после подменяет полузащитника, а после нападающего. Нападающего он подменяет чаще всего. А на воротах никогда не стоит. Да там и делать особенно нечего, потому что вторая сборная у нас полный отстой. С ней и играть-то смысла нет. Обычно мы ее имеем со счетом одиннадцать-ноль. А рекорд у нас — двадцать четыре-ноль. Не верите, спросите у Теренса. Он вечно об этом трендит, потому что сам тогда шесть банок закатил.

В общем, учителя против первой сборной. Теренс кайфует, потому что, как дело доходит до подбора игроков, он всегда сволочиться начинает, говорит, это нечестно, на хер, какого хера я должен заниматься этим сбродом, где я вам возьму одиннадцать игроков. Вообще-то, единственные учителя, какие хоть вполовину на что-то годятся, это Грант да Джезус Рот. А Бикль, он же всегда судит, так что у Теренса оказывается на одного человека меньше, ну, то есть, из кого выбирать. Я не говорю, что от Бикля был бы какой-нибудь прок, тем более, он то и дело в сортир бегает. Так что, кроме Гранта и Рота, остается Теренс, Бордман, хотя Бордман еще и постарше Бикля, и Дэниелс, но он же физику преподает, так? Значит о нем и говорить нечего, и… а, ладно, не знаю. Короче, выбирать не из кого.

В общем, Теренс в отчаянии, так? То есть, он уже записал в команду школьного смотрителя и этого, который у нас DVD выдает, мы его называем мистер Ди-Джей. Но вратарь-то все равно нужен, верно? — просто чтобы кто-то между штангами торчал.

Ух ты. Наверное, потому вы и детектив. Вы совсем как долбанный Коломбо. Или та телка, ха, ну да, старушенция, которая мотается туда-сюда и убийства раскрывает. Только она покрасивее.

Хрен его знает, как ему удалось его уговорить. Хотя, может, он его и не уговаривал. Может он… не знаю. Сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. Да все что угодно. Просто помню, вываливаем мы на поле, дождик идет, холодрыга охеренная, и мы думаем, типа, какого хера нас сюда занесло? А Дон, типа, пошло оно все на хер, парни, я не собираюсь себе яйца отмораживать только ради того, чтобы Теренс мог чем-то заняться, а не дрочил дома. И направляется к раздевалке, ну и мы за ним. У боковой линии народ тусуется, под зонтиками, все дела, а прочие все внутри, в тепле и чистоте, собираются игру из окон смотреть. И все начинают тыкать в нас пальцами, кое-кто посвистывает, а Бикль добегает до центрального круга, останавливается, руки в боки, потом лезет в карман за свистком. Свистит. И орет, куда вы, к дьяволу, собрались, мальчики, а Дон кричит в ответ, в библиотеку, сэр, и немного потише, а куда по-твоему, козел? И мы все смотрим на Бикля, интересно, что он теперь делать будет. Однако выясняется, что ему ничего делать и не нужно, потому как тут на поле выбегает «Манчестер Юнайтед».

Те же цвета. У всех. Не просто футболки, я не только про них. Полный комплект: черные носки, белые трусы, красный верх. А Теренс еще и зеленые бутсы напялил. Зеленые. Хрен собачий.

Мы останавливаемся. Я хочу сказать, мы-то все в школьной форме, синей с белыми полосками, как у «Брайтона» или, не знаю, «Уигана». Она у нас линялая, драная и капустой воняет, даже после стирки. Мы давно уже пристаем к Теренсу, говорим, что нам новая форма нужна, а он всегда отвечает, типа, когда заслужите новую, тогда и получите. А тут он с понтом под зонтом выскакивает на поле в форме до того новенькой, точно ее только что из Индии привезли или где ее там шьют, кажется что от нее даже карри прет.

Мы бы, наверное, разозлились, если бы вся эта орава не выглядела ошизительно смешно.

Нет, ты только глянь, говорит Дон, и тычет пальцем в Теренса и Рота. Это ж братья Невилл! Вы который из них будете, Теренс?

А Теренс оглядывается, не смотрит ли Бикль, ухмыляется и показывает Дону средний палец. А потом поворачивается и тычет себе большим в спину. А на спине у него седьмой номер и Бекхэм. Уже смешно, да? Но тут и Рот поворачивается, и у него тоже Бекхэм на спине. И у Бордмана. И у Гранта. И у мистера Диск-Жокея. У всех. Рехнуться можно.

Они договориться не смогли. Это я уж после узнал. Теренсу захотелось быть Бекхэмом, но и Бордману тоже. А после и Рот решает, что тоже будет Бекхэмом. А Теренс говорит, я капитан, значит я и должен быть Бекхэмом, это ж ежу понятно. А Бордман отвечает, было бы понятно, если бы Бекхэм и сейчас за «Юнайтед» играл, но он же не играет. Раз ты капитан, так будь Гари Невиллом. А Теренс, типа, пошел ты на хер, не хочу я быть Гари Невиллом. Ну и кончается тем, что они заказывают десять одинаковых маек и каждый из них делает вид, будто это он Спайс-девочке вставляет вставляет.

А дальше еще лучше. Бороденка, он же Дэвидом Бекхэмом не может быть, так? Он же в воротах стоит, а это значит, что одет он должен быть не как все.

Крики мы слышим еще до того, как видим его. К этому времени мы все уже опять выстроились на поле, потому что, ясен пень, собираемся сыграть с ними, они же потешными-то уже выглядят, ну нам и хочется еще и дураками их выставить, так? В общем, мы уже готовы, и теренсова кодла готова, и Бикль готов, так что одного только Петера Шмейхеля и не хватает. И Теренс начинает озираться, типа, куда он, на хер, делся, и тут мы слышим, что у боковой захлопали, сначала тихонько, на одном ее конце. Ну и малышня, которая там стоит, расступается, появляется Бороденка и, пока он топает к штрафной, даже учителя, и те уже в ладоши бьют, вопят и посвистывают, знаете, как работяги при виде хороших буферов.

Вы видели здоровенные пенопластовые ладони, которые долболобы-америкосы напяливают, когда на бейсбол идут? Ну вот и представьте, что Бороденка сразу две таких натянул — на его тощих ручонках вратарские перчатки именно так и выглядели. А трусы на нем ярко-желтые и до того широкие, что в них пару таких, как он, засунуть можно. Правда, от них только краешек видать, остальное майкой закрыто, тоже желтой, но вроде как забрызганной черной краской. В общем, сильно похоже на костюм шмеля, который ему мамочка сшила, да чего-то там с размерами напутала. Ему, небось, и ходить-то во всем этом трудно, потому он от своей команды ярдов на пятьдесят и отстал. А может, просто хотел впечатление произвести. Хотел, чтобы все только на него и смотрели.

Ну, я усмехаюсь, глядя на Дона, Дон усмехается в ответ. Не говорим ничего. Да нам и без надобности. Но мы прямо тогда все и решили.

Бикль свистит, Теренс выигрывает подачу. Пасует мяч Роту, Рот ему, и Теренс бьет по нашим воротам. Дерьмовый был ударчик, вратарю и делать ничего не пришлось. И теперь мяч у нас и Скотт, он в обороне играет, пасует мне, а Теренс сзади на меня налетает, но я делаю финт, вот так, смотрите, мяч как будто справа, а Теренс слева, и я делаю навес на правую бровку. Там Микки играет, он шустрый, принимает мяч, в одно касание отправляет нападающему, а тот обходит мистера Ди-Джея и простреливает по диагонали, а там уже Дон, он бьет, но промахивается на дюйм. А Бороденка так посреди штрафной площадки и стоит. Вообще не сечет, что происходит. Теренс орет ему, чтобы он, на хер, занял свое место. Бороденка оборачивается к воротам и смотрит на них так, будто только что заметил. И пока Теренс с Бордманом спорят, кто из них будет бить от ворот, Дон подходит к Бороденке и говорит, красивый костюмчик мистер Швальйобски. Цвет сами выбирали? Бороденка опускает взгляд на свою одежку, типа, а что? Чем плох ярко-желтый цвет? А Дон проскакивает мимо него, прямо по его ногам, а он же в бутсах, а у них шипы.

Он завизжал. По-настоящему, завизжал, без шуток. Нас как-то из школы на ферму возили или еще куда, и Скотт прихватил с собой рогатку и мешочек обойных гвоздей. Вот смеху было. Коровы, те вообще почти ничего не почувствовали, зато свиньи… Не, честно, охеренно было смешно.

Вы ведь знаете, как свинья визжит, верно? Заслушаешься.

В общем, Бороденка визжит, падает, но никто на него внимания не обращает, потому как мяч уже снова в игре. У мистера Ди-Джея. Он на своей половине пасует смотрителю, тот возвращает, мистер Ди-Джей пасует Теренсу, а тот посылает его за боковую. Так целый день можно играть. Я так Теренсу и говорю. Мол, это все, что вы умеете? А он подбегает ко мне, я стою, а он как вмажет мне плечом, мне показалось, что я бицепсом об дверной косяк долбанулся. Я ему, типа, ты охерел, Теренс? Хреносос долбанутый! А он оборачивается и, типа, следи за выражениями, мальчик, я все еще твой долбанный учитель. Ну, я хочу ему ответить, но на нас уже Бикль смотрит, так что я тянусь здоровой рукой к мячу.

С мячом опять Микки. Только на этот раз мистер Ди-Джей отбирает его, мяч катится по полю, Теренс ближе к нему, чем я, да только я быстрее. Я веду, Теренс сзади меня, он ждет, что я тот же финт повторю, так? Тот, что я вам уже показал, но я вместо этого…

Что? Так я же вам и рассказываю, верно?

Нет, вы не так сказали, вы спросили, что произошло во время матча.

Ладно, так бы, на хер, и сказали.

Да ни хера вы так не говорили. Иисусе-Христе. Вы хуже моей шизанутой мамаши.

Ладно, ладно. Это уже во втором тайме было. До того еще много чего случилось, Дон, например, обалденно с лета пробил, прямо…

Ну хоть счет-то я могу вам сказать? У вас что, месячные сразу начнутся, если я вам счет назову?

Четыре-ноль. К перерыву мы вели со счетом четыре-ноль. Расколотили долбанных учителей. Теренс еще бегает, а остальные уже выжаты, соку в них осталось, на апельсинную дольку не хватит. Перерыв мы провели отлично. Микки чеканил мячом, Дон сигаретку выкурил, остальные просто трепались или возились друг с другом. Мы могли им банок семь или восемь влупить, легко. Мы уже победили. Половину матча отыграли и победили. Так что, когда Бикль засвистел, и мы выбежали на поле, тогда-то Дон мне и кивнул. Игра же окончена, так? Самое время повеселиться.

Бороденка опять последним выходит. Видик у него тот еще. Он за весь матч до мяча не дотронулся, только когда из ворот вынимал и бросал Теренсу, но несколько раз падал — или сам, или его с ног сбивали. Так что он весь в грязи и хромает от угощения Дона, может, у него еще и на ребрах синяк, потому что я, когда проходил мимо него, чтобы угловой подать, малость врезал ему локтем. О, я же еще про одно не рассказал, черт, как же это я. Дон же с него трусы стянул. У всех на глазах. Мы все ждали свободного удара, а Теренс, он орал Бороденке, внимание, Сэм, не пропусти его, на хер, приготовься, и Бороденка вроде даже попытаться решил. Ноги пригнул, руки растопырил, даже язык от усердия высунул, ну и когда мяч уже в воздухе был, и Бороденка собирался подпрыгнуть, чтоб его взять, Дон подскочил к нему сзади и сдернул с него трусы.

Мяч влетел в ворота. Бороденка же упал, вот он и влетел. Жаль, никто этого не заснял, мог в «Сам себе режиссер» пять сотен выиграть.

В общем, когда доходит до второго тайма, вид у Бороденки такой, точно он сильно себя жалеет, точно он бы лучше кулаком под дых получил вместо того, чтобы на поле идти. Ну, а мы в ударе, я знаю, подробности вы слушать не хотите, но, в общем, мы начинаем с центра, перебрасываемся мячом, то да се и зарабатываем угловой. Вы довольны или я опять слишком подробно рассказываю?

Значит, так. Микки подает угловой, мы с Доном караулим на углах штрафной. Мистер Ди-Джей у штанги, Грант отходит назад, чтобы держать Скотта, Теренс прикрывает коротышку. Меня и Дона смотритель сторожит, и мы ему это дело облегчаем, потому как вообще с места не трогаемся. Пока. Бороденка стоит на своей линии. И даже на мяч не смотрит. А смотрит он на нас двоих, точно знает, что сейчас будет. Но сделать-то он с нами ни хера не может, так? Что он может сделать?

Ну, Микки подает. Высоко. Мистер Ди-Джей отбегает от штанги. Скотт уводит Рота в сторонку. Дон срывается с места. Я тоже. Смотритель, куда ему бежать, не понимает. Мяч уже падает, и Бороденка следит за ним, но и на нас посматривает. Видит, как мы приближаемся. Как улыбаемся. Мяч находит чью-то голову, но чью, я не знаю, потому что не смотрю. Он ударяется об землю перед нами. Перед Бороденкой. И отвлекает его, на секунду. Бороденка бросается на мяч. И промазывает. Дон начинает подкат, я тоже. Мяч, по-моему, уже в воротах, а мы скользим — по воде, по грязи, выставив перед собой по ноге, точно Брюс Ли, решивший снести другому китаезе башку. Могли бы всю жизнь скользить, если бы нас нечему было остановить.

Дон попал ему по колену. Я по лодыжке. Не совсем уж одновременно, но почти. Звук получился, как от кубиков льда. Знаете, когда их бросаешь в стакан с теплой «кокой». Я встал. Дон встал. Бороденка остался лежать. Опять завизжал. Еще как. Лежал на спине, корчился. Одной рукой за ногу держался, другой глаза прикрывал. Зрители орали, наверное, мяч все же влетел в ворота. Но мне показалось, что это они нас поздравляли.

Грант, он ближе всего был. Не знаю, видел ли он что, но решил, будто видел. Хватает он нас за шиворот, каждого. И, типа, мальчики, какого черта вы делаете? А мы, типа, что, что, отпусти нас, козел, отпусти. Бикль дует в свисток. Так и дует, когда подбегает к нам.

Что здесь происходит? Мистер Грант. Мистер Грант?

А Грант трясет нас и вроде как рычит, и смотрит на Бороденку, и, типа, отпускать нас не собирается.

Не знаю, сэр, говорит Дон. Не знаю. И руки разводит, знаете, как футболисты в телике, когда судья собирается им карточку показать.

Они сделали это намеренно, говорит Грант. Маленькие бандиты. Вы намеренно это сделали.

А Бикль, типа, только тут и замечает Бороденку, хотя тот визжит, а может, и плачет, в общем шуму от него больше, чем от зрителей.

Это так? — говорит. Вы сделали это намеренно?

Я трясу головой, а Дон, типа, конечно, нет, сэр, мы старались по мячу попасть. Оба, кому первому повезет.

И Бикль смотрит на Бороденку, потом на Гранта, потом опять на Бороденку. Отпустите их, говорит. Отпустите, мистер Грант.

Но, мистер Тревис…

Я сказал, отпустите их. И вроде как уходить собирается, однако останавливается, поворачивается к нам. И позаботьтесь о мистере Зайковски, ладно? А то он выставляет себя дураком. И превращает нашу игру в комедию.

Ну, мы отбегаем трусцой, мимо Теренса, а он просто улыбается, на хер. Знает, что мы сделали, и доволен. Он же считает, что их команда из-за Бороденки продулась. Херня, конечно, полная, она продулась бы, даже если б они на ворота Гордона Бэнкса поставили, но Теренс думает иначе. Ну и улыбается и даже подмигивает Дону.

В общем, это было легко. То есть, я бы и не поверил. Дон сказал потом, не бзди, Ги, че они нам могут сделать? И был, похоже, прав, но я все же ждал, что шум поднимется, что нам выговор влепят, или после уроков задержат, или хоть игру остановят, мы же ему как-никак ногу сломали. А нам желтую карточку показали и все. Бороденку уволокли на носилках, смотритель встал на ворота, Дон закатил еще пару банок и мы победили, девять-ноль.

Ну и все. Конец. Могу идти?

Мы следим за тобой даже, если ты нас не видишь, мы смотрим за тобой.

Жалюзи были наполовину опущены, верхний свет выключен. Она не сразу заметила, что его трясет. Постояла немного в двери, потом прошла мимо него к окну.

— Вы не против? — спросила она. Он поднял голову, повернулся к ней. Она подождала, но он ничего не ответил. Она потянула за шнурок, планки жалюзи раздвинулись. Дневной свет разогнал сумрак. Отец Эллиота вздрогнул.

— Извините, — сказала Люсия и немного опустила планки, чтобы свет не так резал глаза. — Вам жарко? Хотите, я открою окно?

Он опять не ответил.

— Может быть, попьете? Принести вам воды?

На этот раз он ответил, прохрипев:

— Все хорошо. Правда.

Люсия кивнула. Постояла немного и обогнула стол, чтобы оказаться у него перед глазами.

— Вы позволите? — спросила она и вытянула из-под стола стул. В руке она держала прозрачный пластиковый пакет. В пакете лежал сотовый телефон, серебристая «Моторола» с цветным экраном. Люсия села. Положила телефон на стол. Отец Эллиота взглянул на него и отвел глаза. а саками от всех рыжх Вняет?

— Простите, — сказала она. Ладони ее лежали перед ней на столе. Она сняла их, опустила на колени. Подняла снова и на этот раз оперлась о стол локтями, сжав подбородок большим и указательным пальцами. И наконец, прижав локти к ребрам, стиснула ладонями живот.

— Простите, — повторила она. ну как т Вя Хря? скоро Т заг Ншься от рака??

— С каких пор?

— Не знаю. С начала учебы. Не знаю.

— Но эти недавние. Их послали совсем недавно.

— Может быть, другие он стер. Не знаю. Наверное, стер. А вы бы не стерли?

— Но вы ни о чем не подозревали.

— Мы думали, что у него появились друзья. Радовались. Думали… не знаю, что мы думали.

— Он ничего не говорил.

— Нет. Ничего. Они приходили одно за другим. Он прочитывал их, некоторое время смотрел на экран, потом прятал телефон в карман. До следующего сообщения.

— Не отвечал?

— Да. Нет. Не знаю. Я думал, что отвечает.

— Не похоже. Во всяком случае, не на такие.

— Значит, не отвечал. Думаю, не отвечал.

— Судя по всему, их посылали с вебсайта.

— С вебсайта. С какого вебсайта?

— Таких десятки. Мы просмотрели их, но ничего не нашли. И обнаружить отправителя сообщений не сможем.

— Понятно.

— Простите.

— Это вы уже говорили. Уже говорили. сли Н убе Ршь это с Хри мы его от РжМ

Комната была маленькой, но он задвинул стул под стол и теперь мог расхаживать по ней. Размахивал руками, зацепил, не заметив этого, жалюзи. Когда он говорил, изо рта его летели брызги слюны.

— Они его затравили. Затравили, мать их.

Люсия наблюдала за ним. Ждала.

— Это не просто издевательство. Хуже. Психологическая, мать ее, пытка. Вот что это такое.

Он снова зацепил жалюзи и на этот раз набросился на них, отбил рукой в сторону, словно они смеялись над ним. Что-то полетело на пол: нижняя декоративная планка. Он выругался. Поднял ее. Постоял, держа в руках и глядя на Люсию. В уголке его рта пузырилась слюна.

Люсия ждала. Наблюдала за ним.

Он уронил планку, вытер лицо рукавом. Повернулся, прижался к поврежденным им жалюзи лбом, потом ладонями. В комнате потемнело. Люсия закрыла глаза. сли попросишь Кго нас Чт помощи мы подож М твой дом

Она разглаживала на столе пластиковый пакетик для вещдоков. В одном уголке застрял пузырек воздуха, и Люсия, водя взад-вперед ладонью по полиэтилену, вдруг подумала о сожженной солнцем коже. И отодвинула пакетик в сторону.

Смотреть ей было не на что, поэтому она смотрела на отца Эллиота. Облокотившись о стол, он прокручивал в мобильнике текстовые сообщения, и большой палец его дрожал. Ладонь другой руки прикрывала рот. Время от времени он бормотал что-то, закрывал глаза, подносил ладонь ко лбу и снова опускал к губам. Он знал, что его ждет, когда попросил дать ему снова взглянуть на эти сообщения. Подобно Люсии, он уже мог, вероятно, пересказать их в том порядке, в каком они поступали, сохраняя даже синтаксис и написание слов, столь странные для людей его поколения. Глядя на экран, он получал возможность пережить те страдания, какие пережил его сын. Получал возможность страдать и страдание на какое-то время заменяло собой горе. отды Хй в больнице. наДюсь тебе ста Нт лутче и мы смож М отх Рачить тебя занова Люсия принесла два стаканчика кофе.

— Кофеин в нем есть, — сообщила она. — Это лучшее, что я могу о нем сказать.

Отец Эллиота принял от Люсии бумажный стаканчик. Пробормотал слова благодарности, покачал головой, когда Люсия протянула ему раскрытую ладонь с помятым пакетиком сахара.

Она села. Взглянула на свои заметки, потом на часы, потом поверх стола. Отец Эллиота сжимал ладонью стаканчик. Стаканчик Люсии был так горяч, что ей едва удавалось донести его до губ. А он сжимал и смотрел на свои пальцы.

— Мне нужно спросить вас кое о чем, — сказала Люсия.

Он, наконец, убрал ладонь со стаканчика.

— По-моему, вы только этим и занимаетесь.

— Кое о чем еще, — Люсия закрыла блокнот. — И я не ожидаю, что вы непременно ответите.

Он пожал плечами. Снял со стаканчика крышку и наружу вырвался парок, и запах пережженных кофейных зерен, стоявший в комнате, усилился. Крышку он положил на стол, донышком вниз.

— Почему вы послали его в ту же школу?

Он молча смотрел на нее, лицо его застыло.

— Забудем об смс-ках. О них вы не знали. Но после того, что случилось. После того, что с ним сделали. Как вам могло хотя бы в голову прийти вернуть его назад?

С секунду он смотрел ей в глаза. Потом опустил взгляд на кофе, вернул крышку на стаканчик и оттолкнул его от себя.

— У вас есть дети, инспектор?

Люсия покачала головой.

— Братья, у которых имеются дети? Сестры? Друзья?

— Нет. Таких нет.

— Значит, вы ничего в этом не смыслите.

Походило на то, что больше он ничего говорить на собирается. Люсия потупилась.

— Я работаю здесь, — сказал отец Эллиота. — В Сити, то есть. Жена не работает. Я зарабатываю кое-что, но не так уж и много. Думаю, больше, чем инспектор полиции, однако, в отличие от вас, мне приходится кормить четыре рта.

— Четыре? — переспросила Люсия. Отец Эллиота поморщился, и она поняла, что в ее словах можно усмотреть скрытый смысл. — Нет, простите. Я не имела в виду…

Он, потирая ладонью лоб, смотрел в стол.

— Я просто не знала, — сказала Люсия. — Думала, что вас было трое.

— У нас есть дочь, — сказал отец Эллиота.

Люсия вспомнила велосипед в прихожей их дома, тот, который показался ей слишком маленьким для Эллиота.

— Младшая, — сказала Люсия. — Сколько ей?

— Девять.

— А как ее зовут?

— София. Ее зовут София.

Люсия кивнула. Имя понравилось ей, но она удержалась от того, чтобы сказать об этом.

— Ну так вот, — продолжал отец Эллиота, — я здесь работаю. Вынужден работать здесь. Если бы мы могли покинуть Лондон, то покинули бы, но мы не можем. А поскольку мы этого не можем, нам остается только стараться выжать максимум из города, в котором мы живем.

— Не понимаю.

— Недвижимость. Коммунальные услуги. Школы, инспектор. Выбор у нас не так уж и велик, поэтому мы стараемся брать лучшее из того, что нам предлагается. — Он помолчал. Вздохнул. — Это хорошая школа, инспектор. Результаты работы, статистика: если сравнить ее с другими, она — лучшее, что мы могли себе позволить. Потому мы и купили дом неподалеку от нее. Для блага Эллиота. Для блага Эллиота и Софии.

— Софии? Вы сказали, что ей девять лет. Вы ведь так сказали?

— Ей девять лет, но она растет. С детьми это случается, инспектор.

В тоне его прозвучала нотка презрения, однако Люсия оставила ее без внимания. Она постучала ногтем по стенке стаканчика.

— Она меняет свой статус, — продолжал, уже не так агрессивно, отец Элиота. — Я о школе. Вы знали об этом? Там поговаривают о частных субсидиях, о большей самостоятельности. Это какой-то правительственный план.

— План? — переспросила Люсия. — И какой же?

