Жорж Сименон

Мегрэ и клошар

Глава первая

Инспектор Лапуэнт, вышагивавший рядом с Мегрэ на пути от набережной Орфевр до моста Мари[1], даже не заметил, что на какое-то мгновение его шеф приостановился. Длилось это всего несколько секунд, может, даже менее одной, но именно в этот миг комиссар ощутил себя помолодевшим, почувствовав себя, скажем, не старше своего спутника.

И причиной тому был сегодняшний дивный воздух — кристально-прозрачный, пахучий, вкусный. Точно такое же утро — да и было их в жизни немало! — он пережил ещё давно, будучи совсем молоденьким инспектором, когда едва назначенный служить в Уголовную полицию (парижане называли её тогда ещё «Сюртэ»[2]), он попал в Дорожно-патрульную службу и с утра до вечера утюжил улицы Парижа.

Сегодня на календаре было уже двадцать пятое марта, но только этим днем в Париж ворвалась настоящая весна, и разлившееся вокруг чудное сияние было тем примечательней, что ночью отшумела последняя гроза с далекими раскатами грома. И также впервые в этом сезоне Мегрэ не удосужился надеть так и оставшееся висеть в шкафу пальто, и сейчас шаловливый ветерок то и дело взбрыкивал полы его расстегнутого пиджака.

И это мимолетное видение прошлого побудило Мегрэ неосознанно перейти на свойственный ему в те давние годы шаг — ни медленный, но и не быстрый, не совсем тот, что отличает зеваку, всегда готового приостановиться, чтобы поглазеть на какое-нибудь мелкое уличное происшествие, но и не смахивающий на аллюр прохожего, устремленного к только ему ведомой цели.

Руки за спину, он остро поглядывал вокруг — направо, налево, вверх, фиксируя в памяти образы людей и предметов, на которые уже давно перестал обращать внимание.

Для столь короткого маршрута не было необходимости использовать одну из тех черных машин, что рядком выстроились во дворе здания Уголовной полиции, и они просто брели по набережным. Спугнули при этом голубей, вольготно чувствовавших себя на паперти перед Собором Парижской Богоматери, походя отметили и большой желтого цвета автобус с туристами, прибывшими из Кёльна.

По железному мостику они прошли на остров Сен-Луи, и в окне одного из домов комиссар углядел молоденькую горничную в форменном платье и белоснежном чепчике, казалось, сошедшую с подмосток какого-нибудь театра с Больших бульваров; чуть дальше подручный мясника в белом фартуке отпускал товар; из подъезда здания вынырнул почтальон.

Нынешним же утром дружно проклюнулись на деревьях почки, усеяв их нежно-зелеными крапинками.

— Вода в Сене все никак не спадет, — прорезался вдруг голос молчавшего до сего времени Лапуэнта.

Верно. Целый месяц нескончаемо дождило с редкими перерывами на несколько часов, и почти ежевечерне по телевидению показывали паводки на реках, города и деревни, на улицах которых бушевало половодье. Сену выжелтило мусором — всевозможными обломками, старыми ящиками, сорванными ветками деревьев.

Комиссар и инспектор неспешно проследовали по набережной Бурбонов до моста Мари, отметив, что вниз по течению к берегу была пришвартована сероватого окраса баржа с нарисованным на носу бело-красным треугольником значком фирмы «Компани Женераль». Именовалось судно «Ле Пуату», и подъемный кран, чье пыхтенье и скрежет смешивались с неясным городским гулом, разгружал заполненные песком трюмы.

Несколько выше моста, примерно метрах в пятидесяти от первой, причалила вторая самоходка.

Выглядела она почище, словно с утра её основательно надраили; на корме лениво трепыхался бельгийский флаг; у белого цвета каюты посапывал грудной ребенок, лежа в полотняной колыбели в виде гамака, а очень высокого роста, с тускло-светлыми волосами мужчина, стоявший на палубе, поглядывал в сторону набережной, словно чего-то ожидая.

На борту судна золочеными буквами высвечивалась надпись по-фламандски «Де Зварте Зваан»[3]. Ни Мегрэ, ни Лапуэнт, естественно, не имели понятия, что бы это могло значить.

Было десять часов без двух-трех минут. Полицейские уже добрались до набережной Селестэн и совсем было собрались спуститься по пандусу на нижний уровень, к воде, когда из подъехавшего туда же автомобиля вышли трое, громко хлопнув дверцами.

— Надо же! Прибыли одновременно.

Вторая группа также добиралась сюда из Дворца правосудия, только входившие в неё чиновники работали в той его, на вид более импозантной, части, где размещалась Магистратура[4]. Среди вновь прибывших был заместитель прокурора Паррэн, следователь Дантцигер и некий старичок из числа судебных секретарей, имя которого Мегрэ никак не мог запомнить, хотя и встречал этого человека сотни раз.

Прохожие, спешившие по своим делам, как и дети, игравшие на противоположном тротуаре, не подозревали, что присутствуют при выезде на место происшествия следственной бригады. И этим лучезарным утром он выглядел абсолютно буднично и уж никак не напоминал торжественное официальное действо. Прокурорский чин, вынув из кармана золотой портсигар, машинально предложил закурить Мегрэ, сжимавшему в зубах неизменную трубку.

— Ах да… Постоянно забываю.

Он было высоким изящным блондином холеного вида, и комиссар лишний раз подумал, что именно так обычно и выглядят сотрудники прокуратуры. Вот следователь Дантцигер отличался небольшим росточком, был похож на колобок и одет без претензий. Вообще среди лиц его категории встречаются самые разные люди. Так почему же прокурорские служаки — все, в большей или меньшей степени, — смотрелись скорее как сотрудники Кабинета министров, со свойственными тем образцом поведения, элегантностью, а нередко и спесью?

— Ну что, за дело, господа…

Они все вместе спустились по вымощенному булыжником склону к воде, недалеко от баржи.

— Та самая?

Мегрэ был осведомлен о случившемся не более, чем спутники. Узнал фактуру, прочтя краткую справку о ночных происшествиях, затем через полчаса его по телефону попросили войти в состав следственной бригады, направлявшейся на место событий.

Поручение никак не шло вразрез с его предпочтениями. Наоборот, благодаря ему комиссар вновь окунался в тот мир и в ту обстановку, в которые многократно попадал до этого. Пятеро служителей закона двинулись к самоходной барже, с борта которой на берег была переброшена доска; тем временем высокорослый сделал им навстречу несколько шагов.

— Дайте руку, — обратился он к Паррэну, возглавлявшему процессию. — Так будет надежнее, не так ли?

Он говорил по-французски с заметным акцентом. Так, слово «месье» в его устах звучало как у рыжего коверного в цирке — «моссье». К тому же, как выяснилось позже, любил завершать фразы вопросительными интонациями, особенно «не так ли?», «верно?» и т. п. Очень четко вылепленные черты лица, светлые глаза, крупные руки и манера двигаться напоминали велогонщиков его страны, когда у тех брали интервью после очередного этапа.

Шум от выгружавшего песок подъемного крана здесь был заметно сильнее.

— Вас зовут Жозеф Ван Хутте? — задал вопрос Мегрэ, предварительно взглянув на клочок бумаги.

— Да, Жеф Ван Хутте, моссье.

— Вы хозяин этого судна?

— Именно так, моссье, оно принадлежит мне. Кому же еще?

Из каюты тянуло запахами добротной кухни, а у подножья трапа, покрытого линолеумом в цветочек, сновала туда-сюда совсем ещё юная на вид особа.

Мегрэ показал на ребенка в колыбели.

— Это ваш сын?

— Не сын, моссье, дочка. Зовут Йоланда. По имени моей сестры, ставшей по этому поводу крестной…

В разговор испытал потребность вмешаться заместитель прокурора, сделавший при этом знак секретарю суда приступить к официальному протоколированию допроса.

— Расскажите, что тут произошло.

— Значит так! Я выудил его из воды, а коллега с другого судна мне помог в этом…

И он указал на «Пуату», где на корме, прислонившись спиной к штурвалу, стоял человек, глядевший в их сторону и словно дождавшийся, когда наступит его черед отвечать на вопросы.

Мимо них, не раз взревев сиреной, медленно последовал буксир, натужно вытягивая против течения четыре баржи. Всякий раз, когда те оказывались на уровне «Зварте Зваана», Жеф Ван Хутте поднимал в приветствии правую руку.

— Вам знаком утонувший?

— Я его ни разу до этого не видел…

— Как давно вы пришвартованы у этой набережной?

— Со вчерашнего вечера. Иду из Жемона с грузом шифера в Руан… Намеревался проскочить Париж и остановиться на ночь у шлюза в Сюрене… Заметил, что забарахлил мотор… Понимаете, мы, речники, не очень-то любим заночевывать в самом центре Парижа…

Вдали, под мостом, Мегрэ приметил двух или трех клошаров[5]; среди них выделялась женщина-толстуха, которую, сдавалось комиссару, он ранее где-то встречал.

— Как все произошло? Этот человек бросился в воду?

— Видите ли, я так не думаю, моссье. Если бы он сам сиганул в Сену, то, спрашивается, чего тут поделывали двое других, не так ли?

— В каком часу это случилось? Где вы находились? Изложите нам самым подробным образом, как все происходило вчера вечером. Вы причалили к набережной незадолго до наступления темноты?

— Верно.

— Заметили ли вы клошара под мостом?

— На такого рода вещи внимания обычно не обращаешь. Они почти всегда там обретаются, верно?

— Что вы делали потом?

— Отужинали, Хуберт, Аннеке и я…

— Кто такой Хуберт?

— Брат. Работаем вместе. Аннеке — моя жена. Ее имя Анна, но мы зовем её Аннеке…

— Далее?

— Мой родственник вырядился в свой лучший костюм и отправился на танцульки. Соответствует его возрасту, не правда ли?

— А сколько ему лет?

— Двадцать два.

— Он сейчас на борту?

— Пошел за продуктами. Вот-вот вернется.

— Что вы делали после ужина?

— Чинил мотор. Сразу же обнаружил, что подтекает масло, а поскольку собирался отплыть уже утром, то немедленно занялся ремонтом.

В ходе беседы он по очереди изучал их всех, метал, так сказать, молниеносные взгляды на каждого с недоверчивостью, присущей людям, не привыкшим иметь дело с правосудием.

— Когда вы закончили свою работу?

— Я не успел её завершить вчера. Пришлось доделывать сегодня утром.

— Где вы находились, когда услышали крики?

Моряк почесал в голове, поглядел на блиставшую чистотой палубу перед собой.

— Ну, до того я один раз вылезал из машинного отделения наверх, чтобы выкурить сигарету и посмотреть заснула ли Аннеке…

— В каком часу?

— Что-то около десяти… Точно не знаю…

— Она спала?

— Да, моссье. Малышка тоже. Бывает, что по ночам она плачет — у неё сейчас прорезаются зубки…

— После этого вы вернулись к своему мотору?

— Это уж точно…

— В каюте было темно?

— Конечно, моссье, ведь моя жена спала.

— На палубе тоже?

— Все верно.

— Идем далее?

— Ну а потом, спустя много времени, я услышал шум мотора, как если бы где-то неподалеку от судна шум мотора, как если бы где-то неподалеку от судна остановился автомобиль.

— Вы не пошли взглянуть на него?

— Нет, моссье. С какой стати мне пялиться на чью-то тачку?

— Продолжайте…

— Чуть позже, раздалось: «Плуф»…

— Как будто кто-то плюхнулся в Сену?

— Точно, моссье.

— Затем?

— Я поднялся по трапу, высунул голову из люка.

— И что увидели?

— Двое мужчин бежали к машине…

— То есть авто действительно стояло на берегу?

— Верно, моссье. Красного цвета. «Пежо-403».

— Достаточно ли было светло, чтобы разглядеть его.

— У парапета набережной горел уличный фонарь.

— И как выглядели эти двое?

— Один — небольшого роста, широкоплечий, в светлом плаще.

— А второй?

— Его я не так хорошо рассмотрел, поскольку он первым влетел в автомобиль. И тут же включил зажигание…

— Вы не запомнили номерной знак?

— Чего-чего?

— Ну, цифры, что наносятся на табличку автомобиля спереди и сзади.

— Заметил лишь две девятки и последнее число — семьдесят пять[6].

— Когда вы услышали крики?

— Как только машина тронулась с места…

— Иначе говоря, прошло некоторое время между моментом, когда что-то швырнули в воду, и криками этого человека? В противном случае вы услышали бы их раньше?

— Думаю, да, моссье. Ночью тут потише, чем сейчас.

— В каком часу это произошло?

— После полуночи.

— А не было ли кого в это время на мосту?

— Я туда не смотрел.

Наверху, у парапета набережной, остановилось несколько прохожих, заинтригованных сценой разговора группы людей на палубе речного судна. Мегрэ показалось, что и клошары приблизились к ним на несколько метров. Ну а подъемный кран продолжал исправно извлекать песок из трюмов «Пуату», загружая его в выстроившиеся в очередь грузовики.

— Громко он кричал?

— О да, моссье…

— А какого характера были эти звуки? Он звал на помощь?

— Он просто вопил… Потом ни звука… И снова…

— Ваши действия?

— Спрыгнул в лодку и отвязал ее…

— Вы смогли увидеть утопающего?

— Нет, моссье… Заметил его не сразу… Хозяин «Пуату», должно быть, тоже его услышал, потому что бежал вдоль борта, пытаясь что-то подцепить в воде багром…

— Продолжайте…

Было такое впечатление, что фламандец изо всех сил старается быть полезным — от усердия у него на лбу даже выступила испарина.

— «Там!.. Там!..» — кричал он.

— Кто?

— Хозяин «Пуату».

— И тогда наконец смогли разглядеть его?

— Только временами… Он то показывался на поверхности, то исчезал…

— Потому что тело погружался в воду?

— Да, моссье… Да и течение его сносило…

— Как и вашу лодку, полагаю?

— Ясное дело, моссье… Коллега также запрыгнул в нее…

— Тот, что с «Пуату»?

Жеф вздохнул, подумав, наверное, что его собеседники не отличались избытком сметливости. Лично ему дело представлялось совсем простым, и подобное, видимо, не раз случалось в его жизни.

— Итак, вдвоем вы вытащили его из воды?..

— Угу…

— В каком он находился состоянии?

— Глаза все ещё оставались открытыми, а в лодке его стало выворачивать наизнанку…

— Он ничего не сказал при этом?

— Нет, моссье.

— Казался ли спасенный испуганным?

— Ничуть, моссье.

— А как он выглядел?

— Да никак. А в конце концов и вовсе затих, только вода продолжала литься изо рта.

— Глаза так и не закрывались все это время?

— Именно так. Я подумал, что он отдал концы.

— И вы побежали за помощью?

— Нет, моссье. То был не я.

— Значит, ваш товарищ с «Пуату»?

— И не он. Кто-то окликнул нас с моста.

— То есть кто-то там стоял?

— Да, в тот момент. Еще спросил: не утопленник ли? Я подтвердил. А он проорал, что побежит сообщить в полицию.

— Он сделал это?

— Конечно, поскольку чуть позже прибыли на велосипедах два ажана[7].

— К тому времени уже шел дождь?

— Стало поливать и гром загремел, едва этого типа подняли на палубу.

— Вашего судна?

— Ага…

— Ваша жена проснулась?

— В каюте горел свет, и Аннеке, накинув пальто, смотрела на нас.

— Когда вы заметили кровь?

— Как только его положили возле штурвала. Она текла из трещины в голове.

— Откуда?

— Ну, из дырки… Уж не знаю, как вы это называете…

— Ажаны явились тут же?

— Почти.

— А что с тем прохожим, который их вызвал?

— Я его больше не видел.

— Вы не знаете, кто это был?

— Нет, моссье.

В столь великолепное, блистающее ярким светом весеннее утро требовалось приложить определенное усилие, чтобы восстановить сцену ночного кошмара, но Жеф Ван Хутте очень старался точно передать её, подыскивая слова, словно переводя их, одно за другим, с фламандского на французский.

— Вы, вероятно, знаете, что клошара, прежде чем скинуть в воду, стукнули по голове?

— Так сказал доктор. Один из прибывших полицейских тут же отправился за ним. Потом приехала «скорая». А когда раненого увезли, мне пришлось смывать с палубы большую лужу крови…

— На ваш взгляд, как все это произошло?

— Откуда мне-то знать, моссье?

— Но вы же рассказали ажанам, что…

— Я высказал лишь то, что думал на этот счет, не так ли?

— Повторите.

— Предполагаю, что он спал под мостом…

— Но до того вы его не видели?

— Просто не обращал внимания… Ведь под мостами всегда ночуют люди…

— Ладно. Итак, автомашина съехала вниз к воде по пандусу…

— Красного цвета… Уж в этом-то я уверен…

— Она остановилась недалеко от вашей баржи?

Утвердительно кивнув, фламандец рукой указал на место, где видел её.

— Мотор не заглушали?

На этот раз речник мотнул головой отрицательно.

— Но вы слышали чьи-то шаги?

— Верно, моссье.

— Шли двое?

— Я заметил двух типов, возвращавшихся к автомобилю…

— А как направлялись к мосту не видели?

— Я же работал внизу, в машинном отделении, не так ли?

— Получается, что эта пара субъектов, один из которых был одет в светлый плащ, вроде бы пристукнули спавшего клошара, а затем кинули его в Сену?

— Когда я вылез на палубу, тот был уже в воде…

— Медик считает, что при падении в воду клошар не мог бы так пораниться в голову. Как, впрочем, и при нечаянном ударе о бортик набережной…

Ван Хутте смотрел на представителей закона с видом человека, которого это никак не касается.

— Можем ли мы опросить вашу жену?

— Не возражаю против беседы с Аннеке. Только она ничего не поймет, так как говорит только по-фламандски.

Заместитель прокурора взглянул на Мегрэ, как бы интересуясь, нет ли у того вопросов к бельгийцу, но комиссар подал знак, что таковых не имеется. А если и да, то они будут заданы позднее, когда эти господа из магистратуры убудут восвояси.

— Когда мы сможем отчалить? — озаботился моряк.

— После того, как подпишите ваши показания. И при условии сообщить нам, куда направляетесь.

— Так в Руан же…

— Надо держать нас в курсе так же и насчет дальнейшего маршрута. Мой секретарь подойдет к вам, чтобы оформить все бумаги.

— Когда?

— Скорее всего в начале пополудни…

Было видно, что такой расклад пришелся речнику не по душе.

— Кстати, в каком часу вернулся на борт ваш брат?

— Почти сразу же после отъезда «скорой».

— Благодарю вас…

Жеф Ван Хутте вновь помог пробраться по узкой доске, служившей мостками, и немногочисленная следственная группа направилась к мосту, в то время как клошары со своей стороны поспешно отступили на несколько метров назад.

— Что вы думаете об этом, Мегрэ?

— Любопытная ситуация. Не так уж часто нападают на бомжей.

Под аркой моста Мари, прилепившись к её каменному свод, находилось нечто вроде собачьей будки. Но вообще-то дать определение этому бесформенному логову было немыслимо, хотя, судя по всему, оно уже в течение какого-то времени служило пристанищем человеческому существу. Было забавно видеть, в какое оцепенение при виде его впал Паррэн, и Мегрэ не удержался от пояснения:

— То же самое творится под любым парижским мостом. Впрочем, далеко ходить не надо — подобную берлогу можно увидеть прямо напротив Дворца правосудия.

— И полиция сидит сложа руки?

— Стоит их где-то ликвидировать, как они мигом возникают чуть подальше…

Убогое жилище было сотворено из старых ящиков и кусков брезента. Места хватало лишь на то, чтобы там, скрючившись разместился бы один человек. На земле валялись клочки соломы, рваные одеяла, газеты, распространяя вокруг, несмотря на сквозняк, тяжелый и нечистый дух.

Заместитель прокурора поостерегся до чего-либо дотрагиваться, но Мегрэ, нагнувшись, быстро разворошил эту кучу хлама.

Жестяной цилиндр в дырках и решеткой служил печкой, и её дно все ещё покрывал белесоватый пепел. Тут же валялись Бог знает где подобранные куски древесного угля. Раскинув покрывала, комиссар вытащил на свет нечто вроде сокровища: пару краюх заплесневелого хлеба, десятисантиметровый огрызок чесночной колбасы, а из другого угла — книги, вполголоса зачитав их заголовки:

— «Мудрость» Верлена… «Надгробные речи» Боссюэ[8].

Он поднял с мостовой давно, должно быть, мокнувшие там, под дождем, несколько сброшюрованных листков, наверное, извлеченных из какого-нибудь мусорного бака. Оказалось — старый номер «Медицинского вестника»…

И ещё одна книга, точнее её половинка: «Записки с острова Святой Елены»[9].

Следователь Дантцигер выглядел не менее потрясенным, чем его коллега из прокуратуры.

— Ничего себе литература, — ошарашено заметил он.

— У него не обязательно был выбор…

По-прежнему роясь в ошметках одеял, Мегрэ обнаружил одежду: серый, весь в заплатах, измазанный краской свитер, принадлежавший, вероятно, какому-нибудь художнику, желтоватые брюки из тика, войлочные тапочки с дырявыми подошвами и пять разрозненных носков. Последними были извлечены ножницы со сломанным острием.

— Это человек умер? — спросил Паррэн, по-прежнему держась на почтительном расстоянии, — видимо, опасался подхватить блох.

— Час назад, когда я звонил в Отель-Дьё[10], он был ещё жив.

— Есть надежда, что спасут?

— Пытаются… У него перелом черепа, к тому же опасаются, что начинается воспаление легких…

Мегрэ покачал вверх-вниз ломанную-переломанную детскую коляску, которой, наверное, пользовался клошар, обходя и обшаривая мусорные баки. Он развернулся затем к небольшой, но внимательно наблюдавшей за их действиями группке бомжей и по очереди вгляделся в лица каждого. Некоторые отворачивались. Глаза других не выражали ничего, кроме отупения.

— Эй, ну-ка подойди, — указал он пальцем на женщину.

Если бы дело происходило лет тридцать тому назад, когда он ещё работал в Дорожно-патрульной службе, комиссар смог бы поименно назвать каждого, ибо в те времена знал большинство парижских клошаров. Следует признать, что с тех пор они не очень-то изменились, хотя их численность заметно поубавилась.

— Ты где ночуешь?

Женщина улыбалась Мегрэ, словно пыталась его задобрить.

— Там… — прошамкала она, указывая на мост Луи-Филиппа.

— Ты знала типа, которого вытащили из Сены этой ночью?

Лицо женщины отекло, от неё разило кислым перегаром. Сложив руки на животе, она кивнула головой.

— Все наши звали его Тубибом[11].

— Почему так?

— Да потому что он из образованных… говорят, что когда и взаправду был врачом.

— Долго он жил под мостами?

— Да уж годы…

— Сколько?

— Без понятия… Я их больше не считаю.

Это показалось клошарке настолько смешным, что она расхохоталась, небрежно отбросив назад сбившуюся на лицо седую прядь волос. Когда женщина молчала, ей можно было бы дать лет шестьдесят. Но при разговоре приоткрывался почти начисто лишенный зубов рот, и она выглядела намного старше. Однако глаза оставались озорными. Время от времени она поворачивалась к приятелям, как бы призывая их в свидетели.

— Ну разве же не так? — вопрошала она.

Те дружно закивали в ответ, все ещё чувствуя себя не в своей тарелке в присутствии полиции и этих слишком шикарно одетых господ.

— Он жил один?

Вопрос вновь вызвал у неё приступ смеха.

— Да с кем бы он мог тут сожительствовать?

— Он постоянно обитал под этим мостом?

— Нет, не всегда… Видела его и под Пон-Нёф[12]… А до этого — на набережной Берси.

— Он подрабатывал на Аллях[13]?

Разве не там сходятся по ночам большинство парижских клошаров?

— Нет, — ответила она.

— Выходит, копался в мусорных баках?

— Бывало и так…

Получалось, что несмотря на наличие детской коляски потерпевший не специализировался на сборе макулатуры и тряпья, и это объясняло тот факт, что он лег спать уже в самом начале ночи.

— В основном он выступал как «человек-сандвич»[14]…

— Что тебе ещё известно о нем?

— Ничего…

— Он когда-нибудь общался с тобой?

— Конечно… Я даже иногда подстригала ему патлы… Надо же помогать друг дружке…

— Он здорово пил?

Мегрэ знал, что этот вопрос не имел никакого смысла, поскольку клошары почти все крепко поддавали.

— Как и остальные.

— А много?

— Пьяным я его никогда не видела… Вот про меня-то уж этого точно не скажешь.

Это её вновь развеселило.

— Знаете, а я ведь с вами имела дело и уверена, что вы человек не злой. Как-то, — ох, давно это уже было, может и все лет двадцать тому назад, вы допрашивали меня в своем кабинете. В ту пору я ещё работала у арки Сен-Дени[15]…

— Ты ничего не слышала в эту ночь?

Старуха махнула рукой в сторону моста Луи-Филиппа, как бы показывая расстояние, отделявшее его от места происшествия.

— Слишком далеко…

— И ничего не видела?

— Только свет фар «скорой»… Подошла чуть поближе, но не слишком из-за боязни, что заберут. Убедилась, что прикатила действительно неотложка.

— Ну а вы, остальные, что скажете? — спросил Мегрэ, повернувшись к трем клошарам.

Те, все ещё охваченные боязнью, усиленно замотали головами.

— А не навестить ли нам теперь морячка с «Пуату»? — предложил заместитель прокурора, которому было явно не по себе в этой обстановке.

Тот уже поджидал их. По многим параметрам этот речник сильно отличался от фламандца. Так, если его жена и дети тоже проживали на борту, то сама баржа ему не принадлежала, да и ходил он почти всегда одним и тем же рейсом — от песчаных карьеров в верховьях Сены до Парижа. Звали его Жюстен Гуле, возраст — сорок пять лет. С виду — коротконогий, с плутоватыми глазами и потухшей сигаретой, словно приклеенной к губам.

На борту его судна приходилось говорить, повышая голос, из-за грохота от близко расположенного подъемного крана, продолжавшего выгружать песок.

— Ну и умора, а?

— Что так?

— А то, что люди не поленились прибить клошара — и концы в воду…

— А вы разглядели их?

— Я абсолютно ничего не видел.

— Где вы находились?

— Когда пристукнули этого субъекта? В постели…

— Так чего же вы слышали?

— Кто-то вопил…

— А что насчет машины?