— «Новые пути», так они его называют. Партнерство государства и частных лиц. Эта школа — одна из первых. В общем, она лучшая из тех, что нам доступны, а должна стать еще лучше. И разборчивее. Она сможет сама решать, кого примет. Забрав из нее Эллиота, мы лишились бы гарантий того, что нам удастся устроить в нее Софию.

Люсия покачала головой:

— Не понимаю.

— Они же брат и сестра. Если брат уже учится в школе, та обязана принять и сестру.

— Я не об этом, — сказала Люсия. — Я о другом — мне непонятно, зачем вам это. В смысле преподавания, это хорошая школа. Отличная. Но в ней напали на вашего сына. Его избили, порезали, искусали. Почему же вы хотите послать в нее и дочь?

Отец Эллиота поднял руку, почесал переносицу. Люсия увидела, что его глаза, и без того уже красные, обведенные темными кругами, наполнились слезами. Он крепко зажмурился, снова открыл глаза. Смахнул единственную оказавшуюся непокорной слезу.

— Мы думали… — начал он — и умолк. Откашлялся. — Мы думали, после случившегося… Я говорю о смерти мальчика, того, убитого учителем. Он ведь был одним из них, верно? Я знаю, знаю — все молчат. Но все знают, что это был он, так?

— Донован, — сказала Люсия. — Донован Стенли.

Отец Эллиота кивнул.

— Сначала мы не собирались. Возвращать его в школу, я об этом. Но после случившегося… Мы думали, что оно всему положит конец.

— Вы думали, что теперь ему опасность грозить не будет.

Он снова кивнул, утвердительно.

— А когда мы посмотрели другие варианты, инспектор. Другие школы. Некоторые из них… Это попросту невозможно. Отдавать в них детей. Ну и София, конечно. Нам следовало думать о Софии.

ни сло В. Држи свою рыжую пасть на зам К.

— Царапины. Синяки. Все это он мог заработать, играя в футбол.

— Он играл в футбол?

— Нет. Не играл. Но суть не в этом.

— А в чем?

— Суть в том, что ничего серьезного в них не было.

— И вы ничего не предприняли?

— Нет! О Господи. За кого вы нас принимаете? Конечно, предприняли.

— Что? Что вы предприняли?

— Во-первых, поговорили с Эллиотом. Поговорили со школой.

— Что сказал Эллиот?

— Ничего. Ничего он не сказал. Вернее, сказал, что упал.

— А школа? С кем вы там разговаривали?

— Мы поговорили с директором. Я поговорил. Сказал ему, что, по нашему мнению, происходит. Попросил приглядывать за Эллиотом.

— И что он ответил?

— Что нам беспокоиться не о чем. Что, согласно его опыту, в возрасте Эллиота дети всегда дерутся. Все участвуют в небольших потасовках.

— Потасовках.

— Именно. Однако он пообещал внимательнее присмотреться к происходящему. Сказал, что попросит об этом персонал школы.

— И что после этого произошло?

— Не знаю. Полагаю, не многое. Сильно лучше не стало, но и хуже не стало тоже. Так оно, во всяком случае, выглядело. Мы же не знали о смс-ках.

— А позже? Что произошло позже?

— Позже?

— После нападения на Эллиота.

— Я вас что-то не понимаю.

— Что сказал вам директор после этого?

— Да, собственно, ничего. А что он мог сказать? И что мог сделать? Свидетелей же не было, инспектор. Вы не забыли? покон Ч с собой. сли Вр Ншся все = сдох Ншь

Он уже встал. Уйти ничто ему не мешало, и все-таки он медлил. Стоял, сжимая руками спинку стула. Люсия заметила вдруг кожу у его ногтей. С лунок были срезаны полоски кожи, кое-где проступала кровь.

— О вас будут писать, — сказала Люсия. — Пресса, репортеры, они вцепятся в это. И вцепятся в вас.

Отец Эллиота кивнул.

— Главным образом, из-за школы, — продолжала Люсия. — Из-за того, что в ней случилось.

— Из-за того учителя. И выстрелов.

— Верно. Предупредите жену. И дочь тоже.

— Предупрежу, — сказал он. — Уже предупредил.

Люсия покивала. Она ждала. Однако отец Эллиота так и стоял на месте.

— Со временем все уляжется, — сказала Люсия. — Если им не удастся найти подходящий ракурс. Не удастся найти связь. Тогда они займутся чем-нибудь другим.

— Да. Надеюсь.

— Но если я смогу вам чем-то помочь. В это время. Чем именно, я не знаю. Однако вам известно, где меня можно найти.

— Спасибо. Спасибо вам.

Люсия встала.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Правда, до ужаса жаль.

Отец Эллиота откашлялся. Похлопал себя по карманам. Окинул взглядом стол.

— Ну, до свидания, — сказал он. И ушел.

В комнате опять потемнело, на этот раз потому, что до нее дотянулась тень здания напротив. Просунув пальцы в щели между планками жалюзи, она крепко обхватила ими мебель, пол, стены.

Мы след М за тобой даже Сли ты нас Н видишь мы смо3 м за тобой Люсия посидела немного в одиночестве. Взяла лежавший перед ней сотовый телефон, положила оба больших пальца на кнопки джойстика. И начала прокручивать сообщения.

А саками от всех рыжх Вняет?

Она представила Эллиота, он сидит в одной комнате с родителями, но слова, появляющиеся видит на экране, сталкивают его в пустоту одиночества и страха. ну как твоя Хря? скоро Т заг Ншься от рака??

Она попыталась решить, как поступила бы на месте Эллиота. Попыталась, понимая, впрочем, что уже решила. И она, подобно Эллиоту, предпочла положиться на отнекивание, на то, чтобы доверять только себе, стараться справиться с болью, которую ей причиняют, без чьей-либо помощи. сли Н убе Ршь это с Хри мы его от РжМ

А почему? Потому что помощь, которая ей предлагалась, помощью не была. Эллиот понимал, в какого рода реальности он очутился. Его родители имели намерения самые добрые, но сделать ничего не могли. Друзья, если у него были друзья, тоже имели добрые намерения, но были слабы. Существовала, конечно, сама школа, так же, как у Люсии существовало начальство. Однако, подобно Люсии, Эллиоту хватило ума даже не пробовать обращаться к ней. сли попросишь Кго нас Чт помощи мы подож М твой дом

Сэмюэл Зайковски попробовал. И не один раз. И эти попытки были единственным, быть может, свидетельством того, что у него опускались руки. отды Хй в больнице. наДюсь тебе ста Нт лутче и мы смож М от Храчить тебя занова

Эллиот был не просто одинок, его бросили на произвол судьбы. Почему он должен был просить о помощи? Почему помощь не пришла к нему сама? В конце концов, происходившее не было секретом. Люди, обладавшие властью, которая позволяла им вмешаться, они же все знали. Почему бремя неизменно ложится на плечи слабого, а свобода действия отдается сильному? Почему слабого требуют храбрости, а сильный получает лицензию на трусость? ни сло В. Држи свою рыжую пасть на зам К

Ничего еще не закончилось. Она не смирится с тем, что все закончилось. Хрен с ним, с Коулом. Хрен с ним, с Тревисом и его долбанной школой. Ничего не закончилось. покон Ч с собой. сли Вр Ншся все = сдох Ншь

В комнате стемнело, но время было еще не позднее. Время еще оставалось. Для того, что задумала Люсия, время найдется всегда.

Блог. Вы ведь знаете, что такое блог, верно?

Ну вот, а моя мама не знает, а она, наверное, почти такая же пожилая, как вы. Никакого понятия не имеет. Она когда услышала это слово, решила, что я выругалась. Велела мне мыло пожевать. Понимаете, я тоже свой блог завела и пишу там почти каждый день. Все больше о животных. О птицах и так далее. От том, что вижу. Хотя в школе я никому про это не говорю. Все равно же я настоящее мое имя поставить там не могла. Господи. Нет уж! Я назвалась «Корольком». Королек — это птица такая. Глупо, я понимаю. Вы только не говорите никому, ладно?

Ну так вот, это он и был. Блог. И как будто он сам его писал. Боро… то есть, мистер Зайковски. Они это «Борологом» назвали. Понимаете, вроде и блог, и Бороденка.

Сначала это было смешно, то, что они писали. Вроде как, он валяется в больнице — знаете, со сломанной ногой. А мы должны себе представить, как он лежит на койке со своим ноутбуком, и описывает в блоге все, что думает, и что происходит вокруг. Типа, в первый день ему больно, однако он думает и о мячах, которые пропустил в игре, о том, что был не в лучших своих трусах, когда Донован Стенли с него футбольные стянул. О подруге своей думает — ну, о мисс Муллан, — боится, что она увидела его, мм, ну то есть, ладно, мы между собой называем это «какашкины оттиски». Как по-научному будет, я не знаю.

В общем, первый день. Там и про другое было, типа того, что, вот придет Ти-Джей — мистер Джонс, в смысле, — вот придет мистер Джонс его навестить, злющий, из-за того, что учителя проиграли, и как даст ему по ноге, и прочее, или провод какой-нибудь оторвет от аппарата, который в нем жизнь поддерживает.

Довольно глупо, в общем-то, потому что у него такого аппарата и быть не могло, верно? Вообще, если подумать, он и в больнице, наверное, всего часа два провел, не больше.

Но дело не в этом. Это же все не всерьез писалось. Хотя один мой знакомый мальчик, его Гаретом зовут, он читает это и, типа, почему Бороденка сам себя Бороденкой называет, разве он не знает, что это обидно? И как же он слова набирает, если его к аппаратуре жизнеобеспечения подключили? А другой мальчик, Дэвид, посмеивается над Гаретом и говорит, не знаю, Гарет, может, он диктует. А Гарет, типа, а. То есть, типа, понятно.

Ну, в общем, сначала было смешно и все это читали. Мисс Парсонс как-то на информатике застукала за этим нашу компанию, и поначалу, типа, что это вы там разглядываете, вам полагается новости читать, а не болтаться по вебосфере. Она это вебосферой называет. Думает, так круче. В общем, берется она за мышку, браузер хочет закрыть, а потом увидела, куда мы заглянули, и сама читать начала. Ну мы, вроде как, отошли от экрана, а после смотрим, она читает, подходим поближе и тоже читать начинаем. А мисс Парсонс, дойдя до места про то, как сестра пытается побрить Бороденку, да никак лицо найти не может, потому что оно от зада ничем не отличается, фыркает и рот рукой прикрывает. И кто-то еще захихикал, Оуэн, по-моему, и тогда мисс Парсонс замечает, что все мы вокруг нее столпились. И, типа, ладно, хватит, вернитесь за парты, достаточно, и орет на нас, чтобы мы садились. А я с нее глаз не спускаю. И вижу — садится она за свой компьютер, за учительский стол, а внешний проектор выключает, чтобы никто из нас не видел, что у нее на экране. Потом набирает что-то на клавиатуре, а после уж только сидит, читает, улыбается и головой покачивает. И когда звенит звонок, она его даже не слышит. Только и говорит, вы там потише, не шумите, а сама на экран смотрит. Я забыла в классе спортивный костюм, возвращаюсь за ним во время ленча, так мисс Парсонс меня внутрь не пускает. Приоткрывает чуть-чуть дверь и спрашивает, в чем дело? Я объясняю, а она говорит, не сейчас. Я говорю, так, мисс Парсонс, мне же костюм нужен, а она опять, не сейчас! Я не спорю, потому что уже понимаю, что происходит. Уже увидела их. Многих. Мистера Дэниелса, мистера Бродмана, мисс Хоббс, мистера Джонса. Все они там и все читают то же, что мы читали. И смеются. Я слышу, как Ти-Джей — мистер Джонс, простите, — как он хохочет, потому что его смех ни с чем не спутаешь. Он как будто мокротой давится.

А потом там все как-то грязно стало. В блоге. Ну, то есть, народ читал и то, и это. Но смешно уже не было. Вульгарно, просто вульгарно. Я бы и не стала читать, но читала, потому что все же читают, говорят об этом, идиоткой же будешь выглядеть, если не сможешь сказать хотя бы, ну да, знаю, или там, а вот то место, ты его читала?

Нет, рассказывать я не хочу.

Пожалуйста, мисс, я правда на хочу.

Зачем позвонить?

А, ладно, но рассказывать я все равно не хочу.

А хотите, я вам его покажу? Он, скорее всего, еще там. Не думаю, что в нем появилось что-нибудь новое, но три недели назад он точно был цел, потому что я слышала, как Трейси Беккеридж говорила Габби Блейк и Мег Эванс, что описалась, когда читала его.

Ну да, продолжалось весь год. Футбольный матч был в феврале, верно? Значит получается три или четыре месяца.

Ну что, показать? Думаете, этот компьютер подключен? Нам, вообще-то, пользоваться компьютерами без разрешения нельзя, так что если кто спросит, скажите, что это вы меня попросили, ладно?

Где тут кнопка-то?

Ах да.

Тормозные они, эти компьютеры. Юрский период.

Господи. Судя по звуку, он загружается.

У моего папы компьютер совсем новенький, папа говорит, по сравнению с другими он все равно что «Ламборгини». У него такая синяя лампочка, как на космическом корабле или еще где. Папа меня к нему даже близко не подпускает.

Господи, ну давай же. Давай давай давай…

Наконец-то.

Посмотрите. Видите, я же вам говорила. Адрес уже есть в списке, значит кто-то туда с этого компьютера заглядывал. Учитель, наверное. Поспорить готова, что учитель.

Вот он. Видите, последняя запись шестого июня. Вот значит как. За неделю до стрельбы.

В общем, я щелкаю здесь, а после здесь…

Господи, до чего же он тормозной. А потом просто прокручиваете вниз. Когда Дэвид их вслух читает, у него такой голос, типа, акцент. Вроде как польский. Я к тому, что у Бороденки акцента не было, никакого, а на блоге есть. Вот Дэвид так и читает.

День 3

Сегодня я опять думаю об игре. не надо мне было в ворота вставать. я форвард, нападающий. Дома в пыльше я гонялся за кошками чтобы их есть. я быстрый. как это говорят. как молния. В пыльше в моей деревне все называли меня борзой. они меня и другим словом называли но я его повторять не хочу.

Это все Теренс виноват, тупица. он как это говорят…

Дэвид, когда читает, он еще плохие слова добавляет. Я не буду. Нет, я могу, но не буду. он как это говорят нечто. и голубой к тому же. это правда сомневаться не в чем. всегда в шортах, в зеркало смотрится. как женщина. в пыльше он был бы Счастлив. в Пыльше он стал бы хорошей женой пыльского Мужчины. Стряпал бы везде мыл и ему бы целый день напролет вставляли сзади.

Голосам я подражать не умею. Показывать умею. Птиц, например. Хотя никому еще не показывала. Ну, маму мою могу изобразить, вот и все. А голосам не умею. В общем, идею вы поняли, верно? Хотя не все записи такие. Это я насчет акцента. Есть и другие, вот, посмотрите.

День четырнадцатый

Этой ночью 2 раза сделал себе нечто. В 1 раз не мог найти мою Штуку но стал думать о Мэгги она и выскочила. Надеюсь когда-нибудь она позволит мне потрогать ее попу. Попа у нее большая, круглая, на ней, наверное, и пуха-то почти нет. А если и есть, я не против. Я буду гладить ее, сжимать и тереться об нее бородой.

Я вот что думаю, те, которые с акцентом, Донован сочинял. Они гораздо смешнее. Другие, если по правде, просто глупые. Я так понимаю, их Гидеон писал.

Господи, только не говорите про это никому, ладно? Не говорите, что я назвала их глупыми. Он меня убьет.

Вот, смотрите, еще одна с акцентом.

День 37

У меня перестает работать сердце. Почему моя Мэгги не навещает меня? возможно она меня стыдится. думает, что у меня какая-то болезнь. у меня нет болезней моя Мэгги, только болезнь любви! и еще Стояка. он слишком долог для меня без моего Дергунчика. Сегодня я попросил красивую нянечку подергать за него а она шлепнула меня по щеке. сказала «гадкий мистер Шваль, не лезьте к нянечкам!». Я умолял но она не давалась. Шлепнула еще раз но я ничего не почувствовал, бороденка спасла. Я говорю «приведите ко мне мою Мэгги!». Говорю «моя хочет Дергунчика» а она говорит «сам себя дергай!». И мне опять пришлось утешаться самому. О моя Мэгги. Почему ты не навещаешь меня?!

Ладно, идею вы поняли. Я уже говорила, дальше хуже стало. Ругательств больше, понимаете? И всякого другого. Все становилось более… более… как это называется, когда читаешь про что-то и почти видишь это, в голове?

Ну да. Наглядным. Становились более наглядным. Я оставлю это открытым, ладно? Вы, если захотите, сами потом посмотрите.

О да, наверняка. Он должен был слышать разговоры про это. Вы же понимаете, блог все читали — дети, учителя. После игры его здесь всего неделю не было. Пришел в школу на костылях. И во время уроков и так далее ребята то и дело намеки роняли. Ну, знаете, как это, хорошая у вас была штанга, сэр, или как там было в больнице, сэр, или изображали польский акцент и повторяли то, что прочитали. Так что он должен был знать. Я бы на его месте спросила у кого-нибудь из учителей, о чем это все говорят, потому что учителя же знали, все, это точно. Мистер Грант, он даже остановить их пытался. Донована и Гидеона. Я про это от Трейси Беккеридж слышала. Трейси сказала, что Грант пытался запретить им пользоваться компьютерным классом, а они, думаю, там это все и писали, и загружали, и прочее, но Донован с Гидеоном обратились к Ти-Джею — к мистеру Джонсу, — а тот обратился к Биклю — к мистеру Тревису, — а Бикль — то есть, мистер Тревис — сказал, что ничего им — Доновану и Гидеону — запрещать не будет, потому что овладение информационными технологиями — это основа чего-то там такого, учеников отстранять от нее нельзя, да и вообще ни одна школа не вправе практиковать цензуру самовыражения. Что-то в этом роде. Во всяком случае, так мне Трейси Беккеридж рассказывала. Откуда она про это узнала, не знаю, но Трейси, похоже, всегда про все знает, а то, что она рассказывает, в половине случаев оказывается правдой, и это самое малое.

И знаете, что еще сказала Трейси? Что ей его жалко. Боро… то есть, мистера Зайковски. Я до того об этом как-то не задумывалась, но, наверное, поэтому мне с тех пор и не хотелось заглядывать на «Боролог». Потому что, можно же себе представить, что это такое — быть на его месте. Он учитель и все такое и, скорее всего, его это даже не очень волновало, но это же плохо, правда? Когда с тобой случается такое. Наверное, поэтому Трейси так и сказала. Она сплетница и так далее, но это ей же иногда и отливается. Ну, как, изводить ее начинают. У нее веснушки. Не такие уж и заметные, не то, что у некоторых, особенно рыжих, но веснушки есть. И в прошлом году, — это мне уже Габби Блейк рассказала, — она целую неделю говорила маме, что идет в школу, а сама просиживала весь день у пруда на выгоне. Брала с собой зеркальце, в какие девочки смотрят, когда подкрашиваются, и зажигалку, сидела на скамье — зеркальце на коленях — и старалась выжечь зажигалкой веснушки. Так говорила Габби Блейк. И я так понимаю, правду говорила, потому что, когда Трейси пришла в школу, у нее весь нос был в язвочках. Она сказала, что это ее дядюшкин кокер-спаниель ободрал, да только на царапины было не похоже. Скорее на прорвавшиеся волдыри, а это и были волдыри, если Габби не соврала, правда? Они так, знаете, поблескивали. И иногда, при определенном свете, из-за них казалось, что Трейси вся заплаканная.

Нет, не так уж и сильно, теперь нет. Я ведь уже большая, в первый год это да, а теперь меня редко изводят, ну да это со всеми случается, время от времени. Так уж положено. Мне еще повезло, не то что тому пареньку, я хорошо его знала, его Эллиотом звали. На год младше меня. У него было на лице такое большое родимое пятно, да он еще и рыжий был, друзей настоящих не завел, вот его и донимали больше всех. А я, если помалкиваю, так на меня никто теперь и внимания особого не обращает. И потом, у меня есть пять друзей, это тоже помогает. Вообще-то, четыре с половиной. Хотя нет, четыре. На самом деле, четыре. Винс Роббинс сломал мою игровую приставку, так что я с ним больше не дружу.

Четыре друга — это, наверное, не очень много. У вас, я думаю, друзей побольше, как у большинства людей. Вон у моей сестры, у нее их целая сотня. Они к нам все время заваливаются. Мне это не нравится, потому что они сидят в гостиной, и мне приходится телик в моей комнате смотреть. Да и лезут ко мне все время. Кричат такими, знаете, голосами, типа, Никк-иии, о Никкиии. Ну, я на них внимания не обращаю, только говорю иногда: заткнитесь. И ухожу наверх.

В общем, у сестры сто друзей, а у меня только четыре. Да я не жалуюсь. Все же лучше, чем раньше. Мне и четырех хватает. Если подумать, четыре — уже немало. На самом деле, я считаю, что мне еще повезло. Если с другими сравнить.

На другой стороне улицы, прямо напротив школьных ворот, била баклуши толпа изнывавших от жары журналистов.

Они могли расположиться где угодно, однако их, точно охотников, вышедших на общего зверя, так и тянуло сбиться в стаю. Несколько лиц Люсия узнала. Многие журналисты, несомненно, узнали ее. Она шла к школе по противоположной стороне улицы, однако, стоило ей подойти поближе, как те из них, что успели присесть, сразу вскочили на ноги. Одни вытащили ручки, другие сняли крышки с объективов. Некоторые, затянувшись напоследок, побросали и втерли резиновыми подошвами в тротуар сигареты.

— Инспектор! — окликнул ее кто-то из них. — Эй, инспектор!

— По какому случаю здесь, инспектор? Ну же, дорогуша, дайте нам что-нибудь!

Она с удовольствием сделала бы это. Даже несмотря на «дорогушу», сделала бы. Но не сбавила шага. И уже почти достигла ворот, когда услышала другой голос.

— Инспектор! Что происходит, инспектор? Мальчик Сэмсон. Стрельба. Простое совпадение, верно?

На этот раз Люсия остановилась. Остановилась, не успев ничего обдумать.

— Давайте же, инспектор, — произнес тот же голос. — Нам-то вы можете рассказать. Мы умеем хранить секреты.

Смех, но и возбужденный обмен какими-то репликами тоже. Расстояние между Люсией и журналистами сокращалось. Один из них — Люсия решила, что последние слова произнес он, — уже наполовину пересек улицу, а его диктофон был еще и ближе к ней, чем он сам. Он заговорил снова:

— Неофициально, а? Ссылаться на вас мы не будем.

Подобно сдающему оружие киношному полицейскому, он поднял диктофон чуть выше плеча и демонстративно выключил его.

Люсия не ответила. Отвернулась. И, не обращая внимания на звучавшие за ее спиной просьбы, среди которых затесалось и одно ругательство, зашагала к воротам.

Спортивные площадки пустовали, — впрочем, Люсия знала, что из каждого окна на нее смотрят чьи-то глаза. Пересекая двор, она чувствовала, как, прищурившись, вглядывается в нее здание школы. Солнце с трудом, но пробивалось сквозь пелену повисших над городом облаков, однако, когда Люсия подошла к дверям школы, день, почудилось ей, вдруг потускнел. Все еще знойный, гнетущий, он словно бы стал более мрачным, хоть здание школы и не отбрасывало сегодня сколько-нибудь отчетливой тени. Люсия поднялась по ступеням. Стекло дверей отразило ее. Дома никого нет, сказало ей здание. Никого, кто захочет разговаривать с тобой. Люсия потянула на себя одну из створок и вошла в школу.

И все ее мрачные ощущения немедля растаяли. Стайка учеников торопливо пересекала вестибюль. Сплошь девочки, они держались вплотную друг к дружке, смеялись. Люсию они то ли не заметили, то ли не захотели замечать. Из далеких классов доносились голоса школьников, перекрываемые голосами учителей. Она услышала бряцанье и скрип работающего механизма школы: скрежет сдвигаемых стульев, стук роняемых книг, хлопки дверей.

Из коридора показалась учительница: Матильда Мур, преподавательница химии, начавшая работать в школе одновременно с Сэмюэлом Зайковски. Ее шаги по паркетному полу сопровождало стаккато высоких каблуков. Улыбнулась, приближаясь.

— Инспектор Мэй, не так ли? Я могу вам чем-нибудь помочь, вы кого-то ждете?

— Мне необходимо повидаться с директором.

— Сейчас посмотрю, свободен ли он, хорошо? Он вас ждет?

— Нет. Он меня не ждет. Да вы не беспокойтесь. Я знаю, где его найти.

На лице учительницы появилось неуверенное выражение, однако Люсия кивнула ей и свернула в сторону. Она поднялась, ощущая спиной взгляд Матильды, по короткой лестнице, ведшей в административную зону школы, услышала удаляющиеся шаги учительницы. Люсия подошла к двери директорского кабинета, постучала.

— Войдите.

Люсия так и сделала.

— Инспектор. Так-так.

Директор поднял взгляд от стола. За его спиной стояла, прижимая к груди стопку бумаг, Джанет, секретарша школы. Она улыбнулась Люсии, кивнула и, похоже, удивилась, не получив ответной улыбки. А затем извинилась и торопливо направилась к двери, соединявшей ее кабинет с кабинетом директора. Дверь беззвучно закрылась за ней.

— Инспектор, — повторил Тревис. — Должен признаться, не ожидал вашего визита.

— Нет, — ответила Люсия. — Полагаю, не ожидали.

Она так и осталась стоять у двери.

Директор немного помолчал. Потом откинулся в кресле назад, прокашлялся.

— Ладно, — наконец произнес он. — Чему обязан удовольствием?

— Оно закончено, — сказала Люсия. — Расследование.

— Да. Я знаю. Беседовал с вашим начальством.

— Вам не о чем беспокоиться, — продолжала Люсия. — В результатах расследования нет ничего, что может доставить вам неприятности.

Локти Тревиса упирались в подлокотники кресла. Он держал перед собой дорогую на вид ручку, подпирая ее с двух концов кончиками указательных пальцев.

— Если вы намереваетесь привести меня в замешательство, инспектор, вам следует высказываться с несколько меньшей двусмысленностью.

Люсия почувствовала, как ее легкие сжались от выплеснувшегося в кровь адреналина.

— В замешательство? — словно эхо, повторила она. — Нет, мистер Тревис. Это в мои планы не входит. Надеюсь, недавние события уже сделали это за меня.

Тревис опустил ручку на стол.

— Полагаю, чаю вы не хотите, инспектор Мэй. Имеет ли смысл предлагать вам присесть?

Люсия покачала головой.

— Не имеет, — сказал Тревис. — Разумеется. Ну что же. Давайте перейдем прямо к делу, согласны? Полагаю, вы имели в виду маленького Сэмсона. Полагаю также, что вы питаете некое недовольство, которое вам хотелось бы высказать.

— Питаю. И уже высказала. Но я надеялась, что необходимости разжевывать то, что и без того ясно нам обоим, у нас не возникнет.

— И что же это такое? — поинтересовался Тревис. — Скажите мне. Разжуйте, почему же нет?

Люсия вздохнула.

— Ответственность лежит на вас, мистер Тревис. Вы — виновная сторона. Вы повинны в смерти этого мальчика, точно так же, как повинны в том, что в актовом зале вашей школы пролилась кровь.

Несколько секунд директор сидел неподвижно. Лицо его никаких чувств не выражало. Затем он издал смешок — единственный, презрительный и резкий.

— Вы находите это забавным, мистер Тревис? Погиб еще один мальчик. Еще одна семья лишилась ребенка. А вы находите это забавным.

Лицо директора посуровело.

— Как вы смеете? — произнес он. И встал. — Повторяю: как вы смеете? Если я и нахожу в этой ситуации что-либо забавное, инспектор, так это нелепость — и неуместность — ваших утверждений.

— Я не принадлежу к числу ваших учеников, мистер Тревис.

— И что это значит?

— Это значит, не стоит разговаривать со мной так же, как с ними.

Директор усмехнулся снова.

— Я буду разговаривать так, как сочту нужным, юная леди. Да и какое право имеете вы требовать чего-то иного? Какое право имеете нагло врываться в мой кабинет и предъявлять мне обвинения, которые, как вам прекрасно известно, вы ничем подкрепить не можете?

— С юридической точки зрения вы, судя по всему, правы. Я не могу подкрепить их, во всяком случае, не настолько, чтобы они произвели впечатление на тех, кто принимает решения о необходимости каких-либо действий. Но я увидела и услышала достаточно, чтобы убедиться в их истинности.

Директор презрительно поморщился.

— Не следует особенно доверять тому, что говорят вам школьники и, — он мотнул головой в сторону двери смежного кабинета, — секретарши, инспектор. И те, и другие печально известны чрезмерной живостью воображения.

Из-за двери донесся шум, там что-то упало или опрокинулось, — по-видимому, Джанет отпрянула от двери, у которой подслушивала, и сбила на пол некую безделушку из тех, что во множестве, как уже знала Люсия, украшали ее письменный стол.

— Выводы из услышанного я делаю самостоятельно, мистер Тревис.

— Да что вы? Весьма прискорбно, в таком случае, что ваше начальство с ними, похоже, не соглашается. Как оно прореагировало, когда вы изложили ему вашу теорию?

— Дело Зайковски, как вам хорошо известно, закрыто. Дело Сэмсона вряд ли будет открыто. Весьма, как вы выражаетесь, прискорбно. Более того: позорно.

Директор школы улыбнулся. И даже ухмыльнулся.

— Вы называете это позором. А я здравым смыслом — качество, до прискорбного редкое среди государственных служащих нашей страны. — Он снова сел, снова откинулся на спинку кресла. — Вы избрали предметом нападок меня, инспектор. Почему? Почему не детей, которые мучили маленького Сэмсона? Почему не их родителей? А Зайковски? Вы действительно считаете, что я несу за случившееся ответственность большую, чем человек, лишивший жизни тех несчастных детей?

— Виновных вокруг много, мистер Тревис. Однако простой факт состоит в том, что вы могли предпринять что-то, способное предотвратить случившееся, но не предприняли ничего. Более того, вы обязаны были что-то предпринять. Вы знали — и знаете — об издевательствах, происходящих в вашей школе. Знаете, кто их жертвы, и кто из учеников, кто из учителей, несет за них ответственность. — Люсия приблизилась на шаг к его столу. — Вы как-то заявили Сэмюэлу Зайковски, что всеведущи. Это ведь точное ваше слово? Заявили, что вам известно все, что происходит в стенах этого здания. Даже если это было пустым бахвальством, мистер Тревис, вы все равно остаетесь главой этого учреждения и потому несете основную ответственность.

Директор школы зевнул.

— Я вам наскучила, мистер Тревис?

— Честно говоря, да. Наскучили. Ваши доводы моралистичны и наивны. А ваши манеры представляются мне неуважительными и неприятными. Да и вообще, вы отвлекаете меня от дел, куда более достойных моего внимания.

На этот раз, усмехнулась Люсия. Не смогла удержаться.

— Вы старый дурак, — сказала она. — Напыщенный старый дурак.

— Вот и до брани дошло. Право же, инспектор. Было время, когда я ожидал от вас гораздо большего.

— Значит, мы оба потерпели провал, каждый по своему, — сказала Люсия. — Оба не смогли оправдать чужие ожидания.

Тревис встал. Он вышел из-за стола и направился к двери, через которую вошла в его кабинет Люсия. Открыл ее и удерживал открытой.

— Спасибо, что потратили на меня время, инспектор. Жаль, конечно, но, похоже, потратили вы его впустую. Полагаю, вам еще не представился случай обдумать, что вы будете делать теперь, после того, как выставили напоказ владеющее вами озлобление.

Люсия вышла в коридор.

— Как это ни мучительно для меня, мистер Тревис, делать я буду то единственное, что могу теперь делать. То же, что делали вы. То есть, ничего. Может быть, спать смогу чуть лучше, но и не более того.

Директор улыбнулся.

— Дорогая моя, — сказал он. — Я бы на вашем месте на это не рассчитывал. Ну никак не рассчитывал бы.

Вранье.

Прошу тебя, милый. Успокойся.

Ни хрена я успокаиваться не буду. Да как она смеет, на хер? Как вы смеете? Он мертв. Мой сын мертв, убит этим пидором шизанутым, учителем и, по-вашему, я буду сидеть и смотреть, как вы ссыте на могилу Донни?

Херня. Вы не так сказали. Вы не спрашивали. Вы говорили. Вы… как это, на хер, называется. Наговаривали на него, вот что вы делали. Если Донни был таким шпаной, почему тогда школа об этом молчала, а? Жена вон была на родительском собрании — когда? В прошлом месяце.

В феврале. Четыре месяца назад.

Ну, в феврале. Какая, к матери, разница? Главное, они же ни слова не сказали. Ни одного сраного слова.

Барри, пожалуйста. Не выражайся.

Заткнись. Просто заткнись сию же минуту. Вы. Слушайте меня. Мой сын был хорошим парнем. Ну да, язык у него был, как бритва, это точно. И умным он был, иногда слишком умным, себе на голову. Но законов он не нарушал. Ни наркоты, ни бухалова, ничего такого. Ему хватало ума понимать, что я с ним сделаю, если найду у него такую дрянь. Может, отметки у него были и не самые лучшие, но он был сообразительным. И осторожным. Единственная глупость, какую он сделал, это когда он с тем лузером подружился. Как его? Господи. Как его звали-то?

Гидеон. Ги. Гидеон.

Гидеон. Точно. Ну так этот вообще зазря небо коптит. Вот вы являетесь сюда, спрашиваете, чего там Донни набезобразил, ну так это вам Гидеон нужен, вы с ним поговорите. Гидеон гадил, а все говно на Донни сыпалось. Я ему говорил, я говорил, будь осторожнее, мальчик, иначе этот лузер тебя за собой утянет. И был прав. Так и вышло. Гидеона стали считать подонком, а это и Донни замарало.

Ну скажи, Карен. Я же прав, так? Скажи ей, что я прав.

Он прав.

Конечно, прав. Хоть прошлое лето возьмите. То, что случилось прошлым летом в автобусе с тем мальчишкой.

Это было в ноябре.

В каком еще, на хер, ноябре? Летом.

В ноябре, я уверена. На улице уже темно было, помнишь?

Летом. Вы записывайте, записывайте. Это летом было.

Плевать мне, что вы там записываете. Запишите и это. Другое же записывали. Ну и это запишите.

В общем летом. Я, значит, сажусь обедать. Только-только. День был длинный, а настроение у меня поганое, потому что все пиво в доме теплое.

Я же тебе говорила, Барри, это все холодильник. Он уже несколько месяцев плохо работал. И сказала, давай я в магазин сбегаю, холодного принесу, но ты сказал…

Иисус Блядь Христос. Ты можешь помолчать хоть минуту? Лезешь, на хер, и лезешь, с мысли сбиваешь. О чем я говорил?

О том, что ты обедал.

Ну да, обедал. Правильно. Сажусь, и тут дверной звонок, мать его, как затрезвонит. И сразу после этого кто-то в дверь начал стучать. Не стучать, колотить. Как кулаком, знаете? Я говорю Карен, что за херня? А она плечами пожимает. Смотрит на меня, дура-дурой, вот как сейчас, а тут опять звонок, дзыньдзыньдзыньдзыньдзынь, как будто его кто пальцем зажал. Ну я говорю, типа, сейчас я этим займусь. Хотя Карен тут, рядом, и уже поела, и жирок ей растрясти не мешает, Христом клянусь. В общем, встаю, и еще из кухни не вышел, а там уже опять в дверь молотят. Ну я ору, иду, мол, и тебе же лучше будет, друг, если у тебя чего-нибудь горит. Выхожу в прихожую, вижу за стеклом будто тень какую — как это называется-то, силуэт, да, — там кто-то лицом к стеклу прижался. Он-то меня не видит и, пока я подхожу, так пальцем на кнопку и жмет. И мне уже по барабану, горит у него или не горит. Пусть хоть дотла сгорит, пока я этого шутника делать буду.

Открываю я дверь. Левую уже в кулак сжал. И догадайтесь, кто там. Баба. Ну это ей повезло, потому как иначе разговор у нас покороче бы вышел.

Я говорю, какого черта вам нужно?

А она говорит, Стенли. Вы Стенли, так?

А вам какое дело? Какого дьявола вы себе думаете, колотите в мою дверь, как не знаю кто? Вам повезло, что вы женщина, леди, а то бы я с вами поговорил.

Я именно поговорить и хочу, мистер Стенли. С вами и с вашим сыном.

С Донни? При чем тут Донни? Я вас еще раз спрашиваю, кто вы, к черту, такая?

Она называет имя. Называет, но, Христом клянусь, я его не разобрал. Ниггерское какое-то. Африканское или еще какое. Она из этих была, понимаете? Из цветных.

Барри. Ты не должен их так называть.

Ну а как, к дьяволу, я их называть-то должен? Кожа у нее цветная, правильно? Значит, по-моему, она цветная и есть.

Они афро-американцы. Называй их афро-американцами.

Американцами? А американцы тут, черт подери, причем? Короче, не знаю я ее имени. Говорила она нормально, я ее понимал, но как ее звали, я вам сказать не могу. Идет?

Ну и ладно.

Короче, называет она мне свое имя. А я говорю, и?

Ваш сын напал на моего сына.

Напал. Что это такое значит, напал?

Напал, говорит. В автобусе. В школьном автобусе. Он и его дружки, они бросили его на пол, и били его, и… и…

И что?

А она уже ревет. Вечная история с бабами. Начинаешь с ними разговаривать, до середины доходишь, они уже ревут. Не знаю, в чем дело, в гормонах, в мыльных операх или еще в чем.

Я повторяю, и что?

Тут она поднимает голову. И когда отвечает, у нее брызги изо рта летят. Орет, как долбанный дикарь. Они помочились на него, говорит. Ему двенадцать лет, а они на него помочились. Ударили, сбили с ног, а потом помочились. Ваш сын. Ваш ублюдок!

Ну это уже перебор. Я ей, типа, подождите минутку. Подождите одну проклятую богом минутку. Это вы о моем сыне говорите. Это вы его обвиняете.

А она, типа, это не обвинение. Я рассказываю вам, что произошло. Как все было.

Тут я, значит, оборачиваюсь. Карен, она уже забилась в какой-то угол и Донни, думаю, тоже. Но я зову его. Донни, кричу. Донован! Тащи свою задницу сюда. Живо!

Ну и мы, значит, молчим, ждем его. Я слышу, дверь его стукнула. И понимаю, он на лестнице стоял. Он что сделал? Ушел тихонько в свою комнату и дверь закрыл, будто все время там сидел. Я же говорил вам, осторожный. Ну и выходит он на лестницу и, типа, что? Зачем я тебе?

Я говорю, спустись сюда.

А она, как увидела его, снова заблажила. Пытается мимо меня проскочить. Бросается на него, достать хочет, опять орет и плюется. А тут еще Карен реветь начинает.

Я не ревела.

Карен начинает реветь, Донни на середине лестницы остановился, а я эту психованную держу, стараюсь выставить ее из моего дома.

Кто это? — говорит Донни.

Я не отвечаю. Борьбой занят. Она, конечно, баба, но все же не маленькая. Эта шатия-братия — у них же бабы всегда крупнее мужичков получаются, верно?

Ну, в общем, она понемногу успокаивается. Успокаивается. Это значит вопить перестает. Вытирает ладонью рот, отдувается, а глаза у нее такие, точно ей хочется, чтобы Донни вниз спустился и поближе к ней подошел.

Но он не спускается. Где встал, там и стоит. Я же вам говорил, не дурак.

Ты, кричит она. Зачем ты это сделал?

Кто это, пап? О чем она говорит?

Она говорит, что ты на ее сына напал. В автобусе. Говорит, ты на него поссал. Я думал, Донни рассмеется или еще что. Понимаете, это же смешно, на хер. Но нет. Не смеется и не говорит ничего. В пол смотрит.

Донни, говорю я.

А эта психованная, она, типа, видите! Видите! Это он сделал, он признается.

Нет! говорит Донни. Это не я. Клянусь, пап, это не я.

Я просто смотрю на него.

Честно, пап, поверь. То есть, я там был. Видел, как все было. Видел, что они делали, но это не я.

Он врет! — вопит женщина.

Заткнитесь, говорю я. Заткнитесь, вы. Так кто это сделал, Донни? Что ты видел?

А Донни ни гу-гу. Язык проглотил. И все становится ясно, так? Не надо быть, как его там, каким-то там херологом, чтобы понять — кто.

Донни, опять говорю я. Что ты видел?

Я не могу сказать, пап. Ты же знаешь, не могу.

Это был он! Мне сын так сказал!

Это не я. Клянусь вам, не я!

Он видел его. Он тебя видел!

Может, он меня и видел, но я ничего такого не сделал. Там полно народу было. Куча. Может, он меня спутал с кем. Может только подумал, что это я.

Ничего он не спутал! Раз он говорит, что ты, значит…

Вы ошиблись, говорю. Ошиблись мальчиком. Идите в школу, расскажите, как и что. Пусть они этим занимаются.

Я была в школе, отвечает она. Разговаривала с директором. Он сказал, они ничего сделать не могут. Значит, ничего и не сделают. Вот я и пришла к вам. Поговорила с моим сыном, а теперь говорю с вами!

Тут Карен пищать начинает. Говорит, там же камеры есть. Ведь так? В автобусах.

Точно, говорю. Вы с автобусной компанией поговорите. Пусть они посмотрят в их камерах.

Они залепили камеры бумагой! И она опять орать начинает. Ваш сын и залепил! Закрыл объективы бумажными носовыми платками! И снова мимо меня рвется, пытается до Донни добраться, но тут уж я решаю, что с меня хватит. И делаю то, что надо было с самого начала сделать. Хватаю ее за руки и выталкиваю на улицу. И говорю, вали отсюда. И дверь перед ней захлопываю. Возвращаюсь в дом и доедаю обед.

Ну и конец. Тем все и кончилось. И не видел я ее больше, и не слышал. Что и доказывает, правильно? Ну, то есть, если она была так уж уверена, что все сделал Донни, то не уползла бы обратно в свою нору после того, как здесь бесилась. А она вернулась домой, потолковала еще разок с сынком, а тот, типа, э-э… ну… ладно… может, я и ошибся. Может, это и не Донован сделал. И что, извинилась она передо мной? Или перед Донни? Хрена лысого.

Так что, можете сидеть тут сколько влезет и наговаривать на него. Я все это и раньше слышал. Слышал раньше и ни слова правды в этом нет.

Знаете что, я вообще не понимаю, зачем мне с вами разговаривать. Вы же как все они, я по лицу вашему вижу. Вам не важно, что я говорю. Только воздух зря сотрясаю. Верьте, во что хотите, черт с вами. Какая теперь, на хер, разница.

Все, закончили. Сейчас.

Ну-ка, дайте мне эту штуковину.

Как она выключается?

Где, к чертям собачьим, эта кноп…

Я хочу попросить у вас прощения за мужа, инспектор.

Да нет, не беспокойтесь. Конечно, ему не понравилось бы, что я разговариваю с вами, но он теперь домой не скоро вернется. Только когда проголодается. Мама моя говорила, что мужчины похожи на собак. Они лают, иногда даже кусаются, но, пока их кормят, далеко от дома не убегают.

Вы не думайте о нем плохо. Он просто очень расстроен, вот и все. И злится, — он всегда злится, когда у него душа болит. Временами я думаю, что только так он себя выражать и умеет. Понимаете, его беда в том, что он человек вспыльчивый. Очень вспыльчивый. Ну и по сыну тоскует. Ведь это же неправильно, когда родители переживают своих детей, верно? Кто-то сказал так однажды, в новостях, по-моему, или, может, в «Корри», — знаете, постановка такая на радио есть? — ну, я и запомнила, но только никогда не думала, что… что мы… что…

Не обращайте внимания. Все в порядке. Я даже не плачу. Видите?

Я вам скажу то, о чем никому еще не говорила: я не плакала. Ни разу. С тех пор, как погиб Донни. Не знаю, почему. Вы только не поймите меня неправильно, мне очень больно. И я знаю, они еще придут. Слезы. Так же было, когда папа умер. Мне было всего семь лет, но я это запомнила. Запомнила, что не плакала, и старалась заплакать, и переживала — вдруг все подумают, что я не любила папу и станут винить меня в его смерти? Боялась, что люди скажут: если бы она посильнее любила его, он и сейчас бы еще жив был.

И только после похорон. Недели через две, может быть, три. Мы с мамой ходили по магазинам, и вернулись домой, и мама отпирала дверь, а у нее столько пакетов в руках, и если бы все было, как раньше, то папа вышел бы из кухни, или из сада, или спустился бы сверху, в общем, вышел бы к двери, взял у мамы пакеты и занес бы их в дом, и при этом жаловался бы, что они тяжелые, что мама опять много денег потратила. А он не вышел. Мама открыла дверь, а за ней только пустой дом. Она пыхтела, затаскивала с крыльца пакеты, и мне вдруг показалось, что ничего печальнее этого на свете просто нет. Того, что папа не заносит покупки в дом. И я заплакала. Плакала и остановиться не могла. А мама обнимала меня. Бросила пакеты на крыльце, горох размораживается, масло тает, а она прижимает меня к себе.

Наверное, и теперь так будет. Только мамы со мной уже нет. И Донни больше нет. А Барри, даже когда он рядом, до него ведь не все сразу доходит, понимаете? Но ничего. Я справлюсь.

Я что-то отвлеклась. Я не собиралась вас надолго задерживать. Я только вот что хотела сказать: Барри не был неправ. Насчет Донни. О нем всякое говорили, но доказать никто ничего не мог. А Гидеон, конечно, он плохо влиял на него. Тут и сомневаться не в чем. Просто… я к тому, что на самом деле…

На самом деле, Донни жилось не легко. У его отца были определенные ожидания, правила. И потом, Барри, он же не всегда был с ним рядом. У Барри работа, друзья, а время же не резиновое, верно? Особенно у некоторых. У мужчин определенного типа. Я хочу сказать, пеленки, сказки на ночь, футбол в парке. Это просто не для них. Вы понимаете, о чем я? Так что Донни жилось не легко.

Я же ведь тоже работаю. И меня тоже большую часть дня дома не бывает. А братика для Донни мы так и не завели. И сестрички тоже. Мне бы хотелось иметь девочку, даже двух девочек, сестричек, которым Донни стал бы защитником. Но Барри был против. И мы их не завели. Поэтому Донни большую часть времени был предоставлен самому себе. А это не всегда хорошо для мальчика, правда? Мальчики нуждаются в каком-то занятии, даже умные. Особенно умные. А Донни был умным, это Барри верно сказал. Хотя, знаете, что я думаю? Я думаю, он этого стыдился. По-моему, так. И скрывал свой ум. Либо скрывал, либо, уж если и показывал, то такими способами, что… В общем, предосудительными.

Потому что, из-за того, что нас рядом с ним не было, возникала еще одна проблема. Мальчику же нужна дисциплина, так? А Барри, он не то чтобы все ему спускал. Но дисциплина это ведь не только что-то плохое, так? Не один только крик и, ну, и все остальное. Это ведь и еще кое-что. Вещи вроде… не знаю. Наставлений, наверное. Да, наставлений, это правильное слово. Я иногда пыталась давать их, но ведь они должны исходить от отца, так? Я не говорю, что Барри тут в чем-то виноват. Я сама виновата, я знаю. Я же помню, как вел себя Барри, когда Донни был помладше, когда у него были неприятности в школе, и нам приходилось переводить его в другую, мы три раза его переводили, и я помню, как воспринимал это Барри. Вот с тех пор, тем более, что в этой школе все, вроде бы, шло хорошо, я стала рассказывать Барри не обо всем. Ну, знаете, о том, что Донни сделал что-то, чего делать не следовало. Потому что боялась реакции Барри. И думала, что Донни в этой школе освоился, теперь все пойдет лучше, чем прежде.

Честно говоря, я не знаю, что пытаюсь вам объяснить. Все это так сложно. Наверное то, что у Донни были свои трудности. То, что сказал Барри, это не неправильно, но было же и другое. Другая сторона вещей. И я уже говорила, виноват тут не Барри и не Донни, если кто и виноват, так это я. Просто, я хотела бы, чтобы мне кто-нибудь помогал. Хотя бы иногда, хоть кто-то. Потому что воспитывать ребенка это так тяжело. Нет, конечно, у меня есть Барри. Я не одинока, как некоторые. Так что, может быть, все дело во мне, но я вам честно говорю, это очень тяжело. А теперь, после того, что случилось… ну. Теперь мне еще тяжелее.

Конверт стоял на ее клавиатуре, засунутый между двумя рядами клавиш, так что Люсия увидела его еще издали.

Первым, о ком подумала Люсия, был директор школы; она решила, что конверт содержит некое официальное порицание. Однако официальным конверт не выглядел. Без прозрачного окошечка, простой белый конверт, да и напечатано на нем было — большими заглавными буквами — только ее имя. И если в официальном обычно содержался сложенный вдвое листок А4 с одним-двумя убористыми абзацами, этот выглядел пухлым.