— Может, что-то и было, только их столько проезжает над нами, по набережной, что я обычно на них — ноль внимания…

— Вы выскочили на палубу?

— Прямо в пижаме… Даже портки не успел натянуть…

— А ваша жена?

— Она спросонья спросила: «Ты куда это намылился?»

— Оказавшись наверху, что вы приметили?

— Ничего… Как всегда, бурлила водоворотами Сена… Я крикнул: «Эй! О-го-го!», чтобы побудить, значит, того типа откликнуться да и выяснить, в какой стороне он бултыхается…

— Где в этот момент находился Жеф Ван Хутте?

— Фламандец-то?.. Я его в конце концов все же узрел на палубе баржи. Он как раз отвязывал лодку. А когда ту течением проносило мимо, я и скакнул туда… Тем временем тонувший то вынырнет, то опять — бульк! — и вниз… Фламандец попытался подцепить его моим багром…

— Тем самым, у которого на конце громадный железный крюк?

— Как и у всех остальных…

— А не получилось ли так, что стараясь подхватить им клошара, вы и ранили его в голову?

— Наверняка нет… В конечном счете его ведь подловили за штаны… А уж потом я изловчился и вытянул его за ногу…

— Клошар был без сознания?

— У него глаза были открыты.

— Он чего-нибудь сказал?

— Из него вода ливанула… И уж потом на барже фламандца мы заметили кровищу…

— Полагаю, на этом можно поставить точку? — прошептал прокурорский чин, которого вся эта история, как видно, не очень-то интересовала.

— Остальным займусь я, — подхватил Мегрэ.

— Вы сходите в больницу?

— Непременно туда загляну. Судя по заключению врачей, пройдет ещё немало часов, прежде чем он будет в состоянии говорить…

— Держите меня в курсе…

— Обязательно…

Проходя по второму разу под мостом Мари, Мегрэ распорядился в адрес Лапуэнта:

— Позвони в участковый комиссариат, пусть подошлют кого-нибудь из ажанов.

— Где встретимся, патрон?

— Здесь…

И он степенно пожал руки сотрудникам магистратуры.

Глава вторая

— Они чё, судьи что ли? — охнула толстуха, провожая взглядом удалявшуюся троицу.

— Из магистратуры, — машинально поправил её Мегрэ.

— А разве это не одно и то же?

Она слегка присвистнула.

— Это ведь надо! Такие важные господа и побеспокоились, словно бы ради какой-нибудь большой шишки! Так значит, он и впрямь был настоящим тубибом?

Комиссар находился в полном неведении. Да, как видно, пока и не спешил получить дополнительную информацию. Он целиком ушел в настоящее, хотя никак не мог избавиться от впечатления, что когда-то, очень давно, уже пережил нечто подобное. Лапуэнт исчез, взбежав по пандусу. Заместитель прокурора шел между следователем-коротышкой и секретарем, тщательно выбирая, куда ступить из опасения испачкать обувь.

«Зварте Зваан» смотрелась этаким черно-белым сгустком в солнечных струях, блистая опрятностью внешнего облика, наверняка, не уступавшей той, что, должно быть, царила и на её кухне. Рослый фламандец, стоя у штурвала, поглядывал в его сторону, а миниатюрная женщина, с виду совсем ребенок, с льняными, чуть ли не белыми волосами, склонилась над колыбелью, меняя девчушке пеленки.

По-прежнему звякал и лязгал подъемный кран, выгребая песок из «Пуату», а вверху. на набережной Селестэн, неумолимо рокотали автомобили. Но весь этот грохот не мог заглушить ни щебетания птиц, ни всплески волняшек в Сене.

Трое клошаров так и не посмели подойти поближе, и под мост вслед за комиссаром проследовала лишь бомжиха. Цвет её кофты, надо полагать, когда-то красный, ныне превратился в ярко-розовый.

— Тебя как зовут?

— Леа. Обычно добавляют «толстушка»…

Новый взрыв смеха, от которого заколыхались её неимоверного размера груди.

— Где провели эту ночь?

— Я же вам сказала.

— Неужели одна?

— Был только Деде, вон тот самый малохольный, что кажет спину.

— Твой дружок?

— Они все мои друзья.

— Спишь всегда под одним и тем же мостом?

— Иногда переселяюсь… Чего это вы там ищете?

Мегрэ и в самом деле вновь склонился над грудой хлама, составлявшего все имущество Тубиба. Теперь, когда магистраты удалились, комиссар почувствовал себя намного лучше. Он не торопился, обнаружил под лохмотьями сковородку, котелок, ложку и вилку.

Затем он нацепил на нос пару очков в железной оправе с одним треснувшим стеклом, но все поплыло перед его взором.

— Он пользовался ими только для чтения, — пояснила Леа-толстушка.

— Знаешь, что меня удивляет, — начал он, в упор уставясь на клошарку. — Никак не могу отыскать…

Она не дала ему закончить фразу, отошла на пару метров и из-за крупного камня вытащила литровую бутылку, ещё наполовину полную отдающим в фиолетовый оттенок красным вином.

— Пила?

— Натурально. И рассчитывала её прикончить. Она ведь испортится к тому времени, когда Тубиб вернется.

— Когда ты её стырила?

— Сегодня ночью, как только отъехала «скорая»…

— А ещё до чего-нибудь дотрагивалась?

Леа с самым серьезным выражением на лице сплюнула на землю.

— Да чем хотите могу поклясться!

Он верил ей. По опыту знал, что клошары друг у друга не воруют. Да и вообще редко занимаются кражами чего-либо и не только потому что их сразу же ловят, но и по причине своеобразного равнодушия.

Напротив них, на острове Сен-Луи, окна в уютных домиках были распахнуты, и в одном просматривалась женщина, причесывавшаяся перед туалетным столиком.

— Тебе известно, где он покупал вино?

— Не раз видела, как он выходил из бистро на улице Аве-Мария… Это совсем рядом. На углу с улицей Жарден.

— Какие отношения были у Тубиба с другими?

Стараясь как бы сделать ему одолжение, старуха задумалась над ответом.

— Да и я не знаю точно… Вроде бы ровные со всеми.

— Он никогда не рассказывал о своей жизни?

— Об этом тут все молчок… Или надо упиться вдребодан, чтобы…

— А он ни разу не был в стельку пьян?

— По-настоящему никогда…

— Из-под вороха старых газет, служивших клошару для обогрева, Мегрэ выудил маленькую детскую лошадку из раскрашенного дерева, одна из её ног была сломана. Он совсем не удивился находке. Как, впрочем, и толстушка Леа.

В этот момент кто-то стал спускаться по пандусу мягким и неслышным шагом — наверняка был в холщовых туфлях на веревочной подошве — и направился затем к бельгийской барже. В каждой руке он держал по авоське, набитой провизией, о че свидетельствовали, в частности, пара торчащих больших хлебных батонов и ботва лука-порея.

Это был, несомненно, брат Жефа Ван Хутте, очень похожий на него, только моложе и с менее резко выраженными чертами лица. Он был одет в брюки из голубой ткани и вязаную куртку с белыми полосами. Поднявшись на судно, он о чем-то поговорил с Жефом, затем глянул в сторону комиссара.

— Ничего не трогай. Возможно, ты ещё понадобишься. И если что-либо узнаешь…

— Неужели я в таком виде могу заявиться к вам в кабинет?

Сама мысль о таком событии вызвала у Леа новый приступ хохота. Показывая на бутылку, она спросила:

— А ее-то хоть могу прикончить?

Комиссар кивнул и двинулся навстречу Лапуэнту, приближавшемуся в сопровождении полицейского в форме. Он проинструктировал последнего: охранять эту кучу рванья, служившую логовом, но и составлявшую для Тубиба целое сокровище до прибытия эксперта из Службы криминалистического учета.

После этого Мегрэ вместе с Лапуэнтом подошел к «Зварте Зваан».

— Вы Хуберт Ван Хутте?

Тот, человек более молчаливый или же более недоверчивый, чем его брат, ограничился легким наклоном головы.

— В эту ночь вы ходили на танцы?

— А что, нельзя?

У него был менее заметный акцент. Оба полицейских, оставаясь на набережной, были вынуждены говорить с ним снизу вверх, задрав подбородок.

— Где именно вы были?

— Недалеко от площади Бастилии. Есть там такая узкая улочка, где этих танцевальных заведений с полдюжины. То, где я веселился, называется «У Леона».

— Вам оно было знакомо и раньше?

— Да, неоднократно бывал там.

— Следовательно, вы ничего не знаете о том, что тут произошло?

— Только то, что успел сообщить брат.

Из медной трубы на палубе шел дым. Жена владельца баржи с ребенком вошла в каюту, и оттуда до комиссара и инспектора доносились кухонные запахи.

— Когда мы можем отправиться в путь?

— Вероятно, сегодня после обеда. Как только следователь оформит надлежащим образом протокол допроса вашего брата.

Хуберт Ван Хутте был, как и его родственник, хорошо вымыт, отлично причесан, отличался розовой кожей и очень светлыми волосами.

Чуть позже Мегрэ и Лапуэнт пересекли набережную Селестэн и на углу улицы Аве-Мария заметили бистро по вывеской «Маленький Турин». Хозяин, засучив рукава, стоял на пороге. Внутри не было ни души.

— Можно войти?

Тот посторонился, немало удивившись, что в его забегаловку пожаловали такие солидные люди. Зальчик бистро был совсем крошечным, в нем, помимо стойки, едва умещалось три столика для посетителей. Стены были выкрашены в бледно-розовый цвет. С потолка свисали круги колбасы, мортаделла[16], странного вида желтоватые ломти сыра, напоминавшие формой вздувшиеся бурдюки.

— Что желаете?

— Вина.

— Кьянти[17]?

Под него была отведена целая полка, заставленная фигуристыми бутылями в специальных соломенных оплетках, но патрон, сунув руку под прилавок, извлек оттуда заветную бутылочку и наполнил из неё рюмку, не переставая окидывать клиентов полным любопытства взглядом.

— Вам известен клошар по кличке Тубиб?

— Как он там? Надеюсь, не помер?

Получилось, что Мегрэ разом перескочил слухом с фламандского акцента на итальянский, а глазом — от невозмутимости Жефа Ван Хутте и его брата Хуберта к пылкой жестикуляции хозяина бара.

— А вы уже в курсе событий? — поинтересовался комиссар.

— Знаю, что в эту ночь с ним что-то приключилось.

— Кто вам сказал?

— Другой бомж, сегодня утром.

— И что именно он сообщил?

— Что была большая суматоха у моста Мари, и Тубиба увезли на «скорой».

— И все?

— Вроде бы его вытащили из воды речники…

— Тубиб покупал вино у вас?

— Частенько.

— Пил помногу?

— Порядка двух литров в день. Когда у него водились деньги…

— А как он их добывал?

— Да как все они… Где-то пособит при погрузке или разгрузке на Аллях или в другом месте. Или расхаживал с панно-рекламой по улицам. Ему я охотно давал и в кредит.

— Почему?

— Потому что он не был бродягой сродни прочим. Он спас мою жену…

Та суетилась неподалеку на кухне, — почти столь же полная, как и Леа, но куда более энергичная и сноровистая.

— Ты не обо мне тут байки сказываешь?

— Да вот говорю, что Тубиб…

Она тут же вдвинулась в зал, вытирая руки о передник.

— Это правда, что кто-то пытался его укокошить? Вы из полиции? Думаете, выкарабкается?

— Еще не ясно, — уклончиво ответил Мегрэ. — А от чего это он вас спас?

— Эх, если бы вы меня видели всего пару лет назад, то ни за что бы не узнали. Вся была покрыта экземой, лицо красное-красное, как у куска свежего мяса на прилавке. И длилось это много месяцев. В диспансере чего только не прописывали, давали различные мази, настолько дурно пахнувшие, что мне самой становилось от них не по себе. И ничего не помогало. Мне, можно так сказать, и поесть то ничего не позволяли, правда, и аппетита тогда вовсе не было. И уколы шлепали разные…

Муж слушал её, поддакивая.

— Но как-то раз Тубиб сидел вон там, видите, в уголочке, рядом с дверью, а я жаловалась на болезнь зеленщице и вдруг почувствовала, что тот этак странно смотрит на меня. А чуть попозже и говорит, причем тем же самым голосом, как будто заказывает стаканчик винца:

— Кажется, я смогу вас вылечить.

И я брякнула, а доктор ли он. Тубиб улыбнулся.

— Никто не лишал меня права на медицинскую практику, — тихо произнес он при этом.

— Он выписал вам рецепт?

— Нет. Попросил дать ему немного денег, двести франков, если точно припоминаю, и сам отправился к фармацевту разыскивать разные там порошочки.

— Принимайте до еды по одному, растворив в теплой воде. А утром и вечером обязательно обмывайтесь очень сильно посоленой водой.

Хотите верьте, хотите нет, но спустя два месяца моя кожа стала такой, как вы её видите в настоящее время.

— Он лечил и других, не только вас?

— Вот этого я не знаю. Тубиб не был разговорчивым человеком.

— А сюда он заходил ежедневно?

— Почти, чтобы отовариться своими двумя литрами.

— И всегда один? Видели ли вы его когда-нибудь в сопровождении кого-либо или нескольких незнакомых вам лиц?

— Нет…

— Не раскрыл ли он вам свою настоящую фамилию и не говорил ли, где проживал ранее?

— Мне известно только, что у него есть дочка. У нас с мужем тоже девочка, сейчас она в школе. И вот однажды, когда она взглянула на него с любопытством, он сказал:

— Не бойся… У меня тоже есть малышка…

Не удивлялся ли все это время Лапуэнт тому, что Мегрэ придавал столь большое значение истории с каким-то клошаром? Ведь в прессе это пройдет как краткое, на несколько строе, сообщение о происшествии, не более.

Но инспектор был слишком молод, чтобы понять, что впервые за всю свою карьеру комиссар столкнулся со случаем, когда преступление совершили против безвестного и никому, казалось, не нужного бомжа.

— Сколько с меня?

— Может, ещё по рюмашке? За здоровье бедняги Тубиба.

И они выпили, причем итальянец отказался брать с них плату за вторую порцию. Выйдя из бистро, полицейские прошли по мосту Мари. И через несколько минут уже очутились под серым сводом Отель-Дьё. Там им пришлось долго договариваться с весьма неприветливой женщиной, укрывшейся за окошечком.

— Фамилия?

— Знаю лишь, что на набережных его кличут Тубиб, и что его доставили к вам «неотложкой» сегодня ночью.

— Я не дежурила в это время. В какое отделение его поместили?

— Понятия не имею. Я только что звонил интерну, который так и не сказал, будут ли оперировать пострадавшего или нет.

— А имя этого медика знаете?

— Нет.

Она перелистывала туда-обратно страницы журнала учета, два-три раза куда-то звонила.

— Как вас самих-то зовут?

— Комиссар Мегрэ.

Имя ничего не говорило этой женщине, она просто повторила в трубку:

— Комиссар Мегрэ.

Наконец спустя с десяток минут регистраторша тяжко вздохнула, и с видом человека, оказывающего им особую услугу, заявила:

— Поднимитесь по лестнице «В»… На четвертый. Найдите там старшую медсестру по этажу.

Проходя по больничным коридорам они насмотрелись на медицинский персонал, от санитарок до молодых врачей, на самих больных в пижамах, а через приоткрытые двери и на ряды коек.

На четвертом этаже им пришлось опять прождать довольно долго, пока старшая сестра препиралась с двумя каким-то мужчинами, просьбу которых она, похоже, не желала удовлетворять.

— Ничем не могу помочь, — в конце концов разозлилась она. Обращайтесь в администрацию. Правила устанавливаю тут не я.

Те были вынуждены удалиться, допуская сквозь зубы не очень-то любезные выражения в её адрес, после чего она повернулась к полицейским.

— Это вы пришли к клошару?

— Комиссар Мегрэ… — повторил он.

Она порылась в своей памяти. И ей тоже фамилия ничего не говорила. В этом здании люди жили в другом мире — с пронумерованными палатами, своими отделениями, рядами кроватей в просторных помещениях, таинственными значками на листках, прикрепленных к изголовью каждой из них.

— Как у него дела?

— Мне кажется, его сейчас осматривает профессор Маньен.

— Его прооперировали?

— Кто вам об этом сказал?

— Не знаю… Я полагал…

Мегрэ было не по себе в больнице и он явно робел.

— Под какой фамилией вы его записали?

— Под той, что фигурировала на его удостоверении личности.

— Оно у вас?

— Могу показать.

Она вошла в небольшой застекленный кабинетик в глубине коридора, тут же откуда-то извлекла засаленную картону, все ещё не просохшую после того, как побывала в воде Сены.

Фамилия: Келлер.

Имена: Франсуа, Мари, Флорантен.

Профессия: Старьевщик.

Место рождения: Мюлуз, департамент Нижний Рейн.

Согласно этому документу бродяге было шестьдесят три года, проживал он в Париже в меблированных комнатах на улице Мобер, хорошо известных комиссару, ибо там официально числились некоторые из клошаров.

— Он пришел к сознание?

Сестра попыталась было перехватить удостоверение личности, которое комиссар тут же сунул в карман и, не преуспев в этом, проворчала:

— Это не положено… Согласно утвержденному порядку…

— Келлер в отдельной палате?

— Еще чего!

— Проводите меня к нему.

Она, постояв немного в нерешительности, в конце концов уступила.

— Все равно вы будете улаживать это дело с профессором…

Она пошла впереди, открыла третью дверь, за которой виднелось два или три ряда занятых пациентами коек. Большинство больных лежали на спине, с открытыми глазами; в глубине двое-трое в больничной одежде стояли, тихо переговариваясь.

Ближе к середине помещения у одной из кроватей сгрудилось с десяток молодых парней и девушек, все — в белых халатах и шапочках — окружив коренастого, невысокого, с волосами «ежиком» мужчину тоже в типичной для медиков одеянии, видимо, читавшего им вроде лекции.

— Его пока нельзя беспокоить. Вы же видите: он занят.

Тем не менее сама она подошла к профессору и что-то прошептала ему на ухо, то издали бросил взгляд на Мегрэ, но продолжил свои объяснения.

— Занятия закончатся через несколько минут. Он просит подождать его в кабинете.

Старшая сестра провела их туда. Комнатка была небольшая, и в ней размещались всего два стула. На письменном столе в серебряной рамке стояла фотография женщины и трех детей, касавшихся друг друга головами.

Мегрэ, поколебавшись, все же решился и выбил в полную окурков от сигарет пепельницу содержимое трубки, чтобы тут же набить себе новую.

— Извините, что заставил вас себя ждать, месье комиссар. Когда сестра сообщила, что вы тут появились, я был слегка удивлен. Ведь…

Не собирался ли и он в свою очередь брякнуть, что речь-то идет всего-навсего о каком-то клошаре? Нет.

— … дело это, думаю, довольно банальное, так?

— Пока ещё почти ничего не ясно, и я здорово рассчитываю на вас, чтобы просветить меня.

— Великолепный образчик пролома черепа, к счастью, очень четкий, мой ассистент должен был вам это сказать сегодня утром по телефону.

— Но тогда ему ещё не сделали рентгеноскопию.

— Теперь снимки уже есть. У него много шансов на то, чтобы выкарабкаться, ибо мозг, судя по всему, не поврежден.

— Может ли эта рана явиться результатом падения на набережную?

— Наверняка нет. Человека крепко ударили по голове чем-то тяжелым молотком, разводным ключом или, к примеру, монтажной лопаткой для шин.

— И после этого он потерял сознание?

— Да, и настолько ушел в себя, что даже сейчас ещё в коме, не исключено, что это продлится несколько дней. Впрочем, вероятно и то, что он с часу на час очнется.

У Мегрэ тут же перед внутренним взором возникла картинка — берег Сены, берлога Тубиба, мутные воды, мчавшиеся от неё в нескольких метрах, вспомнились и сказанные недавно фламандцем слова.

— Извините мою настойчивость. Но вот вы сказали, что его стукнули по черепу. Один ли раз?

— Почему вы об этом меня спрашиваете?

— Это может иметь значение.

— Когда я осматривал Келлера в первый раз, то подумал, что его, возможно, ударили несколько раз.

— Какие были основания так полагать?

— Потому что разорвано одно ухо, а на лице имелось несколько неглубоких ран. Но теперь, после того, как его побрили, я рассмотрел его поближе…

— И к каким пришли выводам?

— Где это произошло?

— Под мостом Мари.

— Во время драки?

— По-видимому, нет. По всей вероятности, он спал, когда на него напали. А вы сами считаете такой ход событий правдоподобным?

— Вполне.

— И полагаете, что он сразу же лишился чувств?

— Почти уверен в этом. После вашего разъяснения мне понятно, от чего у него появились другие, второстепенные раны. Его ведь вытащили из Сены, верно? Они показывают, что пациента не несли на руках, а волочили по мостовой. В этом месте есть песок?

— В нескольких метрах разгружают баржу с ним.

— Ясно, а то я обнаружил его в порезах.

— Получается, что Тубиба…

— Как вы сказали? — удивился профессор.

— Так его прозвали клошары с набережных. Но, может статься, он и впрямь врач.

Кстати, за тридцать лет службы Мегрэ впервые столкнулся под мостами с медиком; однажды ему попался бывший преподаватель химии из провинции, а до этого, несколькими одами ранее, случай свел его с женщиной, знававшей в прошлом свой звездный час, ибо она была блистательной цирковой наездницей.

— Убежден, что он лежал и, вероятно, уже спал, когда на него напал или напали…

— Шарахнул кто-то один, раз лишь одно из ранений серьезное.

— Согласен. А раз он впал в забытье, его сочли мертвым.

— Допустимо.

— При этом его не несли, а просто тащили по камням, чтобы в итоге выбросить в Сену…

Профессор слушал с серьезным и задумчивым видом.

— Такая версия подходит, как считаете? — допытывался Мегрэ.

— Целиком и полностью.

— Скажите, с медицинской точки зрения возможно ли, чтобы оказавшись в воде, да ещё и уносимый течением, он очнулся и принялся кричать?

Профессор почесал затылок.

— Ох, уж очень многого вы от меня хотите, и мне не очень хотелось бы отвечать слишком категорично. Скажем так, не думаю, что ещё невозможно. При контакте с холодной водой…

— Он, значит, пришел в себя?

— Не обязательно. Больные, даже находятся в коме, говорят и мечутся. Можно допустить…

— А он ничего не сказал, пока вы его осматривали?

— Неоднократно стонал.

— Утверждают, что когда его вытащили из воды, глаза Келлера были открыты.

— Это ни о чем не говорит. Предполагаю, вы хотите его увидеть лично? Тогда следуйте за мной.

Он провел их к третьей двери, и старшая медсестра смотрела, на них с некоторым недоумением и, наверное, с определенным осуждением.

Лежачие больные проводили глазами небольшую группу, остановившуюся у изголовья одной из коек.

— Собственно говоря, смотреть тут особенно не на что.

Действительно, голова и лицо клошара почти полностью скрывали бинты, оставляя взору лишь глаза, ноздри и рот.

— Как велики его шансы выпутаться из передряги?

— Процентов семьдесят. Положим, даже восемьдесят, учитывая крепкое сердце.

— Благодарю вас.

— Как только он очнется, вас оповестят. Оставьте номер телефона старшей медсестре.

Как хорошо было вновь очутиться на свежем воздухе, увидеть яркое солнце, спешащих прохожих, красно-желтый автобус, из которого на паперть Собора Парижской Богоматери высыпали туристы!

Мегрэ шел, снова углубившись в свои думы, заложив руки за спину, и Лапуэнт, чувствуя, что патрон озабочен, тоже помалкивал.

Они втянулись в арку входа в Уголовную полицию, поднялись по широкой лестнице, казавшейся в лучах пробивавшегося сюда солнца ещё более пыльной, чем обычно, и вошли наконец в кабинет комиссара.

Тот первым делом настежь распахнул окно и взглядом обежал караван барж, спускавшихся вниз по течению.

— Надо послать на набережную кого-то сверху, повнимательней осмотреть его вещи.

«Сверху» обозначало Службу криминалистического учета, техников и специалистов.

— Наилучшим выходом было бы погрузить все в грузовичок и доставить сюда.

Он не опасался того, что другие бомжи что-то стащат из пожитков Тубиба, но не доверял нечистым на руку мальчишкам.

— Ну а ты ступай в Управление дорог и мостов. В Париже едва ли так уж много «пежо-403» красного цвета. Поройся в картотеке, отбери все номера с двумя девятками. Возьми столько людей, сколько тебе понадобится, чтобы проверить всех владельцев этих машин.

— Понял, патрон.

Оставшись один, Мегрэ навел порядок в коллекции своих трубок, пробежал служебные бумаги, скопившиеся на столе. По причине отличной погоды несколько минут раздумывал, не пойти ли пообедать сегодня в пивной зал «Дофин», но в конечном счете решил все же отправиться домой.

В этот час солнце заполонило всю столовую. Мадам Мегрэ была одета в цветастое розовое платье, что сразу же вызвало в памяти почти такого же окраса кофту толстухи Леа.

Он рассеянно прожевывал телячью печенку, поданную в папильотках, когда супруга поинтересовалась:

— О чем задумался?

— Да о клошаре…

— Кто он такой?

— Тип, ранее, вроде бы, работавший доктором.

— И что он такое вытворил?

— Ничего, насколько мне известно. Это ему чуть не раскроили череп, пока он мирно почивал под мостом Мари. После чего сбросили в воду.

— Он умер?

— Нет, речники успели его вовремя выловить.

— За что его так?

— Над этим и ломаю голову. Кстати, он родился в краях, где обретается твой свояк.

Сестра мадам Мегрэ жила в Мюлузе вместе с мужем, который служил инженером в дорожном ведомстве. Чета Мегрэ довольно часто ездила к ним в гости.

— Келлер. Франсуа Келлер.

— Странно, но эта фамилия мне что-то напоминает.

— Она довольно распространена в той местности.

— А не позвонить ли мне сестре?

Мегрэ пожал плечами. Он не верил, что это что-либо даст, но явно доставит удовольствие супруге.

Подав кофе, она тут же заказала разговор с Мюлузом, причем ждать пришлось всего несколько минут и в течение этого времени она еле слышно твердила, словно пытаясь что-то вспомнить:

— Келлер… Франсуа Келлер…

Звонок.

— Алло! Алло, да! Да, мадемуазель, это я просила Мюлуз… Это ты, Флоранс? Как?.. Да, это я… Нет-нет, ничего не случилось… Из Парижа. Из дома… Он рядом, потягивает кофе… У него все в порядке. Все, даже очень… Здесь также наконец-то заявилась весна…

Как детишки?.. Грипп? А я перенесла его на той неделе… Нет, ничего серьезного… Послушай, я тебе звоню по другой причине. Не помнишь ли ты случайно некоего Келлера? Франсуа… Как?.. Сейчас спрошу у него.

И, повернувшись к Мегрэ, задала вопрос:

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят четыре.

— Шестьдесят четыре… Да… Лично его не знала? Что ты говоришь?.. Мадемуазель, не прерывайте, пожалуйста. Алло!.. Да, он был врачом. Вот уже полчаса, как я пытаюсь вспомнить, кто мне о нем рассказывал. Ты считаешь, что это был твой муж?..

Да… Подожди минутку. Я повторяю, что ты мне сообщила своему, а то он уже выражает нетерпение. Он женился на дочке Мервиля. А кто они такие?.. Советник суда? И Келлер взял его чадо в жены? Хорошо… Так, сам он умер. И давно уже… Ладно. Не удивляйся, что я все время повторяю, а то иначе боюсь что-нибудь забыть… Значит, родовитая семья в Мюлузе. Дед был мэром и… Плохо слышу… Его статуя… Не думаю, что это существенно. Неважно, что ты не уверена…

Алло! Итак, Келлер женился на ней. Единственная дочь. Улица Соваж?.. Ясно, семья там проживала. Оригинал? Почему?.. Не знаешь точно… Ах да, понимаю. Столь же дикий, как и название его улицы[18].

Она глянула на Мегрэ, всем своим видом показывая, что делает все возможное, чтобы разузнать поболее.

— Да, да… Пусть это и не интересно. С ним никогда не знаешь. Иногда какая-то, вроде бы незначительная деталь… Да. В каком году?.. Примерно лет двадцать. Получила наследство от тетки… И он уехал… Не сразу. Еще год прожил с ней…

А дети у них были?.. Девочка?.. За кого?.. Русселе, того, что занимается фармацевтикой? И они живут в Париже?..

Мадам Мегрэ повторила специально для мужа.

— У них дочь, вышла замуж за сына Русселе, аптечные товары, их семья живет сейчас в Париже.

Затем, опять в трубку:

— Понимаю… Послушай, попытайся раздобыть побольше сведений… Да. Спасибо… Поцелуй за меня мужа и ребятишек. Звони в любое время. Я из дома пока не выхожу…

Послышался звук поцелуя. Теперь она уже обратилась к Мегрэ:

— Я была уверена, что знаю эту фамилию. Ты все понял? Действительно, именно этот Франсуа Келлер, похоже, был доктором и женился на дочке магистрата. А тот помер незадолго до свадьбы.

— А как насчет матери? — спросил он.

Она живо взглянула на него, пытаясь угадать, говорит ли он это с иронией.

— Не знаю. Флоранс о ней не упоминала. Но лет двадцать тому назад мадам Келлер получила наследство от одной из своих тетушек. И теперь очень богата. А врач был чудаком. Ты слышал, что я сказала? Как пояснила сестра, дикарь какой-то. Они оставили прежний дом и поселились в особняке рядом с собором. Год прожили вместе, а потом он исчез.

Флоранс позвонит подругам, особенно тем, кто постарше, и узнает подробности. Обещала позвонить тут же, как появится что-нибудь новенькое. Тебе это интересно?

— Мне все интересно, — вздохнул он, поднимаясь с кресла и направляясь к подставке, чтобы взять другую трубку.

— Думаешь, что это побудит тебя отправиться в Мюлуз?

— Еще не знаю.

— А меня возьмешь с собой?

Они оба улыбнулись. Окно было открыто. Солнце щедро одаряло их теплом и светом, навевая мечты об отпуске.

— До вечера. Я запишу все что она скажет, если позвонит. Даже если потом будешь над нами обеими смеяться.

Глава третья

Молодой Лапуэнт, видимо, носился по Парижу в поисках красных «пежо-403». Жанвье тоже не было на месте в комнате инспекторов, так как его вызвали в роддом, где он мерил шагами коридоры в ожидании, когда жена принесет ему четвертого ребенка.

— У вас что-нибудь срочное, Люка?

— Нет, все может подождать, патрон.

— Тогда зайдите на минутку ко мне в кабинет.

Надо было послать его в Отель-Дьё за одеждой Тубиба. Утром он как-то об этом не подумал.

— Вас, вероятно, будут там отсылать от двери к двери и ссылаться, уж и не знаю на какие административные правила. Так что лучше сразу вооружиться какой-нибудь впечатляющей казенной бумагой с максимальным количеством печатей на ней.

— А кто её подпишет?

— Вы сами. Для них ведь главное — штемпели. Мне нужны также отпечатки пальцев некоего Франсуа Келлера… Впрочем, не проще ли самому позвонить директору больницы?

Сидевший на подоконнике воробей посматривал на этих существ, суетящихся в рамках того, что в его глазах выглядело как человеческое гнездо. Мегрэ в очень вежливой форме сообщил начальству Отель-Дьё о предстоящем визите инспектора Люка, и все прошло в наилучшем виде.

— Не требуется никакого письма, — заявил он, вешая трубку. — Вас сразу же проводят к директору, и он лично отведет, куда следует.

Чуть позже комиссар, оставшись в одиночестве, принялся листать ежегодный телефонный справочник по Парижу.

— Русселе… Русселе… Амеде… Артур… Алин…

Абонентов с такой фамилией оказалось множество, но одна, выделенная жирным шрифтом сразу же бросилась в глаза:

Лаборатории Рене Русселе.

Они находились в Четырнадцатом округе, в районе Порт д'Орлеан. А ниже был напечатан адрес, по которому проживал их хозяин: бульвар Сюше, в Шестнадцатом округе[19].

Два часа тридцать минут. Порыв ветра вздыбил было с тротуаров клубы слежавшейся там пыли, вроде бы обещая скорую грозу, но как-то быстро стих, и погода по-прежнему оставалась восхитительной.

— Алло!.. Я хотел бы поговорить с мадам Русселе, пожалуйста…

Женский голос низкого тембра, звучавший весьма приятно, спросил:

— Кто просит ее?

— Комиссар Мегрэ из Уголовной полиции.

Последовала пауза, затем:

— Вы не можете мне сказать, в чем дело?

— Вопрос сугубо личный.

— Я и есть мадам Русселе.

— Вы родились в Мюлузе и ваша девичья фамилия Келлер, верно?

— Да.

— Мне хотелось бы встретиться с вами и чем скорее, тем лучше. Могу ли навестить вас?

— Придете с какой-нибудь дурной вестью?

— Нет, нужны всего лишь кое-какие сведения.

— Когда вы намерены прибыть?

— Через столько времени, сколько понадобится, чтобы добраться до вас с места службы.

— Не мешай мне, Жанно…

Чувствовалось, что мадам Русселе удивлена, заинтригована, обеспокоена.

— Хорошо, жду вас, месье комиссар. Мы живем на четвертом этаже.

До чего же любил Мегрэ атмосферу парижских набережных по утрам, которая пробуждала в нем столько воспоминаний, в частности, о совместных с мадам Мегрэ прогулках, когда они вдвоем, случалось, проходили вдоль Сены с одного конца столицы до другого. Ему нравились также и тихие авеню в богатых кварталах с зажиточного вида домам и тянувшимися по обеим сторонам деревьями; туда-то и доставил его небольшой автомобиль Уголовной полиции, за рулем которого сидел инспектор Торранс.

— Мне подняться с вами, патрон?

— Думаю, лучше не стоит.

Вход в нужное ему здание был двойной — решетка из кованого железа и стеклянная дверь, а входной холл выстлан белым мрамором, просторный лифт двигался абсолютно бесшумно, плавно и без скрипа. Стоило ему нажать на кнопку электрического замка, как на пороге вырос камердинер в белой куртке и тут же принял у него шляпу.

— Сюда, пожалуйста.

У входа валялся красный мяч, на ковре — кукла, и через проем он успел заметить, как няня подталкивает в глубину коридора маленькую девочку в белом. Открылась ещё одна дверь, на сей раз будуара, ведущего в просторный салон.

— Входите, месье комиссар.

Мегрэ ожидал, что мадам Русселе должно быть лет тридцать пять. Но она выглядела моложе. Брюнетка, одета в легкий костюм. Взгляд был столь же нежен и бархатист, что и голос, и пока слуга удалялся, в нем уже нетерпеливо бился вопрос к Мегрэ.

— Садитесь. С тех пор как вы позвонили, я все время гадаю…

Но вместо того, чтобы сразу приступить в главной теме беседы, он машинально спросил:

— У вас несколько детей?

— Да, четверо. Одиннадцати, девяти, семи и трех лет.

Наверное, это был первый в её жизни визит полицейского, и мадам не сводила не сводила с комиссара глаз.

— Сначала я подумала, не случилось ли чего с мужем.

— Он в Париже?

— Сейчас нет. Участвует в конгрессе в Брюсселе, и я немедленно ему позвонила…

— Вы помните своего отца, мадам Русселе?

Она, похоже, слегка расслабилась. В комнате всюду стояли цветы, а через широкие окна виднелись деревья Булонского леса.

— Конечно… Хотя…

Она запнулась, не зная, стоит ли продолжать.

— Когда вы его видели в последний раз?

— О, очень давно… Мне тогда было тринадцать лет.

— Вы ещё жили в Мюлузе?

— Да, в Париж я переехала только после свадьбы.

— А с мужем вы познакомились в Мюлузе?

— В Ля Боль[20], куда я с матушкой выезжали отдыхать каждый год.

В этот момент раздались детские голоса, кто-то кричал, в коридоре поскользнулись.

— Извините, я на минутку отлучусь…

Закрыв за собой дверь, она довольно решительно, хотя и тихо, что-то сказала.

— Прошу прощения. Детям сегодня не нужно было идти в школу, а я обещала погулять с ними.

— Вы узнаете при необходимости отца?

— Надеюсь… Пожалуй, да…

Он вынул из кармана удостоверение личности Тубиба. Судя по дате его выдачи, фотография была сделана лет пять тому назад. Один из тех моментальных снимков, что изготавливают в автоматах, расположенных в крупных магазинах, на вокзалах и даже в Префектуре полиции.

По сему случаю Франсуа Келлер не соизволил ни побриться, ни хоть как-то позаботиться о внешнем виде. Подбородок и щеки украшала борода сантиметра в два-три, которую он, надо полагать, время от времени постригал ножницами. На висках уже появились залысины, взгляд — безразличный, не выражал никаких эмоций.

— Это он?

Она держала документ в немного подрагивавшей руке, и слегка наклонившись, чтобы получше рассмотреть фото. Должно быть, мадам Русселе страдала близорукостью.

— В моей памяти он сохранился не таким, но я почти уверена, что это мой отец…

Она нагнулась ещё ниже.

— Я могла бы сказать определенное, посмотрев в лупу. Подождите. Сейчас найду её.

Оставив удостоверение на одноногом столике, она отлучилась и через несколько минут вернулась с увеличительным стеклом.

— У него над левым глазом был небольшой, но глубокий шрам. Ага! На этом снимке он не очень хорошо виден, но все же, кажется, на месте. Взгляните сами…

Мегрэ также посмотрел на физиономию Келлера через лупу.

— Я хорошо помню об этой ранке потому, что он пострадал тогда из-за меня. Было очень жарко, и вдоль пшеничного поля росло множество маков. Мне очень хотелось нарвать букетик. Но попасть туда мешала колючая проволока. Помнится, мне тогда было всего восемь лет. Отец взял и раздвинул её, чтобы я могла пробраться к макам. Причем нижнюю струну он придерживал ступней и чуть склонился вперед… Странно, но я преотлично вижу эту сцену, хотя о многом другом позабыла… Нога отца, наверное, соскользнула и проволока с железными колючками внезапно распрямилась, стегнула его по лицу. Мать очень беспокоилась, как бы не оказался задет глаз. Обильно текла кровь. Пришлось спешно добираться до ближайшей фермы, чтобы промыть там глаз и наложить повязку. А шрам так и остался.

Рассказывая эту историю, она продолжала с беспокойством рассматривать Мегрэ, и могло даже создаться впечатление, что мадам Русселе как бы оттягивала момент, когда тот изложит ей причину и цель своего визита.

— С ним что-нибудь случилось?

— В эту ночь его ранили и опять в голову, но врачи не считают, что его жизнь в опасности.

— Это произошло в Париже?

— Да. На берегу Сены. Тот или те, кто на него напали, швырнули его затем в воду.

Он не сводил с неё глаз, подстерегая реакцию на сообщение, но она и не пыталась как-то укрыться от его пристального внимания.

— Вам известно, как жил в последнее время ваш отец?

— Не совсем.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда он нас покинул…

— Вам было тринадцать лет, это вы уже говорили. А помните, как это произошло?

— Нет. Просто однажды утром его дома не оказалось, а когда я удивилась этому, маман сказала, что он уехал в длительное путешествие.

— Когда вы узнали, где он находится?

— Спустя несколько месяцев она сообщила мне, что он где-то в Африке, в джунглях, лечит негров.

— Это соответствовало действительности?

— Полагаю, да. Впрочем, позднее люди, встречавшие отца там, рассказывали о нем. Жил он в Габоне, на медпункте в сотнях километров от Либревилля.

— Как долго он там пробыл?

— Во всяком случае несколько лет. Некоторые люди в Мюлузе его почитали чуть ли не как святого. Но другие…

Он ждал. Она пребывала в нерешительности.

— Ну, они называли его сумасбродом, полусумасшедшим…

— А ваша мать?

— Думаю, она смирилась с этим раз и навсегда.

— Сколько ей сейчас лет?

— Пятьдесят четыре. Нет, пятьдесят пять. Теперь-то я знаю, что он оставил ей письмо — она никогда мне его не показывала, — в котором писал, что, вероятно, не вернется и выражал готовность сделать все необходимое, чтобы облегчить ей расторжение брака.

— И она развелась с ним?

— Нет. Маман стойкая католичка.

— Ваш муж в курсе этих событий?

— Разумеется. Мы от него ничего не скрывали.

— Вы не знали, что отец вернулся в Париж?

Она быстро сморгнула и чуть не солгала — Мегрэ был уверен в этом.

— Да и нет. Собственными глазами я его не видела с тех пор. И полной уверенности в том, что он вернулся, ни у меня, ни у маман не было. Тем не менее один знакомый из Мюлуза как-то рассказал ей, что случайно встретил на бульваре Сен-Мишель человека-сандвича, до странности похожего на моего отца. То был её давний друг. Кажется, он добавил, что когда окликнул этого человека по имени: «Франсуа», тот вздрогнул, но затем сделал вид, что не узнал его.

— Ни вашей матери, ни вам лично не пришла в голову мысль обратиться в полицию?

— Зачем? Он сам избрал себе такой путь. Видно, он не был создан, чтобы жить с нами вместе.

— Вы сами не спрашивали себя, что с ним все же могло случиться?

— Мы с мужем не раз говорили на эту тему.

— А с вашей матерью?

— Ей я, естественно, задавала вопросы как до, так и после свадьбы.

— И какова её точка зрения?

— Ее трудно выразить вот так, сразу и в нескольких фразах. Она жалеет его. Я тоже. Хотя порой и задаюсь вопросом, а не более ли он счастлив в том положении, в котором находится сейчас…

Она добавила чуть тише и с некоторым смущением:

— Есть люди, которые не могут приноровиться к той жизни, что мы ведем. Затем маман…

Она поднялась, явно нервничая, подошла к окну, на мгновение выглянула наружу, а потом вновь повернулась лицом к комиссару.

— Я не должна плохо о ней отзываться. У неё тоже есть своя точка зрения на жизнь. Думаю, как и у каждого. Назвать её по характеру властной женщиной, пожалуй, будет чрезмерным, но то, что она хочет, чтобы все вертелось по её желанию, это неоспоримо.

— Вы ладили с матерью после отъезда отца?

— Более или менее. Все же я была счастлива, когда вышла замуж и…

— И избавились от её авторитарности?

— В известной мере…

Она улыбнулась.

— Это не так уж и нетипично, и многие девушки находятся в таком же положении. Маман любит выходить в свет, принимать гостей, встречаться с видными людьми. В Мюлузе именно у неё собирались все те, кто что-либо действительно значил в городе.

— Даже когда она ещё жила с вашим отцом?

— Да, последние два года.

— Почему именно они?

И тут Мегрэ припомнил продолжительный разговор своей супруги с сестрой, и ему стало несколько неловко узнавать тут несколько более, чем смогла это сделать она.

— А все потому, что маман получила наследство от тетушки. До этого мы жили довольно умеренно, в скромном домике. И он даже не был в роскошном квартале города, а клиентуру отца составляли в основном рабочие. Никто такого богатства и не ожидал. Потом мы сразу же переехали. Маман купила особняк возле собора, и она отнюдь не возражала, что над порталом теперь красовался резной герб.

— Вы знали семью вашего отца?

— Нет. Лишь несколько раз видела его брата до того, как он погиб на войне, если не ошибаюсь, в Сирии, во всяком случае не во Франции.

— А его отец? Мать?

Опять послышались детские голоса, но на сей раз мадам Русселе даже не обратила на него внимания.

— Его мать умерла от рака, когда отцу было пятнадцать лет. А отец был мелким предпринимателем по плотницкой и столярной части. Как говорила маман, он держал что-то около десятка рабочих. В одно прекрасное утро, когда отец ещё учился в университете, обнаружили, что он повесился в своей мастерской, а потом выяснилось, что он был на краю банкротства.

— Но ваш отец, тем не менее, смог завершить учебу?

— Работая у аптекаря.

— Каким он был?

— Очень мягким и добрым. Понимаю, что это не тот ответ, который отвечает на ваш вопрос, но именно такое, в основном, впечатление осталось у меня от отца. Очень ласковый и немного печальный.

— Ссорился ли он с вашей матерью?

— Никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Правда, если он не принимал больных в кабинете. то основную часть оставшегося времени тратил на то, чтобы посещать их на дому. Помню, как маман упрекала отца в том, что тот совершенно не заботится о своей внешности, постоянно носит один и тот же невыглаженный костюм, порой по три дня не бреется. А я говорила ему, что он колется своей бородой, когда обнимает меня.

— Мне кажется, вы ничего не знали об его отношениях с коллегами?

— Все, что мне известно по этому поводу, рассказывала мне маман. Беда лишь в том, что с ней трудно подлинное отличить от почти верного. Она не лжет, нет. Она просто так подстраивает правду, чтобы та становилась тем, что ей угодно. Раз уж она вышла замуж за отца, то ей обязательно нужно было, чтобы это была значительная особа.

— Твой родитель — лучший специалист в городе, — говорила она мне, наверное, даже один из самых выдающихся во Франции. Но, к несчастью…

Она вновь улыбнулась.

— Вы догадываетесь, что следовало дальше. Он не умел приспособиться. Отказывался поступать, как все остальные. Маман давала мне понять, что если мой дедушка повесился, то не по причине неминуемого банкротства, а потому что был неврастеником. К тому же, у него была ещё и дочь, которая провела некоторое время в психушке.

— Что с ней стало?

— Не ведаю. Считаю, что и маман не в курсе. В любом случае эта женщина уехала из Мюлуза.

— А мама ваша там осталась?

— Нет, она давно уже в Париже.

— Можете дать её адрес?

— Пожалуйста: набережная Орлеан, двадцать девять «б».

Мегрэ вздрогнул, услышав это, но мадам Русселе ничего не заметила.

— Это на острове Сен-Луи. С тех пор, как это место стало считаться одним из самых изысканных для проживания в Париже…

— А знаете, что ваш отец подвергся нападению?

— Конечно, нет.

— Под мостом Мари. В трехстах метрах от дома, где обитает ваша мать.

Она забеспокоилась, насупив брови.

— Но это же на другом рукаве Сены, не правда ли? Окна маман выходят на набережную Турнель.

— У неё есть собака?

— Почему вы об этом спрашиваете?

В течение нескольких месяцев, когда чета Мегрэ жила на Вогезской площади в связи с ремонтом их квартиры, он с мадам вечером частенько прохаживались вокруг острова Сен-Луи. И как раз в этот час владельцы собак выгуливали свои питомцев вдоль берегов Сены или за них это делала прислуга.

— У маман только птички. Она не переносит ни собак, ни кошек.

И поспешила сменить тему разговора:

— Куда отвезли отца?

— В Отель-Дьё, ближайшую больницу.

— Возможно, вы захотите…

— Не сейчас. Не исключено, что я попрошу вас подъехать туда, чтобы его опознать, дабы иметь полную уверенность в том, что речь идет именно о нем, но пока что его голова и лицо полностью забинтованы.

— Он сильно страдает?

— Он в коме и не отдает себе отчета ни в чем…

— Почему с ним такое случилось?

— Это я и пытаюсь выяснить.

— Была драка?

— Нет. Его ударили в тот момент, когда он, по всей вероятности, спал. Под мостом.

Мегрэ поднялся.

— Предполагаю, вы намерены отправиться к маман?

— Мне трудно поступить иначе.

— Вы не возражаете, если я позвоню ей и сообщу эту новость?

Мегрэ колебался. Ему хотелось бы застать мадам Келлер врасплох. Но настаивать он не стал.

— Благодарю вас, месье комиссар. В газетах появится сообщение об этом происшествии?

— О самом факте нападения в этот час уже написали в нескольких строчках, но фамилия вашего отца, наверняка, не названа, ибо я сам узнал её только поздним утром.

— Маман будет настаивать, чтобы не поднимали шума по поводу случившегося.

— Сделаю все, что в моих силах.

Мадам Русселе проводила его до двери, в то время как по пути возникла девочка, тут же уцепившаяся за её юбку.

— Сейчас пойдем гулять, малышка. Пойди скажи Нана, пусть та начинает одевать тебя.

Торранс ходил взад-вперед по тротуару возле дома. Маленький черного цвета авто Уголовной полиции бледно выглядел среди длинных и блестящих частных машин господ, проживающих в этом квартале.

— На набережную Орфевр?

— Нет. Остров Сен-Луи. Набережная Орлеан.

Особняк был древний, с громадными воротами, но его бережно сохранялся как нечто ценное и роскошное. Медные пластинки и ручки, перила лестницы, её ступеньки, стены блистали чистотой, были, где нужно, отполированы, нигде ни следа пыли; даже консьержка была одета в черное платье с белым передником и выглядела как служанка в состоятельной семье.

— У вас назначена встреча?

— Нет. Но мадам Келлер ожидает моего визита.

— Позвольте минуточку.

Дворницкая смотрелась скорее как небольшой салон и пахла скорей воском для паркета, нежели кухней. Консьержка взяла трубку телефона.

— Ваша фамилия, пожалуйста?

— Комиссар Мегрэ…

— Алло! Берта?.. Будь любезна, сообщи мадам, что некий комиссар Мегрэ хотел бы её видеть… Да, он здесь. Может подниматься? Спасибо… Вы можете пройти. Третий этаж, направо.

Мегрэ, вышагивая по ступенькам, невольно подумал, стоят ли ещё фламандцы у причала набережной Селестэн или же, подписав протокол допроса, уже спускаются вниз по течению в направлении Руана. Дверь в нужные ему апартаменты открылась сама, не потребовалось даже звонить. Прислуга, молодая и симпатичная девушка, осмотрела комиссара с головы до ног, как если бы впервые в жизни видела живьем комиссара.

— Сюда… Давайте вашу шляпу.

Помещение, куда он вошел, имело очень высокие потолки и было декорировано в стиле «барокко» с изобилием позолоты и щедро украшенной резьбой мебелью. Уже с порога слышалась трескотня попугайчиков, а через открытую дверь салона просматривалась огромная клетка, где резвилось с десяток парочек этих птичек.

Ему пришлось подождать минут десять, кончилось это тем, что Мегрэ в знак протеста закурил трубку. Но, правда, тут же вынул её изо рта, как только показалась мадам Келлер. Его поразило, насколько она оказалась одновременно маленькой, хрупкой и молодой. Ее невозможно было счесть старше дочери более, чем на десять лет, одежда была выдержана в черно-белых тонах, кожа светлая, свежая, глаза — цвета незабудок.

— Жаклин мне звонила, — тут же выпалила она, указывая Мегрэ на кресло с высокой прямой спинкой, предельно неудобное для сидения в нем.

Сама же мадам села на пуфик, обитый старинной декоративной тканью, и держалась так, как её, должно быть, научили ещё в монастыре.

— Так значит, вы обнаружили следы моего мужа…

— Вы его вовсе не разыскиваем, — бросил он реплику.

— Догадываюсь. Не вижу, с какой бы стати вы начали это делать. Каждый волен жить так, как захочет. Верно ли, что его жизнь вне опасности или же вы сказали так моей дочери, чтобы не расстраивать ее?

— Профессор Маньен ручается на восемьдесят процентов, что он выздоровеет.

— Маньен? Я его хорошо знаю. Он неоднократно тут бывал.

— Вы знали, что ваш супруг в Париже?

— Не могу сказать однозначно. После его отъезда в Габон около двадцати лет тому назад, я получила от него всего-навсего две почтовые открытки. И то в самые первые месяцы его пребывания в Африке.

Она ничуть не ломала перед ним комедию неутешной печали, открыто смотрела прямо в лицо с видом женщины, привыкшей к самым различным ситуациям.

— Вы хоть, по меньшей мере, уверены, что речь идет именно о нем?

— Ваша дочь его узнала.

И комиссар в свою очередь протянул ей удостоверение личности с фото Тубиба. Она подошла к комоду, чтобы взять очки, внимательно всмотрелась в снимок, при этом на её лице нельзя было прочитать ни малейших следов какого-либо волнения.

— Жаклин права. Он, несомненно, изменился, но я тоже готова поклясться, что это Франсуа.

Она подняла голову.

— Верно ли, что он проживал всего в нескольких метрах отсюда?

— Под мостом Мари.

— А я-то прохожу по нему несколько раз в неделю, поскольку как раз по другую сторону Сены живет моя подруга. Ее зовут мадам Ламбуа. Фамилия должна быть вам знакома. Муж…

Мегрэ не стал дожидаться сведений о том, какое высокое положение занимает супруг мадам Ламбуа.

— С тех пор, как он уехал из Мюлуза, вы с мужем больше не встречались?

— Ни разу.

— Он вам не писал и не звонил?