Люсия огляделась вокруг. Никто в ее сторону не смотрел. Уолтер сидел за своим столом, закинув на него, по обыкновению, ноги и пристроив клавиатуру на колени. Чарли разговаривал по телефону, Гарри хмуро вглядывался в монитор, Роб держал в одной руке чашку с кофе, а другой ковырял в носу.

Она села, спустила с плеча лямку сумки. Монитор заслонял от нее почти всю комнату, и Люсия, наклонившись вбок, выглянула из-за него, чтобы еще раз проверить, не наблюдает ли за ней кто-нибудь. Все шло прежним порядком. Люсия оглядела конверт и сняла его с клавиатуры.

Конверт похрустывал, точно пузырчатый упаковочный пластик. Заклеен он был скочем — как будто клеевой полоски на клапане было недостаточно, — и Люсию, увидевшую, что под прозрачную ленту попал жесткий черный волос, передернуло. Она перевернула конверт, еще раз взглянула на лицевую сторону. Там стояло только одно слово: ЛЮСИЯ, даже не подчеркнутое.

Не стоило его вскрывать. Она знала: не стоит. Но в том, что происходило с ней в последнее время, присутствовала некая неизбежность. Вскрывать конверт не стоило, однако, не сделай она этого, день так и не сдвинулся бы с мертвой точки. Возможно, конверт ей подкинул Уолтер или кто-то еще и теперь жизни этих людей тоже приостановились и ждут, когда захлопнется расставленный на нее капкан. Чем скорее Люсия вскроет конверт, тем скорее они захохочут и тем скорее она плюнет, округлит глаза, выбросит содержимое конверта в мусорную корзину и в который раз притворится, что подобного рода шуточки ниже ее достоинства, что они ей не досаждают и ни в коей мере не внушают чувства собственной ничтожности и уязвимости.

А возможно, в ней понемногу вызревает паранойя. Возможно, в конверте лежит что-то принадлежавшее ей и потерянное, где-то забытое или кому-то одолженное, а теперь возвращаемое. Чем оно могло быть, придумать ей не удалось, но ведь это такой возможности не отменяло. Она вскроет конверт, увидит лежащее в нем и мгновенно вспомнит — что, почему, где и кто. Вещь эта может оказаться такой пустяшной, что Люсия просто бросит ее вместе с конвертом в нижний ящик стола. И проведет остаток утра, стараясь не обращать внимания на внутренний голос, высмеивающий ее неуверенность в себе, трусость и владеющее ею чувство облегчения.

Люсия просунула пальцы под клапан. Надорвала конверт. И содержимое его тут же полезло наружу, а она мгновенно поняла, что ей следовало довериться первоначальному инстинкту и к конверту просто-напросто не прикасаться.

Волосы. Конверт был набит волосами. Короткими, черными, вьющимися, — почти все они вывалились из него, точно единая прядь. Клочья волос осыпали стол, клавиатуру, колени Люсии. Волосы прилипли к ее пальцам. Люсия отпрянула от стола, конверт полетел на пол и остатки его содержимого рассыпались по ковру, став на его черноте невидимыми.

— Мы все внесли свою долю.

Люсия помахала перед собой пальцами. Потому дунула на них, почти плюнула, однако часть волос все равно осталась на месте. Она оторвала от них взгляд.

— Я, Роб и Чарли. Гарри просить не стали, потому как не думаем, что они у него уже отросли. Да благословит его небо.

Люсия взглянула на Гарри. Он, услышав свое имя, оторвался от компьютера.

— Ты ведь знаешь, что это за волосы, верно?

Теперь Уолтер упирался локтями в верхушку картотечного шкафчика, стоявшего рядом со столом Люсии. Осклабившиеся Роб и Чарли тоже подошли поближе.

— Лулу. Ты меня слушаешь? Я спросил: ты знаешь, что это за волосы?

Люсия покачала головой — это не было ответом, скорее, выражением ее неверия в происходящее.

— Как я уже сказал, каждый из нас внес свою лепту. — Уолтер, играя на свою публику, плотоядно улыбнулся. — Мы подумали, после всего случившегося с тобой, ты, наверное, скучаешь по нему. Ты знаешь, о ком я: о твоем дружке. О Бороденке.

Роб и Чарли захихикали. Люсия снова взглянула на свои руки, на стол, на конверт. Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Уолтера, однако тот молчал. Ухмылялся. Ждал.

— Хотелось бы верить, что ты шутишь, — наконец, сказала Люсия. — Хотелось бы верить, что ты шутишь, козел.

Роб и Чарли засмеялись. Захлопали в ладоши.

— Тебе не понравилось? — состроив обиженную мину, поинтересовался Уолтер. — А я так надеялся, что тебе понравится.

Люсия чувствовала, что на лице ее застыло омерзение. Она сглотнула, зажмурилась, попыталась заставить лицо стать менее гадливым, менее гадостным. Однако черты его мигом, точно резиновые, вернулись по прежним местам: лоб наморщен, ноздри раздуты, зубы оскалены, губы поджаты.

— Эй, ребята. Что происходит? — это Гарри подошел к Чарли. Он улыбался, но неуверенно.

Люсия взглянула на него, однако ответил ему Уолтер:

— Ничего такого, о чем тебе следовало бы беспокоиться, Гарри, дитя мое. Просто мы поднесли нашей Лулу подарок, который для нее приготовили. А она, похоже, никакой благодарности не испытывает.

Роб и Чарли загоготали.

— Подарок? Какой подарок? Люсия. С тобой все в порядке?

Слова его Люсия услышала, но с ответом на них не нашлась. Она посмотрела на Гарри, потом на конверт на полу, потом снова на Гарри. Он шагнул вперед. Проследил за взглядом Люсии.

— Что это? Что такое? Господи, Люсия, что это?

Она не ответила. Смотрела на Уолтера.

Гарри повернулся к нему:

— Уолтер? Господи-исусе. Какого черта ты вытворяешь?

Уолтер усмехнулся.

— Полегче, Гарри. Это всего лишь маленький розыгрыш. Безвредная шутка.

— Шутка? Это… — Гарри указал на конверт, на Люсию, — …это твои представления о шутке?

Он шагнул Уолтеру. Лицо Уолтера стало жестким.

— Поаккуратнее, Гарри. Не лезь на рожон.

— Гарри, — произнесла Люсия. — Гарри, прошу тебя. Это не имеет значения.

— Люсия…

— Прошу тебя, — повторила она. — Прошу.

Гарри покачал головой. Он гневно смотрел на Уолтера.

— Вот и умница, Гарри. Слушайся нашу Лулу. Мамочке же виднее.

— Уолтер… — начала было Люсия, но рев, разнесшийся по офису, не дал ей закончить.

— Она еще здесь? Люсия!

Коул стоял в проеме своей двери, упираясь руками в косяки и выглядывая в собственно офис.

— Где вы, на хрен, были? Идите сюда!

— Шеф, я…

— Живее, черт подери.

Коул развернулся и скрылся за стенкой. Люсия, бросив взгляд на Гарри, направилась к кабинету главного инспектора. Однако, на ее пути торчал Уолтер. Она почти уж собралась сказать ему, чтобы он отошел, не мешался под ногами, оттолкнуть, если понадобится, однако в конечном счете оказалось, что в этом необходимости нет. Уолтер отступил на полшага назад, склонил голову и, широко поведя рукой, очистил для нее путь. Проходя мимо него, Люсия заметила, как он подмигнул Чарли.

Ступив на порог кабинета Коула, Лючия замялась. Она обернулась, увидела, что все продолжают наблюдать за ней. Вошла в кабинет и закрыла дверь.

— Шеф, — произнесла она. Коул стоял, глядя в окно — одна ладонь на бедре, другая массирует поблескивающий лоб.

— Вызывали, шеф?

— Войдите. Сядьте.

Сидеть Люсии не хотелось. Она подошла к единственному стулу, стоявшему по ее сторону стола и остановилась за ним. Сжав холодную металлическую спинку стула, она поняла вдруг, что ладони у нее потные, отпустила спинку и вытерла их о брючины.

— Вы временно отстраняетесь от работы, Люсия. Уходите. Соберите все, что вам может понадобиться, и отправляйтесь домой.

Люсия промолчала. Только кивнула. Коул все еще стоял спиной к ней, и она, чтобы не смотреть на него, взглянула на его стол. Флакон ополаскивателя «Колгейт» у телефона. Стопки документов, папки формата 13 на 16, между ними кое-где голые участки столешницы и похожие на угри розовые флуоресцентные клейкие листки. Одни были чистыми, на других темнели слова, неизменно взятые в скобки вопросительными знаками. Люсия поймала себя на попытке представить, что произойдет в северо-восточном Лондоне с процентом раскрываемости, если такие листки вдруг утратят клейкость. Возможно, в суд станет поступать больше дел, буксующих ныне в атмосфере всеобщей нерешительности.

— Собственно, и все, Люсия. Причина вам известна. Объяснять, в чем она, необходимости нет.

Коул повернулся к ней. Он не побрился, заметила Люсия. Либо запаздывал утром, либо не решился коснуться бритвой кожи под носом и вокруг губ, все еще пятнистой, пораженной герпесом.

— Нет, — сказала Люсия. — Объяснять, в чем она, мне не нужно. Но вы могли бы сказать мне — в ком?

— В ком? Что значит «в ком»?

— На кого Тревис может опереться в этом деле, как на преданного друга?

Коул покачал головой.

— Я уже говорил вам, Люсия, не будьте наивной.

Он зашел за стол.

— Бросьте, шеф. Если вы скажете мне, что я смогу с этим сделать?

Коул вздохнул. Снова потер лоб.

— Тогда зачем вам это знать, Люсия? Почему вам обязательно все нужно знать?

Люсия едва не рассмеялась. И почти уж собралась напомнить главному инспектору, в чем состоит ее работа, в чем состоит ее и его работа. Но воздержалась, сказав взамен:

— Отец Эллиота Сэмсона говорил мне, что статус школы меняется. Упомянул о некоем плане правительства, о частном финансировании, о большей самостоятельности. Сказал, что она будет одной из первых таких школ.

Коул пожал плечами:

— Мне об этом ничего не известно.

— Насколько я себе представляю, здесь замешаны большие деньги. Масса коммерческих интересов.

— Вероятно. Возможно. Кто, к черту, может об этом знать?

— И, надо полагать, публичное обвинение ни к чему хорошему в этом случае не приведет, так? Возможно, даже напугает кое-каких людей, которых правительству пугать совсем не хочется.

Коул сел. Взял со стола один из документов, заглянул под прилепленный к нему клейкий листочек.

— Или все намного проще? Ближе к нашему дому? — спросила Люсия. — Суперинтендент. Ваш босс. Я заметила, он состоит в правлении школы.

Коул, не поднимая головы, взглянул на нее.

— Поосторожнее, Люсия.

— Сомневаюсь, что ему хочется оказаться припутанным ко всему этому, я права? Думаю, он предпочел бы, чтобы мы оставили мистера Тревиса и его школу в покое.

Коул возвратил документ на стол.

— Для полицейского, которого язык только что довел до временного отстранения от работы, вы, детектив-инспектор Мэй, выглядите на удивление не способной держать его за зубами.

Люсия вспыхнула. Но все же удержалась от резкого ответа, едва не сорвавшегося с ее губ. Коул медленно выпустил из легких воздух и снова уткнулся в документ.

— И что будет дальше? — наконец, спросила Люсия.

— Будет разбирательство. Вам объявят выговор. Возможно, понизят в должности, по крайней мере, на время. И посоветуют подать заявление о переводе.

— О переводе? Куда? — Люсия прищурилась. — И кто посоветует?

— Да куда угодно, лишь бы подальше от уголовного розыска. А совет вы получите от дисциплинарной комиссии. Вероятно, от ваших коллег. От меня.

— От вас, — эхом откликнулась Люсия. — А если я не соглашусь?

Губы Коула изогнулись в невеселой улыбке.

— Тогда, полагаю, вас переведут без вашей просьбы.

— Вы не сможете это сделать.

— И смогу, и сделаю. Да и что тут такого страшного, Люсия? И вы, и я, мы оба знаем, что я лишь окажу вам услугу.

— Услугу? И в чем же она будет состоять?

Коул откинулся на спинку кресла. Повел подбородком в сторону двери.

— Что там у вас происходит? Происходило прежде. И произошло только что.

Люсия скрестила на груди руки:

— Может, вы сами мне это скажете?

— Следите за вашим тоном, инспектор.

— Да, сэр. Простите, сэр. Но мне было бы интересно узнать, что вам, по-вашему, удалось заметить. Сэр.

На миг ей показалось, что Коул не ответит. Он сердито взглянул на Люсию, а когда она ответила ему таким же взглядом, покраснел.

— Я заметил разлад там, где прежде все было спокойно, — сказал он. — Я заметил раскол и раздоры там, где прежде полицейские считали друг друга лучшими друзьями. Вот что я заметил, инспектор.

— Прежде. То есть до того, как я поступила сюда.

— Да, Люсия. До того, как вы сюда поступили.

Люсия вздернула подбородок.

— И это все, что вы заметили. Больше ничего.

Главный инспектор кивнул.

Люсия вытянулась в струнку.

— Насколько я понимаю, вы разговаривали с Тревисом, — сказала она. — И похоже, обнаружили, оба, что у вас имеется множество тем для обсуждения. Возможно, даже побратались, как парочка отставных сержантов на вечеринке.

— И что это должно означать, черт подери? — спросил Коул.

Люсия уже направилась к двери. Прежде чем ответить, она остановилась, обернулась.

— Ничего, что способно встревожить вас, главный инспектор. Просто мне стало казаться, что вы и Тревис обладаете общностью взглядов. — Она сделала еще шаг к двери и остановилась снова. — Хотя, если вдуматься, «взгляды» — слово не самое правильное.

Когда она направилась от своего стола к выходу, Гарри окликнул ее. Люсия обернулась, чуть подняла руку, но шагу не сбавила. Уолтер что-то сказал, когда она поравнялась с его креслом, она его проигнорировала. А дверь, ведущую на лестницу, толкнула с большей, чем намеревалась, силой. Дверная ручка врезалась в и без того уж потрескавшуюся штукатурку, по лестничному колодцу унесслось в глубины здания дребезжание дерева, стекла и металла.

Люсия последовала за ним.

Жары она, выйдя на улицу, не заметила. Миновала газетную лавочку, но тут же развернулась и вошла в нее. Купила у стоявшего за прилавком сутулого бангладешца красную пачку «Мальборо» и коробок спичек и ушла, не дожидаясь сдачи. Нашла скамью. Скамья покрытая, как, похоже, и все скамьи Лондона, рисунками и птичьим пометом, былы с одного края чем-то заляпана, — скорее всего, банановой мякотью, но не обязательно. Люсия села. Скамья смотрела на улицу. Перед Люсией почти сразу остановился автобус. Дверцы открылись, водитель взглянул на нее, она на водителя, дверцы закрылись, автобус уехал. Люсия вытащила из пачки сигарету и раскурила ее — с третьей спички.

Она курила. Подошли и ушли три автобуса, она продолжала курить. У ног ее лежало четыре или пять фильтров, один, по меньшей мере, еще дымился. Она прикурила от сигареты, которую держала в руке, следующую, а окурок бросила на землю. Первая затяжка новой сигареты оказалась на вкус еще хуже последней затяжки старой. Собственно, это относилось к каждой из затяжек; Люсия не получала ни удовольствия, ни облегчения. Она затянулась еще раз, притягивая огонек к фильтру, но сделала это слишком резко и у нее перехватило горло. Она закашлялась. Наклонилась к земле и ее вырвало. Рвота забрызгала туфли Люсии, залила сигаретные бычки. Подъехал еще один автобус, но этот даже дверей открывать не стал. Люсия сплюнула. Выпрямилась, вытерла рукавом рот. На глазах выступили слезы — из-за спазмов рвоты, но Люсия вдруг обнаружила, что не может остановить их поток Она уткнулась лицом в сгиб локтя. Откашлялась, сплюнула снова. И тут заметила, что в кулаке ее зажата пачка сигарет. Уже раздавленных, она рефлекторно сжала пачку при первой же конвульсии мышц живота. Люсия бросила пачку на скамью, в следы «банана», и встала.

Какое-то время она брела по улице. А поняв, что ноги тащат ее к школе, повернула налево, потом снова налево и оказалась на краю парка Финсбери. День был будничный, время ленча еще не наступило, солнце едва различалось в небе, и тем не менее, лужайки были усеяны одеялами, людскими телами и подготовленными, только разожги, мангалами. Люсия нашла место подальше от людей, легла. Во рту стоял вкус табачной смолы и рвоты. Горло саднило, будто она проспала всю ночь с разинутым ртом. Очень хотелось пить, однако мысль о том, что придется снова вставать и тащиться на поиски воды, нагнала на нее сонливость. Я в Лондоне, сказала себе Люсия, сейчас лето, значит рано или поздно пойдет дождь. И когда он пойдет, я так и буду лежать вот здесь. Раскрою губы, повернусь к небу и капли дождя ударят в лицо и стекут в рот.

Впрочем, кончилось тем, что дождя она дожидаться не стала. Поднялась, подождала, пока уймется головокружение, и побрела к воротам парка. Встала в ближайшем «Сейнсбери» в очередь, купила воды. И прямо в магазине выдула половину бутылки, тотчас пожалев об этом. От воды, до того холодной, что она и выливалась-то из бутылки с трудом, застучало в голове и заныло в желудке. Она голодна, сообразила Люсия. Ничего не ела со вчерашнего вечера, а сейчас почти… сколько? Она спросила у прохожего. Четыре. Больше четырех. Иди домой, велела она себе. Да только домой идти не хотелось. Во всяком случае, к себе домой. И она снова пошла куда глаза глядят, и увидела кафе, которое хорошо знала, и села у окна с куском шоколадного торта, и стала смотреть на здание, стоявшее по другую сторону улицы.

Она пила чай. Выпила три чашки, пока снаружи не стал меркнуть свет, а владелец кафе на начал описывать вокруг нее круги, прибираясь. Когда он отошел, ушла и Люсия. Постояла немного, поеживаясь, в дверях кафе, прошла квартал, вернулась назад, прислонилась, упершись в нее каблуком, к стене стоявшего рядом с кафе офисного здания. На третьем этаже дома напротив еще горел свет. Шторы оставались не задернутыми. Ни у входа в дом, ни на лестнице, поднимавшейся из его вестибюля, никого видно на было. И Люсия ждала, отворачиваясь в сторону и снова возвращаясь взглядом к входу.

Когда он, наконец, собрался домой, время было уже позднее. Поначалу Люсия не была уверена, что это он, но когда он уронил ключи, выругался и, оторвав от асфальта каблуки, наклонился, чтобы поднять их, узнала его. И, не позволяя себе передумать, перешла улицу. Остановилась между машинами, в шаге от тротуара. Сказала, здравствуй, но слово это застряло в горле. Сказала еще раз, громче. И маячивший перед Люсией мужчина повернулся и шагнул к ней из тени.

Все забудется. Ведь так? И никто ничего помнить не будет. Потому что никого это не волнует. Даже сейчас, когда об этом пишут в газетах. Ведь зачем люди покупают газеты? По той же причине, по какой смотрят кино или читают романы. Чтобы развлечься. Это развлечение. Они читают статьи и ахают или цокают языками — те-те-те, — но реальным ничто им не кажется. По-настоящему реальным. Они смотрят на фотографии, фотографии смотрят на них, людей передергивает, они говорят, да вы просто в глаза его взгляните, сразу же все видно, верно? Все видно по глазам. И снова цокают языками, переворачивают страницу и начинают читать о лисьей охоте, или о росте налогов, или о том, что такая-то знаменитость пристрастилась к наркотикам. Будь это для них реальным, о развлечении и речи бы не шло. И если бы это их волновало, они бы страницу не переворачивали. Не смогли бы. Да если бы то, о чем пишут в газетах, представлялось людям реальным, они бы и газет не покупали, вообще. Лежали бы ночами без сна, как я. И терзались бы отчаянием, как я. Отчаянием.

Даже вы. Почему вы здесь? Вас же это не волнует. Вы, может, и думаете, что волнует, но нет. Вы здесь потому, что такова ваша работа. Пришли бы вы ко мне, не будь это вашей работой? И эти ваши вопросы. Почему вы их задаете? Как то, что я вам расскажу, сможет изменить хоть что-нибудь? Никак не сможет. Феликс мертв. Его убили. Моего сына не стало, и скоро я окажусь единственным в мире человеком, еще помнящим, что он вообще жил на свете. Он умер зазря, инспектор. Так ведь, кажется, принято говорить? Умер зазря и с этим мне смириться труднее всего.

Вы знаете, что пережил Феликс? Не знаете. Я не виню вас за это, потому что откуда ж вам знать? Этого даже Феликс не знал. Он и не родился еще, а уже был близок к смерти, как я к вам — здесь, сейчас, в этой комнате. Дети, с которыми он мог подружиться, умерли. Родственники его умерли: тетя, моя сестра, дядя, мой брат, дедушка с бабушкой. Его отец, который даже не знал, что станет отцом, тоже умер. И умерли они без всякой причины, совсем как Феликс. Умерли, потому что им сказали, верьте вот в этого Бога, Он вас спасет. Но это был неправильный Бог. Кто-то, у кого было оружие и друзья, у которых тоже было оружие, решил, что этот Бог неправильный. Настоящий Бог, говорили они, гневлив. Настоящий Бог мстителен. А после выяснилось, что настоящий Бог — дьявол.

Но Феликс выжил. Я выжила, потому выжил и Феликс. Мы перебрались в Англию. В Лондон. Величайший из городов мира. В Лондоне, говорили нам, умирают только старики. Только больные, да и те не всегда. А без причины не умирает никто. Никто не умирает за Бога, которого не существует. Здесь и оружия-то ни у кого нет, говорили нам. Даже у полицейских нет оружия. Умереть в Лондоне от выстрела. Ха! Да ни в коем случае, разве что пуля сюда из Африки долетит. Так что чувствуйте себя спокойно. И мы решили, что спасены. Решили, что переезд в Англию спас нас.

Он хотел стать официантом. В ресторане. Такая у него была честолюбивая цель. Я засмеялась, когда он сказал мне, и он спросил, почему я смеюсь? Я перестала смеяться. Сказала ему, ты будешь официантом, Феликс. Будешь, если таков твой выбор. Ты можешь быть и врачом, так что подумай о том, чтобы стать врачом, но если решишь стать официантом, я все равно буду любить тебя по-прежнему. Он сказал, что подумает. Сказал, официанты получают чаевые, мама. Врачи же чаевых не получают, правда? Мне пришлось согласиться с ним. Я сказала, нет, Феликс, не получают. А он говорит, я вчера смотрел в окно и увидел, как один мужчина в ресторане дал официантке бумажку, деньги. Сложил их и сунул ей в карман, вот сюда, в карман на груди. Так что, наверное, я все-таки в официанты пойду. Но я еще подумаю. Раз ты хочешь, чтобы я подумал, я подумаю. Так он сказал.

Он много трудился. Старался много трудиться, но его подводило воображение. Он был мечтателем. Слушал учителя, слушал, а после не мог припомнить, в какой миг слушать перестал. Он смотрел на страницу в книге и натыкался на какое-то слово, и это слово уводило его куда-то, — но не концу предложения. Он сам говорил мне об этом. Учителя рассердились на него, а потом и на меня рассердились, и я поговорила с Феликсом, тогда-то он мне все и рассказал. Сказал, мама, ну что я могу поделать? Я хочу учиться. Знаю, как это важно, учиться. Но мне нужно столько всего обдумать. Я стараюсь сдерживать мысль, но у меня не всегда получается. Она глотает меня — так, точно ей пить хочется, а я стакан воды. Что я могу поделать?

Я не могла сердиться на него. Как я могла на него сердиться? Я думаю, инспектор, что официантом он все же не стал бы. Но и врачом, наверное, тоже. Он мог бы сочинять книги, петь, писать картины. Создал бы что-то прекрасное. Он уже был прекрасен и все, что он делал, было прекрасно, но другие не видели его таким, каким видела я. А могли бы.

Но нет, не видели. Не видели, пока он не погиб. Особой популярностью Феликс не пользовался. Отчасти, я думаю, из-за его мечтательности, но главным образом потому, что он приехал из Африки. Он был британцем, англичанином, лондонцем, но приехал из Африки. Поэтому учителя были недовольны его отношением к учебе, а дети, остальные дети — цветом его кожи. Даже черные дети, инспектор. Особенно черные. Они говорили, что Феликс уж слишком черный. Прозвали его Африкой, как будто само это слово уже оскорбительно. Иногда били его. Били, смеялись и говорили, если тебе так больно, чего ж у тебя даже синяков не остается, почему мы ни одного ни разу не видели?