— За исключением упомянутых двух открыток, никаких известий от него я не получала. Во всяком случае непосредственно.

— А косвенно?

— Как-то довелось у друзей повстречать бывшего губернатора Габона Периньона, который интересовался, не родственница ли я доктора Келлера?

— И что вы ему ответили?

— Правду. Он почувствовал себя вроде бы неловко. И мне пришлось все у него выведывать. Тогда-то он и признался, что Франсуа не нашел там того, что искал.

— А что именно?

— Понимаете, он был идеалистом. Не создан для нынешней жизни. После разочарования, испытанного в Мюлузе…

Мегрэ, казалось, удивился.

— Разве дочь не говорила вам об этом? Конечно, она тогда была совсем ещё юной и так мало видела своего отца! Вместо того, чтобы обзавестись клиентами, которых он заслуживал… Не хотите чашечку?.. Нет? Извините тогда, но я выпью, ибо настал час, когда я всегда это делаю.

Она позвонила.

— Мой чай, Берта.

— На одного человека?

— Да. Что бы вам предложить, комиссар? Может, виски?.. Ничего? Ну, как хотите. Так о чем это я вела речь? Ах, да! Не помните, сдается мне, что кто-то написал роман, озаглавленный «Врач бедняков»? Или же «Сельский врач»? Так вот, мой муж и был такой разновидностью доктора, пользующего малосостоятельных людей, и если бы не завещание моей тетушки, по которому мне отошло крупное наследство, мы бы сделались такими же нищими, как и они. Заметьте, я не упрекаю его ни в чем. Такова уж у него натура. Его отец… Впрочем, это неважно. В каждой семье — свои проблемы.

Заверещал телефон.

— Позвольте?.. Алло!.. Да, это я… Алиса? Да, моя дорогая… Но я чуть-чуть опоздаю. Но нет!.. Напротив, все преотлично. Ты встречалась с Лаурой?.. Она будет там? Все, не могу дольше говорить, ко мне пришли… Конечно, расскажу. До скорого.

Она, улыбаясь, вернулась на свое место.

— Это жена министра внутренних дел. Вы знакомы с ней?

Мегрэ удовольствовался тем, что отрицательно покачал головой и машинально опять сунул трубку в карман. Попугайчики выводили его из себя. Раздражали и постоянные перерывы в беседе. Вот опять: служанка принесла чай.

— Он вбил себе в голову, что должен стать врачом в больнице, а не частным медиком и два года готовился, изводя себя, к конкурсу. Если бы вы знали Мюлуз, вам бы непременно сказали, что была допущена вопиющая несправедливость. Франсуа, спору нет, был наилучшей кандидатурой, наиболее подготовленным специалистом. И думаю, там, куда он стремился, наверняка оказался бы на своем месте. Так нет же, как всегда, взяли протеже одной крупной шишки… И все же это не причина, чтобы взять и все бросить.

— То есть в результате этого жестокого разочарования…

— Думаю, так и было. Но я нечасто видела его в ту пору! Когда он бывал дома, то запирался у себя в кабинете. Он всегда был диковат, но с этого момента, так сказать, сошел с рельсов. Не хочу говорить о нем плохо. Мне тогда не пришло в голову развестись, хотя в своем письме он предлагал такой вариант.

— Он пил?

— Дочь рассказывала об этом?

— Нет.

— Да, стал прикладываться к рюмке все чаще и чаще. Хочу подчеркнуть, что я никогда не в видела его пьяным. Однако у себя в кабинете Франсуа всегда держал наготове бутылочку, и частенько стали замечать, что он выходит из забегаловок, которые людям его положения не положено посещать.

— Вы упомянули о Габоне…

— Мне представляется, что он захотел стать кем-то вроде доктора Швейцера[21]. Понимаете? Его захватила идея уехать в джунгли, лечить там негров, основать больницу, видеть, как можно реже, белых людей и лиц своего круга.

— И он разочаровался?

— Судя по тому, что очень нехотя поведал мне губернатор, он сумел восстановить против себя колониальную администрацию, а также крупные компании. Вероятно, из-за мерзкого климата он стал все больше и больше выпивать. Не думайте, что я говорю вам это потому, что ревную. Никогда не знала этого чувства. Там он жил в туземной хижине с какой-то негритянкой и даже, вроде бы, имел от неё детей.

Мегрэ взглянул на попугайчиков, порхавших по клетке, которую в этот момент пронзил солнечный луч.

— Ему дали понять, что он был не на своем месте.

— Вы хотите сказать, что его выслали из Габона?

— Более или менее. Не знаю точно, как происходят подобные вещи, и правительство не очень-то на этот счет распространялось. Но факт налицо: он убыл оттуда.

— Как давно один из ваших друзей встретил его на бульваре Сен-Мишель?

— Об этом, очевидно, вам рассказала Жаклин? Кстати, у меня нет полной уверенности, что это был он. Человек, который таскал на спине панно-рекламу одного из ресторанов квартала, был похож на Франсуа и, будто бы, вздрогнул, когда его окликнули по имени.

— Он с ним не разговаривал?

— Франсуа на него посмотрел так, как если бы перед ним стоял совершенно незнакомый ему месье. Это все, что я знаю об этом случае.

— Как я уже сообщил вашей дочери, сейчас я не могу попросить вас подойти в больницу, чтобы опознать его из-за повязок, полностью закрывающих ему лицо. Но как только пострадавшему станет лучше…

— А вы не думаете, что это будет тягостно?

— Для кого?

— Я его имею в виду.

— Но нам необходимо точно установить его личность.

— Я уверена почти на сто процентов. Хотя бы из-за этого шрама. Произошло это в воскресенье, в августе месяце…

— Мне рассказали.

— В таком случае не вижу, что ещё могла бы вам сообщить.

Комиссар поднялся, ему не терпелось очутиться на свежем воздухе и не слышать больше трескотню этих попугайчиков.

— Полагаю, что пресса…

— Обещаю, что в газетах появится лишь минимум информации об этом происшествии.

— Я беспокоюсь не столько за себя, сколько за зятя. В деловом мире всегда неприятно, когда… Заметьте, он в курсе всего и отнесся с большим пониманием. Вы и правда не хотите что-нибудь выпить?

— Благодарю вас.

Уже на тротуаре он заметил Торрансу:

— Где тут поблизости какое-нибудь тихое бистро? Так мучит жажда…

Какое же удовольствие — осушить бокал очень свежего пива с пышно шапкой пены!

Они недолго искали тихую, в густой тени, отвечающую их пожеланиям кафеюшку, но пиво там, увы, оказалось тепловатым и безвкусным.

Глава четвертая

— Список у вас на столе, — сказал Люка, поработавший, как всегда, старательно и тщательно.

Впрочем, таковых там оказалось даже несколько, все они были отпечатаны на машинке. Сначала шел перечень различных предметов, — специалист из Службы криминалистического учета поместил их под рубрикой «отбросы», составлявших размещавшееся под мостом Мари движимое и недвижимое имущество Тубиба. Старые ящики, детская коляска, дырявые покрывала, газеты, сковородка, котелок, «Надгробные речи» Боссюэ и остальное — все это валялось теперь наверху, в углу лаборатории.

Во втором фигурировали предметы одежды клошара, изъятые Торрансом в Отель Дьё, в третьем под номерами значились вещи, обнаруженные в карманах Келлера.

Мегрэ не стал читать последний список, а сразу приступил к делу, и было забавно наблюдать, как в свете заходящего солнца он вскрывал конверт из коричневой бумаги, куда бригадир сложил все эти мелкие предметы. Не напоминал ли он немного в этот момент ребенка, нетерпеливо разрывавшего врученный ему пакет-сюрприз в ожидании бог весть какого спрятанного там сокровища?

Первым попался стетоскоп в скверном состоянии, он вытащил его и положил его на свой бювар.

— Он находился в правом кармане пиджака, — прокомментировал Люка. — Я справился в госпитале. Аппарат неисправен.

Но почему тогда Франсуа Келлер постоянно таскал его при себе? В надежде однажды починить? А не скорее ли как последний символ его профессии?

Затем последовали перочинный ножик с тремя лезвиями и штопор, чья костяная ручка треснула. Как и все прочее он, по всей вероятности, был подобран в каком-нибудь мусорном баке.

Трубка из вереска с черенком, перетянутым железной проволокой.

— Левый карман, — бубнил Люка. — Она ещё влажная.

Мегрэ непроизвольно фыркнул, втянув в себя.

— Табака не было? — поинтересовался он.

— На дне обнаружите несколько сигаретных окурков. Они настолько размокли, что превратились в кашицу.

Перед внутренним взором сразу предстал образ человека, останавливающегося на тротуаре и нагибающегося, дабы поднять остатки сигареты, распотрошить гильзу и выдавить табак. Мегрэ не показывал виду, но где-то в глубине души ему стало приятно, что Тубиб тоже курил трубку. Об этой детали не упоминали ни его дочь, ни супруга.

Гвоздики — винтики. Для чего? Клошар подбирал их во время своих прогулок и совал в карман просто так, не задумываясь об их практической пользе, наверное, рассматривая их как своеобразные талисманы.

Доказательством тому служили три других предмета, ещё менее полезные человеку, ночующему на набережных, обертывая грудь бумагой, чтобы защититься от холода: три шарика, три стеклянных катышка, в которых проглядывались желтые, красные, голубые и зеленые прожилки; дети меняют такую безделушку на пять-шесть обычных шариков, поскольку обожают любоваться, как они переливаются разными цветами на солнышке.

Этим почти исчерпывалось достояние Тубиба, разве что ещё несколько монет да в кожаном кошелечке два банковских билета по пятьдесят франков, слипшихся из-за воды друг с другом.

Мегрэ держал один из шариков в руке и в течение всего последующего разговора крутил его между пальцами.

— Отпечатки снял?

— Остальные больные с интересом наблюдали за этой процедурой. Поднялся в картотеку учета правонарушений и сравнил с имеющимися дактилоскопическими картами.

— Результат?

— Нулевой. Келлер никогда не имел дело с полицией, да и вообще с правосудием.

— Он не приходил в сознание?

— Нет. Когда я был в палате, Келлер лежал с полуоткрытыми глазами, но, вероятно, ничего не видел. Дышал, несколько присвистывая. Время от времени постанывал.

Прежде чем отправиться домой, комиссар подписал все текущие бумаги. Несмотря на внешне занятой вид, в его настроении угадывалась некая легкость, отвечавшая непостоянству погоды в тот день в Париже. И только ли по оплошности он, покидая кабинет, сунул в карман стеклянный шарик?

Был вторник, то есть день, когда мадам Мегрэ неизменно готовила макароны, запекая их с корочкой после того, как посыпала сыром и сухарями. За исключением обязательного для четверга супа потофё[22] меню в остальные дни менялось каждую неделю. Но вот уже несколько лет по так и невыясненным причинам на ужин во вторник непременно подавались эти макароны, куда хозяйка дополнительно добавляла и кусочки мелко рубленной ветчины, а то и ещё более тонко нашинкованные трюфеля.

Мадам Мегрэ тоже была в приподнятом настроении, и, судя по блеску в глазах, он понял, что супруга разузнала для него что-то новое. Он не стал ей сразу же сообщать, что виделся сегодня с Жаклин Русселе и мадам Келлер.

— Есть хочу!

Она ожидала, что он тут же забросает её вопросами. Но комиссар стал их задавать лишь после того как они уселись за стол перед распахнутым окном. Воздух голубел, а где-то в глубинах небес ещё проглядывались красные полоски вечерней зари.

— Сестра звонила?

— Считаю, что она вполне достойно вышла из положения. После обеда Флоранс, видимо, беспрерывно названивала всем подругам.

Рядом с прибором мадам Мегрэ лежала короткая записка с пометками.

— Повторить тебе, что она сказала?

Городские шумы создавали звуковой фон для их беседы, к нему добавлялись звуки работавшего у соседей телевизора, по которому начали передавать последние известия.

— Они тебя интересуют?

— Предпочитаю послушать тебя.

Пару-тройку раз, пока она пересказывала ему разговор с сестрой, он опускал руку в карман и поигрывал там стеклянным шариком.

— Почему ты улыбаешься?

— Просто так. Весь внимание.

— Сначала, откуда взялось то богатство, которое тетушка завещала мадам Келлер. История довольно длинная. Хочешь, чтобы я изложила её со всеми подробностями?

Он утвердительно кивнул, похрустывая макаронами.

— Она была медсестрой и в сорок лет ещё незамужем.

— Жила в Мюлузе?

— Нет, в Страсбурге. Это сестра матери мадам Келлер. Следишь за перипетиями?

— Да. Так вот, она работала сиделкой в больнице. А там за каждым профессором закреплены несколько палат с его частными пациентами. Однажды незадолго до войны ей пришлось ухаживать за человеком, о котором впоследствии много чего говорили в Эльзасе, неким Лемке, торговцем металлоломом, тот, уже став богатым человеком, имел довольно скверную репутацию. Ходили слухи, что он не гнушался ростовщичеством.

— Он женился на ней?

— Откуда ты знаешь?

Мегрэ уже расскаивался, что испортил ей удовольствие от пересказа этой истории.

— Угадал по твоему лицу.

— Да, так и было. Но подожди, что случилось потом. Во время войны он продолжал торговать цветными металлами. Неизбежно пришлось иметь дело с немцами, и он нажил значительное состояние. Я не слишком вдаюсь в детали? Тебе ещё не надоело?

— Напротив. Что произошло после Освобождения?

— ФФИ[23] разыскивали Лемке, чтобы расстрелять, предварительно заставив его вернуть награбленное. Но так и не смогли поймать его. Никто не знал, где они прятались — он и его жена. Им все же удалось добраться до Испании, а оттуда чета Лемке отправилась в Аргентину. Некий владелец прядильни из Мюлуза как-то встретил его там на улице. Еще немного макарон?

— Охотно. С корочкой.

— Не знаю, продолжал ли он работать или оба они путешествовали ради удовольствия. Но однажды их самолет, летевший в Бразилию, разбился в горах. Экипаж и все пассажиры погибли. Так вот, именно потому, что они оба погибли в катастрофе наследство досталось мадам Келлер, совершенно не ожидавшей этого. Нормальным путем деньги должны были бы достаться семье мужа. Знаешь по какой причине родня Лемке не получила ни гроша, а племянница его жены отхватила все?

Он сплутовал, сделав вид, что не имеет ни малейшего представления. На самом деле комиссар все сразу понял.

— Дело, похоже, обстоит так, что когда муж и жена гибнут в одной и той же катастрофе и никак нельзя установить, кто из них умер первым, то по закону считается, что женщина пусть на несколько секунд но пережила мужчину. Медики утверждают, что мы более жизнестойкие особи, так что в итоге эта тетка сразу же стала наследницей мужа, а уже после её кончины состояние перешло, естественно, к ближайшей родственнице погибшей. Уф!

Мадам Мегрэ была довольна и весьма гордилась собой.

— В конечном счете, в какой-то мере получилось так, что из-за медсестры, вышедшей замуж за торговца черным металлом в больнице Страсбурга, их самолета, разбившегося в горах Южной Америки, доктор Келлер стал клошаром. Если бы его жена не стала в одночасье богатой женщиной и если бы они продолжали проживать на улице Соваж, то… Чувствуешь, что я хочу сказать? Разве, по-твоему, он не остался бы в Мюлузе?

— Возможно.

— У меня есть информация и о ней, но сразу предупреждаю, что это сплетни, и моя сестра не несет ответственности за их достоверность.

— Ладно, говори.

— Мадам Келлер — энергичная, маленького роста женщина, которая не может усидеть на одном месте, обожает светскую жизнь и в буквальном смысле слова охотится за всеми важными лицами. Как только муж уехал, она развернулась во всю, несколько раз в неделю организуя пышные вечерние застолья. Она стала таким образом тайной советницей, своеобразной Эгерией[24], префекта Бадэ, чья жена была больна, а к настоящему времени вообще отошла в другой мир. Злые языки утверждают, что она стала его любовницей, а после него у мадам Келлер появились и другие, в том числе некий генерал, фамилию которого я позабыла.

— Я виделся с нею.

Была ли разочарована мадам Мегрэ этим известием? Во всяком случае виду она не подала.

— Ну и как же ты её нашел?

— Такой, как ты только что описала. Маленькая, нервная, очень ухоженная дама, выглядит моложе своего возраста и без ума от попугайчиков.

— Почему ты их упомянул?

— Потому что их там полно, в её апартаментах.

— Она живет в Париже?

— На острове Сен-Луи, в трехстах метрах от моста Мари, под которым спал её муж. Кстати, он курил трубку.

В перерыве между макаронами и зеленым салатом он достало из кармана стеклянный шарик и принялся его по скатерти.

— Это ещё что такое?

— Шарик. У Тубиба их было целых три.

Она внимательно посмотрела на мужа.

— Тебе он пришелся по душе, так ведь?

— Думаю, что начинаю его постигать.

— То есть догадываешься, почему такой человек, как он, стал вдруг клошаром?

— Может быть. Он провел несколько лет в Африке, был единственным белым человеком в медпункте, удаленном от городов и больших дорог. Но и там он разочаровался.

— С чего бы?

Ну как в нескольких простых словах объяснить это мадам Мегрэ, которая провела всю свою жизнь в порядке и опрятности?

— Я стараюсь разобраться, — продолжал он легким тоном, — в чем он все же провинился.

— Что ты хочешь этим сказать? Разве не его оглушили и зашвырнули в Сену?

— Так-то оно так, он жертва.

— Ну и в чем же дело? Почему ты утверждаешь…

— Видишь ли, криминалисты, в частности американские, разработали в этой связи целую теорию, и я допускаю, что её выводы не так уж и грешат крайностями, как это кажется на первый взгляд.

— И чего они там насочиняли?

— А то, что из десяти преступлений, по меньшей мере в восьми случаях жертва в значительной мере разделяет ответственность с убийцей.

— Не понимаю…

Он посмотрел на стеклянный шарик, который словно зачаровывал его.

— Возьмем, к примеру, жену и ревнивого мужа, которые ссорятся между собой. Мужчина бросает упреки в адрес женщины, а та ведет себя вызывающе.

— Такое, должно быть, случается.

— Предположим, что у него нож в руке и он бросает ей: «Смотри у меня. В следующий раз зарежу…»

— И так бывает, наверное, тоже…

Но не в том мире, где живет мадам Мегрэ!

— А теперь представь себе, что она в ответ ему дерзит: «Ха, да ты не решишься. Просто неспособен на это».

— Поняла.

— Так вот, во многих житейских драмах происходит нечто подобное. Ты только что говорила мне о Лемке, который сколотил состояние наполовину на ростовщичестве, загоняя в отчаяние своих клиентов, наполовину на сделках с немцами. Удивилась ли бы ты, узнав, что его убили?

— Доктор…

— Внешне он вроде бы никому зла не причинял. Жил себе под мостами, попивал красное винцо из бутылки и расхаживал по улицам с рекламным щитом на спине.

— Вот видишь!

— И тем не менее кто-то спустился ночью на нижнюю набережную и, воспользовавшись тем, что он спал, нанес ему по голове удар, который вполне мог бы оказаться смертельным, после чего волоком дотащил его до Сены, откуда его вытащили лишь чудом. И этот некто имел мотив. Говоря иначе, сознательно или нет, но Тубиб породил в нем стимул устранить его.

— Он все ещё в коме?

— Да.

— Надеешься что-нибудь вытянуть из него, когда он сможет говорить?

Мегрэ пожал плечами и начал набивать трубку. Чуть позже они потушили свет и уселись у открытого окна.

То был спокойный и полный неги вечер, когда между фразами провисала длительная пауза, что совсем не мешало им чувствовать себя очень близкими друг другу.

Когда на следующий день утром Мегрэ пришел на службу, погода по-прежнему оставалась великолепной, столь по весеннему ясная и радостная, что и накануне, а вчерашние зеленые точки на деревьях уже сменились настоящими листочками, пусть даже совсем ещё тонкими и нежными.

Едва комиссар присел за свой стол, как появился Лапуэнт, не скрывавший своего игривого настроения.

— К вам пара клиентов, патрон.

Он, не менее, чем мадам Мегрэ вчера вечером, был горд собой и выказывал нетерпение.

— Где они?

— В зале ожидания.

— Кто такие?

— Хозяин красного «пежо» и друг, сопровождавший его вечером в понедельник. Моей заслуги в том, что владельца машины так быстро отыскали, не так уж много. Вопреки тому, что можно было бы предположить, в Париже автомобилей такого типа мало, а тех, у кого в номере имеются две девятки, и того меньше — всего три. Одна из них уже неделю, как в ремонте, вторая вместе с хозяином сейчас в Каннах.

— Ты допросил этих двоих?

— Задал всего два-три вопроса. Предпочитаю, чтобы вы сами с ними встретились. Позвать?

В поведении Лапуэнта проскальзывала некая таинственность, будто он подготовил Мегрэ какой-то сюрприз.

— Валяй…

Он ждал, сидя на стуле, и в кармане у комиссара, словно талисман, покоился разноцветный стеклянный шарик.

— Месье Жан Гийо, — возвестил инспектор, впуская первого посетителя.

Им оказался мужчина лет сорока, среднего роста, одетый с определенной изысканностью.

— Месье Ардуэн, чертежник.

Второй выглядел повыше Гийо, был более худым и на несколько лет моложе своего приятеля и, как вскоре убедился Мегрэ, заикался.

— Садитесь, господа. Как мне доложили, один из вас является владельцем «пежо» красного цвета.

Не без некоторой гордости руку поднял Жан Гийо.

— Это моя машина, — подтвердил он. — Купил её в начале зимы.

— Где вы живете, месье Гийо?

— Улица Тюренн, недалеко от бульвара Тампль.

— Ваша профессия?

— Агент по страхованию.

Было видно, что его несколько впечатляло то, что он оказался в одном из кабинетов здания Уголовной полиции и что с ним беседует главный комиссар, но при этом они в коей мере не выглядел испуганным. Более того, он даже с любопытством зыркал глазами во все стороны, как если бы собирался впоследствии рассказать друзьям об этом встрече со всеми деталями.

— А вы, месье Ардуэн?

— Я жи… живу в т… т… том же д… д… доме.

— Этажом повыше, — помог ему Гийо.

— Вы женаты?

— Хо… хо… холост.

— А у меня жена и двое детей, девочка и мальчик, — выпалил, не дожидаясь вопроса, Гийо.

Лапуэнт, стоявший у двери, чему-то слегка улыбался. Оба посетителя, каждый на своем стуле и со шляпами на коленях, казались хорошо спевшимся дуэтом.

— Вы друзья?

Они ответили хором и настолько одновременно, насколько это позволяло сделать заикание Ардуэна.

— Очень близкие.

— Знаете ли вы Франсуа Келлера?

Они с удивлением переглянулись, словно впервые в жизни услышали эту фамилию. Чертежник спросил:

— К… к… кто это?

— Долгое время работал врачом в Мюлузе.

— Никогда там не был, — заверил Гийо. — А что, он утверждает, что знает меня?

— Чем вы занимались в понедельник вечером?

— Как я уже заявил вашему инспектору, я даже не подозревал, что это запрещено…

— Расскажите подробно, что вы делали?

— Когда я вернулся домой к восьми часам из поездки в западные пригороды Парижа, жена отвела меня в уголок, чтобы не слышали дети, и сообщила мне о Несторе…

— Кто он такой?

— Наша собака. Огромный датский дог. Ему было уже двенадцать лет, и он очень ласково вел себя в отношении наших ребятишек, которых он, так сказать, знал с пеленок. Когда они были совсем маленькими, он ложился у их кроваток, и даже я еле осмеливался к ним подходить.

— Итак, ваша жена сообщила, что…

— Не знаю, держали ли вы когда-нибудь у себя датского дога. Вообще-то они живут, уж не знаю почему, меньше, чем собаки других пород. А в последнее время ещё и страдают чуть ли не всеми человеческими недугами. Вот уже несколько недель, как Нестора почти полностью парализовало, и я предложил отвезти его к ветеринару, чтобы усыпить. Но жена воспротивилась. Когда я в тот день вернулся к себе вечером, то узнал, что Нестор впал в агонию, и супруга, чтобы не травмировать детей этой жуткой сценой, попросила нашего друга Люсьена помочь перенести собаку к нему в квартиру.

Мегрэ взглянул на Лапуэнта, тот ему подмигнул.

— Я сейчас же поднялся к Ардуэну с целью выяснить, в каком состоянии находился дог. Бедный Нестор уже отдавал концы. Тогда я позвонил нашему ветеринару, но мне ответили, что он в театре и вернется не ранее полуночи. Мы прождали более двух часов, наблюдая, как он, бедняга, мучился. Я сел на пол, а он положил голову мне на колени. Его тело сотрясали конвульсии…

Ардуэн согласно кивал головой, потом попытался вставить реплику.

— Он… он…

— Он умер в десять тридцать, — перебил его страховщик. — Я пошел к себе и известил жену. Сам остался в квартире, где дети уже спали, а она пошла попрощаться с Нестором… Слегка перекусил, так как не ужинал в тот вечер. Признаюсь, глотнул пару рюмок коньяка, чтобы взбодриться, а когда супруга вернулась, отнес бутылку Ардуэну, на которого эта смерть произвела столь же тягостное впечатление, как и на меня.

В целом, маленькая драма рядом с другой.

— Вот тогда-то мы и задумались, что делать с трупом собаки. Я слышал, что для них устроили специальное кладбище, но, как я полагаю, это стоит немалых денег, и к тому же я не могу себе позволить потерять целый рабочий день, чтобы заниматься этим вопросом. А у жены тоже нет времени…

— Короче, — потребовал Мегрэ.

— Одним словом…

Гийо запнулся, потеряв нить своих мыслей.

— Мы… мы… мы…

— Нам не хотелось в то же время бросать Нестора где-то на пустыре. Вы представляете себе размеры датского дога? А раскинувшись на полу в столовой Ардуэна, он казался ещё более громадным и внушительным. Коротко говоря…

Он был доволен, что вернулся к тому месту своего рассказа, когда его прервали.

— В нескольких словах… Мы решили утопить его в Сене. Я опять пошел к себе и отыскал мешок из-под картошки. Но он оказался недостаточно большим, так что лапы Нестора торчали наружу. Мы с большим трудом спустили груз по лестнице и разместили его в багажнике машины.

— Во сколько?

— В одиннадцать часов десять минут.

— Откуда вы узнали столь точно время?

— Потому что консьержка ещё не спала. Она видел, как мы тащили мешок, и поинтересовалась, что произошло. Я ей объяснил. Дверь дворницкой была приоткрыта, и я машинально взглянул на настенные часы, они и показывали десять минут двенадцатого.

— Вы сказали, что собрались бросить пса в реку, так? Вы сразу же отправились к мосту Селестэн?

— Он ближе остальных к нашему дому.

— Вам потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться туда. Надеюсь, вы не останавливались по дороге?

— Нет, когда ехали туда… Причем самым коротким маршрутом. Понадобилось, наверное, минут пять. Я ещё колебался, стоит ли спускаться на машине по пандусу прямо к Сене. Поскольку никого поблизости не было видно, я рискнул…

— То есть, ещё не было и половины двенадцатого?

— Ручаюсь, нет. Вы сами увидите… Мы взяли мешок с собакой и кинули его в воду.

— Так никого и не заметили при этом?

— Никого.

— А стояла ли там поблизости баржа?

— Верно, была. Мы даже углядели проблески света внутри.

— Но самого речника не видели?

— Нет.

— И вы не ходили к мосту Мари?

— Никакого резона идти дальше у нас не было. Мы бросали Нестора в Сену, стараясь не отходить далеко от автомобиля.

Ардуэн все время поддакивал, иногда открывал рот, чтобы вставить слово, но затем, обескураженный, вновь закрывал его.

— Что произошло потом?

— Мы уехали. Как только поднялись…

— Вы хотите сказать на набережную Селестэн?

— Да. Я чувствовал, что здорово выбит из колеи, вспомнил, что коньяка в бутылке больше не осталось. В тот вечер мне здорово досталось. Ведь Нестор был почти что членом семьи. Вернувшись на улицу Тюренн, я предложил Люсьену почти чего-нибудь выпить, и мы зашли в кафе на углу улицы Фран-Буржуа, рядом с Вогезской площадью.

— И снова в ход пошел коньяк?

— Да. Там тоже были часы, и я взглянул на них. Хозяин ещё уточнил, что они убегали вперед на пять минут. Было без двадцати минут полночь.

И он повторил с сокрушенным видом.

— Клянусь, я не знал, что это запрещено. Поставьте себя на мое место. Особенно если учитывать детей, которых я хотел уберечь от этого печального зрелища. Кстати, они ещё не знают, что собака сдохла. Мы им сказали, что она убежала и что её, возможно, найдут…

Абсолютно неосознанно, Мегрэ выудил из кармана шарик и принялся вертеть его между пальцами.

— С какой стати я стал бы вам лгать? Если полагается заплатить штраф, то я готов…

— Во сколько вы вернулись домой?

Оба приятеля с некоторым смущением опять переглянулись. Ардуэн вновь было уже открыл рот, но и на этот раз ответил Гийо.

— Поздно. Примерно в час ночи.

— Разве кафе было ещё открыто?

Мегрэ хорошо знал этот квартал Парижа: все заведения там закрывались в полночь, и даже ещё раньше.

— Нет. На посошок мы пили уже на площади Республики.

— Вы были пьяны?

— Знаете, как это бывает. Пьешь, когда переволнуешься. Рюмка… Потом другая…

— Вы не возвращались, не ходили вдоль Сены?

Гийо недоуменно взглянул на приятеля, как бы с просьбой подтвердить его слова.

— Не было такого! А зачем?

Мегрэ повернулся к Лапуэнту.

— Уведи их в соседнее помещение и сними показания. По всей форме. Благодарю вас, господа. Мне, видимо, не стоит добавлять, что все вами сказанное будет проверено.

— Клянусь, что сказал правду. — Я… я… то… то… тоже.

Все это выглядело как фарс. Мегрэ остался в одиночестве в своем кабинете, подошел к открытому окну, по-прежнему держа шарик в руке. Он задумчиво оглядел Сену, мирно несущую свои воды по ту сторону деревьев. Проследил за проплывавшими мимо судами, отметил светлые пятна женских платьев на мосту Сен-Мишель.

В конце концов он вернулся на место и позвонил в Отель-Дьё.

— Соедините меня со старшей сестрой в хирургическом отделении.

Теперь, после того как она видела его вместе со своим большим начальством и получила соответствующие инструкции, она была приторно любезна.

— Я как раз собиралась с вами связаться, месье комиссар. Профессор Маньен только что осматривал больного. Нашел, что он чувствует себя намного лучше, чем вчера вечером, и он надеется, что удастся избежать осложнений. Это почти чудо…

— Он пришел в себя?

— Не совсем, но начал поглядывать вокруг с интересом. Трудно выяснить, осознает ли он, где и в каком состоянии сейчас находится.

— Повязки ещё не сняли?

— На лице их нет.

— Вы считаете, что он уже сегодня окончательно очнется?

— Это может произойти в любую минуту. Вы желаете, чтобы я вас предупредили, как только он заговорит?

— Нет. Я сам приду к вам.

— Сейчас?

Да, именно в эти минуты. Ему не терпелось познакомиться поближе с самим человеком; пока что он видел лишь его забинтованную голову. Уходя, он заглянул в комнату инспекторов, где Лапуэнт печатал на машинке показания страховщика и его заикающегося друга.

— Я иду в Отель-Дьё. Когда вернусь, не знаю.

Ходу было всего всего-ничего. Он шел туда, как к соседям, не спеша, трубка — в зубах, руки — за спиной, в голове — рой довольно нестройных мыслей.

Подходя к больнице, Мегрэ наткнулся на толстушку Леа, как и вчера, одетую в свою розовую кофту; она с раздосадованным видом отходила от окошка справочной для посетителей. Клошарка тут же кинулась к нему.

— Знаете, месье комиссар, мне не только не разрешают навестить его, но даже отказываются говорить о его состоянии. Грозились вызвать ажана, чтобы тот вышвырнул меня за дверь. У вас есть новости о Тубибе?

— Мне только что сообщили, что ему стало значительно лучше.

— Есть надежда, что он выздоровеет?

— Это вполне вероятно.

— Сильно Тубиб страдает?

— Не думаю, что он это осознает. Предполагаю, что ему делают нужные уколы.

— Вчера какие-то хмыри в штатском пришли и забрали его личные вещи. Это были ваши люди?

Он утвердительно кивнул, добавив с улыбкой:

— Ничего не бойтесь. Все ему вернут.

— Вам все ещё не ясно, кто это ему такую подлянку устроил?

— А вам?

— В течение тех пятнадцати лет, что я живу на набережных впервые случилось, чтобы кто-то напал на клошара. Мы ведь, прежде всего, люди безобидные, и вы должны знать это лучше, чем кто-либо.

Сказанное слово понравилось Леа и она его повторила:

— Да, безобидные. Мы даже не деремся друг с другом. Каждый уважает свободу других. Если бы этого не было, зачем бы тогда было спать под мостами?

Он повнимательнее присмотрелся к Леа, отметил, что её глаза были несколько подернуты красными прожилками, лицо стало ещё более багровым, чем вчера.

— Вы выпили?

— Чтобы заморить червячка…

— Что говорят ваши приятели?

— Ничего. Когда видел в этой жизни все, уже не забавляет что-то там комментировать.

Когда Мегрэ уже переступал порог здания, она спросила:

— Могу я подождать вас, чтобы узнать последние новости?

— Не исключено, что я задержусь надолго.

— Ничего. Все равно, где ошиваться — тут или где-то еще…

Она опять обрела хорошее настроение, свою детскую улыбку.

— У вас не найдется, случаем, сигаретки?

Он показал на трубку.

— Ну, тогда понюшку табаку… раз нечего курить, хоть пожую…

Мегрэ вошел в лифт вместе с двумя медсестрами и больным, которого везли на каталке. На четвертом этаже нашел старшую медсестру, которая выходила из палаты.

— Вы знаете, где он лежит. А я присоединюсь к вам буквально через минуту… А то меня вызывают в службу неотложной помощи.

Как и накануне, взгляды лежачих больных дружно сфокусировались на нем. былое такое впечатление, что они его узнали. Комиссар сразу же направился к койке доктора Келлера, держа шляпу в руке и наконец-то увидел его лицо, с которого сняли практически все повязки, оставив лишь несколько лейкопластырей.

Тубиба ещё вчера побрили, и он мало походил на свое фото в удостоверении личности. Заострившиеся черты лица, землистый цвет кожи, тонкие губы. Но особенно поразило Мегрэ выражение его глаз, когда комиссар неожиданно поймал его взгляд.

Сомнений больше не было: Тубиб рассматривал его, и это не был взор человека, ещё не пришедшего в сознание.

Комиссара смущало то, что их общение происходит в молчании. С другой стороны он не представлял себе, что мог бы сейчас сказать Келлеру. Около кровати стоял стул, и он, усевшись на него, скованно произнес вполголоса:

— Вам лучше?

Мегрэ был уверен, что его слова не затеряются где-то там, в тумане мыслей больного, что они будут замечены и поняты. Но устремленные на него глаза все ещё оставались неподвижными, и в них отражалось лишь полное безразличие.

— Вы меня слышите, доктор Келлер?

Это было началом длительной и не оправдавшей надежд борьбы.

Глава пятая

Обычно Мегрэ редко разговаривал с супругой о текущем расследовании. Впрочем, он не обсуждал его и со своими ближайшими сотрудниками и, как правило, ограничивался тем, что раздавал им различные поручения. Это объяснялось его особенной манерой работать по делу, пытаться понять, мало-помалу проникнуться жизнью людей, о которых о ещё вчера не имел ни малейшего представления.

— Что вы об этом думаете, Мегрэ? — частенько спрашивал его следователь во время выезда бригады на место происшествия или восстановления обстоятельств преступления.

И во Дворце правосудия повторяли его неизменный в таких случаях ответ:

— Я никогда не думаю, месье следователь.

И кто-то однажды глубокомысленно уточнил:

— Так оно и есть, он просто пропитывается людьми и обстоятельствами.

В известном смысле это было верно, ибо для него слова несли слишком большую смысловую нагрузку, так что он предпочитал отмалчиваться.

На сей раз дело обстояло иначе, по крайней мере, в отношении мадам Мегрэ, вероятно, потому, что благодаря своей сестре, проживавшей в Мюлузе, она ему здорово помогла. Поэтому, садясь в обед за стол, он возвестил:

— А сегодня я лично познакомился с Келлером.

Она была поражена. И не только потому, что он инициативно, сам заговорил о ходе расследования, но и сделал это в жизнерадостном тоне. Может, слово не было совсем уж адекватным. Как нельзя было сказать, что он пребывал в игривом настроении. Тем не менее, в его голосе и глазах проскальзывали некая легкость и определенное хорошее расположение духа.

В кои веки раз газетчики не приставали к нему, заместитель прокурора и следователь не беспокоили. Подумаешь: под мостом Мари напали на какого-то клошара, бросили в Сену, разлившуюся весенним половодьем, он чудесным образом выпутался из этой злополучной ситуации, а профессор Маньен до сих пор не мог прийти в себя от изумления перед его способностью восстанавливать свои жизненные силы.

В общем и целом, то было преступление без жертвы, если не сказать сильнее — без убийства, и никто о Тубибе не беспокоился, разве что толстуха Леа и, может быть, два-три бомжа.

Ну, а Мегрэ посвящал этому делу столько времени, как если бы случилась драма, и вся Франция, затаив дыхание, следили за развитием событий. Похоже, комиссар воспринял его как личную проблему, и по манере, в какой он объявил о своей встрече с Келлером, можно было бы сделать вывод, что речь шла о важном господине, встретиться с которым он и его жена жаждали уже давно.

— Он пришел в себя? — полюбопытствовала мадам Мегрэ, стараясь не проявлять чрезмерного интереса.

— И да, и нет. Он не произнес ни слова, довольствовался лишь тем, что взглянул на меня, но я уверен, что он не упустил ни слова из того, что я ему сказал. Старшая медсестра придерживается иной точки зрения. Она утверждает, что Тубиб находится ещё в дурмане от напичканных в него лекарств и его состояние сейчас схоже с тем, что испытывает боксер, поднимающийся с ринга после нокаута.

Мегрэ кушал, поглядывая в окно, слушал птиц.

— У тебя сложилось впечатление, что ему известно, кто ударил его?

Мегрэ вздохнул и в конце концов не удержался от непривычной для него легкой улыбки, и она была сродни насмешке, которая, казалось, предназначалась ему самому.

— Понятия не имею. Мне было бы трудно объяснить сейчас свои ощущения.

Редко когда в своей жизни он бывал настолько сбит с толку, как это произошло сегодня утром в Отель-Дьё, но одновременно и увлечен в такой степени решением загадки.

Уже сами условия, в которых протекала встреча, ни в коей мере нельзя было назвать благоприятными. она проходила в палате, где размещались порядка дюжины лежачих больных плюс ещё трое-четверо сидели на койках или стояли у окна. Некоторые пребывали в тяжелом состоянии и испытывали сильную боль. Без конца заливались звонки, то и дело приходила и выходила медсестра, склоняясь над тем или иным пациентом.

Все в большей или мере пристально наблюдали за комиссаром сидевшим возле Келлера, жадно ловили каждое слово.

Наконец то и дело на пороге возникала старшая медсестра и посматривала на них встревоженно и недовольно.

— Вам нельзя долго оставаться с ним, — рекомендовала она комиссару. — И старайтесь не утомить больного.

Мегрэ, наклонившись к своему так сказать собеседнику, говорил тихо, мягко, в итоге получалось какое-то бормотание.

— Вы слышите меня, месье Келлер? Помните ли вы, что с вами приключилось в Понедельник вечером, когда вы спали под мостом Мари?

Ни одна черточка лица раненого не дрогнула, но комиссара заботили только глаза, не выражавшие ни страха, ни обеспокоенности. Они были серыми, но какими-то полинявшими, как бы изношенными, присущими человеку, много чего повидавшему в жизни.

— Вы уже заснули, когда произошло нападение?

Тубиб даже не пытался отвести свой взгляд и случилась любопытная вещь: представлялось, что не Мегрэ разрабатывает Келлера, а наоборот, тот внимательно изучает своего визави.

Комиссар почувствовал себя настолько неудобно, что решил представиться:

— Меня зовут Мегрэ. Я руковожу Криминальной бригадой Уголовной полиции. Пытаюсь разобраться в том, что произошло с вами. Встречался с вашей женой, дочерью, речниками, которые вытащили вас из Сены.

Ни один мускула Тубиба не дрогнул при упоминании о его близких, но он готов был ручаться, что в зрачках доктора промелькнула легкая ирония.

— Вы неспособны поддерживать разговор?

Келлер не попытался как-то отреагировать — пусть даже самым легким наклоном головы или движением век.

— Вы осознаете, что с вами разговаривают?

Ну конечно! Мегрэ был уверен, что не ошибается. Келлер не только понимал все в целом, но не упускал ни малейшего нюанса в произнесенных при этом словах.

— Вас смущает то, что беседа ведется в палате, где её слушают остальные больные?

И затем, дабы как-то задобрить клошара, он не счел за труд объяснять:

— Мне бы очень хотелось, чтобы у вас была отдельная палата. Но, к сожалению, это связано с решением сложных проблем административного характера. Мы не можем оплатить её за счет нашего бюджета.

Парадокс, но все было бы намного проще окажись Тубиб убийцей или хотя бы просто подозреваемым. В отношении жертвы существующие нормативные акты не предусматривали ровным счетом ничего.

— Я буду вынужден пригласить сюда вашу супругу, ибо необходимо, чтобы она вас опознала официально. Вам будет неприятно увидеть её вновь?

Губы слегка дрогнули, но с них не сорвалось ни звука, как не появилось на лице ни улыбки, ни вообще какого-либо выражения.

— Чувствуете ли вы себя достаточно сносно, чтобы я мог попросить её прийти уже сегодня утром?

Келлер не возражал, и Мегрэ воспользовался этим, чтобы перевести дух. Было жарко. Он буквально задыхался в этой палате, которая пропахла болезнями и медикаментами.

— Могу ли я позвонить? — спросил он, подойдя к старшей сестре.

— Вы ещё долго будете его мучать?

— Его должна опознать жена. Процедура займет всего несколько минут.

И обо всем этом он и рассказал, перескакивая с пятого на десятое, мадам Мегрэ за обедом перед распахнутым окном.

— Мадам Келлер оказалась дома, — продолжал он. — И обещала немедленно подойти. Я распорядился, чтобы внизу её сразу пропустили. А сам в ожидании её прихода прогуливался в коридоре, где меня в конце концов разыскал профессор Маньен.

Они поговорили, стоя перед окном, выходившим во двор больницы.

— Вы также считаете, что он полностью обрел ясность ума? — спросил Мегрэ.

— Вполне возможно. Когда я недавно осматривал Келлера, то пришел к заключению, что тот полностью осознавал происходящее вокруг него. Но с медицинской точки зрения я пока не в состоянии дать категорический ответ. Люди почему-то считают, что мы, медики, — люди непогрешимые и можем дать ответ на все вопросы. На самом деле в большинстве случаев мы в сущности пробираемся вперед наугад, нащупывая путь. На сегодняшнее послеобеденное время я вызывал на консультацию специалиста-невропатолога.

— Полагаю, что поместить его в отдельную палату — дело достаточно трудное?

— Не только архисложное, но и просто невозможное. Все забито битком. В некоторых отделениях мы были вынуждены поставить дополнительные койки в коридоры. Разве что, как выход, перевести его в частную клинику.

— А если жена предложит такой вариант?

— Вы считает, что ему это пришлось бы по вкусу?

Такое было маловероятно. Если уж Келлер решился уйти из дома и жить под мостами, то не пойдет же он на то, чтобы из-за нападения на него и ранения очутиться на содержании у своей супруги.

Та как раз в эти минуты выходила из лифта, остановилась в недоумении, оглядываясь вокруг, и Мегрэ поспешил ей навстречу.

— Как он себя чувствует?

При этом она не проявляла какого-то чрезмерного беспокойства, не была слишком взволнована. Угадывалось, что ей главным образом не терпелось скорее вернуться обратно в свои апартаменты на острове Сен-Луи к милым её сердцу попугайчикам.

— Он спокоен.

— Пришел в сознание?

— Думаю, да, но доказательств тому у меня нет.

— Должна ли я с ним о чем-то говорить?

Комиссар пропустил её вперед, и все больные в палате тут же уставились на не, следя, как она продвигается по навощенному паркету. В свою очередь мадам Келлер поискала взглядом мужа и сама решительно направилась к пятой койке, но в двух-трех метрах от неё приостановилась, словно не зная, какую избрать манеру поведения.

Келлер, завидев супругу, разглядывал её с абсолютно безразличным видом.

Она смотрелась очень элегантно в своем бежевом костюме из чесучи, с соответственно подобранной шляпкой, аромат её духов смешался с больничными запахами.

— Вы узнаёте его?

— Да, это он. Изменился, но это Франсуа.

Опять возникла мучительная для всех пауза. Она, набравшись храбрости, все же решилась подойти поближе. И произнесла, нервно теребя своими затянутыми в перчатки руками замочек сумки:

— Это я, Франсуа. Никогда не думала, что однажды встречу тебя в столь печальной обстановке. Говорят, ты очень быстро поправишься. Хотела бы помочь тебе.

О чем думал сейчас Тубиб, рассматривая её таким отрешенным взглядом? Вот уже семнадцать или восемнадцать лет, как он жил в совершенно ином мире. А теперь он вроде бы вынырнул откуда-то из глубин этого времени, чтобы встретиться лицом к лицу с тем прошлым, от которого сознательно убежал.

На его лице не проступало никакой горечи. Он ограничился тем, что просто посмотрел на эту женщину, которая долгое время была его женой, а затем слегка повернул голову в сторону, дабы убедиться, что Мегрэ никуда не делся.

А комиссар теперь объяснял ситуацию мадам Мегрэ:

— Голову готов дать на отсечение, что в тот момент он умолял меня поскорее покончить с этой очной ставкой.

— Ты так говоришь, будто знаешь его с незапамятных времен.

А разве в этом не было доли истины? Мегрэ никогда раньше не встречал Келлера, но сколько людей, так похожих на него, раскрылись перед ним в тиши его кабинета? Может, такой экстремальной ситуации и не бывало. Но в любом случае человеческие проблемы оставались точно такими же.

— Она не настаивала на том, чтобы остаться, — рассказывал Мегрэ об этой сцене своей супруге. — Прежде чем уйти, она попыталась было раскрыть сумочку, чтобы извлечь оттуда деньги. Но, к счастью, вовремя одумалась. Уже в коридоре она спросила меня:

— Вы считаете, что он ни в чем не нуждается?

И поскольку я ей ответил, она стала настаивать:

— Возможно, я могла бы перевести определенную сумму для него на имя директора больницы? Ему было бы лучше в одиночной палате.

— Свободных сейчас нет.

Она продолжала настаивать.

— Что я должна для него сделать?

— Пока ничего. Я подошлю к вам инспектора, чтобы вы подписали бумагу, согласно которой вы признаете в этом больном вашего мужа.

— Но зачем, если это он и есть?

Наконец-то она все же удалилась.

Они кончили обедать и сидели за чашкой кофе. Мегрэ разжег трубку.

— Ты вернулся в палату?

— Да. Несмотря на укоризненные взгляды старшей медсестры.

Она стала для него чем-то вроде личного врага.

— Келлер так и не заговорил?

— Нет. Пока интерн обслуживал лежавшего рядом с Тубибом больного, я продолжал тихим голосом свой монолог.

— И что же ты ему сказал?

Для мадам Мегрэ сегодняшний разговор за чашкой кофе был чуть ли проявлением чуда. Ведь обычно она практически не знала, каким делом в данный момент занимается её муж. Тот звонил ей, сообщая, что не придет то на обед, то на ужин, или что часть ночи он проведет у себя в кабинете или где-нибудь еще, и она узнавала о его деятельности чаще всего из газет.

— Сейчас уж и не помню, что точно я ему нашептал, — ответил слегка смущенный Мегрэ. — Моя цель состояла в том, чтобы завоевать его доверие. А посему темы менялись — то я упоминал Леа, которая дожидалась меня у входа в Отель-Дьё, то о его личных вещах, которые сейчас находится в надежном месте, и о том, что ему их вернут по окончании лечения.

— Похоже, эта болтовня доставляла ему удовольствие.

— Заверил его также в том, что если он сам не пожелает, то может больше не встречаться с женой, что она предложила оплатить расходы по содержанию Тубиба в отдельной палате, но свободных мест пока, дескать, нет.

У того, кто посмотрел бы в эти минуты на меня со стороны, наверное, создалось бы впечатление, что я читаю молитвы.

— Думаю, вы предпочитаете остаться здесь, а не переводиться в частную клинику, — продолжал я.

— А он так и не произнес ни слова?

Мегрэ почувствовал себя неловко.

— Знаю, что это глупо, но я уверен, что он меня одобряет, и мы друг друга хорошо понимаем. Я даже попытался вновь вернуться к вопросу о нападении на него.

— Вы спали в тот момент?

Мы с Тубибом как бы немного играли в кошки-мышки. Убежден, что он раз и навсегда решил ничего не говорить по этому поводу. А человек, способный столь долго жить под мостами, чего-чего, а молчать-то уж, неоспоримо, умеет.

— Но по какой причине он вот так вот замкнулся в себе?

— Понятия не имею.

— Может, кого выгородить хочет?

— Допускаю.

— Но кого?

Мегрэ поднялся и повел плечами.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, то был бы Богом-Отцом. Я был бы не прочь ответить тебе тени же словами, что и профессор Маньен: я тоже не чудотворец.

— В итоге ты так ничего нового и не выяснил?

— Нет.

Сие было не совсем так. Лично Мегрэ был почему-то уверен, что многое узнал насчет Тубиба. И если он и не начал ещё понимать его по-настоящему, то все равно между ними уже установилось нечто вроде скрытого и несколько таинственного контакта.

— В какой-то момент…

Он замешкался, не зная продолжать ли свою мысль, словно опасался, что его уличат в ребячестве. Ладно, ничего не поделаешь! Мегрэ требовалось выговориться.

— Так вот, в ходе встречи я вытащил из кармана стеклянный шарик. По правде сказать, сделал я это совсем неумышленно. Просто, ощутив его у себя в ладони, подумал, а что его вложить в руку Тубиба? Вид у меня был, наверное, несколько нелепый.

Ему даже не понадобилось рассматривать, что это такое. Он сразу узнал безделушку, едва прикоснувшись к ней. И что бы там ни утверждала старшая сестра, у меня нет никаких сомнений в том, что при этом его лицо просветлело от радости, а в глазах мелькнула лукавая искорка.

— И тем не менее он продолжал отмалчиваться?

— Ну, это уже другой вопрос. Помогать мне он не собирается. Тубиб твердо решил ничего не говорить, и мне докапываться до истины самостоятельно.

Возбуждал ли Мегрэ брошенный ему таким образом вызов? Редко когда его супруга видела своего мужа таким оживленным, целиком захваченным перипетиями расследования.

— А внизу меня ждала на тротуаре Леа; она жевала табак, та что я решил отдать ей все содержимое своего кисета.

— Считаешь, что ей ничего не известно?

— Если бы было иначе, она, бесспорно, мне бы уже все выложила. Между этими людьми устанавливаются отношения большей солидарности, чем между теми, кто живет нормально, в домах. Не сомневаюсь, что они сейчас обмениваются друг с другом информацией и ведут собственное, независимое от меня, небольшое расследование.

— Все же один, возможно, стоящий факт она мне сообщила, а именно: Келлер, оказывается, не всегда жил под мостом Мари и он, так сказать, не из этого квартала, поскольку поселился там всего пару лет назад.

— Где же он обретался до этого?

— Тоже на берегу Сены, но выше по течению, на набережной Рапэ, под мостом Берси.

— Они часто меняют места проживания?

— Нет. Для них это не менее важно, чем для нас переезд на другую квартиру. Каждый находит свою нишу и более или менее за неё цепляется.

Как бы вознаграждая себя за столь обстоятельный пересказ событий или же ради того, чтобы сохранить хорошее расположение духа, Мегрэ в заключение принял рюмочку терновой настойки. После чего взял шляпу и обнял мадам Мегрэ.

— До вечера.

— Думаешь, удастся вернуться к ужину?

Вот уж чего он знал не более, чем она сама. По совести говоря, у него не было ни малейшего представления о том, чем он сейчас будет заниматься.