Это происходило и в школе, и вне школы, и до уроков, и после. Феликс только плечами пожимал. Говорил мне, не волнуйся, мама, не плачь. Я сам виноват, наверняка, сам. Не плачь. А мне хотелось, чтобы его отец был жив, был здесь, с нами. Ведь отец для этого и нужен, правильно? Чтобы защищать семью. Я пыталась, но у меня ничего не получалось, ничего, ничего. Я могла бы ходить с ним в школу, из школы, но это кончилось бы тем, что спасаться бегством пришлось бы нам обоим. Могла попробовать поговорить с родителями, но тогда Феликс увидел бы, как на его мать орут, как ее оплевывают, как над ней смеются, и понял бы то, что понимать ему было, как я считала, рано — понял бы, что о нас думают люди, что они думают о месте, в котором мы родились, чего мы, по их мнению, стоим. Я разговаривала в школе с учителями, с директором, они кивали, принимали участливый вид и уверяли меня, что мальчики всегда дерутся, так уж принято в этой стране, миссис Эйби. В этой стране. Как будто она — их страна, а не моя, не страна моего сына. Так принято. Вроде как постановлено, решено и никогда не изменится. Я эти слова слышала и прежде, инспектор. В тех местах, откуда я родом, такие слова — что-то вроде лекарства, они позволяют быстрее справляться с болью. Но не здесь же. Не в Величайшем из городов мира.

Так что я ничего не жду. Научилась ничего не ждать. Вы кажетесь приятным человеком. Добрым. Но знаете, чем это, по-моему, закончится? Да оно уже и закончилось. Не для меня, для меня оно не закончится никогда, но для всех остальных закончилось, едва начавшись. Феликс жил, а теперь он мертв и все уже забывают его имя. Вот скажите: вы будете помнить его имя? Хотя бы год. Месяц. Неделю. Будете?

Ладонь погладила ее по щеке, и она вздрогнула.

— Лулу.

Она отвернулась.

— Лулу. Проснись.

Теперь ладонь легла на плечо, попыталась оторвать ее от подушки.

— Лулу. Мне нужно идти.

На этот раз сознание Люсии отметило имя, которым он ее называл. Она приподняла голову, чуть-чуть.

— Не называй меня так.

Она попыталась открыть глаза, но веки не слушались ее. Подушка притягивала к себе, одеяло удерживало на месте.

Шаги, звяканье ключей. Приглушенный шум текущей воды, снова шаги, совсем рядом. Она повернулась на спину, заставила глаза открыться. Выпростала из-под одеяла руки, потерла кончиками пальцев переносицу.

— Ты храпишь, Лулу. По-прежнему храпишь.

— Я не храплю, — сказала Люсия и села, оставив под одеялом только ноги. — И не называй меня так.

Дэвид надел пиджак, вытянул из его рукавов манжеты рубашки.

— Не называть как? — он заозирался. — Куда подевался мой телефон? Ты моего телефона не видела?

— Как называешь. Не называй.

— Лулу? Я всегда называл тебя Лулу.

— Знаю. Но теперь меня называет так еще кое-кто. Наверное, от тебя когда-то услышал.

— Кто именно? Что услышал? Да где же, черт его побери, телефон?

Телефон Люсии, «Нокиа», лежал на кофейном столике. Она потянулась к нему, набрала номер, который все еще помнила наизусть.

— Один тип, о котором мне не хочется вспоминать, — сказала она и подняла телефон к уху. Послышался длинный гудок, а следом, через полсекунды, глухие звуки песни в стиле «соул», которую Дэвид выбрал в сигналы вызова. Звуки исходили из кармана его пиджака.

— Эта песня, — сказала Люсия. — Это наша песня.

— Ты всегда говорила, что у нас нет песни. Что иметь общую песню — безвкусица.

— Знаю. Так и есть. И все-таки.

Дэвид ушел на кухню. Люсия услышала, как он открывает холодильник, достает какую-то бутылку, пьет из нее. Он вернулся в гостиную.

— Мне пора, — сказал он, но все же остановился прямо за кофейным столиком. Взглянул на выходную дверь, потом повернулся к Люсии.

— Итак, — сказал он. — Что мы выбираем?

— То есть?

— Ну, я поцелую тебя на прощание или еще что?

Люсия сбросил с кушетки ноги, выпрямилась.

— Что? — переспросила она. — Нет, конечно. С какой стати?

Дэвид провел ладонью по своей голове, от макушки ко лбу. Волосы у него были все той же длины, но теперь казались поредевшими, стрижка не столько говорила о моде, сколько бормотала что-то, отрицавшее ход времени. И хорошо, подумала Люсия. Это придает ему более уязвимый вид. Делает не столь похожим на самца.

— Не знаю, — сказал Дэвид. — Ты же спала здесь. Обычно, я целую на прощание женщин, которые здесь спят. Когда ухожу сам или они уходят. Чаще, когда они.

— Я не спала здесь. Я спала на твоей софе. И что это еще за женщины, которые здесь спят? Кто здесь спит? Какие женщины?

Дэвид усмехнулся:

— В чем дело, Лулу? Ты ревнуешь?

Люсия рассмеялась. И этот смех показался ей самой каким-то неубедительным.

— И ты, и я, мы оба знаем, что единственные женщины, какие когда-либо проводили ночь в этой квартире, это я, Барбарелла, — она ткнула пальцем в плакат на стене, — и твоя мать. Ах да, и Вероника. Как же это я про Веронику-то забыла?

— Виктория, — сказал Дэвид. — Виктория, а не Вероника.

— Виктория, Вероника, Верукка. Кстати, что с ней теперь?

Дэвид переступил с ноги на ногу, снова погладил себя по голове.

— Она ушла. Ее у нас увели.

— Конокрады?

— Другая фирма. Увела другая фирма.

— Ну, — произнесла Люсия, — может, оно и к лучшему. Все равно это был не твой тип. Слишком шерстистая.

— Она не была шерстистой.

— Я видела ее голой, Дэвид. Была. Шерстистой — в лучшем случае, пушистой.

Дэвид покачал головой. Шагнул было к двери, но остановился.

— Ты-то как? Встречаешься с кем-нибудь? Филип сказал мне, что у тебя никого нет.

— Он ошибается, — сказала Люсия. — Я встречаюсь с одним человеком.

— Ни с кем ты не встречаешься.

— Встречаюсь. Его зовут…

— Его зовут?

— Его зовут Гарри. Мы вместе работаем. На работе и познакомились.

— Гарри? — переспросил Дэвид.

— Гарри, — подтвердила Люсия.

Дэвид кивнул. Снова улыбнулся.

— Ну правильно, — сказал он.

— Что? — спросила Люсия.

— Ничего.

— Что? Ничего что?

— Ничего ничего. Просто, ну… Если ты действительно встречаешься с этим самым Гарри, так что же ты делаешь здесь? На моей софе? Одетая в мою футболку и мало во что еще?

Его взгляд скользнул по талии Люсии и спустился ниже. Люсия, опустив глаза, обнаружила, что ее ноги, ее бедра больше уже не укрыты одеялом. И набросила его поверх ног.

— Тебе же идти пора, Дэвид.

— А? О черт. Чертчертчерт. — Дэвид развернулся и выскочил из комнаты. Люсия услышала, как он снимает туфли с обувной стойки в прихожей. Впрочем, миг спустя, он снова появился в двери. И ни следа улыбки на его лице уже не было.

— Господи-Боже, Люсия. Ты случаем не… Ну, то есть, не…

На этот раз Люсия рассмеялась искренне.

— Сколько времени-то прошло, а, Дэвид? Шесть месяцев? Семь? Не думаю, что даже твоя футболка позволила бы мне скрывать это до самого утра.

Дэвид закрыл глаза. Вздохнул. Открыл снова.

— Слава богу, — сказал он. — Прости, но… Слава богу.

Люсия постучала себя пальцем по запястью.

— Верно, — сказал Дэвид и снова исчез. А после крикнул ей из прихожей: — Так в чем же дело, Лулу? Ты приходишь в мою квартиру посреди ночи…

— Была половина десятого, Дэвид.

— …посреди ночи, после шести месяцев, в которые и разговаривать со мной практически не желала. Съедаешь три кусочка омлета, который я для тебя приготовил и заваливаешься спать на мою кушетку. Если ты не беременна, почему пришла сюда? — Он снова появился в проеме двери. — Тебе нужны деньги? Так что ли?

— Нет! Господи, нет.

— Я к тому, что мне это труда не составит. Я же знаю, тебе туго приходится: квартира, никто не помогает. Я так понимаю, платят тебе не очень много.

— С квартирой все в порядке, — сказала Люсия. — С деньгами тоже.

И тут же сообразила, что это «в порядке» может теперь продержаться не долго.

— Просто я подумала… не знаю. Что мы могли бы позавтракать вместе или еще что.

Возившийся с галстуком Дэвид поднял на нее взгляд:

— Позавтракать?

Люсия кивнула:

— Позавтракать. Вдвоем.

И мгновенно поняла, как это может быть понято.

— Я хотела сказать, ты и я. Не вдвоем, каждый сам по себе. Не мы. — Она закрыла глаза, помахала ладонью. — Просто позавтракать. У тебя найдется время?

— Для завтрака?

— Да.

— И нас будет только двое?

Люсия вздохнула:

— Да, только я и ты.

Дэвид закивал.

— Ладно. Конечно. Найдется. Как насчет «Киулло»? Знаешь, на Чатерхаус-стрит?

— Найду. В час?

— В час, — эхом отозвался Дэвид. Он шагнул в сторону, потом снова появился в проеме. — Но ты уверена, что не беременна?

— Я не беременна, Дэвид. Вот те крест.

— И насчет поцелуя тоже уверена? Я бы тебя только в щечку чмокнул.

— Обойдемся без этого, — сказала Люсия.

Квартира не изменилась. Те же белые стены, тот же зеленый ковер. И мебель та же, стоит по тем же местам, у тех же стен, и выглядит лишь самую малость более обшарпанной, чем прежде. Даже Джейн Фонда, и та все еще была ее обитательницей, результатом компромисса, которого Дэвид и Люсия достигли в самом начале их сожительства и о котором Люсия жалела на всем его протяжении: она получила право вето, относившееся к каждой стене квартиры, а Дэвид — возможность оставить Барбареллу на каминной полке. Она же вставлена в рамку, говорил Дэвид: значит это произведение искусства. Она затянута в резину и титьки одну к другой прижимает, возражала Люсия: значит это порнуха.

В общем, квартира какой была, такой и осталась, и тем не менее, все в ней казалось изменившимся. Прежде всего, другими стали запахи. В ванной, к примеру, пахло чистящими средствами, совершенно как в общественном туалете; в кухне — пролитым молоком — вытертым, но не дочиста. В гостиной появился новый телевизор. Большой — поставь его плашмя торцом к стене, за ним обедать можно будет. И колонки. Едва ли не десятки колонок, подвешенных на самой разной высоте и повернутых под самыми разными углами. Не так чтобы очень большие, они нависали над головой, точно видеокамеры в лифте. В пустоты, возникшие после исчезновения книг Люсии, поналезли пластиковые коробки с DVD, CD и видеоиграми. И бутылки с выпивкой — польской водкой, американским бурбоном, чем-то желтым, итальянским, — расставленные в орнаментальном порядке. А углы гостиной были обжиты кактусами. Кактус — растение мужское, давным-давно решила для себя Люсия: ухода большого не требует, зато всегда есть чем перед гостями похвастаться.

Примерно такое же ощущение возникает, подумала Люсия, когда вдруг находишь свитерок, который когда-то любила — натягиваешь его, а он и тесноват, и попахивает затхло и цвет тебе не к лицу. Собираясь покинуть квартиру, она испытывала облегчение. Облегчение же испытывала Люсия и от того, что свидание с Дэвидом не привело к рецидиву давних чувств, которого она так боялась. Она любила его, потом какое-то время ненавидела, однако за время, минувшее со дня их последней встречи, чувства, которые она к нему питала, похоже, утвердились — незаметным для нее образом — где-то посередке между этими крайностями. Они еще оставались переменчивыми, предательскими. Если бы Дэвид, к примеру, настоял на прощальном поцелуе, она не смогла бы ему отказать. Некий вероломный рефлекс мог даже подтолкнуть ее губы поближе к его губам. Но он ее не поцеловал. Сказал себе, что она ему не позволит. И это походило на прогресс. Не на победу, куда уж там, но все-таки на прогресс.

Она захлопнула за собой дверь. Надела на плечо сумку, проверила, защелкнулся ли дверной замок, и пошла к лестнице. И оглянуться позволила себе всего один раз.

— Дэвид.

— Лулу.

— Прошу тебя, Дэвид. Перестань.

— Что именно?

До этой минуты он постукивал ногтями по бокалу. Теперь же согнул пальцы и убрал от него руку.

— Не это. Перестань… Перестань так улыбаться.

— Как?

— Так, точно ты на свидание пришел. Ты не на свидании.

— Но и не на деловой же встрече.

— Именно. Именно на деловой.

Улыбка Дэвида стала шире.

— Как скажешь, Лулу.

— И перестань называть меня Лулу. — Она отвернулась. — Мне от этого только труднее становится.

Официант принес Люсии воду, которую она попросила, засуетился, протирая винные бокалы, открывая для Люсии и Дэвида меню. Как только он отошел, Люсия свое закрыла и отложила в сторону.

— Мну нужно поговорить с тобой, — сказала она. — Я могу с тобой поговорить?

— Конечно, — ответил Дэвид. — Мы же для этого сюда и пришли, верно? Поговорить.

Он наклонился вперед, потянулся к Люсии. Она позволила ему коснуться ее пальцев, но тут же отдернула руку.

— Дэвид…

— Послушай, Люсия. Я был неправ. Договорились? Я совершил ошибку и с тех пор за нее расплачиваюсь. Пожалуйста, позволь мне все исправить.

Люсия покачала головой. Убрала руки под стол.

— Дэвид. Выслушай меня.

Однако продолжить она не смогла — появился другой официант, с карандашом и блокнотом в руках. Люсия снова открыла свое меню, и повела рукой в сторону Дэвида: заказывай первым. Он выбрал спагетти. Люсия поискала в меню супы, однако, найдя их, передумала.

— У вас есть шоколадный торт? — спросила она.

— Есть прекрасное пирожное «Валрона», подается с засахаренными апельсинами.

— Но оно шоколадное?

— Да, мадам.

— Вот его и несите, — сказала Люсия. — Спасибо.

И закрыла меню.

Официант удалился. Люсия подняла взгляд на Дэвида, сидевшего, слегка наклонив голову и прикрыв ладонью лоб. Она поневоле улыбнулась, поняв, что ее заказ едва не вогнал Дэвида в краску. Она совсем забыла об этой его черте: он побаивался официантов. Ни убийца, ни насильник, ни даже судья коронного суда не действовали на Дэвида так, как итальянец в галстуке-бабочке и с блокнотом в руке.

— Мне нужна твоя помощь, Дэвид, — сказала Люсия. — Потому я и здесь.

— Ты уже говорила это. Вчера ночью.

— Да. Я знаю. Но послушай. Это единственная причина, по какой я сюда пришла.

В улыбке Дэвида проступил оттенок сомнения:

— Но я думал, что ты говорила о… В общем, когда ты заговорила о помощи, я решил, что ты имеешь в виду…

— Секс.

— Нет! Черт. Не секс. — Уголок его рта чуть дернулся кверху. — По крайней мере, не сию же минуту.

Люсия сделала круглые глаза.

— Я пытаюсь говорить с тобой серьезно, Дэвид. Пытаюсь вести серьезный разговор.

— Я тоже, Люсия. Но посуди сама, что я должен был подумать? Ты же не станешь отрицать, что подавала мне определенные сигналы.

— Неправда, — ответила Люсия. — И ты знаешь, что это неправда.

— Ты обняла меня. Как только увидела, так сразу и обняла.

— Это был рефлекс! Платоническое объятие.

— Ты весь вечер смеялась над моими шуточками. А они и смешными-то не были.

— Я смеялась из вежливости, Дэвид. А особенно смешными твои шутки и вправду никогда не были.

— Ты даже позволила мне поцеловать тебя на ночь.

— Ты поцеловал меня на ночь? Когда это, интересно узнать?

— Когда ты лежала. На кушетке.

— Лежала? Закрыв глаза? И размеренно дыша? Это называется сном, Дэвид. Я спала. Ты, может, и поцеловал меня, но, поверь, без моего на то согласия.

Дэвид поерзал в кресле. Скатерть пошла морщинами. Он ладонью разгладил ее.

— Ну, так или иначе. Главное, что ты провела ночь в моей квартире. Одетой только в трусики и мою футболку.

Столик их располагался в углу, напротив стойки бара, вдали от входа. Сзади над Люсией нависали листья пальмы, — низко, кончики их касались волос на ее затылке. К тому же ей было не по себе от того, что люди, сидевшие за столиком напротив, посматривали на нее. Поэтому, заговорив снова, она постаралась, чтобы голос ее звучал негромко.

— Выброси все эти мысли из головы, — сказала она. — Потому что это было всего лишь моей ошибкой. Совершенно явной. Мне следовало подождать до утра. А может, и вообще не приходить.

Она попыталась встать. Но прежде чем ей удалось выбраться из-под пальмы, Дэвид, потянувшись через стол, положил ладонь на ее предплечье.

— Подожди, — сказал он. — Подожди. Прошу тебя, Люсия, сядь.

А тут еще официант принес заказанную еду, преградив единственный путь, каким Люсия могла убраться из ресторана. Она заколебалась. Взглянула на Дэвида.

— Ну, прошу тебя, — сказал он. — Сядь.

Люсия опустилась на краешек кресла, официант расставил по столу тарелки. Пирожное оказалось коричневым. И, насколько могла судить Люсия, это была единственная характеристика, какую оно делило с рисовавшимся ее воображению шоколадным тортом. Она отодвинула от себя тарелку и стала наблюдать за Дэвидом, ковырявшимся вилкой в спагетти.

— Знаешь, Дэвид. Прости меня. Если я внушила тебе какие-то ложные надежды, мне очень жаль. Но ведь не мог же ты ожидать… после того, как ты со мной поступил …

Дэвид кашлянул. Еще раз ткнул вилкой в спагетти, затем отложил ее и поднял взгляд на Люсию.

— Что я могу сделать, Люсия? Ты сказала, что нуждаешься в моей помощи. Что я могу сделать?

Люсия протянула через стол руку, просунула пальцы под его ладонь. Улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — Правда, спасибо.

Дэвид пожал плечами:

— Я пока ничего не сделал. Ты даже не объяснила мне, чего хочешь.

— Нет, — согласилась она. И убрала руку со стола. — Не объяснила.

— Ну так? Объясни.

— Пока мне нужна всего лишь информация.

— Информация? Какого рода?

Люсия оперлась локтями о стол — там, где следовало стоять ее тарелке.

— Для начала расскажи мне то, что рассказал Филипу. А потом… Ладно. Потом видно будет.

Он показал мне пистолет.

Ну, не то, чтобы показал, но пистолет я видел. За неделю до выстрелов. Мы были в учительской, я сидел рядом с ним и увидел пистолет, когда он открыл кейс.

Собственно, я всего лишь предполагаю, что пистолет был тем самым. Если честно, вид у него был такой, точно из него и выстрелить-то невозможно, хотя, конечно, то, что о нем рассказывают, ерунда. Старинный пистолет. Музейный экспонат. Времен Бог знает какой войны. Ведь о нем все так говорят, верно?

В общем, я полагаю, что это тот самый и был. Он лежал в кейсе между какой-то папкой и стопкой бумаг, лежал, точно плоский термос, или коробка с завтраком, или еще что. Как что угодно, но только не пистолет.

Я говорю, шутливо так, Сэмюэл. Надеюсь, эта штука не то, чем она кажется. Он отвечает, прошу прощения? И я киваю. Вон та, говорю. В кейсе. Это же не то, что я думаю.

А, произносит Сэмюэл. Вы об этом?

Он поднимает крышку кейса, достает пистолет, держа его за рукоять. Кладет палец на спусковой крючок и какой-то миг дуло пистолета смотрит прямо в мой лоб.

Я снова усмехаюсь. Полицейский из меня получился бы так себе, верно? Кто-то целит мне в лоб из пистолета, а я только и могу, что нервно хихикать. Так или иначе, именно это я и делаю. И говорю, Сэмюэл, я предпочел бы… ну, то есть, не могли бы вы… И все хихикаю, мне даже предложение закончить не удается.

Сэмюэл опять произносит, а. Говорит, нет-нет-нет, не беспокойтесь. И поворачивает дуло так, что теперь оно направлено на крышку его кейса, на стоящую вертикально крышку, за которой сидит, прямо напротив нас, Теренс, Теренс Джонс, Ти-Джей для тех, кто его близко знает, — вот прямо на него Самуил пистолет и наставляет. Ти-Джей этого не видит, потому что читает газету, да и пистолет загорожен от него крышкой кейса. А палец Сэмюэла так на спусковом крючке и лежит, и я просто вижу — сейчас он на него нажмет. Выстрелит. Из пистолета. В Ти-Джея.

И что я делаю?

А ничего я не делаю. Только смотрю. Это все, на что я способен. Я уже говорил, попади я в ваши ряды, вы бы очень сильно обрадовались.

Однако выясняется, что пистолет попросту не стреляет. Сэмюэл нажимает на крючок, а крючок заело. Он не двигается. Сэмюэл смотрит на меня и не то, чтобы улыбается, но видно, все же, что он собой очень доволен. Вы любите кошек, инспектор? Я люблю. У меня их три. Так вот, Сэмюэл выглядит точь-в-точь как моя Ингрид, когда она слопает и свою порцию гусиных потрошков, и порции Хамфри и Богарта тоже.

Сэмюэл, говорю я. Ну, честное слово. А придумать, что ему сказать, никак не могу. Потому что, ситуация-то отнюдь не из тех, которые ты уже успел обдумать заранее, так? То есть, если ты — человек вроде меня. Мне вот интересно, инспектор: как поступили бы на моем месте вы, как по-вашему? Если бы были мной? Я-то уверен, что поступили бы правильно, и не только потому, что вас этому обучили. Сейчас для меня очевидно, что мне следовало тогда сделать. Отобрать у него оружие. Сбить его с ног. Пойти к директору, сказать, чтобы он вызвал полицию. Вот что мне следовало сделать. И теперь я жалею, что не сделал. Естественно, жалею.

Но тогда я просто ждал объяснения. Так ведь и поступают нормальные люди, столкнувшись с чем-то, лежащим за пределами их повседневного опыта, верно? Не спешат с выводами. Исходят из презумпции невиновности. То есть, они, конечно, опасаются самого худшего, но в глубине души понимают, что у происходящего есть совершенно разумное объяснение. Ведь именно это они себе и говорят, так? Минуточку, говорят они. У всего этого наверняка есть совершенно разумное объяснение.

И Сэмюэл мне такое объяснение дает.

Он роняет пистолет в кейс, этак, небрежно. Закрывает крышку, щелкает замочками. И говорит, оружие настоящее, но не работает. С сорок пятого года не работает. Он принадлежал моему деду, говорит. Правда, не всегда. Дед просто стал его владельцем. Добыл его в бою. Но посмотреть на него стоит. Дед отнял пистолет у немца, у фашиста. В Италии. Он воевал в Италии.

Очаровательно, верно? Я учитель религиоведения, однако мой предмет и предмет Сэмюэла переплетены настолько тесно, что их можно было бы преподавать по одному учебному плану. Поскольку, что такое история религии, как не история общества? И что такое вера, как не умение проникаться прошлым? Мне говорят, правда, что религиоведение преподается вовсе не поэтому. На мой взгляд, тут все зависит от того, к кому ты обращаешься — к людям старомодным или к нацеленным в будущее. Что, по-моему, и правильно, я ни на что не жалуюсь. Впрочем, боюсь, я убрел куда-то в сторону от сути дела. А суть в том, инспектор, что сказанное Сэмюэлом заинтриговало меня. Его объяснение было и логичным, и очень интересным. Это реликвия войны, сказал Сэмюэл, а он сейчас рассказывает детям о Монтекассино. И хочет увлечь их. Показать им что-то такое, что все они шеи вперед вытянут, а не будут сидеть, отвалившись на спинки стульев. Собственно, именно таких слов и можно было ожидать от Сэмюэла, потому что сильнее всего на свете он хотел пробудить в детях интерес к тому, о чем им рассказывал. Конечно, такое стремление присуще каждому учителю чтобы он ни преподавал, но для Сэмюэла оно превратилось в миссию. Он был преданным своему делу человеком. Полным решимости добиться результатов. Да он и не мог быть другим, разве нет? Иначе как бы он справлялся со всем происходившим? Как являлся бы каждый день на работу после всего, что с ним тут творили?

В общем, он меня убедил, однако мне все же было как-то не по себе.

Вы полагаете, это разумно? — спрашиваю я. Как ни крути, вы носите с собой пистолет. А ведь мы с вами находимся в школе.

Он пожимает плечами.

Я говорю, нет, серьезно, Сэмюэл. Я действительно думаю, что вам следует быть поосторожнее. Родители, директор, ученики, Господи Боже ты мой… Вы только представьте, что они могут подумать.

И Сэмюэл улыбается, и вот эта улыбка мне уже совсем не нравится. Но она была как короткий проблеск света, искра, которая вспыхивает и гаснет и после этого ты не можешь сказать, а была ли искра-то. Может быть, вы и правы, говорит Сэмюэл. Может быть, и правы.

Рад, что вы так думаете, отвечаю я, потому что мне действительно кажется… Но тут раздается звонок и все встают, потому что это последний перед ленчем двойной урок. И разговор наш прерывается.

Это было в среду, то есть ровно за неделю. И после этого я стал довольно внимательно наблюдать за ним. Во всяком случае, настолько внимательно, насколько мог. Что было непросто, поскольку классы наши находились в разных концах школы, а в учительской мы оба старались подолгу не задерживаться. У каждого из нас имелась на то своя причина. Сэмюэл был человеком довольно одиноким, да и я, как мне представляется, такой же. Однако я тешу себя мыслью о том, что мне и собственного общества хватает. Естественно, и мне выпадают мгновения, когда я изнываю по людской компании, и приходятся они обычно на такое время, когда никакой компании днем с огнем не сыскать. Как это называется — закон Мёрфи? Так или иначе, когда я прихожу в учительскую, то обычно слышу в ней голоса взрослых людей. А после того, как ты провел целый день среди пронзительно вопящих детишек, даже Ти-Джей со всеми его недостатками как-то, знаете ли, успокаивает. Но Сэмюэл — ему его собственного общества никогда не хватало. Не сочтите это зазнайством, инспектор, но я всегда видел в себе что-то вроде духовного барометра нашей школы. Естественно, это не было ролью, которую я сам для себя избрал, скорее, продолжением моей преподавательской специализации. Хотя и это неверно. Просто мне интересны люди. Вот и все. Можете назвать меня любителем лезть в чужие дела. Мне нравится выяснять, как люди справляются с тем, что с ними происходит. Справляются внутри себя. Что ими движет. Что подрывает их силы. Великого мастерства тут не требуется. Нужно просто больше слушать, чем говорить. Вот вы, инспектор, слушать, похоже, умеете и потому, уверен, хорошо понимаете, что я имею в виду. А с Сэмюэлом все было ясно с самого начала. Не то, разумеется, что он сделает. Господи. Как может человек с уравновешенной психикой ожидать подобного от кого бы то ни было? Нет, очевидным было скорее то, что он неблагополучен. Опечален, вот верное слово. Опечален, одинок и никак не может выбраться из колеи, в которую загнала его жизнь.

И стало быть, уязвим. Очень уязвим. А, как вы, наверное, знаете, время он тогда переживал трудное. Но, хотя пистолет меня и встревожил, я, даже увидев его, не проникся уверенностью в том, что Сэмюэл и впрямь собирается воспользоваться им. Вы хотите спросить, почему же тогда он носил пистолет с собой, не так ли? До выстрелов я, чтобы объяснить это, просто повторил бы вам его историю. Я верил ему, главным образом потому, что хотел верить. Хотя насчет того, что пистолет неисправен, он определенно солгал. Может, когда он нажимал на спусковой крючок, пистолет просто стоял на предохранителе, оттого крючок и не двигался. Пистолеты ведь так устроены? Я в этом мало что понимаю. Впрочем, детям Сэмюэл его не показал. Мне это известно, потому что я расспросил — аккуратно, разумеется, — одного из наших общих учеников, Алекса Миллса, когда тот помогал мне прибираться после урока в классе. И услышав его ответ, я испытал облегчение. Решил, что Сэмюэл образумился, тем все и кончилось. Мне и в голову не пришло, что он вовсе не собирался показывать пистолет своим ученикам.

Так почему же он его носил? Могу сказать вам, что я об этом думаю. Вы ведь о выходках Ти-Джея слышали, так? О детях, о том, как они с ним обращались. И слышали, полагаю, о самом главном, о футбольном матче. Они сломали ему ногу, инспектор. Намеренно. О, я знаю, знаю, они уверяли, что это был несчастный случай, и директор поверил им, однако он был единственным, наверное, в школе человеком, который им поверил. Если он и вправду поверил. Но можете вы себе такое представить? Эти бандиты несколько месяцев травили Сэмюэла, и какое-то время ему, наверное, удавалось уверять себя, что все это безвредно — тяжело, но физически безвредно, — и тут они ломают ему берцовую кость.

Вы когда-нибудь ломали ногу, инспектор?

Ну, может быть, кость какую-нибудь? Руку?

Ладно, а я ломал и могу вам сказать, это больно. Мучительно больно. Я не очень хорошо справляюсь с болью — боюсь, и женщина из меня вышла бы никудышная! — да и Сэмюэл тоже не казался мне большим стоиком. Он испугался, инспектор. Я, собственно, это и пытаюсь сказать. И может быть, пистолет… он же сказал, что пистолет принадлежал его деду. Может быть, с ним Сэмюэл чувствовал себя увереннее. Чувствовал себя более защищенным. Менее уязвимым. Как знать, может быть, он начал носить его сразу после футбольного матча. Но, как я уже говорил, это вовсе не означало, что он собирался воспользоваться им.

И вдруг что-то изменилось. Как уже было сказано, я наблюдал за ним и в начале следующей недели, той, когда прозвучали выстрелы, понял: что-то явным образом изменилось. Я говорил вам, что он казался мне испуганным, но я считал также, что ему довольно хорошо удается скрывать это. Он словно бы разогревался, но не до кипения. Знаете, как вода в кастрюльке, стоящей на малом огне. И тут наступает понедельник. Да. И вода вдруг начинает бурлить. Все вылезает наружу. Довольно было поговорить с ним, чтобы это понять. Да просто понаблюдать за ним пару секунд. Впрочем, никто этого не делал. Никто не обращал на него никакого внимания. В конце концов, Сэмюэл, он и есть Сэмюэл. Единственным, кроме него человеком, которого учителя нашей школы старательно избегали, был мистер Тревис, однако на то и причины имелись совсем иные.

Впрочем, я-то с ним разговаривал. Я наблюдал за ним. И заметил, что в понедельник одежда на нем была той же, в какой он ушел домой в пятницу. Насколько я могу судить, костюмов у него было два — один бежевый, один коричневый — и по два дня кряду Сэмуюил ни одного из них не надевал. И рубашку он тоже менял каждый день. И галстук. Этого можно было не заметить, если… ну, если не обращать на него внимания, однако он строго придерживался своего рода кругооборота. В понедельник одно сочетание. Во вторник другое. Значительного разнообразия в стиле не наблюдалось. Подозреваю, что рубашки он покупал упаковками по пять штук. Как и галстуки. Я по этой части далеко не сноб. Конечно, по одежке встречают, так ведь принято говорить? Ну так, Аль Капоне носил гетры, а Иисус Христос лохмотья, что, на мой взгляд, и обращает споры на эту тему в бессмыслицу. Однако я знаю, насколько важны подобные вещи для других людей, для молодого поколения, в частности. Возьмите, к примеру, того же Ти-Джея. На нем, если не спортивный костюм, то итальянская спортивная куртка и галстук с узлом величиной в мой кулак. Как у футболистов, дающих интервью после игры. Потому-то я и обратил внимание на одежду Сэмюэла. Мне он всегда казался щепетильным в этом отношении, хоть и не по причинам эстетического порядка. Он словно бы принял определенную систему, чтобы больше ни о каких системах не думать. В понедельник он надевал костюм А, рубашку Б и повязывал галстук В. И точка.

Короче говоря, то, как Сэмюэл выглядел в понедельник, сразу меня насторожило. Он был в пятничном наряде с пятничными морщинами. К которым, судя по всему, добавились еще субботние и воскресные. Опять же, темные круги под глазами, — так карикатуристы изображают только что избитого человека, — кожа в паутине красных прожилок. Глядя на его одежду, я сказал бы, что спал он, если спал вообще, скорчившись в кресле, или на какой-то софе, или на сиденье своей машины.

В общем, заканчивается первая перемена, он собирается покинуть учительскую, и я кладу ему руку на плечо. Он резко оборачивается, почти отскакивает назад. Цепляется ногой за ножку кресла и едва не падает. Ти-Джей фыркает. Отпускает какое-то замечание, шуточку насчет лихо проведенных выходных, и уходит, и мы с Сэмюэлом остаемся наедине.

У вас все в порядке? — спрашиваю. Сэмюэл, говорю я. А он, знаете, на дверь смотрит. Сэмюэл, повторяю я. Все в порядке? Вид у вас какой-то… фразы я не заканчиваю.

Что? — произносит он. А. Да, все хорошо. Извините. И пытается проскользнуть в дверь, но я беру его за руку. Он опять вздрагивает. Опять отпрядывает. Что? — спрашивает он. В чем дело?

Ни в чем, отвечаю я. Но тон его меня уже напугал. Агрессивный тон. Настороженный. Сэмюэлу совсем не свойственный. Я хочу сказать, обычно он разговаривал вежливо. Даже слишком. Учтиво, но с учтивостью официанта из дорогого ресторана, который заведению своему, конечно, не хозяин, однако в выбранном вами столике отказать вам очень даже может.

Ни в чем, повторяю я. Я просто спрашиваю. Все ли у вас в порядке.

Он усмехается. Коротко, как только что Ти-Джей. О да, говорит. Все отлично. Все великолепно. И снова пытается проскочить в дверь.

Однако я его не пропускаю. Не знаю почему, но мне вдруг начинает казаться невероятно важным поговорить с ним, выяснить, что его мучает. Поэтому я протягиваю руку и упираюсь кулаком в косяк.

Сэмюэл смотрит на меня. Просто ест глазами. Опять говорит, извините, но уже с интонацией, означающей: уйди с дороги.

Сэмюэл, прошу вас, говорю я. Если что-то случилось, давайте поговорим об этом.

Он снова усмехается, на этот раз с издевкой. Разумное предложение, говорит. Вы, значит, полагаете, что разговор с вами мне чем-то поможет, не так ли?

Я говорю, виноват?

Он ничего не уточняет. Просто извиняется еще раз и теперь уж я его пропускаю. Поскольку мне кажется, что другого выбора у меня нет.

А о пистолете я вспомнил только потом. Подхожу к моему классу и у меня вдруг что-то вздрагивает внутри, как если бы я сообразил, что оставил дома включенную духовку. Я останавливаюсь, обдумываю все и говорю себе, что тревожиться не о чем. Его что-то расстроило, только и всего. Что-то личное, меня ничуть не касающееся. Никакого права совать в это нос я не имел, вот он и рассердился. А насчет пистолета он мне все объяснил. Показал, что тот даже и не стреляет. Однако, вспомнив об этом, я вспомнил и выражение, замеченное мной на его лице, когда он направил пистолет на Ти-Джея, этот промельк ликования, и мне поневоле стало тревожно.

Я порасспросил кое-кого. Учителей, даже одного-двух учеников, которым доверял, которые не разболтали бы все по школе. Однако никто ничего необычного не заметил. Как я уже говорил, большинство вообще на него никакого внимания, как правило, не обращало. Да нет, ничего странного, говорили мне те, кто успел увидеть его. Ничего сверх обычного. И усмехались, и я улыбался в ответ, и тем все и кончилось.

После полудня и у меня, и у Сэмюэла были свободные часы. Я знал об этом и все же заглянул в расписание, для верности. И пошел искать его. На сей раз, разговор у нас будет серьезный, сказал я себе. Я выясню, что его так расстроило. Еще раз спрошу насчет пистолета. Потребую, если придется, чтобы Сэмюэл отдал мне его, музейный это экспонат или не музейный. Однако найти Сэмюэла я не смог. Заглянул в каждый класс, в учительскую, на спортивные площадки, в девичью, Господи Боже ты мой, раздевалку. И наконец, добрался до кабинета секретарши — до комнаты рядом с кабинетом директора, той, в которой сидит Джанет, а мы держим классные журналы, расписания уроков и так далее, — даром, что знал: Сэмюэла я там не увижу. Это было последнее место, в какое я заглянул, а, поскольку Сэмюэла мне найти не удалось, я там задержался. Прислонился к шкафчику и принялся пощелкивать языком. Привычка у меня такая. Насколько я понимаю, сильно действующая людям на нервы.

Все в порядке, Джордж? По-моему, вид у вас какой-то расстроенный. Это Джанет говорит. Сидя за своим столом.

Я не отвечаю. Может быть, хмыкаю.

Джордж? Снова произносит она. Я взглядываю на нее и вижу, что она улыбается. Ждет.

Да, Джанет. Спасибо. Все хорошо. Я отталкиваюсь от шкафчика, собираясь уйти. Но потом говорю, вы Сэмюэла не видели, Джанет?

Сэмюэла? — повторяет она.

Сэмюэла. Сэмюэла Зайковски.

Нет, говорит она. И тут же, да. То есть, он домой ушел, говорит. Директор отослал его домой. Я… м-м… по-моему, он не очень хорошо себя чувствовал.

О, произношу я. О. И, задумавшись, направляюсь к двери.

Но Джанет останавливает меня. Спрашивает, а в чем дело-то? Строго говоря, тогда я не обратил на это внимания, но в ее «а в чем дело-то?» сквозило некое сомнение. Опасливость. С таким вопросом обычно обращаешься к знакомому, попросившему отдать ему все деньги, какие лежат у тебя в бумажнике.

Да ни в чем, говорю я. Не важно. И на этот раз ухожу. И знаете что, инспектор? Теперь я жалею, что ушел. После того, что случилось. Все мы крепки задним умом — и так далее. Потому что существовали еще кое-какие обстоятельства. Теперь я о них знаю и понимаю, что Джанет знала о них и тогда. А разговорить Джанет ничего не стоит. Я, собственно, потому и ушел. Она способна одним только взглядом и болтовней связать тебя по рукам и ногам, даже если ты стоишь на другом конце комнаты. Задай я ей вопрос, и она рассказала бы мне все, что знала. На самом деле, мне и вопроса задавать не пришлось бы. Достаточно было предоставить ей такую возможность.

А я вместо этого провел свободные часы, пытаясь сосредоточиться на письменных работах учеников. Потом у меня уроки были. На следующий день, во вторник, Сэмюэл в школе вообще не появился. Он все еще плохо себя чувствовал, только это мне выяснить и удалось. И увидел я его лишь в среду утром. Я сидел в учительской и, должен признаться, почти забыл, почему мне так отчаянно хотелось найти его. Не то чтобы забыл. Просто моя тревога улеглась, обратилась в подобие досужего любопытства. И только когда он вошел в дверь, — все остальные уже выходили, — меня опять охватила настоятельная потребность поговорить с ним.

Он был все в том же костюме, в той же рубашке, в том же галстуке. И теперь уже сомневаться в том, что одежда его измята, грязна, в пятнах, не приходилось. К тому же, от него пахло. Это я мог сказать, и не приближаясь к нему, — учителя, мимо которых он проходил, поеживались, морщили носы, отстранялись, чтобы не коснуться его. Время собрания — того собрания — уже наступило, но я все же попытался задержаться в учительской, поговорить с ним. Однако в меня, в мою руку, вцепилась Викки Лонг. Она тараторила на ходу и тащила меня к двери. Я попробовал вырваться, но и моргнуть не успел, как уже оказался в коридоре, а Сэмюэл остался в учительской. Тараторила Викки о мюзикле, который она ставила. Об «Оклахоме!», его должны были показать под конец учебного года. Ей не хватает ковбоев, и она надеется, что я соглашусь сыграть одного из них. Всего несколько реплик, говорит она, петь почти не придется. Пару танцев исполнить, ну да они не сложные. Джига. Тустеп. Я их за пятнадцать минут разучу. Ну, может, за тридцать — по пятнадцать минут на каждый. Так что я скажу? Я согласен? Будет очень весело, это она обещает. Так как? Что я скажу?

Я не говорю ничего, я уже в актовом зале, поднимаюсь по ступенькам на сцену. Сажусь на свое место, а внимание Викки привлекает кто-то или что-то еще и она уходит к стульям, которые стоят по другую сторону кафедры. Я смотрю в зал, на ряды детей. Они уже расселись. Кто-то перешептывается, кто-то посмеивается, хихикает даже, но большинство глядит хмуро. Ими уже владеет настроение, которое директор и намеревался создать, назначая общее собрание. Они знают — произошло что-то скверное. И знают, какой спектакль вот-вот разыграет директор.

Когда появляется мистер Тревис, я все еще продолжаю высматривать Сэмюэла. Директор входит в зал через дальние от сцены двери и закрывает их за собой со щелчком, почему-то отдающим большей угрозой, чем удар, с которым он мог бы их захлопнуть. Тишина. Дети сидят, глядя перед собой, на свои лежащие на коленях ладони, на свои ноги. Некоторые изображают безразличие, браваду. Два стула на сцене пустуют: один прямо за кафедрой, другой в конце того ряда, в котором сидит Викки. Похоже, однако, что никто из прочих учителей этого не замечает. Все смотрят на пересекающего зал директора. Он в сером костюме и черном галстуке. Туфли начищены до армейского блеска. Шаги его не громки, но звучны. Безжалостны и решительны, как обратный отсчет времени.

Дальнейшее, инспектор, вам, я полагаю, известно. Мне так и не выпало случая поговорить с Сэмюэлом. Я не создал этого случая. И теперь уже не узнаю, удалось ли бы мне что-нибудь изменить. Может быть, и удалось бы. А может быть, происшедшее через несколько минут, все равно произошло бы, но как-то иначе.

Но ведь это утешение слабое, верно? Да и вообще никакое не утешение.

У калитки Люсия помедлила. Дэвид уже вошел во двор и сделал несколько шагов к дому. Однако, сообразив, что ее рядом нет, обернулся.

— Что ты? — спросил он.

Люсия вглядывалась в дом. Он выглядел пустым. Почти заброшенным. Никакого движения ни в одном из окон. Все шторы на втором этаже задернуты, в том числе и в комнате Эллиота. За эркерным окном первого этажа Люсия различила пустую софу, кофейный столик со стопкой подносов, ковер, на котором не было ни игрушек, ни журналов, ни сброшенной кем-то обуви, ни домашних шлепанцев — ничего, что позволило бы счесть дом все еще обитаемым. Стоявший в углу гостиной телевизор был выключен.

Люсия вошла в калитку, задвинула щеколду. Почувствовала, проходя мимо Дэвида, что он не спускает с нее глаз.

— Ты не передумала? — спросил Дэвид.

Она не ответила. Из почтового ящика торчал номер бесплатной газеты. На коврике под ящиком валялось несколько высыпавшихся из газеты рекламных листков. Люсия поискала кнопку звонка и не нашла. Она взглянула на Дэвида, снова повернулась к двери, постучала по одной из матовых стеклянных вставок костяшками.

— Так тебя никто не услышит, — сказал Дэвид.

Однако миг спустя до них донеслись звуки шагов. Кто-то спускался по лестнице и, похоже, спешил. Шаги завершились глухим ударом, затем на пару секунд наступила тишина. И наконец, звякнула дверная цепочка, щелкнул замок и дверь отошла от косяка — кто-то потянул ее на себя изнутри. А затем на уровне подвздошья Люсии показалось лицо девочки.

На Эллиот она не походила. Светлые — до того, что они выглядели обесцвеченными — волосы. Если у нее и были веснушки, то из тех, что проступают только под прямым солнечным светом. Глаза не дымчато-серые, как у Эллиота, а голубые. Разве что, чуть приплюснутым носом да встревоженными складками на лбу и походила она на брата. Однако сильнее всего напомнило Люсии Эллиота выражение лица девочки — настороженное, почти испуганное.

Впрочем, когда она заговорила, в голосе ее никаких следов застенчивости брата не обнаружилось.

— Да? — произнесла девочка.

— Здравствуй, — сказала Люсия. — Ты, наверное, София.

Девочка насупилась, перевела взгляд на Дэвида и насупилась еще сильнее.

— А вы кто?

— Это Дэвид. А я Люсия. Твой отец дома, милая? Мама?

— Вы репортеры?

Люсия покачала головой:

— Нет. Мы не репортеры.

Глаза девочки сузились:

— Тогда говорите пароль.

Люсия посмотрела на Дэвида. Дэвид посмотрел на Люсию.

— Пароль? — сказала Люсия. — Боюсь, пароль нам не известен. Ты не могла бы просто…

Дверь захлопнулась. Люсии осталось только смотреть на покрывавшую ее горчичного тона краску.

— Так, — сказал Дэвид. — И что теперь?

Люсия постояла немного и постучала снова, громче, чем в первый раз. И еще не успела опустить руку, как цепочка опять звякнула и дверь распахнулась. Прямо за ней стоял отец Эллиота. Дочь сидела на нижней ступеньке спускавшейся в прихожую лестницы, подперев подбородок ладонями и глядя на Люсию и Дэвида: на незваных гостей.

— Детектив-инспектор Мэй, — произнес Сэмсон. Дэвида он словно бы и не заметил. Люсия представила своего спутника, Сэмсон пожал ему руку — быстро, механически, без всякого интереса, — а затем сказал: — Входите. Приведи сюда маму, София. И убери свои вещи.

На одной из ступенек лежала обложкой вниз книга. София подхватила ее и затопала вверх по лестнице.

— Извините за такой прием, — пробормотал Сэмсон и повел рукой в сторону гостиной. Дэвид поблагодарил его. Люсия вошла первой.

— Присаживайтесь, — сказал Сэмсон, и они сели бок о бок на светло-зеленую софу, которую Люсия увидела через окно. Обивка мягко подалась под ней, и Люсия стала сдвигаться вперед, пока не оказалась на самом краешке софы, подобрав под нее ноги и сцепив на коленях ладони. Дэвид проделал то же самое.

— Прошу прощения за беспорядок, — сказал Сэмсон, хотя никакого беспорядка вокруг не наблюдалось. Люсия решила, что он говорит о коробках, стопкой громоздившихся в дальнем конце комнаты, у обеденного стола. Что в них, сказать было невозможно, однако из гостиной исчезли украшавшие ее безделушки. Осталась лишь мебель, несколько фотографий, засунутых между подушкой и подлокотником софы, рядом с Люсией, да сегодняшний номер «Таймс». Люсия вспомнила картину, увиденную в прошлый раз: стопки книг, одежду и обувь в прихожей, велосипед Софии, остатки завтрака на столе, — словом, все атрибуты семейного дома, силящегося как-то приноровиться к своим обитателям.

— Вы переезжаете? — спросила Люсия.

Сэмсон покачал головой:

— Просто прибираемся. Избавляемся от кое-каких вещей. Ненужных. Главным образом, детских. Вы не хотите чая? Или кофе?

Дэвид взглянул на Люсию. Теперь головой покачала она:

— Нет, спасибо.

Повисло молчание. Сэмсон постоял у двери, положив ладонь на дверную ручку. Потом взглянул на кресло напротив софы, и направился к нему неуверенной походкой малыша, только что научившегося ходить и все еще боящегося упасть. Дойдя до кресла, он опустился на подлокотник, коленями к двери.

Они ждали. Дэвид покашливал.

Когда в гостиную вошла мать Эллиота, Люсия и Дэвид встали. Фрэнсис Сэмсон выглядела, как и ее муж, измотанной. И недавно плакавшей. В одном из кулаков она сжимала платок. Волосы были расчесаны, но собраны сзади в неряшливый пучок. Она была в джинсах и рубашке навыпуск, скорее всего, мужниной.

Люсия шагнула к ней, однако мать Эллиота просто кивнула, отступила от нее и зашла за кресло. Сэмсон так и остался сидеть на подлокотнике. Стороннему наблюдателю они могли показаться скучающими гостями, а Люсия и Дэвид — смущенными хозяевами дома. София не показывалась, и все же Люсия не могла избавиться от ощущения, что девочка затаилась наверху лестницы.

— Спасибо, что приняли нас, — сказала Люсия. — Насколько я понимаю, вы оба сильно заняты.

К ее удивлению, Сэмсон рассмеялся. Горько, почти язвительно.

— Не так, чтобы сильно, инспектор. Если желаете знать правду, заняты мы недостаточно.

Жена положила ему на плечо ладонь.

— Пол, — сказала она.

Сэмсон не обернулся, ладонь сползла с плеча.

— Так что вам нужно, инспектор? Зачем вы пришли? Простите меня за резкость, но ваш визит… я бы назвал его несколько неожиданным.

Люсия кивнула.

— Это Дэвид Уэллс, — сказала она, глядя на жену Сэмсона. — Он адвокат. Очень хороший.