Торранс с утра проверял показания страхового агента и его друга-заики. К этому времени он уже должен был побеседовать с мадам Гулэ, консьержкой дома на улице Тюренн и с виноторговцем в кафе, что на углу с улицей Фран-Буржуа.

Скоро ему станет ясно, соответствует ли действительности история с собакой Нестором или же её выдумали с начала до конца. И даже если все подтвердится, это ещё не будет доказательством того, что оба приятеля не организовали этот набег на Тубиба.

И что побудило их к этой выходке? В рамках полученных по делу данных какого-либо повода не просматривалось.

Но что за резон мог бы быть, к примеру, у мадам Келлер организовать эту авантюру с попыткой утопить мужа в Сене? И кого она привлекла тогда в качестве исполнителей?

Однажды, когда при так же весьма загадочных обстоятельствах угробили одного совершенно бесцветного и нищего малого, комиссар оказал следователю:

— Бедняков не убивают…

Но и клошаров тоже. А тут вне всяких сомнений от Франсуа Келлера попытались избавиться.

Мегрэ раздумывал об этом, стоя на открытой платформе автобуса и рассеянно прислушиваясь, как воркует стоящая рядом парочка влюбленных, когда в голове неожиданно промелькнула одна мысль. Причем, к ней его подтолкнуло когда-то сказанное им слово «бедняк».

Поэтому войдя в кабинет, он сходу позвонил мадам Келлер. Но её не было дома. Прислуга сказала, что хозяйка обедает в городе с подругой, но не имела никакого представления, в каком точно ресторане.

Тогда он попросил соединить его с дочерью Келлера — Жаклин Русселе.

— Вы, насколько я знаю, встречались с маман. Она вчера вечером, после вашего визита, тут же связалась со мной. И менее часа назад звонила снова. Выходит, это бесспорно мой отец…

— Похоже, на этот счет не осталось ни малейших сомнений.

— И у вас по-прежнему нет пока никаких соображений о причинах нападения на него? Может, все же была какая-нибудь драка?

— Разве ваш отец был любителем почесать кулаки?

— Нет, это был самый мягкий и добрый человек на свете, во всяком случае, в те годы, когда мы жили одной семьей и, как я полагаю, он скорее не стал бы отвечать ударом на удар.

— Вы в курсе дел вашей матери?

— Каких?

— Когда она выходила замуж, то не была состоятельной женщиной и не рассчитывала, что в один прекрасный день на неё свалится такое богатство. Как и ваш отец. Возникает вопрос, подумывали ли они о составлении брачного контракта? И если такового не было, то значит, их имущество считается совместной собственностью, и в этом случае Франсуа Келлер мог бы требовать себе половину наследства жены.

— Нет, к ним это рассуждение неприменимо, — ответила она, не колеблясь ни секунды.

— Вы уверены?

— Маман вам подтвердит. Когда замуж выходила я, то подобные вопросы возникли и у нашего нотариуса. Мои родители оговорили раздельное владение имуществом.

— Будет ли с моей стороны нескромным спросить у вас фамилию этого человека?

— Мэтр[25] Прижан, улица Бассано.

— Благодарю вас.

— Вы не хотите, чтобы я навестила отца в больнице?

— А вы сами?

— Не уверена, что это доставит ему удовольствие. Он ведь не сказал ни слова маман. Кажется, даже сделал вид, что не узнал её.

— Да, может быть, и в самом деле сейчас благоразумнее отказаться от этого визита.

Мегрэ испытывал потребность создать у самого себя иллюзию, что он активно ведет следствие, а посему тут же потребовал связать его с мэтром Прижаном. Они довольно долго спорили друг с другом, и комиссар даже был вынужден пригрозить тому прибегнуть к процедуре направления отдельного требования за подписью следователя, поскольку нотариус неизменно ссылался на необходимость сохранения профессиональной тайны.

— Я прошу у вас всего-навсего сообщить мне, составили ли месье и мадам Келлер из Мюлуза брачный контракт на условии раздельного владения имуществом и есть ли у вас на этот счет соответствующий документ?

В итоге нотариус сдался, довольно сухо произнеся «да», и тут же положил трубку.

Другими словами, Франсуа Келлер был действительно «бедняком», не имел ни гроша за душой и никакого права претендовать на состояние, сколоченное торговцем металлоломом, которое в конечном счете на законных основаниях отошло к его жене.

Девушка, обслуживавшая телефонный узел Уголовной полиции, довольно сильно удивилась, когда комиссар попросил ее:

— Соедините меня со шлюзом в Сюрене.

— Шлюзом?

— Да, именно так. У тамошних работников ведь есть телефон, разве не так?

— Хорошо, патрон.

В конце концов на том конце провода оказался начальник нужного шлюза, и Мегрэ представился.

— Полагаю, у вас ведется учет судов, проходящих из одного бьефа[26] в другой? Мне нужно выяснить, где сейчас находится самоходная баржа, которая должна была пройти через ваш шлюз вчера в конце пополудни. У неё фламандское название «Да Зварте Зваан».

— Знаю я её. Там верховодят два брата, кроме них на борту ещё находится небольшого росточка женщина с очень светлыми волосами и младенец. Они попали в последнее по времени шлюзование и ночь провели под воротами.

— Вы можете сказать, где я мог бы отыскать их в данный момент?

— Минуточку. У них отличный дизельный мотор плюс им помогает остающееся ещё довольно сильным течение…

Было слышно, как он прикидывал вслух варианты, бормоча для самого себя названия городов и сел.

— Или я очень сильно ошибаюсь, или они должны были в это время преодолеть около сотни километров, что указывает на район Жюзье как их вероятное местонахождение в данный момент. Во всяком случае есть шанс, что они миновали Пуасси. Все зависит от того, как долго они ожидали перед шлюзованием в Буживале и Карьере.

Уже через несколько минут комиссар входил в кабинет инспекторов.

— Есть ли среди вас кто-нибудь, кто хорошо знает Сену?

Раздался голос:

— Вверх или вниз по течению?

— Вниз. В районе Пуасси, но не исключено, что и подальше.

— Тогда я. Каждый год во время отпуска я на небольшом судне спускаюсь до Гавра. И знаю окрестности Пуасси тем лучше, что обычно там я храню свою лодку.

Вызвался ему помочь инспектор Невё, ничем не примечательная, сугубо городского толка личность; Мегрэ и не подозревал, что тот настолько увлекается спортом.

— Хорошо. Берите во дворе машину. Вы повезете меня.

Но комиссару пришлось задержаться ещё на некоторое время, так как вернулся Торранс и стал докладывать о результатах проделанной им работы.

— Все равно, собака действительно сдохла вечером в понедельник, подтвердил он. — Мадам Гийо до сих пор не может удержаться от слез, когда заходит речь о Несторе. Оба приятеля загрузили труп животного в багажник машины, намереваясь сбросить его в Сену. В кафе на улице Тюренн о них припоминают. Они пришли туда незадолго до закрытия.

— Во сколько?

— Чуть позже половины двенадцатого. Игроки в белот[27] как раз заканчивали свою игру, и хозяин дожидался конца партии, чтобы опустить ставни. Мадам Гийо также подтвердила мне, краснея, что её муж в ту ночь вернулся поздно, она не знает в каком точно часу, поскольку уже спала, а супруг был в сильном подпитии. Она пустилась заверять меня, что это не входит в его привычки и что это исключение из правил объясняется пережитым им волнением.

В конце концов все завершилось тем, что Мегрэ устроился в автомобиле рядом с Невё, и они двинулись в направлении Порт д'Анвер.

— Ехать все время вдоль Сены невозможно, — вскоре стал объяснять инспектор. — Вы уверены, что баржа уже прошла Пуасси?

— Это утверждает начальник шлюза.

По пути уже стали попадаться машины с открытым верхом, в некоторых спутницы льнули к водителям. Люди начали сажать цветы на приусадебных участках. Где-то промелькнула одетая в светло-голубое платье женщина, раздававшая корм курам.

Мегрэ, прикрыв глаза, подремывал, внешне не проявляя никакого интереса к проносившимся за окном пейзажам, и всякий раз, когда показывалась Сена, Невё называл место, которое они проезжали.

Им не раз встречались баржи, мирно спускавшиеся или поднимавшиеся вверх по реке. На одной из них женщина стирала белье на палубе, на другой стояла за штурвалом, причем в ногах у неё сидел трех-четырехлетний ребенок.

Автомобиль остановился в Мёлане, где к берегу были пришвартованы сразу несколько барж.

— Какое название у судна, патрон?

— «Де Зварте Зваан». Переводится как «черный лебедь».

Инспектор вышел из машины, пересек набережную и завязал разговор с речниками, и Мегрэ издали видел, как они отчаянно жестикулировали.

— Прошли здесь с полчаса назад, — пояснил Невё, вновь садясь за руль. — Поскольку в час они делают добрых десяток километров, если не больше, то должны быть уже недалеко от Жюзьё.

Действительно, стоило им проехать это местечко, как перед островом Монтале они увидели бельгийское судно, бодро скользившее по течению.

Полицейские обошли его метров на двести-триста, и Мегрэ вышел на берег. И там, не боясь показаться смешным, стал энергично размахивать руками.

За рулем стоял Хуберт, младший из двух братьев, к его губам прилепилась сигарета. Он узнал комиссара, подошел к люку, склонился над ним, затем сбросил обороты мотора. А мгновение спустя на палубе появился худая дылда Жеф Ван Хутте — сначала высунулась его голова, затем показался торс и наконец вся его нескладная, угловатая фигура.

— Мне надо с вами поговорить, — прокричал комиссар, сложив рупором ладони.

Жеф сделал знак, что из-за шума мотора не слышит его; тогда Мегрэ постарался жестами объяснить фламандцу, что тому необходимо пристать к берегу.

Все это происходило в сельской местности. Примерно в километре от них выглядывали красивые серые крыши, белые стены домиков, бензоколонки, золотистыми буквами посверкивала вывеска гостиницы.

Хуберт Ван Хутте включил реверс. Молодая женщина в свою очередь высунула голову из люка, спрашивая у мужа, что происходит.

Маневр, который затеяла баржа, выглядел достаточно странным. Если бы кто наблюдал за ней издали, он пришел бы к выводу, что братья плохо понимали друг друга. Старший, Жеф, указывал на деревню, словно бы веля младшему направляться туда, но Хуберт, стоявший у руля, уже взял курс на берег.

Жеф наконец сообразил, что настаивать бесполезно, и выбросил швартовы, которые инспектор Невё не хуже бывалого матроса поймал на лету, чем явно возгордился. Совсем рядом оказались и кнехты, так что спустя несколько минут баржа застопорилась в русле течения.

— Чего вы ещё от нас хотите теперь? — прокричал Жеф, выглядевший разъяренным.

Сушу и борт судна все ещё разделяло несколько метров, и судя по его виду, владелец баржи не собирался спускать сходни.

— Вы считаете, что вот таким образом можно взять и остановить судно? Но это — прямая дорога к аварии, и это вам заявляю я, специалист.

— Мне нужно переговорить с вами, — бросил в ответ Мегрэ.

— Вы уже беседовали со мной в Париже столько времени, сколько вам требовалось. Мне нечего вам больше сказать.

— В таком случае я буду вынужден вызвать вас повесткой к себе в кабинет.

— Это ещё что за штучки? Чтобы я вернулся в Париж, так и не разгрузив свой шифер?

Хуберт, более покладистый из двух фламандцев, сделал знак брату взять себя в руки. В итоге он взял на себя инициативу, перебросив на берег сходни, и сошел по ним с ловкостью акробата, чтобы их закрепить.

— Не обращайте внимания, месье. Он говорит истинную правду. Нельзя вот так останаливать судно, где тебе заблагорассудится.

Мегрэ поднялся на берег, чувствуя себя в довольно неловкой ситуации. Помимо всего прочего, теперь они находились в другом департаменте, Сена-и-Уаза, и по закону допрашивать бельгийцев надлежало по письменному поручению коллегам из полиции Версаля.

— И надолго вы нас тут задержите?

— Не знаю.

— Мы вовсе не намерены тут заночевывать. У нас ещё достаточно времени, чтобы успеть до захода солнца добраться до Манта.

— В таком случае продолжайте ваше движение.

— Вы хотите составить нам компанию?

— А почему бы и нет?

— Такого ещё никто никогда не видывал, не так ли?

— Вы слышите, Невё? Езжайте на автомашине до Манта.

— Что ты на это скажешь, Хуберт?

— Ничего не поделаешь, Жеф. С полицией не стоит ссориться.

Светловолосая головка жены хозяина судна по-прежнему торчала из люка, на уровне палубы, а снизу доносился детский лепет. И, как то было накануне, из жилой части баржи доносились аппетитные запахи.

Доску, служившую сходнями, подняли на борт. Невё прежде чем сесть за руль, отдал швартовы, которые, упав в воду, взметнули фонтан заискрившихся на солнце брызг.

— Раз у вас есть ещё вопросы, задавайте их.

Снова застучал дизельный мотор и зашипела скользившая вдоль борт судна вода.

Мегрэ, стоял на корме и набивая трубку, ломал голову над тем, с чего бы начать допрос фламандца.

Глава шестая

— Вчера вы мне сказали, что автомобиль был красного цвета, верно?

— Да, моссье. Того же колера, что и у вот этого флага.

Он рукой показал на бельгийский флажок, черно-желто-красный, трепыхавшийся на корме судна.

Хуберт опять встал за штурвал, а молодая блондинка ушла к ребенку. Что до Жефа, то его лицо отражало борьбу двух раздиравших его, судя по всему, полярных чувств. С одной стороны фламандское гостеприимство требовало принять комиссара достойно, как оно обязывало делать это в отношении любого другого гостя и даже предложить ему выпить по рюмочке можжевеловой настойки; но с другой стороны он все ещё не мог унять негодования в связи с остановкой его баржи где-то в сельской глуши и расценивал этот новый допрос как посягательство на свое достоинство. Он мрачно рассматривал вторгшегося в его владение чужака, городское одеяние — костюм и черная шляпа смотрелись неуместными на борту его судна.

Ну а Мегрэ, прямо скажем, не был в восторге от сложившейся ситуации и все же не мог решить, с какого бока подступиться к своему трудному собеседнику. У него был богатый опыт общения с этой категорией простых людей, не отличавшихся большим интеллектом, считавших, что все так и ищут, как бы воспользоваться в своих целях их наивностью, и быстро становятся либо агрессивными или же, наоборот, замыкаются в упрямом молчании.

Комиссару уже случалось заниматься расследованием на речных судах, но с тех пор прошло уже много времени. Ему особенно запомнились распространенные раньше «баржи-конки», то ест такие, которых тянули вдоль каналов лошади, ночевавшие вместе с погонщиком на борту.

Они строились из дерева и пахли смолой, которой их периодически пропитывали. У этих суденышек был очаровательный уютный интерьер каюты, чем-то напоминавший обстановку загородного коттеджа.

Здесь же мебель, которую удавалось разглядеть через открытую дверь, была массивной, сделанной из дуба, кругом ковры, вазы на вышитых скатерках, обилие сверкавшей бликами медной посуды, все это в целом скорее напоминало городскую квартиру.

— Где вы находились, когда услышали шум на набережной? Насколько помню, вы чинили тогда мотор?

Жеф уставился на него своими светлыми глазами, и создавалось впечатление, что он никак не мог выбрать выгодную для себя линию поведения и что он все ещё пытался подавить в себе гнев.

— Послушайте, моссье, вчера утром вы присутствовали на допросе, который мне учинил следователь, уже задававший все эти вопросы. Вы и сами не раз вмешивались. А низкорослый дядечка, сопровождавший его, записал весь наш разговор. После обеда он приходил ко мне, и я поставил под протоколами свою подпись. Разве я не прав?

— Все правильно.

— Ну а теперь вы явились сюда по-новой и спрашиваете то же самое. А я вам отвечаю, что это не есть хорошо. Потому что ошибись я в чем-нибудь, вы подумаете, что я солгал. Ведь я не какой-то там интеллектуал, моссье. И даже в школу почти не ходил. Как и Хуберт. Но мы оба рабочие люди, и Аннеке тоже труженица.

— Я хочу всего лишь перепроверить…

— А тут нечего и проверять. Жил я спокойно себе на барже, как вы в своей квартире. Какого-то там мужика швырнули в воду, я поскорее запрыгнул в лодку, чтобы спасти его. Не требую никакой за это награды, не нужны мне ничьи благодарности. Так зачем же донимать меня этими расспросами? Вот так я считаю, моссье.

— Мы отыскали тех двоих, что были в красной машине.

Трудно сказать, в самом ли деле Жеф слегка побагровел, или это только показалось Мегрэ?

— Ну и что! Вот их и допрашивайте.

— Они утверждают, что спустились на набережную в машине не в полночь, а в половине двенадцатого.

— А что если их часы отставали, а?

— Мы проследили затем каждый их шаг. Ведь потом они зашли в кафе на улице Тюренн, и произошло это без двадцати двенадцать.

Жеф взглянул на брата, довольно живо повернувшегося к нему.

— Может, пройдем и сядем?

Каюта была довольно просторной и глушила одновременно кухней и столовой, в белой эмалированной посуде на медленном огне тушилось рагу. Мадам Ван Хутте кормила грудью дитя и, завидев их, быстро удалилась в спальню, в которой, как успел подметить комиссар, стояла кровать, покрытая стеганым одеялом.

— Может, желаете присесть, не так ли?

Он произнес это нехотя, все ещё пребывая в состоянии нерешительности, но все же достал из буфета со стеклянными дверцами кувшинчик из темно-коричневой керамики с можжевеловой настойкой и пару стопок с толстым донышком.

Через квадратные окошки проглядывались деревья на берегу, иногда в поле зрения появлялась красная крыша какой-нибудь виллы. Последовала довольно длительная пауза, во время которой Жеф продолжал стоять, держа рюмку в руке. Кончилось тем, что он отпил из неё глоточек, подержал некоторое время напиток во рту, прежде чем проглотить его.

— Он умер? — наконец выдавил фламандец из себя.

— Нет. Пришел в сознание.

— И что говорит?

Теперь промолчал уже Мегрэ. Он осматривал помещение, задержавшись взглядом на вышитых занавесках, прикрывавших окна, на медных кашпо с зелеными растениями, на фотографии в золоченой рамке, висевшей на стене и представлявшей какого-то полного и уже пожилого мужчину в свитере и морской фуражке.

Таких людей частенько видят на судах — коренастых, с широченными плечами и усами, как у моржа.

— Это ваш отец?

— Нет, моссье. Родитель Аннеке.

— Но ваш-то был тоже моряком?

— Нет, грузчиком в Антверпене. И скажу вам откровенно: это — не ремесло для доброго христианина.

— И поэтому вы прикипели к речному делу?

— На баржах я начал работать с тринадцати лет, и никогда никто на меня не жаловался.

— Вчера вечером…

Мегрэ, сочтя, что достаточно умаслил Жефа своими косвенными вопросами, вернулся к своей теме, но тот тут же отрицательно мотнул головой.

— Нет, моссье. Я в эти игры не играю. Вам достаточно перечитать мои показания.

— А если я найду их неточными?

— Тогда делайте то, что сочтете нужным.

— Вы видели, как двое мужчин с автомобиля зашли под мост Мари?

— Читайте бумагу.

— Но они утверждают, что не проходили мимо вашей баржи.

— Каждый может твердить, что ему в голову взбредет, не так ли?

— Они заявляют также, что никогда не видели на набережной и всего-навсего выбросили в Сену труп сдохнувшей собаки.

— Я же не виноват в том, что они называют это псом.

Молодая женщина вернулась, но уже без малышки, которую, вероятно, уложила спать. Она что-то сказала мужу по-фламандски, он согласился с ней, и Аннеке начала готовить ужин.

Судно стало замедлять ход. Мегрэ подумал, не прибыли ли они уже в Мант, но вскоре увидел в окно буксир, а затем три баржи, тяжело преодолевавшие течение. Оказалось, они просто проходили под мостом.

— Судно принадлежит вам?

— Да, оно — собственность моя и Аннеке.

— Но брат не входит в число совладельцев?

— Что это означает?

— Ну, принадлежит ли ему какая-то часть этого имущества?

— Нет, моссье. Баржой владеет только моя семья.

— Получается, что брат — ваш наемный рабочий?

— Да, моссье.

Мегрэ уже привык к его акценту, к некоторым странностям речи. Судя по взглядам молодой женщины, она практически не понимала по-французски, зная всего несколько слов, и недоумевала, о чем это беседуют муж и его гость на борту.

— И давно?

— Почти два года.

— А раньше он работал на другом судне? Во Франции?

— Как и мы: то в Бельгии, то во Франции. Все зависит от перевозимого груза.

— Почему вы взяли его к себе?

— Потому что мне был нужен помощник, верно? Знаете, это ведь большая баржа.

— А до этого?

— До чего?

— До того, как вы призвали на помощь брата?

Мегрэ продвигался вперед мелкими шажками, подбирал самые безобидные вопросы, стараясь не допустить, чтобы его собеседник снова взбрыкнул.

— Не понимаю.

— Помогал ли вам тогда кто-нибудь другой?

— Конечно…

Но прежде чем ответить на этот вопрос, он стрельнул глазом в сторону жены, как если бы хотел убедиться, что та не поняла, о чем идет речь.

— И кто это был?

Жеф наполнил стопки, давая себе время собраться с мыслями.

— Это был я сам, — в конце концов изрек он.

— То есть, вы были простым матросом?

— Нет, механиком.

— А кто же был тогда владельцем?

— Спрашивается, а имеете ли вы право терзать меня всеми этими вопросами? Личная жизнь есть дело частное. А я, к тому же, ещё и бельгиец, моссье.

Когда он начинал нервничать, его акцент становился заметнее.

— Что это за манера такая? Мои дела касаются лишь меня, и все, и если я фламандец, это ещё не значит, что меня можно вот так запросто полоснуть серпом по известному месту.

Мегрэ сначала не понял этого выражения и, когда сообразил, что хотел сказать Жеф, не мог удержаться от улыбки.

— Я мог бы вернуться с переводчиком и допросить вашу жену.

— Я не позволю тревожить ещё и Аннеке…

— И все же придется это сделать, если я привезу вам соответствующий документ от следователя. Я вообще сейчас задумываюсь, не проще ли мне взять да и отвезти вас всех троих в Париж.

— А что тогда станется с баржой? Нет, этого, я уверен, вы не имеет права делать.

— Тогда почему бы вам прямо не ответить на заданный вопрос?

Ван Хутте наклонил немного голову и взглянул на Мегрэ исподлобья, как это бывает у школьников, вынашивающих планы насчет какой-нибудь пакости.

— Но ведь это мои личные дела…

Он был прав со своими доводами. У Мегрэ не было до сих пор никакого серьезного мотива, чтобы так приставать к фламандцу. Он целиком положился на свою интуицию. Поднявшись на борт недалеко от Жюзьё, он сильно удивился перемене в поведении речника.

Это был уже не совсем тот человек, с которым он виделся в Париже. Жеф был поражен, завидев комиссару на берегу и живо отреагировал на его появление. И с тех пор его ни на минуту не покидала подозрительность, он замкнулся в себе, в глазах не было прежнего блеска, как не стало и своеобразного юмора, отличавшего его тогда, у набережной Селестэн.

— Так что, хотите, чтобы я отвез вас в Париж?

— Но для этого нужны какие-то основания. Существуют же законы…

— Причина налицо: вы отказываетесь отвечать на самые стандартные вопросы.

По-прежнему пыхтел двигатель, и из каюты были видны длинные ноги Хуберта, стоявшего у штурвала.

— Потому что вы все время пытаетесь меня запутать…

— Ничуть не бывало, я стремлюсь лишь установить правду.

— Какую?

Жеф отступал и наступал, то выражал уверенность в своих неоспоримых правах, то, наоборот, испытывал заметное беспокойство.

— Когда вы купили это судно?

— Я его не приобретал.

— Но оно же принадлежит вам?

— Да, моссье, но и жене тоже.

— Другими словами, вы стали совладельцем, женившись на ней, так что ли? Баржа была её собственностью?

— А что в этом необычного? Мы заключили брак вполне законно, перед бургомистром и кюре.

— А до этого «Зварте Звааном» командовал её отец?

— Да, моссье. Старый Виллемс…

— У него не было других детей?

— Нет, моссье…

— А что стало с его женой?

— Она умерла за год до этого…

— Вы уже работали на борту?

— Да, моссье…

— И как долго?

— Виллемс нанял меня, когда скончалась его супруга. Это было Оденарде.

— А до этого вы подвизались на другом судне?

— Да, моссье. На «Дрие Геброудерс».

— Почему же ушли оттуда?

— Потому что это была баржа-развалюха, которая почти и не ходила во Францию, да и перевозила в основном уголь.

— А вы не любите такой груз?

— Уж очень много грязи…

— Итак, примерно три года тому назад вы появились на «Зварте Зваан». Сколько лет тогда было Аннеке?

Услышав свое имя, она с любопытством посмотрела на них.

— Восемнадцать лет, не так ли…

— И у неё только что умерла мать.

— Да, моссье. Как я вам уже сказал, в Оденарде.

Он прислушался к тарахтению мотора, посмотрел на берег, пошел что-то сказать брату, который после этого замедлил ход, чтобы пройти под железнодорожным мостом.

Мегрэ терпеливо разматывал клубок, стараясь не порвать эту появившуюся тонкую нить.

— Значит, до этого они вели дело по-семейному. После смерти матери потребовалось взять кого-то со стороны. Так?

— Все правильно.

— Вы занимались двигателем?

— Не только, всем остальным тоже. На борту надо уметь делать все.

— И вы сразу же влюбились в Аннеке?

— А вот это, моссье, вопрос уже сугубо личный, верно? И он касается только меня и её.

— Когда вы поженились?

— В будущем месяце исполнится как раз два года.

— А когда умер Виллемс? Это его портрет висит на стене?

— Он самый.

— Так когда он умер?

— За шесть недель до нашей свадьбы.

Мегрэ все больше и больше казалось, что он продвигается вперед обескураживающе медленно, но он вооружился терпением, выделывая словесные круги и неумолимо сжимая их, проявляя, однако, осторожность, дабы не спугнуть фламандца.

— Оглашение о предстоящем бракосочетании[28] состоялось, когда Виллемс уже скончался?

— У нас эти объявления делаются за три недели до свадьбы. Не знаю, как это происходит во Франции…

— Но о браке уже была договоренность?

— Надо думать, ведь мы поженились.

— Будьте любезны, задайте этот вопрос вашей жене.