Дэвид что-то пробормотал. Поддернул одну из своих брючин, повертел пальцами запонку.

— Некоторое время назад фирма Дэвида участвовала в судебном разбирательстве по одному делу. Точнее, несколько лет назад. Оно было связано с ситуацией, отчасти похожей на вашу. С тем, что произошло с вашим сыном.

Сэмсон поерзал на подлокотнике. Но ничего не сказал.

— Был один мальчик, — продолжала Люсия, снова переведя взгляд на него. — У него возникли проблемы в школе, совсем как у Эллиота.

— У Эллиота не возникало проблем, инспектор. Его травили. Проблемы создавал не он. Ему их навязывали.

Люсия кивнула:

— Я, собственно, и хотела сказать, что этого мальчика тоже травили. Преследовали, совсем как вашего сына. Хоть и по-другому. Иными средствами. Однако он страдал.

— Весьма печально, инспектор. Но клоните-то вы к чему?

— Прошу вас, называйте меня Люсией. Мой визит к вам нельзя назвать официальным.

— Ну хорошо, Люсия. Так к чему вы клоните?

— Возможно, будет лучше, если это вам объяснит Дэвид.

Дэвид кашлянул, слегка проехался ступней по полу.

— Должен сразу сказать, — начал он, — что я к этому делу отношения не имел. Это было еще до меня. До того, как я начал работать в фирме «Блэйк, Генри и Лорн». Однако о деле я слышал. А после того, как мне позвонила Люсия, кое-что о нем почитал. И сейчас знаю его довольно хорошо.

Сэмсон нахмурился. Его жена тоже.

— Коротко говоря, произошло следующее, — продолжал Дэвид. — Этому мальчику, Лео Мартину, шестнадцать лет, он сдает выпускные экзамены и около половины из них проваливает. Чего никто не ожидал, потому что мальчик он умный. Очень умный, настолько, что мог получить одни пятерки, а то и с плюсом. Родители негодуют, обвиняют во всем экзаменационную комиссию, поднимается шум и после того, как родители и школа начинают копать глубже, выясняется, что причина, по которой Лео провалил экзамены, не оправдав ожидания родителей, состояла в том, что все то время, которое, как они полагали, их сын проводил в школьной библиотеке, готовясь к экзаменам, он, на самом-то деле, писал контрольные работы для компании детей, бывших на год младше его. Младше-то младше, но сильнее Лео. В течение какого-то времени эти мерзавцы мучили его, терроризировали, осыпали угрозами. Угрожали они и сестре Лео, которой было лет десять-одиннадцать, в общем, его младшей сестре, и добиться того, чтобы они оставили ее в покое, он мог, лишь став их шестеркой. Ну вы понимаете, ему приходилось совершать по их приказам всякие хулиганские выходки, воровать то, что они велели украсть, сносить их побои и выполнять за них домашние задания, с которыми сами они не справлялись.

Взгляд Сэмсона сместился к прихожей — в поисках дочери, решила Люсия. Дэвид, заметив это, помолчал.

— Мне следовало сказать: предположительно. Я говорю все это со слов родителей. Цитирую их показания на процессе. Потому что они обратились в суд. Предъявили школе иск.

— Зачем?

Дэвид повернулся к матери Эллиота:

— Простите?

— Я спросила: зачем? Зачем они стали судиться со школой? Если уж судиться, то с родителями тех детей.

— Их аргументы — аргументы моей фирмы — состояли в том, что школа обязана защищать детей, которые отданы под ее опеку. Издевательства над мальчиком происходили, по большей части, на территории школы, во время уроков, когда школа, по сути дела, принимала на себя роль родителей, и должна была следить за поведением и благополучием своих учеников. Наша позиция была такова: что могли сделать родители тех детей, даже если они знали о происходившем? Они же при этом не присутствовали.

Мать Эллиота покачала головой:

— Не согласна. Ответственность лежит на родителях. Родители всегда отвечают за своих детей.

— Я думаю, — сказала Люсия, — что доводы фирмы Дэвида основывались на положении, согласно которому на школу возложена обязанность блюсти интересы ее учеников. Если любая компания имеет обязанности перед своими сотрудниками и клиентами, то школа тем более, ведь ей доверены дети.

Мать Эллиота не ответила. Лишь сжала губы, опустила взгляд на свои руки и пропихнула пальцем внутрь, под костяшки, торчавший из кулака уголок платочка.

— Верно, — подтвердил Дэвид. — Совершенно верно. Именно это мы и говорили. Школа проявила нерадивость. Небрежность. Своим бездействием она внесла непосредственный вклад в телесные и душевные страдания Лео Мартина, которые и стали причиной его необъяснимого провала на экзаменах. Каковой, о чем можно и не упоминать, осязаемым образом сказался на его дальнейших заработках.

— То есть речь шла о деньгах? — сказала мать Эллиота. — Родители этого мальчика хотели получить деньги?

Дэвид взглянул ей в глаза.

— Да, — сказал он. — В конечном счете.

— В этом деле, — добавила Люсия. — В этом деле речь шла о деньгах.

— А в нашем? — спросил отец Эллиота. — О чем она может идти в нашем? Я так понимаю, что вы явились сюда, чтобы уговорить нас обратиться в суд. Вы хотите получить на руки дело. А вы, — он гневно взглянул на Люсию, — заработать на нем комиссионные, так?

— Минутку, минутку… — начал было Дэвид, однако Люсия, ответив Сэмсону взглядом не менее гневным, опустила на руку Дэвида ладонь.

— Мы пришли к вам не по этой причине, мистер Сэмсон. Даю вам слово.

— Но вы же только что сказали…

— Я сказала, что в деле Лео Мартина деньги, действительно, играли определенную роль. Однако главное его значение — и именно поэтому мы вам о нем рассказали, — в том, что оно создало прецедент.

Сэмсон все покачивал и покачивал головой.

— Нет, я вам не верю. О чем еще может идти здесь речь, если не о деньгах?

Люсия вздохнула.

— О школе, — сказала она. — О школе, которая вовсе не так неповинна, как вы полагаете. Не неповинна, точка. Издевательства над людьми приняли в ней повальный характер. И не только над учениками. А школа закрывала на это глаза. Отводила их в сторону, как от непристойной надписи на стене.

Люсия склонилась вперед. Колени ее прижались к кофейному столику.

— Вы сами сказали мне это, мистер Сэмсон. Школа готовилась к переходу на частное финансирование. И что, по-вашему, произошло бы с этим финансированием, если бы вся правда вышла наружу?

— Вы ошибаетесь, — сказала мать Эллиота. — Школа была к нам очень добра. Поддержала нас. Прислала нам цветы. А директор даже с письмом к нам обратился.

Люсия поняла, что Фрэнсис Сэмсон вот-вот расплачется. Она уже держала наготове платок.

— И как же София? — продолжала она. — София должна пойти туда в сентябре следующего года. Какими мы окажемся родителями, если поставим возможность получить со школы деньги выше образования нашей дочери?

— Верно, — поддержал ее муж. — Совершенно верно. А вы?

Он повернулся к Дэвиду.

— Вам-то это зачем? Вы же адвокат, так? Ради чего вы пришли сюда, если не ради получения ваших двадцати процентов?

Дэвид выпрямил спину:

— Я пришел сюда потому, что меня попросила об этом Люсия. И могу уйти. Если вы этого хотите. Поверьте, у меня есть, на что потратить время.

Он встал. Люсия тоже.

— Прошу тебя, Дэвид, сядь, — сказала она. — Мистер Сэмсон, миссис Сэмсон: идея принадлежала мне, не Дэвиду. Он лишь оказывает мне услугу. И ничего на этом выгадывать не собирается.

Отец Эллиота скорчил презрительную гримасу.

— Моя фирма даже не знает, что я здесь, — сказал оставшийся стоять Дэвид. — Возможно, она и не захочет участвовать в этом. Я не знаю. Если вы решите действовать, мне придется поговорить с коллегами. Не исключено, что фирма сочтет общественный резонанс полезным для себя. Принимать сторону жертвы — это всегда хорошо. Даже если проигрываешь дело.

Люсия потупилась. Она поняла, что увидеть реакцию Сэмсонов на последние слова Дэвида ей будет не по силам.

— Проигрываешь? — переспросил отец Эллиота. — Вы хотите сказать, что выиграть дело нам не удастся? Даже если мы согласимся обратиться в суд, мы все равно проиграем дело?

— Выигрыш маловероятен, — признала Люсия.

— Боюсь, вы почти наверняка проиграете, — прибавил Дэвид.

Люсия подняла голову.

— Да сядь же ты, Дэвид, ради всего святого, сядь.

Она взглянула на отца Эллиота. Тот улыбался, как человек, не верящий своим ушам.

— Значит, тот мальчик, — произнес он, — мальчик, родители которого обратились в суд. Он проиграл дело. Он проиграл, а школа выиграла.

Дэвид, наконец, сел — на самый краешек софы, рискуя соскользнуть с него. Несколько мгновений он вглядывался в Сэмсона, потом кивнул.

— То есть, присяжные…

— Судья.

— Хорошо, судья. Кто угодно. Судья согласился с нами. Сказал то же, что только что говорили мы.

Дэвид не ответил. Просто взглянул на Люсию, предоставляя ей вести разговор дальше.

— Все было не так просто, — сказала Люсия. — На слушании дела всплыли некоторые обстоятельства. Касавшиеся не мальчика и не школы — там, насколько нам известно, все происходило именно так, как рассказал Дэвид. А вот родители. С ними возникли осложнения. Они прожили какое-то время в Штатах и вернулись оттуда с некоторой… Ну, со склонностью к…

— Им просто нравилось судиться, — сказал Дэвид. — И это плохо отразилось на деле.

— Так какой же нам-то смысл обращаться в суд? Брать на себя лишние хлопоты? Я и жена, наша семья, мы пытаемся жить дальше, — Люсия увидела, как его взгляд скользнул по стопке коробок, как затвердело его лицо. — Стараемся. Так? Изо всех сил. Так зачем же нам рисковать и тем, что у нас осталось?

— Мистер Сэмсон, — ответила Люсия, — мне бы и в голову не пришло просить вас поставить под угрозу благополучие вашей семьи. Я прошу как раз о противоположном. Я прошу вас защитить вашу дочь, друзей вашей дочери. Прошу поднять такой шум, что школа вынуждена будет принять хоть какие-то меры. Она должна осознать свою ответственность и сделать так, чтобы случившееся с Элиотом больше ни с одним ребенком не случилось.

Теперь встал Сэмсон.

— Послушайте меня, инспектор. Мы уже говорили об этом, но, похоже, вы нуждаетесь в повторении. В том, что произошло с Эллиотом, произошло с нашим сыном, никакой вины школы нет. Что она, черт побери, могла сделать? Если вас имеется какой-то план, позволяющий наказать идиотов — скотов, — которые несут ответственность за смерть Эллиота, тогда я, может быть, и соглашусь вас выслушать. Если же плана у вас нет, если это лучшее, что вы можете нам предложить, тогда, как бы это сказать? — тогда мне придется указать вам и вашему другу на дверь.

Сэмсон подступил к ней вплотную. Мужчиной он был не из крупных, но над сидевшей на софе Люсией прямо-таки навис. Однако она не шелохнулась.

— Напомните мне, мистер Сэмсон, — попросила она, — почему после нападения на Эллиота ничего предпринято не было? Почему мальчики, которые избили его, — которые искусали его и изрезали, — почему им позволили гулять на свободе?

— Потому что никто ничего не видел, инспектор. Никто не видел, как они это сделали. Вы же сами нам это и сказали, помните? Вы и ваши коллеги.

— Верно. Это мы вам и сказали. Мы опросили всех, кого только смогли, и все говорили одно и то же. Друзья Эллиота. Учителя Эллиота. Даже директор его школы. Все они говорили, что никто ничего не видел.

Люсия сунула руку в сумку, стоявшую у ее ног.

— Что такое? — спросил Сэмсон. — Что у вас там? Магнитофон? Вы что, записывали наш разговор?

Люсия поставила магнитофон на кофейный столик.

— Вы просто послушайте, — сказала она. — Прошу вас.

Сэмсон заколебался. Повернулся к жене, та пожала плечами. Люсия ждала, и когда он снова опустился на подлокотник кресла, нажала на кнопку воспроизведения.

Повторить что? С какого места? А, про то, что он сказал? Я их видел. Что-то в этом роде. Он сказал, я их видел, а они видели меня.

Но, правда же, инспектор, все сводилось просто-напросто к тому, что Сэмюэл он и есть Сэмюэл, я так директору и сказала. У директора из-за него просто руки опускались. Преподаватели истории, ворчал он, и это правда — с преподавателями истории нам вечно не везло. С Амелией Эванс, например. Она вела у нас историю до Сэмюэла. И боже ты мой. Это было ужас что такое. Она пришла к нам из классической школы. Из классической школы для девочек. Сказала директору, что хочет испытать свои силы. Именно так и сказала. Я сидела прямо вот тут, ну, может, чуть ближе к двери, и слышала, как она произнесла эти слова. Ну что же. Как раз испытание сил дети ей и устроили. И нервный срыв заодно. А до Амелии был Колин Томас, за которым, как потом выяснилось, числилась пара арестов, то есть его к детям и на пушечный выстрел подпускать было нельзя, а перед ним Эрика. Эрика, фамилии не помню, довольно милая девушка, то есть, это я так думала — до тех пор, пока она просто взяла, да и перестала приходить в школу. Не позвонила, письма не прислала, мы о ней с тех пор вообще ничего не слышали. Ну и, конечно, Сэмюэл.

Он был слишком вежливым, вот в чем беда. Теперь-то, после того, что он натворил, это звучит смешно, однако я с самого начала поняла: нас ожидают неприятности, мы с ним еще наплачемся.

Нет, ну не такие, конечно. Такого же никто предвидеть не мог, верно? Вот я сижу сейчас здесь, разговариваю с вами о том, что случилось, и знаю, что это сделал Сэмюэл, что сто человек говорят: это сделал он, они видели, как он это сделал, — а все равно не могу в это поверить. Наверное, это одна из тех вещей, в которые не поверишь, пока не увидишь собственными глазами. А я не видела. И слава Богу. Слава Богу, что не видела, потому что не знаю, что бы я тогда натворила. Не знаю, как бы это на меня подействовало. Я и так уж в последнее время плохо сплю. Это все работа. У меня здесь такая нагрузка. И мне просто трудно от нее отключиться. Я, конечно, принимаю таблетки, которые мне Джессика принесла. Джессика это моя средняя и самая умненькая — не такая уж и красавица, красавица у нас Хлоя, младшенькая, — но самая умная. Ну, я не хочу показаться неблагодарной, но таблетки она мне дала неправильные. Как это называется? Комплементарные. То есть, проку от них примерно столько же, сколько от золотой рыбки под наволочкой. Джессика, она в магазине натуральных продуктов работает. Это ее Кэти, старшая моя, туда устроила, и теперь она заместитель помощника управляющего. Замечательно, конечно. Но что она оттуда домой приносит! Какой ерундой меня пичкает! Я говорю ей, не трать ты на меня твой травяной «Нитол». Давай мне на ночь полтаблетки диазепама да хороший бокал чего-нибудь французского, вот и все.

Да, так значит, Сэмюэл. Мы же о нем говорили. Понимаете, он всегда был слишком вежливым. Не то что некоторые из наших. Из учителей. Знаете, посмотришь на примеры, которые получают в наше время дети, и совсем перестаешь удивляться тому, какими они теперь вырастают. Теренс, например, он такая дразнилка, я иногда поневоле смеюсь над его шуточками. Но некоторые его выражения. Нет, правда. И не один только Теренс. Викки ничем не лучше. И Кристина тоже. И Джордж. Джордж Рот. Человек он довольно приятный, я от него ни одного скверного слова не слышала, и все-таки я не уверена, что это правильно. Он же гомосексуалист, понимаете? Мне-то все равно. Живи и давай жить другим, я всегда так говорю. Но гомосексуалист, преподающий христианские ценности. Детям. Не знаю. Может, тут дело в моем воспитании. Может, я отстала от времени. Но мне это кажется неправильным.

В общем, мне было тревожно за Сэмюэла. Правда. Ну, не выглядел он подходящим для этой работы. Не был достаточно жестким. Я ведь многое слышу, инспектор. Не подслушиваю, конечно, однако на моем посту, при моей близости к директору — эмоциональной, само собой, но ведь и кабинет мой сами видите, где расположен, — мне не всегда легко не слышать то одно, то другое, даже если я изо всех сил стараюсь не слушать. А Сэмюэл — еще и месяца, как он к нам устроился, не прошло, — пришел к директору. Всего, что он говорил, я не расслышала. У директора голос такой внятный, властный голос, — как у диктора, я всегда ему это говорю, — а голос Сэмюэла доносился из-за двери так, точно он в рукав говорил. И все-таки, я услышала достаточно, чтобы понять — работа ему не дается. И чтобы задуматься, годится ли он в учителя.

И это случалось вовсе не один раз. Дошло до того, что мне приходилось придумывать всякие извинения, говорить Сэмюэлу, что у директора совещание, что он разговаривает по телефону, что его нет в кабинете, хотя он оттуда почти и не выходит. Я к тому, что он очень предан нашей школе. Совсем как я, понимаете? Мы вообще с ним очень похожи. Конечно, ничего он с этим поделать не может, но ему и вправду приходится много трудиться. Я ему так и говорю. Говорю, вы заслужили право на передышку, директор. Пусть кто-нибудь другой взвалит на себя хотя бы часть всей этой ответственности. А он говорит, не приставайте ко мне, не волнуйтесь по пустякам, — но если я не буду волноваться, тогда… Ну… Кто же тогда будет?

Конечно, директор чаще принимал Сэмюэла, чем не принимал, да и куда ему было деться? А Сэмюэл все жаловался, как ему трудно, как будто ждал, что директор возьмет, да и взмахнет какой-то волшебной палочкой. Хотя, если подумать, это происходило все больше в осенний терм, первый для Сэмюэла. Потом он директора донимать перестал. Понял, наверное, что с какими-то вещами должен справляться сам. Нет, по вызову директора он, конечно, приходил, — чтобы обсудить учебный план, расписание, результаты экзаменов и тому подобное. Ну, как любой другой учитель. Но в остальном, он в нашем уголке школы стал появляться редко. Держал все свое при себе. Потому-то я так и удивилась, когда увидела его здесь в понедельник утром, в понедельник перед стрельбой.

Я уже говорила, он был первым, кого я увидела. Директор даже еще и не появился. Я пришла первой, как всегда. Конечно, мне не платят за то, что я являюсь на работу так рано, но куда деваться, приходится, иначе бы я домой вообще бог знает когда возвращалась. Словом, Сэмюэл был уже здесь, ждал. Сидел прямо на полу, прислонившись спиной к моей двери, прижав колени к груди. А как увидел меня, вскочил на ноги. И говорит: мне нужно поговорить с директором. Ни тебе с добрым утром, ни здравствуйте, Джанет, хорошо ли провели выходные? Всего-навсего: мне нужно поговорить с директором. Ну, я и говорю, с добрым утром, Сэмюэл. Что вы здесь делаете в такую рань? А Сэмюэл: он у себя? Директор у себя? Я говорю, сейчас всего семь часов. А директор приходит в пятнадцать минут восьмого. Я скажу ему, что вы заходили, хорошо? Я же только-только пришла, мне нужно кучу документов разобрать, не могу я просто сидеть и болтать. В особенности с человеком вроде Сэмюэла, который, как я уже говорила, всегда был очень вежливым, однако в собеседники не очень годился. Не было у него нужного для этого гена.

А Сэмюэл смотрит на часы. Мрачнеет и озирается по сторонам, как будто боится, что, пока он не сводил с меня глаз, кто-то мог подкрасться к нему сзади. И говорит, я подожду. Здесь. Я говорю, вообще-то, Сэмюэл, у директора назначена на это утро целая куча дел, так что, думаю, вам лучше попозже зайти. А он просто сползает по стенке на пол. И ничего не больше не говорит. Просто сидит на полу, как в шестидесятых люди на тротуарах сидели.

Когда появляется директор, я уже сижу за моим столом. И он каждое утро проходит через мой кабинет, чтобы я выдала ему утреннюю почту, газету и чашку кофе. Он пьет черный, с одной неполной ложечкой сахара. Так что, услышав его шаги, я встаю и пытаюсь придумать, как объяснить ему, что я очень старалась избавиться от Сэмюэла, но он просто не пожелал уйти. Однако, смотрю я на дверь, а она не открывается. Я слышу, как они что-то говорят в коридоре и, вроде бы, одновременно, но стена, за которой коридор, толще, чем внутренняя, так что я ни слова разобрать не могу. А потом они вдруг оказываются в кабинете директора, вон за той дверью, а эта стена тонкая, просто перегородка и все.

Я их видел. Вот тогда он это и сказал. Я их видел, а они видели меня. Голос у него не такой, как обычно, совсем не приглушенный, поэтому я понимаю, что он здорово завелся. Я стою здесь с директорским кофе в руках, глаза вытаращила, пытаюсь понять, постучать мне в его дверь или пусть они там разговаривают. И решаю — пусть разговаривают.

Кого? — спрашивает директор. Кого вы видели? И успокойтесь вы ради бога.

Вы должны помочь мне, говорит Сэмюэл. Сделайте что-нибудь. Они придут за мной, я знаю, придут.

Бедный директор, я просто кожей чувствую, что он теряет терпение. О чем вы говорите? спрашивает он. Кого вы видели?

Кого? — говорит Сэмюэл. Вы знаете, кого. Донована. Гидеона. Эту парочку и их приятелей.

Донован Стенли, инспектор. Один из убитых потом мальчиков. Донован и его ближайший друг Гидеон. Большие проказники, оба. Глупые, как правило, обычные мальчишеские проделки, ничего такого, чтобы Сэмюэлу стоило так уж волноваться. Я о том, что подобные разговоры происходили между директором и Сэмюэлом уже много раз. Именно такие. Я-то думала, что Сэмюэл сумел стать хозяином положения, но, видать, не сумел. Ему это оказалось не по силам, вот что я тогда поняла. Работа в школе — она не так легка, как думают многие.

У меня нет на это времени, мистер Зайковски, говорит директор, и говорит правду, могу поручиться. Понимаете, на то утро было назначено важное заседание. С членами правления и специально приглашенными людьми. Очень, очень важное для будущего школы. Директор сильно волновался. Таким взволнованным я его даже и не видела никогда. Поэтому то, что он указал Сэмюэлу на дверь, было более чем разумно.

Сэмюэл говорит, прошу вас, директор. Прошу вас.

Мистер Зайковски, говорит директор. Возьмите себя в руки. Вы не можете появляться перед детьми в таком виде. Вы учитель, друг мой. Вы должны подавать им пример.

После этого директор, судя по звукам, подходит к моей двери, а Сэмюэл, Сэмюэл просто стоит, переминаясь с ноги на ногу, перед его столом. На какое-то время наступает тишина, ни один их ничего не говорит. А потом снова директор, он говорит, мистер Зайковски, я действительно очень спешу. Сэмюэл не отвечает. Ничего не говорит, во всяком случае, я ничего не слышу. Уходит, наверное. Как он уходит, я тоже не слышу, но, думаю, уходит, потому что до меня доносится стук двери, потом опять тишина, а потом директор входит в мой кабинет.

Вот и все. Наверное, вам это не очень поможет, думаю, нет, но это все, что я знаю. И больше я Сэмюэла не видела.

Хотя нет. Погодите. Я же видела его еще раз. Конечно, видела, попозже. Как глупо. Я нашла его и отправила домой. Меня об этом директор попросил, понимаете? После приезда полицейских. Вернее, после их отъезда, после того, как они рассказали нам про Эллиота Сэмсона.

Эллиот, он у нас первый год учился. На него напали, инспектор. И, говорят, очень сильно побили. Это произошло в пятницу, после уроков, но мы ничего не знали до утра понедельника. Ваши коллеги появились здесь около десяти. Фамилия одного была Прайс. Как звали другого, я не расслышала. Вот тогда они директору все и рассказали. Тогда мы с ним обо всем и узнали. Это было уже после его разговора с Сэмюэлом, но еще до заседания правления, хотя заседание все равно пришлось потом перенести на другой день.

Мы с директором были в моем кабинете. Полицейские, как я говорила, только что ушли. Наверное, мы оба были немного потрясены. Я к тому, что лицо у директора стало смертельно бледное. И я говорю директору, какой ужас. Ведь действительно так. Ужас, просто ужас. А директор кивает, молчит, и мы оба смотрим на дверь.

Потом он говорит, Джанет. Вы ничего больше от Сэмюэла не слышали?

Я говорю, нет, директор, ничего. Кроме тех, первых слов.

А он смотрит на меня. Говорит, первых слов? Вы хотите сказать, что слышали наш утренний разговор? И глядит на меня так, точно я бог весть что натворила, но я же не могла его не услышать, правда? Я стою перед ним и не знаю, что сказать, и говорю, нет, вернее, да, здесь очень тонкие стены. А он так, знаете, мрачнеет. Говорит, и что же вы слышали? Какие из этого сделали выводы?

Я отвечаю, выводы, директор? Какие я могла сделать выводы? Это же Сэмюэл. А Сэмюэл, он и есть Сэмюэл.

И директор говорит, да. Хорошо. Вот именно. И все же, говорит он, и задумывается. А потом: Джанет. Окажите мне услугу, ладно?

Конечно, директор. Какую?

Он говорит, отошлите Сэмюэла домой.

Я переспрашиваю, домой, директор, а он — да, говорит, домой. Давайте-ка подумаем, говорит. До ленча осталось всего ничего. Сэмюэл должен сейчас находиться в новом крыле, в третьем или в четвертом кабинете. Скажите ему, что на сегодня он свободен. После полудня вернутся полицейские, попытаются выяснить, как все случилось с Эллиотом. Они хотят поговорить с детьми. И с нашим персоналом. Не думаю, что Сэмюэлу стоит беседовать с ними. Не в том он сейчас состоянии.

Я говорю, конечно, директор. По-моему, вы правы.

Хорошо, говорит он. Хорошо. Да, и вот еще что, Джанет.

Да, директор?

Что вы сказали членам правления? Вы перенесли заседание?

Я сказала им, что произошло кое-что непредвиденное. Сказала, что ожидаю ваших распоряжений.

Постарайтесь перенести все на завтрашнее утро. Извинитесь перед ними от меня, расскажите о случившемся, но дайте ясно понять, что нападение произошло за пределами школы. Мне не хочется, чтобы они забеспокоились. Не стоит их расстраивать.

Да, директор. Я займусь этим немедленно, директор.

После того, как закончите с Сэмюэлом, говорит он.

Да, после того, как закончу с Сэмюэлом.

И еще, говорит он. Думаю, нам следует устроить общее собрание. Лучше всего, в среду. С утра. На нем должны присутствовать все ученики. И все учителя. Без исключения, Джанет.

И я говорю, хорошо, директор. Что-нибудь еще, директор?

Ну, больше у него распоряжений не было, и я пошла искать Сэмюэла. Он, как и сказал директор, был в третьем кабинете. Впрочем, я его и без указаний директора нашла бы, потому что творилось в этом кабинете бог знает что. Новое крыло — мы называем его новым, хотя оно давно уже не новое, его лет десять назад построили, самое малое — так вот, новое крыло — это северный конец нашего здания, но я услышала класс Сэмюэла еще из столовой. Он вел занятия в первом классе. Я сказала «вел занятия», хотя, по-моему, ничего он не вел. Просто сидел за столом. Сидел, упираясь в стол локтями и прикрыв ладонью голову. А дети творили, что хотели: большинство просто болтало, но двое бегали по классу, а одна девочка даже высовывалась, забравшись на стул, из окна, того и гляди вывалится. Наверное, мне нужно было вмешаться, но я не стала. Просто постояла в коридоре, дожидаясь звонка.

Через пару минут он зазвенел, и еще не отзвенел, а дети уже вылетели из класса. Похоже, гвалт, который они подняли, пробудил Сэмюэла от его дневного сна, потому что он медленно поднялся на ноги. Я ждала его у двери.

Я улыбнулась ему, но он мне не улыбнулся. Мог и просто мимо пройти, если бы я не произнесла его имя.

Джанет, говорит он. Что вам нужно?

Ну разве так с людьми разговаривают? Да еще и с коллегами — никак я от него такого не ожидала. И боюсь, была с ним немного резка. Говорю ему, директор велел вам идти домой. Отдохнуть. Сказал, что после полудня можете не возвращаться, да и завтра, я думаю, тоже.

И все? — спрашивает Сэмюэл и поворачивается, чтобы уйти.

Я говорю, да. Я немного ошарашена. И говорю, да, потом говорю, нет. Я же забыла сказать ему про собрание. Ну и говорю, вы должны быть здесь в среду утром. Директор собирается выступить перед учениками, поговорить о том, что произошло с Элиотом Сэмсоном. А Сэмюэл, хоть он и не мог знать, о чем я говорю, никаких объяснений ждать не стал. Просто ушел. Взглянул на меня, прямо в глаза взглянул, и ушел. И больше, инспектор, я его не видела. Это был самый последний раз, когда я его видела. Не думаю, что я вам сильно помогла, но что еще рассказать, не знаю. Я увидела Сэмюэла утром, он был чем-то расстроен, а чем, я не знаю. Поведение его было необычным, но не таким уж и необычным — для Сэмюэла. Потом появились полицейские, рассказали нам про Эллиота, это был ужас, конечно, просто кошмар. Хотя он уже поправляется, так мне сказали. Он все еще в больнице, но поправляется — хотя бы одна хорошая новость. Да, так вот, приехали полицейские, а после мы с директором поговорили и решили, что Сэмюэла лучше всего отправить домой. Ну, я отыскала его и отправила. Вот и все. Это все. То есть, может, и было что-то еще, но я ничего не припоминаю. Если бы вспомнила, то, конечно, рассказала бы вам. Я ведь женщина разговорчивая, инспектор. Люблю поболтать. Вы, наверное, и сами это заметили. Многим меня останавливать приходится. А это, особенно если я разойдусь, не всегда просто, вот многим и приходится останавливать, чтобы я особо не заговаривалась.

Этот день был самым жарким. За всю историю, уверяли газетные заголовки. А ниже, мелким шрифтом: за всю историю наблюдений. Жара словно поднималась по горному склону, думала Люсия, и наконец, достигла вершины. Хотя самой ей казалось, что сегодня не жарче, чем вчера, чем в любой из дней, миновавших с тех пор, как на город обрушились массы знойного воздуха.

Люсия вошла в вестибюль, покивала тем, кто сидел в нем за столами. Пока она ждала лифта, подкатил свою тележку уборщик, и когда двери лифта, содрогаясь, открылись, Люсия пропустила его вперед, а сама втиснулась следом. Нажала на третью кнопку. Уборщик нажал на шестую. Двери сомкнулись, взвыл мотор, трос заныл, напрягаясь, чтобы потянуть лифт наверх. Люсия смотрела, не отрываясь, на свое кривое отражение в полированной, щербатой латуни дверей, бедро ее прижималось к ручке тележки, аромат, поднимавшийся из стоявшего на тележке кофейника, казалось, делал воздух еще более душным и влажным.

В офисе собралась сегодня вся честная компания. Гарри, Уолтер, а рядом с ним — двое его оболтусов. Похоже, судебных слушаний сегодня не было. Не было ни подозреваемых, чтобы их допрашивать, ни преступлений, чтобы их раскрывать. Люсия поймала взгляд Гарри, быстро улыбнулась ему. Она пересекла офис и остановилась перед дверью Коула. Дверь была закрыта, Люсия стукнула в нее, подождала. Заправила за ухо выбившуюся прядь волос. Вздохнула.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

Люсия снова взглянула на Гарри и, повернув дверную ручку вниз, вошла в кабинет.

— Люсия, — сказал Коул. Он уже полупривстал из-за стола, упираясь ладонями в столешницу. И улыбался. Этого Люсия не ожидала.

— Шеф, — произнесла она и закрыла за собой дверь.

— Входите. Садитесь. Кофе? Нет, кофе вы пить не станете. Слишком жарко. Воды?

— Спасибо, — ответила Люсия. — Мне ничего не нужно.

Она перешла кабинет и опустилась в указанное Коулом кресло. Он тоже сел. Продолжая улыбаться.

— Разговор у нас будет не формальный, — сообщил он. — Не официальный.

— Да. Я понимаю. Но прежде, чем вы что-либо скажете…

Коул поднял перед собой ладонь:

— Мне нужна кое-какая помощь, Люсия. Ваша помощь.

— Шеф…

— Прошу вас, Люсия. Дайте мне договорить.

Люсия умолкла. Коул откинулся на спинку кресла. Понес было ладонь к верхней губе, но, заметив устремленный на нее взгляд Люсии, не донес.

— Зубная паста, — сказал он. — Ничего она не помогает. Жжет, если хотите знать, адски.

Люсия чуть сдвинулась в кресле. Обшивка — пластиковая, жесткая, — кусала кожу с испода ее колен. А вся остальная ее кожа казалась Люсии липкой, изголодавшейся по воздуху.

— Извините, — сказала она. — Просто я где-то прочитала об этом. Не стоило мне о ней упоминать.

Коул отмахнулся от этих слов. Потом наклонился вперед, сцепил ладони и уперся локтями в стол.

— Мистер Тревис, — сказал он. — Директор школы. Он получил письмо.

Вообще говоря, Люсия не собиралась позволить этому разговору зайти так далеко. Однако теперь, когда это произошло, ей стало любопытно, до чего еще он может дойти.

— Да, — подтвердила она. — Я знаю.

— И, предположительно, вы знаете также, о чем говорится в этом письме?

Люсия не отвела взгляд. Просто кивнула.

Главный инспектор всматривался в нее, постукивая пальцами по столешнице. Судя по его слегка вздувшейся щеке, язык занимался чем-то застрявшим между зубами.

— И это создает проблему, — сказал главный инспектор. — Вы, разумеется, понимаете, не так ли, что это создает проблему?

— Я сказала бы, что это проблема мистера Тревиса, главный инспектор. Ведь не ваша же?

Коул склонил голову набок.

— Разумеется, — согласился он. — Разумеется, это проблема мистера Тревиса. Однако я надеюсь, что мы с вами сможем найти способ устранить ее.

— Понятно, — сказала Люсия. — Поэтому я и здесь. То есть, вы думаете, что я пришла к вам именно по этой причине.

Коул не ответил. Лишь улыбнулся снова, словно припомнив вдруг, что улыбка уже успела сойти с его лица. Он встал, подошел к кулеру.

— Вы уверены, что ничего не хотите?

Люсия не ответила, Коул налил себе стакан воды и вернулся к столу. Но не сел.

— Судебное разбирательство, — сказал он. — Гражданский иск. Может, вы объясните мне, Люсия, чего вы рассчитываете этим добиться?

— Вопрос не ко мне, главный инспектор. В конце концов, не я же обратилась в суд.

Коул усмехнулся. Усмехнулся и тем в первый раз выдал владевшее им раздражение.

— Мне казалось, что с притворством мы покончили, инспектор. А вам нет?

Люсия встала.

— Я не уверена, шеф, что мы сможем чего-то достичь, продолжая этот разговор. Если вы не возражаете…

— Сядьте, инспектор, — велел Коул.

Люсия осталась стоять.

— Пожалуйста, — сказал Коул. — Сядьте, Люсия.

Люсия села. Скрестила на груди руки.

— Насколько я понимаю, у Сэмсонов имеются поводы для недовольства. И они, как мне представляется, пытаются выместить его единственным доступным для них способом.

— Нет, — возразила Люсия. — Это не…

Коул не дал ей договорить.

— Они вымещают его на школе, на директоре школы. Помолчите, Люсия. Просто минуточку помолчите. — Он опять улыбнулся. Правда, до глаз его улыбке добраться не удалось. — Это вполне понятно. Разумеется. Они же потеряли сына. Эллиота, верно? Его ведь так звали, я прав? Они потеряли сына, а наказания за это никто не понес. Как же им было не рассердиться?

— Да, они рассердились, — сказала Люсия, прилагая усилия к тому, чтобы голос ее не задрожал. — Разгневались. И не они одни.

— Это понятно, — повторил Коул. — И я сочувствую им. Мы все им сочувствуем. Даже мистер Тревис, как ни трудно вам в это поверить.

Люсия снова попыталась вставить слово. Коул ей этого не позволил.

— Но что, если мы сможем как-то договориться? Ведь, по сути дела, о чем идет речь? О возмездии. О мести. О расплате за то, что сделали с Эллиотом.

Он, наконец, предоставил Люсии возможность высказаться. И она обнаружила, что слова застревают у нее в горле.

— Договориться? — все-таки выдавила она. — Что значит «договориться»?

Коул пожал плечами. Потыкал пальцем в лежавшую на столе стопку бумаг, сбоку.

— Гидеон, так его зовут? Приятели Гидеона. Те, кто напал на Эллиота. Понятно, что с ними мы ничего уже сделать не сможем. Расследование завершено, дело закрыто. А мистер Тревис… Ну. В конце концов, это же его школа.

— Простите, главный инспектор, но я считала, что наша позиция… позиция директора школы… что ни одного свидетеля нападения не существовало. Разве не это сообщили Сэмсонам?

— Мы сейчас разговариваем откровенно, Люсия. Я полагал, что мы разговариваем откровенно.

Люсия покачала головой. И поймала себя на том, что улыбается, невольно.

— Этот суд, — произнес Коул, на сей раз тоном более резким. — Он же никому не нужен. Я знаю, вы не поладили с Тревисом, может быть, вы даже сможете погубить карьеру человека и преспокойно жить дальше, но как быть со школой? Что произойдет с другими ее учителями, с учениками?

— Вы не поняли главного. Совсем не поняли. Сэмсоны делают то, что делают, как раз для блага учителей и учеников.

— А полиция, Люсия? Как насчет полиции? Вы не подумали о том, что эта история затронет и нас? Не подумали, что и мы окажемся замешанными в нее? Ведь ваши друзья встанут в суде и заявят, что полиция подвела их. Что полиция не смогла защитить их сына. Думаете, это облегчит нам дальнейшую работу? Сделает жизнь в нашей стране более безопасной? Я вот так не думаю. Нет.

Люсия встала.

— Все, с меня хватит, — сказала она. — По-моему, я услышала более чем достаточно.

Она повернулась и шагнула к двери.

— Хорошо, Люсия. Хорошо.

Она оглянулась. Коул стоял, подняв обе руки, — но это было не столько признанием поражения, сколько предупреждением о больших неприятностях, которые навлекает на себя Люсия.

— Забудьте о школе, — сказал Коул. — Забудьте о Тревисе. Забудьте о ваших долбанных коллегах. Но что будет с вами? Что, по-вашему, случится с вами, если вы решите пойти этим путем?

— Я вам уже сказала. Решение приняла не я. Сэмсоны сами сделали выбор. Я лишь рассказала им о том, о чем никто другой рассказать не пожелал. О том, что они имели право знать.

— Вот именно, инспектор, вот именно. Вы уже временно отстранены от работы. Вы не подумали о том, как все это может отразиться на вашей карьере?

— На карьере, — эхом повторила Люсия. И снова повернулась лицом к Коулу. — Чуть не забыла. — Она достала из сумки конверт и протянула его своему боссу. — Это вам. Ради этого я сюда и пришла. Там всего пара строк, но вы, я думаю, обнаружите, что самые главные моменты они охватывают.

Коул нахмурился. Он принял от Люсии конверт, взглянул на одну его сторону, потом на другую, словно не понимая толком, что, собственно, держит в руках.

— Вы уходите из полиции?

— Ухожу.

— То есть, сдаетесь. Отказываетесь от борьбы.

— Называйте, как хотите. Эта работа оказалась не такой, какой я ее себе представляла.

— Чушь, Люсия. Идеалистическая чушь. А это, — он помахал конвертом, — вовсе не снимет вас с крючка.

Он швырнул заявление Люсии на стол. Конверт заскользил по столешнице и полетел на пол.

— Что вы наделали! — сказал Коул. — Что вы делаете! Вам могут предъявить обвинения. Уголовные обвинения. Вы использовали закрытую информацию, полученную при расследовании дела Зайковски, чтобы подстрекнуть родителей Эллиота Сэмсона к предъявлению гражданского иска школе. Это злоупотребление служебным положением, Люсия. Мистер Тревис имеет полное право пойти с жалобой в Комиссию по надзору за деятельностью полиции.

— Да пусть идет, куда хочет, — сказала Люсия. — Если хотите, могу назвать ему еще пару мест.

— Ради всего святого, Люсия! У вас же нет никаких шансов выиграть это дело!

Она пожала плечами.

— Я уже говорила — в суд обратилась не я. Полагаю, однако, что выигрыш дела не самое главное. В случаях, подобных этому, в счет идет не решение суда.

— Но тогда какой же в этом смысл? Какой, черт побери, смысл?

— Вы помните Сэмюэла Зайковски, шеф? Его не судили, но осудили. И это Тревис позволил осудить его. А существует еще Лео Мартин. Назовите мистеру Тревису это имя, Лео Мартин, и посмотрите, какого цвета станет у него лицо.

— Лео Мартин? Какой еще, к дьяволу, Лео Мартин?

— Есть такой мальчик. Еще один мальчик, проигравший дело в суде. Однако спор со школой он выиграл. Об этом позаботилась пресса.

Коул презрительно сморщился.

— Вы говорите загадками, Люсия. И сами топите себя в куче дерьма, вот что вы делаете.

— Скажите мне, шеф, почему мы вообще ведем этот разговор? Если значение имеет только победа в суде, почему бы просто не дать Сэмсонам проиграть? — Она подступила на шаг к столу Коула. — Вы не хуже моего знаете: даже проиграв, они добьются того, чего решили добиться. Потому что мистеру Тревису спрятаться будет уже некуда. Использовать, как прикрытие, своих влиятельных друзей, он больше не сможет. Ни вы, ни ваше начальство, ни кто-либо другой из тех, кто стоит сейчас на стороне директора, ничем помочь ему не смогут. Не исключено, что и вы попадете в ту же западню, в какой уже оказался человек, которому вам, похоже, так не терпится помочь.

Коул покачал головой.

— Я сказал им, что вы человек разумный. Что с вами можно договориться и без угроз. Но вас еще ждут большие неприятности. Если ваши друзья будут упорствовать, с последствиями придется иметь дело вам. И я пальцем не шевельну, чтобы защитить вас.

— А я и не стану просить вас об этом. Мне такое даже в голову не придет.

— И, по-вашему, оно того стоит? Вы, вы лично, теряете так много и всего лишь ради одного-двух дюймов забытого всеми текста в самом низу девятой страницы — а стоят ли они того?

Люсия нагнулась, подняла с пола конверт. Положила его на стол Коула.

— Сэмюэл Зайковски, — сказала она. — Он убил Донована, а после выстрелил в сторону сцены. Он целил в Тревиса, шеф.

— Мне это безразлично, Люсия. И Тревису тоже.

— Нет. Уверена, ему это не безразлично. Конечно, сейчас голова его занята другим. Но когда его отправят в отставку, у него будет масса времени для размышлений о том, что это значило.

Снаружи ее ждали. Делали вид, что не ждут, однако это показное отсутствие интереса говорило само за себя. Один только Гарри смотрел на дверь Коула, не таясь, и при появлении Люсии вопросительно поднял брови. Люсия ответила ему гримаской.

Она шла по офису, и головы одна за другой поднимались, лица поворачивались к ней. Так она и дошла бы до выхода на лестницу, если бы ее не остановил Гарри.

— Люсия, — сказал он. Ладонь Гарри, опустившаяся ей на плечо, заставила Люсию обернуться. — Я понимаю, сейчас, наверное, не самое лучшее время…

Она глянула поверх его плеча. Дверь Коула так и осталась закрытой, Уолтер сидел за своим столом, глядя на нее и Гарри с выражением, представлявшим собой нечто среднее между неверием и ликованием.

Роб и Чарли тоже смотрели на них, держа наготове похотливые ухмылки.

— Время не из лучших, Гарри.

— Нет, — согласился он. И оглянулся. — Конечно, нет. Но если ты сделала там то, ради чего, как я понимаю, пришла, то… Ну… Наверное, нам придется какое-то время не встречаться друг с другом.

Избранный Гарри оборот заставил ее улыбнуться.

— Ты это к чему? — спросила она.

— Я ни к чему. Ни к чему особенному. Просто хотел спросить тебя кое о чем, вот и все.

Теперь он говорил тише, однако все, кто находился в офисе, старательно вслушивались. И по-прежнему могли различить его слова.

— Хотел спросить, не согласишься ли ты выпить со мной? В пабе или еще где. Не сейчас, кончено. Когда-нибудь. Когда захочешь. Хотя нет, — поправил себя Гарри, — знаешь, все равно когда.

— Все равно? — эхом отозвалась Люсия.

Гарри потер пальцами лоб.

— Не все равно. Я не это хотел сказать. Я только… господи, Люсия. Ты меня все время сбиваешь. Я хотел сказать… — снова начал он, однако Люсия коснулась пальцами его руки.

— Я знаю, что ты хотел сказать, Гарри. И рада этому. И буду рада как-нибудь выпить с тобой. Знаешь, когда захочешь.

Гарри просиял.

— Здорово, — сказал он. — Так я тебе позвоню?

— Позвони, — сказала Люсия. И, еще раз улыбнувшись, повернулась к двери.

Ее остановили смачные хлопки ладонью о ладонь. Вялые аплодисменты Уолтера. Он ухмылялся, но смотрел, увидела Люсия, не на нее. Теперь его мишенью стал Гарри. Гарри, возвращавшийся, глядя в пол, к своему столу.

— Браво, Гарри, мой мальчик. Походит на то, что ты добился свидания. А мы-то все считали тебя малолетним засранцем.

Роб и Чарли загоготали. Уолтер взглянул на них, соорудил на физиономии озадаченное выражение.

— Хотя, если подумать, — сообщил он, — так ли уж важно, что птичка, которую ты заарканил, привыкла сама иметь и мужиков, и баб.

Гарри, проходивший мимо Уолтера, резко остановился.

— Следи за своими словами, Уолтер. Следи за своими гребанными словами.

Уолтер встал, Гарри неторопливо шагнул к нему.

— Что с тобой, Уолтер? — спросила Люсия, и двое мужчин повернулись на звук ее голоса. — Откуда все эти шуточки? Откуда маска, которую ты напялил?

Уолтер попытался что-то сказать, однако Люсия ему не позволила.

— Все это объясняется тем, что ты не любишь женщин? Так?

Она подходила к Уолтеру все ближе. Он припал спиной к стене.

— Смотря какие женщины, — сказал он и усмехнулся, но как-то неубедительно.

Люсия уже подошла к Уолтеру вплотную. И зашептала ему на ухо.

— Все объясняется тем, что ты не любишь женщин? — повторила она. — Или тем, что любишь вовсе не женщин?

Уолтер вжался в стену, попытался отодвинуться от Люсии, однако она удержала его.

— Потому что эта работа, она ведь тяжела для женщины. А уж для такого, как ты, она, должно быть, еще тяжелее, и намного.

Уолтеру все-таки удалось отползти по стене в сторону. Люсия отшагнула назад, уступая ему поле боя.

— Что она сказала? — спросил Чарли. — Эй, Уолтер. Что она сказала?

Уолтер неотрывно смотрел на Люсию. Ухмылка его обратилась в оскал.

— Ничего, — прорычал он. — Ничего она, на хер, не сказала.

Люсия повернулась к Гарри. Коснулась губами уголка его рта. И пока он соображал, что произошло, успела пересечь офис, направляясь к двери на лестницу. У двери Люсия обернулась и против собственной воли снова взглянула на Уолтера. Он смотрел на нее и лицо его выражало такую злобу, какую Люсия видела прежде лишь сквозь решетку тюремной камеры. А вот сама она никакой злобы уже не испытывала.

Благодарности

Прежде всего, спасибо моей любви, моей жене, Саре, и моей семье: маме, папе, Кате Мэтту, Галине, Екатерине, Сью, Лес, Кэйт, Найджу — ну и, разумеется, всей нашей многообещающей футбольной команде. Я благодарен также Сандре Хиггсон, Ричарду Маршу, Джейсону Скофилду, Кристи Лэнгтон, Кристиану Фрэнсису, Джону Льюису, Дэррилу Хобдену и Анне Саут за поддержку, наставления и советы. Ответственность за любые ошибки, прокравшиеся, несмотря на их помощь, в книгу, лежит исключительно на мне. И наконец, спасибо всем сотрудникам издательства «Пикадор» и литературного агентства Фелисити Браун, и в особенности, Марии Рейт и Кэролайн Вуд.

Примечания

1

Тревис Бикль — имя героя фильма Мартина Скорсезе «Таксист». (Здесь и далее — прим пер.).

2

Герой детективов шотландского писателя Йена Рэнкина.

3

«Железный человек» — серия соревнований по классическому триатлону, которые являются отборочными перед чемпионатом мира. Победитель соревнований получает титул Железного человека.

4

Известный английский футболист, нападающий, провел всю игровую карьеру в одном клубе, «Саутгемптоне», в 1990-е годы был одним из символов английского футбола, хотя в сборную Англии приглашался крайне редко.

5

Напротив (фр.).

Content

Саймон Лелич
Разрыв

Примечания