— С чего бы вдруг я стал спрашивать её об этом?

— Иначе я буду вынужден сделать это через переводчика.

— Ну что же…

Он чуть не сказал: «Валяйте!»

И тогда Мегрэ попал бы в очень трудное положение. Ведь они находились в департаменте Сена-и-Уаза, где комиссар не имел права проводить этот допрос.

К счастью, Ван Хутте передумал и обратился на своем языке к супруге. Та покраснела, смутилась, взглянула сначала на мужа, потом на их гостя и что-то произнесла с легкой улыбкой.

— Потрудитесь перевести, пожалуйста.

— Ладно! Она говорит, что мы давно полюбили друг друга.

— Ко времени свадьбы тому был уже целый год?

— Почти сразу же…

— Иначе говоря, началось после того, как вы поселились на борту?

— А что плохого…

Мегрэ прервал его:

— Меня интересует лишь одно: был ли в курсе Виллемс?

Жеф промолчал.

— Думаю, что в любом случае на первых порах вы, как большинство влюбленных, скрывали от него ваши чувства?

И вновь речник не ответил, а посмотрел в окошко.

— Мы начинаем причаливать. Нужно помочь брату на палубе.

Мегрэ пошел за ним, и действительно, перед ним тянулись набережные Мант-ля-Жоли, виднелись мост и с дюжину барж, причаленных в речном порту.

Дизель работал теперь в замедленном режиме. А когда включили задний ход, то у винта вспенилась большими пузырями вода. С других судов за ними наблюдали свободные от работы люди, а концы принял какой-то мальчишка лет двенадцати.

Было очевидно, что присутствие на борту Мегрэ в костюме и шляпе с полями вызывало всеобщее любопытство.

С одной из баржа Жефа окликнули по-фламандски, и он ответил так же на родном языке, продолжая пристально смотреть за швартовкой.

На набережной, рядом с черной машиной, неподалеку от огромной груды кирпича, стоял инспектор Невё с сигаретой во рту.

— Ну теперь-то, надеюсь, вы оставите нас в покое? Скоро начнем ужинать. Ведь люди нашей профессии встают рано, в пять утра.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Какой еще?

— Вы так и не сказали, был ли Виллемс в курсе ваших отношений с его дочерью.

— Я женился на ней или нет?

— Но вы сделали это только после его смерти.

— Но я-то в чем виноват, если он помер?

— Он долго болел?

Они снова стояли на корме, и Хуберт слушал их разговор, нахмурив брови.

— Он вообще ни разу в жизни не болел, если не считать болезнью то, что напивался до скотского состояния каждый вечер…

Возможно, Мегрэ ошибался, но ему показалось, что Хуберт изумлен тем оборотом, который приняла их беседа, и он как-то странно смотрел на брата.

— Он умер от delirium tremens[29]?

— Это ещё что такое?

— Его чаще всего заканчивается жизнь пьяниц. У них наступает кризис и…

— Не было у него никакого приступа. Он был настолько пьян, что свалился…

— В воду?

Жефу, видимо, не очень нравилось, что рядом стоял слушающий их разговор брат.

— Да, именно в нее…

— Это произошло во Франции?

Он опять ответил утвердительно, кивнув на сей раз головой.

— В Париже?

— Там он больше всего и пил.

— Почему?

— Потому что встречался с женщиной, не знаю уж где, и они вдвоем проводили часть ночи, надираясь до чертиков.

— Вы её знаете?

— Фамилию нет.

— Ни адреса?

— Нет.

— Но вы его с ней видели?

— Я их случайно встретил, а как-то раз был свидетелем того, что они зашли в отель. Не стоит об этом сообщать Аннеке.

— Ей неведомо, каким образом погиб её отец?

— Она знает, как он умер, но ей никогда не говорили об этой женщине.

— Вы бы при случае её узнали?

— Может быть… Хотя не уверен…

— Она сопровождала его в момент несчастного случая?

— Понятия не имею.

— Как это произошло?

— Не могу ответить, при сем не присутствовал.

— Где вы находились тогда?

— В кровати.

— А Аннеке?

— Она — тоже, но в своей.

— Во сколько это случилось?

Он отвечал, хотя и нехотя.

— После двух часов ночи.

— Часто ли бывало, что Виллемс возвращался так поздно?

— В Париже да, из-за упомянутой бабы.

— Что точно случилось?

— Я уже сказал. Он свалился.

— Переходя по мосткам?

— Наверное…

— Это было летом?

— В декабре.

— Вы отреагировали на шум его падения?

— Я услышал, как что-то ударилось о корпус судна.

— А крики были?

— Он не орал.

— Вы бросились на помощь?

— Естественно.

— Даже не одеваясь?

— Успел натянуть брюки.

— Аннеке тоже встревожилась?

— Не сразу. Она проснулась, когда я уже был на палубе.

— Когда вы поднимались или когда уже выскочили на нее?

Взгляд Жефа налился почти лютой ненавистью.

— Спросите у неё сами… Думаете, я помню?

— Вы увидели Виллемса в воде?

— Я вообще ничего не разглядел. Слышал только, как что-то барахталось…

— Он не умел плавать?

— Умел. Но, наверное, не смог…

— Вы, как и в понедельник, запрыгнули в лодку?

— Да, моссье.

— И вам удалось вытащить его из воды?

— Не ранее, чем через добрых десяток минут, потому что стоило его схватить, как он опять погружался в Сену.

— Аннеке стояла на палубе?

— Да, моссье.

— Вы выудили Виллемса уже бездыханным?

— Я ещё не знал, что он мертв. Видел лишь, что он весь побагровел.

— Приезжали ли доктор, полиция?

— Да, моссье. Вопросы ещё не исчерпаны?

— Где это произошло?

— Я уже сказал: в Париже.

— В каком именно месте?

— Мы везли тогда вино «Макон» и разгружались на набережной Рапэ.

Мегрэ усилием воли удалось не показать ни своего удивления, ни удовлетворения. Он, казалось, в один миг превратился в более благодушного, чем до этого, человека, как будто бы сразу расслабился.

— Думаю, я почти закончил свое дело… Итак, Виллемс утонул ночью близ причалов набережной Рапэ, вы в это время почивали на борту, его дочь тоже. Так?

Жеф молчал, лишь моргал глазами.

— Примерно через месяц вы женились на Аннеке.

— Было бы неудобно жить вдвоем на борту судна и не состоять при этом в браке, верно?

— Когда вы вызвали брата?

— Тут же. Три-четыре дня спустя.

— После вашей свадьбы?

— Нет, после несчастного случая.

Солнце уже село за порозовевшими крышами, но темнота ещё не наступила, хотя в этом сгустившемся свете было нечто нереальное, словно набухшее тревогой.

Хуберт, неподвижно стоявший за штурвалом, вроде бы о чем-то глубоко задумался.

— Полагаю, вам ничего не известно?

— О чем?

— О том, что произошло в понедельник вечером.

— Я в тот момент был на танцах, в заведении на улице Лапп.

— А о смерти Виллемса?

— Я находился в Бельгии, когда получил от брата телеграмму.

— Ну что, все кончено или ещё нет? — нетерпеливо вмешался Жеф Ван Хутте. — Можно нам садиться за стол?

Но Мегрэ очень спокойно и отрешенно проронил:

— Боюсь, что нет.

Эта фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хуберт тотчас же живо поднял голову и пристально посмотрел, но не на комиссара, а на брата. Взгляд Жефа стал, как никогда до этого, агрессивным, он вызывающе бросил комиссару:

— Не соблаговолите ли меня проинформировать, почему это я не могу поужинать?

— Потому что я намерен увезти вас с собой в Париж.

— Вы не имеете права так поступать…

— Я в состоянии через час предъявить вам соответствующий ордер о приводе за подписью следователя.

— И по какой такой причине, будьте любезны сообщить?

— Чтобы продолжить этот допрос в другом месте…

— Я сказал все, что мне было известно.

— А также устроить вам очную ставку с клошаром, которого в понедельник вечером вы вытащили из Сены.

Жеф повернулся в сторону брата, как если бы призывал того на помощь.

— А ты, Хуберт, считаешь, что комиссар имеет на это право?

Но брат не счел нужным ответить.

— Вы хотите увезти меня на вашем авто?

Узнав машину Уголовной полиции, которую инспектор Невё поставил на набережной, он махнул в её сторону рукой.

— И когда же мне будет разрешено вернуться на судно?

— Возможно, завтра.

— Никуда я с вами не поеду!

— В таком случае есть шансы, что вы уже никогда больше сюда не попадете.

— Что такое вы говорите?

Он сжимал кулаки, и в какое-то мгновение Мегрэ подумал, что Жеф сейчас набросится на него.

— А жена? Ребенок? Что за истории вы тут навыдумывали? Я пожалуюсь своему консулу.

— Вы вполне можете это сделать.

— Вы смеетесь надо мной, да?

Он все ещё никак не мог поверить в то, что услышал.

— Да как же это можно — вот так запросто явиться на баржу и арестовать её владельца ни за что ни про что?

— Я вас не беру под стражу.

— Тогда как же вы это называете?

— Я увожу вас в Париж, чтобы устроить очную ставку со свидетелем, который пока не транспортабелен.

— Да я же его совсем не знаю… Вытащил из воды поскольку он звал на помощь. Эх, знал бы я…

Появилась жена Жефа и спросила его о чем-то по-фламандски. Он стал ей пространно объяснять. Она по очереди посмотрела на всех троих мужчин, затем вновь заговорила, и Мегрэ был готов поручиться, что она советовала мужу последовать за комиссаром.

— И где же вы собираетесь меня устроить на ночь?

— Вам предоставят койку на набережной Орфевр.

— В тюрьме?

— Нет. В Уголовной полиции.

— Хоть переодеться-то я могу?

Комиссар не возражал, и Жеф исчез вместе с супругой. Хуберт, оставшись наедине с Мегрэ, упорно молчал, рассеянно поглядывая на прохожих и проезжавшие по набережной автомобили. Мегрэ тоже помалкивал, чувствуя, что измотан этим беспорядочным и бессвязным допросом, в течение которого он раз десять, потеряв всякую надежду, приходил к выводу, что ему ничего не удастся добиться.

Хуберт заговорил первым, причем примирительным тоном.

— Не стоит заострять внимание на поведении Жефа… он очень вспыльчив, но в целом неплохой парень.

— Виллемс знал о его отношениях с дочерью?

— На борту судна не так-то легко что-то утаить.

— Как вы думаете, одобрял ли он этот брак?

— Меня тут не было…

— И вы тоже считаете, что как-то вечером он упал в воду со сходней, потому что был пьян?

— Знаете, такое случается частенько. Немало моряков погибли именно таким образом.

Было слышно, как в каюте горячо спорили по-фламандски, при этом голос Аннеке о чем-то умолял, а её мужа звучал гневно. Не угрожал ли он снова, что и не подумает поехать с комиссаром?

В конечном счете верх взяла она, ибо Жеф все же появился на палубе с ещё влажными, тщательно причесанными волосами. Его белая рубашка хорошо оттеняла загар, а почти новый голубой костюм, галстук в полоску, черные полуботинки создавали впечатление, будто он собрался на воскресную мессу.

Он перебросился несколькими фразами по-фламандски с братом, не глядя на Мегрэ, сошел на берег, подошел к черной автомашине и остановился возле нее.

Комиссар открыл дверцу. Невё наблюдал за ними с нескрываемым удивлением.

— Мы куда, патрон?

— На набережную Орфевр.

Уже стемнело, когда они добрались до места назначения. Мимо проносились то деревья, то домишки какой-то деревни, пока они не добрались до серых улочек Большого Парижа.

Мегрэ за все это время не проронил ни слова, дымил трубкой, забившись в угол. Жеф Ван Хутте тоже держал рот на замке, так что Невё, немало удивленный столь непривычной тишиной, прикидывал так и сяк в уме, что же могло произойти на барже.

В конце концов он не выдержал и рискнул спросить:

— Все прошло удачно, патрон?

Не получив ответа, он тоже умолк и сосредоточился на своих функциях водителя.

Во двор Уголовной полиции они въехали уже в восемь часов вечера. Свет горел всего в нескольких окнах здания, но старина Жозеф был все ещё на посту.

В комнате инспекторов сидели только три-четыре человека, в том числе Лапуэнт, который что-то печатал на машинке.

— Организуй, чтобы принесли сандвичи и пива.

— На скольких человек?

— На двоих. Нет, на троих, так ты, возможно, мне понадобишься. Ты ведь свободен сейчас?

— Да, патрон.

В кабинете Мегрэ речник выглядел ещё более высоким, крупным и худым, чем обычно; черты лица заострились.

— Можете садиться, месье Ван Хутте.

Услышав слово «месье», Жеф насупился, ибо усмотрел в этом какую-то угрозу для себя.

— Сейчас принесут перекусить…

— Когда я смогу увидеть своего консула?

— Завтра утром.

Устроившись за столом, Мегрэ позвонил жене.

— Ужинать не приду… Нет… Возможно, задержусь допоздна.

Его супруга, должно быть, изнывала от желания задать ему множество вопросов, но позволила себе всего только один, зная интерес, который её муж проявил к клошару.

— Он не помер?

— Нет…

Она не стала спрашивать задержал ли он кого-нибудь. Раз он звонил из своего кабинете и собирался провести там часть ночи значит там шел или вот-вот должен был начаться допрос.

— Всего хорошего.

Он, не скрывая досады, взглянул на Жефа.

— Я же просил вас сесть.

Он чувствовал себя как-то неуютно при виде этой громадины, неподвижно застывшей посредине помещения.

— А если мне не хочется? Мое право: хочу стою, хочу сижу, не так ли?

Мегрэ ограничился тем, что вздохнул и стал терпеливо дожидаться гарсона из пивного зала «Дофин», который должен был появиться с минуты на минуту с пивом и сандвичами.

Глава седьмая

Эти ночи на набережной Орфевр, которые в восьми случаях из десяти заканчивались признанием подозреваемых, со временем обрели свои правила, если не традиции, как театральные пьесы, сыгранные не одну сотню раз.

Дежурившие в различных службах инспекторы, едва завидев гарсона из пивного зала «Дофин» с сандвичами и пивом, тут же смекнули, в чем дело: Мегрэ начинал свою знаменитую «вертушку-марафон» или по-другому «песенку-шансонетку».

Более или менее сдерживаемые фламандцем дурное настроение и негодование не помешали ему ни закусить с аппетитом, ни залпом выпить бокал пива, искоса и настороженно поглядывая при этом в сторону Мегрэ.

То ли в порядке вызова комиссару, то ли в знак протеста, но он поглощал пищу нарочито неопрятно, шумно чавкал с открытым ртом, сплевывал, будто с палубы в воду, на пол плохо прожеванные кусочки ветчины.

Мегрэ же, внешне спокойный и благодушный, делал вид, что не замечает этих провокационных выходок и не препятствовал Жефу метаться туда-сюда по кабинету, словно зверю в клетке.

Прав ли был он? Или нет? Зачастую самое трудное при расследовании это ухватить момент, когда можно рискнуть начать крупную игру. Каких-либо установленных правил на этот счет не существует. И сиё не зависит от того или иного элемента дознания. Это всего лишь вопрос интуиции, чутья сыщика.

Ему случалось ввязываться в главный бой, не имея за душой ни одной серьезной улики и добавиться за несколько часов успеха. Иной раз, наоборот, располагая всеми козырями и дюжиной свидетелей в придачу, он был вынужден трудиться в поте лица всю ночь.

Очень важно было также найти соответствующий тон беседы, индивидуальный для каждого допрашиваемого, и сейчас он, заканчивая трапезу и наблюдая за речником, как раз и искал эту струну для взятия верного аккорда.

— Может, велеть принести ещё сандвичей?

— У меня одно желание: поскорее вернуться на баржу, к моей крохе-жене, вот!

В итоге он все равно сдастся — перестанет кружить по комнате и сядет. Стало ясно, что Жеф — это не тот человек, с которым следует вести себя резко, и что к нему надо применить скорее всего метод так называемой «песенки-шансонетки», т. е. незатейливого повторения по нарастающей: начинать помягче, ни а чем не обвиняя, затем добиться признания какого-нибудь незначительного противоречия в показаниях, потом второго, убедить, что он совершил не очень значительную ошибку, и так, мало-помалу, втянуть его в систему зубчатых колес-шестеренок, способных перемолоть любого.

Теперь она остались с глазу на глаз. Мегрэ отослал Лапуэнта с поручением.

— Послушайте, Ван Хутте…

— Да я только и делаю, что часами вас выслушиваю, верно?

— Если это и затянулось, то исключительно из-за того, наверное, что вы не отвечаете откровенно на мои вопросы.

— Так что, сейчас, видимо, начнете третировать меня как лжеца?

— Я не обвиняю вас в том, что вы говорите заведомую неправду, но уверен: что-то вы утаиваете.

— А начни вдруг я расспрашивать вас о жене, детях…

— Понимаю, у вас было трудное детство. Много ли внимания уделяла вам мать?

— Ага, дошел черед и до моей матушки, да? Так знайте: она умерла, когда мне было всего пять лет. И что она была честной и порядочной, воистину святой женщиной, которая, если она смотрит сейчас на меня из небесных высей…

Мегрэ мысленно приказал себе не дергаться, оставаться невозмутимым и продолжил серьезным тоном:

— Вам отец после этого не женился вторично?

— Ну, папаша — это другое дело. Он слишком сильно закладывал…

— В каком возрасте вы начали зарабатывать себе на жизнь?

— Я уже говорил, что нанялся на судно в тринадцать лет.

— У вас есть ещё братья, кроме Хуберта? Или сестра?

— Сестра. И что с того?

— Ничего. Знакомимся…

— Но тогда, чтобы узнать друг друга поближе, я тоже должен был бы кое о чем вас спросить…

— Не возражаю.

— Вы это заявляете, поскольку сидите в собственном кабинете и считаете себя всемогущим.

С самого начала Мегрэ знал, что допрос будет долгим и трудным, потому что Ван Хутте не был умным человеком. Больше всего трудностей неизменно вызывали вот такого рода недотепы, потому что они тупо упрямятся, отказываюсь отвечать, не колеблясь, отрицают то, что утверждали всего час назад, ничуть не смущаются, когда их тыкают носом в явные противоречия в показаниях.

С толковым подозреваемым бывает часто достаточно отыскать брешь в его умозаключениях, в его системе защиты, как все возведенное им здание начинает сразу рушиться.

— Думаю, не ошибусь, сочтя вас работягой…

Жеф метнул искоса полный недоверия взгляд на Мегрэ.

— Да, я всегда много трудился.

— И некоторые хозяева, видать, злоупотребляли вашей доброй волей и молодостью. Однажды вы повстречались с Луисом Виллемсом, таким же выпивохой. как и ваш отец.

Застыв посредине помещения, Жеф смотрел на комиссара как зверь, учуявший опасность, но ещё не понимавший, каким образом на него сейчас нападут.

— Убежден, что не будь Аннеке, вы не остались бы на борту «Зварте Зваан» и быстренько бы поменяли судно.

— Мадам Виллемс тоже была славная женщина.

— Наверняка, не такой чванливой и надменной, как её муж…

— А кто вам сказал, что он был задавакой?

— А что, разве не так?

— Он был «боссом», хозяином и желал, чтобы все это знали.

— Готов поспорить, что мадам Виллемс, доживи она до вашей любви с Аннеке, не стала бы противиться вашему браку.

Может, Жеф и взаправду был человеком недалеким, но инстинкт хищника у него был развит отлично, ибо на сей раз Мегрэ явно переборщил.

— Ага, значит вот что вы удумали, не так ли? Тогда и мне будет позволено сочинять всякие там истории?

— Я ничуть не фантазирую, просто описываю вашу жизнь такой, какой я себе её представляю, рискнул сделать неверное суждение.

— И тем хуже для меня, если, ошибившись, вы упечете меня в тюрягу…

— Выслушайте меня до конца. Детство у вас было не из легких. Совсем молодым вы уже были выпущены трудиться, как взрослый. А потом вдруг встречаете Аннеке, и она смотрит на вас иначе, чем все остальные. Она считает вас не быдлом, оказавшимся на борту, чтобы вкалывать «по-черному», да быть тем, на ком срывают злость, а увидели в вас человека. Вполне естественно, что вы её полюбили. И наверное, мать, будь она живо, благословила бы ваши чувства.

Уф! Жеф, действительно, наконец-то сел, правда ещё не на стул, а всего лишь на подлокотник, но и это было уже продвижением вперед.

— И что дальше? Знаете, чудная у вас сложилась сказочка…

— Но, к сожалению, мадам Виллемс умирает. Вы остались на судне лицом к лицу с её мужем и Аннеке, общались с ней весь день и — уверен! — хозяин за вами следил.

— Ну, это вы так говорите…

— Владелец прекрасной баржи, он отнюдь не горел желанием, чтобы его дочь вышла замуж за парня без гроша в кармане. И когда по вечерам он упивался в стельку, то становился грубым и омерзительным.

Мегрэ вновь обрел нужную осторожность, ни на секунду не упуская из виду Жефа.

— Неужто вы допускаете, что я позволю кому-то меня ударить?

— Убежден в обратном. Вот только руку-то он поднимал не на вас. А на дочь. Спрашивается, а не застал ли он вас…

Теперь надо было выдержать небольшую паузу, наступила гнетущая тишина, Мегрэ мирно попыхивал трубкой.

— Вы недавно раскрыли мне одну любопытную подробность. Виллемс отлучался на берег по вечерам преимущественно в Париже, поскольку встречался с подружкой, с которой они вместе бражничали.

В других местах он предпочитал наклюкаться на борту или в какой-нибудь забегаловке неподалеку от места швартовки. Как и все моряки а вы сами сказали мне, что они встают ещё до зари — он должен был ложиться спать достаточно рано.

Но в Париже у вас возникала возможность побыть с Аннеке наедине и вы…

В этот момент раздались шаги, и в соседней комнате послышались голоса. Лапуэнт приоткрыл дверь.

— Готово, патрон.

— Сейчас.

И «песенка-шансонетка» продолжала назойливо крутиться в переполненном дымом кабинете.

— Вполне допустим вариант, при котором однажды Виллемс вернулся раньше, чем обычно, и застал вас в объятьях друг у друга. Если такое и впрямь случилось, то он безусловно разъярился. А в таком состоянии он, должно быть, становился ужасным. Возможно, он пытался вышвырнуть вас вон… Ударил дочь…

— Ну вы и сочинитель… — иронически повторил Жеф.

— Будь я на вашем месте, я бы, уверен, придерживался именно этой версии. Потому, что тогда смерть Виллемса выглядела бы чуть ли не несчастным случаем…

— Она и была таковой…

— Я сказал «чуть ли не». Я даже не утверждаю, что вы помогли ему свалиться в воду. Он был пьян. Шатался. Шел ли, кстати, дождь в ту ночь?

— Да…

— Вот видите! Значит, доски сходен намокли, было скользко. Вы допустили ошибку лишь в том, что не сразу бросились ему на помощь. А, может, произошло нечто более серьезное: вы толкнули его. Все это случилось два года тому назад, и в полицейском протоколе был упомянут несчастный случай, а не убийство…

— Ну и что? Почему вы так упорствуете в том, чтобы свалить это происшествие на мою голову?

— Я всего лишь пытаюсь найти объяснение. А теперь предположите, что кто-то видел, как вы спихнули Виллемса в Сену. И этот человек находился на набережной, вы его не заметили. Он вполне мог бы заявить полиции, что вы простояли на палубе достаточно долго, прежде чем прыгнуть в лодку, выжидали, пока хозяин не нахлебается вдоволь и не окочурится.

— А Аннеке? Она, выходит, тоже смотрела и ничего не говорила?

— Вполне вероятно, что в два часа ночи она уже спала. Как бы то ни было, но человек, видевший, как все это происходило, потому что в то время он ночевал под мостом Берси, ничего не сказал полиции.

Клошары не очень любят вмешиваться в чужие дела. Они воспринимают мир иначе, чем остальные люди и имеют свое, только им присущее, мнение о том, что такое правосудие.

А вы после этого смогли жениться на Аннеке, а поскольку вам был нужен помощник, чтобы управляться с баржой, вы вызвали из Бельгии своего брата. Наконец-то вы обрели счастье. Стали в свою очередь, как вы выражаетесь, «боссом».

С тех пор вы неоднократно проплывали через Париж, но — и я готов поспорить! — всегда избегали швартоваться у моста Берси.

— Нет, моссье! Я там причаливал по меньшей мере трижды.

— Потому что клошар к тому времени убрался оттуда… Они, бомжи, ведь тоже переезжают с места на место, а ваш устроился под мостом Мари. В понедельник он узнал «Зварте Зваан». Как и вас самих. Вопрос…

Он сделал вид, что его осенила новая мысль.

— Так что это вы хотели бы для себя выяснить?

— Да вот ломаю голову над следующим: а что если тогда на набережной Рапэ вы, вытащив Виллемса из воды, внезапно его заметили… Да… Почти наверняка так и было. Он подошел, но ничего не сказал. А в понедельник, когда клошар начал бродить около вашего судна, вы сообразили, что он ведь мог и сболтнуть. Допускаю даже: он угрожал вам, что заговорит…

Сам Мегрэ в это не верил. Не таков Тубиб. Но пока предположение такого рода было необходимо для его работы с Жефом.

— Вы испугались. Подумали, что случившееся с Виллемсом с равным успехом может произойти и с другим человеком, причем почти таким же образом.

— Так что же, получается, это я швырнул его в воду?

— Скажем, подтолкнули.

Жеф вновь вскочил на ноги, но теперь уже держался спокойнее и жестче.

— Нет, моссье! Вам никогда не удастся вынудить меня признать такое. Это все неправда…

— Если я ошибся в каких-то деталях, поправьте меня.

— Я вам уже сказал…

— Что?

— Все было записано черным по белому, тем коротышкой, что сопровождал следователя.

— Вы заявили, что примерно в полночь услышали шум…

— Если я так сказал, значит, так и было.

— Добавили при этом, что двое мужчин, один из которых был одет в светлый плащ, вышли в тот момент из-под моста и устремились к красной машине.

— Да, она была красная.

— То есть они прошли мимо вашей баржи…

Ван Хутте даже не шевельнулся. Тогда Мегрэ подошел к двери и распахнул её.

— Входите, господа.

Лапуэнта комиссар посылал на дом к страховому агенту и его другу-заике с наказом привезти их к нему. Инспектор застал их за игрой в белом вместе с мадам Гийо, и они безропотно последовали за инспектором. Гийо был одет в тот самый желтоватого цвета дождевике, что и в понедельник вечером.

— Те ли это двое мужчин, что уехали на красном автомобиле?

— Разные вещи — видеть людей ночью на слабо освещенной набережной и встретиться с ними здесь, в кабинете.

— Они соответствуют описанию, которое вы дали.

Жеф покачал головой, по-прежнему отказываясь что-либо признавать.

— Именно они и были в тот вечер на набережной Селестэн. Будьте любезны, месье Гийо, расскажите нам, что вы там делали?

— Мы спустились по пандусу на машине…

— На каком расстоянии он находился от моста?

— Более ста метров.

— Вы оставили автомобиль у самой воды?

— Да.

— Что было потом?

— Пошли забрать собаку в багажнике.

— Ноша была тяжелой?

— Нестор весил больше, чем я. Семьдесят два кило, как показали весы у мясника, когда его последний раз там взвешивали.

— Стояла ли у причала набережной баржа?

— Да.

— Вы оба направились с вашим грузом к мосту Мари?

Ардуэн уже открыл рот, чтобы возразить, но, к счастью, его друг среагировал быстрее.

— А зачем нам было идти до моста Мари?

— Потому что так утверждает здесь присутствующий месье.

— Он что, видел, как туда шли?

— Не совсем так. Он заметил, как вы оттуда возвращались.

Приятели переглянулись.

— Он никак не мог зафиксировать, что мы прошли вдоль баржи, потому что мы выбросили собаку, не доходя до не. Я ещё опасался, как бы мешок не зацепился за руль. И даже дождался, пока не удостоверился, что его унесло течением на середину.

— Вы слышите, Жеф?

Но того было ничем не пронять.

— Это он так сказал, не так ли? вы тоже тут всякого навыдумывали. Может быть, появятся и ещё какие-нибудь, новые, истории.

— Во сколько это происходило, месье Гийо?

Месье Ардуэн не мог смириться с ролью молчаливо присутствующего и начал:

— Один… один… одиннадцать часов и… и…

— Одиннадцать тридцать, — прервал его друг. — И доказательством тому служит то обстоятельство, что в кафе на улице Тюренн мы вошли без двадцати двенадцать.

— Ваш автомобиль красный?

— Да, это «пежо-403».

— И у её номера есть две девятки?

— Семь тысяч девятьсот сорок девять — LF семьдесят пять.

— Не желаете ли, месье Ван Хутте, спуститься во двор и опознать машину?

— Я хочу только одного: поскорее вернуться к жене.

— Как вы объясните имеющиеся противоречия?

— Это уж вы занимайтесь этим. У меня другая профессия.

— Знаете, какую вы допустили ошибку?

— Да. Вытащил из Сены этого человека.

— В первую очередь, да. Но вы сделали это вынуждено.

— Как это так? Я что, действовал как какой-нибудь лунатик, когда отвязывал лодку и пытался с помощью багра…

— Вы забываете, что ещё кто-то услышал крики клошара. Виллемс не издал ни звука, наверное, потому, что его хватил удар сразу же, как только он погрузился в ледяную воду. Что касается Тубиба, то вы предусмотрительно сначала ударили его по голове. Сочли мертвым или полутрупом, в любом случае неспособным справиться с течением и водоворотами. И были неприятно поражены, когда услышали его вопли. И уж, конечно, так и оставили бы его кричать в волю, если бы вдруг не раздался другой голос — речника с «Пуату». И он видел, что вы стояли на палубе вашей баржи.

— Вот тогда-то вы и решили ловко сыграть роль спасителя.

Жеф лишь передернул плечами.

— И когда я недавно говорил о допущенной вами ошибке, то имел в виду не то, что вы бросились на помощь клошару. Речь шла о ваших показаниях полиции. Вы сочли уместным выдумать целую историю, чтобы отвести от себя любое подозрение. И вы продумали её весьма тщательно.

Страховой агент и его приятель, на которых происходившая на их глазах дуэль произвела впечатление, по очереди переводили взгляд с комиссара на речника и обратно, наконец-то сообразив, что цена этой игры была голова человека.

— В одиннадцать тридцать вы отнюдь не занимались ремонтом двигателя, как вы заявили, а находились в таком месте, откуда могли обозревать набережную — либо в рубке, либо где-то на палубе. Иначе вы бы не сумели заметить красную автомашину. Вы отлично видели, как утопили собаку. Эта сцена вспомнилась вам, когда полиция начала допытываться, что произошло в ту ночь. Вы убедили самого себя, что машину не отыщут и поэтому рассказали о двух мужчинах, возвращавшихся из-под моста Мари.

— Я никому не мешаю говорить то, что вздумается, не так ли? Они болтают, что им взбредет в голову. Вы сочиняете, что вам по душе…

Мегрэ вновь направился к двери.

— Входите, месье Гулэ.

Его, речника с баржи «Пуату», которая все ещё продолжала разгружать песок у набережной Селестэн, тоже привез Лапуэнт по поручению комиссара.

— В котором часу вы услышали крики со стороны Сены?

— Примерно в полночь.

— Не можете ли сказать поточнее?

— Нет.

— Но было позже, нежели половина двенадцатого?

— Наверняка. Когда все было кончено, я хочу сказать, после того, как тело подняли на берег и прибыл ажан, было уже двенадцать тридцать. Мне думается, полицейский записал точное время происшествия в свой блокнот. А ведь прошло не более получаса между тем, когда…

— Что вы на это скажете, Ван Хутте?

— Я? Ничего, не так ли? Он свое плетет…

— А ажан?

— Полицейский тоже.

В десять вечера все три свидетеля удалились, а из «Дофины» принесли ещё один поднос с сандвичами и пивом. Мегрэ зашел в соседнее помещение, чтобы сказать Лапуэнту:

— Твоя очередь…

— И что у него выспрашивать?

— А что хочешь…

Технология «вертушки-марафона» была давно отлажена. Иногда они меняли друг друга по три-четыре раза за ночь, задавая более или менее одни и те же вопросы, только ставя их под несколько другим углом, и тем самым понемногу изматывая допрашиваемого.

— Алло! Соедините меня, пожалуйста, с женой.

Мадам Мегрэ ещё не спала.

— Тебе лучше меня не ждать.

— Мне кажется, ты устал. Так трудно идет, да?

Она почувствовала по его голосу, что комиссар несколько упал духом.

— Он будет стоять насмерть, ни в чем не подставляясь. Самый яркий образчик из всех упрямых идиотов, встречавшихся мне.

— А как там Тубиб?

— Сейчас наведу справки.

Он, действительно, немедленно позвонил в Отель-Дьё и переговорил с ночной сиделкой из хирургического отделения.

— Месье Келлер спит… Нет, боли его не беспокоят. Профессор осматривал его после обеда и счел, что опасность миновала.

— Больной что-нибудь говорил?

— Прежде чем заснуть, он попросил у меня воды.

— Больше ничего не сказал?

— Нет, принял снотворное и заснул.

Мегрэ пошел вышагивать по коридору, дав Лапуэнту полчаса, чтобы суметь «раскрутить» фламандца, голос инспектора жужжал за дверью. Потом комиссар вернулся в кабинет, застав Жефа Ван Хутте наконец-то сидящим на стуле со скрещенными на коленях длинными руками.

Выражение лица сотрудника красноречиво доказывало, что ему не удалось добиться результата, в то время как речник насмешливо взирал на него.

— И долго это ещё продлится? — спросил последний, видя, что Мегрэ занимает место за столом. — Не забудьте, что вы обещали мне вызвать консула. Я расскажу ему все, что вы тут вытворяли со мной и все это появится в бельгийских газетах!

— Послушайте, Ван Хутте…

— Я уже часами только этим и занят, а вы твердите одно и то же…

Он пальцем показал на Лапуэнта.

— И этот туда же. У вас, думаю, припасены ещё и другие. Небось, стоят сейчас за дверью, ожидая своей очереди терзать меня расспросами?

— Не исключено…

— Ну что же, я им буду отвечать то же самое.

— Вы неоднократно противоречили самому себе.

— Ну и что из того, если это и так? Разве с вами на моем месте не произошло бы то же самое?

— Вы же слышали, что утверждают свидетели?

— Они мололи языком одно. Я о том же самом говорю другое. Это ещё не значит, что лгу я. Не забывайте, что мне пришлось вкалывать всю жизнь. Спросите у любого моряка, что он думает о Жефе Ван Хутте. Ни один из них вам не скажет обо мне ничего плохого.

И «песенка-шансонетка» закрутилась вновь с самого начала, ибо Мегрэ решил попытаться выстоять до конца, припомнив случай, когда сидевший напротив него человек, не менее неуступчивый, чем фламандец, вдруг сломался на шестнадцатом часу допроса, как раз тогда, когда комиссар собирался его закончить.

Это была одна из самых изнурительных для него ночей. Дважды он выходил в комнату инспекторов, уступая место Лапуэнту. Под конец не осталось ни сандвичей, ни пива, и у них сложилось впечатление, что в пустом здании Уголовной полиции, где уборщицы начали подметать в коридорах, их осталось всего трое, смахивавших на бесплотных призраков.

— Но ведь вы никак не могли видеть, как двое мужчин проходили мимо вашей баржи…

— Разница между нами в том, что я там был, а вы нет.

— Вы же слышали их показания…

— Все что-то болтают…

— Заметьте, я не обвиняю вас в преднамеренности действий…

— А что это ещё значит?

— Я не утверждаю, что вы заранее знали, что его убьете…

— Кого? Виллемса или того типа, которого я выудил из реки? Потому что к этому моменту их уже стало двое, не правда ли? А завтра, может, появится и третий или четвертый, пятый… Вам совсем нетрудно добавить ещё кого-нибудь.

В три часа ночи Мегрэ, утомившись донельзя, решил прекратить допрос. На этот раз не подозреваемый, а он был полон отвращения.

— Ладно, на сегодня хватит, — буркнул он, поднимаясь из-за стола.

— Так что, я могу вернуться к жене?

— Еще нет.

— Вы отправите меня до утра в тюрьму?

— Поспите здесь, в одном из кабинетов, где есть раскладушка.

Пока Лапуэнт отводил его туда, Мегрэ вышел из здания и пошел, руки в карманах, по пустынным улицам Парижа. И только в районе Шатле ему удалось поймать такси.

Он бесшумно вошел в спальню, но мадам Мегрэ все равно проснулась и сонным голосом пролепетала:

— Это ты?

Как будто на его месте мог быть кто-то другой!

— Сколько времени?

— Четыре.

— Он признался?

— Нет.

— Ты считаешь, что это он?

— С нравственной точки зрения уверен.

— Но вынужден был его освободить?

— Еще нет.

— Не хочешь, чтобы я приготовила чего-нибудь перекусить?

Есть ему не хотелось, но рюмочку крепкого он перед сном опрокинул, что не помешало ему добрых полчаса проворочаться, прежде чем заснуть.

Да, долго ему будет помниться этот бельгийский речник!

Глава восьмая

Утром их сопровождал Торранс, ибо Лапуэнт провел остаток ночи на набережной Орфевр. Чуть раньше у Мегрэ состоялся довольно продолжительный разговор по телефону с профессором Маньеном.

— Убежден, что со вчерашнего вечера он находится в полном сознании, заверил тот. — Прошу лишь не утомлять его. Не забывайте, что он испытал сильное потрясение и ему понадобится не одна неделя, чтобы окончательно восстановиться.

Они шли втроем — Ван Хутте между комиссаром и инспектором — вдоль набережной; весело сияло солнце, и их можно было бы принять за праздношатающихся прохожих, наслаждавшихся чудесной весенней погодой.

У Ван Хутте, не захватившего с собой бритвы, отросла щетина из белых волосков, посверкивавших в лучах солнца.

Они остановились в баре напротив Дворца правосудия, чтобы выпить кофе с круассанами. Фламандец невозмутимо, как ни в чем не бывало, съел из семь штук.

Он скорее всего считал, что его ведут к мосту Мари, дабы провести своеобразный следственный эксперимент, и удивился, когда его ввели в серый двор Отель-Дьё, а потом заставили бродить по коридорам больницы.

Но если он и насупил брови, то какой-либо обеспокоенности не выказывал.

— Войти можно? — обратился Мегрэ с старшей медсестре.

Она с интересом глянула на его спутника, потом пожала плечами. Все происходившее было выше её понимания. Она отказывалась что-либо понимать в ситуации.

Для комиссара предстоящая встреча была последним шансом. Он ступил в палату первым, и больные, как и накануне, уставились, как один, на их группу; Мегрэ своим корпусом частично закрывал Ван Хутте, в то время как Торранс замыкал шествие.

Тубиб следил за их приближением без каких-либо видимых признаков любопытства, а когда его взору открылся речник, то ни в чем не изменил своего поведения.

Что касается Жефа, то он волновался не более, чем в течение ночи. Его руки свободно болтались, лицо оставалось безразличным; он бесстрастно оглядел больничную палату — зрелище для него, очевидно, необычное.

Шока, которого ожидал Мегрэ, не последовало.

— Проходите, Жеф.

— Что ещё я теперь должен делать?

— Подойдите сюда.

— Хорошо… И что дальше?

— Вы узнаёте этого человека?

— Догадываюсь, что это он барахтался в воде, точно? Только вот тогда вечером у него была борода.

— И тем не менее вы его узнаёте?

— Думаю, да…

— А вы, месье Келлер?

Мегрэ едва не перестал дышать, буравя взглядом клошара, а тот смотрел на него, пока не надумал наконец переключить свое внимание на фламандца.

— Вам знаком этот человек?

Испытывал ли Келлер в этот момент колебания? Комиссар был бы готов поклясться чем угодно, что да. Потянулись томительные минуты напряженного ожидания, пока врач из Мюлуза снова не перевел глаза на Мегрэ, и в них не было ни малейшего признака волнения.

— Так вы узнаёте его?

Мегрэ удержался, чтобы не дать вырваться наружу внезапно окатившей его волне чуть ли не ярости против этого человека, твердо решившего — и это он теперь твердо знал! — ничего не говорить.

Доказательством тому служила тенью промелькнувшая на лице клошара улыбка и затаенное лукавство, проглядывавшее, в глубине зрачков.

Губы Келлера слегка приоткрылись, и он пробормотал:

— Нет…

— Это один из двух речников, которые вытащили вас из Сены.

— Спасибо… — еле слышно произнес он.

— И он же — я почти уверен в этом! — нанес вам удар по голове, прежде чем кинуть в воду.

Молчание. У Тубиба не дрогнул ни один мускул — жили лишь одни глаза.

— Вы так и не узнаёте его?

Происходившее тем более впечатляло, что разговор шел вполголоса, кругом рядами стояли койки с другими лежачими больными, которые не только пристально за всем наблюдали, но и вслушивались в каждое слово.

— Вы не хотите говорить?

Келлер по-прежнему оставался неподвижным.

— А ведь вы знаете, почему он покушался на вашу жизнь…

Во взгляде клошара промелькнула искра интереса. Он, надо полагать, изумился тому, что Мегрэ удалось столько разузнать.

— Все началось два года тому назад, когда вы ещё ночевали под мостом Берси. Дело происходило за полночь… Вы меня слышите?

Он подал знак, что да.

— Декабрьской ночью вы оказались свидетелем происшествия, участником которого был именно этот человек…

Келлер, по-видимому, снова размышлял над тем, как ему поступить в сложившейся обстановке.

— Тогда в Сену столкнули другого человека, хозяина баржи, недалеко от которой вы лежали. Ему-то не удалось выбраться из подобной передряги.

И опять — ни звука, и даже полное безразличие на лице пострадавшего.

— Так ли все произошло? Увидев вас в понедельник на набережной Селестэн, убийца струхнул, не заговорите ли вы…

Клошар чуть-чуть, с видимым усилием повернул голову, ровно настолько, чтобы в поле зрения одновременно попал и Жеф Ван Хутте.

При этом в его взоре не было ни ненависти, ни злобы — при желании можно было бы уловить лишь некоторую долю любопытства.

Мегрэ осознал, что ничего путного он от бомжа не добьется, и как только появившаяся старшая медсестра напомнила, что они уже достаточно долго находятся у постели больного, не стал больше настаивать.

В коридоре речник вызывающе вздернул голову.

— Далеко же вы продвинулись, не так ли?

Он был прав. Фламандец выиграл эту схватку.

— Я ведь тоже, — с торжеством провозгласил он, — могу насочинять всякого…

Мегрэ не сумел на сей раз сдержаться и прошипел сквозь зубы:

— Заткнись!

Пока Жеф в сопровождении Торранса ожидал на набережной Орфевр, Мегрэ почти два часа провел в кабинете следователя Данцигера. Тот позвонил заместителю прокурора Паррэну, попросив того присоединиться к ним, к комиссар доложил им обоим все свои соображения по делу Келлера с начала до конца в малейших подробностях.

Следовательно делал карандашом пометки, и когда тот закончил, тяжко вздохнул:

— Короче, у нас нет ни единой улики против Ван Хутте.

— Верно, доказательств нет.

— За исключением несовпадений во времени. Но хороший адвокат от этого аргумента не оставит камня на камне.

— Знаю.

— Есть ли у вас хоть какая-нибудь надежда добиться признания?

— Никакой, — вынужден был признать комиссар.

— Клошар будет продолжать играть в молчанку?

— Убежден в этом.

— Как вы считаете, почему он выбрал такую линию поведения?

Объяснить это было трудно, особенно людям, никогда не сталкивавшимся с мирком тех, кто ночует под мостами.

— Да, что у него за причины такие? — вмешался и заместитель прокурора. — В общем-то он чуть не приказал долго жить… По-моему, ему следовало бы…

Но это было, конечно, мнение магистрата, то есть человека, живущего в апартаментах где-то в районе Пасси[30] с женой и детьми, еженедельно устраивающего у себя партии в бридж, заботы которого в основном сосредотачивались на вопросах продвижения по службе и размерах окладов.

Что отнюдь не совпадало с суждениями какого-то там клошара.

— Но есть все же правосудие…

Да, разумеется! Но в том-то и дело, что тех, кто не боится спать под мостами, в разгар зимы обложившись для сохранения тепла старыми газетами, не очень-то им и обеспокоены.

— Вам это понятно?

Мегрэ не решался утвердительно ответить на этот вопрос, ибо в таком случае на него покосились бы неприязненно.

— Видите ли, он не считает, что суд присяжных, обвинительная речь, выступления адвокатов, решение жюри и тюрьма имеют такое уж существенное значение.

Интересно, как бы они прореагировали, расскажи он им о сцене со стеклянным шариком, сунутым в руку раненого? Да если бы он даже просто поведал им, что бывший доктор Келлер, чья жена проживала на острове Сен-Луи, а дочка вышла замуж за крупного производителя лекарственных препаратов, таскал эти безделушки в своих карманах, как какой-нибудь десятилетний мальчуган?

— Он все ещё настаивает на встрече с консулом?

Речь вновь зашла о Жефе.

Следователь, взглянув предварительно на заместителя прокурора, тихо произнес с явным сомнением в голосе:

— На нынешней стадии следствия не думаю, что я смог бы подписать ордер на его задержание. Более того, судя по сказанному вами, видимо, и мне бесполезно встречаться с ним.

Ясное дело, если уж Мегрэ не смог расколоть фламандца, то магистрату такая задача тем более была не под силу.

— Так что будем делать?

Мегрэ, ещё направляясь сюда, уже знал, что дело было проиграно. Не оставалось ничего иного, как отпустить Ван Хутте, которая, не исключено, ещё потребует и извиниться перед ним.

— Прошу прощения, Мегрэ… Но учитывая, в каком положении мы оказались…

— Знаю.

Ему предстояло пережит момент не из приятных. И случалось это не в первый раз — и неизменно с каким-нибудь дурачьем!

— Прошу извинить меня, господа, — вполголоса распрощался Мегрэ с коллегами.

Чуть позже, уже в своем кабинете он повторил:

— Извините, месье Ван Хутте. Уточняю: сожаление выражаю лишь формально. Знайте, однако, что мнение я не переменил и остаюсь при своем убеждении, что вы убили вашего хозяина, Луиса Виллемса, что именно вы сделали все, чтобы избавиться от клошара, оказавшегося нежелательным свидетелем этого преступления. Вместе с тем ничто не мешает вам теперь вернуться на свою баржу, к жене и ребенку. Прощайте, месье Ван Хутте…

И тут произошло нечто неожиданное: речник и не подумал протестовать, лишь с некоторым удивлением глянул на комиссара и, уже стоя в проеме двери, протянул ему длинную руку, проворчав:

— Любой может ошибиться, не правда ли?

Мегрэ сделал вид, что не заметил его жеста и спустя пять минут ожесточенно набросился на текущие дела.

В последующие недели были проведены достаточно сложные мероприятия по дополнительному сбору улик и доказательств в районе набережной Берси и у моста Мари, опросили множество людей, бельгийская полиция тоже прислала кое-какие материалы, которые приобщили к остальным, но все эти усилия оказались тщетными.

Что касается комиссара, то в течение трех месяцев его не раз видели на набережной Селестэн, где — трубка в зубах, руки в карманах — он прогуливался, словно слонявшийся без дела горожанин. Тубиб в конце концов выписался из больницы. И вновь обрел свой уголок под аркой моста, все вещи ему вернули.

Случалось, Мегрэ, как бы невзначай, останавливался возле него. Их разговор не отличался многословием.

— Как дела?

— Нормально.

— Рана не беспокоит?

— Время от времени кружится голова.

И если они избегали говорить о том, что произошло, то Келлер прекрасно понимал, зачем пожаловал комиссар, и Мегрэ знало, что для того это не было секретом. Между ними завязалась некая своеобразная игра.

И она длилась до наступления летней жары, когда однажды утром комиссар задержался около клошара, поглощавшего краюху хлеба, запивая её красным вином.

— Как дела?

— Нормально!

Решил ли Франсуа Келлер, что его собеседник прождал достаточно долго? Но он вдруг посмотрел на пришвартованную неподалеку бельгийскую баржу — не «Зварте Зваан», другую, но похожую на нее.

— Хорошо живут эти люди… — пробормотал он.

И указывая на двух белобрысых ребятишек, игравших на палубе, добавил:

— Особенно вот они…

Мегрэ заглянул ему в глаза со свойственной ему серьезностью, предчувствуя, что сейчас должно последовать что-то еще.

— У всех жизнь нелегкая… — продолжал клошар.

— Как и смерть…

— Единственно, что невозможно, это судить о них.

Они понимали друг друга.

— Спасибо, — прошептал комиссар, который наконец-то узнал правду.

— Не за что… Я ведь ничего и не сказал…

И добавил как фламандец:

— Не так ли?

Он и впрямь ничего не раскрыл. Он отказывался выносить суждение. Свидетельствовать он не стал бы.

И тем не менее во время обеда Мегрэ как бы между прочим сказал жене:

— Ты ещё помнишь о клошаре и о барже?

— Да. Что-нибудь новенькое появилось?

— Я тогда не ошибся.

— Значит, арестовал все же его?

Он покачал головой.

— Нет! И если он не проявит какую-нибудь неосторожность, что сильно бы меня удивило, его никогда так и не задержат.

— Тубиб заговорил?

— В известном смысле, да…

Намного более глазами, чем словами. Но они оба прекрасно разобрались во всем, и Мегрэ улыбнулся при воспоминании о некоем сообщничестве, на мгновение установившемся между ними под мостом Мари.

Ноланд, 4.V.1962 г.

Примечания

1

Мост Мари находится практически рядом с Дворцом правосудия, где располагалась Уголовная полиция (зд. и далее прим. перев.).

2

Сюртэ — сыскная полиция.

3

«Де Зварте Зваан» (флам.) — «Черный лебедь».

4

Магистратура — Согласно положению о ней от 1958 г. это совокупность относящихся к Минюсту госслужащих, обеспечивающих соблюдение правопорядка, в т. ч. прокуроры, их заместители, генеральные адвокаты, председатели и судьи различных трибуналов (из их числа выделяют следователей), адвокаты-советники, стряпчие, секретари, приставы и т. п.

5

клошар (фр.) — нищий, бродяга, в нашем понимании соответствует скорее «бомжу».

6

Означает, что автомобиль зарегистрирован в Парижском регионе.

7

Ажан — разговорное обозначение полицейского.

8

Изысканные произведения французской классики.

9

То есть с места ссылки Наполеона.

10

Отель-Дьё («Божий дом») — построен в XII в. (реконструирован в XIX), долгое время был единственной больницей в Париже; ныне — Центральная (расположена неподалеку от описываемых событий).

11

Тубиб — разговорное обозначение врача (от арабского «тебиб» ученый).

12

Пон-Нёф: так называемый «Новый» мост (на самом деле самый старый в Париже, ибо построен в 1578–1607 гг.).

13

Центральный оптовый рынок столицы, названный Э. Золя «Чрево Парижа», в 1969 г. переведен в пригород столицы Ренжис.

14

Человек-сандвич: так называют во Франции людей, носящих на себе рекламные щиты.

15

«Порт Сен-Дени»: известное место скопления девиц легкого поведения.

16

Мортаделла: сорт сырокопченой свиной колбасы.

17

Кьянти: очень распространенное итальянское красное вино.

18

«Соваж» (фр.) — дикий, нелюдимый.

19

XVI округ Париже: в нем проживают очень состоятельные люди.

20

Ля Боль: известный курорт на Атлантическом побережье.

21

Альбер Швейцер (1875–1965 гг.) — известнейший французский гуманист, пастор, теолог, органист, музыковед и врач. Движимый человеколюбием, отправился в Габон и много лет лечил там местных жителей в основанном им госпитале. Лауреат Нобелевской премии мира за 1952 г.

22

Потофё — овощной суп с говядиной и мозговой косточкой.

23

ФФИ — Француские внутренние силы — движение Сопротивления (1940–1944 гг.).

24

Эгерия — мифологический персонаж, лесная нимфа, тайная советница Нумы Помпилия, второго легендарного царя Рима (715–672 гг. до н. э.), предполагаемого создателя римской религии.

25

Мэтр: форм обращение к адвокату и нотариусу.

26

Бьеф: ступень гидрокаркаса.

27

Белот: карточная игра.

28

Обычно это происходит в мэрии и церкви.

29

Delirium tremens (лат.) — белая горячка.

30

Пасси: фешенебельный квартал в Париже.

Content

Жорж Сименон
Мегрэ и клошар

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания