Анжелика Балабанова

Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938

И если в ходе этой великой битвы за освобождение рода человеческого нам суждено пасть, то те, кто сейчас находится в задних рядах, шагнут вперед; и мы падем с сознанием своего выполненного долга и с убеждением, что цель будет достигнута, как бы ни боролись или ни сопротивлялись силы, враждебные гуманизму.

Мир наш, несмотря ни на что.

Август Бебель

Глава 1

Телеграмма, вызывавшая меня на срочное июльское заседание Исполнительного комитета интернационала в 1914 году, застала меня в отдаленном уголке Тосканы. По дороге в Пизу я вновь и вновь сверялась со своим расписанием. Если не успею пересесть на экспресс в Милане, я не сумею добраться до Брюсселя вовремя, чтобы попасть на заседание. Мне слишком хорошо была известна причина этой срочности, историческое значение этого события. Солидарность миллионов рабочих, которые будут представлены на этой конференции, может стать последним шансом на спасение Европы.

В Пизе я успела на ночной поезд, и, когда он выезжал с вокзала, я поздравила себя с тем, что теперь будет несложно делать необходимые пересадки. Когда проводник пришел проверить у меня билет, я попросила его постучать в дверь моего купе до прибытия поезда в Милан, так как хотела вздремнуть.

– Милан! – воскликнул он в изумлении. – Но, мадам, этот поезд идет в Рим!

У меня сердце упало. Я более десяти лет путешествовала по Италии, даже по самым ее отдаленным уголкам, и никогда раньше не садилась не в тот поезд и не опаздывала на заседание или встречу. А сейчас – самое важное заседание в моей жизни! Поезд был экспрессом и ехал без остановок до самого Рима. Я никак не могла добраться до Брюсселя из Рима до окончания первого заседания. Я объяснила свое затруднительное положение проводнику.

– Я так часто видел вас на вокзале, – сказал он, – и знаю, кто вы. Для партии важно, чтобы вы попали сегодня вечером в Милан?

Я знала, что могу говорить открыто.

– Послушайте, товарищ, началась война. Мы должны остановить ее, если получится, или не дать ей распространиться по всей Европе. Съезд интернационала в августе состоится слишком поздно. Исполнительный комитет должен действовать сейчас. Завтра мы встречаемся в Брюсселе.

– Не беспокойтесь, товарищ. Вы будете в Брюсселе вовремя.

Полчаса спустя, когда мы подъезжали к какой-то станции и поезд замедлил ход, проводник вошел в мое купе и открыл окно. Подняв меня на руки, он через окно опустил меня в протянутые руки станционного служащего, который бежал вдоль платформы. Поезд набрал скорость и исчез во тьме.

– Что вы здесь делаете в такой поздний час, товарищ Балабанова? – спросил начальник станции.

Я объяснила свое положение.

– Сегодня ночью нет пассажирского поезда на Милан, но я позабочусь, чтобы вы добрались туда.

Я приехала в Милан в товарном поезде как раз вовремя, чтобы пересесть на экспресс, идущий в Брюссель.

Я уже несколько раз совершала подобные поездки, но эта почему-то напомнила мне мое первое бегство из России в Брюссель шестнадцать лет назад. Та поездка также совпала с крупным переломным моментом в моей жизни, но не в жизни движения, частью которого я стала. Она ознаменовала окончательный разрыв с моей семьей, домом, со всей его роскошью и условностями жизни в нем, которые я так долго ненавидела и против которых я так яростно боролась. Передо мной лежало осуществление всех моих девичьих грез: университет, знания, свобода, возможность придать какой-то смысл моей жизни, хотя я еще и не знала, что означает последнее. Я была уверена, что среди десятков мужчин и женщин, которые ехали со мной в этой непрерывной череде вагонов третьего класса на протяжении долгого шестидневного пути, не было никого счастливее меня. Мне хотелось рассказать им о том, что происходит в моей жизни, что у меня начинается новая жизнь, что я еду в университет; я хотела, чтобы они разделили со мной мою радость. Я никогда до этого не путешествовала одна, но я чувствовала себя лучше, чем дома, в этом переполненном людьми поезде. Только одно пугало меня, когда мы приближались к Брюсселю. Я никогда не жила в гостинице одна, и, когда в четыре часа утра поезд остановился, сердце мое тоже остановилось. Город казался темным и негостеприимным, многочисленные памятники полководцам, неясно вырисовывавшиеся в темноте, выглядели одновременно и угрожающими и забавными. Пока я ехала в гостиницу, я вернула себе присутствие духа, напомнив себе обо всех других девушках, которым пришлось столкнуться с жизнью, не имея защиты друзей и семьи. Но после того как дверь моего гостиничного номера закрылась за носильщиком, который внес мой багаж, я заглянула под кровать и, трепеща, открыла шкаф для одежды. Я как раз только что прочитала в газетах о мужчине, который спрятался в платяном шкафу и ночью напал на спящую девушку.

За шестнадцать лет, которые пролетели с того первого утра моей новой жизни, я на деле осуществила все те неясные, но неодолимые честолюбивые замыслы, с которыми я в первый раз приехала в Брюссель. Общие фразы, в которые моя неопытность облекла их, – свобода, равенство, право жить своей жизнью, верность гуманизму, борьба с несправедливостью – нашли конкретное выражение. Я знала, что я очень удачливый человек. Страдания и борьба этих переходных лет – в отличие от лет моего детства и юности – имели смысл и достоинство, потому что они были связаны со страданиями и борьбой человечества. Жизнь, прожитая ради великого дела, лишена пустоты жизни отдельного человека.

Теперь я возвращалась в Брюссель в качестве представителя Социалистической партии Италии в Исполнительном комитете Второго интернационала. Конец этой поездки должен был ознаменовать конец некоего периода как в моей личной жизни, так и в жизни движения, которому я посвятила эти шестнадцать лет. Я не знала тогда, когда я подъезжала к Брюсселю, чувства безнадежности, поражения, неизбежной катастрофы, которым были отмечены следующие два дня и которое затмило даже великолепную речь Жореса на нашем заключительном заседании. Я не знала, что несколько дней спустя ответом на эту речь станет пуля наемного убийцы в Париже. Не знала я и того, что, подобно тому как убийство Жореса ознаменовало начало международной резни, убийству двух других членов нашего Исполнительного комитета, Розы Люксембург и Хьюго Хаасе, суждено было ознаменовать наступление жестоких времен. Это было 28 июля 1914 года.

Всякий раз, когда меня спрашивают, как случилось так, что я отвернулась от своей семьи, от комфорта и роскоши своего дома на юге России и стала революционеркой, я теряюсь в ответе. Мне не приходит на ум никакая определенная дата или факт. Все детские годы, насколько я могу помнить, были годами бунта – бунта против матери, гувернанток, условностей и ограничений моей жизни и против уготованной мне судьбы.

Крепостное право было упразднено в России еще до моего рождения, и мне рассказывали о «великодушии» Александра II, который «освободил крестьян и сделал их счастливыми, тогда как до этого они принадлежали помещикам, подобно животным или товару». Но то, как моя мать обращалась со «свободными» слугами в нашем доме, всегда вызывало во мне возмущение. (Я мало бывала в других домах, и мне не с чем было сравнивать.) Однажды, когда я увидела, как какие-то крестьяне нашего поместья целуют край пальто моего отца по его возвращении из длительной поездки, я съежилась от стыда.

Мое первое осознание неравенства и несправедливости выросло из этих переживаний в моем раннем детстве. Я видела, что есть те, кто распоряжается, и те, кто подчиняется, и, вероятно, из-за моего собственного бунта против матери, которая руководила моей жизнью и олицетворяла для меня деспотизм, я инстинктивно встала на сторону последних.

Почему, спрашивала я себя, моя мать может вставать, когда захочет, а слуги должны подниматься рано, чтобы выполнять ее приказы? После того как она яростно накидывалась на них за какую-нибудь оплошность, я просила их не терпеть такое обращение, не понимая, что нужда привязывала их к нашему дому так же крепко, как и крестьян к помещикам-феодалам.

Первое свое представление о настоящей бедности и нищете я получила, когда стала достаточно большой, чтобы сопровождать свою мать в ее посещениях богадельни. Здесь в тесноте жили не только бедняки, но и больные люди и сумасшедшие. Мне позволялось раздавать подарки, которые мы привозили с собой, – передники, платья, белье и т. д. – на манер маленькой Леди Щедрость. Обитатели богадельни казались очень обрадованными этими подарками, а некоторые в благодарность целовали мне руку. Однажды моя мать дала мне шелковый шарф, чтобы я вручила его нищенке, которая постучалась в дверь нашего дома. Отведя ее в уединенную часть нашего поместья, где, я была уверена, нас никто не мог бы увидеть, я попросила ее пообещать мне сделать то, о чем я попрошу. Получив ее обещание, я отдала ей шарф, а после того, как она взяла его, я встала на колени и поцеловала ее руку. Таким образом, мне казалось, я установила равновесие между теми, кто имеет возможность давать, и теми, кто вынужден брать.

Мой отец умер, когда я была еще совсем маленькой, и я мало его помню. Он был помещиком и деловым человеком, очень поглощенным своими делами. Он не вмешивался в воспитание своих детей, за исключением тех случаев, когда мать, гораздо более энергичная, чем он, взывала к его непререкаемому авторитету. Конфликты, которые у меня когда-либо происходили с ним, были спровоцированы матерью.

Моя мать родила шестнадцать детей, семеро из которых умерли. Я была самой младшей, и мои старшие сестры уже были замужем, когда я родилась. Это отчасти объясняет то, как меня воспитывали – ведь на самом деле у меня не было товарищей для игр, мне не разрешалось ходить в школу или играть со своими братьями, которые общались с другими детьми. По русскому выражению и в глазах своей матери я должна была стать «венцом семьи». Мое воспитание было таким, чтобы я соответствовала своему предназначению – браку с богатым человеком, праздной жизни, для которой традиционное воспитание и соблюдение общественных приличий были необходимой подготовкой. Хорошие манеры, языки, музыка, танцы и умение вышивать – вот что требовалось от русской светской женщины. В школе я могла бы научиться чему-нибудь дурному от «обычных» детей. Решением этой проблемы была череда гувернанток и лишение меня товарищей для игр.

Мое возмущение матерью усиливала ее манера, в которой находили выражение ее планы относительно меня, и ее склад ума в простейших эпизодах. «Кто тебя возьмет замуж, если ты не пьешь молоко или рыбий жир? – имела обыкновение спрашивать она. – Где вы видели девочку из хорошей семьи, которая не играет на фортепиано?» А вот это бесило меня больше всего: «Что о тебе подумают люди?»

Несмотря на ее тиранический и жесткий нрав, моя мать посвятила себя своим детям и постоянно жертвовала собой ради них. Если она особое внимание уделяла мне, то это, вероятно, было благодаря какому-то ее неуловимому чутью, подсказывавшему ей, что, несмотря на все ее усилия, я не пойду по проторенной дорожке других ее детей, что она потеряет меня, как только я стану достаточно взрослой, чтобы жить своей собственной жизнью, и поэтому ей нужно дать мне больше физических сил и стойкости, чем другим. Разумеется, она никогда не признавала эти мотивы, даже если и знала о них. Она часто заявляла, что я худшая из всех ее детей, что она будет счастлива отделаться от меня; однако в мое отсутствие она говорила совсем обратное. Она была особенно строга со мной в присутствии других людей, и, хотя от этого мое возмущение становилось еще глубже, я вскоре стала понимать ее характер, в результате чего она потеряла всякое влияние на меня.

В то время мы жили на окраине Чернигова, расположенного неподалеку от Киева. Дом, имевший двадцать две комнаты, был окружен красивым парком и фруктовым садом.

И хотя сейчас я чувствую себя как дома в любой стране, я не могу думать о том, что меня окружало в детские годы, без ностальгии. Дом, сад, деревья, тихий городок, красивая река, протекающая через него, – последний раз я видела все это сорок лет назад. Но даже сейчас я помню каждый уголок сада, деревья, которым я доверяла сомнения и горести своих детских лет, кусты, которые кололи мне пальцы, когда я собирала ежевику, и от нее у меня были запачканы платья, к негодованию моей матери и гувернанток. Шестнадцать лет назад, когда я была членом правительства Украины, я собиралась вернуться в свой родной город, чтобы увидеть все это еще раз. Я действительно села на пароход, который должен был доставить меня туда из Киева и которому в мою честь дали новое имя «Интернационал». Тогда я обнаружила, что не могу увидеть места моей юности и распрощаться с ними во второй раз. Слишком многое случилось со мной с тех пор, как я уехала из дома, и пропасть, отделявшая меня от детства, стала слишком глубока. Я сошла с корабля, и поездка не состоялась.

Возможно, признание общественной отсталости России – даже несмотря на то, что аристократия и богатая буржуазия защищали обстоятельства, способствовавшие этому, – обратило интересы их представителей к западным «культурам», прежде чем они исследовали свою собственную. Причина в этом, а еще в желании быть как можно больше непохожими на «простых» русских.

В нашей семье говорили в основном на иностранных языках. Свой родной язык мне пришлось учить тайком по книгам, спрятанным от матери и гувернанток. Все эти гувернантки были иностранками, и сейчас я едва ли вспомню их имена или сколько их было. Ни у одной из них не было серьезного образования или каких-либо настоящих интеллектуальных интересов. Их наняли обучать меня языкам и давать поверхностные знания. Ни одна из них не могла ответить на вопросы, которые постоянно озадачивали меня или возбуждали во мне более чем просто формальный интерес к моей учебе.

Они получали распоряжения от моей матери, по воле которой они занимали свое место, и если кто-то из них и догадывался о том, как сильно я хотела понимания и любви и нуждалась в них, то ни одна не показывала виду. Хотя я никогда не была в хороших отношениях со своей матерью, я предпочитала ее общество их обществу, потому что у нее был острый ум, который привлекал меня, и я чувствовала, что ее суровость больше показная, чем настоящая. Я даже предпочитала эту суровость холодному и безличному отношению ко мне моих гувернанток.

Спустя годы, после русской революции, мне довелось вновь встретиться с одной из этих гувернанток в Германии. В Италии набирал силу фашизм, и я была приглашена выступить на эту тему на митинге в Лейпциге. В то время Лейпциг был самым «красным» городом в республиканской Германии, штабом несгибаемых марксистов. Именно здесь я познакомилась с учением Маркса, здесь Роза Люксембург опубликовала свои самые выдающиеся статьи до того, как ее убили в 1919 году. Мне был оказан прием в огромной гостинице, принадлежавшей рабочим. Я ненадолго удалилась в свою комнату, чтобы сосредоточиться на своей речи, когда в нее вошла какая-то женщина с охапкой красных гвоздик. Она была бедно одета, с непокрытой головой. Я не узнала ее, и она назвала себя. Это была моя последняя гувернантка.

Митинг проводился в самом большом помещении в городе, и на него пришло более десяти тысяч человек. Несколько раз на протяжении своей речи я встречала взгляд своей бывшей гувернантки. Ее глаза выражали понимание и воодушевление. После митинга она подошла ко мне и взяла меня за руку.

– Я так горжусь вами, Анжелика, – сказала она и добавила, что является членом партии и всегда сочувствовала рабочему движению.

– Тогда почему же вы не помогали мне, когда я была ребенком? – спросила я.

Она ответила, что не осмеливалась поощрять мои бунтарские настроения из-за моих родителей и своей материальной зависимости от них. Но я не могла не засомневаться в ее искренности. Она вступила в партию после краха монархии, когда делать это было не только безопасно, но и модно и когда социал-демократы были ведущей политической силой. Она была учительницей, и большинство ее учеников были социалистами.

Мне было одиннадцать лет, когда моя мать поняла, что справиться с моей решимостью ходить в школу невозможно. Я не знаю, каким был самый сильный мотив, лежавший в основе этой решимости, – желание учиться, быть с другими детьми или вырваться из дома, который я считала тюрьмой? Мы очень много путешествовали, особенно по Германии и Швейцарии, но эти поездки, во время которых мы посещали традиционные места и жили в модных отелях, казались просто продолжением жизни в Чернигове. Мне казалось, что я была бы очень рада, если бы меня отвели в самый низший класс какой-нибудь муниципальной школы. Вместо того чтобы послать меня в гимназию, как я хотела, моя мать наконец пошла на компромисс и согласилась отправить меня в светскую школу для девочек в Харькове. Там жила одна из моих старших сестер с мужем, и они могли присматривать за мной. И хотя я обрадовалась даже такой уступке, мама вскоре нашла предлог, чтобы отложить мой отъезд. Я не знала достаточно хорошо русский язык, чтобы сдать вступительный экзамен по этому предмету, утверждала она. Она не знала, что я учила его тайком, поэтому я убедила ее, что краткого интенсивного курса обучения с преподавателем будет для меня достаточно. В Харькове я была принята в более старший класс, чем я ожидала, и еще до окончания первого года обучения была переведена в следующий класс за «поразительные лингвистические способности».

Так как жизнь в пансионе была не такая, как дома, я была очень счастлива и не могла понять, почему другие девочки жалуются на то, что наша пища и окружающая обстановка не так хороши, как могли бы быть. Ввиду того что плата за обучение была высокой, количество учащихся было небольшим, а учителей отбирали лучших из лучших. Если бы не их обязанность готовить нас к ведению паразитического образа жизни, уровень наших занятий был бы гораздо выше. Униформа, которую мы носили, указывала на положение нашей школы, и я часто думала о ней, когда видела девочек в Западной Европе, одетых в простую одежду. Мы носили голубые платья с короткими рукавами, отделанными белым кружевом, и белые передники.

Когда царь собрался посетить Харьков, ученицы нашей школы и еще одной, где учились дворянки, были единственными, кому было разрешено приветствовать его на вокзале. Я помню свое волнение в ожидании его приезда, когда стояла с огромным букетом цветов, а затем свое разочарование, когда нам сказали, что «несчастный случай» – а на самом деле покушение на его жизнь – помешал его приезду. На следующий день я написала об этом событии в школьном сочинении и поблагодарила Бога за то, что он сохранил жизнь его императорскому величеству.

Мне было семнадцать, когда я, наконец, уехала из Харькова. Вскоре после моего возвращения домой мать и одна из старших сестер настояли, чтобы я поехала с ними в Швейцарию. Я избежала скуки гостиничной жизни в Монтрё, записавшись в языковую школу для молодых девушек. Хотя моя мать считала мое образование законченным, когда я покинула Харьков, и надеялась, что это временное пребывание в Швейцарии положит начало той жизни «в обществе», которая неизбежно приведет меня к браку, ей было трудно возражать против этого моего плана.

Однажды в школе заболела учительница, и директор попросила меня провести урок в классе. В конце этого дня она сказала мне, что из меня получится отличная учительница. Впервые кто-то предложил мне какую-то карьеру, а не праздность, и к тому времени, когда мы возвратились в Россию, слово «учительница» стало для меня синонимом слова «побег».

Когда я оглядываюсь назад на те два года, которые последовали за этим, я понимаю, что они представляют собой настоящую «бурю и натиск» для всей моей карьеры. После Харькова и Швейцарии мне было гораздо труднее, чем в детстве, приспособиться к жизни дома. Я уже не была ребенком и уже более определенно знала, чего я хочу. Я также знала, что достигла возраста, в котором я обязана исполнить свое женское предназначение. В том смысле, который моя семья вкладывала в эту фразу, что означало только одно: подходящий брак, устроенный моей матерью и братьями. По мере того как мое сопротивление планам матери относительно моего будущего становилось более определенным, а ее деспотизм приобретал все более репрессивный характер, борьба между нами превратилась в повседневную войну, которая изматывала меня эмоционально и физически и в конце концов привела к серьезной болезни.

В Чернигове, как и в других городах России, были девушки – дочери представителей мелкой буржуазии, специалистов, мелких государственных служащих, – которые готовились к поступлению в зарубежные университеты. За границей требования к поступающим включали в себя знание определенных языков, которым их не учили в муниципальных школах. Я поняла, что могу дать им такую подготовку.

Моей матери хотелось, чтобы я учила «детей бедных». Это будет благотворительностью и поэтому подходящим занятием. Но общаться и, возможно, подружиться с девушками из низших слоев среднего класса, которые до этого посещали муниципальные школы и готовили себя к какой-либо полезной деятельности, к свободной – и поэтому опасной – жизни в университете, – это было другое дело.

Чтобы избавить себя от бури ее негодования, а своих учениц – от возможного смущения от ее оскорблений, я планировала обучать некоторых девушек тайком. Я приходила к ним домой, когда моя мать отправлялась в город по магазинам, или встречалась с ними в каком-нибудь дальнем уголке нашего сада. Большая часть русских студентов в то время уезжала учиться в Цюрихский университет, но одна из девушек, которую я учила немецкому языку и которая прожила за границей несколько лет, рассказала мне об университете, который немедленно возбудил мое воображение. Это был Новый университет в Брюсселе. В то время я совершенно не читала никаких радикальных философских теорий, и, хотя я смутно знала о подпольном революционном движении в России и инстинктивно сочувствовала его целям, я никогда еще не встречала общепризнанного социалиста или анархиста. Брюссель был тем местом, где такие люди жили и могли говорить свободно, где их уважали и восхищались ими, куда съезжались студенты со всей Европы, чтобы побыть «у их ног». Когда эта девушка описывала студенческую жизнь, преподавателей, атмосферу свободного общения, я тотчас поняла, что должна поехать в Брюссель, а не в Цюрих.

Я и сейчас едва ли могу спокойно вспоминать те сцены, которые последовали вслед за объявлением о моем решении. Даже мои братья были потрясены, хотя они мало знали о Новом университете в Брюсселе. Подобно моей матери, они считали, что университет не место для девушки, особенно для девушки, которой не нужно самой зарабатывать себе на жизнь.

Эмоционально и мысленно я уже порвала со своей семьей и со всеми ее традициями. Я знала, что настало время, когда я должна совершить фактический разрыв, которого я с нетерпением ждала столько лет. Скандалы и истерики этого периода только утвердили меня в решимости сделать это как можно быстрее и аккуратнее. Я сознавала, что деньги, которые я должна была унаследовать от поместья своего отца, были той цепью, которая приковывала меня к прошлому, к семье и России. Она тоже должна быть разорвана. Я сказала своему старшему брату, что я не хочу этих денег, что я уеду с пустыми руками и пойду своей дорогой. Он напомнил мне, что я не могу путешествовать без денег, даже в университете мне понадобятся пища и кров, одежда и книги. Наконец, его здравый смысл победил мои колебания, и я согласилась принять очень небольшое пособие, достаточное для того, чтобы содержать себя «как работницу» и позволить себе ездить третьим классом. Мы заключили соглашение, согласно которому брат должен был посылать мне эту сумму каждый месяц, а я отказалась от своей доли в отцовском наследстве в его пользу.

Когда я уезжала из дома, матери не было, чтобы попрощаться и благословить меня. Последнее мое воспоминание, связанное с ней, – это ее проклятие в мой адрес. Но я была счастливее, чем когда-либо в своей жизни.

Глава 2

Проведя несколько дней в гостинице, в которую я вошла с таким страхом рано утром по приезде в Брюссель, я сумела найти себе комнату. Это была бедная маленькая комната без отопления, в которой из мебели была только кровать, стол и два шатких стула. Моя квартирная хозяйка держала третьеразрядный магазин канцелярских принадлежностей. Так как он находился в одном из самых бедных районов Брюсселя, ее покупатели были очень бедны. Она обслуживала главным образом школьников, большая часть которых выглядела болезненными и недокормленными. Моя комната располагалась над магазином, и я питалась вместе с моей квартирной хозяйкой, чьи жилые комнаты, находившиеся позади магазина, были такими же пустыми, как и моя каморка. Но даже в самые холодные зимние дни и в те дни, когда я болела и лежала полумертвая от холода и недоедания, я не отдала бы и темного угла своей комнаты за большой, хорошо отапливаемый дом в Чернигове.

Университет находился недалеко, и, как только он открывался, мои дни заполнялись лекционными залами и публичной библиотекой, а вечера – различными встречами или неформальными студенческими собраниями. Митинги, которые я посещала, обычно проводились в Народном доме, чрезвычайно скромном тогда учреждении, занимавшем старое здание неподалеку, а не тот красивый дом, находившийся в совместной собственности, который оно стало занимать позднее. Новый дом стоил свыше миллиона франков, и в нем был зрительный зал, театр, офисы и комнаты для заседаний комитетов социалистической партии Бельгии и профсоюзов, кафе и кооперативные магазины.

Новый университет занимал два старых жилых дома и внешне не производил впечатления. Он не мог похвастать миллионными пожертвованиями. Другое дело – его интеллектуальная составляющая. Университет был основан интеллектуалами-радикалами Бельгии в 1894 году в качестве поля деятельности для Элизе Реклюса, чьи работы ознаменовали новую эру в истории научной географии. Реклюс был революционером и одним из самых блистательных ученых своего времени. Он участвовал в Парижской коммуне и был изгнан из Франции из-за своего анархизма. Он был типичным анархистом-интеллектуалом того времени. Его собственная жизнь была ежедневной иллюстрацией его взглядов. Любая жертва неравенства, хорошая или плохая, невинная или виноватая, взывала к его альтруизму и смелости. Его жена выдавала ему всего несколько центов в день на карманные расходы, потому что знала, что он отдает все, что имеет, зачастую тем, кто злоупотребляет его доверием и добротой.

От друга, который тесно сотрудничал с Реклюсом, я узнала, что он выделяет меня из всех других студентов. Я до сих пор не знаю почему. Я очень слабо училась по его предмету. Однако у него не было способа обнаружить неполноту моих знаний. Он был нетерпим ко всем учебным формальностям и никогда не задавал вопросов своим студентам. Когда я пришла сдавать выпускные экзамены по своим главным предметам – литературе и философии, – он сильно удивил моих преподавателей, знавших о его нелюбви к таким мероприятиям, внезапно появившись в аудитории, где проходил экзамен. Я была чрезвычайно польщена. Он часто приглашал меня к себе в гости, но за единственным исключением, когда я пришла к нему домой и мы пообедали вместе с его женой, я слишком робела принимать его приглашения.

Какое бы сильное впечатление ни производила на меня личность Реклюса, его лекции совершенно не удовлетворяли меня. Они были интересными и содержательными, но его общественной философии недоставало того элемента, который я страстно искала, – причинная связь. Я быстро пришла к заключению, что я не анархистка и никогда не смогу ею стать, несмотря на мое огромное восхищение отдельными анархистами, духом жертвенности и высокого идеализма, который они привносят в движение.

Элизе Реклюс был только одним из множества замечательных радикалов, которые тогда читали лекции в университете и перед большими аудиториями в Народном доме и оказывали влияние на мое развитие. Я жадно слушала таких социологов, как Максим Ковалевский, криминологов Энрико Ферри и Эдмона Пикара, экономистов Гектора Дени, Эмиля Вандервельде, Эмиля де Грефа. Я училась у Эли Реклюса, брата Элизе Реклюса, который читал лекции по мифологии и истории религии.

Многие студенты университета были иностранцами, главным образом из России, Болгарии и Румынии. Благодаря Народному дому я также познакомилась с несколькими итальянскими эмигрантами. Некоторые из них приехали в Брюссель, спасаясь от гонений, последовавших за выступлениями 1898 года. Я сразу же почувствовала тягу к ним. Это был первый намек на существование того, что показалось некоторым моим друзьям почти мистическими узами симпатии между мной и итальянскими радикалами, узами настолько сильными, что они в большей или меньшей степени определили весь ход моей дальнейшей жизни. Для меня, разумеется, в этом нет ничего мистического. Я была робкой девушкой, склонной к переменам настроения, и детская простота, щедрость и теплота итальянского характера очаровали меня. В присутствии итальянцев я, казалось, выхожу из тьмы и холода под яркие лучи средиземноморского солнца.

В это время Россия была не единственной страной, где девушки сталкивались с трудностями, когда стремились к учебе в университетах, получению университетского диплома и в конечном счете к профессиональной карьере. И все же, несмотря на преграды, существовавшие для женщин даже в сравнительно свободной атмосфере Брюсселя, в Новом университете училось довольно много девушек и молодых женщин. Однако у меня среди них не было близких подруг. Я быстро адаптировалась и была почти полностью поглощена своей учебой.

Мои соотечественники, студенты из России, были в большинстве своем хорошо подкованы в теории радикализма. Многие из них вели активную работу в подпольном движении в России, и у них было мало общего с молодыми студентами других национальностей, не являющимися членами такого движения, или с такими людьми, как я, которые хоть и говорили с ними на одном языке, но имели благополучное, абсолютно буржуазное происхождение. Я почтительно смотрела на этих русских, которые могли часами обсуждать идеи Маркса и Бакунина, участвовали в демонстрациях и другой революционной деятельности. В сравнении с теми из нас, кто еще ничего не сделал для Дела, не столкнулся с преследованиями, полицейским террором, ссылкой, они были героями. Я не хотела показаться им нескромной или обнаружить перед ними свою наивность, поэтому я боготворила их издалека.

То же самое было и с моими преподавателями. Для меня они были небожителями, к которым не смеют приблизиться простые смертные. Однако для одного из них я сделала исключение. Вернее, это получилось само собой. Селестин Дамблон был нашим преподавателем современной французской литературы и восторженным учеником Виктора Гюго. Но чтобы понять мое отношение к Дамблону, необходимо сначала написать еще об одном человеке, который был одним из основателей университета и чьи лекции в Народном доме я посещала, – об Эмиле Вандервельде.

Впоследствии Вандервельде стал председателем Трудового и Социалистического интернационала, на заседаниях Исполнительного комитета которого мне суждено было вместе с ним присутствовать годы спустя. В 1914 году он стал членом правительства Бельгии, а в 1925 году – министром иностранных дел. В то время он считался одним из самых горячих и талантливых европейских социалистов, авторитетом в экономических и юридических вопросах. Он был очень богатым человеком, обаятельным, физически привлекательным и великолепным оратором. Казалось, что он одарен всеми возможными качествами для роста своего авторитета среди таких романтиков-идеалистов, какими были большинство наших студентов. Перед ним преклонялись, особенно девушки.

В противоположность ему Дамблон был беден и некрасив. Он одевался как рабочий, хотя, как я теперь понимаю, не без штрихов театральности, которые создавали ему романтический ореол, о котором нельзя сказать, чтобы он совершенно не подозревал. Для меня он был воплощением униженных и угнетенных, тогда как Вандервельде, такой обаятельный и вызывающий восхищение, представлял собой Успех. Чем больше молодые студентки изливали свои чувства в адрес Вандервельде, тем большее возмущение он вызывал во мне и тем выше Дамблон поднимался в моих глазах. Ни по каким другим причинам, кроме моих личных чувств, я стала недолюбливать одного и боготворить другого.

Дамблон был хорошим оратором, и, когда он читал стихи – что случалось часто, – я действительно как будто видела и слышала поэтов, которых он цитировал: Ламартина, Шатобриана, Виктора Гюго. Его характер революционера проявлялся в неистовых вспышках негодования против социального неравенства. Эти необузданные вспышки, горевшие на огне его абсолютной искренности, никогда ничем не смягчались. Дамблон выражал то, что он думал и чувствовал, в любой обстановке, говорил ли он в учебной аудитории, на публичном митинге или в парламенте Бельгии, известным членом которого он был.

Во время моего первого года жизни в Брюсселе газеты сообщили об одной впечатляющей сцене, ссоре, приведшей к потасовке между депутатом-реакционером и социалистом Дамблоном. Восхищение, которое эта сцена возбудила во мне, привело к моей первой литературной пробе пера. Это было аллегорическое произведение, в котором Дамблон олицетворял Правду и Справедливость. Когда я на следующий день читала свое сочинение группе студентов перед началом занятий, незамеченный мною, в комнату вошел Дамблон. Я внезапно подняла глаза от своей рукописи и увидела его, стоящего передо мной и насмешливо улыбающегося. Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам. Он попросил меня продолжать чтение, начав сначала. Я вся дрожала, но сумела заново прочитать все, что написала. Когда я закончила, он взял беспристрастный тон и, хотя похвалил мои литературные способности, тактично не подал виду, что понял личностную подоплеку моей аллегории.

Вскоре после этого он подошел ко мне, когда я приводила в порядок свои записи после одной из его лекций. Он заговорил со мной, и, прежде чем я успела осознать это, мы уже шли по улице по направлению к магазину канцелярских принадлежностей. В своей комнате я угостила его чаем, пока он продолжал говорить. После того случая он часто навещал меня. Для меня это были часы огромной радости – разделять мысли великого социалиста, человека, посвятившего свою жизнь угнетенным, человека с таким опытом, такого мужественного! Подобно большинству людей такого темперамента, он часто повторялся, но я всегда слушала его с чрезвычайным вниманием и едва осмеливалась предложить ему вторую чашку чая, боясь его прервать. Около трех часов дня ему нужно было быть в парламенте, и я часто сопровождала его, расставаясь с ним только в самый последний момент, чтобы занять место на галерее для посетителей, пока он пробирался на свое место в палате. Тогда парламент казался мне священным местом, где Наука, Правда и Справедливость, озвученные Дамблонами, должны были нанести поражение силам деспотизма и угнетения рабочего класса.

По дороге домой – моя голова все еще была в облаках, а блистательные фразы звенели в ушах – я обычно заходила в публичную библиотеку. Здесь я тоже надеялась найти путь к Правде и подготовиться защищать неимущих от богатых.

Много лет спустя я обращалась к обширной аудитории на Всемирном конгрессе вольнодумцев в Риме. Внезапно посреди фразы мои глаза остановились на поднятом вверх лице мужчины, стоявшего возле трибуны. В моей голове промелькнул вопрос: «Где я раньше видела этого человека?» В следующее мгновение пришел ответ: «Новый университет – Дамблон!» Я запнулась. Я думала, что не смогу закончить свою речь. Я снова была застенчивой девушкой, которая оторвала взгляд от рукописи в том лекционном зале в Брюсселе.

Когда я снова оказалась в Брюсселе много лет спустя после русской революции и после того, как я порвала отношения с большевиками, мне нанесла визит дочь Дамблона. Она рассказала мне, что ее отец, к тому времени уже умерший, часто говорил обо мне в последние годы своей жизни, что он следил за каждой ступенью моей карьеры. Она сказала, что будет счастлива подарить мне что-нибудь на память о нем. Мы пошли к ней на квартиру, и я выбрала ручку, которой имел обыкновение писать Дамблон. Она до сих пор у меня.

Несмотря на то что в то время я не была еще вовлечена в главный поток рабочего движения, я посещала бесчисленные лекции по его истории и тактике. Я приехала в Брюссель больше бессознательной бунтаркой, нежели сознательной революционеркой, и по мере того как посещала эти собрания в Народном доме и слушала споры рабочих, которые пришли сюда после долгого трудового дня, начала понимать, как много мне еще нужно учиться. Мои собственные личные стремления были облечены в такие абстракции, как Знание, Правда, Справедливость и Свобода, но теперь я начала понимать, что от революционера требуется гораздо большее, чем просто страсть к социальной справедливости. Красноречивое свободомыслие Реклюса возбудило мой восторг, но не сумело удовлетворить мое интеллектуальное любопытство. Как эти абстракции могут быть сформулированы в практическом смысле?

В Бельгии, как и в других западных странах, политической демократии сопутствовала самая крайняя бедность. Революции прошлого, разыгрывавшиеся во имя этих прекрасных абстракций, оставили рабочий класс порабощенным. Только новая социальная революция, новая экономическая система могли освободить его. Как же этого достичь?

Из лекций Вандервельде, де Грефа, Дамблона и других социалистов, преподававших в университете, я начала получать свои первые понятия об экономической теории, механике капитализма, истории и значении революционного рабочего движения. Но самым решающим фактором в моей интеллектуальной жизни того времени – как и в жизни целого поколения русских революционеров – стали работы Георгия Плеханова.

В то время Плеханов был выдающимся философом и теоретиком марксистского движения в России, хотя на протяжении нескольких лет он находился в эмиграции в Западной Европе. Можно сказать, что он создал это движение, а его книги и статьи, которые имели хождение в подпольных кружках, были учебниками тех людей, которым суждено было свершить революцию в России в октябре 1917 года. Когда кто-то из русских студентов в университете порекомендовал мне его работу о монистическом подходе к истории, я обнаружила, что это именно то, что мне было нужно в тот момент. Это был философский метод, который придавал целостность и логику историческому процессу и сообщал моим этическим стремлениям, как и самому революционному движению, силу и достоинство исторического императива. В материалистической концепции истории Маркса я увидела свет, который осветил каждый уголок моей интеллектуальной жизни.

Плеханов, подобно многим русским революционным вождям, сочетал в себе качества человека действия, профессионального революционера с интеллектуальными качествами философа-мыслителя. Хотя он и получил образование инженера, Плеханов оставил это занятие в возрасте девятнадцати лет, когда выступил с речью на первой большой демонстрации рабочих в Санкт-Петербурге. После этого он стал жить напряженной и опасной жизнью подпольного движения. До него усилия революционно-утопически настроенной интеллигенции были направлены в основном в сторону крестьянства. Как марксист, Плеханов признавал, что промышленные рабочие в городах даже в такой неразвитой стране, как Россия, составят авангард любого революционного переворота, и вместе с Аксельродом, Верой Засулич и Дейчем основал историческую группу «Освобождение труда». Именно в качестве ссыльного вождя социал-демократической партии России и ее представителя в Исполнительном комитете Второго интернационала он приехал в Брюссель вскоре после того, как я прочитала его книги.

Когда я узнала, что он будет выступать в Народном доме от лица жертв российского самодержавия, едва могла дождаться вечера, когда эта встреча должна была произойти. Я вошла в зал со смешанным чувством предвкушения и тревоги. Его труды меня так глубоко взволновали, что я не могла допустить мысли, что он как личность может хоть в чем-то меня разочаровать. В тот момент, когда он взошел на трибуну, моя тревога поубавилась. Внешне он поражал так же, как и блистательность его речи. Он был больше похож на русского аристократа, нежели на революционера, и, когда он говорил, ты немедленно начинал понимать, что это не просто мастер логических построений, великолепный полемист, но и высокоразвитый и артистичный человек. Когда он на хорошем французском языке говорил о новой волне преследований в России, он двигался по сцене и, казалось, проникал в сознание каждого мужчины и женщины в зале пронизывающим взглядом своих темных глаз. Это случилось вскоре после того, как Золя потряс общественное мнение Западной Европы, бросив ему вызов в своем письме «Я обвиняю». Когда я с робким благоговением смотрела и слушала Плеханова, он казался мне русским воплощением этого вызова.

Если бы кто-нибудь сказал мне, что через несколько лет мне будет суждено узнать оратора, выступавшего в тот вечер, как друга и товарища, что я стану его помощником и заместителем в Исполнительном комитете интернационала, что одним из самых горьких событий моей жизни станет мой разрыв с ним в начале мировой войны, я бы рассмеялась над такими фантазиями. Я и предвидеть не могла, что почти через двадцать лет меньшевик Плеханов разделит судьбу всех марксистов-небольшевиков и будет осужден как контрреволюционер людьми, чье мышление он когда-то помогал формировать.

Несколько месяцев я провела в Лондоне, работая над своей диссертацией в Британском музее. Я часто ходила в Гайд-парк, где среди других ораторов, я помню, слушала Хайндмана и Томаса Манна. Чтобы пополнить свое ежемесячное пособие, которое было недостаточным для жизни в Англии, я присматривала за маленьким ребенком в консервативной буржуазной семье, проживавшей в пригороде. Возвратившись в Брюссель, я закончила Новый университет, получив степень доктора философии и литературы. Но я знала, что мое образование далеко не завершено. В Брюсселе я нашла интеллектуальное подтверждение всему тому, что я до этого чувствовала и во что верила, но я была слишком самокритична, чтобы не понимать, насколько односторонним было мое образование. В Новом университете работа ортодоксальных экономистов и философов попадала под прожектор революционной критики. Но что, если бы все было иначе? Что случилось бы, если бы я сначала поступила в какой-нибудь университет в Германии, где эти предметы преподавались самыми известными защитниками существующего положения вещей? Откуда я знаю, выдержал бы мой новообретенный марксизм это испытание? Именно попыткой ответить на эти вопросы и обрести собственную интеллектуальную уверенность было мое решение провести следующие два года в Германии. Спустя несколько месяцев я поступила в Лейпцигский университет.

После Брюсселя университетская жизнь в Лейпциге была словно шаг из будущего назад в прошлое. Когда я оглядываюсь на этот период моей жизни – и на год в Лейпциге, и следующий год в Берлине, – моя жизнь в то время кажется мне окутанной в сырой туман. Эти два года были холодной паузой между Брюсселем и Римом. Атмосфера в университетах Германии была подобна атмосфере в хорошо вымуштрованном армейском гарнизоне, которым, подобно штабу, управлял профессорско-преподавательский состав. Пропасть между преподавателями и учащимися олицетворяли короткие и надменные кивки, которыми первые отвечали на военные приветствия и щелканье каблуками последних. Невероятный формализм и авторитарность университетской жизни ужасали меня, но еще более невероятным было спокойствие, с которым студенты принимали такой режим. Можно было тщетно искать хоть какой-то намек на бунт, непочтительность, добродушную насмешку. Если среди лейпцигских студентов и были какие-то радикалы, я не обнаружила их – и это в одном из самых революционных социалистических центров во всей Германии!

В Лейпцигском университете было мало женщин-студенток, и они подвергались особым ограничениям. Вероятно, из-за тройственного стечения обстоятельств я вызвала к себе особо пристальное внимание: я была женщиной, я была русской, и я хотела изучать не гуманитарные науки, а политическую экономию. Оказалось, что я должна получить личное разрешение от каждого преподавателя на прослушивание его курса, и чем более консервативным был преподаватель, тем с большей неохотой он давал свое согласие.

Абсурдное соблюдение формальностей и следование иерархии, преобладавшее в то время, которое позабавило бы меня тогда, если бы я более беспристрастно смотрела на все, что меня окружало, продемонстрировал один случай, произошедший со мной во втором семестре. Меня остановили на полуслове, когда я отчаянно взывала, чтобы к серьезно заболевшему студенту был послан доктор. А все потому, что я опустила одно из трех званий, которыми полагалось называть врача.

– Вы имеете в виду тайного советника профессора доктора X., не так ли? – прервал меня преподаватель.

Скуку университетской жизни скрашивали собрания, которые я посещала несколько вечеров в неделю. Именно на них я впервые услышала и встретила Августа Бебеля, вождя социал-демократической партии Германии, Розу Люксембург и Клару Цеткин, которые позднее стали моими друзьями.

Я особенно хорошо помню свою первую встречу с Розой Люксембург. Я читала одну из ее книг о развитии капитализма, которую она написала во время своих частых тюремных заключений в Польше и Германии, и, когда я услышала, что она будет выступать в Лейпциге, я решила, по возможности, познакомиться с ней.

В тот вечер, когда она должна была выступать, я рано отправилась в Лейпцигский народный дом. Так как ее речь адресовалась женщинам-социалисткам, а я еще не была членом партии, я не была уверена в том, что меня туда пропустят. Когда она входила в здание, я узнала ее по описаниям, прочитанным в книгах, и, собрав всю свою храбрость, подошла к ней.

– Товарищ, – спросила я, – вы не могли бы позволить мне присутствовать на вашем собрании? Я студентка из России, приверженец социализма, хотя еще не состою в партии.

Она была очень великодушна ко мне. Ее глаза просияли.

– Конечно, – ответила она. – Я буду счастлива, если вы останетесь на нашем собрании.

Она держала меня при себе, пока ей не пришло время взять слово.

Пока она выступала, я поняла, почему ее считали одним из величайших ораторов и учителей движения. Ее простота, ум, энтузиазм и глубокая искренность оказывали сильное влияние на слушателей. Она была чрезвычайно одарена интеллектуально. Будучи еще юной девушкой, студенткой университета, она произвела впечатление на известных специалистов в области политэкономии своими не по годам зрелыми работами по этому предмету. У нее был исключительно острый критический ум, и в том возрасте, когда большинство девушек мало интересуются чем-либо, за исключением одежды, любовных романов и танцев, она была уже постоянным и уважаемым автором, публиковавшимся в научных марксистских журналах.

Роза Люксембург принадлежала к тому поколению известных женщин, которым приходилось бороться почти с непреодолимыми препятствиями, чтобы добиться возможностей, которые мужчины того времени получали как нечто само собой разумеющееся. Чтобы добиться интеллектуального признания, в то время женщине требовалась подлинная жажда знаний, много упорства и железная воля. Роза Люксембург обладала всеми этими качествами в исключительной степени.

Но была и более мягкая сторона в ее характере. Когда после ее трагической смерти были опубликованы некоторые из ее писем к близким друзьям, они явились откровением для публики, особенно, наверное, для той ее части, которая читала консервативную прессу, где ее часто называли «красной фурией». Те письма были поэтичными в самом истинном смысле этого слова. Напряженная политическая деятельность и научная работа Розы Люксембург выражали лишь одну сторону ее ума и личности.

После года учебы в Лейпциге моя вера в марксизм скорее утвердилась, нежели поколебалась, но я решила подвергнуть ее еще одному испытанию. Я поехала в Берлин учиться у Адольфа Вагнера, самого известного ученого, занимавшегося политической экономией в то время.

В Берлине – хотя тамошняя атмосфера была несколько более сложной – моя университетская жизнь показалась мне более соответствующей прошлому, чем настоящему или будущему. Там было мало студентов-радикалов и преобладало то же поклонение власти. И хотя доктор Вагнер имел репутацию либерала, я вскоре поняла, что он настоящий прусский милитарист. В этом он был типичным немецким преподавателем высшего учебного заведения того времени, и именно это сочетание абстрактного либерализма, внутреннего раболепия и слепого национализма, присущее многим интеллектуалам Германии, поразило мир в 1914 году. Когда я в первый раз беседовала с ним однажды рано утром в его доме, чтобы получить разрешение на посещение его занятий, он был склонен отказать мне на том основании, что как выпускнику высшего учебного заведения у меня нет причин продолжать учебу. Выпускница университета, женщина! Зачем еще тратить время на другой университет? И почему, ради всего святого, я хочу изучать политическую экономию?

Я почувствовала в нем даже какую-то подозрительность. Мое смущение спасло положение. Я, заикаясь, сказала:

– Но я знаю так мало, господин профессор, а ваши лекции так известны…

Непреднамеренная лесть этого ответа понравилась ему. Я получила разрешение записаться на его курс.

Однажды утром, когда я вошла в аудиторию, я заметила необычное возбуждение среди студентов. Когда появился профессор Вагнер, чтобы начать лекцию, он был встречен неистовым топотом ног, которым немецкие студенты выражали не какой-либо протест, а свое патриотическое возбуждение. И только после того, как Вагнер сел, произнеся последние фразы лекции, я поняла, что означала эта демонстрация и необычно шовинистической тон профессора, обращенный к слушателям. Рядом с Вагнером на возвышении сидел в кресле, покрытом гобеленом с золотой отделкой, пожилой господин в военной форме со множеством орденов. Этот посетитель был членом семьи Гогенцоллерн.

Задолго до конца года я решила, что университетской жизни в Германии с меня хватит.

Глава 3

С самых моих первых шагов по изучению марксизма одно имя становилось мне все больше и больше знакомым. Это было имя Антонио Лабриолы, которого не следует путать с Артуро Лабриолой, вдохновенным вождем итальянских синдикалистов. Антонио Лабриола был преподавателем Римского университета. Всякий раз, когда какая-нибудь группа студентов-социалистов в любом из университетов, в которых я училась, собиралась, чтобы обсудить что-либо, можно было быть почти абсолютно уверенным в том, что услышишь ссылку на Лабриолу. Любой студент, серьезно воспринимавший революционное движение в те дни, отдал бы свою правую руку за возможность учиться у него. Больше всего в марксизме меня интересовал его философский подход, а у Антонио Лабриолы, как и у Плеханова, был этот подход. Я еще ни разу не была в Италии, и мысль о том, чтобы пожить там и узнать итальянцев на личном опыте, ассоциировалась с возможностью поработать под руководством человека с такой великолепной репутацией во всем мире и обладала неодолимой притягательностью. В конце семестра, после того как я упаковала свои книги и села в экспресс Берлин – Рим, мной овладело такое нетерпение, что казалось, будто поезд движется еле-еле.

У меня не было близких друзей в Риме, но я смутно помнила, что там живет беженец-социалист, с которым я познакомилась в Брюсселе в 1898 году. Я написала ему записку, и он пришел в мою гостиницу и помог мне в поисках жилья. Мы нашли подходящее в меблированных комнатах. Там также жила единственная женщина в Риме, состоявшая членом партии, Елена Пенсути. Она стала моей близкой подругой и оставалась ею до самой войны. И хотя мы жили в «современной» части города, недалеко от нас находилась одна из старейших церквей, знаменитая Санта Мария Маджоре. Несмотря на то что я сразу же начала учиться в университете и посещать публичную библиотеку, я много времени проводила в церквях и художественных галереях, восхищаясь сокровищами итальянского искусства. Из этих экскурсов в зримое прошлое я узнала гораздо больше, чем прочитала в книгах. Но в то время для меня прошлое со всеми его успехами было всего лишь прелюдией к новой ступени развития общества, которую я надеялась помочь открыть.

Атмосфера в Римском университете так же отличалась от атмосферы университетов в Германии, как и климат. Тот нелепый формализм и настоятельное требование соблюдать установленный в учебном заведении порядок отсутствовали совершенно. Когда преподаватели проходили мимо студентов, они приветствовали их и получали ответные приветствия с непринужденной учтивостью. Тех, кто занимал самое высокое положение в профессорско-преподавательском составе, можно было остановить и подробно расспросить по любому вопросу, который был интересен или непонятен для студента. Не было различия в отношении к студентам, женщины они или мужчины; для женщин не было каких-то особых требований или ограничений. Многие лекции были открыты для широкой публики, равно как и для студентов, и были бесплатными.

Многие молодые женщины, посещавшие занятия, были родом из богатых и консервативных римских семей. Они одевались с определенным изяществом и обычно ходили в сопровождении монахинь, выступавших в роли дуэний. Многие из них оставляли своих дуэний в библиотеке или еще где-нибудь и ускользали от них на какое-нибудь свидание. Они придерживались гораздо более свободных взглядов, чем те немногие женщины радикальных взглядов, которые принципиальным вопросом считали «свободу пола».

Лабриола меня не разочаровал. Обладая глубоким, острым и критическим умом, он был, без сомнения, одним из самых выдающихся наставников своего поколения. Я до сих пор считаю его одним из самых замечательных людей современности. В начале своей академической карьеры он был преподавателем философии в университете в Неаполе, где его научные исследования привели его к знакомству с трудами Маркса.

Научный метод Лабриолы был творческим. Будучи социалистом, он никогда при этом не делал попыток навязать свои социалистические убеждения своим ученикам. Он вел нас по дорогам истории и лабиринтам философии через прошлое и настоящее; он раскрывал перед нами факты и давал нам возможность самим делать выводы. Он учил нас сомневаться, чтобы мы научились исследовать и вырабатывать свой собственный критический подход к теории общества, искусству и науке. В одной из немногих книг, оставленных им последующим поколениям, он писал: «Преподавателя, использующего университет для проведения пропаганды социализма, следует поместить в сумасшедший дом». Мы были еще больше тронуты, когда в конце последней лекции в семестре он остановился на минуту, посмотрел на нас усталыми дружелюбными глазами и сказал: «В сорока лекциях, которые я прочитал вам в этом году, я показал вам, что общество делится на эксплуатируемых и эксплуататоров. Те из вас, которые предпочитают бороться вместе с первыми против последних, выполняют великодушную, благородную задачу. Я говорю вам это как ваш преподаватель философии и нравственности. Я закончил».

Я никогда не аплодировала никому так сильно, с такой благодарностью, как я аплодировала ему.

Вскоре после того, как я записалась на занятия у Лабриолы, стало очевидно, что я возбудила его любопытство. И хотя я сидела в дальнем углу класса, он часто испытующе посматривал на меня, когда анализировал некоторые вопросы, особенно связанные с Россией. Наконец он заговорил о книге, которую я перевела с русского на французский, и представил меня классу. Это было началом моей личной дружбы с ним, и с тех пор я стала частью небольшого круга студентов, которые ходили вместе с ним в кафе после его лекций. Во время этих дискуссий, которые становились чем-то вроде научной конференции, он часто обращался к современным событиям и политикам, и здесь мы познакомились не только с колоссальным размахом его интеллекта, но и его едкой иронией.

Я вспоминаю, как он сердился, когда кто-нибудь спрашивал его, не является ли Артуро Лабриола (тоже преподаватель, социалист экстремистского синдикалистского толка, уроженец Южной Италии) его родственником. Бедный Антонио Лабриола! Если бы он знал, что очень многие люди за пределами Италии считают его и Артуро – двух таких разных личностей – родственниками, мало того, некоторые даже уверены в том, что Антонио и Артуро – одно и то же лицо! Один остроумный марксист-француз однажды сказал: «Да, в Италии есть два Лабриолы – Антонио, очень великий, и Артуро, очень незначительный».

У Лабриолы было серьезное заболевание горла, и, по мере того как его голос становился все слабей и слабей, тем, кто сильней других интересовался его лекциями, разрешалось садиться близко к его лекционному столу. Его врач запретил ему курить или нюхать табак, но всякий раз за несколько минут до начала своей лекции он оглядывал своих слушателей, среди которых были несколько монахов и священников. Бывало, подходил к одному из них и говорил, намекая на свой собственный атеизм: «Ваш христианский Бог наказал тот орган, которым я грешил больше всего. (В этот момент он показывал на свое горло.) Будьте добрым христианином и дайте мне немного табаку». За этим следовал обмен улыбками между великим бунтарем и скромным служителем церкви, и последний доставал из-под рясы свой кисет.

Ближе к концу года Лабриола вызвал меня к своему преподавательскому столу и показал новую книгу по марксизму, которая, как он полагал, меня заинтересует. «Послушайте, синьорина, – сказал он грустно, когда я уже собиралась возвратиться на свое место, – я единственный в Италии марксист. Когда я умру, единственной останетесь вы. Вы должны быть исполнителем моей марксистской воли».

Я была так глубоко тронута не только тем, что он сказал, но и тем, как он это сказал, что не могла сосредоточиться на последовавшей за этим лекции.

У Лабриолы было двое детей, сын и дочь, но никто из них не разделял его интеллектуальных или политических интересов. Сын вырос и стал ничем не примечательным государственным служащим. Дочь была надменной псевдоинтеллектуалкой. От своего отца она унаследовала некоторую едкость, но если острый язык Лабриолы был оружием творческой критики и анализа, то она использовала это качество, чтобы дать выход своей злости и разочарованию в жизни. Она тоже стала преподавать в университете. Все знали, что отцу пришлось использовать свое влияние, чтобы обеспечить ей это место. Он помогал ей писать докторскую диссертацию и оказывал давление на своих собственных студентов, чтобы вынудить их посещать ее лекции.

В конце семестра мне захотелось каким-то образом выразить свою признательность за то, что Лабриола сделал для моего интеллектуального развития, и я заказала римскому художнику изготовить маленький медальон с портретом Карла Маркса. Когда я пошла домой к Лабриоле, чтобы вручить ему свой подарок, он провел меня в свой просторный солнечный кабинет. Я робко попыталась объяснить, что заставило меня принести ему медальон и как я буду признательна, если он примет его на память от его очень благодарной ученицы.

Он принял мой дар весьма благосклонно, и я уже собиралась уйти, когда он задал мне неожиданный вопрос:

– Вы видели портрет моей дочери?

Прежде чем я успела ответить, он провел меня в какое-то место, которое, казалось, было для него святыней, – в тихую, темную комнату. Там он отдернул бархатный занавес, за которым обнаружился скульптурный бюст Терезы Лабриолы, установленный на пьедестал.

– Как он вам нравится? Мне жаль, что скульптор неточно воспроизвел ее прическу, – сказал он таким серьезным тоном, что я воздержалась от замечаний.

Прежде чем мы покинули святилище, он еще раз посмотрел на скульптуру, дотронулся до головы пальцем, словно хотел убедиться, что на ней нет пыли, какого-либо признака осквернения. Затем он задернул занавески, и мы очень тихо вышли из комнаты, словно боясь потревожить спящего ребенка.

Тот факт, что этот человек, такой безжалостный критик, нетерпимый к человеческим недостаткам, настолько слеп, когда дело касается его отцовских чувств, дал мне новое понимание сложностей человеческой натуры.

В начале моего пребывания в Риме у меня не было прямых контактов с партией. Несмотря на то что Елена Пенсути была членом партии, она, как и я, была слишком застенчива, чтобы приближаться к партийным лидерам. Но даже видеть этих людей, имена которых были хорошо известны всей Италии, было для нас большой радостью. Так как мы знали, что большинство из них едят в ресторанах неподалеку от парламента на Пьяцца Фиренце, мы обычно обедали там. Здесь я впервые увидела Прамполини, Моргари, Турати, Тревеса и многих других депутатов-социалистов. Мы с Еленой обычно садились в какой-нибудь отдаленный уголок и жадно слушали их оживленные дебаты. На протяжении всего обеда за столом, где они собирались, не было и минуты тишины. Но другие завсегдатаи тоже были очень шумными, и мы часто были огорчены тем, что не можем услышать то, о чем говорят социалисты.

Хотя я вызываю в памяти эти воспоминания по прошествии почти сорока лет, в течение которых я сотрудничала и поддерживала тесные личные контакты с большинством этих людей, я счастлива сказать, что они не разочаровали меня. В целом они остались для меня тем, чем они были для меня, когда я боготворила их в своей наивной юности, – честными людьми, искренне преданными рабочему классу, чьи ошибки и поражения, какими бы роковыми они ни были для движения, происходили не вследствие их личной беспринципности или неверности идеалам, которые они поддерживали.

Первым депутатом-социалистом, с которым я стала лично знакома, был Леонид Биссолати, один из основателей, а затем и главный редактор официального органа социалистической партии Италии «Аванти». Для своей работы с Антонио Лабриолой мне была необходима современная немецкая литература по марксизму, которую, как мне было известно, можно было получить в штаб-квартире партийной прессы. Эти небольшие пустые комнаты редакции в окружении исторических зданий и старых церквей, где руководителем был человек, который, как мне казалось, говорит за миллионы угнетенных рабочих, наполняли меня благоговейным трепетом.

Биссолати был одним из самых типичных итальянских вождей-социалистов того времени. Еще до того, как он закончил учебу в университете, он уже решил отказаться от карьеры юриста и посвятить все свое время и силы рабочему движению. Рожденный в Кремоне, окруженной обширными поместьями, управляющие которых в отсутствие землевладельцев должны были выжимать каждый чентезимо[1] из их участков земли, он рано не понаслышке узнал, что такое нищета, деградация и страдания итальянских крестьян. Он видел, как малярия и пеллагра опустошают целые районы. Его первые полемические статьи, в которых он писал об увиденных вокруг себя страданиях и несправедливости, привели к тому, что его обвинили в том, что он «утопист» и бунтовщик.

Когда я впервые познакомилась с ним, Социалистическая партия Италии уже была разделена на два воюющих крыла – левое крыло, которое подчеркивало революционную цель движения, и правое крыло, которое придерживалось постепенности в социальных преобразованиях и делало акцент на безотлагательных реформах. Левое течение, которое я страстно одобряла, было представлено Энрико Ферри, а правое, такой же страстной противницей которого я была, возглавлял Биссолати. И тем не менее, несмотря на мое принципиальное согласие с Ферри, я испытывала мало почтения к нему как к личности. Его аргументы и манера отстаивать свою позицию производили на меня впечатление поверхностных и даже демагогических. Его репутация величайшего криминолога в Италии и его великолепные ораторские способности обеспечили ему положение в движении, которого – если судить о нем как о марксисте – по моему мнению, он не заслуживал.

Биссолати был противоположностью Ферри во многих отношениях, и, хотя я была не согласна с ним в вопросах политики, он стал вызывать во мне восхищение. Он был воплощенная противоположность демагогу. Так же смело, как он противостоял общественному мнению в своей родной провинции, когда он вступил в рабочее движение, позднее он встретил неодобрение масс и критику своих собственных товарищей, когда его обвинили в том, что он реформист. Ни в том ни в другом случае его не заботило общественное мнение, которому он не сделал ни малейшей уступки.

Когда я впервые встретилась с ним, хотя я и была молодой и неопытной девушкой, он обращался со мной, как с равной. Таким образом ему было нетрудно побуждать меня выражать свое мнение, критиковать его точку зрения. Когда я пришла во второй раз, он был даже еще более добр ко мне и больше поощрял меня высказываться. Когда я стала извиняться за то, что отняла у него так много времени, он сказал: «Не говорите так. Я чувствую себя гораздо моложе, когда разговариваю с вами. Пожалуйста, приходите еще, как только захотите».

Затем он взял несколько немецких марксистских журналов Neue Zeit, которые я просила дать мне почитать, и проводил меня домой, продолжая нашу дискуссию по пути. Кто бы мог подумать, что придет время, когда молодая женщина, идущая рядом с ним и так жадно слушающая его, станет сторонницей его исключения из партии, которую он основал?

Мои революционные убеждения, подкрепленные лекциями Антонио Лабриолы, жадным чтением «Аванти» и другой периодики и научной литературы, а также моими дискуссиями с итальянскими социалистами, заставили меня почувствовать, что для меня настало время вступить в партию. Это был следующий логический шаг в моем развитии. Это выглядело не так, как будто я пережила внезапное духовное обращение, посещая массовые собрания и слушая какого-нибудь красноречивого оратора. Я шла к рабочему движению постепенно и долго обдумывала этот шаг. Вступление в революционную партию – это не обязательно волнующее и внезапное событие. В этом нет никакого тщательно разработанного ритуала. Нужно заполнить бланк заявления, предстать перед небольшим комитетом по приему новых членов и затем занять свое место в рядах движения.

Моя жизнь в качестве члена партии какое-то время продолжалась так же, как и раньше. Я по-прежнему посвящала все свое время учебе. Но ближе к концу года я стала испытывать беспокойство. Я хотела начать активную работу в качестве пропагандиста. Но где и как? За советом я обратилась к своим соотечественникам и обсудила эту проблему с некоторыми русскими лидерами, помимо консультаций с теми итальянскими социалистами, к которым я испытывала глубокое уважение.

Мои русские товарищи настойчиво советовали мне оставаться в Западной Европе. У меня не было опыта подпольной работы, поэтому моя деятельность в России, по их словам, совершенно невозможна, за исключением контактов с профессиональными заговорщиками. Так как я буду эмигранткой, вернувшейся на родину после нескольких лет, проведенных в европейских университетах, то меня будут считать «зараженной» либеральными идеями, и я тут же стану подозреваемой. За каждым моим движением будет следить полиция. Не только ради русского, но и ради международного движения я должна остаться за границей. Мои итальянские друзья согласились с этим. Было трудно принять это решение, так как я всегда считала свое временное пребывание в Западной Европе подготовкой к работе в рядах революционного движения в России.

Но я поддалась аргументам тех, чье суждение было, без сомнения, более объективным, чем мое, и основывалось на большем опыте. Но если не в России, то где? Решение этой проблемы теперь, когда вопрос о России уже не стоял, не представляло трудности. Когда я вместе со своей семьей путешествовала по Европе, мне казалось, что самую тяжелую, опасную и отупляющую работу в Европе выполняли «дешевые рабочие руки» итальянских эмигрантов. Это было особенно заметно в Швейцарии, куда каждый год приезжали тысячи итальянских эмигрантов, спасаясь от невыносимых условий на родине. Я узнала, что швейцарский город Сент-Голл с его огромными текстильными фабриками, на которых работали тысячи итальянцев – особенно девушек и женщин, – и с многочисленными итальянцами-каменщиками был важным центром эмигрантов. Я поехала в Сент-Голл.

Этот город расположен в так называемой немецкой Швейцарии, и немецкий язык является там официальным. Народный дом, который служил штаб-квартирой швейцарским профсоюзам, также был и местом сбора иностранных рабочих, среди которых преобладали итальянцы. Я сразу же увидела трудности, которые испытывали иностранцы как в отношениях со своими работодателями, так и с товарищами по профсоюзу. Благодаря своему умению говорить на многих языках я поняла, что могла бы оказывать итальянским рабочим помощь в качестве переводчицы. Я обсудила этот вопрос со швейцарскими профсоюзными деятелями, и они одобрили мой план. Я предложила, что буду работать в штаб-квартире безвозмездно, и мне предоставили кабинет и письменный стол. Через несколько недель у меня была вся работа, с которой я одна могла справиться.

Однажды управляющий Народным домом остановился около моего письменного стола и высказал просьбу, которая меня удивила. Не могла бы я выступить на тему революционного движения в России перед членами немецкого клуба социалистов?

– Выступить – но как я могу? – спросила я. – Я никогда в жизни еще не выступала перед аудиторией. Я не знаю, как и начать.

Он продолжал настаивать в своей спокойной немецкой манере. Разве я не член партии и не должна выполнять определенные обязанности, подобно другим членам? Они хотели, чтобы в этот раз кто-нибудь сделал доклад о России, а я была русской и к тому же революционеркой. Разве я не считаю необходимым подчиняться партийной дисциплине?

Трудно было отвести эти доводы, хоть я и была уверена, что никогда не смогу выступить перед публикой. Но я решила, что должна, по крайней мере, проявить добрую волю независимо от результата. Я не буду говорить о России, потому что недостаточно знаю рабочее движение того времени, но я согласилась выступить с пропагандистской речью в защиту социализма, и если я потерплю фиаско – что ж, я предупреждала.

Подготавливая свою речь, сейчас я полагаю – когда вспоминаю все это, – что я интуитивно понимала то, чему многие люди учатся на собственном опыте: в какой мере агитационная речь должна подпитываться эмоциями и насколько постепенно слушателей надо готовить к пониманию абстрактных идей. Во-первых, нужно понимать своих слушателей и установить с ними психологическую связь. Я взяла на вооружение лозунг Антонио Лабриолы: «Предоставь в распоряжение масс науку». Как это сделать, могла подсказать мне только моя марксистская подготовка и интуиция.

Когда настал вечер моего выступления, я с удивлением обнаружила, что не беспокоюсь о его исходе. Это был мой долг, который я была обязана выполнить, и я верила, что, если буду выражать свои мысли честно и искренне, не будет иметь значения, насколько неудачным окажется мой дебют в других отношениях. В рабочем движении работа была для всех, и я должна остаться для движения не менее полезна даже после того, как рабочие поймут, что я не умею говорить с трибуны.

Я была так уверена в плохом результате этого эксперимента, который, как я была уверена, окажется моим первым и последним публичным выступлением, что я решила взять с собой на эту встречу небольшую собачку, которую один товарищ доверил моему попечению. После нескольких слов мне, безусловно, придется остановиться, и председатель попытается спасти положение, извинившись за отсутствие у меня опыта. Тогда, после того как я продемонстрировала свои добрые намерения, я смогу выйти из зала и подольше погулять с собакой. Только чувство полного равнодушия к исходу этого мероприятия придало мне сил предстать перед аудиторией. Я заранее написала то, что намеревалась сказать, но, как только я встала, чтобы говорить, я ни разу не вспомнила о своей рукописи. Через несколько минут я обнаружила, что говорю свободно и непринужденно. Даже повторяющиеся неоднократно аплодисменты не прерывали поток моих слов. Вероятно, я говорила больше часа, и бедный пес не получил в тот вечер своей обычной прогулки.

После этого случая я могла бы проводить все свое время, выступая с речами. Через год я стала одним из самых популярных пропагандистов в Швейцарии, выступая зачастую по четыре-пять раз в день на четырех или пяти разных языках.

Я жила в Сент-Голле почти два года, когда новая важная работа позвала меня в другое место. Однажды, когда я находилась в какой-то поездке, я получила сообщение, что в Сент-Голл приезжает молодая итальянская учительница, пылкий пропагандист социализма. Она только недавно бежала из Италии, спасаясь от тюремного заключения за написанную ею статью. Я написала товарищам в Сент-Голл, что Мария должна воспользоваться моей комнатой. Когда я возвратилась, обнаружила, что попала в довольно затруднительную ситуацию, так как Мария переживала свою первую беременность. В дальнейшем она стала матерью семерых детей и объектом многочисленных сплетен. Она никого не посвящала в свою личную жизнь, и все гадали, кто может быть отцом – или отцами – ее детей. Мне посчастливилось узнать, что только один человек имеет к ним отношение и что Мария верна и предана ему, как всякая буржуазная жена своему мужу. Несколько лет спустя в Италии редактор одного церковного журнала сделал замечания, порочащие моральный облик Марии. Встретив его однажды на рыночной площади, Мария громким голосом, так, чтобы все вокруг могли слышать, спросила у торговки овощами, не этот ли человек распускает о ней сплетни. Испуганная женщина, которую Мария знала как благочестивую католичку, была застигнута врасплох и утвердительно кивнула. Тогда Мария встала на пути у пораженного редактора и перед уже собравшейся толпой отвесила ему звонкую пощечину. После этого разговоры о Марии и ее детях прекратились. Мужчина, который был отцом детей Марии, был убит на войне, и впоследствии она жила с другим мужчиной, у которого было такое же количество детей от предыдущей жены. Их дом был очень оживленным.

Когда Мария жила со мной в Сент-Голле, у итальянских социалистов не было никакой специальной пропагандистской газеты для женщин. Нам пришла в голову идея, что такую газету следует начать выпускать, и решили, что Лугано, где у итальянских товарищей была кооперативная типография, будет хорошим местом для этого. Мы с ней обе враждебно относились к любой форме феминизма. Для нас борьба за освобождение женщин была только одним аспектом борьбы за освобождение человечества. Именно потому, что мы хотели, чтобы женщины, особенно работницы, поняли это и то, что им нужно бороться не против мужчин, а вместе с ними против общего врага – капиталистического общества, мы ощутили необходимость такой газеты. Переехав в Лугано, мы с Марией создали «Su, Compagne!»[2]. Газета имела почти мгновенный успех, получив распространение по всей Италии, Швейцарии и в тех уголках мира, где были итальянские рабочие.

Однажды в Лугано, когда я писала передовую статью для «Su, Compagne!», в комнату ко мне вошел молодой рабочий.

– Я родом из Стабио, – сказал он. – Это маленький городок вдали от железной дороги. Реакционное местечко, но кое-кто из нас начинает просыпаться. Вы не приедете выступить у нас?

Я задала ему несколько вопросов и согласилась поехать. Я должна была выступать в единственном зале для городских собраний, который находился в гостинице, но, когда я приехала, я нашла там лишь нескольких радикалов в состоянии сильного возбуждения. Когда городской священник услышал, что я приезжаю, он осудил меня со своей кафедры как «дьяволицу» и подговаривал группу женщин сорвать это собрание. Полиция тоже была против собрания.

Владельца гостиницы запугали, и в последний момент он отказал нам в возможности использовать зал. Мои друзья просили меня отменить мероприятие. Я ответила так, как и всегда отвечала в таких экстренных случаях: «Революционер не поддается на угрозы».

Мы собрались на площади рядом с церковью. Когда уже были готовы начать собрание, около сорока или пятидесяти человек, как врагов, так и друзей, собрались вокруг стола, который должен был служить трибуной, а еще больше народу держалось на расстоянии, боясь подойти ближе. Я едва начала говорить, когда все колокола всех церквей города стали звонить. Негодование и страх были написаны на лицах моих друзей. Я поняла, что если я остановлюсь, то может начаться паника или бунт. Несмотря на шум, создаваемый колоколами, крики слушателей, дружеские и враждебные, и вопли перепуганных детей, я продолжала говорить, хотя и понимала, что не могу сделать так, чтобы меня услышали.

Вдруг над этим гвалтом раздался сердитый мужской голос:

– Почему они не дают этой женщине говорить? Я не социалист, но я хочу, чтобы ее выслушали. Они что, ее боятся? Идемте ко мне.

– Браво! Браво! – закричали люди со всех сторон.

Этот человек повел нас к большому сараю. Число моих слушателей росло, и к этому моменту сюда прибыл уже весь город, так что сарай был переполнен. Сторонники священника кружили снаружи, выкрикивая проклятия и швыряя в сарай камни. И тем не менее я закончила свою речь.

Мы как раз выходили из сарая, когда туда вбежали двое запыхавшихся мужчин без шляп.

– Быстро! – сказали они. – Вы должны выбираться отсюда. Сюда идут сотни женщин с вилами и кольями. Они убьют вас.

– Дом доктора – вот единственное безопасное место, – сказал кто-то. – Мы можем добраться до него в обход через поля.

Высокая некошеная трава была влажной от недавно прошедших дождей. Мы шли, спотыкаясь, так быстро, как только могли. Мужчины настойчиво предлагали нести меня всякий раз, когда я совсем задыхалась или идти становилось трудно. Оказавшись, наконец, в доме доктора, мы забаррикадировали дверь и окна. Толпа, состоявшая теперь как из женщин, так и мужчин, завывала на улице, бросала в дом камни и мусор.

Один из мужчин, который особенно беспокоился о моем благополучии, когда мы шли через поля, но который не произнес ни слова, внезапно встал у моих ног на колени и начал снимать с них мокрые туфли.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я, тронутая и недовольная одновременно.

Он молча посмотрел на меня, а затем осторожно снял мои туфли и поставил их у печки сушиться. После этого он достал из кармана смятый листок бумаги, сел в углу и начал старательно писать. Когда он вручил мне этот листок, я прочла:

«Уважаемая товарищ Балабанова,

я хотел бы отдать свою жизнь, чтобы спасти вашу. Я заикаюсь и всегда чувствовал себя человеком второго сорта. Мои родители умерли, когда я был еще мал, и я вырос благодаря людской благотворительности. В детстве другие дети дразнили меня и смеялись надо мной. Я не могу принимать участие в дискуссиях рабочих. Но когда я услышал, как вы говорите, я сразу же понял, что вы принимаете близко к сердцу и выступаете за таких людей, как я, за всех угнетенных, несчастных, униженных».

Этим проявлением уважения, выраженным мне в тот момент, когда толпа снаружи бесновалась, а камни выбивали дробь на стенах этого дома в Стабио, я дорожу больше, чем любыми другими, которые я получала за свою долгую жизнь пропагандиста.

Когда мне пора было ехать, чтобы успеть на поезд, на улицу приехал заказанный экипаж. Толпа, почуяв, что ей, наконец, выпал шанс, собралась вокруг него. Я решилась ехать и не слушала возражений своих товарищей. Я настаивала на том, чтобы меня сопровождал только один человек. Когда я вышла из дверей, меня окружила толпа взбешенных женщин. Они швыряли мне в лицо пригоршни пыли и плевали на платье. Я видела, что находившийся рядом со мной человек что-то нащупывает у себя в кармане. Я знала, что это значит. «Не трогайте револьвер!» – закричала я. Несмотря на весь создаваемый ими шум, женщины отступили передо мной. Я сидела в экипаже, лошади встали на дыбы, рванули вперед, и мы умчались.

Как следствие этого происшествия и известности, которую оно получило по всей Швейцарии, все рабочее и радикальное движение поднялось, заявляя протест. Было организовано новое собрание, и рабочие со всего кантона хлынули в Стабио охранять меня, чтобы все не повторилось, как в первый мой приезд. Этот митинг имел большой успех. Партия начала набирать силу по всему этому краю, и в самом Стабио основался ее активный филиал. Некоторые из тех женщин, которые кричали и проклинали меня, в конечном итоге присоединились к движению.

На протяжении того времени, что я жила в Лугано, я каждую пятницу уезжала на пропагандистские мероприятия в немецкоговорящие и франкоговорящие кантоны и возвращалась в понедельник утром, чтобы продолжить работу над газетой, которая шла в печать в четверг. Самой трудной частью работы было редактирование статей, которые мы получали от фабричных работниц или работниц с рисовых плантаций. Мы всех их поощряли писать в газету, независимо от их способностей, так как мы хотели развить у них уверенность в себе. Они описывали условия, в которых они работают, обменивались мнениями и впечатлениями – так между ними зарождался дух товарищества.

В то время из Швейцарии в итальянские провинции, где был силен католицизм и откуда эмигрировали многие итальянские рабочие, ездили монахини. Родители, которые боялись отпускать своих дочерей путешествовать и жить в одиночку, хотели, чтобы они были под присмотром монахинь. В Швейцарии эти монахини держали «пансионы», которые практически были женскими монастырями в окрестностях текстильных фабрик, на которых работали девушки. Жалованье этих девушек владельцы фабрик отдавали непосредственно монахиням, и после вычетов платы за питание, штрафов за «прегрешения» и различных церковных пожертвований девушкам не оставалось практически ничего.

Среди писем, которые мы с Марией получали как редакторы газеты, было одно письмо от матери одной из таких девушек с жалобой на то, как обращаются с ее дочерью. Желая удостовериться, что дело обстоит именно так, как она описывает, я провела собственное расследование. Как только я собрала достоверный материал, я начала кампанию на страницах «Su, Compagne!» и вынесла разоблачительный материал на страницы немецкой и французской рабочей прессы. Реакция общественного мнения была очень горячей не только среди социалистов и деятелей профсоюзного движения, но и среди скептиков, масонов и читающей публики вообще. В конечном счете, после того как мой материал был выпущен отдельной брошюрой, правительство было вынуждено вмешаться.

Когда я проводила эту кампанию, один итальянский юрист-социалист попросил, чтобы меня послали выступить на Всемирный съезд вольнодумцев, который должен был пройти в Риме 20 сентября 1904 года в ознаменование отмены папской власти в Италии. Он должен был стать впечатляющим собранием рационалистов и научных сил всего мира. На железных дорогах были предприняты особые меры, для того чтобы справиться с толпами народа, так как ожидалось, что десять тысяч человек отправится в это паломничество в страну таких мучеников свободы мысли, как Джордано Бруно, и таких борцов за свободу, как Гарибальди. Папа, который в то время жил в затворничестве в Ватикане, приказал, чтобы в качестве ответной меры все католические церкви были закрыты на протяжении всей недели, когда будет проходить съезд.

Сам съезд должен был разделиться на секции, занимавшиеся антицерковными, научными и общественными проблемами. Я должна была выступить с докладом о своем расследовании и представить на рассмотрение резолюцию, призывающую к упразднению системы труда под патронажем монахинь. Я почти не видела пользы от присутствия на таком съезде, в котором принимали участие главным образом антиклерикалы, верившие в систему прибыли. Но в конце концов меня убедил тот аргумент, что мой доклад будет опубликован в прогрессивных журналах по всему миру и прочтен множеством рабочих.

На итальянской границе я обнаружила, что обслуживание поездов нарушено из-за первой крупной всеобщей забастовки в современной Италии. Почти все пассажиры выражали протест против вытекающих из этого трудностей в поездке и возмущались бастующими. Но я гордилась и была счастлива возвратиться в Италию в разгар этой внушительной демонстрации пролетарской солидарности.

Я не была в Риме с тех пор, как покинула университет, и город показался мне более красивым, а солнце более ярким, чем когда-либо. Съезд должен был проходить в здании университета. Антонио Лабриола умер, но я ощущала, что унаследовала от него неистощимую сокровищницу знаний.

Когда я прибыла в университет, съезд уже начал свою работу, а Эрнст Хэкель, выдающийся биолог своего времени, выступал с речью. Я была потрясена поведением аудитории, которая создавала столько шума, что докладчика невозможно было услышать. (Он говорил по-немецки.) Это был старый человек слабого телосложения, и его голос не мог соревноваться с шарканьем и неразберихой в зале.

Более молодые люди, присутствовавшие на съезде, были особенно нетерпеливы. На это утро был запланирован парад. Ему пора было уже начаться, а Хэкель все продолжал говорить. Солнце, музыка, множество флагов и огромная толпа, уже собравшаяся снаружи, звали их на улицы города.

Когда парад в конце концов начался, это была не дисциплинированная демонстрация, как это было запланировано. В нее влились тысячи мужчин и женщин, которые только что вышли из своих домов посмотреть на происходящее и были увлечены разноцветьем, пением и смехом. Это мероприятие приобрело стихийный характер, который усилил его эффективность как демонстрации в тысячу раз. Все скрытые мятежные настроения народа, казалось, проснулись. Никто не приказывал им идти на демонстрацию. Наоборот, церковь наложила на нее свой запрет. Но они пришли, жители Рима, чтобы петь революционные песни, размахивать в воздухе импровизированными знаменами, высмеивать церковные и светские власти, которые в повседневной жизни держали их у себя в подчинении.

Если иностранцы, которые говорят и пишут сейчас[3] о восторженном единодушии итальянского народа по отношению к фашизму, могли бы видеть эту стихийную демонстрацию в дофашистской Италии, возможно, они так не спешили бы публиковать свои бессмысленные и глупые обобщения.

Заседания съезда продолжались почти так же бурно, как и при его открытии. Пока делегаты были заняты своими дебатами, люди входили в зал и уходили из него, как только понимали, что им неинтересна тема или непонятен язык говорящего. Я была уверена, что, когда настанет мой черед выступать, меня никто не услышит из-за этого беспорядка.

Когда я начала говорить, я намеревалась дать только простейший конспект той речи, которая первоначально была мной задумана. Однако вскоре я заметила, что шум стих. Меня в полной тишине внимательно слушали, и зал пополнялся новыми людьми. К тому моменту, когда я начала оживленно говорить по своей теме, каждый стул и все стоячие места были заняты. Когда я закончила, то не смогла представить на рассмотрение свою резолюцию из-за аплодисментов, которые начинались снова и снова. В конце концов, когда резолюция, которая не только осуждала систему труда под патронажем монахинь, но и призывала к упразднению частной собственности на средства производства, была вынесена на рассмотрение делегатов, я с изумлением увидела, что ее приняли единогласно. Хотя у меня уже был опыт, я понимала, что это голосование было гораздо в большей степени результатом воодушевления, чем убежденности.

Среди тех, кто, казалось, находился под самым большим впечатлением от этой демонстрации, были люди – а среди них преподаватели университета, – которые не замечали меня, когда я жила в Риме. Когда я пошла в кафе «Араньо», куда я ходила так часто с Антонио Лабриолой и другими социалистами в мою бытность студенткой, я увидела, что внезапно стала центром внимания.

После того как я возвратилась в Лугано, друзья прислали мне сотни газетных вырезок с сообщениями о моей речи и о ее воздействии на съезд. Приглашения выступить на других форумах полились рекой. Я стала знаменитой.

Глава 4

Митинг в ознаменование тридцать третьей годовщины Парижской коммуны был организован итальянским филиалом социалистической партии в Лозанне, и меня попросили быть главным докладчиком. К этому времени я уже выступала достаточно много, чтобы на трибуне всегда быть сосредоточенной, но в этом случае я обнаружила, что мое внимание в этой большой и внимательно слушающей аудитории на протяжении всего собрания отвлекает одна фигура. Это был молодой человек, которого я никогда раньше не видела. Его возбужденное состояние и неряшливая одежда бросались в глаза. Аудитории, где преобладали эмигранты, всегда состояли из бедно одетых людей, но этот человек был не просто беден, но чрезвычайно грязен. Я никогда не видела человека, который выглядел бы столь жалким. Несмотря на массивную челюсть, горечь и беспокойство в черных глазах, он производил впечатление исключительно робкого человека. Его руки нервно стискивали большую черную шляпу, и он, казалось, больше был озабочен своей собственной внутренней тревогой, чем тем, что я говорила.

В конце митинга, во время последовавшей за этим неформальной дискуссии я спросила о нем одного из рабочих-активистов. Тот объяснил мне, что это итальянец и он скрывается от военной службы в Италии. Незадолго до этого он однажды вечером появился в клубе и был представлен одним из членов движения, который знал его как сына социалиста из Романьи. Юноша явно голодал, и Серрати накормил его за счет средств партии в кооперативном ресторане. Бедняга не мог найти себе работу и жил как бродяга.

– Он спит под мостом, за исключением тех дней, когда я могу привести его к себе и предоставить ему свою кровать в дневное время, пока я на работе, – продолжал Серрати. – На родине он, кажется, был школьным учителем, но говорят, что он слишком пил, заболел ужасной болезнью и то и дело попадал в передряги. Он утверждает, что он социалист, но, похоже, мало знает о социализме и больше похож на анархиста. Но он сильно нуждается.

Другой мужчина, каменщик, добавил:

– Моя жена сшила ему кое-какое белье из старой простыни. В следующий раз, когда он придет на собрание, я позабочусь, чтобы он был почище. Всем из нас удается найти работу, но он говорит, что не может ее найти, что он слишком болен.

Я была сильно обеспокоена положением этого молодого человека и через некоторое время подошла к нему, когда он сидел в одиночестве в задней части зала.

– Могу я что-нибудь для вас сделать? – спросила я. – Я слышала, что у вас нет работы.

Когда он ответил мне, его голос был почти истеричным, и он не поднял глаз.

– Для меня ничего нельзя сделать. Я болен, я не могу работать или делать какие-то усилия.

Я не знала, что сказать. Потом он начал снова говорить, уже тише:

– Мне не везет. Несколько недель назад мне удалось заработать пятьдесят франков, но мне пришлось отказаться от них. (Он грубо выругался.) Издатель в Милане предложил мне пятьдесят франков за перевод брошюры Каутского «Грядущая революция». Но мне пришлось отказаться. Я знаю всего лишь несколько слов на немецком.

– Но я знаю немецкий. Я буду рада помочь вам, – сказала я ему.

– Вы будете мне помогать? – Его голос снова приобрел истерические ноты. – С чего это вдруг?

– Почему бы и нет? Я социалистка. Так случилось, что я выросла в привилегированных условиях и имела возможности, которых вы были лишены. Безусловно, мой долг возместить…

Он был слишком слаб, чтобы противиться этому предложению, и все же было очевидно, что он презирает себя за то, что поддался на него. Когда я протянула ему руку, чтобы пожать его, он взял ее с неохотой.

– Как вас зовут, товарищ?

– Бенито Муссолини.

Едва ли я могла себе представить в тот вечер, что начинаю общение, которое десять лет спустя приведет к таким горьким последствиям, что отчасти благодаря моей помощи и сочувствию жалкий бродяга после того собрания в Лозанне встанет во главе движения, которому я отдала свою жизнь, и что он окажется виновным в самом позорном предательстве нашего времени. Но никто не мог бы увидеть в этом смущенном, нервном двадцатилетнем юнце человека, который правит Италией сегодня.

Работа по переводу небольшой брошюры не заняла много времени. Когда мы вместе работали над ней, я видела, как много такая работа значит для него, как она стимулирует его амбиции. Было очевидно, что он презирает физический труд, и я догадалась, что, по крайней мере отчасти, его жалкое положение, его неспособность приспособиться к жизни в Швейцарии среди эмигрантов проистекали оттого, что ему оставалось только выбирать между бродяжничеством и самым непритязательным трудом. Он ненавидел социальные привилегии, но быть пролетарием не хотел. Его мать была школьной учительницей, и он сам недолгое время преподавал в начальных классах в Италии. По этим причинам он считал себя интеллигентом, лидером, а контраст между его представлением о себе и унижениями повседневной жизни зародил в нем преувеличенную жалость к себе и острое чувство несправедливости жизни по отношению к нему.

Когда мы работали вместе, я старалась дать ему почувствовать, что я скорее его коллега, чем учитель, чтобы он не ощущал свою зависимость от меня. Его уверенность в себе возрастала день ото дня, он стал более внимателен к своей внешности, и в его манерах стало меньше истеричности.

Вскоре я увидела, что он мало знает из истории, экономики и теории социализма, что его ум совершенно не тренирован. Его отец был анархистом и в 70-х годах входил в Первый интернационал как ученик Бакунина. Позднее он стал социалистом. Бенито Муссолини вырос среди радикального окружения в самой революционной провинции Италии – Романье. Не быть в Романье социалистом либо анархистом означало бы для него плыть против течения. Для того чтобы быть в той провинции не рабочим, а кем-то еще, но не радикалом, вероятно, требовалось мужество. Радикализм и антиклерикализм Муссолини были только отголосками его раннего окружения и отражением собственного мятежного эгоизма, нежели результатом понимания и убежденности. Его ненависть к угнетению не была той безликой ненавистью к системе, которую разделяли все революционеры. Она возникла из его личного чувства униженности и неудовлетворенности, из его страсти к самоутверждению и из решимости взять личный реванш.

Я стала понимать эти вещи. Постепенно, конечно.

Так как наше сотрудничество при переводе брошюры Каутского усилило его уверенность в себе, подняв на миг от положения бродяги до статуса «писателя», он стал более криклив и напорист во время дискуссий, которые каждый вечер проходили в клубе итальянских социалистов. И хотя он не прочел ни одной страницы из Маркса, за исключением «Коммунистического манифеста», он не колеблясь энергично спорил как с рабочими-социалистами, так и с настоящими интеллектуалами, среди которых некоторые изучали Маркса много лет. Он не верил в политическое просвещение масс и выражал свое презрение к такому «градуализму» в громких и горячих речах.

– Он бланкист, а не социалист, – заметил однажды один рабочий, и в той степени, в которой у Муссолини была хоть какая-то концепция социальной программы, это было, без сомнения, верно. Он любил поговорить о философии, но его политические взгляды всегда были отражением той последней книги, которую ему случайно удалось прочитать. Писателями, которые больше всего привлекали его, были Ницше, Шопенгауэр, Штирнер – люди, которые прославляли волю, мыслящую личность и деяния отдельного человека, нежели масс. Он неизбежно должен был заразиться теориями французского радикала Бланки, который понимал революцию как бурный государственный переворот и захват власти небольшой группой революционеров-заговорщиков. И именно в революционном авантюризме Бланки, нежели в революционном коллективизме Маркса следует искать ключ к последующей карьере Муссолини.

Если я в то время более терпеливо относилась к его напыщенному индивидуализму и его претензиям на философию, чем другие итальянские революционеры, особенно более практичные рабочие, то это было, вероятно, потому, что я понимала то, чего не понимали они: его эгоизм, восхваление силы и физической храбрости были компенсацией его собственной слабости, его жажды личного признания и авторитета. Как только он оправится умом и телом, говорила я себе, как только он по-настоящему почувствует себя равным, а не стоящим на более низкой ступени по отношению к другим людям, как только его язвительность ослабнет благодаря человеческому пониманию и сочувствию, его самоуверенность, его детское стремление к власти и сумятица в голове пройдут. В конце концов, он ведь был очень молод; учеба, опыт работы в дисциплинированных, организованных рабочих движениях могли бы помочь ему стать успешным агитатором за социализм, истинным революционером, а не возбужденным демагогом.

Если Муссолини когда-либо и был искренен с кем-либо, то, полагаю, этим кем-то была я. Он очень много рассказывал о себе, о своем горьком детстве (хотя, когда он рассказывал о нем, мне оно показалось гораздо менее суровым, чем у большинства итальянских рабочих), о страданиях и лишениях, которые ему пришлось вынести с тех пор, как он бежал из Италии, спасаясь от военной службы. Он искал, по его словам, работу помощника каменщика во всех больших городах, но из-за сочетания физического нездоровья и полицейских преследований его усилия не увенчались успехом. Несмотря на случайные заработки в роли помощника мясника, грузчика, посыльного и на помощь, получаемую им от товарищей, которым жилось немногим лучше его, он узнал, что такое сильный голод на протяжении нескольких дней. Он был вынужден просить подаяние у ненавистных ему буржуа, и несколько раз его арестовывали за бродяжничество. В прошлом году в Берне он участвовал в забастовке каменщиков и был изгнан из этого кантона как «анархист».

Всякий раз, когда я встречалась с Муссолини, я побуждала его читать, учиться и давала ему брошюры и книги.

– Недостаточно быть бунтарем, – говорила я ему. – Вы не можете уничтожить несправедливость, просто злясь на нее. Вы не можете разумно вести за собой рабочих, если вы не знаете ничего о рабочем движении. Вы должны понимать его историю, его неудачи и успехи, а также причины того и другого!

Возможно, ему кое-что было известно о моем происхождении, и это знание возбуждало в нем снобистскую гордость от общения с представителем того класса, который он делал вид, что презирает, – а отчасти, возможно, потому, что я была женщиной, рядом с которой ему не нужно было доказывать, что он равен или стоит выше других мужчин. Он, похоже, не обижался ни на мои советы, ни на мои упреки. Ему нужен был кто-то, на кого он мог опереться, а его тщеславие никогда не позволяло ему опереться на мужчину. Он не делал попыток скрыть от меня свою слабость. Если бы он делал это, я, вероятно, должна была бы испытывать по отношению к нему меньшее сострадание, и он, несомненно, понимал это. На протяжении всего нашего общения меня связывало с ним понимание того, что я единственный человек, с которым он был абсолютно самим собой, с которым он не напрягался, потому что ему не нужно было лгать. И на протяжении десяти последующих лет он всегда не колеблясь пользовался чувством ответственности, которое это понимание налагало на меня.

Однажды, когда мы вместе шли на вокзал, где я должна была сесть в поезд на Женеву, он указал на общественный парк, мимо которого мы проходили, и рассказал такой эпизод:

– Когда я приехал сюда, я жил в величайшей нищете. Товарищи, которые могли бы помочь мне, были далеко или сидели без работы. Однажды я проходил мимо этого парка и был такой несчастный от голода, что думал, что не проживу и дня. Я увидел двух англичанок, которые сидели на скамейке и обедали – хлеб, сыр, яйца! Я не смог сдержаться. Я бросился на одну из старых ведьм и вырвал еду из ее рук. Если бы они оказали хоть малейшее сопротивление, я бы задушил их – задушил бы, заметьте…

Он добавил грубое слово. Потом остановился и начал смеяться, засунув руки в карманы. Все его тело раскачивалось.

– Вам не кажется, что было бы лучше, если бы я убил этих паразиток? Почему не приходит час реванша?

Я обратила его внимание на то, что убийство двух женщин не решило бы проблему голода среди людей. Но его не заботил голод как социальная проблема. Он рассуждал, исходя из удовлетворения своих собственных нужд – пища и месть.

Я была убеждена, что, если бы он мог добиться в Швейцарии нормального уровня жизни, зарабатывал бы достаточно, чтобы обеспечить свои насущные потребности, регулярно питаться, иметь жилье, если бы ему больше не пришлось страдать от унижения, быть зависимым от благотворительности своих товарищей, его разум и дух стали бы менее возбужденными.

В то время я часто ездила в различные большие и маленькие города, выступая от имени как итальянских, так и швейцарских социалистов и организовывая группы из эмигрантов. Всякий раз, когда я уезжала, я держала в уме необходимость для Муссолини получить работу. Реакция товарищей в небольших городах, в которых я уже пожила, была не очень обнадеживаю щей.

В Женеве я пришла к секретарю итальянского клуба социалистов сапожнику Пьетро Лозио. Для Пьетро, как и для большинства итальянских радикалов, социализм был не просто политическим кредо, он был образом жизни, а человеческая солидарность – не убеждением, а религией. Его небольшая обувная мастерская в Женеве была магнитом для итальянских эмигрантов. Хотел ли кто-то починить башмаки, получить социалистическую брошюру, газету, хлеб, вино или совет в минуту нужды, он шел к Пьетро. Если кто-либо мог понять и помочь мне поддержать Муссолини, то это был Пьетро.

Он тепло приветствовал меня и крикнул своей жене в кухне, которая находилась позади мастерской, приготовить мне чего-нибудь поесть.

– Я пришла всего на несколько минут, дорогой товарищ, не беспокойтесь. Я подумала, что, пока я здесь, я спрошу у вас, не найдется ли в Женеве какой-нибудь работы для этого молодого Муссолини…

– Муссолини? Работать? А, так он теперь может работать, – засмеялся он в ответ. – Я должен рассказать об этом жене. Она не поверит. Когда он впервые приехал сюда, он пришел к нам. Он так много жаловался на свою болезнь, неспособность найти работу, что я сказал ему, что он может приходить к нам столоваться. Но он так много ругался, его манеры были такими грубыми и своеобразными, что Луиджия решила, что ей не понравился наш гость. «Я счастлива разделить то, что у нас есть, с товарищами, – сказала она, – но я не доверяю этому человеку. Он никогда не смотрит тебе в глаза, он такой беспокойный и грубый». После этого некоторые товарищи и я покупали для него талоны на обед в дешевой столовой, а вскоре после этого он уехал. Не думаю, что для него найдется что-нибудь в Женеве.

Несколько дней спустя я получила письмо из Лозанны с рассказом о случае, который произошел на лекции, которую читал там итальянский священник. Итальянцы решили, что среди рабочей аудитории этого священника должен быть кто-то, представляющий их антицерковную позицию, а так как Муссолини был более красноречивым оратором по этой теме, чем кто-то другой, то выбрали его. Он согласился, если ему гарантируют, что большая часть слушателей поддержит его, если разгорится конфликт. Я была знакома с его подходом к предмету и без прочтения его комментариев типа: «Религия безнравственна и является физическим заболеванием. Глубоко религиозные люди ненормальны» и т. д.

Но в начале своего выступления он попросил кого-нибудь из аудитории одолжить ему часы. Делая драматическое ударение, он провозгласил: «Я дам Богу только пять минут, чтобы поразить меня насмерть. Если он не накажет меня за это время, он не существует».

Я сразу же написала ему письмо, подчеркивая, насколько поверхностным и глупым был такой подход.

Он не ответил на мое письмо, и, когда я вернулась в Лозанну, я обнаружила, что теперь он часто выступает от имени радикалов на тему антиклерикализма и антимилитаризма. Какими бы талантами оратора он ни обладал, они больше подходили для осуждения и обвинения, нежели для изложения и объяснения, и он постепенно становился ярким уличным оратором на эти темы. И очень хорошо, что в то время он ограничивался этими темами. Сомневаюсь, чтобы он смог внятно изложить принципы и тактику социалистов или анархистов. Вскоре после этого он опубликовал свою первую брошюру «Бога нет» за счет своих друзей-радикалов. Предисловие к брошюре заканчивалось заявлением: «Верующие, Антихрист родился!»

Я снова была в Лугано, когда до меня дошли вести о том, что правительство Швейцарии распорядилось выдворить Муссолини из страны. Я не помню, что именно послужило толчком к этому внезапному решению. Он был изгнан из нескольких швейцарских кантонов из-за своих необузданных высказываний по разным поводам, но теперь, как оказалось, правительство решило, что он представляет опасность для его спокойствия. Они явно воспринимали его более серьезно, чем его товарищи. Швейцарские радикалы немедленно начали агитацию против его выдворения, а депутат от социалистов Уисс осудил это решение на Большом совете в Женеве. Должна ли Швейцария, историческое убежище для политических изгнанников и военных дезертиров, возвратить простого беженца тираническому режиму, от которого он бежал? Государственный министр ответил, что Муссолини признался, что въехал в страну по поддельному паспорту. Единственным результатом рассмотрения этого вопроса было изменение пункта выезда. Вместо того чтобы быть выдворенным через Шиассо на итальянской границе, ему было разрешено покинуть страну через границу с Австрией.

Спустя годы Муссолини приписал этот свой отъезд из Швейцарии «тоске по дому, которая расцветает в сердцах всех итальянцев… Обязательная служба в армии звала меня».

Не прошло и года, как король в честь своего дня рождения издал указ об амнистии политическим беженцам и всем дезертирам, которые желали вступить в армию по возвращении.

Я не виделась с Муссолини, пока он не проехал через Лугано по пути в Италию. Он написал мне из Тренто, где он завел себе больше друзей скорее среди патриотов, которые позднее оказали влияние на его карьеру, чем среди социалистов. Он писал, что в Австрии он имеет определенный успех как журналист, и его письмо дышало самоуверенностью. Когда он написал, что планирует написать историю философии, я не могла не позабавиться. Было естественно, что небольшая доза успеха и стабильности после нищеты и поражений в годы его пребывания в Швейцарии ударила ему в голову. Пройдет какое-то время, говорила я себе, и Муссолини придет в норму.

Я продолжала жить в Лугано с Марией, когда он проезжал через наш город, возвращаясь в Италию. Тем временем я узнала, что Мария сильно невзлюбила Муссолини со времени своей первой встречи с ним в Швейцарии во время пропагандистской поездки.

– Я никогда не верила, что какие-либо его убеждения имеют глубокие корни, – сказала она мне. – Он слишком эгоцентричен, чтобы радеть как о деле, так и о других людях.

– Но вспомни, Мария, каким было его детство, – спорила я. – Он никогда не был счастлив, у него ничего не было. На протяжении многих лет он был болен и одержим чувством неполноценности. Даже по сравнению со средним рабочим его жизнь была жалкой.

– Ты еще увидишь, – ответила Мария.

Однако в день его приезда она согласилась приготовить обед, как она всегда делала, когда к нам приходили гости, потому что она была гораздо лучшей поварихой, чем я. Когда появился Муссолини, я с удивлением обнаружила, что его пребывание в Тренто мало изменило его внешность и его взгляды. Как это всегда было в Швейцарии, он казался изголодавшимся и сказал нам, что, если бы мы не пригласили его на обед, ему нечего было бы есть в этот день.

– Кто приготовил эти макароны? – спросил он, пока набивал себе желудок. – Держу пари, это была ты, Мария.

– Возможно, ты предпочел бы что-нибудь другое, – ответила Мария презрительно, – цыпленка или трюфелей, но мы, видишь ли, пролетарии…

Он сердито посмотрел на нее:

– А почему бы и нет? До того как я приехал сюда, я прочитал в гостинице меню. Я чуть с ума не сошел! Если бы вы только знали, что едят и пьют эти свиньи. Если бы когда-нибудь в своей жизни я мог…

Мария в гневе прервала его:

– Почему ты всегда говоришь о себе, о своих аппетитах? Боюсь, что, если бы у тебя была возможность пожить как те люди, ты скоро забыл бы народ…

Между ними произошла бы крупная ссора, если бы я не сменила тему. Я испытывала острое разочарование, найдя его неизменившимся. Куда девался его апломб, наполнивший его письмо ко мне? Он был таким же неуравновешенным, таким же истеричным, каким был в Лозанне. Возможно, письмо было написано, чтобы произвести на меня впечатление.

Когда ему пришла пора уезжать, мы с Марией прошлись с ним до пирса. Даже красота озера в лунном свете и торжественность гор не могли отвлечь его внимание от себя.

Пока мы ждали отплытия парохода, он махнул рукой в сторону ресторанов и гостиниц, расположенных вдоль набережной:

– Посмотрите! Люди едят, пьют, наслаждаются жизнью. А я буду плыть третьим классом, есть жалкую, дешевую еду. Porca Madonna, как я ненавижу богатых! Почему я должен страдать от этой несправедливости? Как долго мы должны ждать?

Я вспомнила его рассказ о двух англичанках в Лозанне.

Глава 5

Я находилась в Лугано, когда пришли вести о русской революции 1905 года, о всеобщей забастовке в Санкт-Петербурге, мятежах в Кронштадте и Севастополе, созыве Первой Думы, контрреволюционном терроре и последовавших погромах. Волнение русских эмигрантов едва ли превышало возбуждение среди итальянцев. Важно то, что итальянские народные массы из отсталой, по общему мнению, страны продемонстрировали такую солидарность со своими русскими товарищами, равной которой не было среди рабочих любой другой страны.

Большая часть моей деятельности в то время была посвящена пробуждению сочувствия к русским революционерам и сбору денег для них. Я ездила по всей Италии, выступала на сотнях массовых митингов в больших городах и перед небольшими группами людей в отдаленных деревнях. Везде меня приветствовали с невообразимым энтузиазмом. Однажды вечером, когда я выступала в большом зале в Триесте, я рассказала о героической борьбе революционерки Марии Спиридоновой, которая посвятила свою жизнь русским крестьянам. В то время с политическими заключенными принято было обращаться с определенным уважением, а то, как обращались с Марией русские жандармы, всколыхнуло негодование всего мира. Когда я рассказывала о том, как один из караульных прижигал руку Марии зажженной папиросой, меня внезапно прервал крик с галерки: «Мы отомстим!» Вся аудитория встала, как один, и это была самая спонтанная демонстрация, которая когда-либо происходила на моих глазах. Когда я, наконец, получила возможность завершить свою речь и мы уже покинули зал, к нам присоединились тысячи людей, стоявших снаружи и не сумевших попасть внутрь. Несколько часов в ту ночь можно было слышать, как толпы людей кричат на улицах: «Да здравствует русская революция! Да здравствует социализм!»

(С 1918 года Мария Спиридонова была заключена в русскую тюрьму из-за своей оппозиции по отношению к большевикам, и ее имя редко упоминалось в мировой прессе. Но об этом другой рассказ.)

Этот митинг не был исключением. Сотни подобных прошли по всей Италии. Ни в какой другой стране сочувствие жертвам царизма не было так широко распространено. После 1905 года, когда Максим Горький, уже один из самых известных писателей в мире, был делегирован на сбор средств для жертв русского царизма в Соединенные Штаты Америки, все собранное им составило одну треть от той суммы, которую я собрала среди итальянских рабочих и крестьян. А они жили в условиях, которые показались бы невыносимыми большинству американских рабочих. Миссия Горького была отмечена сенсационными событиями. Его отказались принять в нью-йоркской гостинице, где он попытался зарегистрироваться вместе с русской актрисой Андреевой, с которой он жил какое-то время, и американские консерваторы начали разжигать против него ужасную скандальную кампанию. Отношения, принимаемые в Европе как само собой разумеющееся, слишком напрягли сознание американских буржуа. Даже Марк Твен присоединился к хору их голосов, на который ответили радикалы и интеллигенция, сплотившиеся в защиту Горького.

Гласность, которую обрел этот инцидент, сделал Горького добычей газетных репортеров в Европе, но, когда он возвратился в Италию, ему удалось ускользнуть от корреспондентов. Некоторые обманувшиеся в своих ожиданиях корреспонденты обратились ко мне за помощью. Однажды утром в Лугано ко мне пришел представитель одной из самых крупных ежедневных итальянских газет. Он изучал мою бедно обставленную комнату, как будто ожидал найти знаменитого писателя, спрятавшегося под моей кроватью. Я не могла убедить его, что ничего не знаю о местонахождении Горького. На следующий день в этой газете появилась бредовая статья, из которой складывалось впечатление, что я прячу Горького на «секретной вилле». На протяжении нескольких недель после нее меня преследовали журналисты. Позднее, когда я приехала к Горькому на Капри, где он купил прекрасную виллу, мы от всего сердца посмеялись над моими приключениями с журналистами. Позже Горький превратил эту виллу в школу для революционеров, в которой некоторое время преподавал Ленин.

В Венеции я должна была прочитать две лекции для слушателей народного университета. Одна – о революционной России, другая – о взаимной зависимости рабочего движения в России и рабочих движений в других странах. Первая лекция имела большой успех преимущественно у аудитории, принадлежащей к среднему классу. В те дни было модно осуждать царскую тиранию почти теми же словами, которыми теперь осуждают Гитлера. Люди, которые не пошевелили бы и пальцем, чтобы помочь рабочим в своих собственных странах, и которые сопротивлялись малейшим реформам, воображали, что их сердца болят за несчастных мужиков, находящихся за тысячи миль от них.

На следующий день, когда я заговорила об условиях жизни в Италии, атмосфера в зале тут же стала холодной и враждебной. В тот вечер был организован банкет, на котором я должна была присутствовать как почетная гостья, но теперь многие из тех, кто принял приглашение, обнаружили – к крайнему отчаянию декана университета, – что у них есть и другие приглашения.

У этого декана, кстати, была дочь, которая была известна своей близкой дружбой с Муссолини, а также как его официальный биограф. Она была замужем за состоятельным юристом по фамилии Сарфатти. Она не хвасталась своими отношениями с Муссолини, пока последний был бедно одетым «фанатиком революции». Однако после прихода к власти дуче мадам Сарфатти стала ссылаться на них при каждом удобном случае, а ее богатый муж не обижался на сплетни, их окружающие.

В дофашистской Италии муж мадам Сарфатти был объектом бесчисленных карикатур и анекдотов в радикальной прессе. Как член городского совета Милана, он проголосовал за то, чтобы ввести налог на мясо, привезенное в город из окрестных провинций, где цены были ниже. Однажды, когда он вошел в здание городского совета, его остановили официальные лица, которые осмотрели его портфель и обнаружили несколько фунтов говядины среди его юридических бумаг. После этого наши газеты стали называть его «Достопочтенное мясо».

Среди социалистов, которые были приглашены посетить банкет в Венеции, был Илия Мусатти со своей женой. Мусатти был единственным сыном очень богатой еврейской семьи в Венеции. Он стал социалистом, будучи студентом юридического факультета Римского университета, и женился на нееврейке. Это вызвало разрыв отношений между ним и его родителями, и он отказался от своих прав наследника. Мусатти были самыми верными супругами, которых я когда-либо знала, и оба они посвятили свою жизнь рабочему движению. Хоть Мусатти и был блестящим юристом, зарабатывал немного, так как большую часть своего времени он занимался политической деятельностью и тем, что защищал тех, у кого не было денег, чтобы платить гонорары. Мои взгляды на тактику рабочего движения совпадали с взглядами Мусатти, и позднее я помогала ему в избирательных кампаниях, которые завершились его избранием в парламент. Из-за своей непримиримости он стал одним из тех, о ком злословили в Италии больше всего. Однажды, когда я прогуливалась с его женой в Венеции, в нас плюнул молодой студент, который, очевидно, был распален статьями в прессе.

Благодаря моим частым поездкам к чете Мусатти в Венецию я хорошо узнала этот город, чья красота вдохновила многих поэтов и художников. Вскоре я узнала, что жизнь в Венеции – это не только поездки в гондоле при луне и кормление голубей. Сырые жилища постоянно недоедающих семей тянулись вдоль романтичных каналов и выходили окнами на эти прозрачные лагуны. Женщины сидели на балконах не для того, чтобы флиртовать с проплывающими мимо гондольерами, а чтобы застать последние проблески света от великолепных закатов, напрягая глаза над замысловатыми вышивками жемчугом, благодаря которым они едва-едва сводили концы с концами. Богатые женщины из других стран привозили своих детей в Венецию, чтобы погреться в лучах ее солнца, а матери венецианских трущоб были вынуждены посылать своих детей на мрачные табачные фабрики, где подростки отравлялись никотином.

Эти матери, закутанные в черные шали, выходили встречать меня с фонарями, когда я выступала в их бедно освещенных кварталах. Обычно собирались тысячи человек, многие в лохмотьях. Посредине ставили старый стол, я взбиралась на него и начинала говорить. Их глаза начинали сверкать и сиять. Поездка домой превращалась в торжественную процессию, так как вся эта толпа шла со мной до дверей моего дома твердой, уверенной поступью.

Несмотря на то что в 1904—1907 годах моя штаб-квартира находилась в Лугано на швейцарско-итальянской границе, я проводила в Италии почти столько же времени, сколько и в Швейцарии. Узы безотчетной симпатии между мной и итальянцами, которые я почувствовала еще со времени моей учебы в брюссельском университете, становились все крепче.

Если программа итальянских социалистов была более или менее идентична программам других партий Второго интернационала, то дух, царивший в итальянской партии, был другим. Он не был преимущественно политическим, он был, скорее, отражением общего стремления итальянских рабочих масс к миру, который гарантировал бы справедливость и свободу. В других местах в Европе рабочее движение имело ту же самую цель, но борьба за экономические улучшения изо дня в день и успехи на выборах поглощали больше энергии как лидеров, так и рядовых солдат движения.

Я не знаю другой страны, где любовь к свободе была так сильно развита, как в Италии. Я имею в виду внутреннее чувство человеческого достоинства, которое может сосуществовать с высокой степенью экономического и политического порабощения. Революционная пропаганда развила это интуитивное чувство в классовое сознание. Ни в какой другой стране правящие классы не сознавали так ясно, насколько преходящи их привилегии.

Выступая перед молодежью и стариками в Италии – фабричными рабочими, крестьянами или мелкими землевладельцами, – оратор сразу же понимал, что его слова падают не на бесплодную почву. Какое-то воспоминание об общем наследии, казалось, озаряло этих мужчин и женщин, когда они слушали. Они часто приходили на собрания социалистов или анархистов из любопытства или потому, что священник предостерегал их от этого, но они преображались после первых нескольких слов говорившего. Их глаза сияли воодушевлением, а измученные работой и заботами лица отражали понимание. Даже их осанка менялась, как будто они освобождались от бремени, и они шли домой рука об руку, распевая революционные песни.

Пролетарские организации и учреждения – союзы рабочих и крестьян, филиалы социалистической и анархической партий, кооперативы, народные дома, школы и библиотеки – все они начали распространяться в Италии к концу XIX века, и с того времени они предлагали политическое образование, которое завершало или заменяло образование, полученное в официальных школах и церквях. Духовенство начало терять свое влияние, и его представителей стали реже звать на рождения, свадьбы и похороны. Детей реже называли в честь святых или героев войны, чаще в честь тех, кто боролся за освобождение. Большинство итальянских рабочих начинали понимать роль церкви в проповедовании смирения, и им было нетрудно сбросить эти оковы. В противоположность тому, что обычно думают об итальянцах, они не легковерны. Зерна сомнения прорастают в них быстро. В итальянцах всегда было скептическое и ироническое начало, и их привлекают бунтари. Их привязанность к церковным традициям носит больше характер суеверный, нежели религиозный, и они редко относятся к представителям духовенства с тем почтением, которое можно увидеть, например, у ирландских верующих или у православных крестьян в старой России.

Несмотря на то что нищета и страх стать еще беднее и несчастнее заставляют итальянского крестьянина выглядеть смиренным, в его душу заложено семя бунта. Он восприимчив к пропаганде, которая раскрывает нелепость общественного строя, в котором живет принцип: «Те, кто работают, не едят; те, кто едят, могут позволить себе не работать».

Основные предпосылки социалистического учения были известны в Италии задолго до того, как ее индустриальное развитие достигло ступени, на которой стало возможно организованное движение. Интеллектуальные предтечи социализма, даже те, которые участвовали в так называемых патриотических движениях, вроде борьбы за национальное единство, подчеркивали, подобно Гарибальди, что социализм – это «будущее человечества». Острый ум и чувство солидарности с угнетенными у таких людей, как Кампанелла, Филиппо Буонаротти, Феррари, Писакане, предвосхищали окончательный этап эволюции тех усилий, которые они прикладывали. Большинство этих людей отвергли богатство или привилегии ради того, чтобы жить в соответствии со своими принципами и разделять судьбу тех, за кого они боролись.

Взаимное притяжение между недавно разбуженными массами и теми представителями интеллигенции, которые одобряли их путь, создало атмосферу здорового и плодотворного идеализма, который достиг всех слоев городского и сельского населения, так что в начале XX века социализм как учение был почти так же широко распространен в отсталой Италии, как и в более развитых странах, вроде Германии. Идеи социализма, без сомнения, были гораздо более популярны здесь, чем в Англии. Академический мир в Италии, вероятно, в большей степени подпал под влияние марксизма, чем в какой-либо другой стране.

В России на протяжении почти века революционное движение возглавляли мужчины и женщины из наиболее мыслящих слоев дворянства и буржуазии, и авторитет, который эти первопроходцы дали этому движению, распространил свое влияние далеко за пределы тех групп населения, за интересы которых они боролись. Так было и в Италии, хотя здесь революционеры были малочисленнее и гораздо меньше подвергались преследованиям. Они создавали партии моральный авторитет, который делал ее важным фактором в жизни страны. Пока одни только рабочие были не удовлетворены условиями своей жизни, было возможно утверждать, что эксплуатируемые требуют себе прав просто потому, что они жадны или невежественны. Но когда представители интеллигенции, чей характер и разум сильно превосходили средний уровень, поддержали их дело, врагам движения пришлось признать, что нечто иное, чем жадность и невежество, вдохновляет революционное движение.

После того как экономические условия в Италии улучшились во многом благодаря организационной работе социалистов и их парламентской борьбе, были созданы новые условия жизни, новые методы воспитания, новые стандарты этики. Новые лозунги стали украшать стены жилищ рабочих и крестьян, вроде: «Ты мал, потому что стоишь на коленях; поднимись, и ты станешь большим!» «Наша страна – это весь мир, наша вера – свобода» – пелось в одной из самых популярных песен этой новорожденной Италии. Матери пели ее своим младенцам, и дети повторяли ее за игрой.

Будущим историкам, пытающимся толковать историю рабочего движения с чисто теоретической точки зрения, будет трудно объяснить, почему «отсталые» итальянские и испанские рабочие откликнулись на испытание борьбой против войны и фашизма дружнее, чем рабочие такой высокоразвитой страны, как Германия. По всей вероятности, они упустят значение психологического фактора. До испытания войной и фашизмом сила рабочего движения измерялась количеством членов профсоюзов и количеством членов политических партий. И хотя организация рабочих представляет собой один из самых важных факторов в развитии революционного движения, она не единственная, и ее значимость может изменяться вместе с различными истоками этого движения в каждый исторический период.

Будучи членом социалистической партии, я посвятила более десяти лет напряженной работы итальянскому революционному движению. Я была редактором и сотрудником многих газет, членом Центрального комитета партии, я подписала десятки статей и воззваний. Но ни разу не было случая, чтобы я почувствовала себя чужой в этой стране. До войны в Италии почти не было шовинизма, и никто никогда не поднимал крик по поводу «иностранного агитатора». Русские революционеры всегда активно участвовали в итальянском рабочем движении. (В течение какого-то времени до распространения марксизма Михаил Бакунин руководил здесь мощным движением анархистов.) Агитаторов-иностранцев могли преследовать в Италии наравне с итальянцами за их радикальные взгляды, но никогда за то, что они иностранцы. Любые действия против иностранцев как таковых были бы встречены осмеянием и враждебностью со стороны всех слоев населения.

Буря протестов, которая захлестнула Италию после кровавых репрессий, направленных против русских революционеров после восстания 1905 года, не улеглась. Когда консервативная пресса объявила, что русский царь планирует посетить Рим, негодующие рабочие устроили митинги протеста и уличные демонстрации, а депутаты от социалистической партии в своих выступлениях выражали свое возмущение. Были розданы тысячи пронзительных свистков с портретами Николая II, и план состоял в том, чтобы с того самого момента, когда нога царя ступит на почву Италии, пронзительные звуки этих свистков звенели бы у него в ушах. Официальный визит в Рим был отменен, и вместо этого царь провел переговоры с королем Италии в отдаленной королевской резиденции недалеко от границы.

В 1907 году социалисты в парламенте предприняли действия, чтобы заблокировать любую помощь русскому правительству. К ним присоединились члены других радикальных партий, и, чтобы придать как можно более широкую огласку своему враждебному отношению к российскому режиму, в Милане, который тогда был местом большой международной выставки, был созван специальный съезд.

Я приехала на съезд не как делегатка, а как зритель и вошла в зал в тот день, когда на суд общественности должна была быть вынесена резолюция, направленная против царского деспотизма. Когда я входила, выступал Турати, один из самых популярных людей в Италии. Я испугалась, когда он вдруг резко остановился посреди своей речи и сказал: «Хватит уже моих слов. Среди нас находится представительница угнетенной России Анжелика Балабанова».

Сильные руки подняли меня и понесли вперед к трибуне, с которой я увидела тысячи поднятых ко мне лиц. Я должна была выступить. Я помню, как я сказала: «Если бы вместо того, чтобы прислать на эту выставку изделия ручной работы, изготовленные угнетенными и недоедающими крестьянами, Россия прислала бы скелеты умерших от голода арендаторов и черепа замученных революционеров, общественность получила бы более точное представление о царской России».

Отклик был похож на глубокое эхо страданий русского народа. На следующий день демократическая газета Secolo посвятила моей речи передовую статью и заявила, что общественное мнение в Италии отзовется на протест, который я озвучила на этом собрании. Так и было. А то, что большевики, как только взяли власть, забыли о моральной и материальной поддержке, которую они получили от трудовых масс Италии, явилось для меня одним из первых доказательств извращения революционного духа в России.

Именно на этом митинге я впервые встретилась с Филиппе Турати. Сын процветающего чиновника на севере Италии, он был одним из самых ярких людей своего времени, в равной степени компетентный в области криминологии, просвещения и литературы. Его первая работа «Преступление и социальный вопрос», опубликованная, когда он был еще совсем молод, привлекла к себе внимание во всем мире. Его попытки создать школы и библиотеки для взрослых сделали его одним из пионеров в области просвещения рабочих и крестьян. На протяжении многих лет он редактировал и писал для научного журнала Critica Sociale. Почти каждая статья и очерк, под которыми он подписывал свое имя, заслуживают того, чтобы их включили в сборник. Он не любил, когда ему напоминали о стихах, которые он писал в юности, но все в Италии знают, что он был автором «Гимна рабочих», одной из самых прекрасных и вдохновенных революционных песен.

Один из первых марксистов в Италии и личный друг Энгельса, Турати участвовал в революционном движении задолго до создания Социалистической партии Италии, основателем которой он был. В других странах его подход часто толковали неверно, потому что он был таким типично итальянским. Многие представители итальянской интеллигенции любят демонстрировать скептицизм по отношению к теоретическим постулатам, даже если они этого не чувствуют. Такое отношение естественно для людей старой закалки, которым вера навязывалась веками. Понимая, как относительна может быть истина, они преувеличивают свою ересь, будь она религиозной или научной.

Так Турати стал считаться теоретиком-скептиком и даже оппортунистом. Так как он принадлежал к правому крылу партии, он ненавидел догму и демагогию до такой степени, что всячески старался быть справедливым к политическим противникам своей собственной партии. Сколько его парадоксов стали широко известны благодаря их неверному толкованию менее щепетильными политиками, как левыми, так и правыми!

После подъема фашизма чернорубашечники пели непристойные песни у него под окном, и эти «восстановители цивилизации» обещали выдрать у него бороду и сделать из нее обувные щетки. Хотя его жизнь постоянно находилась в опасности, Турати не хотел уезжать из Италии. Он сделал это только под нажимом друзей. Во Франции он посвятил себя антифашистской борьбе, но без любимой Италии зачах.

Двумя другими вождями социалистов, которых я хорошо узнала в этот период, были Клаудио Тревес и Константине Лазари. Тревес был юристом, выходцем из богатой семьи. Он отказался от своей карьеры и стал активным социалистом и самым блестящим журналистом в современной Италии. Хотя, вероятно, он лучше Турати знал марксистскую теорию, он считал себя учеником этого человека, который был старше его. Окончательная победа фашизма убила его в изгнании. Он умер в Париже через несколько часов после того, как почтил память Маттеотти.

Лазари был социалистом, который «сделал себя сам». Он был одним из основателей первой рабочей партии в Италии в 80-х годах. В отличие от многих людей, которых в социалистическое движение привели скорее интуиция и жизненный опыт, нежели изучение теории, он никогда не колебался между социализмом и другими радикальными учениями, между синдикализмом и реформизмом. В его постоянстве была некая непреклонность. Когда фашисты заново ввели смертную казнь, он выступал и голосовал против нее в парламенте. Несмотря на то что ему тогда было семьдесят лет, его вышвырнули из палаты и жестоко избили. Вскоре после этого он умер от полученных травм.

На противоположном полюсе от этих людей находился блестящий, но непоследовательный и ненадежный Артуро Лабриола, яркий оратор, но поверхностный писатель. И хотя он начинал свою карьеру как марксист, Лабриола уже качнулся к тому крайнему аполитичному синдикализму, из-за которого впоследствии он будет исключен из партии. В то время он уже находился под влиянием Сореля и других французских писателей-синдикалистов и осуждал социалистических лидеров как «оппортунистов из среднего класса». Во время мировой войны Лабриола стал горячим сторонником итальянской интервенции и членом правительства. Его послевоенная карьера была в равной степени противоречивой. После победы фашизма он уехал из Италии и стал членом социал-демократической партии, которую он ранее осуждал. В конечном итоге он возвратился в фашистскую Италию, очевидно поменяв свои взгляды на фашизм. В настоящее время он сотрудничает с редакцией газеты итальянского правительства во Франции. Раньше эта газета была еженедельным изданием и носила антифашистский, сатирический характер, а сейчас в ней работают почти исключительно одни бывшие радикалы, которые последовали примеру Муссолини.

Глава 6

Несмотря на то что я была членом скорее итальянской, нежели русской социалистической организации на протяжении всего этого периода, я работала в тесном контакте с вождями российского марксистского движения как в Швейцарии, так и в Италии. Плеханов из-за слабого здоровья жил в Нерви на Итальянской Ривьере, и моя встреча с ним там ознаменовала начало сотрудничества, которому суждено было продлиться до мировой войны. Личная жизнь Плеханова была для меня таким же вдохновением, как и его книги во время моей учебы в брюссельском университете. Его годы жизни в эмиграции были годами болезни, бедности и личной трагедии, во время которых ему никогда не приходило в голову отдать свои блестящие интеллектуальные таланты в распоряжение буржуазного мира. Его первый ребенок, как и сын Маркса, умер в результате лишений, которым была вынуждена подвергнуться его семья. Не раньше, чем его жена – женщина, которую он в России знал как молодую революционерку, – закончила свое медицинское образование и стала известным врачом, они получили возможность ощутить в какой-то мере материальное благополучие. И хотя Плеханов производил впечатление холодного интеллектуала, а в отношении женщин был почти «бедным рыцарем» – у него был очень горячий темперамент. Но он был любящим и преданным отцом и мужем. Лишь в 1914 году мне довелось узнать, насколько чувства могли взять над ним власть.

В то время почти все русские революционные вожди и студенты находились в Швейцарии и Женева сделалась столицей русского революционного движения. Каждая партия этого движения: меньшевики, большевики, эсеры, бундовцы – имела свою собственную прессу, свою собственную организацию и свою собственную группу восторженных приверженцев, включая некоторых «прогрессивных» промышленников и представителей богатой интеллигенции. Жизнь любого политического движения в эмиграции неизбежно гораздо больше обращена вовнутрь себя, чем жизнь движения в своем родном окружении при нормальных условиях и ежедневных контактах с массами. В эмиграции личное равенство становится преувеличенным, различия легче превращаются в разногласия, а интеллигенция играет главную роль. Жизнь русских эмигрантов на протяжении этого периода, как и жизнь эмигрантов европейских в Лондоне после 1848 года и жизнь итальянских и немецких эмигрантов в настоящее время, была напряженной и бурной, отмеченной политическими разногласиями и соперничеством за моральную и финансовую поддержку. Несмотря на это, огромный объем агитационной работы проводился в Западной Европе в пользу русского движения, и во всем мире оно получало внушительную поддержку. В то время, когда произвол российского абсолютизма шокировал демократическое мнение в Европе и Америке, русские эмигранты – в отличие от своих товарищей-социалистов в других странах – могли располагать возможностью быть выслушанными даже высшими слоями общества. В начале века было даже более модно являться другом русской свободы, чем быть другом Советской России в 1938 году.

В этот период, как и в прошлом, Швейцария служила наглядным символом лозунга «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!». На протяжении более полувека маленькая патриархальная республика была убежищем для политических инакомыслящих из Германии и Австрии, равно как и России. Поднаторевшие в социальных битвах и подкованные в революционной теории с момента развала Первого интернационала, эти беженцы принесли семена революционной организации в страну со слабым промышленным развитием. Именно эти чужаки, в основном немцы и австрийцы, побудили швейцарских рабочих сплотиться в организацию, и они же создали профсоюзы и социалистические организации. Французская часть швейцарских рабочих, более тесно привязанная языком и традициями к менее индустриализованному народу, оставалась под влиянием коммуно-анархиста Бакунина. Русские эмигранты представляли собой отдельную группу, в которой преобладали представители интеллигенции, которые так и не влились в жизнь рабочего движения Швейцарии. Не все из них были революционерами, так как даже либералы в России терпели преследования и подвергались шпионажу, что вынуждало их перебираться за границу. Вдобавок там было много девушек, которые покинули Россию, как и я, чтобы найти свободу, получить возможность служить какой-то цели и получить образование, в котором им было отказано на родине.

Многие русские из молодежи и интеллигенции, приехавшие в Западную Европу, посещали занятия в университетах не столько для того, чтобы научиться какой-либо профессии, сколько подготовиться к революционной деятельности среди крестьян и рабочих по возвращении на родину. Из-за этого они не могли официально или, по крайней мере, открыто присоединяться к различным революционным партиям, что немедленно привлекло бы к ним внимание властей. Вместо этого они организовывались или присоединялись к «группам поддержки» (как в настоящее время многочисленные коммунистические группы на периферии), которые собирали деньги для официальной партии, продавали ее литературу и оказывали многие другие услуги. Я была членом одного из таких марксистских кружков. Чичерин, впоследствии ставший советским комиссаром иностранных дел, был секретарем группы русских студентов, изучавших марксизм в Западной Европе.

Жизнь русских отличалась от жизни других иностранных студентов своим аскетизмом и поглощенностью наукой и политикой. На самом деле политические дискуссии считались неизбежным дополнением к учебе и ее вдохновляющим началом. Пища и кров были вторичными соображениями, а внешний вид игнорировался совершенно. Даже те, кто мог позволить себе одеваться по моде и жить в комфорте, отвергали возможность жить лучше, чем народные массы, которым они намеревались служить. Девушки особенно акцентировали свое презрение к внешнему виду, одеваясь как можно проще, даже так, как им совершенно не шло, – так жаждали они отличаться от женщин из правящих классов, ведших паразитический образ жизни. Те, чей достаток был больше, помогали тем своим товарищам-студентам, у кого он был меньше или его не было вообще, а также оплачивали расходы на нелегальную литературу в тех группах, к которым они принадлежали. Преданные ученики различных политических беженцев, чье руководящее положение было завоевано ими опытом революционной борьбы и интеллектуальным превосходством, жили – духовно и интеллектуально – скорее в России, чем в Швейцарии.

На собраниях, проводившихся в то время различными студенческими группами, я впервые встретилась со многими русскими революционными вождями, включая меньшевиков Мартова и Аксельрода и большевиков Ленина и Зиновьева. В 1906 году на собрании, проводившемся швейцарскими социалистами в память о смерти Фердинанда Лассаля, я выступала с той же самой трибуны, что и Лев Троцкий, который в то время жил в Вене. Мартов был лидером-теоретиком меньшевиков и самым замечательным писателем и журналистом в их группе. Аксельрод, который вместе с Плехановым организовал первые революционные промышленные союзы в России, теперь посвящал свое время практической работе движения, а по ночам зарабатывал себе на жизнь, занимаясь производством некоего «масломолока», которое спустя несколько лет станет просто причудой.

Полагаю, все авторы испытывают искушение, когда пишут об известной личности, с которой они познакомились в период ее безвестности, сделать вид, что с первого же взгляда поняли, что перед ними человек с великой судьбой, и трудно не подкорректировать свое первое спонтанное суждение о таком человеке в свете его последующей славы. Если честно, я должна признаться, что не могу вспомнить, когда именно и где я впервые встретилась с Лениным, хотя думается, что это было на собрании в Берне. Я уже знала, кто он такой и какую позицию представляет, но он не произвел на меня никакого впечатления в то время. У Ленина не было никаких внешних черт, которые заставляли бы выделять его среди революционеров его времени. На самом деле из всех русских революционных вождей он внешне казался самым бесцветным. Его выступления в то время также не произвели на меня никакого впечатления ни своей манерой подачи, ни своим содержанием. Троцкий, с которым я познакомилась позднее, был гораздо более яркой фигурой и эффектным оратором, хотя некоторые его манеры и его самоуверенность вообще временами меня раздражали. Позднее, а особенно на конференциях в Циммервальде после 1914 года, когда у меня была возможность узнать и наблюдать его с более близкого расстояния, я поняла, насколько проницателен и остр был ум Ленина. Но хотя он и был мастером полемики – зачастую беспринципным, – он не был демагогом. Роль последнего хорошо исполнял Зиновьев. В Циммервальде, а позднее и в Советской России, подход Ленина к вопросам тактики, как и его подход к самой жизни, мне очень часто казался примитивным. С тех пор я часто задаю себе вопрос: правильно ли было мое впечатление? Был ли он в действительности примитивным в интеллектуальном и эмоциональном плане, или он так натренировал себя концентрировать внимание на одной проблеме или даже на одном аспекте проблемы, чтобы складывалось такое впечатление? Эта сосредоточенность и безжалостная целеустремленность были, несомненно, секретом его успеха или, если можно здесь использовать это слово, его гения.

Со дня своего основания в Минске в 1898 году социал-демократическая партия была партией русского марксизма, которая опиралась на растущее рабочее население центральных и крупных городов. В отличие от партии эсеров, имевшей опору, главным образом, в крестьянстве и чьи лидеры в основном были бунтарями-гуманистами, а не интеллектуалами, выходцами из высших слоев русского общества, социал-демократы присягнули терроризму и свою надежду на освобождение России возложили на растущее классовое сознание и массовую активность нового пролетариата.

Когда в 1907 году был созван пятый съезд РСДРП в Лондоне, меня избрали на него братским делегатом от русской организации студентов университета. Этот съезд должен был стать самым крупным и значительным форумом в истории партии и должен был включать делегацию от Бунда, федерации рабочих-евреев России, Польши и Литвы. Польская социал-демократическая партия также должна была быть представлена, и среди ее делегатов значилась Роза Люксембург, которая работала в обоих, польском и немецком, движениях.

Сначала было намечено провести съезд в Копенгагене, но в самый последний момент из-за противодействия царской власти в разрешении на проведение съезда там было отказано. Король Дании был братом вдовствующей царицы, вдовы Александра III. Делегаты из России были уже в пути в Данию, а так как они путешествовали нелегально, без багажа и по большей части без средств, то ситуация была серьезной. Русские съезды, в отличие от съездов, проводимых другими народами, часто длятся неделями, а размещение и кормежка более трехсот делегатов на протяжении этого времени, не говоря уж об их дорожных расходах, увеличенные сложностью перемещения съезда в Лондон, представляли собой огромную проблему. Она была неразрешима без дополнительной помощи от каких-нибудь более многочисленных партий. И в этот момент я получила телеграмму от организаторов съезда с указанием поехать в Берлин с целью поиска финансовой помощи у сильной немецкой социал-демократической партии.

Наконец я приехала в Лондон с чеком на солидную сумму, подписанным Паулем Зингером, казначеем немецкой партии, которой, я надеялась, будет достаточно, чтобы поддержать наиболее нуждающихся делегатов в течение нескольких недель. Многие делегаты из России уже приехали, и среди них была группа кавказцев, чья дикая внешность, которую подчеркивали их огромные шапки из овчины, произвела сенсацию на улицах Лондона. К своему негодованию, я обнаружила, что английские власти разместили делегатов из России в бывших казармах, где их держали под постоянным наблюдением.

Когда я пошла навестить их в эти казармы, я получила намек на то, каким будет тон съезда. Так как я никогда раньше не присутствовала на русском съезде, я не поняла, насколько серьезно мои соотечественники восприняли свое деление на фракции. Первая фраза, которой меня встретили, когда я, наконец, получила доступ в казармы, была не приветствие, а вопрос: «Вы от какой фракции?»

Странно, что съезд проводился в церкви. Она называлась церковь Братства, а ее паства, вероятно, состояла из христиан-социалистов или пацифистов, которые смутно симпатизировали делу русских и были бы, без сомнения, сильно шокированы, если бы присутствовали на некоторых заседаниях и поняли бы некоторые споры. Очевидно, они не предполагали, как долго продлится наш партийный съезд, когда давали свое согласие на то, чтобы мы воспользовались церковью, и на протяжении последующих недель самые горячие теоретические споры прерывались объявлением обычно одного из лондонских эмигрантов: «Товарищи, совет церкви Братства извещает нас, что мы можем пользоваться этим зданием еще только два дня». Так как у нас не было денег, чтобы заплатить за другое помещение, в конце концов был достигнут компромисс, согласно которому русские должны были освобождать церковь днем или вечером на время проведения церковных служб.

Ранее я присутствовала на бурных, волнующих съездах итальянской партии, на внушительных собраниях немецких социал-демократов и запоминающихся заседаниях Исполнительного комитета Второго интернационала, на которых различные направления внутри движения находили выражение в блестящих словесных поединках или в упорядоченных спорах. Во всех этих группах у присутствующих было достаточно чувства единства по определенным основным положениям, чтобы оно обеспечивало на практике эффективный союз против общего врага.

На русском съезде не чувствовалось такой уверенности в базисном единстве. И хотя организационный раскол между меньшевиками и большевиками был преодолен год назад в Стокгольме, и окончательный и бесповоротный разрыв между ними произойдет еще только через пять лет, с самого первого заседания на съезде главенствовал всепоглощающий, почти фанатический дух фракционности, который, казалось, может расстроить его в любой момент. Несмотря на озабоченность фракционной стратегией, остротой и даже лживостью некоторых доводов – особенно тех, к которым прибегали большевики, – общий теоретический и научный уровень дискуссии был выше, чем на любом другом собрании революционеров, на котором мне доводилось присутствовать. Выступления вождей длились часами (сам съезд должен был продлиться шесть недель), и, когда они приступали к теоретическим вопросам и приводили исторические аналогии, сразу как-то забывалось, что это политический съезд. Это могло быть собрание преподавателей высших учебных заведений или затянувшийся научный спор. Русским не приходило в голову, что эти длительные теоретические споры можно подчинить – как это часто делали другие революционеры – вопросам практики и тактики, иначе эта продолжительная полемика представляла собой пустую трату времени. Для них было самоочевидно, что всей революционной деятельности должно предшествовать – а затем и руководить ею – полное прояснение всех теоретических вопросов. И если они на своих съездах доводили эту убежденность до некоей абсурдной крайности, то это происходило не из-за особенностей русского интеллекта и темперамента, а больше из-за особых условий, в которых находилось русское движение. Так как оно было подпольным и в большой степени развивалось в эмиграции, его вожди были отрезаны от практической деятельности и ответственности за более отсталых рядовых его членов. В отличие от вождей рабочего движения на Западе свое время и энергию они посвящали изучению общественных, философских и экономических теорий, применять которые у них было мало возможности. Даже те насущные практические проблемы, вроде тех, которые были подняты докладом представителей социал-демократов в Думе, рассматривались в связи с продолжительной и яркой дискуссией о классовых отношениях в России между буржуазией, промышленными рабочими и крестьянством.

На съезде присутствовали все титаны социал-демократии революционной России, от крайних правых до крайних левых – Церетели, Плеханов, Аксельрод, Дейч, Мартов, Троцкий, Ленин, Зиновьев, Роза Люксембург от Польши и даже Горький, который приехал скорее как гость, нежели делегат.

Первые заседания съезда, как обычно, должны были заниматься избранием президиума или председательствующего комитета, состоящего из представителей различных фракций, который устанавливает регламент проведения заседаний и контроль за которым имеет чрезвычайно высокое стратегическое значение. Все заранее знали, кто будет соперничать за пост председателя: Плеханов от меньшевиков и Ленин от большевиков. Но выборы председателя и оратора, который своей речью будет открывать съезд, спровоцировали спор, охвативший практически все вопросы, которыми должен был заниматься съезд.

Борьба за принятие решения по этому вопросу бушевала больше недели. Она была такой жестокой, что, как мне казалось, должна была бы истощить весь запас споров, равно как и силы самих делегатов, даже если участие большинства из них ограничивалось аплодисментами, одобрительными возгласами и прерыванием ораторов.

Когда стало ясно, что съезд будет тянуться неопределенно долго, снова встала проблема финансирования. Горький, который в ту пору был самым левым из большевиков, а также самым известным романистом-революционером в мире, был нашей самой лучшей гарантией успеха. Его дополнительно ввели в финансовую комиссию, состоявшую из одного большевика, одного меньшевика и меня.

И Горький, и его вторая жена актриса Мария Андреева были у большевиков самым богатым источником финансовой поддержки и связующим звеном с богатой сочувствующей буржуазией в России и Англии. Съезд партии получил широкое освещение в либеральной английской прессе, а ее лидеров приглашали в дома наиболее радикальных и авантюрных ее сторонников, где они должны были приятно возбуждать слушателей салонов рассказами о преследованиях в темной России.

Я помню, что Чарней Владек, в настоящее время главный представитель Американской лейбористской партии, присутствовал на съезде под политическим псевдонимом Лассаль, который ему был дан за его ораторский талант. Некоторые потенциальные хозяйки салонов, очевидно, приняли его за настоящего Фердинанда Лассаля, чью жизнь и смерть – в романтической дуэли из-за Хелен фон Доннигес – использовал Джордж Мередит в качестве сюжетной основы для своего романа[4]. Помимо богатых дилетантов было много искренних и здравомыслящих друзей русского народа в литературном, журналистском мире Лондона и радикальных кругах. Это были друзья более старого поколения русских эмигрантов, которые приехали в Лондон в 80-х годах, но мы не могли рассматривать их с точки зрения получения финансовой помощи. Наша комиссия приняла решение, что мы смогли бы занять достаточное количество денег у богатых либералов для продолжения съезда, если Горький, наш самый известный участник съезда, подпишет долговую расписку. Горький сначала согласился сделать это, а затем, после того как его отозвали в сторонку какие-то большевистские лидеры для того, чтобы шепотом посовещаться, он сообщил нам, что подпишет ее только в том случае, если Центральный комитет партии, который должен будет избираться в ходе съезда, будет состоять из большевиков.

В конце концов мы сумели занять часть необходимой суммы у одного промышленника-либерала, который пригласил десять или двенадцать революционных деятелей из России к себе домой и который в то время громогласно заявлял о своей симпатии к русской революции. После обеда мы должны были совершить прогулку по его картинной галерее и восхищаться ее шедеврами. Перед одним из них Горький остановился и заметил по-русски: «Как ужасно!»

Хозяин дома посмотрел на Плеханова, чтобы тот перевел замечание знаменитого гостя, и я внезапно ощутила панику за судьбу нашего займа. Плеханов, не моргнув глазом, спас положение. «Товарищ Горький просто воскликнул «Поразительно!», – уверил он хозяина дома.

Через два дня после свершения Октябрьской революции в 1917 году я, находясь в Стокгольме, получила письмо от нашего друга с 1907 года с требованием полной и немедленной выплаты долга.

К контрреволюционной реакции в России, которая пробуждала к протесту либеральные и революционные силы по всему миру, добавились в это время одни из самых жестоких еврейских погромов. Если бы я принимала все приглашения выступить по вопросу ситуации в России, которые я получала в этот период, я должна была бы делать это на трех-четырех собраниях за вечер. Одно приглашение, которое я получила от рабочего движения Турина по возвращении из Лондона, я с радостью приняла. Слушателями были в основном рабочие современных фабрик этого региона с хорошо организованными условиями труда, которые представляли собой самую передовую и дисциплинированную часть итальянского рабочего движения. Приветствия этому собранию приходили телеграфом от рабочих организаций по всей стране, а также от многих известных либералов и представителей революционной интеллигенции: писателей, ученых, преподавателей университетов.

К тому времени, когда я вместе с ответственным комитетом прибыла в палату труда, где должно было проводиться собрание, мы обнаружили, что попасть внутрь невозможно. Зал был уже переполнен, и тысячи людей стояли снаружи. Наконец, нам удалось попасть в здание через черный ход, но на протяжении всей встречи трамваи вынуждены были прекратить движение, потому что они не могли проехать по улицам. Собрание закончилось, приняв резолюции солидарности и сочувствия, бесконечными аплодисментами героям революции и жертвам еврейских погромов.

Из зала, где проводилась эта лекция, я бросилась к себе в гостиницу, так как должна была рано утром уезжать в Лозанну. В гостинице я обнаружила записку от профессора Чезаре Ломброзо с извинениями, что не смог прийти на эту встречу, и просьбой навестить его в этот вечер. «Вы окажете мне большую честь, – писал он. – Я не очень хорошо себя чувствую, чтобы прийти к вам».

Я была глубоко тронута этим приглашением известного ученого, которому мое поколение было очень многим обязано, и поспешила к нему домой. Он сам открыл дверь и провел меня в комнату, в которой собрались писатели и ученые, а также члены его семьи, так как это был его jour fixe. Среди тех, с кем я познакомилась там, были зять Ломброзо Гульельмо Ферреро и его дочери, обе писательницы. Разговор уже сосредоточился на русском царизме, перспективе для революционных партий, и все собравшиеся немедленно обратились ко мне с вопросами по этим темам. Ситуация была похожа на другие такие же, с которыми мне суждено было столкнуться много лет спустя, когда речь заходила об Италии и Германии.

Обсуждение превратилось почти в монолог. Всякий раз, когда другие гости начинали говорить по теме, Ломброзо прерывал их и предлагал позволить мне продолжать. Во время этого визита у меня была возможность заново осознать тот социалистический дух, который преобладал среди итальянской интеллигенции в то время. Я вспомнила о том, что прочла результаты «референдума», проведенного радикальным журналом среди самых известных писателей, художников, ученых и учителей незадолго до этого. Большинство из них заявляли о своей вере в социализм как о единственной надежде человечества на будущее. Ни в одной другой стране Европы, за исключением, вероятно, России, не было столько выдающихся личностей из мира искусства и науки, которые были членами социалистического движения или сочувствовали ему. Помимо Ломброзо и Ферреро, там были эмбриолог Чьяруджи, физик Кателли, первооткрыватель возбудителя желтой лихорадки Санарелли, самый широко читаемый итальянский романист де Амичис, поэты Граф, Геррини, Пасколи.

Я невольно сравнивала атмосферу здесь, в доме Ломброзо, с немецкой академической обстановкой. Какой всемирно известный немецкий ученый пригласил бы социалистку, агитатора, на свой jour fixe, и стало бы какое-нибудь собрание немецких ученых проводить весь вечер за обсуждением проблем революции и рабочего движения? Конечно, эта разница существовала только в мире ученых и интеллигенции.

На следующий вечер я выступала в Лозанне, где итальянские каменщики объявили забастовку. Я должна была говорить тогда по-французски, чтобы вызвать поддержку у швейцарского населения, говорившего по-французски, и объяснить им причины забастовки. На следующий день я должна была выступать на итальянском языке, чтобы подбодрить бастующих и их семьи. Секретные агенты были особенно активны в Швейцарии в это время, а сами швейцарские власти были даже еще больше раздражены в отношении русских и итальянских агитаторов на своей территории. Когда я вышла из гостиницы, чтобы идти на митинг, меня позвал швейцар. Я забыла зарегистрироваться. Служащий французского профсоюза, который меня сопровождал, сразу же предупредил меня, чтобы я в этот свой визит принимала исключительные меры предосторожности, опасаясь властей.

Это было то время, когда король Италии был приглашен правительством Швейцарии на открытие знаменитого Симплтонского туннеля между этими двумя странами. Всю работу проделали итальянские иммигранты, причем многие из них погибли: некоторых разорвало на куски динамитом, кто-то погиб от удушья, а другие умерли от истощения. В своей речи в тот вечер я заявила, что «демократическое» правительство Швейцарии должно по этому случаю воздать почести истинным строителям туннеля, итальянским рабочим, а не итальянскому королю. Вместо этого с этими итальянскими рабочими швейцарцы обошлись как с людьми второго сорта: они толпились в специальных залах ожидания и поездах на железнодорожных станциях почти точно так же, как на американском Юге изолировали рабочих-негров.

Когда митинг закончился, члены профсоюза предупредили, что меня, вероятно, захотят арестовать, и один из них предложил, чтобы я провела ночь в его доме, а не в гостинице. Я отказалась, но мы прошли всего несколько кварталов, как нас остановили.

«Вы мадам Балабанова?» – спросил меня господин респектабельного вида в штатском. Когда я призналась, что это так, он продолжил: «Пройдите, пожалуйста, со мной в полицейский участок. Вы арестованы».

В полицейском участке меня измерили, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали и, к моему изумлению, обвинили в том, что я зарегистрировалась под фальшивым именем. Не сумев расшифровать мою торопливо сделанную подпись, полицейские предъявили это дополнительное обвинение, но мое имя было уже напечатано на тысячах листовок и плакатов, которые за последние несколько дней использовались для оповещения о митинге, что сделало это обвинение смешным.

«Вы высылаетесь из кантона Во и должны уехать немедленно, – оповестил меня судья. – Вас будут сопровождать до границы кантона».

Это меня больше позабавило, чем вызвало негодование. Еще утром того дня я получила приглашение от одного русского друга в Берне посетить вечеринку, которую устраивали русские эмигранты и студенты и на которую я очень хотела попасть, так как мне приходилось отказываться от многих подобных приглашений, потому что все мои вечера были посвящены главным образом политической деятельности. Но на следующий вечер – спасибо швейцарским властям – я получила возможность повеселиться на вечеринке в Берне.

Глава 7

Последний конгресс Первого интернационала, организованный Марксом и Энгельсом, проходил в небольшом кафе в Гааге в 1872 году. Когда шестой конгресс Второго интернационала собрался в 1907 году, он проходил в самом большом зале Штутгарта. На нем присутствовала одна тысяча делегатов, а пятидесятитысячная толпа образовала демонстрацию, с которой конгресс и начался. Немецкий город был выбран как вызов германским автократам и как демонстрация нашей силы. В довоенный период социалистические силы неуклонно росли год от года, и в 1907 году, когда женщины и большая часть рабочих были еще лишены избирательного права, партии, присоединившиеся к интернационалу, располагали почти десятью миллионами голосов. Даже Япония и Индия были представлены в Штутгарте. Большинство делегатов старшего поколения уже узнали тюрьму и ссылку. Сто из них были членами парламентов. Один делегат представлял миллион рабочих.

Я приехала на съезд скорее в качестве наблюдателя, а не делегата, но языковые трудности, возникавшие во время дебатов и дискуссий, особенно в комитетах и подкомитетах, вскоре заставили меня выступать в роли переводчика. Очередным заседаниям предшествовало собрание женщин из разных стран с целью рассмотреть вопросы, которые представляли особый интерес для работниц, и по просьбе Клары Цеткин я переводила все дискуссии на этом собрании. Здесь самый жаркий спор возник между австрийскими социалистами и социалистами других стран по вопросу об избирательном праве для женщин. В клерикальной Австрии, где рабочие-мужчины все еще боролись за прямое и тайное голосование, они боялись нанести вред своему делу, начав борьбу за всеобщее избирательное право. Они предложили компромисс: отложить эту борьбу, пока не добьются победы в борьбе за право голоса для мужчин. Эту позицию, которую одобрили австрийские женщины, решительно раскритиковала Клара Цеткин и большинство делегатов.

Из пяти главных вопросов, которые были рассмотрены на самом съезде, вопрос о войне и милитаризме был самым важным и дал толчок самым ярким и горячим спорам, в которых участвовали все звезды движения: Бебель, Виктор Адлер, Жорес, Гед, молодой Либкнехт, Вольмар, Вэллен, Эрве. Уже казалось, что колониальное соперничество в Африке несет в себе угрозу еще одной войны. Все делегаты были горячими противниками всякого роста вооружений, но спор вращался вокруг способов предотвращения или прекращения международных конфликтов. Вожди французского движения, хоть и демонстрировали широкие различия в подходе и темпераменте, настаивали на том, что резолюция о войне должна выдвигать конкретные предложения и способы погашения конфликта: всеобщая забастовка, военная забастовка или, по мнению Эрве, всеобщее восстание. Бебель и Виктор Адлер, которые представляли подавляющее большинство немецких и австрийских социал-демократов, были против включения таких специфических рекомендаций на основании того, что они дадут правительствам оружие, при помощи которого можно запретить или пресечь деятельность социалистических партий и их прессу.

«Мы, немцы, не любим пустые угрозы, – сказал Виктор Адлер, – но мы готовы не только обещать, но и действовать».

Отношение Бебеля к всеобщей забастовке было уже хорошо известно. Он считал ее прелюдией или аккомпанементом революции как таковой, и ее следовало использовать только тогда, когда в массах царит революционное умонастроение, а не просто состояние неудовлетворенности. «Такие забастовки не организуются искусственно союзами рабочих, – сказал он. – Их провоцируют события». В партии Германии против позиции Бебеля выступали Люксембург, Меринг и молодой Либкнехт – от левого крыла и Вольмар – от правого.

Столкновение двух основных точек зрения на этот вопрос завершилось резкой критикой со стороны Густава Эрве в адрес всех своих оппонентов. В то время Эрве был самым непримиримым антинационалистом и антипатриотом в Европе. Когда же в 1914 году разразилась война, подобно многим людям со схожим темпераментом, он стал ярым националистом. Поверхностность и мстительный тон его речи в Штутгарте встретили всеобщее неодобрение.

Дискуссия по поводу резолюции о войне длилась на съезде и в его комитетах почти пять дней. Несмотря на усилия Вандервельде, специалиста по поиску решений, достичь компромисса не удавалось. Наконец подкомитет, в который входили Ленин, Роза Люксембург и Мартов, составил проект поправки, которая была включена в резолюцию Бебеля. Она гласила: «Если существует угроза начала войны, долг рабочего класса и его представителей приложить все усилия для ее предотвращения. Если война начнется, несмотря на эти усилия, то долг рабочих и их представителей вмешаться с целью скорейшего прекращения войны и воспользоваться экономическим и политическим кризисом, чтобы ускорить трансформацию капиталистического общества в социалистическое».

Эта резолюция, которую вновь утвердили два последующих съезда, не исключала такие меры, которые защищали французы, но и не давала никакого повода для действий со стороны немецких властей.

И хотя резолюция о войне была принята единогласно и с огромным воодушевлением, ростки внутреннего фракционизма уже присутствовали. Ленин, который был одним из шестидесяти русских делегатов на съезде, не участвовал ни в каких открытых дискуссиях, но он оказывал косвенное влияние на работу некоторых подкомитетов съезда, давая советы наиболее активным делегатам, таким как Люксембург и Либкнехт. Именно здесь он предпринял попытку сформировать крайне левое крыло интернационала, состоявшее из тех делегатов, которым Второй интернационал казался недостаточно революционным. Но хотя Люксембург, Либкнехт и некоторые голландские делегаты встречались с ним и обменивались мнениями, никакая организованная группа образована не была.

Несмотря на то что правительство Германии сочло разумным отнестись к съезду терпимо, в самой либеральной провинции гогенцоллерновской Германии произошел инцидент, который показал, что власти пристально следят за ним. Во время дискуссий Гарри Квелч из Англии, говоря о дипломатах, которые собрались в Гааге, чтобы «остановить войну», назвал это собрание «ужином воров». Через час после того, как его речь была напечатана в местных газетах, он получил распоряжение немедленно покинуть Германию. Невзирая на наши протесты, он был вынужден уехать после импровизированного ужина, данного в его честь. На протяжении оставшихся заседаний на его стуле лежали цветы.

В Штутгарте я впервые услышала Жана Жореса, человека, который боролся бок о бок с Клемансо в деле Дрейфуса, а позднее сокрушил Тигра в одном из самых важных споров, которые когда-либо происходили во французском парламенте. Когда в Париже стало известно, что Жорес будет выступать в палате депутатов, тысячи французов делали усилия пробиться на галереи. И тем не менее ни с чем не сравнимая сила этого человека не ограничивалась всего лишь его ораторским талантом. Жорес был таким же искусным и блестящим тактиком парламентской борьбы, каким был оратором. Он обладал непревзойденным даром солидаризироваться с настроением и характером своих слушателей, будь то массовая демонстрация, законодательное собрание или съезд социалистов. Он всегда был на высоте. Его влияние было велико, и его боялись реакционные круги. Но как личность он был самым доброжелательным и сердечным из людей.

Позднее я поняла, что в Штутгарте Жорес отличался от других ораторов пророческим характером своего понимания ситуаций. Казалось, он предвидит даже политические ситуации, которые разовьются в будущем, и в пламенной речи, в которой, казалось, участвует все его тело, он пытался донести до своих слушателей и до стоящих на улице рабочих всю серьезность этих событий. Отношение большинства из нас к растущей угрозе войны было абстрактным, похожим на отношение современных радикалов, у которых не было опыта отношений с фашизмом. Отношение Жореса было не абстрактным, а потому его речи, перечитанные позднее, воспринимались как пророчества.

На полюсе, противоположном Жоресу по темпераменту, подходам и внешнему виду, находился Жюль Гед, ученый, интеллектуал, француз-марксист. Несмотря на то что он был членом палаты депутатов, Геда гораздо больше интересовала теоретическая, нежели практическая политика, и в этой области он считался самым бескомпромиссным и приверженным доктрине марксистом. Он выступил против идеи всеобщей забастовки как средства борьбы против войны по следующей причине: всеобщая забастовка будет эффективной в тех развитых странах, где рабочие организованы лучше всего, у них больше развито классовое самосознание и они имеют самые высокие заработки. В период войны всеобщая забастовка оставит эти страны и рабочие движения на милость тех стран, в которых рабочее движение слабо, а забастовка неэффективна.

Когда мы слушали это суровое предупреждение из уст самого ортодоксального из марксистов, мы не могли и подумать, что менее чем через десять лет он станет членом военного кабинета Франции.

Август Бебель был, несомненно, выдающейся фигурой в Штутгарте, как и на всех съездах интернационала до самой своей смерти. Вместе с Вильгельмом Либкнехтом он создал Социал-демократическую партию Германии и со времени смерти Либкнехта оставался ее бесспорным лидером. В 1907 году он был одной из самых влиятельных фигур в Европе. Немецкий историк Теодор Моммзен однажды сказал: «Все в Германии знают, что такими мозгами, как у Бебеля, можно наделить дюжину дворян к востоку от Эльбы, и они станут блистать среди равных себе». Но когда этого немецкого шорника впервые избрали в рейхстаг, политические противники осмеивали его за его грубую речь и случающиеся время от времени грамматические ошибки. Однако его блестящие споры с Бисмарком изменили их настрой. Вскоре Бебеля признали самым искусным оратором и парламентарием в Германии. Его книга «Женщина и социализм», написанная во время тюремного заключения, полученного за то, что он проголосовал против военных кредитов во время Франко-прусской войны, стала источником вдохновения для миллионов работающих женщин.

Ни один человек в довоенном революционном и рабочем движении никогда не достигал такого авторитета, как Бебель, и никто не был так любим рабочими во всем мире. Но в этом почете, оказываемом Бебелю, не было той истеричной и раболепной ноты, которая свойственна культу послевоенных «любимых вождей». Это поклонение было результатом глубокой любви, восхищения и товарищеского отношения, и ни разу его объект не потерял своей простоты и присущей ему скромности.

Помню один случай, который произошел в мои первые, еще неопределенные годы в международном движении. Мне довелось ехать на заседание Исполнительного комитета Социалистического интернационала в одном поезде с Бебелем и Паулем Зингером, казначеем немецкой партии и бывшим капиталистом, который отказался от своего бизнеса в пользу работы на социализм. Будучи членами рейхстага, они ехали бесплатно первым классом, но, когда они обнаружили, что я еду в вагоне второго класса, они настояли на том, чтобы присоединиться ко мне, а затем пригласили меня на обед. Оба извинялись за то, что ехали с большим комфортом, чем я. Когда мы выходили из вагона-ресторана, Бебель извинился и сказал, что присоединится к нам через пару минут. Когда он возвратился, он сиял от радости.

– Социализм проникает всюду, – сказал он. – Пока мы обедали, официант намекнул, что хотел бы поговорить со мной. Когда мы остались с ним вдвоем, он сказал мне, что только что вступил в наше движение.

Этот человек, который на протяжении полувека вел борьбу в интересах трудового народа и который был самым успешным и известным деятелем международного движения, радовался, обнаружив еще одного новообращенного в вагоне-ресторане. Когда поезд остановился, он сошел с него весело и беспечно, как юноша.

Позднее, в Иене в 1911 году, когда ситуация в Марокко угрожала ускорить франко-германский конфликт, я слышала, как Бебель анализировал эту ситуацию, а затем излагал своим последователям смысл штутгартской резолюции. Он говорил, словно отец со своими детьми. «Дети, дети! – взывал он. – Вы не знаете, что на самом деле означает война!»

Одной из самых богатых и разносторонних личностей в интернационале был Виктор Адлер, вождь австрийской партии. Спектр его интересов и знаний был, вероятно, самым широким по сравнению с любым другим человеком в движении. Его личность восхищала даже тех, кто не был согласен – как я – с его тактической позицией. Адлер был успешным врачом до того, как решил посвятить всю свою жизнь рабочему движению, и с тех пор он практически создал социалистическую партию Австрии и новую школу рабочей журналистики. Его любовь к музыке и критическое понимание драмы были хорошо известны его соратникам. Временами он ускользал с заседания, которое ему казалось маловажным, чтобы «успеть на встречу» с Девятой симфонией Бетховена. В его гостиной висел прекрасный портрет Элеоноры Дузе, уникального интерпретатора человеческих печалей.

В Штутгарте как никогда сильное впечатление на меня произвело различие между вождями европейских и английских социалистов. Многие из нас подходили к проблемам движения с теоретической и интеллектуальной точки зрения. Но английские лидеры, символом которых был горняк Харди, были по большей части сами рабочими, ведущими активную работу в своих собственных рабочих союзах; они были неизменно практичны и нетерпимы к обобщениям. Когда выступал Харди, сразу же чувствовалось, что это человек, прямо выражающий чаяния и стремления огромных масс эксплуатируемых людей, что он говорит, опираясь на свой и их жизненный опыт. Он нечасто выступал на международных съездах, но, когда это случалось, его искренность и практичный ум, окрашенные глубоким нравственным чувством, производили сильнейшее впечатление.

Съезд подчеркнул необходимость создания международного молодежного движения с целью объединить социалистические и рабочие молодежные организации в разных странах, особенно для борьбы с милитаризмом. Во время заседаний Карл Либкнехт, который уже сидел в тюрьме за антивоенную деятельность, подошел ко мне и сказал: «Я начерно составил проект молодежного интернационала. Вы не поможете придать ему законченный вид?»

Когда съезд объявил перерыв в работе, около двадцати из нас остались и встретились в небольшом зале, чтобы взяться за этот проект. Помимо меня и Либкнехта здесь были Генриетта Роланд-Хольст из Голландии, Даннеберг из Вены и Генри де Манн из Бельгии. В то время де Манн был талантливым молодым левым радикалом и пламенным антимилитаристом. Работая вместе с ним в качестве переводчиков на различных международных форумах, мы стали очень хорошими друзьями. Когда разразилась Первая мировая война, его антимилитаризм, как и у многих других людей, видоизменился, и сейчас он является членом правительства Бельгии. Карьера Либкнехта шла совершенно в противоположном направлении. Карл уже был самым популярным из молодых немецких социалистов и вождем левого крыла партии. От сына Вильгельма Либкнехта можно было бы ожидать блестящего ума, но не всегда дети великих революционеров следуют в политике по стопам своих отцов. Своим страстным, беспокойным и бурным характером Карл был похож на отца. Даже в то сравнительно спокойное время казалось, что этому человеку не суждено «умереть в своей постели». Он не только выполнял любую работу и брал на себя любые обязанности, какие от него требовались, но казалось, он постоянно ищет себе новой работы и деятельности.

На съездах, между и после заседаний, мы обычно много времени проводили вместе в кафе, где немцы с наслаждением пили свой кофе или пиво, читая бесконечно разнообразные газеты. Карманы Карла всегда лопались от всяких газет. Когда мы работали вместе и разговаривали тогда в Штутгарте о войне и революции, у наших слов не было какого-то конкретного приложения. Мне не могло и присниться, что весть об ужасной смерти Карла двенадцать лет спустя настигнет меня в первой республике рабочих.

К 1912 году война с Триполитанией и Балканские войны сделали конфликт между империалистическими государствами реальностью, а угрозу мировой войны неотвратимой. Проведение съезда интернационала в Базеле в тот год имело своей целью продемонстрировать противодействие этой угрозе и подготовку к конкретным действиям на случай распространения балканского конфликта. Здесь Жорес вставил в штутгартскую резолюцию ссылки на революционные восстания, которые последовали за Франко-прусской и Русско-японской войнами. Повестка дня содержала только один пункт – война и международный социализм. Напряжение было очень высоким, когда мы предвидели катастрофу и задавали себе вопрос, сможет или нет авангард рабочего класса в странах, вовлеченных в конфликт, справиться с этой ситуацией и последуют ли массы за нашими лозунгами. Бебель был прав, когда сказал нам, что мы, молодое поколение того времени, знаем так мало о том, что такое война.

Кульминацией съезда было открытое собрание, которое проводилось в соборе Базеля. Это не было политическое собрание. Это была большая народная демонстрация, в которой приняло участие почти все население города. Большинство людей не смогли попасть внутрь собора, так что некоторым нашим ораторам приходилось обращаться к огромной аудитории, собравшейся снаружи. Тот факт, что мы смогли провести этот митинг в соборе, указывал на нашу силу и настроения в народе в то время. Когда Бебель и Жорес, представлявшие французских и немецких рабочих, появились перед той огромной аудиторией, казалось, они официально извещают свои правительства и весь мир, что никогда не допустят войны между этими двумя государствами.

От итальянской партии на съезд были делегированы мы с Агнини, который был одним из старейших членов партии. И когда Агнини стал выступать против войны от имени Социалистической партии Италии – а это уже было продемонстрировано во время авантюры с Триполитанией, – его речь была встречена бурными аплодисментами даже еще до того, как я ее перевела. После того как я перевела ее по очереди на французский, немецкий и английский языки, все слушатели, включая представителей прессы и гостей, встали со своих мест и зааплодировали. И только когда Бебель вышел вперед и обнял меня, я поняла, что эти аплодисменты предназначались мне.

«Товарищ Балабанова, – сказал он, – слушая вас, я чувствовал, что слышу и вижу живое воплощение интернационала».

В то время в Америке жизни двух итальянских синдикалистов, Этторе и Джованнитти, которые возглавляли забастовку в Лоренсе, угрожала опасность. Будучи членом Исполнительного комитета, представляющим Италию, я подала на рассмотрение резолюцию с протестом против того, как ведется их дело. Она призывала организации рабочего класса всего мира отозваться на этот протест. Резолюция, подписанная самыми известными делегатами базельского съезда, была отправлена телеграфом в США. Я помню те чувства и те опасения, с которыми мы ожидали исхода суда. Когда, наконец, пришло сообщение, что эти двое освобождены, мы сильно радовались. Кто бы поверил в то время, что трагедия Сакко и Ванцетти будет возможна?

Бебель умер на следующий год. Эту весть привез мне в Милан Муссолини. Он казался почти таким же расстроенным, как и я, из-за этой невосполнимой утраты. Спустя годы этот человек, который в те дни написал такую трогательную статью в память о нем в «Аванти», будет подвергать преследованиям и унижениям тысячи учеников Бебеля в Италии.

Меня как представителя итальянской партии послали на похороны Бебеля, и я немедленно выехала из Милана в Цюрих. Приехав туда рано утром, я поспешила в цветочный магазин, чтобы купить букет красных роз, которые так любил Бебель. Какой-то молодой человек и я были единственными покупателями, и он тоже покупал красные розы.

Когда он вышел из магазина, продавец спросил меня: «Вы знаете, кто это был? Это внук Августа Бебеля».

После смерти своей любимой жены Бебель щедро дарил всю свою нежность и любовь этому молодому человеку, ребенку его единственной дочери, муж которой, врач по профессии, умер во имя науки в результате медицинского эксперимента.

Когда я приехала в Народный дом, где тело Бебеля было выставлено для прощания, двери в зал еще не были открыты для публики, но Оскар Кон, один из самых щедрых и благородных людей, которых я когда-либо встречала, – сейчас он уже умер в эмиграции – позволил мне войти. Мои цветы были первыми положены к гробу, но три дня спустя, когда проходили похороны, к ним добавились тысячи венков и огромных букетов красных цветов. Когда я стояла рядом с его телом, мое ощущение того, что Бебель заслужил свое право на покой, было сильнее, чем мое личное горе. Я словно предвидела трагедию, которая скоро должна была постичь наше движение и человечество вообще, и чувствовала облегчение оттого, что он будет избавлен от знания об этой трагедии.

Тысячи рабочих, школьников, социалистов из разных стран прошли мимо его гроба в те три дня. Им едва хватало времени, чтобы положить свои цветы и взглянуть на него, потому что сзади шли другие тысячи. Среди них были старики и старушки в поношенном платье; старики держали в руках свои смятые шляпы, а женщины вытирали глаза уголками передников. Я слышала, как одна женщина повторяла своим детям: «Посмотрите на него в последний раз. Он был нашим отцом, теперь мы сироты».

Глава 8

История итальянского рабочего движения за десять лет, предшествовавших Первой мировой войне, представляла собой почти непрерывную яростную борьбу: забастовки, демонстрации, столкновения с полицией в городах, с помещиками и местными властями – в аграрных районах. В последнем случае социалисты и анархисты – хоть они и были непримиримыми противниками при обычных обстоятельствах – выступали единым фронтом против партии республиканцев, состоявшей в основном из мелких землевладельцев и торговцев.

Эта борьба была особенно неистовой в Романье, этой самой революционной провинции, где практически каждый, за исключением духовенства и представителей правящих классов, был или социалистом, или анархистом, или республиканцем.

В 1910 году, после своего возвращения в Романью, Муссолини стал редактором еженедельной партийной газеты в Форли Lotta di Classe[5]. Это была одна из многочисленных еженедельных газет социалистической партии, издававшихся в Италии, и ни газета, ни ее редактор не привлекали к себе большого внимания за пределами Романьи на протяжении года или двух. Эта газета была отражением неразберихи и неистовства в собственном характере Муссолини и колебалась между поверхностной разновидностью марксизма и крайним анархистским подходом. Редактор то распекал «реформистов» своей собственной партии за робость и выражал самые антипарламентские настроения, то нападал на синдикалистов. Когда в 1910 году в Буэнос-Айресе произошел знаменитый взрыв в Театре Колумба, Муссолини, как это было для него характерно, стал защищать этот террористический акт, хотя сами анархисты отказались взять на себя ответственность за него.

«У Тьера никогда не было жалости к сторонникам коммуны, – писал он в Lotta di Classe, – и все же жертвы в Театре Колумба привели социалистов в волнение. Эта односторонняя чувствительность социалистов показывает, до какой степени христианство еще живо в их душах. Именно христианство дало нам эту болезненную, истерическую женскую жалость».

После убийства в России Столыпина он написал: «Пролетарская Россия торжествует и ожидает того дня, когда динамит сотрет в порошок кости Маленького Отца, чьи руки красны от крови».

Его несколько раз арестовывали на непродолжительное время после его возвращения в Форли, и, когда началась война с Триполитанией, он был приговорен к пяти месяцам тюремного заключения за свое участие в антивоенном мятеже. На этот раз он бросился в яростную атаку на бывшего социалиста, впоследствии националиста Моничелли, что представляет особенный интерес в свете последующих действий самого Муссолини, а потом и попыток его фашистских защитников создать впечатление, будто Муссолини был «патриотом в отношении войны с Триполитанией».

«Такие гуттаперчевые спины, как у него, – писал он про Моничелли, – не сопротивляются ударам социалистического кризиса. Берега Рубикона кишат людьми, которые хотят продать себя. Герольды, дуйте в ваши трубы! Идет уплата долгов в конце сезона – совесть и все члены гибки».

В конце одного из самых бурных периодов внутренней борьбы в Романье я получила следующее сообщение от Муссолини: «Дорогая, вы нужны нам здесь. Нам нужно организовать митинг, который должен иметь огромный успех и широкие отклики. Он должен быть бомбой, которая потрясет все население и вдохновит их на первомайскую демонстрацию. Только вы сможете внушить такой энтузиазм. Вы должны приехать. Пожалуйста, не отказывайтесь».

Ситуация в Романье к этому времени привлекла к себе внимание всей Италии. Между социалистическими профсоюзами и сельскохозяйственными кооперативами, поддерживаемыми анархистами, с одной стороны, и властями, имеющими поддержку республиканцев, с другой стороны, ежедневно происходили столкновения. А ввиду горячего темперамента романьольцев вообще можно было ожидать любого эксцесса.

Первое мая праздновалось в Италии самым широким и впечатляющим образом. Крестьяне и рабочие, даже «белые воротнички» и специалисты рассматривали Первое мая как свой собственный особый праздник. Из-за влияния социалистов даже на неорганизованные массы празднование было единодушным, а в городах, управляемых социалистами, школы и муниципальные учреждения были закрыты. Это был день весны в сердцах и умах людей, как и в природе. Рабочие шли, демонстрируя свою силу и солидарность, а на последовавших митингах они также подвели итог своих достижений и недостатков, оценили путь, который они прошли к своей цели, и поставили задачи, которые осталось выполнить.

Так как Международный день труда праздновался даже в самых маленьких городках и деревнях, выступающие партийцы были нарасхват. Местные организации начали еще в начале весны приглашать тех ораторов, которых они считали самыми лучшими или любимыми, так что наиболее талантливые партийные лидеры всегда получали в десять раз больше приглашений, чем они могли принять. Я очень не любила отказываться от этих приглашений, и, чтобы упростить дело, я обычно старалась выбрать местность, в которой города были расположены достаточно близко друг от друга, что давало мне возможность выступать с речами четыре или пять раз в течение дня. Такова была ситуация, когда я получила приглашение Муссолини приехать в Романью. Я приняла его приглашение на том условии, что я выступлю 30 апреля и уеду в тот же день, чтобы успеть на другую встречу Первомая в отдаленной провинции.

На небольшой станции приблизительно за полчаса до моего приезда в Форли в мое купе вошли Муссолини и еще один человек. После того как мы обменялись приветствиями, Муссолини заговорил о лекции, которую он прочел накануне вечером.

– Как она прошла? – поинтересовалась я. – Люди слушали с интересом?

Муссолини засмеялся и предоставил своему спутнику отвечать на мой вопрос.

– Ну, он говорил полтора часа, – сказал тот, – и так быстро, что в течение первого получаса я едва мог следить за его мыслью; вторые полчаса были слишком трудными для понимания, а в конце мне пришлось таращить глаза, чтобы не заснуть.

Муссолини так хохотал, что все его тело содрогалось и тряслось.

Это был его приемчик, с которым я была уже знакома. Пусть люди смеются над ним, пусть считают его ненормальным – ему это было все равно, лишь бы они заметили его и сочли оригиналом.

На протяжении оставшейся части поездки он постоянно возвращался к серьезному положению в Форли, потому что враждебные действия и частые беспорядки между социалистами и республиканцами вызвали вмешательство властей. Это означало возможный арест лидеров и организаторов с целью недопущения первомайской демонстрации.

– Может быть, нам придется отменить ваше выступление, – сказал он.

– Не думаю, что нам следует нарушать обещание, которое мы дали людям, когда объявляли о митинге, – ответила я.

В Форли опасения Муссолини усилились. Он попытался повлиять на меня через других социалистов, чтобы отменить митинг, но я отказалась пойти на это.

Когда настало время для моего выступления, мы направились на большую площадь. Она была заполнена тысячами крестьян и рабочих с женами и детьми. Многие из них проехали много миль, чтобы услышать мою речь и принять участие в демонстрации, запланированной на завтра. Республиканцы собрались неподалеку. На самом деле, практически все люди в Форли были мобилизованы своими политическими партиями. Огромную толпу привлекла на митинг не только возможность услышать речь о Парижской коммуне, но люди пришли еще и потому, что очень высока была вероятность волнений, а те, чьи симпатии были на нашей стороне, хотели быть под рукой, чтобы выполнить, если будет необходимо, свой долг. Обстановка была напряженной и чрезвычайно опасной.

Республиканцы, со своей стороны, казалось, сильно хотели спровоцировать беспорядки. Они кричали и пытались множеством способов сорвать митинг. Я едва начала говорить, когда ко мне кинулся Муссолини и зашептал мне в ухо, что мы немедленно должны уходить. Какой-то республиканец убил социалиста на соседней улице. Дальнейшее кровопролитие казалось неизбежным.

Я знала, что, если я прерву свою речь в такой момент, это будет означать панику и кровопролитие, поэтому я стала прилагать еще больше усилий завоевать внимание своей аудитории, и мне это удалось.

Когда митинг закончился, полицейские власти, опасаясь покушения на нашу жизнь, предоставили нам с Муссолини машину, чтобы мы могли уехать. Два карабинера должны были ехать вместе с нами, а четверо других – сопровождать нас на другой машине. Возбуждение Муссолини перешло все границы. Он все не мог решить, в какую машину нам следует сесть, чтобы благополучно уехать. Первую или вторую машину с большей вероятностью изберут целью для взрыва?

Информация, полученная полицией, была верной: существовал заговор с целью нашего убийства. Пуля попала в одного из карабинеров, который ехал в первой машине. Муссолини, сидевший рядом со мной во второй машине, съежился на своем сиденье, дрожа и чертыхаясь. Еще долго после того, как мы отъехали от толпы на большое расстояние, он все трясся.

– Что-то мне не хочется ехать сейчас домой, – сказал он. – Эти проклятые «желтые» (республиканцы) точно меня поджидают. Лучше я поеду с вами на вокзал. Там будет так много полиции, что они не осмелятся напасть на меня.

Когда мы подъезжали к станции, он начал умолять меня не уезжать.

– Волнения, и очень серьезные волнения, будут неизбежно, – скулил он. – Прошу вас, не уезжайте. Кто знает, что может случиться завтра? Я не могу один нести ответственность.

Когда мы были уже на вокзале, велосипедист привез весть о том, что местные власти получили распоряжение правительства запретить демонстрацию, намеченную на следующий день. Муссолини немедленно затих.

Позже я поняла, что его настойчивые призывы, чтобы я приехала первым делом в Форли и осталась там, были уловкой. Конфликт между двумя политическими группировками приобрел столь критический характер, а речи Муссолини спровоцировали столько ненависти, что столкновение казалось неизбежным, и он хотел уклониться от ответственности за то, что могло случиться. В случае кровопролития вину возложили бы на мое выступление. Если бы партия стала критиковать позицию руководства в этой местности, то Муссолини легко было бы спихнуть вину на мои плечи.

Когда в 1911 году началась война с Триполитанией, в Италии высоко поднялась волна антимилитаризма, поощряемая социалистами. Партия была официально против войны, ее представители в парламенте и менее значимых законодательных органах выступали против нее, антивоенные митинги проводились по всей стране, и «Аванти» проводила активную кампанию против империализма вообще и этой программы колониального захвата в частности.

Однако некоторые лидеры социалистической партии, такие как Биссолати, Бономи и Кабрини, которые принадлежали к реформистскому крылу партии, заняли позицию, состоявшую в том, что так как социализм возможен только в индустриально развитых странах, то империалистическая экспансия, направленная на отсталые страны, несет с собой ростки более зрелого капитализма и таким образом ускоряет развитие социализма. Такие рассуждения привели к уменьшению их сопротивления войне. Но рядовые члены партии были в подавляющем большинстве против войны, и в наиболее революционно настроенных центрах проходили бурные демонстрации, такие как в Форли, где демонстранты разобрали железнодорожные шпалы, чтобы помешать передвижению войск. Но политику физического саботажа и насилия Муссолини отстаивал практически один, и после событий в Форли его на пять месяцев посадили в тюрьму. Он также призывал женщин ложиться на железнодорожные пути, чтобы мешать поездам, везущим войска для боевых действий в Африке.

Вскоре после разногласий по вопросу о войне возникла другая ситуация, которая вызвала еще большее возмущение среди членов партии, в частности в адрес Биссолати и Кабрини. После покушения на короля и королеву в марте 1912 года оба эти депутата лично поздравили монархов с их счастливым избавлением.

В результате этого растущего недовольства некоторыми депутатами-реформистами в июле 1912 года был созван чрезвычайный съезд партии в Реджио-Эмилии.

Когда съезд собрался, стало очевидным, что левое крыло, к которому принадлежала я и которое было решительно против рискованного предприятия в Триполитании, будет в большинстве. Левое крыло итальянской партии в то время можно было сравнить с «ортодоксальными марксистами» Германии, которые противостояли бернштейновским «ревизионистам». У ревизионистов был такой лозунг: «Движение – это все, цель – ничто». Не противясь реформам и не игнорируя текущие потребности, левое крыло как в Германии, так и Италии делало акцент на социалистической цели.

Мы решили, что на этом съезде внесем на рассмотрение очень краткую резолюцию с требованием исключить из партии Биссолати, Кабрини, Бономи и Подрекка. Принятие этой резолюции, наносящей удар прямо по важной части партийного руководства, означало бы победу левых вообще. Это также возложило бы ответственность за всю партию полностью на нас.

– Кого мы назначим представлять эту резолюцию на рассмотрение? – спросил один из членов нашей фракции на ее закрытом заседании.

– Это не имеет значения, – ответил другой, – она говорит сама за себя, и ее нужно только прочитать. Кто будет читать – не так важно.

– Я предлагаю товарища Баччи, – сказал один делегат.

– О нет, это было бы неразумно, – сказал какой-то товарищ из Романьи. – Баччи будет одним из наших выступающих на дискуссии, где нам нужно имя, производящее впечатление. Почему бы нам не назначить Муссолини?

– Муссолини? – спросил делегат. – Кто это? Почему его?

На самом деле Муссолини был мало известен в то время за пределами его родной Романьи, из которой он приехал как делегат съезда. Его имя только время от времени упоминалось на страницах «Аванти».

– Почему бы и не назначить его? – спросил делегат из Романьи, который первый и выступил с этим предложением. – Мы, романьольцы, боремся против войны более активно, чем другие. И не только на словах, но и на деле! Пусть тот, кто раздул мятеж против войны и был посажен за это в тюрьму, выразит наш протест против депутатов, которые забывают, что они представляют революционное рабочее движение.

– Давайте не будем терять времени даром, – заявил один пожилой делегат. – Какая разница кто? Товарищ предлагает Муссолини. Пусть он выступит, известен он или нет.

На следующий день Муссолини появился на трибуне съезда с листком бумаги, который он нервно тискал в руках, в то время как большинство делегатов смотрели на него с любопытством. Они никогда раньше его не видели.

Предлагая на рассмотрение краткую резолюцию, одобренную огромным большинством делегатов, Муссолини сказал относительно Биссолати и Кабрини: «Почему надо расчувствоваться и рыдать перед королем – просто для короля? К чему эта истерическая чрезмерная чувствительность по отношению к коронованным особам? Да и кто такой король, если не бесполезный гражданин, по определению? Социалисты не могут позволить себе, чтобы их ассоциировали с трауром и молитвами или с монархическими празднествами».

Одобрение нашей резолюции означало, как я уже подчеркивала, победу левого крыла над правым. До этого момента мы были рядовой оппозицией. Теперь мы должны были возглавить партию, самую влиятельную в стране. Вместе с нашей победой к нам пришла большая ответственность. Непросто было объяснить членам нашей партии, а также публике вообще, почему мы исключили из партии четырех ее самых известных членов. Ведь кое-кто из них были ее основателями!

Было нетрудно предвидеть, что буржуазная пресса воспользуется этим расколом, чтобы преувеличить его значение и подчеркнуть огромную ценность людей, которых мы исключили. Она будет стараться исподволь внушать, что наше отношение к ним определялось пустыми личными мотивами. Мы также знали, что какая-то часть рядовых членов партии поддастся на эти «аргументы» и будет думать, что нам следовало бы занимать более примиренческую позицию.

Необходимо было, чтобы кто-то из авторитетных членов нашего крыла, тот, кого никто не заподозрит в том, что он был движим личной затаенной враждой или амбициями, немедленно выступил бы с заявлением. Выбор пал на меня. Я не помню ни одного случая в моей жизни, когда я так остро ощущала бы ответственность, которую я беру на себя. Я знала, кого мы потеряем, и понимала, как трудно растолковывать решения, продиктованные только принципами.

«Только такая партия, как наша, – сказала я в своем выступлении, – которая своими корнями уходит в массовое движение, чье будущее тесно связано с судьбой народа, может исключить из своих рядов таких людей, как эти, с которыми мы собираемся расстаться сегодня и за которыми могут пойти другие сторонники. Это люди, которых другие партии сочтут за честь иметь в своих рядах. Но такова судьба тех, кто вступает в такое движение, как наше. Когда массы осуждают нас, мы должны уйти. Возможно, такая судьба ожидает тех из нас, кто исключает вас сегодня, или, быть может, жизнь будет достаточно милосердна и пощадит нас».

Когда моя речь окончилась, меня поздравляли не только те, от чьего имени я выступала, но и представители побежденного меньшинства тоже. Я думаю, все понимали, как тягостна была для меня эта обязанность. Я и не чувствовала, и не вела себя как победитель.

Я попросила товарищей позволить мне не идти вместе с ними на обед. Я хотела побыть одна. Через несколько минут я ушла и уже направлялась в свою гостиницу, когда улицу перешел Биссолати.

– Вы позволите мне пожать вашу руку? Можно я назову вас еще раз – последний! – словом «товарищ»? – сказал он с печалью в глазах.

– Если вам хочется сделать это после моей речи, пожалуйста, – ответила я с удивлением.

Не более чем через два года после того, как мы исключили Биссолати, мы вынуждены были исключить – по гораздо более серьезным причинам – того, кто зачитывал нашу резолюцию, – Бенито Муссолини.

В обоих случаях Социалистическая партия Италии доказала свою последовательность и соответствие своим идеалам интернационализма.

В завершение съезда мы должны были назначить новый Исполнительный комитет. Было принято, чтобы Исполнительный комитет состоял из делегатов, представляющих каждую провинцию Италии. В этот раз я была избрана впервые, равно как и Муссолини, и другие члены левого крыла. Было трудно выбрать новый персонал для центрального партийного органа «Аванти». Так как редакция «Аванти» была перед этим перенесена в Милан, товарищи, которые жили и работали в других местах, не могли быть выдвинуты кандидатами.

«У меня есть предложение, – сказал Лаццари, наш уважаемый секретарь, на одном из последующих собраний нашего Исполнительного комитета. – Давайте назначим одного из наших молодых товарищей, например Муссолини. Почему всегда выбирают тех, кто постарше? Кроме того, весь Исполнительный комитет отвечает за наш центральный орган печати, и не так важно, кто находится в Милане и считается его редактором».

Эта идея не вызвала нашего неодобрения. Только один член нового Исполнительного комитета возражал. «Меня немного пугает характер Муссолини, – заявил он. – Он слишком эгоцентричен».

Услышав такое возражение, Муссолини, который до этого молчал, раздраженно сказал: «Оставьте меня в покое. У меня нет ни малейшего желания принимать это назначение. Я не справлюсь с этой работой. У меня нет для этого достаточной марксистской подготовки, и я не хочу ответственности».

«Если партия решит, что вы нужны, и если вы настоящий революционер, вы согласитесь», – настаивал Лаццари.

Тогда другие стали побуждать его принять назначение. Муссолини молча раздумывал. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что происходит в его голове. Соблазненный и польщенный таким предложением, он колебался, потому что оно было связано с ответственностью. Вопрос был еще не решен, когда мы сделали перерыв на обед. Мы с Муссолини обедали вместе. Я пыталась склонить его принять предложение Исполнительного комитета, но он, очевидно, уже принял решение и категорически заявил, что и не подумает соглашаться. Однако, когда Исполнительный комитет собрался снова, его первыми словами были: «Ну, я согласен. Но при одном условии: товарищ Балабанова должна войти в штат сотрудников в качестве второго редактора».

Я сразу же поняла мотив, лежавший в основе этого странного поведения. Он не хотел отказываться от чести, которая была ему оказана, и не хотел ответственности. Он знал, что как сотрудник «Аванти» я буду помогать ему, а в действительности буду нести полную ответственность, когда что-то пойдет не так. Но при этом я не буду пытаться нажить личный капитал на наших успехах. Он также знал, что, хотя я и могла бы помогать ему, я не перееду в Милан просто ради него, но, если об этом попросит Исполнительный комитет, я, как дисциплинированный член партии, подчинюсь. Отсюда это его маневрирование.

Первое, о чем меня попросил Муссолини, после того как мы стали редакторами «Аванти», – это написать бывшему редактору Клаудио Тревесу о том, что он больше не является сотрудником редакции, а его пост теперь занимаю я. Меня это возмутило, так как даже если я и считала себя способной заменить Тревеса – но я же не заменяла, – я бы не приняла это назначение, чтобы сместить его. Кроме того, Исполнительный комитет единогласно решил оставить Тревеса, так как он обладал исключительным журналистским талантом.

«Почему вы не возражали против кандидатуры Тревеса, когда мы обсуждали ее на заседании Исполнительного комитета?» – спросила я Муссолини.

И хотя он не ответил, причина его такого нечестного хода была мне ясна. Тревес был одним из самых выдающихся журналистов в Италии, и Муссолини боялся, что вклад Тревеса в работу газеты только подчеркнет его собственные недостатки. Чтобы избежать этого, а также неприятной ситуации, он попытался уговорить меня написать это письмо.

Всякий раз, когда перед Муссолини вставала неприятная ситуация: надо было отвергнуть статью, уволить сотрудника, столкнуться с гневом тех, кому он давал обещания и не выполнил их, он обычно просил меня заменить его. Всякий раз, когда надо было написать спорную статью, он просил меня написать ее. Всякий раз, когда читатели «Аванти» осуждали редакционную статью, он призывал меня защитить ее перед руководством или не приходил на заседание, и мне приходилось делать это.

За всю свою политическую жизнь я никогда не встречала человека, который так постоянно взывал к моему сочувствию, как Муссолини. Он обычно прямо просил меня о помощи, или я начинала каким-то образом ощущать, что он боится ситуации, и разбиралась с нею сама. Я помогала ему, потому что этого требовали интересы партии.

В начале этого периода сотрудничества с Муссолини в Милане он обнаружил, что мы с ним живем на одной и той же улице в нескольких шагах друг от друга. Когда газета уходила в печать, Муссолини часто говорил: «Пожалуйста, подождите меня, товарищ. Пойдемте домой вместе».

Обычно я приходила на работу рано утром, тогда как Муссолини, которому приходилось ждать первого экземпляра газеты каждый вечер, приходил поздно. Поэтому я предпочитала уходить раньше его, но, поняв, что он боится ночью идти пешком домой в одиночку, я обычно баловала его тем, что ждала его, несмотря на усталость в конце длинного дня.

– Чего вы боитесь? – спросила я его однажды поздно вечером, когда мы шли домой по пустынным улицам.

– Боюсь? – повторил он, останавливаясь и глядя вокруг глазами, которые, казалось, были полны ужаса. – Я боюсь деревьев, собак, неба, а также собственной тени. Да, своей собственной тени! – В этом месте он, казалось, взял себя в руки, пожал плечами и сардонически засмеялся. – Я боюсь всего, всех – и себя самого!

Однажды вечером он остановился перед какими-то деревьями и сказал:

– На этих деревьях мы будем вешать реформистов, Турати и Прамполини.

– А где повесят нас, – спросила я, – когда рабочий класс нас осудит?

Муссолини часто растягивал нашу прогулку тем, что останавливался. Не доверяя никому и боясь, что его высказывания впоследствии будут использованы против него, он был односложен со всеми, кроме меня. Все, что у него накопилось за день, он обычно обрушивал на меня по дороге домой. Он делал саркастические выпады и против себя, и против других.

«Вы читали последнюю статью Валера? – бывало, спрашивал он меня, ссылаясь на эксцентричного редактора одной еженедельной газеты. – Он ненормальный». А затем добавлял сардонически: «Держу пари, моя статья на ту же тему будет еще более сумасшедшей». И он делал паузу, чтобы посмотреть, какая будет реакция с моей стороны на его эскападу.

Иногда он говорил мне о своем намерении написать что-нибудь гораздо более «ужасное», от чего волосы встанут дыбом, чем короткие рассказы Эдгара Алана По.

«Когда я впервые прочитал Эдгара По в библиотеках Тренто и Лозанны, – говорил он, – я думал, что тут же сойду с ума, так я испугался. Я никогда не стал бы читать его на ночь. Ужас!» И он опять останавливался, добавляя после паузы: «Я тоже начал писать в такой же манере, но мой сборник рассказов будет называться «Извращение».

«Знаете, – и это заключение он повторял так часто, что оно стало лейтмотивом, – а ведь я ненормальный. В какой сумасшедший дом меня заберут, когда я совсем свихнусь, я не знаю, но я псих». И он саркастически смеялся.

«Ну, конечно, вы сумасшедший, – обычно отвечала я. – Но оставьте в покое Эдгара По, и хватит постоянно болтать о своем безумии. Вы просто хвастаете им. Это что, так интересно?»

Однажды он заговорил о нашем бывшем товарище и коллеге Моничелли, который уже упомянут выше. Когда-то он был сотрудником «Аванти», когда ее редактором был Энрико Ферри, но потом стал националистом и вышел из партии во время войны с Триполитанией. Моничелли не так давно сошел с ума, и Муссолини, который яростнее всех нападал на него за уход из партии, теперь, казалось, был рад, что нашел решение психологической загадки в последовавшем помещении Моничелли в психбольницу. Ссылаясь на это в письме, которое он написал мне, когда я была в Германии, Муссолини вновь обратился к своей знакомой уже теме: он тоже закончит свои дни в сумасшедшем доме, а Моничелли всего лишь опередил его. «Я совершенно с вами согласна, – ответила я ему. – Моничелли всего лишь опередил вас, но я надеюсь, что вы не пойдете по его стопам, а дезертируете из рабочего движения прежде, чем вас поместят в психбольницу.

И помните, – добавила я, – что я буду единственным человеком, который придет навестить вас в психушке. Вы так эгоистичны и эгоцентричны, что у вас в этом мире нет ни одного друга».

Поскольку Муссолини не жил теперь среди крестьян из провинций или неграмотных эмигрантов, он больше, чем когда-либо, сознавал свою незначительность и очень страдал из-за этого. Он стремился добиться известности любого рода. Ему доставляло удовольствие все, что привлекало к нему внимание. Даже пренебрежительные замечания делали его счастливым: ведь это означало, что его заметили как личность.

Когда движение футуристов, возглавляемое Маринетти, уже произвело международный фурор, Муссолини как-то рассказал мне о своем впечатлении:

– Как только Маринетти появился на сцене, чтобы прочесть лекцию, вся публика начала кричать, свистеть и бросать в него гнилые помидоры. Разве это не здорово? Как я ему завидую! Хотел бы я быть на его месте!

Глава 9

Во время демонстрации безработных в Милане полиция убила каменщика. Трагедии, подобные этой, не были редкими в Италии тех дней, но всякий раз, когда это происходило, волна революционного протеста прокатывалась по стране. Однако обстоятельства, сопутствующие именно этому убийству, были исключительными, так что либералы и радикалы были возмущены больше, чем обычно.

Погибший не был революционером, не был даже членом профсоюза. Это был простой молодой человек без какого бы то ни было классового самосознания. К тому же он был глубоко религиозным человеком. Прежде чем уйти из дома в то роковое утро (он просто хотел посмотреть на демонстрацию), он сказал своей жене, чтобы та не забыла налить масла в лампаду, которая горела в их доме днем и ночью перед образом Девы Марии. Он настаивал на этом, хотя его жена сказала ему, что ей нужно купить масло, а ведь у них осталось всего несколько чентезимо…

Все итальянские рабочие организации, следуя примеру руководства социалистической партии, опубликовали страстные манифесты с призывом к всеобщей забастовке в Милане в день похорон. Но Муссолини раскритиковал наш манифест за то, что он написан в недостаточно сильных выражениях.

– Как трагична судьба этого безобидного рабочего! – воскликнула я. – Быть убитым так жестоко, не зная почему! Если бы он был одним из наших товарищей, он знал бы, что умирает за идею. Но он полагался на Бога, на Деву Марию, на чудеса, чтобы получить работу. Он даже не понимал своего положения. Какой контраст между его жизнью и смертью!

– Да, действительно, контраст поразительный, – сказал Муссолини. – Вы должны написать статью на эту тему.

Похороны превратились в массовую демонстрацию самого революционного характера. Солидарность с погибшим рабочим, его семьей и его классом; гнев, ненависть и месть по отношению к виновникам трагедии; пламенное желание включиться в борьбу против социальной несправедливости и неравенства – все эти чувства вывели тысячи людей на улицы. Забастовка охватила всё: фабрики и заводы остановились, транспорт был парализован, магазины закрыты. Даже дорогие магазины и рестораны были вынуждены приостановить работу.

К тому времени, когда похоронная процессия была уже в пути, настроение толпы стало взрывоопасным. Непосредственно за гробом шли родные убитого. За ними следовали представители различных политических партий и профсоюзов. Среди них была и я. Во время остановки процессии я услышала чей-то возглас:

– Давай, Бенито! Товарищ Балабанова здесь. Не бойся. Мы тебя пропустим!

В толпе образовался проход, и в нем появился Муссолини. Он тяжело дышал, его лицо было искажено, а глаза выкатывались из орбит.

– Что случилось? – воскликнула я.

– Что-то ужасное, – взволнованно сказал он. – Я не возьму на себя ответственность. Родственники покойного хотят, чтобы на церемонию погребения на кладбище пришел священник.

– А почему вы так взволнованы? Вполне естественно, что родственники этого человека, который был таким благочестивым католиком, хотят для него церковного погребения.

– Какое мне дело до таких идиотов, как эти отсталые люди, с их богами и попами? Пусть они катятся к черту все вместе! – закричал он.

– Незачем так волноваться, – сказала я ему. – Пусть придет священник и делает то, что хотят от него родные покойного.

– Что вы хотите сказать? Вы думаете, что вся эта толпа потерпит такое?

– Уверена, что да, – ответила я.

– Ну, хорошо же, – сказал зло Муссолини. – Но ответственность за это вы должны взять на себя. Я не хочу, чтобы меня линчевала эта толпа. Я знаю, как настроены люди, и не возьму на себя ответственность за то, что произойдет.

– Я беру всю ответственность на себя, – сказала я. – Я не считаю, что это храбрость – противиться тому, что, очевидно, было бы желанием покойного. Так как мы представляем здесь огромное большинство, было бы трусостью навязывать свою волю нескольким бедным суеверным родственникам. Мы достаточно сильны, чтобы не делать этого. Давайте будем великодушными. Я уверена, что наши товарищи поймут и одобрят нас. Они помогут нам убедить других.

Во время моей прощальной речи на кладбище я сказала возбужденным слушателям, почему мы должны позволить священнику совершить богослужение. Не прозвучало ни единого протеста или выражения неодобрения. Люди ушли с кладбища, соблюдая полный порядок и не побеспокоив священника. На следующий день отчеты всех газет о похоронах отмечали отличную дисциплину, цитировали мою речь, подчеркивали, что благодаря нашей толерантности удалось избежать трагических волнений, и поздравляли социалистов с их моральной и политической честностью.

Я работала за своим письменным столом, когда Муссолини, внимательно прочитавший утренние газеты, спросил меня раздраженно:

– Вы читали, что пишут газеты о вашей речи?

– Нет, – искренне ответила я, так как еще не читала репортажи. – Это не важно.

– Ну, если бы я был на вашем месте, – продолжал он, не умея скрыть свое плохое настроение, – я бы не был столь равнодушен. Когда наши враги нас хвалят, это всегда дурной знак. Заметьте, они вас слишком много хвалят.

– Я искренне надеюсь, что у наших врагов никогда не будет других причин хвалить вас, чем те, по которым они сейчас хвалят меня, – ответила я.

Полагаю, это был первый случай, когда Муссолини посмотрел на меня как на соперницу.

Каждый день около четырех часов пополудни Муссолини ходил к врачу. И хотя он был чрезвычайно скрытным в отношениях с большинством своих товарищей, тут он использовал всякую возможность поговорить о своем недуге. Это был один из способов привлечь к себе внимание и добиться сочувствия. Он считал, что это очень оригинально – хвастаться чем-то, что большинство людей стали бы скрывать. Независимо от того, какие посетители были в нашем офисе, он, уходя к врачу, всегда говорил, куда идет и почему. По возвращении обычно громко жаловался на свои боли и несколько часов оставался в очень возбужденном состоянии.

Сердясь на такой способ привлечения к себе внимания, я однажды прервала его в присутствии нескольких посетителей.

– Зачем повторять всегда одно и то же? – спросила я его. – Даже если тема была бы интересной, это стало бы однообразным. Вы не можете пойти к какому-нибудь специалисту и покончить с этим?

– Вы правы, – сказал он. – Я схожу к специалисту.

На следующий день, приблизительно в шесть часов вечера, мое внимание привлекло что-то необычное: перед дверью редакции газеты «Аванти» остановилась машина. Человеком, который вышел из нее и вошел в редакцию, был Муссолини, но я едва узнала его. Казалось, он стал старым и согнутым. Он дрожал, его лицо было бледно, а глаза полны ужаса. Каждое слово, которое он произносил, казалось, причиняет ему невыносимую боль. Он плюхнулся в кресло, закрыл лицо ладонями и начал рыдать. И хотя я была привычной к его истерическим вспышкам, я поняла, что на этот раз здесь что-то другое, нежели обычный нервный припадок.

– Что с вами? – спросила я. – Почему вы плачете?

Он поднял голову и посмотрел на меня с выражением ужаса на лице.

– Разве вы не чувствуете, не ощущаете запах? – простонал он. – Вы не чувствуете запах антисептика?

– Антисептика?

– Да. И вообразите, этот проклятый доктор взял у меня кровь. Прежде чем сделать это, он использовал антисептик. Теперь я ощущаю его везде, везде! Он преследует меня!

Я пыталась успокоить его, уверяя, что скоро он избавится от неприятного ощущения, и посоветовала ему пойти домой на ужин.

– Я боюсь этого запаха, – продолжал он. – Я боюсь всего.

Наконец он ушел, взяв с меня обещание быть на месте в девять часов, когда он возвратится. За этот отрезок времени я сходила к специалисту, товарищу, которого я знала.

– Не нужно мне рассказывать о том, чем он болен, – сказала я врачу. – Я знаю. Но скажите мне, неужели его случай такой серьезный? Может быть, руководство сможет позволить себе послать его в санаторий. У него нет своих собственных средств. А его бедняжка жена, когда она обнаружит, что он так болен! Ее мне жаль больше, чем его. Она неграмотная крестьянка, которой хватило смелости последовать за ним в Милан, несмотря на его безответственность.

– Товарищ, – ответил он, – я заведую этой клиникой, и у меня бывают в год тысячи пациентов. Поверьте мне, когда я скажу вам, что никогда не видел такого труса, как Муссолини.

Когда Муссолини возвратился в редакцию, его сопровождала очень скромная на вид женщина и недокормленная, бедно одетая маленькая девочка. Он представил их: «Мой товарищ Рэчел и наша дочь Эдда». Это был первый и единственный раз, когда его семья зашла в нашу контору. Была скверная погода: лил дождь, дул холодный, пронизывающий ветер, а мать и дочь были одеты не по погоде, и девочка дрожала. Я поняла, что он привел с собой свою жену и ребенка только потому, что боялся оставаться один, и это так возмутило меня, что я едва могла смотреть на него.

В течение последующих нескольких дней незадолго до четырех часов пополудни он начинал стонать и закрывать лицо руками.

– Теперь-то что случилось? – спрашивала я.

– Неужели вы не ощущаете этот запах, запах дезинфицирующего средства? – вскрикивал тогда он. – Посмотрите! Сейчас четыре часа.

В конце концов я стала прибегать к уловке, переводя стрелки часов вперед. Когда он начинал свои стенания, я обычно ему говорила:

– Посмотрите на часы. Четыре часа уже прошли. Сейчас почти пять.

Он немедленно поднимал голову, и его глаза сияли от облегчения и радости.

– Если это так, я готов к работе, – говорил он. – Вы не позволите мне выпить чашечку чая?

Однажды утром в редакцию зашли двое молодых рабочих из Романьи, земляки Муссолини. Они явно были очень встревожены.

– В чем дело, товарищи? – спросила я.

– Мы должны немедленно повидать Бенито.

Я сказала, что он скоро придет, и попросила рассказать мне, что их так тревожит. Они взволнованно объяснили, что одного их товарища из Романьи, который жил в Милане, убили накануне ночью. Муссолини вошел прежде, чем они закончили свой рассказ.

– Что привело вас в Милан? – спросил Муссолини. – Porca Madonna! Что, опять неприятности с республиканцами? Эти чертовы республиканцы! Пока мы их не истребим..

– Нет, Бенито, дело не в них, – ответил один из молодых людей. – Помнишь Руджеро из Форли? Его убили здесь, в Милане, и убил его романьолец, но не из-за политики. Знаешь, женщина, ревность…

– Женщина! – воскликнул Муссолини. – Стоит ли умирать ради женщины? Разве мало женщин?

– Послушай, Бенито, мы пришли сюда просить тебя о помощи!

– О помощи? Какое мне до этого дело? Женщины, ревность, смерть! Оставьте меня в покое.

– Послушай, Бенито, – сказал молодой человек, – мы обращаемся к твоему духу солидарности. Мы ведь романьольцы, так? Убитый был твоим другом. Ты же помнишь его. Его отец, «дядя Беппе», как мы его называли, был близким другом твоего отца. Как только он получил эту ужасную весть, он попросил нас сразу же поехать сюда и организовать похороны. Он сейчас стар и слишком слаб, чтобы ехать самому. Он не хочет, чтобы его сына похоронили, как собаку, в общей могиле, как это делают с чужаками здесь, в Милане. «Пойдите к Бенито, – сказал он нам, – он поможет».

– Какого черта я могу сделать?! Я не могу воскресить Руджеро, ведь так?

– Дело не в том, чтобы воскресить, – ответил молодой человек. – Мы просто хотим, чтобы ты пошел с нами в морг. Труп должен опознать кто-то, кто знал его и кого знает полиция, если его хоронить так, как желает его отец.

Муссолини умоляюще посмотрел на меня. Наконец он сказал молодым людям, что пойдет с ними во второй половине дня. Как только они ушли, он попросил меня пойти вместо него.

– Почему вы сразу не сказали им правду? – спросила я его. – Зачем всегда лгать? Вы боитесь идти в морг, и при этом вы, революционер, предполагаете, что другие люди будут умирать, а вы будете убивать, если это будет необходимо. Вы, революционер!

– Да, – вырвалось у него, – я боюсь. Ну, пожалуйста, сделайте мне это одолжение. Я обещал, но… вы смелая, вам это нетрудно, а я… я не могу, не могу!

В другой день Муссолини вошел в редакцию с особенно мрачным и подавленным видом.

– Ну а теперь что? – спросила я.

– Джулетти заявил, что придет ко мне сегодня вечером.

Джулетти был энергичным и порывистым лидером Итальянской федерации моряков. Эта организация ревниво охраняла свою собственную автономию и стояла отдельно и в стороне от других организаций рабочего класса. В политическом отношении Джулетти называл себя независимым социалистом, что означало, что он на самом деле не является членом социалистической партии и не подчиняется ее дисциплине. Но всякий раз, когда эта организация призывала к забастовкам – а это происходило весьма часто, – она присылала подробные сообщения и длинные пропагандистские статьи в «Аванти» и другие газеты социалистов. Мы публиковали такой материал как можно чаще, но, естественно, мы не могли всегда печатать все дословно. Другие новости рабочего движения были также важны, а возможности газетных полос ограниченны.

Недавно я получила телеграмму от Джулетти, адресованную «Аванти», которая вызвала во мне неприязнь и чувство недоверия. Она гласила: «Пожалуйста, публикуйте все материалы о движении моряков, которые мы присылаем. Буду благодарен вашей газете. Посылаю деньги».

Уж не думал ли Джулетти, что нам нужно давать взятку? Нашим долгом газетчиков было помогать всем борцам из рабочего класса. Мы находились в редакции не для того, чтобы получать деньги за особые услуги какой-либо части этого класса, чтобы продавать газетные полосы «Аванти» тому, кто даст больше.

Казалось, Муссолини разделял в этом мое негодование и поддержал меня, когда я предложила Исполнительному комитету, чтобы любые деньги, полученные от Джулетти, были возвращены немедленно.

Я не могла понять теперь, почему Муссолини испытывает такой страх перед перспективой встречи с этим человеком. Когда я спросила его, он объяснил мне свою позицию так:

– Вы никогда не видели Джулетти, поэтому вы не понимаете. Он самый сильный человек в рабочем движении – я хочу сказать, физически сильный – и его всегда окружают сильные мужчины, грубые моряки, готовые за него драться.

– Вы боитесь, что он вас побьет? – спросила я с удивлением.

– Ну, я просто не хотел бы быть с ним в плохих отношениях… Он хочет, чтобы мы, члены Исполнительного комитета, подписали заявление с просьбой отозвать решение, которое бросает тень лично на него. Он не прав. Зачем комитету отменять свои действия?

– Так и скажите ему это при встрече сегодня вечером. Но если вы боитесь, я могу это сделать.

– Отлично! – воскликнул Муссолини. – Вы можете принять его в одной из наших небольших комнат, а я подожду здесь, пока он не уйдет.

Когда пришел Джулетти, я встретила его и сказала ему безо всякого вступления, что для нас, как членов Исполнительного комитета, будет невозможно выполнить его просьбу.

– Как жаль, что здесь нет Муссолини, и я не могу увидеться с ним, – сказал он после нескольких тщетных попыток поколебать меня.

– Вы ошибаетесь, если считаете, что Муссолини вам помог бы, – ответила я. – Исполнительный комитет всесторонне обсудил этот вопрос, и мы единогласны в своем мнении. Муссолини даже более других твердо убежден, что вы не правы. Почему вы думаете, что он уступит?

Когда после долгих споров Джулетти, наконец, ушел, Муссолини вышел из своего укрытия.

– Как здорово, что вы ему не поддались, – сказал он. – Это был бы просто позор. Такое наглое требование! Как же вы были правы, что отказались от денег, которые он хотел передать партии! Конечно, нелегко иметь дело с таким упрямым и вспыльчивым человеком. Он настоящий романьолец.

Около одиннадцати часов утра на следующий день швейцар вновь объявил о приходе Джулетти. Он беззаботно вошел в комнату.

– Я снова пришел поприветствовать вас, товарищ Анжелика, – сказал он. – Я восхищаюсь вами. Вас нелегко уговорить. Вы именно такой активный боец, который нужен партии. Браво! Я счастлив, что познакомился с вами. Вчера вечером вы были так тверды, вероятно, из-за той моей телеграммы. Если бы вы не получили ту телеграмму…

– Ну, это все в прошлом, – прервала я его. – Вы уже видели, что Исполнительный комитет единогласно отвергает ваше предложение. Революционная партия не похожа на другие партии. Вы должны помнить об этом. Но скажите мне, почему вы не уехали сегодня утром, как собирались?

– Я передумал. Я не хотел уезжать, не получив по крайней мере одну согласительную подпись.

– Что вы хотите сказать? О какой подписи вы говорите? Кто дал вам свою подпись?

– Муссолини.

– Муссолини! Да вы шутите! Вы даже его не видели.

– Я зашел к нему домой сегодня утром.

– И он поставил свою подпись?

– Как он мог отказаться? Вы же знаете, романьольцы так солидарны друг с другом.

Во время войны с Триполитанией один молодой солдат-анархист по имени Масетти выстрелил в своего полковника и ранил его в казармах в Болонье. Боясь казнить нападавшего из-за всеобщих антивоенных настроений, власти объявили его невменяемым. С тех пор не прекращались народные требования его освобождения.

Наконец день 7 июня 1914 года был выбран днем большой народной демонстрации в защиту Масетти, демонстрации, в которой должны были принять участие даже республиканцы. Была договоренность, что если со стороны полиции будут какие-либо репрессивные действия, то немедленно последует призыв к всеобщей забастовке. На одном из митингов в Анконе полиция убила трех бастующих. Была объявлена всеобщая забастовка, которая быстро распространилась по всей Италии. Она стала настолько угрожающей, что кому-то показалось, что Италия стоит на грани революции. Неделя между 7 и 14 июня видела самые бурные беспорядки, которые происходили в Италии с 1870 года, и этот период впоследствии стал известен как Красная Неделя. В течение этого времени, когда все ресурсы партии были брошены на поддержку забастовки, Муссолини был в своей стихии. Судя по его сообщениям в «Аванти», можно было бы подумать, что он находится в самой гуще событий, вместо того чтобы писать пламенные передовицы в своем кабинете. Когда в конце недели Конфедерация профсоюзов призвала прекратить забастовку, Муссолини осудил профсоюзных лидеров за этот «акт предательства».

Глава 10

Пятидесятая годовщина Второго интернационала должна была праздноваться на грядущем съезде в Вене в конце августа 1914 года. Подготовка к съезду проходила в атмосфере нарастающей напряженности. Должны были съехаться делегаты из всех стран, чтобы вновь подтвердить сплоченность международного рабочего движения и его решительное противодействие растущей угрозе войны. Представители революционного рабочего движения предупредили тех, кто правил миром, что рабочие откажутся проливать свою кровь в любой войне, кроме одной – в войне за свое собственное освобождение.

В это мы верили и на это надеялись.

Но в конце нескольких безумных июльских дней то, о возможности чего мы давно предупреждали, случилось на самом деле. Европа встала на краю пропасти. Вместо тысяч ликующих социалистов, встретившихся в веселой Вене, человек двадцать из нас, членов Исполнительного комитета, в один мрачный, дождливый день собрались в небольшом зале Народного дома в Брюсселе. Было 28 июля, оставалось четыре дня до того, как Германия объявит России войну, и прошло уже пять дней после объявления Австрией ультиматума Сербии.

Я пришла в зал заседания прямо с вокзала, уставшая и запыленная после своего путешествия, в которое входил и проезд в багажном вагоне.

На тот момент в конфликт были вовлечены только Австрия и Сербия, но все мы понимали, что, если этот конфликт не остановить или хотя бы не локализовать, заполыхает вся Европа. Исполнительный комитет должен был действовать безотлагательно, чтобы осуществить антивоенную программу, принятую предыдущим съездом. Мы должны были действовать смело, но мудро, точно соразмеряя нашу силу с силой поджигателей войны, нейтрализуя нашей пропагандой волну милитаристской истерии, которая уже захлестывала прессу. Я знала волю своей партии и волю итальянского народа, я знала также, что в их интересах я могу говорить вполне откровенно.

И хотя большая часть членов Исполнительного комитета на протяжении нашей дискуссии оставалась при своем мнении относительно того, что война между Австрией и Сербией еще не означает всеобщую мировую войну (когда весть о российском ультиматуме достигла нас, представители России истолковали ее как выдумки прессы), заседание с самого начала было пронизано трагической атмосферой отчаяния. Наше чувство безнадежности и крушения надежд неуклонно нарастало по мере того, как мы слушали выступления.

Речь Виктора Адлера, который приехал из уже воюющей страны, всеми нами ожидалась с большим нетерпением. Какие действия, по мнению этого выдающегося человека, этого опытного политика, могут предпринять рабочие его страны? Какое воздействие оказало на них начало войны? Его доклад оказался горьким разочарованием для тех из нас, кто сохранял надежду на то, что народы поднимутся против войны. Этот человек, который чувствовал себя как рыба в воде в мировой политике больше, чем любой другой член Исполнительного комитета, и который, безусловно, знал больше, чем любой из нас, об обстановке в своей собственной стране, не смог произнести ни одного слова, указывавшего на то, что мы можем надеяться на какой-то решительный протест австрийского народа. Его мнение казалось здравым, формулировки – сбалансированными. Но он и не пытался скрыть свой глубокий пессимизм. Пассивность рабочих принималась как само собой разумеющееся!

В отчаянии мы обратились к представителям Германии и Франции. Совпадает ли их опенка ситуации с оценкой Адлера? Позиция Хьюго Хаасе, председателя Социал-демократической партии Германии, была самой символичной и патетической. Обычно спокойный, теперь он был настолько встревожен, что не мог сидеть спокойно. Его настроение колебалось между надеждой и отчаянием. Он говорил о больших массовых демонстрациях против войны, которые его партия организует по всей Германии. Его слова подкреплялись телеграммами с его родины. В одной из них говорилось об огромном массовом митинге в Берлине, на который пришло семьдесят тысяч человек. На протяжении большей части своей речи Хаасе, казалось, обращался непосредственно к Жоресу, как будто он жаждал доказать великому французу-социалисту, что рабочие Германии не хотят войны и что они ожидают точно такого же отношения к ней со стороны своих французских товарищей. После объявления войны Хаасе был одним из четырнадцати немецких депутатов, которые голосовали против военных кредитов. В 1919 году он был ранен националистом и умер месяц спустя.

Бросая взгляд в прошлое, хочу сказать, что Жан Жорес и Роза Люксембург казались мне единственными делегатами, которые, как и Адлер, полностью понимали угрозу мировой войны и ужасы, которые она влечет за собой. Жорес производил впечатление человека, который, потеряв надежду на обычное разрешение кризиса, положился на чудо. Кейр Харди, который вместе с Брюсом Глейшером представлял Великобританию, в спокойной и уверенной манере упомянул о всеобщей забастовке, которую он и другие лидеры движения пропагандировали в качестве меры предотвращения войны. Он выразил мнение, что, если в Англии объявят войну, профсоюзы немедленно призовут к всеобщей забастовке! Большинство членов Исполнительного комитета дали своим отношением понять, что они не разделяют его уверенности в этом вопросе.

Когда я взяла слово и призвала обратить внимание на тот факт, что предыдущие съезды интернационала считали всеобщую забастовку важнейшим средством для предотвращения войны, Адлер и Жюль Гед посмотрели на меня как на ненормальную. Первый из них ясно дал понять, что он будет рассматривать любую попытку поторопить такую забастовку в этот момент как утопическую и опасную. Позиция, занятая Гедом, состояла в том, что всеобщая забастовка в военное время будет прямой угрозой социалистическому движению. «Призыв к всеобщей забастовке будет эффективен только в странах, где силен социализм, – заявил он, – и, таким образом, будет содействовать военной победе отсталых стран над развитыми». Другие делегаты не придали значения моим словам. В качестве рекомендации конкретных действий Исполнительный комитет довольствовался тем, что призвал усилить антивоенные демонстрации по всей Европе.

Одной из задач заседания было решить, где будет проводиться съезд интернационала, так как Вена отпадает. Эту задачу возложили на Розу Люксембург и Жореса. Они выбрали Париж, делая упор на то, что перед съездом и после него должны пройти массовые митинги, чтобы убедить правительства стран Европы во враждебном отношении рабочих к войне. Конечно, съезд так и не состоялся. Прежде чем его можно было созвать, война уже распространилась по большей части Европы. И прежде чем Жорес успел доложить своим соотечественникам о решениях брюссельского заседания, он был сражен пулей наемного убийцы в Париже.

Мне довелось находиться в одной комнате с Жоресом в Народном доме, когда он работал над последним манифестом, который ему было суждено написать. Его назначили составить воззвание к рабочим всего мира: они должны были продемонстрировать свою массовую солидарность, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. Большинство делегатов ушли на обед, но Жорес остался, чтобы написать это воззвание и подготовить свою речь для массового митинга, который должен был состояться в тот вечер в королевском цирке. Я осталась с ним, но, чтобы не мешать ему, села поодаль от его стола. Я также знала, что его мучает жестокая головная боль. Внезапно в комнату вошел один делегат, известный своей бестактностью, и, сев рядом с Жоресом, начал с ним разговаривать. Я пыталась дать ему понять, что ему лучше уйти, но это было бесполезно. Он продолжал говорить.

На улицах, ведущих к королевскому цирку, было столько людей в тот вечер, что мы с трудом проталкивались через толпу. Огромный зал был заполнен народом до самых дверей с раннего утра. Огромное большинство бельгийцев, которые пришли на это собрание или ждали на прилегающих улицах, чтобы принять участие в последующей за ним уличной демонстрации, не имели ни малейшего понятия о том, какая угроза над ними нависла.

Не будет преувеличением сказать, что королевский цирк сотрясался в конце великолепной речи Жореса. Сам Жорес дрожал – так сильно было его душевное волнение, опасения, желание как-то предотвратить надвигающийся конфликт. Никогда он не говорил с таким жаром, в последний раз в своей жизни обращаясь к интернациональной аудитории.

Через несколько минут после закрытия митинга тысячи рабочих прошли по улицам Брюсселя, опьяненные восторгом, порожденным революционными песнями, которые они пели. По всему городу и его пригородам долго еще звучали лозунги: «Долой войну, да здравствует мир!», «Да здравствует международный социализм!».

Несколько дней спустя толпы, побуждаемые иными чувствами, прошли по тем же улицам, криками выражая поддержку войне.

Катастрофа развивалась гораздо быстрее, чем мы ожидали, и итальянские и швейцарские делегаты, которые в конце заседания отправились в Антверпен, чуть не застряли в Бельгии в начале войны. Поезд, в который мы сели в Антверпене, чтобы уехать на родину, был последним регулярным поездом, покидавшим Бельгию.

На следующее утро, когда мы завтракали в Базеле, прибежали, явно взволнованные, два члена Центрального комитета партии Германии.

– Теперь нет сомнений в том, что война распространяется на Францию и Германию, – сказал один из наших делегатов. – Несколько минут назад я разговаривал с немецкими товарищами. Они приехали сюда, чтобы оставить на хранение деньги немецкой партии.

«А каков ее моральный дух?» – подумала я.

На следующий день, остановившись в Берне по пути в Италию, я прочла на улице, что Жорес убит экзальтированным французским националистом. Я была настолько оглушена, что едва могла осознать значение этой потери. В тот же день я получила телеграмму, вызывающую меня на чрезвычайное заседание руководства итальянской партии в Милане.

29 июля, когда проходила наша встреча в Брюсселе, Социалистическая партия Италии выпустила свой антивоенный манифест. Одна часть его гласила:

«В интересах пролетариата всех стран препятствовать, насколько возможно, вооруженному конфликту и ограничивать его. Он на руку только победе милитаризма и паразитическим инициативам буржуазии.

Вы, пролетарии Италии, которые в суровый период кризиса и безработицы доказали свое классовое самосознание, свой дух самопожертвования, должны теперь быть готовы не дать втянуть Италию в пропасть этой ужасной авантюры».

Среди тех, кто подписал это воззвание, был Бенито Муссолини, редактор «Аванти», член Исполнительного комитета и городского совета Милана.

Митинг в Милане был созван для того, чтобы вновь подтвердить позицию, изложенную в манифесте. Все организации рабочего класса в Италии получили приглашения прислать делегатов. Даже союзы синдикалистов, которые в обычные времена непримиримо боролись с нами, откликнулись на них.

Когда один из делегатов-синдикалистов заметил, что войне будет труднее противостоять, если итальянское правительство решит оказывать помощь странам-союзницам, я заявила, что эта точка зрения должна быть объявлена несовместимой с позицией партии, так как на наше противодействие войне не может влиять выбор правящего класса. Мое предложение было принято единогласно.

То, что руководство партии должно придерживаться политики нейтралитета Италии, было заранее известным решением. Однако во время обсуждения Муссолини, который высказывался за полный нейтралитет, подошел ко мне, заявил, что должен уйти с заседания до конца обсуждения этого вопроса, и попросил меня проголосовать за него. Никто не мог предвидеть в тот момент, какие действия предпримет Италия. Уход Муссолини давал ему возможную лазейку. Он всегда мог сказать, что если бы он остался и слышал всю дискуссию, то мог бы проголосовать иначе.

В то время не только рабочий класс Италии был противником войны. Огромное большинство итальянского народа вообще было за нейтралитет. Муссолини, который всегда плыл по течению, в этом вопросе не отклонялся от общих настроений. Он повторял все лозунги партии и клеймил тех, кто не принял их, как предателей и ренегатов. В то время как многие из нас пытались разъяснить рабочим причины готовящейся войны и ее последствия, он швырялся броскими эпитетами и пытался показать, что он более революционер, чем сама партия.

Антивоенные настроения в Италии в это время уже не были едины. Некоторые консерваторы, действовавшие через националистическую партию под руководством Федерцони (который впоследствии стал правой рукой Муссолини), были за вступление Италии в войну на стороне Австрии и Германии. Среди франкмасонов царило волнение, мелкие предприниматели и молодежь были за присоединение к союзникам. Однако в преобладающей антивоенной атмосфере мало кто отваживался открыто агитировать против мира. Единственный способ вовлечь Италию в войну на стороне союзников состоял в том, чтобы представить войну против Германии так, будто это революционная война. Для этого нужен был демагог, который знал революционную фразеологию и мог говорить на языке масс. Такой человек нашелся в лице Бенито Муссолини.

Одно обстоятельство дало толчок пропаганде войны в Италии и сделало наше положение еще более трудным. Этим обстоятельством стало отношение к войне немецких и австрийских социал-демократов, которое эхом отозвалось во французской и английской партиях. Пока мы побуждали рабочих быть верными своим интернациональным принципам, газеты объявили, что наши немецкие товарищи проголосовали за военные кредиты и бросили или отсрочили свою борьбу за свержение капитализма. В то время мы не могли узнать, была ли какая-либо антивоенная оппозиция внутри немецкой и австрийской партий. Информация об этом и об антивоенной группировке во Франции и в Британской независимой партии труда пришла позднее. 5 августа 1914 года австрийские социалисты объявили, что, если бы сейчас шла парламентская сессия, они также проголосовали бы за военные кредиты. Эта статья, озаглавленная «Исторический день немецкого народа», была, я полагаю, психологическим источником фашизма. Биссолати, который больше не был членом партии, написал в демократическую газету, что интернационал, основанный на сотрудничестве, более не существует, так как крах немецкой социал-демократии означает конец Второго интернационала. Из этого он сделал вывод, что итальянские социалисты должны поддержать войну «ради демократии».

Приблизительно в это время я получила письмо от Плеханова с просьбой срочно приехать к нему в Женеву. Как только я приехала туда, он резко спросил меня:

– Как вы и ваша партия относитесь к войне?

Вопрос удивил меня. Безусловно, великий марксист Плеханов должен был знать, что мой ответ естественным образом вытекает из моего (как и из его собственного) мировоззрения.

– Мы сделаем все возможное, чтобы не допустить вступление Италии в войну и положить ей конец как можно скорее, – сказала я. – Что касается лично меня, то я, естественно, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь в этом партии.

Его глаза гневно сверкнули.

– Значит, вы постараетесь не допустить вступления Италии в войну. А как же Бельгия? Где ваша любовь к России?

– Что вы хотите сказать, говоря о моей любви к России? Должно ли мое отношение к войне измениться, потому что в нее вовлечена Россия? Разве не вы раскрывали мне истинные причины войны? Разве не вы предупреждали нас, что эта бойня готовится и что мы должны противостоять ей?

– Что касается меня, – ответил он, – то, если бы я не был старым и больным, я бы вступил в армию. Насаживать на штык ваших немецких товарищей доставило бы мне огромное удовольствие.

Моих немецких товарищей! Разве они и не его также? Кто, если не он, учил нас понимать и ценить немецкую философию, немецкий социализм, Гегеля, Маркса, Энгельса?

В тот же вечер я покинула Женеву и поспешила назад в Милан. Никогда в своей жизни я еще не путешествовала с таким тяжелым сердцем.

Когда война была уже в полном разгаре, попытки повлиять на нас, склоняя в пользу интервенции, делались с обеих сторон. Не все эти попытки были инспирированы самими правительствами воюющих стран. Некоторые из них предпринимались введенными в заблуждение радикалами, которых, как и Плеханова, захватила военная лихорадка и которые искренне верили, что они поддерживают святое дело. В других случаях – и это было справедливо в отношении Муссолини – воюющие страны были готовы подкупить любого итальянского лидера, которого можно было подкупить, и использовать в качестве своих агентов, когда это только было возможно, тех социал-патриотов в их собственных странах, которые поддались военной пропаганде и теперь служили своим правительствам.

Муссолини по-прежнему бушевал против войны на страницах «Аванти». В одной передовице он написал: «Мы хотим остаться верными нашим социалистическим и интернациональным идеям до самых основ. На нас может обрушиться буря, но она не сломит нашу веру».

Но к сентябрю уже поползли слухи, что в личных беседах с некоторыми своими друзьями он давал понять, что готов забыть о нейтралитете. Он с негодованием опровергал эти слухи. Эпизод с Судекумом, который произошел приблизительно в это время, показал, что Муссолини еще не принял решение, в какую сторону кинуться.

Судекум был немецкий социал-демократ и депутат рейхстага. Я была удивлена, когда Муссолини сообщил мне, что этот человек собирается нанести нам визит. Когда он пришел к нам в сопровождении Клаудио Тревеса, бывшего редактора «Аванти», я пожала ему руку и продолжила читать какие-то гранки. Но Муссолини, который обычно был очень груб с правоуклонистами, был очень сердечен с Судекумом. Я была поражена, когда услышала, что он просит у Судекума интервью для «Аванти».

«Я попрошу товарища Балабанову перевести его», – добавил он.

Судекум немедленно вытащил из своего кармана несколько листков бумаги, на которых уже было написано интервью. Оно было довольно безобидным – приковывало внимание к ужасам милитаризма и войны… Но заканчивалось утверждением, которое мне показалось забавным. Это было заявление о том, что кайзер пытался сохранить мир, но он и правительство Германии стали жертвами агрессии союзников. После того как я перевела этот документ, я поняла, что со стороны членов нашей партии будут против него возражения, поэтому я настояла, чтобы Муссолини прочитал текст перед публикацией и чтобы интервью было напечатано с редакционным комментарием. После ужина мы должны были встретиться с автором, чтобы просмотреть интервью вместе с комментарием. После ужина мы несколько часов ждали Муссолини, но он не вернулся. Я отказалась отдавать интервью в печать, так как теперь поняла, что Бенито пытается переложить ответственность за его публикацию (чего я вообще не одобряла) на мои плечи. Когда наступила полночь и мы больше не могли ждать, я заменила интервью другой статьей. Когда мы ушли в типографию, явился Муссолини. В конце концов ему пришлось написать комментарий к интервью для публикации на следующий день. Все мы были поражены тем, какой умеренный и мягкий был он критик – это он-то, который обычно был так резок и безжалостен.

Несколько дней спустя разразился скандал. Газеты стран-союзниц опубликовали «разоблачение»: итальянские социалисты вступили, дескать, в связь с немецким агентом, который приехал в Италию, чтобы добиться их поддержки. С каждым днем натиск становился все более злобным. Когда Судекум уехал в Рим для беседы с партийным руководством, партия, зная о том, что информация о его приезде будет искажена, опубликовала стенографический отчет об этой встрече. Однако к этому времени те, кто подпали под влияние шовинистической прессы, не хотели знать правду. Вскоре меня осудили, как человека, ответственного за приезд Судекума в Италию.

В 1914 году правительства стран Европы все еще боялись мнения рабочего класса, особенно отношения социалистов и интернационалистов. Из-за этого военные и дипломатические интриги, ведущие к началу войны и сопровождающие ее, велись в строжайшей тайне. Таким образом, стало возможным заставить немцев поверить в то, что Германия начала войну, потому что на нее напала варварская Россия; французов, англичан и бельгийцев – в то, что их страны защищают цивилизованный мир от прусского милитаризма; убедить небольшие страны в том, что они должны бороться за свою независимость, а мир вообще – в том, что эта война ведется для того, чтобы положить конец всем войнам.

Чтобы спасти то, что еще осталось от усилий нашего международного движения, и нейтрализовать среди рабочих воюющих и нейтральных стран действие пропаганды шовинистической прессы, итальянские социалисты предложил провести 27 сентября неофициальную международную конференцию в Лугано. Швейцарские социалисты поддержали наш призыв. И хотя конференции в Лугано не было суждено иметь большой непосредственный резонанс, она послужила импульсом для развития Циммервальдского движения в следующем году.

Муссолини должен был поехать в Лугано в качестве одного из наших делегатов, но в последний момент сослался на то, что он чувствует себя недостаточно здоровым. Было условлено, что объявления о конференции не будет – ввиду того что пресса наверняка представит ее в ложном свете и, если будет возможно, постарается ей помешать. Но по моем приезде в Лугано, куда я прибыла заранее, чтобы провести подготовительную работу, меня осадили журналисты с вопросами об этой встрече. Затем я обнаружила, что на первой странице «Аванти», вышедшей в тот день, было помещено сообщение об этой конференции.

И хотя я была сбита с толку, я все еще не сомневалась в честности Муссолини. Вероятно, произошло какое-то недоразумение, думала я. Впоследствии я узнала, что Муссолини уже был связан со сторонниками интервенции и работал с нами просто для того, чтобы уменьшить подозрения в отношении себя, пока его планы не созреют.

По мере того как давление союзников на Италию с целью вынудить ее присоединиться к интервенции, поддерживаемое пропагандой вооруженной силы и других интересов большого бизнеса, становилось более настойчивым, в Италии к нам стали относиться все более враждебно. И все же инсинуации и нападки, направленные против нас, не смогли уменьшить наш авторитет среди рабочих и других слоев населения, находившихся под нашим влиянием. Сама партия осталась непоколебимой в своем противостоянии интервенции. Так как за нас стояли рядовые члены партии, эмиссарам воюющих сторон было невозможно расколоть партию. Многочисленные агенты союзников, особенно из Франции, приезжавшие в это время в Италию, – а некоторые из них заявляли, что говорят от имени французских рабочих, – остерегались обращаться к руководству партии. Они вели переговоры с бывшими лидерами, вроде Биссолати, которые искренне обратились к «демократическим» лозунгам войны. Но такие люди, поменявшие свои взгляды, не могли убедить итальянский народ, так как уже потеряли свое влияние.

Необходимо было найти человека, который все еще имел хорошую репутацию, но которого можно было подкупить. Муссолини как будто отвечал этим требованиям. Он был редактором партийной газеты, которую читало большинство рабочих по всей Италии. Вследствие этого считалось, что он должен оказывать огромное личное влияние, а перебежав на другую сторону, перетянет за собой значительную часть рабочего класса. От его личных друзей, которые уже приняли сторону союзников и которые вначале, вероятно, действовали в качестве посредников между Муссолини и посланцами союзников, они узнали все, что им было нужно, о его слабости и его амбициях. Муссолини выбрали потому, что его покровителям был нужен человек с революционными традициями, но не слишком щепетильный.

В тот момент, когда нападки на нас достигли своей наивысшей точки, консервативная газета в Болонье Il Resto del Carlino опубликовала заявление некоего члена нашего партийного руководства, который в частной беседе сказал: «Не бойтесь социалистов; вы можете быть уверены, что, когда правительство решит оказать поддержку союзникам, социалисты дадут свое согласие».

Сначала мы поверили уверению Муссолини в том, что это просто еще одно клеветническое измышление, но, после того как это заявление появилось вновь, члены партии потребовали провести расследование. Было созвано чрезвычайное заседание Исполнительного комитета. Мы с Муссолини ехали на это заседание в одном купе. Во время поездки он говорил только о нападках, которые были направлены на меня.

– Не беспокойтесь об этом, – сказал он. – Наши враги на все способны.

В этот момент в наше купе вошел еще один член Исполнительного комитета. Не обращая внимания на Муссолини, он спросил меня:

– Вы читали сегодняшний выпуск «Аванти»?

– Еще нет, – ответила я.

– А Муссолини ничего не говорил о своей статье?

Я взяла газету и прочитала ее про себя. В передовице Муссолини более чем подтвердил все «клеветнические измышления». Он высказался за присоединение Италии к интервенции и, что еще хуже, приписал эту позицию партии. Прочитав статью, я повернулась к нему:

– Человек, написавший это, не может быть членом социалистической партии. Он должен быть на фронте или в сумасшедшем доме.

– Весь Исполнительный комитет одобрит мою инициативу и последует ей, – ответил он.

Муссолини заранее знал, что не сможет предстать перед Исполнительным комитетом и защищать свою статью. Он знал, что при первой же попытке оправдать свою новую позицию он выдаст себя, предателя, с головой. Он боялся не только нас, но и себя. Мы могли бы воззвать к его совести, к его прошлым обещаниям, его чувству долга и таким образом всколыхнуть чувства или опасения, которые он пытался подавить. Будучи слишком слабым, чтобы отвечать на наши доводы или сопротивляться искушению деньгами и властью, он организовал fait accompli[6] – ситуацию, которую нельзя отменить. В этом состояла его защита от своей собственной слабости. Воспользовавшись тем, что его оставили одного в редакции «Аванти», он опубликовал статью в защиту того, что он раньше осуждал, – участие Италии в войне. Как только он сделал это, отпала необходимость бороться со своей собственной нерешительностью. Он не оставил нам выбора в принятии окончательного решения.

В то время мы не подозревали, что он был подкуплен. Мы думали, что он не смог противостоять волне шовинистической истерии, которая захлестывала страну, что он последовал примеру столь многих радикально настроенных интеллигентов. Мы решили, что он больше не может оставаться редактором «Аванти» или членом Исполнительного комитета.

Говорили, что Муссолини ушел из «Аванти», а затем попытался объяснить нам свою новую позицию. Это неправда. На протяжении всего того заседания он не произнес ни одного слова объяснения, даже когда его настойчиво просили сделать это.

– Как вы могли сделать это, Бенито? – спросил его наш председатель Баччи. – Почему вы не поговорили об этом со мной? Вы же видели меня каждый день.

– Почему вы не подали в отставку, когда поняли, что ваша позиция не согласуется с политикой партии? – спросил Лаппари.

Делегат из Турина сказал:

– Я простой рабочий, поэтому, может быть, не понимаю. Может ли это быть, что это тот же самый Муссолини, который поднимал крестьян и рабочих Романьи против войны в Африке?

Настала моя очередь выступить.

– Я заявляю вам, что вы предаете свой класс и партию, которая спасла вас от моральной и физической нищеты. Вы предаете веру, которая сделала из вас человека и революционера, которая дала вам достоинство и идеалы.

Он по-прежнему не смотрел на нас.

– Товарищи, – продолжала я, – прежде чем мы расстанемся, я бы хотела выделить Муссолини временное пособие. Пока он найдет себе какое-то другое занятие, мы должны обеспечить его семью.

Тогда он в первый раз заговорил.

– Мне не нужно ваше пособие, – сердито прервал он меня. – Я найду работу каменщика. Пять франков в день мне достаточно. В одном вы можете быть уверены. Я никогда не скажу и не напишу ни одного слова против партии. Скорее я сломаю свою ручку и отрежу себе язык. Какие бы действия вы ни предприняли, я останусь верным социализму. Вы можете лишить меня членского билета, но вы никогда не сможете вырвать социализм из моего сердца – он слишком глубоко там укоренился.

Когда он произносил эти слова, в его кармане лежал контракт на кругленькую сумму, с помощью которой он основал свою собственную газету Il Popolo d' Italia[7], со страниц которой он в самых резких выражениях стал нападать на свою бывшую партию.

Но еще более достойным презрения, чем роль, которую он сыграл на заседании Исполнительного комитета, было его поведение, когда его вызвали на собрание миланской партийной организации, членом которой он состоял. Сотни рабочих и представителей интеллигенции пришли на это собрание, чтобы выслушать, как Муссолини защищает свою позицию и объясняет свое злоупотребление властью на посту редактора «Аванти».

Вместо ответов на вопросы, которые хотели задать ему слушатели и которые были готовы сорваться с его губ, Муссолини, чтобы завоевать на свою сторону симпатию, попытался сделать вид, что Исполнительный комитет не проводил с ним устного разбирательства.

– Даже буржуазный суд дает обвиняемому шанс защитить себя, – сказал он аудитории, собравшейся, чтобы выслушать все, что он скажет в свою защиту.

Затем он попытался отвлечь внимание слушателей, которые начали терять терпение от его неуместных замечаний, бессмысленной фразой:

– Вы преследуете меня, потому что вы меня любите!

С этого момента публика стала бурлить еще больше, пока не поднялся Серрати и не попросил выслушать Муссолини, не прерывая его. Муссолини попробовал прибегнуть еще к одной уловке. Он повторил то, что он говорил на Исполнительном комитете о верности социализму, который глубоко укоренился в его сердце. И прибавил:

– Если вы заявляете, что я недостоин…

В ответ ему был рев публики:

– Да!

Он в ярости вышел из зала.

Газеты еще публиковали заметки об этой сцене, когда появилась новая газета Муссолини. Под броским заголовком были набраны два лозунга: «У того, у кого есть сталь, у того есть хлеб» (цитата из Бланки) и наполеоновский – «Революция – это идея, которая находит штыки».

В одном из первых выпусков этой газеты была напечатана карикатура, изображающая человека, топчущего красное знамя. Оригинал этой карикатуры позднее был помещен на обозрение в витрине ателье самого модного портного в Милане.

Всем было известно, когда появилась И Popolo d'ltalia, что «обращение Муссолини в другую веру» имело под собой финансовую основу. В Италии вообще все поняли, что деньги поступили от союзников и итальянских промышленников. Вопрос, который часто можно было услышать в то время, был: «Кто заплатил?»

Вскоре после появления нового печатного органа Марсель Кашен, один из посланцев французского правительства, который приехал в Италию, чтобы вести среди радикалов агитацию за вступление Италии в войну, приветствовал эту новую победу пропаганды союзников в палате депутатов французского парламента. Чтобы перетянуть на сторону союзников редактора «Аванти», Кашен действовал через Нальди, редактора Resto del Carlino, которая была рупором союзнической пропаганды в Италии. Условием капитуляции Муссолини была его собственная газета. Полностью эта история стала известна лишь в 1926 году во время знаменитого суда в Париже над молодым антифашистом Бономини, который застрелил сторонника Муссолини. Тогда выяснилось, что первое вознаграждение составляло 15 тысяч франков, за которым последовали очередные платежи в размере 10 тысяч франков.

После ухода Муссолини редактором «Аванти» стал Джачинто Серрати, который был членом руководства партии с 1912 года. Больше, чем кто-либо другой, Серрати нес ответственность за роль итальянских социалистов во время мировой войны и непосредственно после нее. Трудно представить себе человека, который с большей неохотой принимал на себя роль лидера, или того, кто мог исполнить эту роль более храбро и последовательно в таких трудных условиях. После вступления Италии в войну мы столкнулись с препятствием, которое состояло в том, что революционная партия, проводящая антивоенную политику, оказалась дезорганизованной вследствие преследований и цензуры. Из-за трудных условий, в которых работала партия, часто было невозможно проводить заседания. Серрати был вынужден брать на себя ответственность за позицию партии и за большую часть рабочего движения, а также принимать решения чрезвычайной важности. Вследствие занимаемой им позиции он стал объектом непрекращающегося бессовестного поношения, особенно со стороны И Popolo d'ltalia. Нападая на тех, кто знал его и помогал ему в былые годы, Муссолини удовлетворял свое желание отомстить им, живым свидетелям своего собственного позора.

Мало кто пострадал за свои убеждения во время и после войны так, как пострадал Серрати. Если Ленина и Троцкого защищал реальный успех, которого они добились, то Серрати из-за его преданности движению, его враждебного отношения к лести и любым компромиссам внешние наблюдатели считали холодным и бесстрастным человеком. В реальности в нем жил рыцарский дух. В молодые годы он слушал, как моряки и изготовители оливкового масла в его родной Онелье обсуждают новое учение о социальной справедливости. Он отказался от карьеры, которую его семья уготовила ему. Вступил в социалистическую партию. В течение последующих десяти лет при самом реакционном режиме дофашистского периода его снова и снова сажали в тюрьму. В конце концов он был депортирован и в 1902 году стал редактором итальянского еженедельника Proletari, издаваемого в США. Благодаря своей энергии, преданности и энтузиазму ему удалось пробудить итальянских иммигрантов, и газета стала выходить ежедневно. Будучи ее редактором, посвящающим ей все свое время и силы, Серрати получал десять долларов в неделю.

Черты характера Серрати проиллюстрировало его отношение к возможности, открывшейся перед нами после исключения Муссолини, разоблачить красноречивый эпизод из личной жизни последнего. К этому времени история Айрин Деслер была уже рассказана с некоторыми подробностями. Прожив до 1915 года с Муссолини два года, она и ее сын – Муссолини признавал его своим сыном – были им брошены. Вскоре после этого, будучи уроженкой Тренто, находившегося все еще под властью Австрии, она попала в тюрьму, а в 1917 году отправлена в концентрационный лагерь, вероятно, под давлением Муссолини, потому что она знала или подозревала слишком многое о его переговорах с представителями французского правительства. После того как Муссолини покинул ее, она пришла в «Аванти» и предложила рассказать всю историю о том, как он обращался с ней и сыном, особенно после изменения его финансового положения. И хотя у Серрати была возможность предать гласности этот эпизод задолго до того, как он стал широко известен, он отказался сделать это.

Глава 11

За попыткой итальянских и швейцарских социалистов собрать воедино в Лугано в сентябре 1914 года остатки интернационала и повести борьбу против войны последовали международные женские конференции и конференции молодежных секций движения весной 1915 года. Когда я получила письмо от Клары Цеткин с просьбой помочь ей организовать конференцию, на которой представители работниц из воюющих и нейтральных стран могли бы продемонстрировать свое враждебное отношение к войне, я с радостью согласилась и встретилась с ней в Лугано, чтобы обсудить этот вопрос. На Клару так подействовал провал немецкой социал-демократии, которой она посвятила лучшие годы своей жизни, что я думала, она никогда не придет в себя от этого потрясения. После нескольких дней обсуждения и разработки планов было решено созвать конференцию в Берне во время Пасхальной недели. Затем она уехала в Голландию, а я возвратилась в Берн.

Большевички, которые жили в эмиграции в Швейцарии, – среди них была Крупская, жена Ленина, и Лилина, жена Зиновьева, – проявили большой интерес к планам этой конференции. Естественно, Россия будет представлена делегатками, живущими за границей. Ввиду сложностей, сопутствующих путешествиям в то время, мы были рады принять делегатов из Германии, Франции, Англии и Италии, а также из нейтральных стран. Это было первое неопровержимое доказательство того, что война не уничтожила узы интернациональной солидарности среди социалистов.

Наша конференция должна была выполнить две задачи: во-первых, сделать достоянием гласности тот факт, что, несмотря на запреты правительств и противодействие лидеров рабочего движения, женщины собрались вместе и работали во имя мира и социализма; нашей второй задачей было сформулировать лозунги для этой борьбы и опубликовать листовку для женщин, для которых реакция на войну означала первый подход к решению социальных проблем, и объяснить причины и последствия войны, а также способ, при помощи которого их можно устранить.

Наше воззвание к ним начиналось так: «Где ваши мужья, ваши братья, ваши сыновья? Почему они должны уничтожать друг друга и все то, что они создали? Кому выгоден этот кровавый кошмар? Только меньшинству военных спекулянтов… Раз не могут говорить мужчины, должны говорить вы. Работающие женщины воюющих стран, объединяйтесь!»

Эта конференция сама по себе была моральной победой, но одно обстоятельство подвергало опасности всю ситуацию и угрожало уничтожить единодушие, необходимое для достижения морального эффекта. Отсутствия даже одной подписи на нашем манифесте – отсутствия, которым воспользовалась бы националистическая пресса, – было бы достаточно, чтобы убедить широкую публику в том, что «интернационалисты не могут достичь согласия между собой». Столкнувшись с таким положением, большевички, работавшие под руководством Ленина, представили на рассмотрение резолюцию, которая не имела отношения к цели нашей конференции и которую большинство делегатов не могли подписать. Эта резолюция призывала к немедленному организационному разрыву с большинством в действующих социалистических и рабочих партиях и к образованию нового интернационала. Она также призывала к превращению империалистической войны в гражданскую.

Ленин – через большевичек – был озабочен политической, фракционной проблемой, влияющей на будущее самого политического движения. В ноябре 1914 года он уже поднимал лозунг «Да здравствует Третий интернационал!» в большевистской газете, которая выходила в Швейцарии.

Этот эпизод впервые открыл мне одну из черт характера Ленина, которую я стала полностью понимать лишь после Октябрьской революции. Пока он был эмигрантом, вождем небольшой группки революционеров, я так и не смогла уловить, почему его так заботило количество голосов, поданных за различные резолюции на интернациональных собраниях и заседаниях руководства, или почему он так много времени тратил на споры по какой-либо точке зрения, существовавшей среди делегатов, которых он ни в коем случае не смог бы переубедить. Меня особенно удивило то, что он ведет себя так во время войны, когда всеобщая трагедия столь колоссальна, а наше движение так ослаблено. В России, где у меня была возможность наблюдать за ним более внимательно, я была поражена, увидев, что даже в самые суровые и опасные времена он тратил время и силы, пытаясь убедить нескольких иностранных делегатов, чье влияние было незначительным. Ленин рассматривал каждого человека и каждое, даже малое, общественное событие с точки зрения революционного стратега. Вся его жизнь была вопросом стратегии, и каждое его слово, произнесенное публично, имело дальний политический смысл. Каждый инцидент и тенденция были для него звеньями в общественной причинно-следственной цепи, которыми надо пользоваться в теоретических и практических целях. Понимая, безусловно, незначительность поддержки нескольких эмигрантов, он тем не менее продолжал бороться за свои резолюции или свою точку зрения часами и днями – хотя бы только для того, чтобы его аргументация была внесена в анналы социалистических съездов и заседаний. Он всегда был озабочен их исторической важностью. Даже после того, как русская революция наделила его огромной властью и ответственностью, большая часть его внимания и энергии уходила на старые внутренние фракционные споры между большевиками и меньшевиками.

На съезде женщин в Берне, хоть большевики и осознавали полностью основополагающую важность единства, они не делали ни малейших уступок. Клара Цеткин снова и снова взывала к ним, чтобы они отозвали свою резолюцию. Она была совсем больна, и те из нас, кто знал, что только огромная сила воли держит ее в это время на ногах, боялись серьезных последствий, которые эта борьба могла иметь для ее здоровья. После многочасовых безрезультатных дискуссий Клара, совершенно обессиленная, предложила сделать перерыв. Во время него она удалилась с делегатами-большевиками и Лениным в отдельную комнату. Здесь Ленин, наконец, согласился пойти на компромисс. Большевики проголосуют за резолюцию большинства при условии, что их резолюция появится в официальном отчете о конференции. Этот длительный тупик был преодолен, и конференция закончилась успешно. Когда я пришла в комнату Клары Цеткин, я застала ее с сердечным приступом, и, думая, что умирает, она звонила в Германию своим сыновьям.

Несколько недель спустя та же самая сцена, что была на съезде женщин, повторилась на съезде молодежи, который также проходил в Берне. Здесь она произвела даже еще более обескураживающее впечатление на тех из нас, кто уже был ее свидетелем раньше. Пример женской конференции побудил социалистические молодежные организации, включая многих будущих солдат в ближайшие три года, на такую же демонстрацию. Это собрание было более трудным и опасным для его участников. И все же ряд молодых социалистов из воюющих стран умудрились на него приехать. Здесь последователи Ленина подали на рассмотрение ту же самую поправку, и дело зашло в тот же самый тупик. Пока шла вялая дискуссия, я встретилась с Лениным в ресторане Народного дома, где он сидел на том же самом месте, с которого он направлял своих сподвижниц несколькими неделями раньше. Я иронически спросила:

– Владимир Ильич, вы сюда пришли чаю попить или ради резолюции?

Он бросил на меня раздосадованный взгляд.

И снова в конце концов было принято то же самое компромиссное решение.

Итальянская партия решила наращивать усилия в направлении созыва международного съезда социалистов из всех воюющих и нейтральных стран. Один из ее самых популярных депутатов, Моргари, был делегирован для ведения переговоров с лидерами пошатнувшегося интернационала. Позиция его председателя, Вандервельде, который в то время был членом бельгийского правительства, была символичной. «Пока немецкие солдаты находятся в Бельгии, никаких разговоров о мире быть не может», – сказал он и признался, что считает интернационал заложником союзников.

Вскоре стало ясно, что мы можем защищать честь интернационализма, только продемонстрировав, что несостоятельность нашего движения не является всеобщей, что в каждой воюющей стране отдельные люди и меньшинства остались верными своей вере. Чтобы содействовать расширению этого процесса и посылать в «Аванти» подлинные новости из нейтральной страны, я переехала в Швейцарию. Здесь я получила первое сообщение об антивоенной декларации Карла Либкнехта, оглашенной в рейхстаге в декабре 1914 года. «Аванти» была первой газетой, которая опубликовала ее.

Несколькими годами раньше рабочими организациями в Берне был построен современный Народный дом. Он включал в себя гостиницу, в которой я жила и которая стала неофициальной штаб-квартирой нашей интернациональной деятельности на благо мира. Здесь собиралось большинство приехавших в Швейцарию зарубежных радикалов, жаждущих новостей из других стран; в их число входили и те, которым пришлось пробираться сюда нелегально. Те люди, которые заходили ко мне в Берне, были не официальными посланцами, а людьми, переживавшими несостоятельность своих партий. Они рисковали своей свободой ради того, чтобы принести вести от немецких, австрийских и французских социалистов, которые не отступили от своих принципов, которые донесли до нас, что означает война для тех, кто сидит в окопах и за ними, которые пытались наладить связь со своими товарищами в других странах в надежде создать международное движение против войны. Их враждебное отношение к своим правительствам и к своим бывшим лидерам было поразительным, и я отметила, что немецкие социалисты среди них зачастую были более терпимы к французским социал-патриотам, а французские – более склонны находить оправдание неуспехам немецких официальных лидеров, чем своих собственных. И хотя такое отношение приводило к ошибочным выводам, я воспринимала его как попытку бороться с широкой лавиной националистического шовинизма.

Необходимость установления регулярных отношений и координации общих действий между представителями различных антивоенных течений делалась все более и более очевидной. Инициатива создания такого ядра исходила, главным образом, от Роберта Гримма, энергичного и умного швейцарского журналиста и вождя социалистов. Газета, которую он редактировал, Berner Tagwacht, содержала всю, какую только можно было опубликовать, информацию о противостоянии войне в различных странах. Во время своих частых поездок в Берн Моргари поощрял это движение.

Подготовка к съезду выступающих против войны социалистов была окутана секретностью. Когда на съезд, который открылся в небольшом швейцарском городке Циммервальд 5 сентября 1915 года, приехали делегаты из Германии, Франции, Италии, России, Польши, Венгрии, Голландии, Швейцарии, Швеции, Норвегии, Румынии и Болгарии (английские делегаты не смогли получить паспорта), удивились даже многие наши друзья. Участие в съезде делегатов из воюющих стран было свидетельством большого мужества и решимости, так как общение с «врагами» с целью обсуждения военных вопросов могло быть расценено как предательство.

Определяющим фактором в войне на тот момент были отношения между Францией и Германией, и солидарность нашего движения во многом зависела от совместной работы в борьбе за мир делегатов из этих двух стран. Как только представители этих «непримиримых» народов получили возможность встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию, их отношение доказало, насколько искусственна и нечестива была вся кампания националистической ненависти. Один только этот факт мог бы оправдать Циммервальдское движение, даже если бы ему не удалось возродить международный социализм в то время, когда был разрушен Второй интернационал и массы потеряли веру.

Работа в Циммервальде началась с заявления, подписанного немецкими и французскими делегатами. Представители Германии Ледебур и Хофман, а также представители Франции Мерхайм и Бурдерон предложили подписать декларацию о том, что «эта война – не наша война», и пообещать работать на благо мира без аннексий – мира, который рассеет национальную ненависть. Это предложение было встречено продолжительными аплодисментами. Во время составления этого документа и в то время, пока я переводила обсуждение, на меня глубокое впечатление произвел тот факт, что именно немецкие делегаты настояли на том, чтобы в числе первых наших требований стоял немедленный вывод войск из Бельгии. В дополнение к этой декларации было необходимо сформулировать программу, с которой согласились бы все делегаты и которая была бы применима к сложившимся условиям и понятна рабочим во всех странах.

В русскую делегацию входили представители от большевиков, меньшевиков и эсеров. Из тридцати пяти делегатов конференции Ленин командовал восемью, включая швейцарца Платтена. Позднее этот большевистский блок стал называть себя «циммервальдскими левыми».

Наше заявление большинства осуждало войну как империалистическую с обеих сторон, отвергало голосование за военные кредиты и призывало к борьбе против войны и за социализм. Но большевики настаивали, как это было на съезде женщин и съезде молодежи, на своей резолюции, которая призывала к открытой гражданской войне, к немедленному разрыву со Вторым интернационалом и к организации Третьего интернационала. В конце именно они предложили тот же самый компромисс – вероятно, потому, что на внутренних «фракционных» встречах с делегатами, которых он надеялся склонить на свою сторону, Ленин не имел такого успеха, на который надеялся. (Одна только дискуссия с французским делегатом Мерхаймом длилась восемь часов.)

Манифест, который в конце концов был принят единогласно, гласил:

«Разжигатели войны лгут, когда утверждают, что война освободит угнетенные народы и послужит демократии. В реальности они хоронят свободу своих собственных народов, равно как и независимость других наций… Вам, мужчины и женщины труда, всем, кто страдает от войны и ради войны, мы говорим: «Вне границ, вне полей сражений и опустошенных стран, пролетарии всего мира, объединяйтесь!»

Надежда на то, что наше воззвание произведет какое-нибудь впечатление на народы воюющих стран, чувство выполненного трудного и сложного задания (международный съезд в военное время) дали всем нам ощущение расслабленности и облегчения. Съезд назначил орган исполнительной власти в составе четырех человек: Роберта Гримма и Шарля Нэна от швейцарской партии, Моргари и меня от итальянской партии. Штаб-квартира движения обосновалась в Берне, а его исполнительный комитет получил название Международный социалистический комитет (МСК).

В предисловии к книге о Циммервальдском движении, которую я написала для архива истории социалистического и рабочего движения и опубликовала в Германии в 1928 году, я подчеркнула, что «в период с конца июля по март 1919 года (когда был создан Третий интернационал) не было никакого международного социалистического движения, за исключением тех партий, групп и отдельных людей, которые присоединились к Циммервальдскому движению и чьим рупором был МСК в Берне». Если бы не это движение, историки могли бы утверждать, что война уничтожила не только организации, но и саму сущность интернационализма рабочего класса. На протяжении десятков лет рабочие организации в Европе брали на себя обязательство противостоять и препятствовать войне. Когда была объявлена война между Австрией и Сербией, эти обязательства были повторены на огромных митингах, созванных социалистами по всему миру. Затем вдруг содержание и тон большинства рабочих газет изменились, были отданы голоса за военные кредиты, вчерашние товарищи стали сегодняшними врагами. Чтобы понять недоумение и замешательство тех людей, для которых социализм был путеводной звездой, необходимо вспомнить о паническом страхе перед реальными и воображаемыми вторжениями, о хаосе в мыслях, вызванном сложной механикой националистической пропаганды, и об изолированности каждой нации от других при помощи жесткой цензуры. И посреди этой неразберихи и пропаганды голос Циммервальда возвестил: «Мы, представители социалистических партий, профсоюзов, меньшинств различных воюющих и нейтральных стран, собрались, чтобы восстановить международные связи рабочих, воззвать к их разуму и призвать их к борьбе за мир. Это борьба за свободу, братство, социализм!»

Невозможно точно определить силу воздействия этих слов, произнесенных в то время, когда шовинистическая лихорадка была в самом разгаре. Этот манифест был подписан социалистами и синдикалистами, хорошо известными в своих странах, и этот пример их мужества и чувства ответственности не мог не раздуть тлеющие угли интернационализма и решимости, где бы эти слова ни были прочитаны.

В начале 1916 года стало очевидно, что надежды на быстрое окончание мировой войны мало. Конфликт зашел в тупик, и правительство каждой страны решило воевать до конца. Терпение и стойкость жертв оказались больше, чем сторонники и противники войны себе представляли. Растущее понимание среди групп рабочих, что должно быть какое-то международное движение против войны, отразилось в росте и активности Циммервальдского движения. Наша попытка координировать усилия отдельных людей и групп стала затруднительной, так как цензура и запреты стали жестче.

Но настало время, когда последователи Циммервальда стали достаточно многочисленны, чтобы занять открытую позицию в парламентах различных стран. Мы старались созывать на встречи различные парламентские группы, которые соглашались с нашей платформой, чтобы побудить их делать такие же заявления, основанные на этой платформе, и требовать немедленного мира без аннексий. Итальянские социалисты предвидели это решение не только в палате депутатов, но также и в сотнях окружных и муниципальных советов. Они донесли содержание циммервальдского манифеста до народных масс, а также до консерваторов и милитаристов. Но в других европейских странах, где сторонники Циммервальдского движения представляли меньшинство, их усилия были дезавуированы большинством представителей их партий. Так, в частности, обстояло дело в таких влиятельных странах, как Германия и Франция. В течение 1916 года в Германии растущее число депутатов-социалистов, возглавляемых Карлом Либкнехтом и Отто Руле, выступило против голосования по военным кредитам, и их лидеры были исключены из партийной парламентской фракции. В начале года в рядах немецкой социал-демократии произошел первый организационный раскол на социалистов, которые были против войны, и социалистов, которые были за нее. Но позиция антивоенно настроенных социалистов была не такой эффективной, пока не нашла отклик в других странах.

Мы решили созвать второй циммервальдский съезд, чтобы на нем в качестве делегатов присутствовало как можно больше парламентских представителей. Он проводился в Кинтале, маленьком городке, спрятанном в Швейцарских Альпах, 24 апреля 1916 года.

Сорок три делегата приехали из Германии, Франции, Италии, России, Польши, Сербии, Литвы, Латвии и нескольких нейтральных стран. Среди французских делегатов было три члена палаты депутатов: Поль Бризон, Раффин Дюган и Александр Бланк. Эти три «кинтальских паломника», как их стали называть, заслуживают место в истории за проявленное ими мужество. Даже те французы, которые когда-то осудили их как предателей, говорили о них с уважением. Моей задачей было собирать вместе делегатов и переводить дискуссии между французскими и немецкими делегатами. Было важно переводить не только их слова, но также их душевный настрой, чтобы создать атмосферу дружбы и избежать каких-либо недоразумений. Это было непросто, так как делегаты были столь разными по возрасту и происхождению. Это был первый случай, когда три французских депутата присутствовали на международном съезде, а речь Бризона в особенности показалась банальной и даже фривольной многим опытным марксистам. Впоследствии его работа на заседаниях комитета, а особенно его последовательная позиция представителя Циммервальдского движения, когда он и его коллеги-депутаты отказались голосовать за военные кредиты, доказали, что его манера говорить не является истинным отражением его внутреннего отношения.

Наше заявление подчеркивало, что война обязательно несет поражение народам обеих воюющих сторон, и призывало к немедленному миру без аннексий. Далее оно гласило:

«Ваши правительства и пресса говорят вам, что войну нужно продолжать, чтобы покончить с милитаризмом. Не позволяйте себя обманывать. С милитаризмом любой страны может покончить только народ этой страны.

Они говорят вам, что война должна длиться, чтобы стать последней. Это тоже ложь. Никогда ни одна война не уничтожала войны. Наоборот, война будит желание отомстить.

Продолжительный мир может дать только победивший социализм!»

Нужно было решать и другие спорные вопросы. Сторонники большевиков, которые составляли «группу левых», снова начали настаивать на немедленном учреждении Третьего интернационала. Так как события прошедших семи месяцев разрушили иллюзии тех, кто раньше верил в то, что Второй интернационал сможет действовать, резолюция большевиков получила большую поддержку в Кинтале, чем в Циммервальде. Это нельзя было рассматривать как победу большевистской концепции нового интернационала. Как и всегда, они жаждали создать движение меньшинства, в то время как большинство из нас стремились склонить на свою сторону как можно больше рабочих и создать массовое движение.

Я работала в Циммервальдском движении с самого начала, присутствуя на всех его заседаниях и неформальных собраниях. Зная о характерных трудностях, связанных с участием в движении, и о смелости, требующейся от его сподвижников, отдельные резолюции и фракционные разногласия, которые в нем возникали, я не считала существенными. Эту мою позицию позднее подкрепила эволюция радикальных партий и тактика русских большевиков, теперь коммунистов. Я всегда полагала, что освобождение труда должно достигаться, главным образом, пробуждением масс и воспитанием в них осознания своих человеческих и социальных прав, а большевики настаивали на том, что преобразование общественного строя должно совершаться сравнительно небольшим меньшинством людей под руководством еще меньшего меньшинства. Для этих меньшинств фракционные различия и резолюции, их выражающие, безусловно, приобретают огромную важность. Наша цель та же, но подход другой.

Поскольку война продолжалась, предлагались разные утопические планы и проекты для восстановления мира. Большая их часть была предназначена примирить империалистические цели разных правительств и при этом также примирить с этими целями рабочих, которые были против войны. Наша конференция в Кинтале предостерегала против этих попыток и иллюзий и подчеркивала, что милитаризм и война своими корнями уходят в условия, которые сами по себе должны быть уничтожены.

Конференция закончилась в первые часы 1 мая 1916 года. И хотя я непрерывно работала на протяжении сорока восьми часов, я предложила, чтобы мы дождались утра Международного дня труда, символа единства рабочего класса.

Глава 12

Я была в Цюрихе, где выздоравливала после тяжелого гриппа, когда получила весть о первой русской революции 1917 года. Когда происходит событие, которого ждешь большую часть жизни, оно становится слишком привычным, чтобы вызвать удивление. Отречение царя, свержение русского самодержавия так давно казались неизбежными, что в то время со стороны русских эмигрантов было, вероятно, меньше внешних выражений волнения, чем среди радикалов и гуманистов не из России. Перед лицом осуществления давно лелеемой мечты мы почувствовали какую-то робость в отношениях друг с другом. Мы не привыкли демонстрировать свои личные чувства, потому что в течение многих лет эти чувства подчинялись одной цели – работе на благо нашего дела. Человек посторонний, вероятно, посчитал бы нас абсолютно равнодушными в этот миг исторической победы на пути к нашей окончательной цели.

После первых нескольких минут глубокого волнения от полученной вести из России я подумала: это только начало. Что теперь надо делать? Как мне занять место в рядах революции? Когда я связалась с другими русскими радикалами в Цюрихе, я обнаружила, что они поглощены той же самой мыслью. Все жаждали вернуться в Россию как можно скорее, все были озабочены конкретными шагами, благодаря которым можно было достичь этой цели.

В гуще этих планов и проблем в различных группах эмигрантов, представляющих разные политические течения, шли долгие и яростные споры. Теперь, когда царь свергнут, что произойдет дальше? Может ли Россия – и следует ли ей это делать – следовать по пути политического развития Западной Европы, или сразу нужно продвигать более полную революционную программу? Что будет с войной? Можно ли ожидать, что деморализованные русские армии продолжат войну, которую начали их угнетатели? Дискуссии и споры шли не только на встречах и лекциях, но везде, где собирались вместе два-три эмигранта.

Я присутствовала на встрече, созванной большевистской группой в Цюрихе, на которой должен был выступать Ленин. Она проходила в небольшом темном зале Народного дома, который был штаб-квартирой городского социалистического и рабочего движения. Во время войны я несколько раз слышала выступления Ленина и, в общем, знала, каков будет его подход. Никто тогда в том маленьком зале не подозревал, что семь месяцев спустя непримечательный человек, который обращался к нам в тот вечер, станет непререкаемым вождем успешной революции и вершителем судьбы России. За годы, прошедшие со времени нашей первой встречи, я видела его большей частью на съездах и конференциях, где он вступал в яростную полемику с людьми, в чью мудрость я верила гораздо больше, чем в его. Для меня он остался скорее представителем небольшой группы русских революционеров из среды интеллигенции, нежели вождем и представителем какой-либо части собственно рабочего класса. Вероятно, по этой причине и по некоторым другим, о которых я уже упоминала, мне не удалось оценить силу его ума.

Одной фразе, сказанной им в своем выступлении в тот вечер, было суждено вновь возвращаться ко мне не раз в последующие месяцы, и с тех пор она повторялась много раз: «Если русская революция не разрастется до второй и успешной Парижской коммуны, реакция и война задушат ее».

Меня, как и большинство марксистов, учили, что свершения социальной революции следует ожидать в одной из высокоразвитых и передовых промышленных стран, и в то время ленинский анализ и прогноз событий в России мне казался почти утопическим. Позднее, когда я вернулась в Россию, я полностью приняла этот ленинский анализ. Я никогда с тех пор не сомневалась, что если бы революционеры – включая многих меньшевиков и левых социалистов-революционеров – не убедили крестьян, рабочих и солдат в необходимости далеко идущей социалистической революции в России, то был бы восстановлен царизм или какая-то подобная форма самодержавия.

Большинство эмигрантов-революционеров, включая меня, начали строить планы нашего возвращения в Россию через союзнические или нейтральные страны. Сначала, когда все демократии Западной Европы приветствовали новую демократию своего союзника России, нам не приходило в голову, что на нашем пути возникнут какие-нибудь преграды. Однако вскоре стало очевидно, что министерства иностранных дел союзнических стран не имеют намерения ни способствовать нашему возвращению на родину, ни даже давать на нее разрешения. Более, чем мы, знающие, что на самом деле происходит в России, они были убеждены, что возвращение в Россию большой группы революционеров-интернационалистов будет означать усиление пропаганды мира в то время, когда Временное правительство уже столкнулось с трудностями в продолжении ведения войны.

Столкнувшись с такой ситуацией, Мартов, вождь левых меньшевиков, выступил с предложением, с которым единодушно согласились те, кто среди нас не были большевиками: чтобы правительство России предложило Германии обменять немецких военнопленных в России на русских эмигрантов в Западной Европе, дабы последним было разрешено пересечь Германию по дороге на родину. Эта договоренность не подразумевала никаких компромиссов или уступок со стороны обоих правительств, но, несмотря на ее разумность, наша просьба столкнулась с проволочками и отговорками как со стороны российских, так и германских властей.

Тем временем вожди большевиков во главе с Лениным договорились о том, что они возвратятся независимо от нас в течение двух недель после революции. Позже я поняла, что это был стратегический ход со стороны Ленина. Его присутствие в России до приезда лидеров меньшевиков даст ему преимущество и возможность нарастить свое собственное влияние среди революционеров прежде, чем те приедут на родину. Поэтому он был полон решимости попасть в Россию немедленно при любых обстоятельствах. Через Фрица Платтена, секретаря социалистической партии Швейцарии и сторонника левых в Циммервальдском движении, была осуществлена договоренность с посольством Германии о том, чтобы разрешить Ленину, Зиновьеву, Радеку (который был членом польской и немецкой социалистических партий и никогда раньше не был в России) и приблизительно еще двадцати другим большевикам немедленно пересечь Германию в «экстерриториальном» поезде. Предвидя обвинения, которые непременно выдвинули бы союзники в результате этой договоренности, Ленин, который обычно был равнодушен к общественному мнению, попросил французских товарищей из Циммервальдской группы сделать публичное заявление о том, что они одобряют его проезд через Германию в интересах революции.

Через несколько недель после отъезда большевиков комитет, учрежденный эмигрантами, узнал от Роберта Гримма, депутата от Швейцарской социалистической партии и секретаря Циммервальдской комиссии, который уезжал, чтобы организовать наше возвращение на родину, что план, предложенный Мартовым, не продвигается. Временное правительство в России было готово предоставить необходимые средства для возвращения русских, проживающих в Швейцарии, если мы сможем получить разрешение от правительства Германии пересечь немецкую территорию между Швейцарией и Швецией. К этому времени в Цюрихе было уже более двухсот эмигрантов, ожидавших отъезда в Россию. Некоторые из них приехали сюда из Франции и Англии. Наше стремление вернуться на родину усиливалось нашим желанием мира. Именно Мартов сформулировал в замечательном лозунге ту правду, которую мы все знали: «Если революции не удастся положить конец войне, война убьет революцию».

Несомненно, правительство Германии, которое в 1917 году после вступления Америки в этот мировой конфликт жаждало скорейшего мира на как можно лучших условиях для себя, хотело способствовать нашему отъезду, имея в виду этот результат. Но какими бы ни были его мотивы в то время, когда оно давало нам разрешение пересечь территорию Германии, русских радикалов заботили не цели Германии, а свои собственные: спасение русской революции и европейского рабочего класса.

Наконец, при посредничестве швейцарских социалистов обо всем было договорено. Поезда, на которых мы должны были пересечь территорию Германии и попасть в Швецию, не были опечатаны, как утверждает глупая молва, но нам не было разрешено покидать поезд на территории Германии, и с нас взяли слово не делать попыток заговаривать с немецкими гражданами, когда он останавливался по пути на станциях.

Среди членов нашей группы, которая собралась на вокзале в Цюрихе в день нашего отъезда в начале июня, были Мартов и Аксельрод, Луначарский и Сокольников. Последние двое в России стали большевиками, и после Октябрьской революции Луначарский стал комиссаром народного образования, а Сокольников – послом России в Англии. Эмигранты ехали на родину вместе со своими семьями, включая детей, которые родились на чужбине и для которых эта поездка в Россию была веселым, восхитительным приключением.

Так как среди эмигрантов я была единственной, кто принимал активное участие в европейском рабочем движении, большая часть толпы сочувствующих, пришедших на вокзал с цветами, явилась, чтобы попрощаться со мной. Мою печаль от расставания с друзьями и товарищами, с которыми я проработала не один год и с которыми я так часто разговаривала по-французски, по-немецки и по-итальянски, смягчало наше общее воодушевление от цели моей поездки. Этой целью была свободная, революционная, республиканская Россия, которой я как представитель Циммервальдского движения привезу клятву солидарности от ее друзей в Западной Европе.

Поездка через Германию в Стокгольм в вагонах третьего класса, переполненных мужчинами, женщинами и детьми, была отмечена огромным воодушевлением и непрерывными обсуждениями проблем и возможностей, которые ждут нас впереди. В Стокгольме к нам присоединился Роберт Гримм, надеявшийся, что в Финляндии его собственные усилия въехать в Россию могут оказаться более успешными. Гримм уехал из Берна в Россию тогда, когда план Мартова все еще обсуждался. Так как он был из нейтральной Швеции, нам не приходило в голову, что ему придется столкнуться с какими-либо трудностями, чтобы попасть в Россию. Но он не принял в расчет мощь пропаганды союзников или ее давление на Временное правительство. Обвинения в прогерманских настроениях, которые выдвигались против интернационалистов Циммервальдского движения с самого начала войны, теперь возродились в прессе союзников и с особой яростью были направлены против Гримма. Вследствие этих обвинений министерством Милюкова Гримму было отказано в разрешении на въезд в Россию. Он оставался в Стокгольме, пытаясь укрепить там новую базу для пропаганды Циммервальдского движения.

В Финляндии, за день до того, как мы достигли российской границы, мы получили известие о том, что два члена социал-демократической партии Церетели и Скобелев и эсер Чернов, который был участником Циммервальдского движения с 1915 года, вошли в коалиционное правительство. И хотя в нашу группу входили несколько фракций, большинство из нас были интернационалистами, выступавшими против продолжения войны и участия революционеров в работе правительства, которое ведет войну. Разногласия и споры, которые возникли вокруг этого вопроса, продолжались на протяжении всей последней ночи нашего путешествия. К тому же шли горячие дебаты о том, кто должен выступить с речью от имени нашей делегации, когда нас, наконец, встретят в Москве. Мы уже послали телеграмму эсеру Чернову, который вошел в состав кабинета министров, с требованием разрешить Гримму приехать в Россию вместе с нами и ожидали благоприятного ответа, как только доберемся до границы. Тем временем фракции проводили закрытые собрания, шло голосование, и поезд стал залом съезда в миниатюре, а плачущие дети, которые не могли заснуть в гуще всех этих противоречий, усиливали всеобщую сумятицу.

За день до этого один грузинский социалист в нашей группе заявил, что я не должна въезжать в Россию без флага Циммервальда. И когда поезд остановился на одной из финских станций, он выскочил, чтобы раздобыть палку или ветку, которая могла бы послужить древком для флага. Потом мы прикрепили к палке красный шарф, на котором я вышила слова: «Да здравствует Циммервальд! Да здравствует русская революция!» Я вступила на священную землю Революции, держа это самодельное знамя.

Когда мы остановились на русско-финской границе, мы были поражены, увидев толпу солдат и штатских, которая собралась на платформе, чтобы приветствовать нас. Мы не ожидали никаких демонстраций, пока не приедем в Петроград, и, когда наших ушей достигли звуки «Интернационала», мы заплакали от радости. Мы возвращались в страну, в которой всего лишь год назад эту песню пели тайком скрывавшиеся от преследований революционеры. Теперь она стала гимном всего народа, освобожденного от рабства. Чудо свершилось.

День был серым и промозглым, и однообразные серые шинели солдат были едва различимы на фоне неба, но несколько красных флагов украшали для нас всю эту сцену. Когда мы спустились на платформу, толпа хлынула вперед, все еще распевая «Интернационал», но мне показалось, что люди пели его скорее как молитву, нежели как победный гимн или как призыв к борьбе. Если бы не несколько молодых людей, чье волнение и воодушевление были видны по их поднятым головам и сияющим глазам, у меня сложилось бы впечатление некоторой смущенной беспомощности, как будто люди пришли сюда не столько продемонстрировать свою победу, сколько обратиться к нам за помощью. Было что-то особенно трогательное в выражении лиц пожилых мужчин и женщин в толпе. Казалось, они говорили: «Помогите нам, братья, помогите нам!» Как будто мы, возвращавшиеся, чтобы участвовать в строительстве нового мира, привезли с собой из старого мира то обещание помощи и безопасности, в котором они так сильно нуждались. Все выглядело так, как будто они были застигнуты посреди сражения, которое еще не закончилось, в цели которого они не были совсем уверены, и у меня было чувство, что им нужна наша уверенность гораздо больше, чем нам нужна их поддержка. В тот момент мне на ум пришло ленинское пророчество, сделанное в Цюрихе. Пока революция не окрепнет до такой степени, что даст хлеб, мир и полное равенство этим людям, они останутся теми, кем были, – рабами.

Вождей возвращавшихся на родину эмигрантов попросили выступить перед толпой, и, когда один из них предложил, чтобы я тоже выступила, я уклонилась.

«Я чувствую себя слишком маленькой, слишком незначительной», – возразила я.

Какие-то солдаты, стоявшие поблизости, восприняли мое замечание буквально, решив, что я имела в виду свой рост.

«Идите, мы поможем вам», – сказали они и, прежде чем я успела произнести еще слово, подняли меня на свои плечи над толпой. И с этой высоты я произнесла свою первую речь в стране, из которой я уехала в добровольную ссылку ровно двадцать лет назад.

В Петрограде нас встречала гораздо более впечатляющая демонстрация, на которой от имени правительства нас приветствовал Чернов, член Думы и кабинета министров. С ответными речами выступили Гримм и Луначарский.

К моему удивлению, один из моих братьев пришел на вокзал, чтобы встретить меня. С тех самых пор, как я стала вести активную работу в революционном движении, я была очень осмотрительной и не вовлекала членов моей семьи в свою жизнь за границей, чтобы не навлечь на них подозрений или преследований со стороны российских властей. Несколько раз я встречалась со своей самой старшей сестрой Анной, когда она приезжала отдохнуть на какой-нибудь модный курорт в Германии или Швейцарии, но с начала войны я даже не переписывалась с ней напрямую из страха, что письма от члена Циммервальдского движения могут навлечь подозрения в предательстве на всю семью. Война также положила конец получению мной пособия, от брата.

Я не сообщала никому из своих родственников о своем возвращении в Петроград, но они видели объявление в газетах, и теперь Анна послала моего брата встретить и привезти меня в ее дом. До того как я приехала в Россию, я знала, как трудны будут условия жизни из-за нехватки продовольствия и жилья, но я приняла решение, что в свободной России я буду делить с рабочими все трудности и не буду ничего принимать от своих состоятельных родственников. Но мой брат так расстроился, видя мое нежелание остановиться в доме нашей сестры, что я в конце концов согласилась поехать к ней на несколько дней. Анна была самой старшей в семье, а я – самой младшей и, как и ее дети, звала ее мамой. Несмотря на то что она никогда не разделяла и даже не понимала моей позиции и стремлений, мы очень любили друг друга. Я поняла, что мне очень трудно отказать в этой просьбе. Несколько дней в ее доме не будут иметь никакого значения, а потом я найду себе собственное жилье и снова приступлю к работе, какая для меня найдется. Оставив большую часть багажа на вокзале и взяв с собой только небольшую сумочку, я с братом поехала к сестре.

Мы едва успели обнять друг друга после стольких лет разлуки, когда я заметила ее возбуждение. Сначала я подумала, что оно результат общего напряжения и неопределенности, в условиях которых жила русская буржуазия в то время всеобщей деморализации, когда никто не знал и даже не мог предположить, что может принести с собой следующая неделя. Но вскоре я поняла, что причиной озабоченности Анны было нечто большее, чем эта ситуация. Агитация большевиков за продолжение революции, их нападки на Временное правительство уже вызвали контрнаступление против них буржуазии и либеральной прессы. Это наступление, естественно, включало в себя всех российских интернационалистов, которые были против продолжения войны. Слово «большевик» уже становилось в русской прессе синонимом слов «бандит» и «германский агент». И когда Анна показала мне вырезки, в которых мне навесили ярлык большевички и одного из самых активных противников войны, я сразу же поняла причину ее волнения.

– Ты и вправду большевичка? – спросила она меня встревоженно. – Это означает борьбу как против нового правительства, так и против старого: еще больше крови, больше преследований. Даже если бы ты была меньшевичкой или принадлежала бы к одной из других группировок, это было бы не так плохо. Но, будучи большевичкой, куда ты пойдешь, как ты найдешь себе кров?

Я без труда поняла, что она боится предложить убежище большевичке и что ее беспокойство обо мне борется со страхом за себя. Хотя я не была членом фракции большевиков, я, подобно многим другим интернационалистам, разделяла их общее отношение к войне и революции. Я не хотела разуверять свою сестру, отделив себя от них, и, зная, что будет лучше, если наш разрыв будет окончательным, я ответила:

– Да, я большевичка.

Когда на следующий день мне позвонил брат и я объяснила ему, что хочу немедленно покинуть дом Анны, он уверял, что у меня может уйти несколько недель на то, чтобы найти себе комнату для жилья. Из-за быстрой дезорганизации армии тысячи солдат хлынули в города, а вместе с развалом работы железных дорог в города потянулись тысячи сельских жителей. Даже возвратившиеся эмигранты, принадлежащие к наиболее влиятельным партиям в правительстве, столкнулись с трудностями в получении крыши над головой. Жилье высших слоев общества еще не было захвачено, как это случится после Октября, и мой брат все еще владел комфортабельной квартирой. В то время его семья была в отъезде, и по его настоятельной просьбе я решила остановиться у него, пока не смогу найти свое место при новом порядке.

Хаос в экономике и обществе, который, казалось, господствовал во всей России в этот период и который был гораздо острее в городах, чем в сельских районах, не был следствием исключительно – или даже в значительной степени – самой революции. В действительности за первые два месяца, последовавшие за революцией, и положение внутри страны, и боевой дух армии значительно улучшились, несмотря на неизбежную неразбериху, сопутствующую таким значительным политическим переменам. Ситуация, сложившаяся летом и осенью 1917 года, была всего лишь кульминацией процесса крушения, который начался в 1915 году при коррумпированном чиновничестве, включая царских должностных лиц, находившихся под влиянием Германии.

И хотя первая революция остановила этот процесс, к середине 1917 года он начался снова, и на этот раз поощрялся представителями имущих классов, особенно крупными промышленниками, которые, удовлетворившись свержением феодальной олигархии, почувствовали, что революция уже зашла довольно далеко – на самом деле слишком далеко. Даже правительство Керенского, которое в это время стремилось к некоему реформированному и просвещенному капитализму и ничему больше, находилось под постоянной угрозой и давлением со стороны правых. И чтобы сделать это давление более эффективным, а особенно для того, чтобы сокрушить власть Советов, цеховых и армейских комитетов, началась новая кампания саботажа. Закрылись фабрики, работа транспорта была дезорганизована, сознательно провоцировались сомнения и упадок духа. И хотя промышленники рассчитывали на то, что эти меры погасят революционный энтузиазм и какие-либо дальнейшие «эксперименты», их оружие оказалось лезвием обоюдоострым.

Нехватка продовольствия и всеобщая дезорганизация, которые сделали жизнь такой трудной, возымели желаемый эффект на большую часть класса мелких торговцев и даже на обычных людей на улице. «Разве не было раньше лучше?» – доказывали многие из них. Или: «Как революция помогла нам? Мы не можем есть избирательные бюллетени и прокламации». Или: «Что нам нужно – так это сильного человека у власти, правительство только болтает».

Среди рабочих и наиболее просвещенных крестьян, которые осознали важные достижения Мартовской революции[8], также царила тревога. Но их недовольство и их вопросы выбрали другое направление: «У нас есть свобода, но нет хлеба. Где наши сыновья? Почему продолжается война и за что мы воюем? Когда солдаты придут домой с фронта, что они увидят дома, кроме все того же голода? Как долго может это продолжаться? Где обещанная нам земля? Мы устали ждать, мы ждали достаточно долго».

Ленинский лозунг «Мира и хлеба» самым эффективным образом сконцентрировал в себе те настроения, которые господствовали в народе. Что-то нужно было делать.

Летом 1917 года характер революции стал уже быстро меняться по мере того, как правительство под давлением союзников стало более решительно выступать за продолжение войны, в то время как рабочие в городах – и даже большая часть крестьянства, находившаяся под влиянием более радикальных социалистов-революционеров, – неуклонно приближались к левым. И хотя старая имперская Дума номинально еще была органом, управляющим страной, реальную власть неуклонно забирали себе центральные комитеты Советов, кооперативов, союзов и армейских комитетов, избранные десятками всероссийских съездов, проводившихся в Петрограде в весенние и летние месяцы. Некоторые эти организации существовали со времен революции 1905 года. Другие, подобно армейским комитетам, были образованы после марта солдатами на фронте, чтобы бороться с влиянием царских офицеров и демократизировать армию.

Так как эти центральные комитеты и организации, которые они представляли, играли все более главенствующую роль, то именно на них различные революционные группы нацеливали свою пропаганду и борьбу за власть. Рядом этих организаций – таких как кооперативное движение рабочих и крестьян, объединявшее двенадцать миллионов человек, – теперь руководили меньшевики и эсеры; крестьянские Советы были почти целиком под влиянием последних, тогда как влияние большевиков уже начало проникать в петроградские союзы и в армейские и флотские комитеты.

Мартовская революция не решила основные проблемы мира, земли и рабочего контроля в промышленности, и становилось все более очевидно, что задолго до созыва Учредительного собрания – которое, как было объявлено, должно было состояться в декабре, – попытку решить эти проблемы предпримут сами народные массы. И хотя правые меньшевики и эсеры поддерживали правительство Керенского и входили в его состав, меньшевики-интернационалисты, возглавляемые Мартовым, и левые эсеры (которые в октябре откололись от своей партии и начали поддерживать программу большевиков) уже агитировали за более решительные действия для достижения мира. Имущие классы, как консервативная их часть, так и либеральная, были в меньшей степени озабочены проблемой мира, чем растущей революционной агрессией внутри страны. Они не делали ничего, что могло бы задеть их западных союзников, чья помощь могла еще понадобиться для защиты их от русского народа.

Вскоре после Февральской революции Советы выпустили прокламацию, в которой говорилось, что «пришло время начать решительную борьбу с грабительскими устремлениями правительств всех стран, за то, чтобы народ взял в свои руки решение вопроса о войне и мире». Позднее, 15 мая, Петроградский Совет, который тогда находился под руководством меньшевиков и социалистов-революционеров, выпустил «Воззвание к социалистам всех стран» и знаменитые «Условия мира русского народа»: мир без аннексий или контрибуций на основе самоопределения народов. Воззвание также выступало с предложением созвать международную конференцию социалистических партий и группировок всех стран.

Незадолго до этого Комитет голландских и скандинавских социалистов, придерживавшийся нейтралитета, выступил с похожим призывом к тому, чтобы в Стокгольме состоялся международный конгресс, и уже начались предварительные беседы с партийными лидерами союзнических и основных держав. Они продолжались в течение всего лета, после того как эти два движения за созыв конференции – одно нейтральных стран, а другое российское – слились в одно. Удивительно, но это движение получило поддержку некоторых социал-патриотов, которые были посланы в Россию своими правительствами вскоре после революции для того, чтобы побуждать своих товарищей и русский народ вообще к войне вместе с союзниками до победного конца. (Среди этих эмиссаров были: Артур Хендерсон из Англии, Марсель Кашен, о чьей роли в предательстве Муссолини я уже упоминала, и Альберт Томас из Франции, Вандервельде и де Манн из Бельгии и Артуро Лабриола, бывший яростный синдикалист из Италии, теперь ставший монархистом и членом итальянского правительства.) Оказавшись в России, где они столкнулись с антивоенными и интернационалистическими настроениями русского народа, они поняли безнадежность своей миссии. Возвратившись к своим партиям, некоторые из них начали выступать за участие в Стокгольмской конференции, которая была необходимой мерой на пути к миру.

Представители российских рабочих и крестьянских Советов обратились к Циммервальдскому комитету с просьбой принять участие в предварительной подготовке к Стокгольмской конференции, а так как Гримм все еще находился в Стокгольме, то он предложил, чтобы этот вопрос решила Циммервальдская конференция. В России на апрельском съезде партии большевиков Ленин уже призвал к разрыву с Циммервальдским «центром» и к немедленной организации Третьего интернационала.

«Мы должны оставаться в Циммервальдском движении, – заявил он, – только для того, чтобы собирать информацию». Зиновьев предложил на рассмотрение резолюцию, в которой говорилось, что циммервальдское большинство является центристами и побуждает к участию в своей следующей конференции только с целью объединения циммервальдских левых. Эта резолюция была принята. Большевики, разумеется, отказались иметь что-либо общее со Стокгольмской конференцией.

Так как большинство социал-демократов в начале войны объявили о «классовом перемирии» и оказывали своим правительствам поддержку, почти все участники Циммервальдского движения считали их представителями этих правительств, а не представителями рабочего класса. Большинство из нас были против сотрудничества с ними, пока они поддерживают гражданский мир и цели своих империалистических правительств.

Гримм и я представляли в России руководство Циммервальдского движения. В то время как мы были против Стокгольмской конференции и против того, чтобы русские Советы выступили в ее поддержку, Гримм был склонен согласиться на участие в ней ввиду того, что Советы, представляющие российских рабочих и крестьян, уже оказали ей финансовую помощь.

Собрание представителей Циммервальдского движения было созвано в Петрограде, на котором все русские, присоединившиеся к движению, могли обсудить стокгольмскую инициативу. На этом заседании, помимо Гримма и меня, были делегаты от меньшевиков, возглавляемых Мартовым, от эсеров-интернационалистов, от Бунда, польских, румынских и литовских социал-демократов, от большевиков и частично от русских социал-демократов. Последнюю группу представляли Троцкий, Рязанов и Урицкий, большевиков – Ленин и Зиновьев. Существовало два основных мнения: одно – за участие, другое (мнение большинства) – за бойкот конференции. И хотя сама по себе я была против участия, я не считала, что русские делегаты одни имеют право решать этот вопрос. Гримм и я выступили с альтернативным предложением: созвать Третий съезд Циммервальдского движения (в соответствии с нашим решением в Кинтале), который состоялся бы перед Стокгольмской конференцией. Это предложение было в конце концов принято.

Во время обсуждения этого вопроса Троцкий был особенно враждебно и агрессивно настроен по отношению к примиренческой позиции и заходил гораздо дальше в своих нападках на нее, чем большевики, которые внутри Циммервальдского движения всегда составляли левое крыло, тогда как Троцкий представлял центр.

Этот психологический нюанс со стороны Троцкого позабавил меня, и, когда мы с Лениным уходили с заседания, на котором остальные делегаты были все еще заняты обсуждением, я спросила его:

– Скажите мне, Владимир Ильич, в чем разница между большевиками и Троцким? Почему он держится в стороне от вашей группы и создает другой документ?

Ленин казался и удивленным и раздосадованным моей наивностью, возможно, потому, что он подозревал, что я пытаюсь поддразнить его.

– Вы что же, не знаете? – резко ответил он. – Амбиции, амбиции, амбиции!

В течение этих недель со времени моего возвращения в Россию я встречалась с Троцким довольно часто, так как он, подобно мне, еще не был членом ни одной из главенствующих социал-демократических фракций. И хотя он когда-то был связан с меньшевиками, с тех пор он основал новую, свою, фракцию. В это время он стоял обособленно и от большевиков, и от меньшевиков, которые возвратились в Россию раньше его. Его поездка из Соединенных Штатов, где он во время революции работал в русской газете, была прервана кратким интернированием в Канаду, и после проволочек, которые не давали ему сыграть свою роль в решающих событиях тех первых месяцев, он прибыл в Петроград в дурном расположении духа. И хотя он присоединился в августе к большевикам, когда между этой партией и некоторыми более мелкими революционными группами произошло слияние, в то время он все еще принадлежал к независимой группе, которая ставила своей целью объединение всех марксистов-интернационалистов и недавно стала выпускать в Петрограде газету. И большевики и меньшевики относились к нему с затаенной враждой и недоверием, возможно памятуя об острой полемике, которую он вел против них в прошлом, и отчасти, несомненно, из страха перед соперничеством с таким ярким писателем и оратором. Более чем любая другая фигура в русской революции Троцкий оказался способным поднимать массы силой своего революционного темперамента и блестящего ума. Но он не вызывал личных симпатий, или если и вызывал, то не мог долго удерживать их, особенно в близких отношениях среди друзей и товарищей. Его высокомерие было равно его талантам и способностям, а его манера проявлять его в личных отношениях часто создавала дистанцию между ним и людьми из его окружения, которая исключала и личную теплоту, и какое бы то ни было чувство равенства и сотрудничества.

В то время Троцкий был особенно резок, потому что он полагал, что его политические противники, чтобы держать его подальше от политической арены в России как можно дольше, не оказали достаточного влияния на власти союзников, которые держали его в заключении. Его трактовка казалась мне тогда неправдоподобной, но, получив впоследствии опыт общения с большевиками, я уже не так была уверена в невозможности этого. Большевики проявляли по отношению к Троцкому столько же ненависти, сколько и он питал к ним. И из-за его изоляции и того, как она повлияла на него, и из-за того, что мы с ним оба лелеяли надежду на объединение всех марксистов-интернационалистов, мы довольно часто встречались с ним в то время. Когда же события Октябрьской революции поглотили это объединительное движение, он отказался от этой идеи, выразив свое отрицание еще более резко, чем Ленин. На протяжении всей остальной своей карьеры Троцкому приходилось всячески стараться доказать, что он верный большевик и истинный ленинец.

Вскоре после принятия нами решения о созыве специального Циммервальдского съезда перед Стокгольмской конференцией произошло событие, которое сыграло непосредственно на руку военным министерствам союзнических стран и способствовало дискредитации Циммервальдского движения во всем мире.

Газеты во всех странах альянса внезапно объявили, что Роберт Гримм, который был вождем Циммервальдского движения с 1915 года, является немецким агентом. Развернулась широчайшая кампания поношения не только Гримма, но и всех нас, связанных с этим движением. Обвинение было старым и уже знакомым, его мы слышали с начала войны, но на этот раз оно носило прямой характер и имело под собой, как было заявлено, конкретные доказательства. Нам не нужно было категорическое отрицание Гримма, чтобы убедиться в его полной невиновности, и, в то время как буря продолжала бушевать над нашими головами, а газетные статьи и общественное мнение все более воспламенялись, мы продолжали защищать его, как только могли. Затем внезапно газеты напечатали текст телеграммы, которую Гримм посылал из Петрограда в министерство иностранных дел Швейцарии и которая, как установили, была подлинной. И тогда мы поняли, что произошло. Стремясь положить конец войне, Гримм послал телеграмму министру иностранных дел Швейцарии с просьбой узнать, на каких условиях Германия хотела бы заключить мир. И хотя установление таких условий было необходимым первым шагом на пути к миру, пресса стран-союзниц истолковала этот шаг со стороны Гримма как предательство их дела и как решающее доказательство того, что Гримм и вожди Циммервальдского движения вообще действуют в интересах Германии. Было печально для всех нас и для русского народа, которому он был предан, что Гримм сделал этот наивный жест, не посоветовавшись со своими самыми близкими товарищами. Еще хуже было то, что, сделав это, он не имел смелости признать ошибку и объяснить свой шаг, когда появились первые обвинения. Он уехал из России прежде, чем злополучная телеграмма была предана гласности, и те из нас, кто сотрудничал с ним и защищал его, приняли на себя всю основную тяжесть нападок, которые становились все более интенсивными с каждой неделей. Россия в тот момент находилась на грани нового наступления, и все те, кто выступал против него, будь то меньшевики, большевики или социалисты-революционеры, злобно обвинялись всеми провоенными элементами как немецкие агитаторы, которых привез в страну немецкий агент Гримм. Обращаясь к Всероссийскому съезду рабочих, крестьянских и солдатских Советов, созванному, чтобы принять решение по запланированному наступлению, Керенский кричал: «Я призываю ваше внимание к тому факту, что агенты немецкого правительства агитируют среди нас за сепаратный мир!»

За этим утверждением последовали громкие одобрительные возгласы большей части аудитории и враждебные хмурые взгляды в нашу сторону. Мы были интернационалистами, оказавшимися здесь в разгар войны. Что могло быть хуже?

Вся эта ситуация очень глубоко повлияла на меня, и я разрывалась между разочарованием и злостью на Гримма. Почему он не посоветовался с нами, прежде чем посылать эту глупую и роковую телеграмму? И почему он не доверился нам, когда буря уже разразилась? После двадцати лет жизни на чужбине и работы на благо революции я теперь оказалась в окружении полной враждебности в своей собственной стране. Но что более важно, легкомысленное поведение Гримма нанесло чуть ли не смертельный удар всему движению за мир, хотя вожди Циммервальдского движения и все российские группы, входящие в это движение, подробно объяснили, что мы совершенно не знали о действиях Гримма и не одобряли их. Шовинистическая и демагогическая пресса просто проигнорировала наши заявления.

Чтобы спасти положение, было очевидно, что кто-то должен поспешить в Стокгольм, чтобы предпринять действия от имени Циммервальдского движения и сместить Гримма с его поста секретаря движения. Это должен был быть кто-то, кому полностью доверяют члены движения и сочувствующие ему по всей Европе, чтобы рассеялись все сомнения и подозрения. Выбор пал на меня, и я предприняла шаги для того, чтобы немедленно уехать в Стокгольм.

В ходе моей поездки из Петрограда в Стокгольм мне пришлось услышать, как новому русскому наступлению снова и снова высказывается одобрение. Разговоры среди моих попутчиков вращались вокруг этой темы и вокруг историй, которые появлялись в прессе. «Мы должны воевать до победного конца», – говорили некоторые патриоты, уезжая из России в нейтральную страну. «Всех немцев, всех интернационалистов надо истребить». «Вы слышали историю о немецком шпионе Гримме и всей этой циммервальдской шайке?» «Позор! Их следовало бы расстрелять!»

К счастью, они не знали, кто я такая.

Глава 13

Мое сожаление и тревогу по поводу инцидента с Гриммом и его возможного воздействия на все международное движение за мир усиливал тот факт, что после всего лишь пяти недель я была вынуждена покинуть свою родину в тот самый момент, когда успех революции, казалось, висит на волоске. Я к этому времени понимала, что революция в России просто началась, и, хотя никто не мог предсказать, как быстро будет развиваться революционная ситуация в течение последующих нескольких месяцев, к июлю 1917 года стало очевидно, что грядут новые внутренние бои между Временным правительством и наиболее революционно настроенными рабочими. Вскоре после того, как я добралась до Стокгольма, петроградские рабочие штурмовали Таврический дворец с требованием, чтобы власть была передана Советам. Правительство и пресса утверждали, что к этому мятежу их подстрекали большевики, а после его провала сотни из них попали в тюрьму, а их газеты были запрещены. Среди попавших в тюрьму были такие вожди революции, как Каменев, Троцкий и Александра Коллонтай. Ленин и Зиновьев скрылись и оставались в бегах несколько месяцев. Старое обвинение в том, что они «немецкие агенты», возродилось и распространилось в прессе по всему миру. И хотя почти все большевистские вожди были освобождены за недостаточностью улик, сами обвинения появлялись снова и снова.

За исключением нескольких дней, проведенных в Стокгольме в 1917 году по дороге в Россию, я ничего не знала о Скандинавских странах и очень мало об их народах. Я впервые приехала в страну, языка которой я не знала, и смотрела на свою работу в Швеции с некоторым опасением. Скандинавские страны и даже социалистическое движение в них всегда казались чем-то стоящим отдельно от остальных стран Европы. Вероятно, именно потому, что я ожидала увидеть флегматичных, методичных людей, движение которых руководствуется первоочередными, практическими интересами, я была так ошеломлена теплотой и гостеприимством этого народа, революционными идеалами шведских радикалов. Несколько лет спустя, когда мне, больной и измученной, суждено было возвращаться в Стокгольм из России, мужчины и женщины, которые сотрудничали со мной в течение этого периода, стали моими лучшими друзьями. Тогда я поняла, что имеют в виду люди, когда говорят, что они нашли вторую родину, вторую семью.

И хотя Скандинавские страны избежали прямого вовлечения в Первую мировую войну, их политическую и общественную жизнь полностью занимал этот всепоглощающий вопрос. Нейтралитет их стран не спас скандинавских радикалов от тех расколов на лагерь патриотов и лагерь интернационалистов, которые произошли в движениях воюющих стран. В Швеции разногласия были особенно ярко выражены благодаря тому факту, что Ялмар Брантинг, основатель и вождь социал-демократической партии, был горячим сторонником союзников с 1914 года. Левое крыло партии вместе с молодежным социалистическим движением занимало революционную интернационалистическую позицию, а в 1916 году вождь левых Хёглунд был заключен в тюрьму за пропаганду всеобщей забастовки, если Швеция решит вступить в войну. Незадолго до моего приезда в Стокгольм левое крыло и молодежное движение, которые уже связали себя с Циммервальдским движением, откололись от официальной партии и образовали левую социалистическую партию Швеции. Ее члены были горячими сторонниками социалистической программы для России и сочувствовали большевикам. После организации Третьего интернационала шведские левые социалисты присоединились к Коминтерну, и одной из самых типичных и трагических глав в истории большевизма стало то, как он обошелся с этими щедрыми, честными и вдохновенными своими сторонниками, которые, подобно итальянским социалистам, оказывали самую жертвенную, безмерную поддержку русской революции в то время, когда ее судьба еще не была решена и когда даже в международном рабочем движении у большевиков было мало друзей. Первыми жертвами интриг большевиков суждено было стать их самым преданным друзьям. Их честность оказалась помехой методам вождей Коминтерна, которые предпочитали тех подчиненных, чья верность основывалась совсем на другом: на своекорыстии и зависимости от партии большевиков и ее финансовой помощи.

С моим приездом в Стокгольм руководство Циммервальдского движения уже определенно обосновалось там: вместе со мной в комитете из четырех человек работали три левых социалиста. Среди них был Хёглунд, которого незадолго до этого освободили из тюрьмы и который потом стал редактором газеты шведского правительства социалистов и одним из самых компетентных членов парламента. Уверенность и симпатия, которые Хёглунд внушил мне при нашей первой встрече, были со мной все двадцать лет нашего знакомства. Это же справедливо и в отношении Фреда Строма, который вместе с Хёглундом играл главенствующую роль в рабочем и социалистическом движении Швеции. Несмотря на кажущуюся поглощенность политической борьбой, оба этих человека были к тому же поэтами и писателями. Их философский идеализм был выражен в равной степени как в их личной, так и общественной жизни. Эти шведские лидеры и Ката Дальстром, самая любимая в Скандинавии женщина-агитатор от социалистов, стали моими самыми близкими друзьями. (Три года спустя, в Москве, я стала свидетельницей продемонстрированной Катой Дальстром смелости, когда, взяв слово на Втором съезде Коминтерна, она вступила в бой с Лениным и Зиновьевым за целостность своей партии.) В их домах я имела возможность в полной мере испытать на себе простое, непринужденное гостеприимство скандинавских радикалов.

Сразу же после моего приезда в Стокгольм давление на руководство Циммервальда с целью заставить его принять участие в Стокгольмской конференции или осудить ее началось снова. На заседании, проводившемся в начале июля, на котором присутствовали делегаты из Швеции, России и Германии, группа из трех представителей российских Советов предприняла еще одну попытку заручиться нашей поддержкой конференции. Хаасе от имени независимых политических деятелей Германии уведомил нас, что его партия намеревается участвовать в ней. Радек объявил, что большевики выйдут из Циммервальдского движения, если мы не отвергнем эту конференцию. Я снова стала настаивать на том, что, хотя я и буду бороться против участия в ней, только общее собрание нашего движения имеет право решать этот вопрос. Моя позиция получила поддержку, и мы призвали к тому, чтобы за пять дней до сбора Стокгольмской конференции состоялся съезд Циммервальдского движения. Если конференция в Стокгольме не состоится, то наш съезд должен состояться в любом случае.

Так как на протяжении всего лета наша и Стокгольмская конференция все время откладывались и откладывались из-за колебаний и неизбежных трудностей, разногласия по стокгольмскому вопросу стали особенно острыми, прежде всего между большевиками и независимыми политическими деятелями Германии. Среди большевиков не было единогласия в их отношении к этому вопросу. После того как правительства стран-союзниц объявили о своем отказе выдать паспорта делегатам Стокгольмской конференции, Каменев стал приводить доводы в пользу изменения отношения к ней. Ленин настаивал на том, что не может быть компромисса между социал-шовинистами и большевиками. Разумеется, возобладала его точка зрения.

Задача Циммервальдской комиссии была особенно трудной на этот раз. К нашей пропаганде незамедлительного мира, основанной на согласованных действиях рабочего класса, теперь прибавилась дополнительная задача мобилизовать мнение рабочего класса всего мира в защиту русской революции. Решимость Керенского продолжать войну, продемонстрированная июльским наступлением, подавление деятельности большевиков после петроградского мятежа указывали на то, что поднялась волна контрреволюции. В выпущенном в это время манифесте мы указали на эту ситуацию и закончили манифест вопросом: «Убьет ли революция войну, или война убьет революцию?» Тот факт, что Циммервальдское движение было не просто движением за мир, но и имело определенные революционные цели, сделал работу его приверженцев в воюющих странах чрезвычайно опасной. В то время, когда мы вели подготовку к международному форуму, было также необходимо принимать меры предосторожности против шпионов и провокаторов. Это движение было нелегальным даже в Германии, где правящие классы в 1917 году с радостью приняли бы «мир без победы» из-за военных поражений, голода и боязни восстания на родине. О паспортах для делегатов не могло быть и речи. Они не только должны были приезжать в Стокгольм нелегально, но и подготовка к самой конференции должна была проходить в обстановке полнейшей секретности. Это усложнялось тем, что Стокгольм стал местом концентрации профессиональных шпионов, журналистов, а также туристов-пацифистов, которые приехали в Стокгольм, чтобы писать репортажи об этом форуме или присутствовать на нем. Так как созыв конференции становился все более и более неопределенным, все они жадно искали каких-нибудь сенсационных новостей, которые они могли бы послать или привезти домой. Деятельность подпольного Циммервальдского движения была известна и журналистам, и шпионам.

Наконец датой проведения конференции было назначено 5 сентября. К этому времени стало очевидно, что съезд социал-демократов никогда не состоится. И хотя его делегаты из главных европейских стран и некоторых нейтральных государств уже прибыли в Стокгольм, правительства стран-союзниц, включая Соединенные Штаты, отказались выдать паспорта, и делегаты из Германии и нейтральных стран были вынуждены возвратиться домой ни с чем. Действия британского правительства в этом деле поощрялись шовинизмом наиболее могущественных и консервативных профсоюзов. Профсоюз моряков, возглавляемый неистовым патриотом Хейвлоком Уилсоном, опубликовал заявления, осуждающие Макдональда и Хендерсона, а также конференцию в целом как «прогерманскую». Он запретил своим членам работать на кораблях, которые могли бы везти английских делегатов в Стокгольм.

За несколько дней до созыва нашей собственной конференции мы выпустили заявление, в котором указали на эти плоды сотрудничества социалистов с капиталистическими правительствами и призвали возвратиться к международной классовой борьбе и порвать с гражданским миром.

Именно в ходе этой подготовительной работы я окончательно вступила в большевистскую партию летом 1917 года.

Какими бы ни были мои личные разногласия с большевиками и мое мнение о некоторых большевистских вождях, в то время мне казалось – как и другим марксистам, которые никогда не были большевиками, – что спасение русской революции лежит в том направлении, которое они представляют. Революция не может остановиться с установлением буржуазной республики, и ситуация в России в переходные месяцы укрепила это убеждение. Только программа социальной революции, логическое развитие сил, приведенных в движение во время Мартовской революции, могли спасти страну от полного краха, который похоронил бы под своими руинами все надежды и стремления рабочих и крестьян. Разработка такой программы требовала сосредоточения на внутренних проблемах России, и для такого сосредоточения требовалось положить конец участию России в войне, которая, очевидно, велась ради целей, которые были чужды рабочим и крестьянам. Группа меньшевиков-интернационалистов и левые эсеры также поддерживали требование мира и земли для крестьян, но большевики с их лозунгом «Вся власть Советам!» казались единственной группой, программа которой предлагала немедленный ответ на контрреволюцию и на растущее требование «мира, хлеба и земли». Я не предвидела, что, добившись власти от имени этого лозунга, они за короткое время ликвидируют независимость Советов и установят над ними диктатуру партии.

Циммервальдская конференция начала свою работу 5 сентября, и ни до нее, ни во время нее ни единый намек на это собрание не просочился наружу. Несмотря на свои старания раздобыть новости, журналисты в Стокгольме не обращались ко мне, так как я давно уже приучила их к своему непреклонно враждебному отношению к различным интервью и публичности. На протяжении нескольких лет я выпускала бюллетень на разных языках, который распространялся по всему миру, и ни разу я не подписала статью, ни разу не упомянула себя. Моя осторожность была в основном вопросом самодисциплины, так как я по своей природе человек открытый и общительный, и она выросла из моей убежденности в том, что революционная воспитательная работа должна быть, насколько возможно, анонимной, чтобы предотвратить преклонение перед известными людьми и чрезмерное влияние отдельного человека на все движение. Мои шведские товарищи оказали мне огромную помощь в планировании и организации конференции, и, даже если они находили мою осторожность преувеличенной, они следовали моим советам. Когда делегаты из воюющих стран стали тайно прибывать в Стокгольм, стало очевидным, что их безопасность и свобода зависят от нашей осторожности и строгого соблюдения тех мер, которые я предприняла для сокрытия их присутствия. Среди них были представители большевиков и меньшевиков (как правых, так и левых) Финляндии, Польши (Радек), Румынии, Болгарии, Соединенных Штатов, немецкой и австрийской оппозиции – помимо скандинавских и швейцарских делегатов, а также тех из нас, кто представлял саму комиссию.

Меня несколько озадачили два американских делегата. Один из них оказался источником и комического, и удивительного: Азиз, латыш из Бостона, представлял небольшую, недавно организованную группу под названием Лига социалистической пропаганды, в которую входили, главным образом, славяне, симпатизирующие большевикам, которые впоследствии стали ядром большевистской агитации среди социалистов в Соединенных Штатах. Другой делегат был заявлен как американский миллионер, радикал и пацифист, представляющий некую организацию под названием «Международное братство», о которой никто из нас никогда до этого не слышал. Его имя было Дж. Эдс Хоу, и позже я узнала, что он пользовался определенной известностью в Соединенных Штатах как эксцентричный «странствующий миллионер». Я до сих пор не знаю, как ему удалось стать делегатом на этом съезде известных и серьезных революционеров. После конференции он остался на некоторое время в Стокгольме, где снял небольшой зал и читал воскресные лекции собравшимся пацифистам и английским и американским туристам. На этих лекциях он щедрым жестом раздавал слушателям черствые кексы и фрукты. В то время он часто намекал на большие денежные суммы, которыми он намеревался одарить наше движение за мир.

Этот факт заставил некоторых наших товарищей относиться к нему серьезнее, чем он заслуживал. Однажды он зашел в мой офис и с видом заговорщика-благодетеля, субсидирующего дело международного значения, сунул мне в руку пять шведских крон. Позднее мы обнаружили, что от своей семьи он получал небольшой доход, достаточный для того, чтобы путешествовать по миру. Год спустя он появился в Москве.

Конференция, начавшаяся 5 сентября, продолжалась пять дней, во время которых никто посторонний даже не знал, что она ведет свою работу. Наша внутренняя ситуация была так же сложна, как и период, в который эта конференция проводилась. В это время на всех фронтах наблюдалась огромная напряженность, а в Германии начинался развал и голод. Русская революция была в большой опасности, а между членами Циммервальдского движения в России существовал серьезный раскол на тех, кто поддерживал немедленный захват власти большевиками, и тех, кто верил в то, что такая попытка со стороны небольшого меньшинства будет фатальной. Наша ответственность – и моя особенно – в этом деле была огромной ввиду того, что большая часть несущих ответственность большевистских вождей не смогла приехать на конференцию из-за серьезной и быстро развивающейся ситуации в России. С самого начала конференция разделилась на большинство, которое полностью одобряло предложение большевиков захватить власть, и меньшинство, которое возражало против их тактики. Словесные дуэли, которые возникали из-за этого разделения, между Аксельродом и другими меньшевиками, выступающими от имени меньшинства, и теми из нас, кто поддерживал Радека как представителя большевиков, для меня стали еще более трагическими из-за того, что я полностью понимала – даже при том, что я поддерживала его в принципе, – насколько беспринципны были методы Радека по сравнению с методами оппозиции. (После конференции мне суждено было получить другие доказательства этого.) Но даже хотя мы и презирали лично Радека и считали его вульгарным политиком, мы знали, что на карту поставлена судьба русской революции, а в этот момент эта революция была единственной искрой света на черном горизонте. Большинство делегатов решили, что члены Циммервальдского движения должны любой ценой поддержать борьбу российского авангарда.

Мы приняли решение, что самым эффективным способом продемонстрировать капиталистическому миру солидарность рабочих с их русскими товарищами и заново зажечь дух интернационализма станет всеобщая забастовка. Каждый из нас понимал ответственность, которую влекло за собой такое решение. Этим оружием часто угрожали, но никогда им не пользовались в военное время, и, если оно не станет абсолютно эффективным, оно, без сомнения, повлечет за собой жестокие преследования и даже смерть ответственных за нее людей в воюющих странах. Чтобы быть эффективной, она должна произойти одновременно во всех воюющих странах, так как если рабочие в какой-либо стране не смогут принять в ней участие, бастующие в противоположном лагере будут обвинены своими собственными правительствами как агенты врага, а сама всеобщая забастовка будет выглядеть как военный маневр, инспирированный военным ведомством врага. Ввиду того что делегаты из Англии, Франции и Италии не смогли приехать на конференцию, это решение должно было сохраняться в тайне, пока с ними не будут проведены консультации и не будет достигнуто общее соглашение. Если не соблюдать это условие, то те, кто присутствовал на конференции, станут жертвами самой беспощадной реакции в своих собственных странах, и наше движение будет практически уничтожено.

Чтобы защитить наши обсуждения и особенно резолюцию о всеобщей забастовке, на меня была возложена ответственность за принятие мер к тому, чтобы ни один экземпляр этого воззвания не был перевезен через границу ни одним из делегатов, возвращавшихся на свою родину. Я также должна была найти способ, с помощью которого наше воззвание можно было бы передать в те страны, которые не были представлены в Стокгольме. Как единогласно избранный секретарь комитета Циммервальдского движения, я была единственной ответственной за выполнение этой задачи.

Когда конференция закончилась, я начала обдумывать возможность передачи нашего воззвания во Францию и Англию.

С помощью своих шведских коллег, работавших со мной в комитете, я нашла надежного молодого социалиста из Скандинавии, который согласился запомнить все воззвание на английском языке и передать его настроенным против войны социалистам в Англии. В Лондоне кто-то должен был запомнить текст воззвания на французском языке, чтобы доставить его в Париж. Таким образом, ни один экземпляр воззвания не попал бы в руки правительств, даже если бы нашего гонца обыскали или арестовали.

Делегаты конференции условились, что о нашем решении не будет сказано ни слова, пока наш гонец не возвратится из стран-союзниц и мы не получим сообщения от наших товарищей оттуда. Независимые политические деятели Германии, которых их правительство обвинило тогда в подстрекательстве к беспорядкам на немецком флоте, были в особенно опасном положении. Если бы стало известно, что они согласились на резолюцию о всеобщей забастовке, не имея такого же согласия со стороны англичан и французов, их партия была бы уничтожена. По этой причине я дала им особое обещание, что ни при каких обстоятельствах это воззвание не станет достоянием гласности, пока мы не получим утвердительные ответы из стран-союзниц.

Но едва конференция успела закончиться, как Радек начал требовать, чтобы я немедленно опубликовала наше воззвание ввиду быстро развивающегося кризиса в России. Большевики уже приняли решение захватить власть, и резолюция Циммервальдского движения, призывающая к международной всеобщей забастовке в поддержку российских рабочих и к началу борьбы рабочего класса за мир, колоссально увеличила бы их авторитет, даже если сама всеобщая забастовка никогда не осуществится. Колеблющейся части рабочих и крестьян в России эта резолюция указала бы на то, что программа большевиков имеет международную поддержку. Для Радека и большевиков не имело значения, получит ли на деле наша резолюция, принятая горсткой левых социалистов в Стокгольме, поддержку в странах, представленных этими делегатами, и они не хотели ждать, пока мы узнаем это. Наше взаимное и единодушное понимание, наши клятвы и обещания и моя собственная огромная ответственность ничего не значили для Радека, и на протяжении октября он бомбардировал меня протестами и требованиями. Среди его писем – когда он находился в Стокгольме как представитель большевиков, он излагал свои требования в письменной форме – было одно, в котором он угрожал, что сам опубликует манифест, если я не соглашусь сделать это немедленно. Тогда я поняла, что либо он, либо финский делегат, который находился под его влиянием, вероятно, украли один экземпляр воззвания. Приблизительно в это же время в Стокгольм приехала Луиза Зитп, представляющая независимых политических деятелей Германии, чтобы не допустить преждевременной публикации манифеста ввиду шаткого положения ее партии. Разрываемая между угрозой уничтожения левого социалистического крыла в Германии и требованиями тех, кто говорил от имени русской революции, я чувствовала себя совершенно несчастной, но я понимала, что есть только один путь – сдержать свое обещание и подчиниться единогласному наказу Циммервальдской конференции.

Вскоре после того, как я сообщила Радеку свое окончательное решение, манифест был опубликован в финской газете, руководимой большевиками. Но к этому времени Ноябрьская революция (Октябрьская, согласно русскому календарю) уже отмела в сторону все другие рассуждения и положила конец ситуации, которая становилась невыносимой.

Глава 14

Те из нас, кто находился в Стокгольме и чьи глаза были обращены к России, прожили период нарастающего волнения и постоянной тревоги в ту первую историческую неделю ноября 1917 года, когда судьба революции, самого социализма, казалось, висела на волоске. Мы знали, что исход – дело нескольких дней, если не часов, и я чувствовала себя как человек, сделавший все, что было в его силах, чтобы помочь любимому пациенту, и который в конце может только ждать результата последней борьбы не на жизнь, а на смерть.

Когда пало Временное правительство и в любой момент ожидался захват власти в Петрограде военным революционным комитетом, я провела эту решающую ночь в кафе вместе с группой шведских и русских радикалов, которые, как и я, были не в состоянии спать. Среди них был и Радек, и каждые несколько минут он подскакивал к телефону и приносил нам новости, которые сумел узнать. Но решающего сообщения все не было, и в два часа ночи я пошла домой, после того как Радек пообещал позвонить мне по телефону, в котором бы часу ни пришло известие. Его звонок прозвучал через три или четыре часа. Революционный комитет захватил власть! Социалистическая революция свершилась!

Моей первой мыслью, как только я смогла ясно думать, было: моя собственная ответственность и ответственность руководства Циммервальдского движения в этот решающий момент. Мы должны сплотить рабочих всего мира в поддержку новой революционной власти и немедленного мира, который позволит укрепить эту власть. Уставшие от войны, страдающие народы Европы нужно было заставить понять, что их собственное спасение связано с судьбой социалистической революции в России, и русские рабочие должны быть уверены, что они не одни в своей борьбе. В момент победы в Петрограде Всероссийский съезд Советов выпустил обращение к рабочим, солдатам и крестьянам, в котором была такая фраза: «Советы сразу же предложат безотлагательный демократический мир всем народам и немедленное перемирие на всех фронтах». Это был момент для повсеместной публикации нашего циммервальдского воззвания, и в этот момент я была готова взять на себя всю ответственность за это. Шведы, входившие в руководство Циммервальдского движения, согласились со мной и предоставили в мое распоряжение хорошо оборудованные типографии. Несколько часов спустя появился специальный номер их газеты, в котором циммервальдский манифест был напечатан на двенадцати различных языках. Позже манифест был опубликован в виде листовки, и распространение тысяч его экземпляров в окопах и на флотах в течение последующих месяцев ускорило революционное движение в Германии и Австрии, забастовки и мятежи в защиту мира. Казалось, что наконец-то осуществляется цель Циммервальдского движения: мир должен был быть установлен победившим рабочим классом в воюющих странах, прочный мир благодаря социализму, а не простому перемирию в старой империалистической битве.

Когда я уходила из штаб-квартиры Циммервальдского движения в типографию, чтобы бросить последний взгляд на гранки различных переводов, меня остановил визит одного американского журналиста из какой-то чикагской газеты.

– Я приехал, чтобы взять у вас интервью о русской революции, – сообщил он мне, – и спросить, какие у вас есть вести из России.

– Я не даю интервью, – ответила я. – Вы, вероятно, уже читали утренние газеты. Вы должны извинить меня, но мне надо идти.

В этот момент зазвонил телефон, и посетитель смог услышать мой разговор с одним из шведских лидеров Циммервальдского движения в отношении некоторых решений недавней конференции.

Когда я повесила трубку, он не проявил никакой готовности уйти.

– Из ваших замечаний по телефону, – сказал он, – я понял, что недавно вы проводили Циммервальдскую конференцию. Вы не могли бы сказать мне, какие страны были на ней представлены?

– Весь мир, – коротко ответила я.

С победой второй русской революции работа Циммервальдского движения не только изменилась, но и ее объем сильно увеличился. Наше бюро в то время было почти единственным связующим звеном между новой революционной властью в России и Западной Европой и Америкой, и на мои плечи легла большая часть ответственности за защиту нового правительства и объяснение его целей рабочим и революционерам за пределами России. Конечно, я жаждала вернуться в Россию немедленно и участвовать в строительстве Советской республики, но Ленин и российский Центральный комитет настаивали на том, что в это время я представляю гораздо большую ценность для движения, находясь в Стокгольме.

Не только буржуазная пресса, но и большая часть рабочей прессы в мире враждебно отнеслась к большевистской власти и ежедневно публиковала самые нелепые и клеветнические статьи о ней. Публикации социал-демократов и анархистов, которые не были прямо враждебными, были нерешительны в своем отношении к ней, памятуя о резких нападках, которые делались против них в прошлом большевиками, и, возможно, предвидя события будущего года. Насколько я могу помнить, в это время только две серьезные ежедневные газеты недвусмысленно поддержали новое правительство: орган итальянской социалистической партии «Аванти» и шведская газета «Политика», орган только что образовавшегося левого социалистического крыла. Последняя, выходившая в нейтральной стране, стала практически рупором Циммервальдского движения, в то время как «Аванти», хотя она и выходила в воюющей стране и подвергалась самым злобным преследованиям, героически защищала и русскую революцию, и требование немедленного мира.

Воздействие этих двух газет, публиковавшихся на языках, которые не были широко известны, было небольшим по сравнению с влиянием мировой прессы, объединившейся в своей оппозиции республике рабочих, солдат и крестьян. До Ноябрьской революции Радек и некоторые другие большевики опубликовали партийное информационное сообщение на шведском языке, рассказывающее о событиях в России. Но теперь они возвратились в Россию, и я должна была практически одна выполнять эту работу от имени Циммервальдского движения.

На протяжении нескольких месяцев в сводке, которую я готовила и публиковала на разных языках и рассылала в радикальные и либеральные газеты всего мира, я пыталась противодействовать кампании клеветы, развернутой в капиталистической прессе, тем, что представляла правдивую картину того, что происходило в России. Чтобы эффективно выполнять эту задачу, было необходимо иметь прямую и постоянную связь с Россией, и в этом-то и состояла моя самая большая трудность. Хотя Швеция была нейтральной страной, в ней не было прямой почтовой или телеграфной связи с Россией в это время общественных беспорядков и развала, а наша курьерская служба была далеко не регулярной. Очень часто курьеры прибывали с пачками русских газет, большая часть которых были слишком устаревшими, чтобы послужить моей цели.

Ленин следил за моей работой в этот период с величайшим волнением и интересом. Это был период, в который судьба революции в России, казалось, опирается на революционное сопротивление рабочих Западной Европы контрреволюционной пропаганде и интригам, направленным против России их собственными правительствами. Было необходимо, чтобы рабочие как союзнических государств, так и главных держав поняли, как нуждается Россия в безотлагательном мире. Ленин и большевики вообще были убеждены, что русская революция не сможет выжить, если она не послужит искрой, зажигающей пожары революций в Центральной Европе. И отчасти благодаря этой убежденности вожди большевиков на протяжении последующих трех лет продолжали переоценивать революционные настроения в Западной Европе и даже Америке и пытались создавать их искусственно там, где они не смогли развиться.

Однажды, когда я пожаловалась на нерегулярность работы нашей службы новостей, Ленин написал мне: «Дорогой товарищ, работа, которой вы занимаетесь, представляет собой чрезвычайную важность, и я прошу вас продолжать ее. Мы рассчитываем на вас, как на человека, оказывающего нам самую действенную поддержку. Не думайте о средствах. Тратьте миллионы, десятки миллионов, если необходимо. В нашем распоряжении много денег. Из ваших писем я понял, что некоторые курьеры не доставляют наши газеты вовремя. Пожалуйста, сообщите мне их имена. Эти саботажники будут расстреляны».

Разумеется, я не стала сообщать ему имена курьеров.

Упоминание Лениным денежных сумм, которые он хотел, чтобы я тратила, было сюрпризом и откровением для меня, хотя я знала, что первыми действиями победившей революционной власти были захват банков, отраслей промышленности и конфискация собственности у дворян и состоятельных людей, включая ювелирные и художественные изделия. Мой отрицательный ответ на его предложение тратить «миллионы, десятки миллионов», вероятно, раскрыл Ленину мою собственную наивность. Я не видела, чтобы наша пропагандистская кампания в интересах хоть России, хоть мировой революции требовала таких больших сумм денег. Я всегда считала – как и до сих пор считаю, – что способы, при помощи которых рабочие освобождают себя, не могут быть спущены сверху. Они должны вытекать из опыта самих рабочих как эксплуатируемого класса и из их понимания цели, которой они хотят достичь. Так, мои усилия и до и после революции были сконцентрированы не на искусственном «подстрекательстве» к революции через внешних агентов, а на социалистическом воспитании масс, которое даст им возможность освободить себя. Только революция, свершившаяся на такой основе, полагала я, могла выстоять против реакции, не изменившись в худшую сторону.

Несмотря на мой ответ Ленину, большие суммы денег начали поступать, по-видимому, для финансирования работы Циммервальдского движения, но большая их часть, как я вскоре обнаружила, должна была быть заплачена агентам, которые создавали большевистские движения и газеты по всему миру. И хотя у советской власти не было официального посольства в Швеции, в Стокгольме появилась торговая делегация, которая прибыла с целью вести переговоры по вопросам торговых отношений. Первым офисом этой делегации стала штаб-квартира Циммервальдского движения, и некоторая часть денег, которые я должна была тратить и раздавать, была оставлена мне курьерами этой делегации.

Вместе с одним из таких взносов я получила (сейчас я не помню, были ли это наличные или драгоценности) через посланца большевиков предложение открыть в Копенгагене коммунистическую газету, которая выходила бы ежедневно. Меня поразил недостаток революционного здравого смысла. Это был период, когда большевиков изображали подстрекателями кровавой революции во всем мире, отчаянно пытающимися добиться или сохранить коммерческие отношения с Западной Европой и дружбу с рабочим классом Европы. Все знали, что во всем Копенгагене найдется всего лишь горстка коммунистов. Что подумают датские рабочие, не говоря уж о правительстве, если вдруг ниоткуда возникнет ежедневная коммунистическая газета, получившая огромные финансовые вложения? Безусловно, существовали лучшие способы стимулировать лояльность датских рабочих русской революции! В это время Ленин верно написал в письме к американским рабочим: «Мы в осажденной крепости… Мы рассчитываем на неизбежность мировой революции». Но большевики не могли сделать мировую революцию или спустить сверху коммунистический аппарат. Этот последний метод, по моему убеждению, вызвал бы скорее антагонизм, нежели завоевал бы доверие рабочего класса.

Когда большевики поняли, что я не одобряю эти методы, денежные средства, предназначенные на эти цели, стали распределяться через другие руки. И хотя я не знала этого в то время, я была свидетелем возникновения той коррупции международного движения, которая стала организованной системой при Коминтерне. Мой наивный ответ – что мне не нужно так много денег на рабочее движение – отметил также начало моих более поздних разногласий с вождями русской революции.

В этот период я впервые встретилась с Джоном Ридом, когда он возвращался в Соединенные Штаты из России. В России сразу же после революции его сделали ответственным за англоговорящий отдел пресс-бюро Карла Радека, и я поняла, что он возвращался в Америку, чтобы там работать на большевистское движение. (На протяжении следующего года ему суждено было сыграть главную роль в расколе американской социалистической партии и образовании коммунистической партии.) Его визиту предшествовало письмо от Чичерина или Ленина, и, услышав, что его назначение на пост консула в Соединенных Штатах было отозвано большевиками, а его предложение учредить нейтральную газету не одобрено, я ожидала найти какие-либо признаки личного недовольства и разочарования. Но их не было, и мне нужно было поговорить с ним несколько минут, чтобы понять, что это один из самых преданных и истинных революционеров, которых я когда-либо встречала. Очень часто русских радикалов, или «друзей Советской России», или наивных людей, от которых хотел избавиться Чичерин, присылали ко мне в Стокгольм. Рид не относился ни к одной из этих категорий. Я с удивлением обнаружила в американце глубокое понимание русской революции и любовь к русскому народу. Вероятно, было естественно, что, как журналиста, поэта и революционера, его должна была взволновать смелость самой русской революции. Но в восторженном отношении Рида к России было и поклонение ее вождям, как героям, и сочувствие ее целям. Он любил саму страну и великий народ, который сделал революцию возможной своими страданиями и стойкостью.

Я была удивлена и отнеслась несколько скептически к его словам, когда он сказал мне, что написал книгу о революции, завершив ее за несколько недель. Как, думала я, может иностранец, имеющий всего лишь элементарные знания о России, написать достоверный рассказ о таком важном событии? После того как я прочитала несколько глав «Десяти дней, которые потрясли мир», я поняла, до какой степени интуиция и творческие способности Рида, его горячая любовь к русскому народу способствовали его пониманию значения событий, происшедших в России. Эта книга была опубликована с предисловием, написанным Лениным, и на некоторое время стала в России учебником.

Джек, его жена Луиза Брайан и я стали близкими друзьями за те недели, которые они провели в Скандинавии. Луиза в то время была красивой, ослепительной девушкой. Она также ездила в Россию в качестве корреспондентки вскоре после первой революции, и ее восторженное отношение к Советам было под стать восторгам Джека. Мне суждено было узнать Луизу на трех этапах ее жизни: сначала как смелого и активного товарища Джека, увлеченного русской революцией; в 1920 году – как женщину с разбитым сердцем после трагической смерти Джека, причины которой она полностью понимала; и как больную и измотанную женщину, не имеющую ни воли, ни сил бороться со своей собственной слабостью в последние годы жизни в Париже. В Стокгольме мы не чувствовали и намека на трагедию, которая обрушится на всех нас троих в ближайшие два-три года из-за нашей связи с русской революцией.

Прежде чем уплыть на пароходе назад в Соединенные Штаты, Риду нужно было подождать некоторое время в Христиании после отъезда Луизы. В это же время я тоже находилась в Норвегии по какому-то поручению советских посольств в Скандинавии. Мы вместе проводили вечера, читали или разговаривали, и однажды Джек уговорил меня пойти с ним в кино на фильм с Чарли Чаплином. Это было мое первое знакомство с Чаплином, и я получила огромное удовольствие. Также в один из таких вечеров Джек попытался убедить меня, что я должна писать мемуары.

С самого начала Ноябрьской революции я прикладывала усилия к тому, чтобы получить от Ленина или Центрального комитета разрешение уехать из Стокгольма на короткое время в Россию, но каждый раз возникали все новые препятствия. Прежде чем между Россией и Швецией установились дипломатические отношения, царский посол по-прежнему утверждал, что он является официальным представителем России. В течение двух месяцев после революции штаб-квартира Циммервальдского движения стала духовным и материальным звеном, связывавшим Россию с остальной Европой, хотя оно должно было быть совершенно автономным и независимым от Советов.

Возвратившись однажды к себе в офис, я нашла телеграмму, адресованную лорд-мэру Стокгольма (он был социалистом), которую он переадресовал мне, потому что она была написана на финском языке, непонятном ему. В ней говорилось, что советское правительство назначило российского большевика польского происхождения, проживающего в Стокгольме и работающего в хорошо известной фирме, советским представителем в Швеции. Этим человеком был Боровский, который с тех пор фактически должен был выполнять функции советского посла.

Я познакомилась с Воровским и его семьей во время недавней Циммервальдской конференции. Он был истинным интеллигентом, по-настоящему образованным членом русской партии. В молодости он попал в тюрьму, и его здоровье, подорванное в суровых условиях, в которых ему довелось побывать, так и не восстановилось. (В 1922 году он был убит русским монархистом в Швейцарии.)

– Что мне делать, Анжелика? – спросил он меня, когда я показала ему телеграмму. – Эта телеграмма может быть ненастоящая. Возможно, она пришла от белых из Финляндии. Я не могу действовать, пока не получу официальное подтверждение и верительные грамоты из Москвы. Я не могу даже снять офис.

Мы сошлись на том, что ничего не остается делать, кроме как ждать дальнейших вестей, а тем временем использовать офис Циммервальдского движения как его штаб-квартиру. И таким образом он стал ежедневным посетителем моего офиса. Во время его визитов мы, вероятно, говорили больше о литературе и искусстве, нежели о политике, и из-за того, что я так долго была погружена в политические проблемы, эти беседы стали источником радости и разрядки для нас обоих. Позже, когда прибыли его верительные грамоты, мне приходилось замещать его во время его поездок в Москву или на различные мирные конференции, на которых он представлял российское правительство. Это был период, когда Россия делала попытки закупить сельскохозяйственную и другую необходимую технику в Швеции, и в отсутствие Воровского вести переговоры между шведскими фирмами и российскими посредниками, которые приезжали с этой целью в Стокгольм, было предоставлено мне. Это была одна из причин, по которым моя поездка в Россию все откладывалась и откладывалась.

В августе пришла весть о покушении на жизнь Ленина и объявлении «красного террора». Моя тревога при мысли о возможной смерти Ленина вскоре уступила место тревоге по поводу сенсационных сообщений о непрекращающемся терроре. Когда я услышала, что семьсот политических противников большевиков были расстреляны в качестве ответной меры, я испытала глубокое потрясение. Даже притом, что я считала эти сообщения преувеличенными, я не могла не признавать, насколько вредны они были в это критическое время для рабочего движения. По мере поступления официальных сообщений, подтверждающих размах террора, беспокойство мое все росло. Я знала, что революции не совершаются без кровопролития, и подавление контрреволюционной деятельности со стороны революционной власти было и неизбежно, и полностью оправданно. Россия была вынуждена защищать себя не только от атак мирового капитализма, но и от тысяч заговорщиков и реакционеров в пределах своих собственных границ. Но были ли необходимы массовые убийства? Не выходит ли террор за допустимые пределы? Как секретарь Циммервальдского движения и представитель революционных элементов в Западной Европе, поддерживающих Советскую республику, я считала своим долгом провести расследование и ответить на эти вопросы самостоятельно, если только таким образом я смогу защитить большевиков от их критиков и подтвердить преданность им их друзей. Я решила немедленно поехать в Россию.

На стокгольмском вокзале, как раз перед тем, как я села в поезд, мне вручили письмо от Раковского. В этом письме он писал между прочим об «ужасной трагедии», связанной с членами моей семьи, о которой он рассказывал в предыдущем письме. Так как я не получала предыдущего письма, я не могла знать, о чем идет речь, но я тут же догадалась, что что-то случилось с одним из моих братьев, жившим на Украине. К моей тревоге по поводу общей ситуации в России теперь добавилась личная тревога и опасения за его судьбу.

Я не получала ответа несколько месяцев. На финской границе мне отказали в разрешении пересечь страну, на территории которой шла жестокая война между красными и белыми. Я должна была возвратиться в Стокгольм.

Спустя месяцы, в России, я узнала правду очень необычным и абсолютно случайным образом. Однажды я выходила из канцелярии Чичерина очень поздно ночью, город был в полнейшей темноте в этот час, и один солдат Красной армии, стоявший перед зданием, предложил проводить меня до гостиницы. Он был украинцем, и, пока мы шли, он описывал хаос, последовавший за революцией, когда шайки невменяемых мародерствующих солдат, дезертировавших с фронта, предавались буйным пьянкам и террору. Убийство одного из самых состоятельных граждан Чернигова было особенно отвратительным. Пока мародеры грабили его дом, хозяина расстреляли, и тело разрубили на куски. Его жена тоже была ранена солдатами. Несколько дней спустя она умерла, не зная о судьбе своего мужа.

– Я помню, товарищ, – заметил солдат, когда я чувствовала нарастающий холодный ужас, – у этого человека была такая же фамилия, как и у вас, – Балабанов.

Вернувшись в Стокгольм, я вернулась к своим обязанностям, решив попытаться еще раз при первой же возможности совершить поездку в Россию. Однажды в мой кабинет вошла молодая женщина в то время, когда моя стенографистка ушла обедать.

– Я вдова финского офицера, – объяснила она. – Он погиб на фронте, воюя против белых. Я пришла просить вас дать мне работу секретаря или машинистки.

– Извините, – сказала я, – но у меня есть машинистка, а работу секретаря я выполняю сама. Но я уверена, что вы можете найти гораздо более интересную работу, чем работа машинистки. Раз ваш муж погиб, защищая революцию, возможно, мы сумеем сделать так, чтобы Советская республика выплачивала вам пособие, пока вы не найдете работу.

Она казалась такой подавленной и так хотела работать со мной, что мне было искренне жаль отказывать в ее просьбе, хотя было невозможно принять незнакомую женщину в свой офис.

На протяжении последующих нескольких недель она возвращалась несколько раз и возобновляла свою просьбу – всегда в один и тот же час, когда никого, кроме меня, не было. Наконец, однажды я решила выдать ей пособие, хотя она меня об этом и не просила. Когда вернулся Боровский и я дала ему отчет в расходе денежных средств, он посмотрел на меня с огоньком в глазах и сказал:

– А теперь скажите мне, сколько сирот, вдов и беременных женщин вы обеспечили во время моего отсутствия.

– Только одну, – уверила я его, – молодую женщину, вдову офицера Красной армии. Я хочу, чтобы она поступила в университет и стала хорошим активистом.

Вскоре после этого в Стокгольме произошло сенсационное «массовое убийство», за которым последовал такой же сенсационный суд. Была создана тайная антибольшевистская организация, возглавляемая известным казачьим офицером, с целью уничтожения большевиков в Швеции. Один из главарей этой группы снял в пригороде Стокгольма виллу и под видом ее радушного хозяина приглашал большевистских руководителей, включая меня, и даже наших торговых партнеров на вечеринки и обеды в своем доме. Настоящие большевики отказывались от этих приглашений, но семеро их товарищей были менее непреклонны. Их больше никто никогда не видел. Они были убиты на этой вилле, а их тела брошены в море.

В ночь после того, когда я, наконец, выехала в Россию, в начале октября, и до того как суд раскрыл подробности этого заговора, в окно моей комнаты прямо в нишу, где я спала, был брошен огромный камень. Камень упал на кровать, на которой я спала еще предыдущей ночью. На суде раскрылось, что один из заговорщиков снял комнату в одном со мной доме с целью убить меня. Он не знал о моем отъезде. На суде также выяснилось, что молодая «вдова красного офицера» была агентом этой антибольшевистской организации. Она была осуждена и отправлена в тюрьму вместе с ее сподвижниками-заговорщиками.

В 1922 году ее выпустили из тюрьмы, что было уступкой шумным протестам консерваторов в связи с тем, что мне был разрешен въезд в Швецию из Советского Союза.

Глава 15

Ввиду террора и жестокостей, применявшихся в истории против народных масс защитниками экономических привилегий, особенно в России, я была готова принять тот факт, что насилие и кровопролитие будут неизбежны, когда дойдет дело до сведения счетов. Нельзя было пережить мировую войну и не понять, насколько дешево стоит человеческая жизнь в глазах правящих классов и их политических представителей. Обесценивание человеческой жизни и человеческого достоинства в капиталистическом обществе я всегда мысленно противопоставляла их неприкосновенности при грядущем социалистическом режиме, но я знала, что в России социализм еще далеко не построен. Я понимала, какие невероятные трудности и препятствия будут сопровождать переход России от одной системы к другой.

То, что я увидела и услышала или мне рассказали, когда я возвратилась туда осенью 1918 года, убедило меня в том, что как бы ни было это прискорбно, но террор и репрессии, начало которым положили большевики, были навязаны им иностранной интервенцией и российскими контрреволюционерами, решившими защищать свои привилегии и вернуть прежнюю власть. Вооруженные и поощряемые иностранным капиталом, реакционно настроенные генералы Корнилов, Каледин и даже Краснов, которому большевики гарантировали свободу, возглавили белые армии, воюющие против революции, совершали насилие над населением, истощенным войной и царской коррупцией, в тот момент, когда все силы русского народа должны были быть сконцентрированы на реорганизации внутренней жизни России и упрочении ее революционных достижений. Рабочие и крестьяне, которые на протяжении четырех лет выносили тяготы войны при продажном и вероломном руководстве страны и которые так радостно приветствовали объявление мира, не имели времени расслабиться, побыть со своими родными, прежде чем их опять призвали защищать их революцию на десятке фронтов. Как можно было ожидать мягкости от этих людей? И как могли вожди, отвечающие за них, позволить себе быть снисходительными к тем, кто продлевал их страдания?

Одним из заговоров интервенции, который вызвал во мне особое негодование и помог мне примириться с развязанным в это время террором, был заговор, в котором был замешан «британский агент» Брюс Локкарт. Этот заговор был раскрыт французским журналистом Рене Маршаном, план которого разрабатывался дипломатами союзнических стран в России в американском посольстве. И хотя этот человек не сочувствовал большевикам, он заявил, что жестокость этого заговора, план которого включал взрывы мостов, уничтожение запасов продовольствия и убийства Ленина и Троцкого, вызвала в нем возмущение. Маршан перешел на сторону большевиков, но отрекся от своих коммунистических убеждений в 1931 году. И хотя предполагаемые руководители заговора, включая Брюса Локкарта, были освобождены и возвратились каждый в свою страну как раз перед моим приездом в Россию, судебные процессы над более мелкими заговорщиками произошли после моего возвращения. Я присутствовала на судебном процессе по просьбе Крыленко, который, очевидно, надеялся, что откровения заговорщиков рассеют мои сомнения, которые у меня могли бы быть в отношении необходимости террора. Его надежды оправдались. Я не только была убеждена в виновности обвиняемых, которые в большинстве своем были скромными подчиненными и делали свои признания механическими, ровными голосами, но я возмущалась тем, что большевики освободили более крупных птиц, включая Локкарта, которого правительство обменяло на Литвинова, находившегося тогда в тюрьме в Англии. Сейчас я понимаю, что я несколько наивно принимала тогда всю эту историю за чистую монету. Я не сомневаюсь, что дипломаты союзнических стран в России строили заговор против большевиков и что сотни таких заговоров провоцировались различными сторонниками интервенции и их шпионами, но теперь я считаю, что подробности именно этого заговора были приукрашены ЧК с пропагандистскими целями.

Я знала, конечно, что террор не был направлен исключительно на шпионов и активных контрреволюционеров, и подозревала, что вместе с виновными пострадало много невинных людей. И хотя сотни людей были казнены в качестве ответной меры на покушение на Ленина в конце августа и после раскрытия «заговора Локкарта», широкомасштабные репрессии еще не были направлены против революционеров, не являвшихся большевиками. Я знала, что даже в своей самой худшей форме «красный террор» нельзя было сравнивать по жестокости и размаху с террором белых. «Красный террор» усилился после того, как союзники стали поощрять контрреволюционеров. Я приняла его как революционную необходимость, даже несмотря на то, что он угнетал меня и причинял боль.

Трагедия России и, косвенным образом, революционного движения вообще началась, когда террор стал скорее заведенной привычкой, нежели актом самообороны. Еще до того как я покинула Россию, я пришла к заключению, что ее вожди слишком быстро привыкли идти по пути наименьшего сопротивления, истребляя оппозицию в любой форме. (Когда пару раз я высказала это мнение в беседе с некоторыми русскими большевиками, они посмотрели на меня, как будто я упала сюда с другой планеты.) Путь наименьшего сопротивления очень легко может превратиться в ловушку, и цена, заплаченная за него, может в конечном счете подняться слишком высоко. Безусловно, именно так и произошло в России. Суды и казни прошедших двух лет, опозорившие не только Россию, но и все революционное движение, в памяти человечества могут затмить колоссальные социальные и технические достижения революции. Эти преступления начались не со Сталина. Они являются звеньями цепи, которую выковали к 1920 году. Они были присущи методам большевиков – методам, которые Сталин лишь раздул до невероятных размеров и использовал в своих собственных, далеких от революции, целях. Пока я находилась в России, я вмешивалась, когда и где только можно было, чтобы спасти невинные жертвы этих методов как в буржуазной среде, так и среди рабочего класса. Даже в 1918 году я была убеждена, что если принесение в жертву человеческой жизни иногда является трагической необходимостью, чтобы спасти гораздо большее количество жизней, то каждая капля крови, каждая слеза, которую можно было бы сберечь, является позором для тех, кто несет за нее ответственность. Я не первая, кто говорит такие вещи, но я пишу об этом, опираясь на свой собственный опыт, кровью своего сердца.

Когда я возвратилась в Москву из Стокгольма, Ленин еще выздоравливал в подмосковном доме, известном только его самым близким товарищам. Когда я сошла с поезда на вокзале, мне сказали, что он хочет видеть меня немедленно. Мне не нужно было объяснять почему. Он хотел услышать самые свежие новости с Запада. И хотя армиям большевиков удалось приостановить наступление интервентов – чехов в Сибири, англичан в Архангельске и белых генералов, финансируемых союзниками, на востоке и юге, – Ленин полностью осознавал, что оборона и укрепление советского строя в значительной степени зависит от сопротивления интервенции и развития революционных настроений среди рабочих в остальных частях мира. Опыт последующих двадцати месяцев доказал, насколько он был прав. Многие злоупотребления и отклонения советской власти в этот начальный период происходили из-за того, что революция началась в экономически отсталой стране и не получила тогда поддержку своих классовых союзников в более развитых странах мира. Русский народ был вынужден направить все свои ресурсы на защиту, а не на восстановление страны, потому что рабочие других государств не обладали достаточным классовым самосознанием и не были в достаточной степени организованными, чтобы нанести поражение сторонникам интервенции в своих собственных странах и предотвратить последующую блокаду, которая завершила трагическую изоляцию революции в ее самые критические годы. В этот период развилась жестокость методов большевиков, которая, в свою очередь, деморализовала и отвратила от революции революционное движение во всем мире, а позднее усилила эту изоляцию и, наконец, привела к новому витку злоупотреблений и репрессий, к победе русского национализма и зависимости от военных и дипломатических союзов с целью получения защиты и помощи. В этом порочном круге отразилась ирония истории.

Машину, которая мчала меня через Москву и за город, вел бывший шофер царя. Его, очевидно, проинструктировали обгонять любую машину, которая может попытаться преследовать нас, и мы неслись на головокружительной скорости. Когда мы прибыли в пункт назначения, Ленин сидел на балконе и грелся на солнышке. При виде его и от мысли, насколько близок он был к смерти, меня охватило волнение, и я молча обняла его. С ним была Крупская, и я подумала, насколько старше и более измученной она выглядела с тех пор, как я последний раз ее видела. Напряжение прошедших нескольких месяцев гораздо тяжелее сказалось на ней, чем на ее муже.

Вопросы Ленин начал задавать чуть ли не раньше, чем я села. Было очевидно, что, несмотря на реальный взгляд на революцию, он разделял иллюзии других большевистских вождей относительно развития революционного процесса за границей. Война близилась к концу с неизбежным поражением главных держав. Было почти невероятно, что немецкий народ и армия сумели так долго продержаться. Я, как и Ленин, считала, что за поражением последует революция в Германии и Австрии, но в ее успехе я была меньше уверена. Моя оценка ситуации в нейтральных и союзнических странах, безусловно, была более реалистичной, и меня удивила несколько преувеличенная оценка Лениным коммунистического влияния на рабочее движение за рубежом. Только в Италии была искренняя поддержка большевиков среди организованных рабочих, а в других западных странах даже антиинтервенционистские настроения не обязательно опирались на сочувствие рабочего класса целям большевиков. Конечно, существовала возможность того, что революция в Центральной Европе оживит и сплотит международное рабочее движение, так как изолированная революция в России не смогла пока сделать этого.

Всю вторую половину дня мы обсуждали работу Циммервальдского движения и положение в Европе. Только когда мне пришло время уезжать, мы коснулись того, что произошло с ним, и – косвенно – террора, который за этим последовал. Когда мы заговорили о Доре Каплан[9], молодой женщине, которая стреляла в него и была казнена, Крупская очень расстроилась. Я видела, что ее глубоко взволновала мысль о революционерах, осужденных на смерть революционной властью. Позже, когда мы остались одни, она горько плакала, говоря об этом. Сам Ленин не захотел вдаваться в подробности на эту тему. У меня сложилось впечатление, что его особенно взволновала казнь Доры Каплан, потому что это имело отношение к нему, и что решение было бы проще, если бы жертвой ее пули пал какой-нибудь другой советский комиссар. В другой раз, когда я выразила свои чувства по поводу казни группы меньшевиков, обвиненных в ведении контрреволюционной пропаганды, Ленин ответил: «Неужели вы не понимаете, что, если мы не расстреляем этих нескольких главарей, мы можем оказаться в ситуации, когда нам потребуется расстрелять десять тысяч рабочих?» Тон его речи не был ни жестоким, ни равнодушным; это было выражение трагической необходимости, которое тогда произвело на меня глубокое впечатление.

Когда пришла машина, чтобы отвезти меня в Москву, Ленин отослал ее и настоял на том, чтобы я осталась до вечера. Обед красноречиво говорил об ограниченных возможностях того периода, но Ленин настоял на том, чтобы я разделила с ним эти несколько дополнительных порций, которые обеспечивали его выздоровление.

– Посмотрите, – сказал он. – Этот хлеб мне прислали из Ярославля, этот сахар – от товарищей на Украине. А также мясо. Они хотят, чтобы я ел мясо и пошел на поправку.

Он говорил так, как будто это было чрезмерным требованием ради него.

Я привезла с собой немного сыра и сгущенного молока – и даже одну плитку любимого шоколада, – все это я привезла из Швеции. И когда я хотела оставить все это ему, он потребовал, чтобы я забрала почти все в Москву и отдала товарищам.

В тот вечер я предложила для обсуждения тему, над которой думала несколько недель. Я имела в виду короткую поездку в Швейцарию с целью установления заново связей с моими итальянскими друзьями и лучшего ознакомления с положением в Европе вообще, и особенно в Италии. Я так много времени провела в Скандинавских странах, что начала чувствовать себя изолированной от движения, которое я знала лучше всего.

Ленин был против моего предложения.

– Не делайте этого. Очень велика возможность того, что вы не сможете вернуться к вашей работе в Циммервальдском движении, а вы знаете, как важна она для нас сейчас. Никто не сможет заменить вас.

– Но я уеду лишь на короткое время, – уверила я его, – и я даю вам слово, что не буду принимать участие ни в какой работе и не буду выступать ни на каких митингах. Если я не буду заниматься никакой политической работой, у властей не будет предлога начинать действовать. Через две недели я вернусь.

Он покачал головой:

– Обдумайте это. Я уверен, вы столкнетесь с трудностями. Вы секретарь Циммервальдского движения, вы известны во всем мире. Будут неприятности.

Я вновь разуверила его, и он оставил эту тему. Взяв экземпляр книги Барбюса «Огонь», он спросил:

– Вы читали это? В ее конце он предвидит отмену частной собственности.

Я читала ее, и на меня очень сильное впечатление произвел ее психологический подход к проблеме войны. Мне показалось, что это было характерно для Ленина – получить самое глубокое впечатление от пропагандистского конца, где изображается сцена братания французских и германских солдат.

У меня не было прямых известий от членов моей семьи со времени свершения большевистской революции, и после своего приезда в Петроград я узнала, что жившие там мои брат и сестра бежали в Одессу вместе со своими семьями.

Через несколько дней после моего возвращения мне по телефону позвонила женщина, которая была моей одноклассницей в Харькове, избалованная и себялюбивая дворянка, которая, как я подозревала, написала направленную против меня статью, появившуюся в русских газетах во время освещения ими ситуации вокруг Гримма. В этой статье была информация личного характера, которая могла быть известна лишь какой-нибудь моей однокласснице. Она попросила о встрече и умоляла встретиться с ней немедленно.

– Почему ты так официально разговариваешь со мной? – спросила она меня по телефону. – Неужели ты не помнишь, что мы в школе были лучшими подругами?

Я заподозрила, что у нее или у ее мужа возникли проблемы с ЧК, но согласилась повидаться с ней.

Когда моя бывшая одноклассница приехала, она сообщила мне, что ее муж, губернатор одной из провинций, был арестован как контрреволюционер.

– Он совершенно невиновен, Анжелика. Ты должна только познакомиться с ним, чтобы понять это. Он самый безобидный и глупый человек. Представь, он прожил со мной восемнадцать лет и даже не заподозрил, что у меня были любовники…

– Прожить с тобой восемнадцать лет и все еще верить в твою верность, Маруся, должно означать, что он очень глуп, – ответила я. – Однако если я собираюсь помогать тебе, я должна знать правду. Мне неинтересно, что он думает, но ты уверена, что он не действует против революции? Мне придется провести расследование и выяснить, не виновен ли он в подпольной деятельности. Потом я дам тебе знать.

Она рассыпалась в благодарностях с таким чувством, будто я была ее лучшей подругой. Расследование, проведенное по моей просьбе, установило, что ее муж действительно был слишком безобидным и трусливым, чтобы быть виновным во вменяемых ему преступлениях, и через несколько дней его освободили. Когда она позвонила, чтобы поблагодарить меня, я спросила, не она ли написала ту статью обо мне, и хотя она отрицала это, была явно смущена. Спустя несколько лет я услышала о ней в Париже, где она держала антикварный магазин и где ее сын был соиздателем монархистской газеты.

Пришлось преодолеть множество формальностей, прежде чем я смогла уехать в Швейцарию, но в конечном итоге швейцарские власти согласились дать мне разрешение на въезд, если группе швейцарских граждан, которых революция застала в России, будет разрешено возвратиться на родину. Этот вопрос был решен, и я получила дипломатический паспорт, который позволял мне ездить в качестве сотрудника администрации Красного Креста. Я не хотела зависеть от российского правительства и нашего посольства в Швейцарии, так что если нехорошие опасения Ленина оправдались бы, я одна несла бы за все ответственность.

По дороге в Швейцарию я устроила себе короткую остановку в Берлине, и, когда я приехала туда, русский посол Иоффе прислал к поезду свою машину. Машина быстро домчала меня до посольства по Унтерден-Линден, этой красивой, обсаженной деревьями улице, которая создавала в Берлине искусственный оазис тишины и роскоши тем, кто мог его себе позволить.

Задача Иоффе была непростой. Со времени убийства левыми эсерами немецкого посла в России Мирбаха в знак протеста против Брест-Литовского мирного договора, а особенно с ростом большевистских настроений в Германии, немцы относились к российскому посольству с все возрастающим недоверием. Долгом Иоффе как дипломата было держаться подальше от всяких связей или вмешательства в политическую ситуацию в Германии. Но как представитель большевистской партии, он был вынужден консультировать и субсидировать немецких большевиков, до буквы выполняя секретные инструкции, которые он получал из Москвы, даже когда он был не согласен с ними или считал, что они неприменимы к условиям Германии. Он постоянно был озабочен противоречием между своими дипломатическими обязанностями и революционными традициями того поколения, к которому принадлежал. Особенно его беспокоило то, как он был вынужден жить. В то время российское правительство настаивало – и это не изменилось и по сей день, – чтобы он жил, как жили все дипломаты, всячески демонстрируя роскошь. Однако персонал посольства должен был вести совсем иную жизнь, по более скромным стандартам. Это неравенство служило источником зависти и сплетен внутри посольства и приводило Иоффе в замешательство. Когда я приехала к нему с визитом, я спросила себя: следует ли мне столоваться вместе с Иоффе в его личных апартаментах или внизу с персоналом посольства? Сам Иоффе решил этот вопрос, настояв на том, чтобы я ела вместе с ним. Когда мы в то солнечное утро сидели за завтраком, не было и намека на трагедию, которой суждено было обрушиться на Иоффе и его жену. После изгнания его друга Троцкого Иоффе совершил самоубийство. Позднее и его жена покончила с собой, находясь в ссылке в Сибири.

На следующий день после моего приезда я связалась с несколькими немецкими членами Циммервальдского движения, которые состояли в независимой социалистической партии. Мы встретились в одном из залов Рейхстага, чтобы обменяться взглядами в неформальной обстановке. Колоссальное напряжение в политической атмосфере, которое я ощутила, как только въехала в Германию, отразилось на отношении немецких солдат. Война завершалась поражением немецкого правительства; мир или завоевание был вопросом дней или недель. Но жизнь в Германии уже больше никогда не будет такой, какой она была раньше. Ушла в прошлое вошедшая в поговорку немецкая пунктуальность, безупречная честность и лояльность среднего гражданина страны. Вместо них были смятение и отчаяние. Я понимала, что сама война, а особенно голод и страдания прошлого года изменили все и всех. Монархия, юнкера останутся в прошлом, но что потом, перед лицом возможной оккупации странами альянса? Остались ли у немецкого народа жизненные и духовные силы для гражданской войны? Социалистов привлекал пример России, но заметное равнодушие рабочих в победивших Франции и Англии беспокоило их. Придут ли рабочие, которые предоставили Россию своей судьбе, к ним на помощь? Раскол в рабочем движении Германии, разногласия даже среди левых, настроенных против войны, были другой преградой.

Я ушла после встречи глубоко подавленная.

В поезде, когда мы подъезжали к Швейцарии, мое внимание привлекло официальное сообщение, опубликованное в швейцарской газете. В нем говорилось: «Известная революционерка Анжелика Балабанова едет из России в Швейцарию, везя с собой миллионы для того, чтобы спровоцировать в ней, а также в Италии революцию».

Это сообщение было настолько смехотворным, что оно просто позабавило меня, даже когда я увидела, что оно повторяется в заголовках других швейцарских газет. Когда мои итальянские товарищи встречали меня на вокзале в Цюрихе, они тоже пошутили по поводу моих «миллионов».

На следующий день на улице ко мне подошел мужчина, которого я раньше никогда не видела.

– Не окажете ли вы мне честь, синьора, отобедать со мной? – спросил он.

– С какой стати? – ответила я. – Я вас не знаю.

Незнакомец, который был очень хорошо одет, продолжал идти рядом со мной.

– Я слышал о том, как вы щедры, синьора. А я очень нуждаюсь. Если бы вы могли одолжить мне небольшую сумму денег, вы никогда не пожалели бы об этом. Всего лишь шестьдесят тысяч франков, сущий пустяк для вас сейчас.

На протяжении последующей недели на меня потоком хлынули письма от людей, которые хотели продать дома, мебель, поместья. Шпионы и провокаторы приходили ко мне в гостиницу с различными историями, выдавая себя за журналистов, интересующихся программой Циммервальдского движения, или за революционеров, нуждающихся в деньгах, чтобы начать восстание. Все это было так глупо и наивно, что мне было трудно поверить, что все это было инспирировано полицией или что правительство хоть сколько-нибудь поверило в то газетное сообщение. Власти Швейцарии знали меня и знали также, что, если бы большевики захотели спровоцировать в Швейцарии революцию, им не нужно было бы посылать деньги через меня. У советского правительства было постоянное посольство в Берне, и денежные суммы можно было бы перевозить более легким путем с помощью дипломатических или торговых курьеров. На самом деле полиция даже не потрудилась все расследовать. Но вскоре я узнала, каков был источник этих сообщений и последовавшего за ними нажима, направленного на выдворение меня из страны.

По приезде в Цюрих я услышала от одного итальянского социалиста рассказ, который уже получил широкое хождение в радикальных кругах. Молодой француз по имени Жильбо, добровольно эмигрировавший в Швейцарию, был редактором антивоенной газеты в Женеве. Эта газета под названием Demain[10] считалась неофициальным печатным органом Циммервальдского движения с того самого времени, когда большевики в 1916 году привели Жильбо на конференцию в Кинтале. В то время он вызвал у меня сомнения, и я сказала об этом, так как сама война уже научила нас, что независимые антимилитаристы и пацифисты, не отвечающие ни перед какой организацией рабочего класса, ненадежны. Теперь, как мне сказали, кое-кто стал подозревать, что газета Жильбо получила некий взнос от прогермански настроенного «журналиста». Ввиду всех подозрений и нападок, направленных против нас как «немецких агентов», я решила поехать в Женеву и выяснить все у Жильбо. Он и не отрицал, и не подтвердил само обвинение, но его ответ был циничен:

– И что из того? Почему бы нам не использовать деньги капиталистов для ведения нашей пропаганды? Разве Ленин не воспользовался стратегией Германии, чтобы попасть в Россию?

– Но какое, по-вашему, воздействие оказывают вещи такого рода на веру рабочих в наши побуждения? Разве вы не видите, как это играет на руку правительствам союзнических стран?

Он просто рассмеялся.

После своего возвращения в Россию я обсудила инцидент Жильбо с Лениным. Он тоже, казалось, остался равнодушным. По крайней мере, несколько лет Жильбо был надежным сторонником большевиков.

Однажды в Цюрихе я получила телеграмму из посольства России в Берне с просьбой немедленно приехать туда. Дипломат, который встречал меня на вокзале, сказал мне, что министерство иностранных дел Швейцарии хочет, чтобы я покинула страну. В качестве причины было названо то, что я была видной революционеркой и мое «влияние на массы было огромным». Российский посол поинтересовался, может ли это являться причиной для моей высылки, и тогда правда вышла наружу.

– Мы живем в маленькой стране, – ответил швейцарский дипломат, – и мы не можем позволить себе ссориться с более крупными государствами. У нас было достаточно неприятностей. Союзники, а особенно Италия, попросили выслать г-жу Балабанову из страны.

Я сказала российскому послу Берзину, старому большевику, которого я знала много лет, что я откажусь покинуть страну на таких условиях, пока руководители швейцарских профсоюзов не решат, что для их движения будет лучше, если я уеду. Когда я обсуждала с ними этот вопрос, немедленно было созвано специальное заседание руководства профсоюза и социалистической партии. Все единогласно решили, что мне не нужно уезжать.

– Что станет с нашим движением, – спросил один из ветеранов движения, – если нас можно запугать всякий раз, когда правительство захочет оказать услугу великим державам? Если правительство может подтвердить доказательно какие-либо обвинения против товарища Балабановой, то пусть оно сделает это.

Несколько дней спустя в Берне должна была праздноваться первая годовщина Октябрьской революции, и я снова совершила поездку из Цюриха в Берн, чтобы присутствовать на торжествах. В поезде, читая одну швейцарскую газету, я узнала о возобновлении обвинений и нападок на меня, сделанных ко времени моего приезда. Статьи были явными попытками взволновать общественное мнение и спровоцировать требование моей высылки из страны. Теперь ситуация стала гораздо более серьезной, чем даже неделю или две назад. Вся Европа стояла на пороге катастрофических событий. Путь немецкой армии сопровождали революционные беспорядки в Германии и Австрии, а с подписанием перемирия казалось вероятным, что общественные волнения в Италии и, возможно, во Франции примут революционный оборот. Даже в нейтральной Швейцарии буржуазия была в панике. Во время войны она вовсю пользовалась экономическими преимуществами нейтрального положения своей страны и получила колоссальные барыши как за счет воюющих стран, так и своего собственного рабочего класса. Швейцарские профсоюзы и социалисты угрожали всеобщей забастовкой, и к окончательному ультиматуму, который они как раз только что опубликовали, они добавили протест против кампании за мое изгнание и требование, чтобы мне было разрешено остаться в Швейцарии. Теперь газеты заявляли, что как агент большевиков я подстрекала к всеобщей забастовке, и требовали не только моей высылки из страны, но и высылки российского посольства.

Когда я прибыла в гостиницу Народного дома в Берне, мне посоветовали уехать оттуда, так как там меня безусловно арестовали бы. На следующий день началась всеобщая забастовка, а вместе с этим прервалась всякая телеграфная и телефонная связь. И хотя газеты были вынуждены прекратить свои публикации, на улицах появились тайно отпечатанные сенсационные листки. Из них мы узнали, что всех «большевистских агентов», включая тех, кто работал в российском посольстве, должны немедленно выслать из страны. Так как было невозможно связаться с деятелями швейцарского рабочего движения по телефону – а меня предупредили, чтобы я не покидала гостиницу, – мне ничего не оставалось делать, как ждать, что я и делала, находясь в полном замешательстве. Наконец в шесть часов утра я получила записку из российского посольства с просьбой быть готовой немедленно прибыть туда. Всех нас должны были выслать из страны. Никто не знал, как или куда, ввиду того что поезда не ходили вообще.

Когда я вместе с посыльным ехала в посольство, я видела, что улицы заполнены солдатами, а город патрулируют грузовики с установленными на них пулеметами. Гражданскому населению не разрешалось слоняться без дела или даже собираться группами по два-три человека. Позже я узнала, что с целью избежать демонстраций протеста вся процедура выдворения должна была проводиться так быстро и скрытно, чтобы даже руководители социалистического и рабочего движения не знали, что она проводится.

В российском посольстве царила суматоха. Среди тридцати – сорока русских, которые были вызваны туда, были женщины и дети, совершенно сбитые с толку внезапным поворотом событий. Французская пропагандистская миссия помещалась в соседнем здании, и большая группа французских офицеров, которые предположительно находились в Берне на выздоровлении, полностью сознавали происходящее. Многие из них с женами и другими членами семей собрались у посольства, чтобы увидеть, как нас выдворяют, и устроить демонстрацию против большевиков. Никаких попыток заставить их разойтись никто не делал, хотя проходящих мимо швейцарских граждан заставляли идти дальше.

Для нашего багажа правительство прислало грузовики, сопровождаемые конными солдатами, а нам было приказано идти на вокзал пешком. Когда мы тронулись, французы хлынули вперед и начали выкрикивать оскорбления и плевать в меня, а какие-то женщины пытались наносить мне удары кулаками или зонтиками. Боясь за детей, которые находились среди нас, я отделилась от других русских и встала лицом к ним.

– Да, это я, Анжелика Балабанова, – заявила я. – Чего вы хотите?

Я не знаю, что случилось потом. В столпотворении, с криками людей, с цокотом копыт лошадей, я потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что нахожусь у вокзала, куда меня, вытащив из буйной толпы, принесли четыре кавалериста. Рана на руке сильно кровоточила, но, когда я попросила одного из солдат принести мне бинт из близлежащей аптеки, его командир отказался отпустить его туда.

Подойдя ко мне, полулежащей на скамейке, офицер сообщил, что меня должны отвести внутрь здания вокзала, где дожидаются другие большевики.

– Если вы посмеете двинуться, пока вас не вызовут, – заметил он, – солдаты будут стрелять.

Вскоре после этого меня погрузили в одну из машин, в каждой из которых помимо военного шофера сидел вооруженный до зубов солдат. Нас предупредили, чтобы мы не заговаривали с солдатами, которые были франкоговорящими швейцарцами и поэтому, вполне вероятно, просоюзнически настроенными. Офицер, который руководил всей операцией, обращался с нами, как с шайкой проходимцев. Он отказался сообщить нам, куда мы едем или когда мы остановимся.

Только один раз во время поездки нам было позволено выйти из машин под конвоем и купить еды в кондитерской.

Когда мы прибыли на границу с Германией, где мы должны были сесть в поезд, чтобы пересечь ее, нас передали властям, которые приняли нас с величайшей подозрительностью и поставили в известность, что нам, вероятно, придется остаться в городе на несколько дней, в течение которых мы будем находиться под официальным арестом. Некоторым сотрудникам посольства и мне было сказано, что мы можем поехать под конвоем в гостиницу, но я предпочла остаться с большинством людей, которые были вынуждены спать на кучах соломы на полу в местной школе. Мы не получили никаких документов, и нам не было разрешено писать записки.

Наше выдворение из Берна произошло в день, когда было заключено перемирие. Революция в Германии уже достигла стадии русской революции в начале правления Керенского. Были сформированы советы рабочих и солдат, но, если в России в них преобладали левые элементы, эти не носили революционного характера. Еще за день до перемирия – это я узнала позднее – Фридрих Эберт, самый консервативный из руководителей профсоюзов среди правых социал-демократов, был избран председателем Совета народных комиссаров собранием рабочих и солдатских советов в Берлине. Это собрание отказалось выслушать Либкнехта и других левых вождей и включить их в состав кандидатов. Монархия была свергнута, страна находилась в состоянии беспорядка и хаоса, население было измучено и лишено надежд. Власть перешла в руки вождей рабочего класса Германии, которые не знали, что с ней делать. Воспитанные в традициях постепенности в социальных преобразованиях, они стремились лишь восстановить целостность политического развития Германии в период, когда промышленный и военный крах капитализма в Германии требовал полного разрыва с прошлым. Чтобы завершить сделанное, Эберт, Носке и другие бюрократы от рабочего движения, чье влияние даже в среде социал-демократов постепенно вытеснило влияние более старшего поколения марксистов и задушило влияние новых, в течение последующих нескольких месяцев использовали остатки прусского милитаризма для подавления немецких революционеров.

Будучи отрезанными от вестей из внешнего мира на протяжении тех четырех-пяти дней в Германии, мы ничего об этом не знали. Но мы обнаружили, что председателем местного рабочего совета является старый социал-демократ, и я попросила разрешить мне поговорить с ним. Я увидела, что он смущен и относится к нам с подозрением (разве мы не были высланы из Швейцарии как опасные большевики?). Он разрывался между побуждением принять нас как товарищей и необходимостью относиться к нам как к проходимцам. Когда он выяснил, что я являюсь другом Хьюго Хаасе и Клары Цеткин – а я попросила разрешения послать им телеграммы, – его подозрения несколько улеглись. Он сообщил мне, что нас должны отправить из Германии на следующий день, но он не мог сказать нам, по какому маршруту. Наш поезд должны были охранять немецкие солдаты до польской границы.

Когда мы выехали из Германии, я снова погрузилась в подавленное состояние, в котором я покидала Берлин несколько недель назад. Старая деспотическая военная бюрократия была уничтожена, и в этом смысле страдания Германии были не напрасны. Но это уничтожение не принесло с собой чувство освобождения, не было воодушевления, необходимого для постройки чего-то нового на ее месте. Немецкие рабочие и их вожди чувствовали себя побежденными, одержав победу над своими собственными угнетателями.

В то время я вспомнила блестящий критический разбор немецкой социал-демократии, который написала Роза Люксембург в тюрьме в 1914 году после своего ареста за антивоенную деятельность. Этот памфлет был подписан псевдонимом Юниус и подтверждал пророчества, которые она делала – и я их слышала – на съезде в Ганновере за много лет до этого, когда она вступила в блестящую полемику с немецким ревизионистом Эдвардом Бернштейном. Уже тогда она предвидела развитие того пагубного оппортунизма, которому было суждено завершиться трагедиями послевоенных лет. В январе 1919 года во время революционных волнений в Берлине она и Карл Либкнехт стали самыми известными жертвами этих трагедий. Розу Люксембург, которая тогда была хрупкой пожилой женщиной, до смерти забили пьяные офицеры, а ее изувеченное тело бросили в реку. Чтобы сделать свою победу более символичной, эти предшественники гитлеризма, убившие ее и Либкнехта, пили пиво из ее туфли во время последовавшей за этим оргии.

На российской границе, где нас должны были пересадить в советский поезд, присланный за нами, мы узнали, что только что приехал Иоффе вместе со своими сотрудниками. Российское посольство вместе с десятком его «опытных пропагандистов» было выслано из Германии за нарушение положения Брест-Литовского договора о невмешательстве. Немцы, разумеется, с самого начала подозревали русских в финансировании немецких революционеров. В конце концов они заполучили один из ящиков российских курьеров, которые пользовались дипломатической неприкосновенностью. Ящик был «случайно» вскрыт носильщиком. Он был заполнен революционными воззваниями к немецким рабочим.

Глава 16

Зная, насколько безнадежна в Москве ситуация с жильем, я предвидела трудности в поисках крова. Поэтому я была удивлена, когда на подъезде к Москве в мое купе вошел представитель ведомства иностранных дел и спросил меня, предпочитаю ли я остановиться на частной квартире или в гостинице.

– Пожалуйста, не делайте ничего специально для меня, – сказала я ему. – Я буду жить, как все.

Он сказал мне, что Иоффе с его сотрудниками и делегацию из Швейцарии должны отвезти в два частных дома, и предложил мне поехать с ними.

Дом, в который нас привезли, был одним из роскошных частных домов, экспроприированных правительством. Как только я вошла в него, я тут же смутно ощутила, что мне знакома эта безвкусица. Все в доме мне казалось холодным и унылым, как мраморная лестница и дешевая скульптура «под Микеланджело», которая стояла в вестибюле. На следующее утро за завтраком, когда я спросила официанта, кому принадлежал этот дом, его ответ подтвердил мое смутное впечатление. Этот дом принадлежал очень состоятельной семье, в которую, женившись, вошел один из моих братьев. Я решила немедленно уехать из этого дома. Несколько дней спустя я переехала в один из номеров в гостинице «Националь», которые в то время резервировались для членов правительства и тех, кто все свое время посвящал работе в Советах. Я возвратилась в Москву, готовая жить, как средний российский гражданин или, по крайней мере, как скромные члены партии, считая логичным, что те, кто возглавил или инспирировал революцию и кто вследствие этого отчасти нес ответственность за страдания и дезорганизацию, которую обязательно влечет за собой переходный период, должны не только разделять физические неудобства народных масс, но и приносить даже большие жертвы, чем те, кто за ними последовали. У нас была интеллектуальная и духовная компенсация, в которой было отказано среднему гражданину, – радость от работы по реализации наших идеалов, уверенность, что эти страдания преходящи и будут компенсированы достижением мира и изобилия для всех. Я поняла, что лишения, которые могли мне казаться не соответствующими нашим надеждам, были почти невыносимыми для тех, у кого не было такой веры. Поэтому я испытывала чувство стыда в своем комфортабельном номере в «Национале», ведь я знала, что другие – и рабочие, и представители интеллигенции – вынуждены были месяцами ждать, просить, настаивать и интриговать, чтобы получить хоть какое-то прибежище.

И что я могла сделать? Если бы я отказалась принять эти привилегии, это показалось бы политическим кокетством или лицемерием, подспудной критикой тех, других преданных революционеров, которые – хоть они, возможно, в этом и разделяли мои чувства – уже приняли такие условия. Большинство из них работали день и ночь на благо революции, принося в жертву свое здоровье и неся бремя ужасающей ответственности. Безусловно, они нуждались в самом лучшем, что можно только было достать при сложившихся обстоятельствах: чистые, отвечающие гигиене комнаты с отоплением по мере возможности, соответствующая пища, автомобили для поездок… Эти удобства, какими бы простейшими они ни были, представляли собой несоизмеримое преимущество перед жилищными условиями рабочего класса и даже еще более несоизмеримое перед жилищными условиями специалистов, не принадлежащих к партии большевиков. И я никогда не могла забывать об этом. Когда я думала о женщинах, которые целый день работали на холодных фабриках и возвращались в нетопленые комнаты к куску черного хлеба, мне было трудно радоваться своей собственной пище. И когда, сидя в бывшей царской машине, я смотрела, как эти женщины идут с работы в конце дня, потому что трамваи переполнены и ходят нерегулярно, мне казалось, что с точки зрения физического комфорта между ними и мной была дистанция больше, чем между жителем дореволюционной России и царем.

Что касается пищи, я смогла отказаться от питания по первой категории, и в этом отношении я жила в России как средний гражданин. Обращаясь на собраниях к большой аудитории, я испытывала что-то вроде тайного удовлетворения от знания того, что, хотя многие из моих слушателей голодают, большая их часть питается точно так же, как и я, если не лучше. В этом я была не одинока. Однажды я прочитала в газете немецких социал-демократов, что Ленин, Чичерин, Бухарин и Балабанова – единственные русские руководители, которые живут как обычные российские граждане. К этому перечню я могла добавить и другие имена. Я знаю, что семья Троцкого (и он сам, когда не был на фронте) разделяла со всеми многие лишения. Было много других революционеров, которые героически переносили тяготы, которые они добровольно взяли на себя. Те немногие привилегии, которыми они пользовались, также отражали желания масс. Сначала я возмущалась этим как проявлением покорности, которой века рабства заклеймили эксплуатируемый класс. Мне казалось, что они особенно преувеличивают достоинства и качества тех вождей, которые когда-то принадлежали к правящему классу. Но я пришла к пониманию, что это была инстинктивная благодарность народа тем представителям интеллигенции, которые не покинули рабочих, когда революция приобрела пролетарский характер. И среди авангарда революционного движения, обладающего классовым самосознанием, сохранение своей руководящей роли было актом самозащиты.

Даже когда у меня были опасения, что продолжение такого положения дел приведет со временем к терпимости по отношению даже к большему неравенству, я отмечала поразительную способность разграничивать русских рабочих на «ответственных коммунистов» – мужчин и женщин, которые отдали свою жизнь революции и теперь несли бремя революционной работы и ответственности, – и тех, кто вступил в партию в момент ее победы по политическим и материальным мотивам. К привилегиям и важничанью последних рабочие часто относились с возмущением и даже грубостью. В то время почти не было такого фетишизма по отношению к руководству, который развился позднее, и существовала явная градация лояльности по отношению к различным комиссарам и восхищения ими. Ленина и Троцкого, которых рабочие считали в значительной степени ответственными за свою победу и незаменимыми для ее непрерывных успехов, приветствовали совершенно иначе, чем таких руководителей, как Зиновьев и Каменев. Ту же самую градацию можно было заметить в приветствиях различных членов иностранных делегаций, когда они начали приезжать в Россию в 1920 году.

После ряда случаев у меня сложилось впечатление, что рядовые члены партии незаметно выносят неуловимую оценку различным руководителям. Я помню случай, который произошел зимой, когда положение с материальным обеспечением было хуже всего. Тогда мне позвонил секретарь Комиссариата иностранных дел.

– Товарищ Балабанова, помогите нам, пожалуйста, – попросил он. – Машина, в которой ехал товарищ Лансбери, заглохла в снегу. Ее невозможно починить, и мы не знаем, как достать другую. Не могли бы вы использовать свое влияние…

Я позвонила в гараж Кремля и попросила машину.

– Машина приедет к вам через пять минут, – сказал мне ответственный за смену шофер.

Я поблагодарила его и спросила:

– Вы не могли бы объяснить мне, почему товарищ Балабанова может получить машину немедленно, когда другие просящие товарищи сталкиваются с тем, что ее получить невозможно вообще?

– Можно мне задать вам вопрос? – ответил он. – Кто тот товарищ, которого мы привозим на работу утром раньше всех и кто возвращается позже всех вечером? И кто ни разу не просил машину покататься?

Я поняла, что он имел в виду меня.

Мне не дали взять какой-либо багаж из Швейцарии, и я приехала в Москву в легком пальто. Так как стало очень холодно, Ленин и другие товарищи настояли, чтобы у меня была шуба. Так как в то время не было денег и никакой легальной торговли, мне были выданы необходимые документы для предъявления на меховом складе. «Продавец», которого я раньше никогда не видела, чуть не рассердился, видя мое нежелание выбрать шубу из более дорогого и изысканного меха.

– Кто, если не вы, заслуживает носить хорошие меха? – спросил он у меня. Он читал о моей антивоенной деятельности и недавнем изгнании из Швейцарии и решил, что я должна получить все самое лучшее. Он был очень расстроен, когда я выбрала дешевую шубу.

Если бы я не стала приверженцем философского материализма во время учебы и наблюдений, сделанных в дни моей юности, мой опыт жизни в России в период военного коммунизма сделал бы меня таким приверженцем. День за днем я видела, как материальная нужда преображает и уродует людей, подрезает крылья самой молодой революции. Здесь я видела мужчин и женщин, которые жили ради идеи, которые добровольно отказались от материальных преимуществ, свободы, семейного счастья и любви ради реализации своих идеалов, полностью поглощенных проблемами голода и холода. Голод делает из людей рабов и влияет на все проявления человеческой жизни. Он лишает человека воли, ослабляет его сопротивляемость и делает его нетерпеливым, несдержанным и несправедливым. Как могут мужчины и женщины, истощенные лишениями и знающие, что их собственные дети и старые родители страдают из-за отсутствия пищи, найти в себе волю и силы, чтобы заниматься важными общественными проблемами, встающими перед ними со всех сторон? Я видела людей, которые всю свою жизнь посвятили борьбе с частной собственностью и убегали домой с пакетом муки или селедкой, стараясь скрыть их под пальто от завистливых глаз голодного товарища. Женщины, которые революции были обязаны всеми своими новыми правами и положением, вдруг стали старыми и изнуренными, физически покалеченными своими страданиями и бесконечной тревогой за своих детей. Мало-помалу их единственной заботой стало достать карточку, которая могла дать им возможность когда-нибудь в ближайшем или отдаленном будущем получить платье, пальто или пару ботинок для детей.

Самых великих героев русской революции следует искать не среди ее вождей и, возможно, даже не среди тех, кто погиб, защищая ее на многочисленных фронтах. Их нужно искать среди рабочих, которые, борясь с голодом и холодом, продолжали работать на фабриках и в конторах на протяжении этого ужасного периода блокады, Гражданской войны и разрухи. Возможно, их также следует искать среди тех безымянных комиссаров невысокого ранга, которым приходилось успокаивать этих людей, взывать к их терпению, обещать завтра дать им то, что они не могут получить сегодня. Иногда, когда недовольные становились слишком опасными, а комиссары слишком часто давали обещания, чтобы им можно было верить, обычно просили кого-то из известных вождей, имевших большее влияние или больший авторитет, выступить на тех или иных фабриках, чтобы зажечь в рабочих энтузиазм речами об успехах революции, победах на фронтах, обещаниями революционной помощи из-за границы.

Несколько раз я получала записки: «Товарищ, приезжайте, пожалуйста, сегодня на фабрику X. Сегодня не привезли хлеба, после того как мы его пообещали. Рабочие возмущены. Мы должны успокоить их».

Признаюсь, что я обычно отказывалась ехать. Я слишком хорошо понимала, что происходит в умах этих рабочих, чтобы говорить с ними о чем-либо, кроме хлеба. Мне была ненавистна мысль, что они будут слушать мою агитационную речь на любую другую тему без криков и вмешательства.

Однажды, когда в Москве нехватка продовольствия достигла своего пика, меня пригласили в военное учебное заведение красных командиров, чтобы выступить на собрании, посвященном празднованию годовщины революции. Солдаты, защищающие завоевания революции, питались по первой категории, и для обеда, который должен был предшествовать моей речи, были привезены дополнительные продукты. Когда я вошла в зал до окончания обеда, меня пригласили к столу. Я так давно не питалась регулярно, что боялась есть до своего выступления, чтобы мне не стало плохо, и ответила, что я бы предпочла поесть позже. Более трех тысяч молодых людей встретили меня громкими, продолжительными аплодисментами, а затем последовало мое обращение, встреченное с чрезвычайным вниманием. Когда я описывала страдания и унижения народных масс при капитализме, надежды и достижения революции, то воодушевление, которое она вызвала у рабочих всего мира, они слушали, затаив дыхание, о том, что недалек тот день, когда русский народ будет не одинок в своей попытке строительства нового общества. И хотя я была совершенно измучена к концу речи, по их аплодисментам и сияющим лицам я поняла, что мои слова достигли их сердец и умов. Когда мы возвратились в помещение, где мне был оставлен обед, я надеялась, что пища вернет мне силы. Эта надежда улетучилась, когда я увидела, что поверх еды на моей тарелке образовалась корочка льда. Кухня отапливалась только для приготовления пищи, а с возвращением к обычной температуре московского зимнего дня еда замерзла. Боясь глотать замерзшую пищу в истощенном состоянии, а также боясь обидеть тех, кто меня пригласил, я попросила у них извинения.

– Товарищи, я чувствую себя слишком счастливой, слишком взволнованной этим собранием, чтобы есть сейчас, – сказала я.

Когда мы ехали назад в гостиницу, молодой офицер, сопровождавший меня, неожиданно повернулся ко мне и сказал:

– Вы так убедительно говорили о грядущей мировой революции. Мы верим, что она придет. Но будут ли наши руководители с нами, чтобы приветствовать ее, когда она свершится? Некоторые из них уже старые. Другие изнурены работой и голодом.

Я знала, что эта последняя фраза подразумевала меня.

– Почему вы такой пессимист? – спросила я его. – Революция не заставит себя долго ждать, и появятся новые вожди.

После моего изгнания из Швейцарии и союзнической пропаганды, сопровождавшей его, я поняла, что в Западной Европе будет невозможно вести даже послевоенную работу Циммервальдской группе, которая в это время была представлена практически лишь в моем лице. Эта работа в значительной степени состояла в том, чтобы удерживать вместе и поддерживать связь с теми левыми антивоенными силами, которые порвали с господствующей стратегией социал-демократов или выступали против нее. Циммервальдское движение к концу войны стремилось объединить все эти силы в один международный альянс, в котором не главенствовала бы ни одна партия – подобно тому как главенствовали большевики, когда организовали Третий интернационал.

В Москве эта деятельность серьезно осложнялась блокадой, организованной странами-союзницами. Из Западной Европы не приходила почта, газеты, книги, а во всем, что касалось новостей о происходящих в остальном мире событиях, мы должны были почти полностью полагаться на редких курьеров и нелегалов. Ввиду таких ограничений я горела тем большим желанием посвятить себя какой-нибудь полезной работе – помимо выступлений на собраниях – в одном из советских министерств, и я попросила комиссара юстиции разрешить мне некоторое время поработать инкогнито на какой-нибудь невысокой должности в Комиссариате религии. К сожалению, мое инкогнито продержалось всего лишь несколько недель, и когда мои коллеги узнали, кто я, то это возбудило столько любопытства и разговоров, что я была вынуждена уйти. Однако в течение этого времени я многое узнала о смекалке, глубоком здравом смысле и чувстве юмора у российских крестьян.

Во время войны в тех провинциях, которым угрожали немцы, многочисленные церковные колокола из городков и деревень были перевезены в столицу, чтобы они не попали в руки врага. Немцы, которые так остро нуждались в металлах, отправили бы их в переплавку, и из них изготовили бы оружие и боеприпасы. Теперь, когда война закончилась, в Москву приезжали делегации крестьян из далеких деревень, чтобы получить назад колокола своих церквей. Из-за нехватки топлива и повсеместной дезорганизации транспорта эти поездки иногда длились не одну неделю. Крестьяне ехали в нетопленых товарных вагонах, иногда даже на крыше поезда. Когда они добирались до Москвы, их могли ожидать только нескончаемый холод и голод, и перед ними вставала необходимость такой же мучительной поездки назад, домой.

Общаясь с этими делегатами, я обнаружила, что ни один человек не признавался, что он сам имеет какое-либо отношение к церкви или религии. Когда я спрашивала, почему они не подождали, чтобы правительство вернуло им колокола, они обычно отвечали в том смысле, что «у нас в деревне так много отсталых старух, которые все еще беспокоятся о таких вещах». Некоторые из них предугадывали мои вопросы и торопливо уверяли меня: «Если бы все были такими, как я и моя семья, колокола могли бы оставаться там, где они сейчас» или «Мы, конечно, могли бы подождать, но как быть в случае пожара или какой другой нужды? Как поднять тревогу?»

С такой своей рассудительностью и смирением они приспосабливались к новой власти. Теперь они говорили так, как будто они всегда были большевиками и чувствовали себя свободно при новой власти; они уже понимали новые законы и находили, как их обойти.

Во время этого периода работы в комиссариате мое внимание привлекли жалобы двух таких ходоков, которые три недели провели в пути, замерзая и голодая, чтобы добраться до Москвы. У них ушло три дня на то, чтобы выяснить, куда им обратиться.

– Разве так нас должны принимать в нашей республике? – ворчали они. – Нам приходится спать на улице, потому что Дом крестьянина, о котором мы так много слышали, переполнен. А теперь мы только и слышим: «Приходите завтра». Наша деревня была верна советскому правительству, и мы приехали сюда не только из-за церковных колоколов. Мы также хотим встретиться с Лениным или Калининым, чтобы мы могли описать им условия жизни в нашей губернии.

Один из них сказал, вздыхая:

– Но все по-старому. Ленина и Калинина увидеть так же трудно, как и Николая П.

– Но разве вы не можете представить себе, насколько заняты здесь наши товарищи? – спросила я их. – Но если вы зайдете послезавтра в Дом Советов в комнату 103, я постараюсь организовать вам встречу с Калининым. Ленина сейчас здесь нет.

– А вы не товарищ Балабанова? – спросил меня крестьянин помоложе. – Я был в плену в Германии и слышал там о вашей работе в Циммервальдском движении.

Я предложила им чаю и извинилась за отсутствие хлеба, так как в Москве в то время не было ни хлеба, ни сахара. Молодой крестьянин сказал:

– Как жаль, что мы не знали, что у вас нет хлеба! Мы могли бы привезти вам немного сухарей из деревни.

Через два дня я отвела их в Кремль и была поражена тем, какой интерес они проявили к сокровищам искусства. Не было и тени робости, когда они приближались к этим произведениям искусства, которые теперь стали частью и их собственного наследия. После короткой встречи с Калининым они пришли поблагодарить меня.

– Наша поездка была не напрасной, – уверяли они меня. – Если бы только со всеми приезжими обращались так же, как с нами!

В тот год мы получили сообщение из Москвы о том, что английская Лейбористская партия выступила с инициативой созвать международный съезд социалистических и рабочих партий в Париже или Берне. Для Ленина и других большевиков этот призыв был сигналом к послевоенному возрождению ненавистного Второго интернационала. Это был также сигнал к немедленному запуску того нового Третьего интернационала, за который Ленин боролся в Циммервальде и Кинтале и который теперь, в момент триумфа и всемирного признания, он мог протолкнуть. Возрождение Второго интернационала или, по крайней мере, присоединение к нему вновь левых элементов должно было быть предотвращено, а руководящая роль российского большевистского движения над этими элементами должна была быть утверждена любой ценой. Даже если по-настоящему представительный съезд интернационала и невозможно было провести в России в это время, необходимо, чтобы было объявлено о каком-нибудь предварительном форуме, чтобы компенсировать воздействие от призыва социал-демократов.

24 января Чичерин по радио разослал приглашение на съезд представителям международного левого движения, который должен был состояться в Москве в начале марта. Он осудил съезд, предложенный английскими лейбористами, как «сборище врагов рабочего класса» и обратился с просьбой ко всем «друзьям Третьего революционного интернационала» отказаться от участия в нем. Написанный Троцким, этот манифест заканчивался призывом: «Под знаменем рабочих Советов, революционной борьбы за власть и диктатуру пролетариата, под знаменем Третьего интернационала, рабочие всех стран, объединяйтесь!»

Организация нового интернационала подразумевалась после победы Октябрьской революции. Предложение никому не известной группы эмигрантов в Швейцарии стало к 1919 году настоятельной потребностью дня. Это был период революционных волнений в Германии, Австрии, Венгрии и Финляндии и серьезных беспорядков даже в странах альянса. По крайней мере половина Европы, казалось, созрела для революции под твердым руководством. В остальной части мира революционный авангард вдохновлялся успехом России. Если я более реалистично подходила к оценке рабочего движения в Западной Европе, чем большевистские лидеры, я была не меньше их убеждена, что близится время нового международного блока. Мне не приходило в голову – как и не приходило в то время в голову другим социалистам левого толка, – что моя концепция этого нового объединения имела мало общего с тем, что задумали Ленин, Троцкий, Зиновьев и другие большевистские руководители. Это стало абсолютно ясно лишь на Втором съезде Коминтерна в 1920 году.

Оглядываясь назад на это время – с 1918 по 1920 год, – я позднее стала понимать, до какой степени механика стратегии большевиков была скрыта за энтузиазмом и сплоченностью того времени. Мы жили в блокадном мире, осажденном контрреволюцией, в котором завоеваниям Октября угрожали на дюжине фронтов. Уверенность в нашей собственной сплоченности и в мудрости, честности и мужестве нашего руководства была в той же степени психологической необходимостью, что и уверенность в самой революции. Не было времени предвидеть трудности и мелочи или тревожиться о них или задумываться о мелких обманах.

Но вскоре после этого случилось так, что я впервые выразила свой протест против того, что я тогда посчитала отдельной ошибкой.

Я слышала, что Радек организует зарубежные отделения Коммунистической партии со штаб-квартирой в Комиссариате иностранных дел. Когда я пошла туда, чтобы все разузнать, я обнаружила, что этот широко рекламируемый успех является фикцией. Членами этих отделений были практически все военнопленные в России: большая их часть вступила в партию недавно из-за благ и привилегий, которые влекло за собой членство в ней. Практически никто из них не был никак связан с революционным или рабочим движением в своих собственных странах и ничего не знал о социалистических принципах. Радек готовил их к возвращению в свои страны, где они должны были «работать на Советскую республику». Двое из этих военнопленных, итальянцы из Триеста, собирались возвратиться в Италию со специальными мандатами от Ленина и большой суммой денег. Мне нужно было лишь несколько минут поговорить с ними на итальянском языке, чтобы понять, что они ничего не знают о движении в Италии, не знают и элементарной социалистической терминологии. Со своим протестом я решила идти прямо к Ленину.

– Владимир Ильич, – сказала я, описав ему эту ситуацию, – советую вам забрать назад деньги и мандаты. Эти люди просто наживаются на революции. В Италии они нанесут нам серьезный вред.

Его ответ камнем упал мне на сердце.

– Для развала партии Турати, – ответил он, – они вполне годятся.

Для меня это было первым указанием на то, что отношение Ленина к небольшевистским отделениям движения было отношением военного стратега, для которого деморализация «врага» на войне является необходимым делом. Считается, что орудиями такой деморализации должны быть люди, лишенные сомнений и – что более важно – являющиеся профессиональными клеветниками. Новый интернационал стал плодить таких людей, как мух. Вчера врагом была безликая система эксплуатации; теперь врагом стало правое крыло самого рабочего движения. Завтра им должны были стать диссидентствующие левые социалисты, которые во всех мелочах подвергали сомнению доктрину Москвы. Со временем, после смерти Ленина, ими станут сами старые большевики. К 1937 году Октябрьская революция будет ликвидирована от имени «ленинизма», и цикл будет завершен.

Через несколько недель после разговора с Лениным от наших итальянских товарищей стали поступать жалобы на то, что эти два посланца потратили доверенные им деньги в ресторанах и борделях Милана.

В начале февраля 1919 года Ленин послал за мной и попросил меня поехать в Киев, чтобы помочь Раковскому, который тогда выполнял функции председателя Совета народных комиссаров Украины – должность, аналогичная должности Ленина в России. Теоретически большевики организовали на Украине независимую республику. В действительности та ее часть, на которой была установлена советская власть, полностью управлялась из Москвы. Я должна была забрать у Раковского функции комиссара иностранных дел и в этом качестве, равно как и в качестве секретаря Циммервальдского движения, вновь стать связующим звеном с внешним миром. На Украине было бы легче поддерживать связь с Центральной Европой даже притом, что внутренняя и военная ситуация в ней была неспокойной.

Незадолго до моего отъезда из Москвы пришло известие о зверском убийстве Либкнехта и Люксембург немецкими армейскими офицерами.

Глава 17

Выведение на международную арену нового интернационала, которому суждено было наводить ужас на весь мир в последующие несколько лет, состоялось в одной из комнат Кремля в начале марта, месяц спустя после Бернской конференции. В Берне возникли серьезные разногласия между делегатами правого крыла и центристами, особенно по вопросу России и большевиков и восстановления Второго интернационала. Некоторые социалистические партии: итальянская, швейцарская, сербская, румынская и американская – не были представлены на нем вообще. Но так как преобладало правое крыло, методы диктатуры, применяемые в России, были решительно осуждены.

Я едва обосновалась в Киеве, когда нас с Раковским вызвали назад в Москву на коммунистическую конференцию. Раковский должен был представлять революционную социалистическую демократическую федерацию Балкан, а я – выступать в роли секретаря Циммервальдского движения. Работа конференции уже началась к тому времени, когда мы приехали, и, когда я присутствовала на заседании во второй день, мне показалось, что даже длинные и впечатляющие речи Ленина, Троцкого и Зиновьева не могут поднять это мероприятие на высоту исторического. Когда я смотрела в зал на делегатов и гостей, у меня было чувство, что что-то не так. Было что-то искусственное во всем этом собрании, что уничтожало тот дух, в котором оно созывалось. (Английский журналист Артур Рэнсом, присутствовавший на этом мероприятии, позднее отметил эту «притворную сторону всего действа».) Большая часть тридцати пяти делегатов и пятнадцати гостей была тщательно отобрана российским Центральным комитетом из так называемых «коммунистических партий» тех малых «государств», которые раньше входили в состав Российской империи, таких как Эстония, Латвия, Литва, Украина и Финляндия; или это были военнопленные или иностранные радикалы, которые случайно оказались в это время в России. Эта ситуация сложилась отчасти из-за блокады, транспортных трудностей и той спешки, с которой эта встреча готовилась. Голландия, Лига социалистической пропаганды Америки (состоявшая в основном из славян-иммигрантов) и японские коммунисты были представлены американцем голландского происхождения инженером Рутгерсом, который когда-то провел несколько месяцев в Японии; Англию представлял русский эмигрант по фамилии Файнберг, работавший в ведомстве Чичерина; Венгрия была представлена военнопленным, который позже скрылся с большой суммой денег. Кандидатура Жака Садула, который приезжал в Россию в 1918 году в качестве атташе французской военной миссии и который остался, чтобы связать свою судьбу с большевиками, была предложена в качестве представителя Франции, но, возможно, из-за того, что большевики не были уверены в его голосе, был представлен другой делегат. Пришло известие о том, что редактор «антимилитаристской газеты» Жильбо едет в Россию как неофициальное лицо, и после своего приезда в Москву я узнала, что к границе был послан специальный поезд, чтобы встретить его и домчать на съезд ко времени голосования. Он должен был выступить в роли представителя французских левых, и в этом качестве ему было предоставлено пять голосов. Меня поразила и внушила отвращение эта новость, но после моего предыдущего разговора с Лениным о Жильбо я знала, что протестовать будет бесполезно. (С тех пор Жильбо стал во Франции ярым националистом.) Делегатом из Швейцарии был Платтен, который договаривался с правительством Германии о возвращении Ленина в Россию, который сопровождал его в так называемом «запломбированном вагоне» и с того самого времени находился в России. Борис Рейнштейн от Американской социалистической рабочей партии, который также приехал в Россию в 1917 году, отказался выступать в каком-либо ином качестве, кроме роли представителя братской партии, на том основании, что его партия не дала ему на то полномочий. На деле единственным должным образом избранным кандидатом из Западной Европы был молодой немец по имени Эберляйн, который представлял союз «Спартак», возглавляемый Либкнехтом и Розой Люксембург.

Президиум, в центре которого сидел Ленин, а по обе стороны от него – Эберляйн и Платтен, располагался на возвышении в конце комнаты. На стене позади них висело огромное красное знамя, на котором был написан лозунг: «Да здравствует Третий интернационал!» Это собрание было созвано, видимо, как предварительная конференция, и на первый день, когда стало очевидно, что она представляет собой собрание чуть ли не одних славянских партий, возникла оппозиция немедленному образованию нового интернационала. Именно Эберляйн, делегат из Германии, выразил самый решительный протест, когда русские предложили, чтобы это собрание стало первым съездом Третьего интернационала. Он заявил, что он не станет связывать себя какой-либо доктриной, которая еще не получила одобрения членов его организации. Ввиду этой оппозиции со стороны немецкого представителя «Спартака», представлявшего в то время единственную настоящую коммунистическую партию в Западной Европе, предложение было решительно отклонено.

Я знала, что большевики очень хотят установить преемственность нового интернационала с Циммервальдским движением военного времени, а затем уничтожить то, что осталось от последнего. Когда встал этот вопрос после многословных отчетов различных делегатов об условиях в своих странах, – условиях, при которых большинство из них не обладали информацией из первых рук, – было высказано предложение, чтобы я, как секретарь Циммервальдского движения, официально передала функции и документы движения новому интернационалу. Это предложение содержалось в декларации, подписанной Лениным, Троцким, Раковским, Зиновьевым и Платтеном как представителями левого крыла Циммервальдского движения. После осуждения центристских элементов в Циммервальдском движении как «пацифистов и колеблющихся элементов» в ней говорилось:

«Циммервальдский союз пережил свое назначение. Все, что в нем было по-настоящему революционного, переходит к Коммунистическому интернационалу.

Присоединившиеся и подписавшиеся под этим стороны заявляют, что они считают Циммервальдскую организацию ликвидированной и просят Бюро Циммервальдской конференции передать все свои документы Исполнительному комитету Третьего интернационала».

Отказываясь выполнить эту просьбу, я объяснила делегатам, что у меня нет полномочий передавать документы Циммервальдского движения, не проконсультировавшись с его филиалами. Я полностью осознавала, что Циммервальдское движение было действительно ликвидировано. Оно создавалось в условиях мировой войны ради особой цели, и теперь, когда война закончилась, эта цель уже не существовала. Возникли новые условия, которые требовали нового инструмента борьбы. Я полагала, что большая часть групп и отдельных лиц, связанных с Циммервальдским движением, полностью сочувствуют Советской России, но условия, при которых эта предварительная конференция была созвана – транспортные трудности, невозможность получить паспорта, – помешали им быть представленными на ней. Пока у них не появилась возможность обдумать и действовать согласно ее программе, у меня, как секретаря Циммервальдского движения, не было права действовать от их имени.

И хотя некоторые большевики были раздражены этим проявлением правовой щепетильности с моей стороны, они просто приняли резолюцию о том, что «Первый съезд Коммунистического интернационала принимает решение о том, что Циммервальдский договор аннулирован».

И хотя предложение о том, чтобы считать это собрание символом нового интернационала, провалилось накануне, случайное обстоятельство между тем изменило весь его тон и характер. В самый разгар одного из заседаний на сцене появился один бывший австрийский военнопленный, который перед возвращением на родину провел несколько месяцев в России. Запыхавшийся, возбужденный, демонстрируя все приметы проделанного опасного путешествия, он попросил дать ему слово и получил его. Он сообщил, что только что возвратился из Западной Европы, и во всех странах, в которых он побывал с тех пор, как покинул Россию, капитализм рушится, массы на грани восстания. В Австрии и Германии революция особенно близка. Везде народные массы восхищает и вдохновляет русская революция, и в приближающемся социальном перевороте они рассчитывают на то, что Москва укажет им путь.

Этот чрезмерно оптимистический – хотя, возможно, и искренний – доклад сразу же наэлектризовал всех собравшихся. Четыре делегата взяли слово и предложили резолюцию о немедленном образовании Третьего интернационала и составлении проекта ее программы. Эберляйн продолжал протестовать от имени своей партии, но его протест был отклонен. Резолюцию приняли. Третий интернационал родился! Сразу же после этого Ленина, Троцкого, Зиновьева, Раковского и Платтена избрали членами его первого бюро. Я отказалась голосовать на том основании, что у меня на это не было полномочий от Циммервальдского движения.

Последующие заседания были отмечены гораздо более оптимистичным и боевым духом. Теперь, когда сбылась их так долго лелеемая мечта, большевики ликовали. Новый Коммунистический манифест, разработанный и представленный членами нового бюро, осуждал и правое крыло, и центристов всемирного социалистического движения, объявлял, что империалистическая война переходит в гражданскую войну, и призывал рабочих всего мира «сплотиться под знаменем рабочих Советов и вести революционную борьбу за власть и диктатуру пролетариата».

И хотя я отнеслась с недоверием к большей части доклада австрийского гостя, меня также захватило всеобщее воодушевление, в обстановке которого был, наконец, создан новый интернационал. В разгар речей и поздравлений Ленин передал мне записку, в которой говорилось: «Пожалуйста, возьмите слово и объявите о присоединении Итальянской социалистической партии к Третьему интернационалу».

На том же клочке бумаги я нацарапала ответ: «Я не могу этого сделать. У меня нет с ними связи. Вопрос об их лояльности не стоит, но они должны говорить сами за себя».

Немедленно пришла другая записка: «Вы должны. Вы их официальный представитель в Циммервальдском движении. Вы читаете «Аванти» и знаете, что происходит в Италии».

На этот раз я просто посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

У меня были полномочия – хотя и не делегата этого съезда – от итальянской партии. Я знала настроение большинства ее членов, и, возможно, ее руководство захотело бы, чтобы я выступила от его имени. Но это было техническое, политическое право – не моральное. Что я знала о насущных проблемах, стоящих перед членами партии в Италии, или какое влияние окажет такое мое заявление в Москве на положение партии в Риме и Милане, где своего пика достигла послевоенная реакция, последовавшая за преследованиями партии в военное время? Нет, они имели право принять свое собственное решение и опубликовать его тогда, когда они сочтут правильным. Здесь, в России, где победила революция, где мы были под защитой Красной армии, какое мы имели право связывать наших товарищей в капиталистических странах резолюциями, которые мы принимаем, или требованием выполнять их, не дав им даже возможности увидеть или обсудить их?

Когда съезд официально завершился в конце заседания третьего дня, я решила немедленно возвратиться на Украину. Встретив Троцкого при выходе из зала, я попрощалась с ним.

– До свидания? Что вы хотите сказать? – спросил он. – Разве вы не знаете, что вы будете секретарем интернационала? Это уже обсудили, и Ленин придерживается мнения, что никто, кроме вас, не должен занимать это место.

Пока мы говорили, он ввел меня в небольшой кремлевский зал, где сидел Ленин. Я была и поражена, и потрясена этим непрошеным предложением. Я сразу же поняла, почему выбрали меня, несмотря на то что и в Стокгольме, и даже на самом съезде я проявила то, что большевики, видимо, сочли политической наивностью. В среде антивоенных, левых сил, расположения которых искал новый интернационал, мое имя ассоциировалось с Циммервальдским движением и авторитетом Итальянской социалистической партии. Будучи активным руководителем европейского социалистического и рабочего движения на протяжении почти двадцати лет, я пользовалась доверием групп рабочего класса, которые все еще смотрели на большевиков и новый интернационал с некоторым подозрением. Я не хочу сказать, что полностью осознавала или даже подозревала, что меня будут использовать как «фасад» для руководства Коминтерна. Но я понимала, что мое назначение секретарем имело определенное политическое значение. Были и другие причины, почему это назначение было для меня нежеланным. Пока международное движение действовало в трудных и трагических условиях, созданных войной, мне никогда не приходило в голову отказаться от своей доли работы в нем и ответственности. Теперь, когда оно могло действовать свободно и легально в стране победившего социализма, я предпочла реализовать сильное желание многих лет – работать вместе с русским народом и на благо русского народа, как я только что начала делать на Украине. В Москве было полно большевиков, которые могли работать секретарем Третьего интернационала.

Я была готова объяснить это Ленину и Троцкому, но я едва успела озвучить свое первое возражение Ленину, когда он прервал меня. Прищурив, как обычно, один глаз, когда он хотел изъясняться категорично, он ответил:

– Партийная дисциплина существует и для вас тоже, дорогой товарищ. Это решение Центрального комитета.

Когда Ленин решал что-то, прежде чем Центральный комитет одобрит его решение, он обычно в такой манере предварял его действие, чтобы избежать ненужной дискуссии.

Я знала, что спорить бесполезно.

Когда я через несколько минут после беседы с Лениным возвратилась в свою гостиницу, я получила подтверждение своего назначения по телефону:

– Товарищ Балабанова, это сообщение из Исполнительного комитета. Вас назначили генеральным секретарем Третьего интернационала. Владимир Ильич проинформировал товарища Раковского о том, что высшие интересы движения требуют вашего присутствия здесь и что вы не можете возвратиться на Украину.

В тот же вечер в самом большом зале в Москве праздновалось торжественное открытие нового интернационала, и при всеобщем воодушевлении все мои сомнения и колебания прошедших трех дней улетучились. Меня особенно чествовали на этом собрании, и несколько минут я чувствовала себя очень счастливой. Полные оптимизма речи иностранных представителей (или тех людей, которые якобы были представителями), ошеломляющий энтузиазм рабочих, слушавших их слова в моем переводе, революционные победные песни и песни о героях и мучениках прошлого – как можно было не поддаться заразительной атмосфере всего происходящего? Мы все были охвачены душевным волнением. Это был один из тех немногих моментов в моей жизни, когда мне казалось, что я не напрасно жила. Здесь проявился результат стойкости Циммервальдского движения – узы международного братства были обновлены. Я была почти благодарна Ленину и Троцкому за то, что они вынудили меня принять это назначение и дали мне таким образом возможность снова служить международному рабочему классу.

Если бы я испытывала чуть меньший восторг по этому поводу или если бы я более полно понимала тактический и психологический подход партии, в которую я вступила, я бы поняла даже тогда, что последняя сделает мое сотрудничество с большевиками невозможным.

На следующий день Бородин, которого я знала и в Швеции, и в Москве, представил мне список всего того, что я должна была запросить в связи со своим новым положением: отдельное здание, помощники, штат секретарей, мебель, различную офисную технику, персональные автомобили.

Я была напугана и подавлена этими внешними проявлениями, сопутствующими привилегированному должностному положению. Меня уже поразили демонстрация и театральность общественной жизни в революционной России (большевики оказались мастерами режиссуры), которые казались мне неподобающими революционному пролетарскому характеру.

Я заговорила на эту тему с Лениным, надеясь на то, что он защитит меня от этих материальных сложностей.

– Владимир Ильич, – сказала я ему, – я бы хотела, чтобы моя контора осталась такой, как есть, – в моих двух комнатах. Мне не нужно отдельное здание. Пожалуйста, пообещайте мне, что у нашей конторы не будет никаких бюрократических атрибутов.

– Не беспокойтесь, – ответил он. – Никто не будет вам мешать. – Потом он добавил: – Мы назначили советника вам в помощь в ваших сложных отношениях с другими странами, товарища Воровского.

– Воровского! – воскликнула я. – Вы не могли сделать лучший выбор.

Прежде чем я ушла, Ленин заметил:

– Я надеюсь, вы не будете создавать нам трудности в отношении тех, с кем вы должны сотрудничать.

Я не знала тогда, кого он имеет в виду. Несколько дней спустя, когда Боровский пришел на первое заседание бюро Коминтерна, проходившее в моей комнате, он заметил:

– Знаете, Анжелика, у вас есть одно плохое – или хорошее – качество. Вы знаете слишком много о членах международного движения, и, если вы осуждаете их морально или не любите их лично, вы не хотите работать с ними.

– Вы совершенно правы, – ответила я. – Но, зная об этом, почему они назначили меня секретарем?

– Из-за вашего авторитета на международной арене, – ответил он.

Вскоре после этого мне сказали, что Зиновьев назначен председателем интернационала. Тогда я поняла значение замечания Ленина.

Трудно писать откровенно о человеке, который умер самой позорной смертью: был казнен революционной властью по обвинению в предательстве и контрреволюции. Теперь, когда те люди, которые трепетали перед ним и льстили ему, присоединились к его очернителям, не так-то легко выражать свое мнение о нем, как это было тогда, когда за то, что я сделала это, эти же самые люди – и сам Зиновьев – заклеймили меня контрреволюционеркой.

После Муссолини, которого я все-таки лучше и дольше знала, я считаю Зиновьева самым презренным человеком, с которым я когда-либо встречалась. Но даже не этот факт, трусливые обвинения его врагов или его собственное «признание» могут убедить меня, что он и другие подсудимые были виновны в тех преступлениях, которые им вменялись. Предпосылки таких ложных обвинений и признаний развивались при самом Зиновьеве, и они были присущи развитию большевистского строя, стратегии ленинизма со дня свершения революции. Никого из тех, кто наблюдал это развитие так, как я, с самого его начала, нельзя удивить его неизбежными плодами. В рамках самого революционного движения вожди большевиков были способны на все, чтобы достичь своих собственных политических и групповых целей, но никто из них не был способен на контрреволюционный сговор с классовым врагом. Если бы существовал трибунал для вынесения судебного решения и определения наказания тем, кто нанес ущерб и обесчестил рабочее движение, кто уничтожил его дух, кто ответственен за моральное и иногда физическое исчезновение его самых лучших активистов, то Зиновьев и Сталин возглавили бы список осужденных. Но члены трибунала, которые вынесли Зиновьеву приговор за предательство, за так называемый троцкизм, знали, что выносят его человеку, который был просто жертвой манипуляций, таких же беспринципных, как и его прежние собственные манипуляции.

Впервые я увидела Зиновьева в действии в Циммервальде. Я заметила тогда, что всякий раз, когда нужно было осуществить какой-нибудь нечестный фракционный маневр, подорвать чью-либо репутацию революционера, Ленин поручал выполнение такой задачи Зиновьеву. Не помню, чтобы я обменялась с ним хоть одним словом в личной беседе за прошедшие годы, но, когда я приехала в Россию, он начал мне льстить, использовать меня в интриганских мизансценах, которые он пытался создавать и которые я так сильно ненавидела. «Это тот самый товарищ, – обычно говорил он, представляя меня большому собранию людей в Петрограде или Москве, – которому мы так многим обязаны. Она и товарищ Серрати внесли самый большой вклад в то, что итальянская партия заняла интернационалистическую позицию в годы войны и оказала поддержку нашей революции». Он хотел использовать меня для возбуждения энтузиазма аудитории, которая конечно же начинала обычно неистово аплодировать.

Теперь Ленин поставил этого мастера интриг и клеветы, для которого цель оправдывала любые средства, во главе организации, которая должна была очистить и сплотить революционные силы всего мира!

Меня часто спрашивают, как было возможным то, что Ленин, зная так хорошо Зиновьева, защищал и награждал его до конца своей жизни. Я могу лишь ответить, что в его сотрудничестве с Зиновьевым, как и в своей общей стратегии, Ленин руководствовался тем, что он считал высшими интересами революции. Он знал, что в лице Зиновьева у него есть надежное и послушное орудие, и он никогда и на минуту не сомневался в своем собственном умении управлять этим орудием для пользы революции. Зиновьев был интерпретатором и исполнителем воли других людей, а его личная проницательность, двусмысленное поведение и бесчестность давали ему возможность выполнять эти обязанности более эффективно, чем это мог сделать более щепетильный человек. Ленин был больше озабочен тем, чтобы его решения были действенными, нежели способом, которым они выполнялись. Его главной психологической ошибкой было то, что он не предвидел того, что случится с революцией, когда эти средства станут целью; он не смог понять, что его собственные знаменитые государственные интересы – «Пролетарское государство оправдывает любой компромисс, на который оно идет, при условии что сохраняет власть» – станут служить щитом для несостоятельности или продажности тех, которые говорят от имени пролетарского государства. У меня такое чувство, что Ленин стал догадываться об этом перед смертью, и, возможно, из-за некоторых опасений на этот счет он и написал письмо, или «Завещание», которое так широко цитировали троцкисты и отрицали сталинисты в прошедшие годы. (Троцкий, кстати, отказывался признать его подлинность, пока оставался членом Коммунистической партии.)

После вступления Зиновьева в должность между нами почти сразу же произошел конфликт. Этот человек настолько привык лгать и ловчить, что не мог понять, почему я пытаюсь установить какие-то основополагающие принципы нашей работы. Сначала заседания Исполкома проходили в моей комнате. Потом требования Зиновьева начать работать в штаб-квартире стали настойчивыми, и его выбор пал на бывшее здание посольства Германии, одно из немногих больших зданий, в которых меблировка оставалась нетронутой и в превосходном состоянии. Зная о моих дружеских отношениях со многими немецкими и австрийскими социалистами, руководство настояло, чтобы я написала им и попросила, чтобы их руководители санкционировали использование этого дома в качестве штаб-квартиры Третьего интернационала.

Я посчитала бесцеремонным просить у немецких товарищей здание, которое Советы уже отдали им, и не хотела ничего писать. Но сделала это, уступив настойчивым требованиям руководства, и здание стало нашим.

Я с удивлением обнаружила, что темы, обсуждавшиеся на наших заседаниях, имели так мало отношения к работе, выполнять которую нас избрали. (Позднее, когда я обнаружила, что наши заседания всего лишь формальность, а настоящая власть находится в руках тайного комитета партии, я поняла причину этого.) Я решила отдать все свои силы строительству нового интернационала, и я представляла себе нашу работу как работу по укреплению и сплочению левых сил во всем мире не посредством искусственного стимулирования или разрушения существующих движений, а посредством пропаганды и товарищеской помощи. Я знала, что их уважение можно завоевать лишь качеством нашей программы и превосходством нашего руководства. Но вскоре стало очевидно, что Зиновьев и другие большевики имели в виду другие методы, – методы, которые я считала опасными как для России, так и для рабочего движения за рубежом, последствия которых стали очевидными в течение последующих двух лет. Зачем стараться завоевать лояльность какой-то партии или движения, когда большевикам гораздо легче разрушить его и создать на его руинах послушную секту, зависящую самим своим существованием от Коминтерна? Зачем обсуждать методы, честно противостоять разногласиям во мнениях, когда, имея за собой ресурсы всего государства, гораздо легче дискредитировать своих более грозных оппонентов, подкупить менее порядочных и более слабых? Я не совсем понимала все это в первые месяцы работы секретарем Коминтерна. Самые худшие из его злоупотреблений развивались постепенно в последующем году.

Больше всего в то время и в следующем году тревожило то, что многие наши представители и посредники были людьми, давно дискредитировавшими себя в рабочем движении за границей. Их выбрали потому, что у них не было ничего общего с рабочим движением, и поэтому они могли выполнять самые противоречивые и скандальные распоряжения абсолютно механически, не испытывая ответственности. Искатели приключений, соглашатели, даже бывшие гонители тех, кто был связан с коммунистическим движением, – все они были зерном на мельнице Зиновьева. Они уезжали на выполнение секретных заданий, снабженные огромными суммами денег, и как эмиссары Москвы, прибывшие к революционным рабочим за рубежом, они грелись в лучах славы Октябрьской революции. Если важность их миссии производила впечатление на тысячи верящих в коммунизм, то власть и деньги, исходившие от них, привлекали новых корыстолюбцев со всех сторон. Произвольное создание новых партий и новых рабочих движений на протяжении 1919—1920 годов (особенно после создания Красного профсоюзного интернационала) имело под собой такие средства и возможности, которые может предоставить лишь власть правительственного аппарата. Дорогостоящие организации с многочисленным персоналом возникали за одну ночь. Интернационал стал бюрократическим аппаратом еще до того, как родилось настоящее коммунистическое движение.

Я думаю, что Зиновьев решил избавиться от меня каким-либо образом вскоре после того, как я впервые высказала свое несогласие. Я узнала, что мое имя использовалось в документах и воззваниях, которые я никогда не видела. Эти документы исходили от Зиновьева и были, разумеется, одобрены Лениным. Когда я жаловалась на это, ответы Зиновьева были уклончивы. Исполком, дескать, принял это решение без соблюдения формальностей, они, разумеется, собирались посоветоваться со мной; как дисциплинированный член партии я должна принять эти решения и т. д. Это был тайный комитет партии, а не Исполком Коминтерна, который заседал без соблюдения формальностей и делал заявления от моего имени. Но я тогда все еще была далека от того, чтобы подозревать, что происходит: мое имя все еще было необходимо Коминтерну, но мое участие в обсуждениях его решений было помехой.

В середине лета на одном из заседаний Исполкома Зиновьев выступил с пылким докладом о развитии рабочего движения.

«Постольку поскольку наше движение развивается очень быстро, – докладывал он, – нам следует создать еще одно представительство интернационала на Украине. Возглавит его товарищ Балабанова, а Раковский и Садул могут ей помогать».

И хотя я еще не подозревала о мотивах такого предложения, я была удивлена и раздосадована.

– Зачем мне опять уезжать из Москвы? – спросила я. – Я секретарь интернационала, и здесь наша штаб-квартира.

Зиновьев продолжал настаивать, и другие члены поддержали его. Я решила обговорить этот вопрос с Лениным. Он тоже посоветовал мне ехать.

– Украина – самый важный пункт в нашей борьбе в настоящее время, – сказал он. – Почему мы должны держать всех наших лучших ораторов в Москве?

Когда я уезжала на Украину, я встретила Белу Куна, который возвращался из Венгрии, где недолговечная советская республика была разгромлена с помощью румынской армии. Я так много слышала о запутанном жизненном и политическом пути Куна, что была удивлена по возвращении в Москву, узнав о том, что его послали в Венгрию «делать революцию». Один тот факт, что этот человек, как говорили, был наркоманом, казался мне достаточной причиной, чтобы не доверять ему революционные полномочия. Эта моя первая встреча с ним подтвердила мои самые неприятные впечатления. Сама его внешность была отталкивающая. И тем не менее большевики, включая Сталина, использовали его до 1937 года.

Глава 18

В 1919 и 1920 годах Москва была тихой гаванью по сравнению с Украиной. Этот богатый, плодородный край стал вулканом, постоянно извергающим гражданские и межнациональные войны, сопровождавшиеся белым и красным террором, погромами, эпидемиями тифа и полной дезорганизацией промышленной и сельскохозяйственной жизни. В некоторых частях Украины власть на протяжении 1917 года менялась четырнадцать раз. По мере того как националисты, немцы, поляки, большевики, белые генералы, партизаны быстро сменяли друг друга и возвращались вновь, эта страна то подвергалась завоеванию, то радовалась освобождению. Украинские националисты боролись и против Керенского, и против большевиков. После Брест-Литовска немцы распустили украинскую Раду и поставили править страной гетмана Скоропадского. После поражения немцев победу одержал Петлюра, которого отбросили назад объединенные силы повстанцев, крестьян и Красной армии. Затем последовала борьба с Деникиным, и после его разгрома большевики вновь завоевали шаткую власть. Организация и дисциплина в рядах Красной армии на Украине была гораздо ниже, чем в Центральной России, но ей оказывали действенную помощь партизанские отряды украинских крестьян и солдат, неподконтрольные большевикам, и нечто вроде «интернациональной бригады», состоявшей частично из сочувствующих большевикам и частично из своекорыстных авантюристов из разных стран.

Такова была ситуация в этой стране, в которой Раковский был председателем Совета народных комиссаров с тех пор, как в начале года на этот пост он был назначен Лениным. На Украине эта должность требовала от человека даже больше личного мужества, сил и дипломатии, чем в России. Раковский не был русским, он мало знал о традициях и условиях жизни русского населения, а перед войной он даже не был большевиком. И все же тот факт, что Ленин на этот пост избрал именно Раковского, указывал на то, что Ленин умел выбирать нужного человека на нужное место.

Будучи родом из богатой румынской семьи, Раковский рано почувствовал тягу к западной культуре и уехал в Швейцарию, где изучал медицину и познакомился с Плехановым, Аксельродом и другими марксистами из России. Возвратившись в Румынию и Болгарию, где он работал среди крестьян, он вскоре бросил медицину и всецело посвятил себя революционному движению. Его исключительный ум и широкая культура сделали его одной из самых выдающихся фигур в Исполкоме Второго интернационала. Вероятно, именно тот факт, что он был гораздо более разносторонней и легко адаптирующейся личностью, чем обычный русский большевик, оказал влияние на то, что Ленин назначил Раковского на самый высокий пост на Украине. То, что Ленин выбрал таких бывших меньшевиков, как Троцкий и Раковский, себе в товарищи после своего прихода к власти, доказывает, что, когда дело касалось интересов революции, он не был фанатичным и несгибаемым фракционистом. Как только эти выдающиеся люди продемонстрировали свою преданность революции и партии большевиков, Ленин стал вести себя, как будто он забыл об их меньшевистском прошлом. Судьба этих двух человек, которые сослужили такую ни с чем не сравнимую службу Советской республике, символична для истории самого большевизма. Несколько лет спустя Раковского заставили написать или подписать позорное отречение от своего друга и товарища Троцкого, чтобы спасти свою собственную жизнь. Эта капитуляция, подобная поступкам других большевистских лидеров и из правой, и из левой оппозиции Сталину, просто отсрочила его гибель. Во время чисток в начале 1938 года он был приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения – такой приговор означал смерть.

Мы с Раковским стали друзьями, будучи членами Исполкома Второго интернационала. Мы оставались друзьями, пока я не начала открыто критиковать и выступать против тактики большевиков. Тогда, руководствуясь той военной солидарностью, которая управляла вождями большевиков, он попытался убедить меня, что я ошибаюсь, даже когда он знал, что я права. Подобно многим честным революционерам, он, возможно, верил, что после Гражданской войны произойдет перемена и злоупотребления периода военного коммунизма будут преодолены.

Работа с Раковским была приятной переменой после работы в Москве. Здесь наша деятельность была настоящей в той же мере, в какой она была изматывающей и физически и эмоционально. Здесь в партии было меньше опытных и надежных людей и меньше времени на показуху и театральные представления. В Москве со мной обращались как с примадонной, мне позволяли появляться или выступать лишь на наиболее важных мероприятиях. Меня сделали свадебным генералом. Однажды, когда я попросила Луначарского разрешить мне помогать ему в работе его Комиссариата просвещения, он ответил: «Но вы же не думаете, что мы можем дать вам работу рядового сотрудника!»

Из-за остроты военного положения и всеобщей дезорганизации Раковский был завален различными делами, требующими его личной ответственности. Кроме того, выступая в должности секретаря Коминтерна, я была обязана замещать его на посту украинского комиссара иностранных дел. Как посланник правительства, работающий среди сбитых с толку и разделенных по политическим взглядам людей, но сильно желающих учиться, я день и ночь выступала на митингах.

Из-за неустойчивого военного и политического положения шпионаж и репрессии, проводившиеся ЧК, были гораздо хуже, чем в Центральной России. Тысячи представителей интеллигенции и бывших буржуа бежали на Украину из Москвы и Петрограда, чтобы скрыться от политических преследований. Меньшевики, эсеры и анархисты на Украине попадали между молотом и наковальней красного и белого террора. К тому же этот край был очагом заговоров белогвардейцев и пособников интервентов. Многие крестьяне из глубинки, которые раньше объединялись с рабочими против Деникина и Петлюры, были против как методов большевиков, так и белых, немцев и поляков. Во многих из них глубоко проникли эсеровские и даже анархистские традиции, и вследствие этого они были враждебно настроены по отношению к политическому диктаторству. Они стекались под знамена местных атаманов, таких как украинский анархист Нестор Махно, всякий раз, когда им угрожали либо правые, либо левые.

Условия жизни широких слоев населения были немногим лучше, чем условия заключенных в концентрационных лагерях. Страдания и трагедии этих людей останутся в моей памяти до конца моих дней. В комнатах дома, в котором я жила вместе со служащими интернационала, день и ночь толпились доведенные до отчаяния люди разных национальностей, голодные и больные, с которыми жестоко обращались или угрожали ЧК, те, у которых друзья или родственники находились в тюрьме или трудовых лагерях. Страдания, которые они претерпели от рук различных оккупантов, были невероятными. Я страдала от невзгод и несправедливости, о которых я догадывалась, так же как и от тех, о которых мне рассказывали. Я делала все, что было в моих силах, чтобы облегчить эти несчастья и в отдельных случаях исправить несправедливость, но я понимала, насколько недостаточны мои усилия.

Но из-за них возникли и жили легенды о моей деятельности на Украине. Раковский невольно нес ответственность за некоторые такие истории, когда, чтобы поддразнить меня, он начинал рассказывать преувеличенные остроумные байки о том, как я пыталась открыть все тюрьмы на Украине и как мне удалось подорвать финансы страны в попытке накормить всех, кто обращался за помощью. Позднее, спустя годы после моего исключения из партии люди, которые не согласились с официальным заявлением российского Центрального комитета, все же приняли объяснение, в котором меня назвали «слишком отзывчивым человеком», чтобы понимать нужды революции и террора. Мне кажется, что эта оценка почти так же не соответствует действительности, как и официальная. Я никогда не пыталась помочь кому-либо из одной отзывчивости. Моя восприимчивость к человеческим страданиям была, вероятно, главенствующим фактором в моем эмоциональном и интеллектуальном развитии: отсюда шло мое детское бунтарство, разрыв с семьей, посвящение своей жизни революционному движению. Но в этом никогда не было конфликта между моим сердцем и умом. С тех пор как я уехала из России, я встречала людей, которые напоминали мне, что когда-то я спасла их или жизни их близких. Делая это, я никогда не подчиняла интересы революции своим личным чувствам.

После моего отъезда из Петрограда в Стокгольм в 1917 году у меня не было связи с членами моей семьи. Это случилось не только потому, что у меня было с ними мало общего, но и потому, что я боялась в то время, что моя политическая деятельность причинит им неприятности. После Октябрьской революции я чаще думала о них; они уже не были представителями привилегированного класса, они были проигравшей стороной. Я также догадывалась, что они испытывают нужду, потому что они не были ни достаточно сообразительными, ни энергичными, чтобы использовать для выживания любые средства. Не имея мужества посмотреть в лицо человеческому страданию, когда я не могла облегчить его, я избегала любой возможности связаться с ними. Эта ситуация с моими родственниками была еще более сложной, чем какая-либо другая, потому что, как влиятельный член партии, которая находилась у власти, я имела политическую возможность изменить их судьбу. С точки зрения морали я знала, что сделать это невозможно. Когда я думала о них после революции, я помнила, что они были не единственными, кто искупает все те несправедливости, следствием которых стала революция. И хотя я не раз использовала свое влияние ради незнакомых мне людей, я чувствовала, что использовать его ради членов своей собственной семьи означает уронить престиж революции в глазах тех, кто узнает об этом. Эти люди скажут: «Смотрите, разница не так велика. До революции Романовы могли вмешаться ради своих родственников и друзей, теперь Балабановы могут делать то же самое». Мне казалось, что как раз такое сходство между старой и новой властью ослабит энтузиазм людей в ужасный переходный период.

Тот факт, что мои петроградские родственники, как и многие беженцы из представителей буржуазии, бежали в Одессу, чтобы быть поближе к Турции в случае, если большевики одержат победу на Украине, избавил меня от необходимости принимать такие решения.

Затем однажды утром мне в Киев из Москвы позвонил Ленин.

– Товарищ Балабанова, – сказал он, – я прошу вас немедленно поехать в Одессу. Положение на фронте непрочное. Мы должны начать новую кампанию по мобилизации молодежи. Население нужно поощрить и вдохновить на эту новую жертву. Туда должны быть направлены наши лучшие ораторы. Вас будет сопровождать товарищ Иоффе, который присоединится к этой кампании.

Упоминание об Одессе заставило меня содрогнуться. Оно напомнило мне о моих родственниках. Я почувствовала, что меня там ждут какие-то ужасные переживания. Я знала, что, если я скажу Ленину или Раковскому, по какой причине я не хочу ехать, они могут понять и освободить меня от этого задания. И все же я не могла обратиться с такой просьбой. Через день или два из Москвы приехал бывший посол в Германии Иоффе, и на специальном поезде мы отправились в Одессу.

Из всех больших и маленьких городов, которые я посетила со времени Октябрьской революции, Одесса произвела на меня самое тягостное впечатление. Дезорганизация и голод здесь были еще более явными, чем в Киеве. Далеко находящаяся от центра революции и испытывающая нехватку промышленного населения, которое вносит свою дисциплину и энергию в атмосферу общества, Одесса даже в таких условиях казалась призраком того прекрасного приморского города, который в обычное время так был полон жизни. И хотя этот город расположен посреди самой плодородной зоны России, он страдал от острой нехватки продовольствия, как и вся остальная Украина. Часть населения, в основном молодые ремесленники-евреи, проявляла лояльность по отношению к большевикам и была полна энтузиазма. Но новое правительство еще недостаточно хорошо упрочилось, чтобы организовать карточную систему распределения продовольствия, которая преобладала в Москве и других русских городах, или предотвратить спекуляцию. Чтобы получать продовольствие, человек должен был пользоваться особыми привилегиями члена партии или должностного лица или он должен был покупать продукты нелегально. Будучи противницей как первого, так и второго способа, я бы умерла с голоду, если бы некоторые советские чиновники не настояли на том, чтобы мне приносили консервированную еду. Нельзя было достать ни хлеба, ни чая, ни какого бы то ни было жира. Физическое напряжение от работы в таких условиях было так же велико, как и эмоциональное и нервное напряжение, которое я испытывала ежедневно, проводя личные беседы и выслушивая просьбы и жалобы.

С самого раннего утра в приемной моего офиса толпились посетители, которые хотели встретиться со мной как с комиссаром иностранных дел. Когда эти беседы заканчивались, мне нужно было заниматься выполнением своих обязанностей секретаря Третьего интернационала. Эта работа прерывалась необходимостью мчаться на четыре или пять митингов или встреч. Когда я возвращалась поздно вечером, я была слишком измучена, чтобы что-то есть, даже если было что.

Однажды, когда я приехала на митинг, который проходил в переполненном зале, один из восторженных молодых коммунистов, ожидавших моего приезда, доложил:

– Товарищ Балабанова, тут вас женщина ждет. Она отказалась поехать в вашу контору.

Мое сердце почти перестало биться, когда я гадала, кто это. И все же, когда я вошла в небольшую комнатку за сценой, я не узнала свою сестру. Старая, дрожащая женщина, которая стояла там, была одета как нищенка, а ее голову покрывал большой платок. Пока она не заговорила, я едва могла поверить, что это Анна. Минуту мы молча смотрели друг на друга, и, после того как я сделала этому молодому коммунисту знак оставить нас одних, она начала быстро говорить тихим, прерывающимся голосом. Несколько дней назад она узнала, что я нахожусь в Одессе, но она никогда не пришла бы ко мне за помощью, если бы не приказ о мобилизации. Они терпели голод, всевозможные лишения, и она могла выдержать все, кроме этого – чтобы ее сына мобилизовали и чтобы он воевал за большевиков! Она не жаловалась и ничего не просила, за исключением того, чтобы я спасла его. Безусловно, я могла сделать это для члена своей семьи.

Я слышала, как в зале раздаются нетерпеливые крики: «Мы хотим товарища Балабанову! Да здравствует товарищ Балабанова!» Я приехала на этот митинг, чтобы подчеркнуть важность мобилизации, разжечь энтузиазм молодежи ради спасения социализма в России, который мог бы проложить путь к свободе в остальных странах мира. И вот я стояла, замерев, при виде реальной трагедии этой матери, моей сестры, которая настолько была охвачена страхом, что ее собственного сына заберут в армию, что она не могла больше ни о чем думать и ни на что жаловаться.

Я ей сказала, что должна идти на митинг, и попросила ее прийти ко мне на следующее утро.

Ее приход – в шесть утра следующего дня – положил начало одной из самых мучительных недель в моей жизни. Бросая взгляд в прошлое, я спрашиваю себя, как я смогла устоять перед ее мольбами. Она приходила ко мне в комнату каждое утро, дрожащая и плачущая, и только между прочим она рассказала мне, как живет она, ее муж и члены семьи. Все они жили в одной комнате, в которой не было освещения. Даже свечи достать было слишком трудно. Утром она стирала белье всех домочадцев (в то время ей было больше шестидесяти лет) в холодной воде, а затем пыталась высушить его у окна, когда светило солнце. Зимой у них не было отопления, а еды совсем мало. Ее сын был вынужден оставить занятия наукой, потому что в их комнате было слишком темно для чтения или письма, – это он, у которого была одна из самых лучших и дорогих научных библиотек, который никогда не останавливался во второсортных гостиницах и не носил сшитой не на заказ одежды. Однако все это было второстепенным, главным был страх, что его мобилизуют в Красную армию, которую он ненавидел. Это было все, о чем она просила, – чтобы я спасла его.

Я думаю, что с самого начала она понимала, что я откажусь воспользоваться своим положением, чтобы выполнить ее просьбу. (Как могла я, которая побуждала крестьянских и рабочих матерей посылать своих сыновей в Красную армию, просить за своего собственного племянника?) Однако, несмотря на это, она продолжала приходить, и, когда она увидела, как мало у меня еды, она иногда приносила мне небольшие кусочки сухарей. Ее монолог длился часами – я не могла ни прервать ее, ни дать ей понять, что у меня есть другая работа. Каждые несколько минут нас прерывали какие-нибудь мои сослуживцы или люди, которые ожидали у меня приема и не знали, кто она такая. Она всегда приходила одетая как нищенка, так как боялась, что шпионы контрреволюционеров или людей, которые присоединятся к контрреволюции, как только она победит, донесут на нее за то, что она находилась со мной в контакте. Однажды я пошла вместе с ней и встретилась с остальными членами семьи. Мой зять был сломленным стареющим мужчиной, но меня больше всего тронуло отношение моего племянника. Он был всего лишь на пять лет моложе меня, мы росли вместе, и, хотя мы так сильно отличались характерами и интересами, мы всегда уважали мнения друг друга. Его интересовала только наука, и ему были даны все возможности развивать свои склонности. Только во время войны он начал – неохотно – работать в сфере дипломатии и стал секретарем министра финансов графа Витте. Когда я встретилась с ним в Одессе, только внешние признаки – одежда и общий вид – свидетельствовали о том, через что ему пришлось пройти. Я знала, что он взволнован нашей встречей, но он не показывал этого; не было ни слова обвинений, враждебности или недовольства. Его неодобрение социализма – к этому времени уже большевизма – было скорее интеллектуальным, нежели эмоциональным. Он считал, что большевики погубили Россию; его собственная гибель была второстепенна по сравнению с этим.

Пока мы разговаривали, я впервые узнала об инциденте, который произошел в Петрограде сразу же после Октябрьской революции. Мой племянник был арестован вместе с другими членами правительства, и, когда его привели к большевистскому комиссару, его спросили, не родственник ли он Анжелики Балабановой. (Моя сестра вышла замуж за нашего двоюродного брата, и поэтому у нас были одинаковые фамилии.) Мой племянник, который был слишком горд, чтобы принимать какие-либо знаки уважения из-за своей тети-коммунистки – даже если на кону, возможно, стояла его жизнь, – отрицал нашу с ним родственную связь. Вскоре после этого вся семья бежала на Украину.

Отношение его сестры к новой власти не было таким обезличенным. Ее ненависть к ней была окрашена горечью от потери ее собственных привилегий. В детстве и юности мать оберегала ее от всяких контактов с жизнью – в результате, несмотря на острый и серьезный ум, она превратилась в несчастную истеричку.

Год спустя, когда я вернулась на Украину с итальянской делегацией, я услышала, что моя семья бежала в Турцию. Несколькими годами позже, встретив своего племянника в Париже, я узнала, что моя сестра и ее муж умерли от голода в Константинополе.

Вскоре после своего возвращения из Одессы в Киев я оказалась вовлеченной в ситуацию, которой суждено было произвести одно из самых серьезных потрясений в моих большевистских иллюзиях. Это был инцидент с Пирро, который Александр Беркман позднее подробно описал в своей книге «Большевистский миф».

Летом в Киев приехал граф Пирро в качестве бразильского посла на Украине и обосновался в одном из лучших домов в городе. Он не делал секрета из своего враждебного отношения к большевизму или из своей дружбы с теми, кого притесняла власть. Набирая штат секретарей и офисных работников, он ясно дал понять, что не примет ни одного большевика – этот факт привлек к посольству большое число отчаявшихся людей, которые не могли получить работу при нынешнем правительстве. Какие-то из этих людей были взяты в штат, а другие были записаны в очередь людей, ожидающих вакансии. Прошел слух, что Пирро также соглашался давать бразильские паспорта тем, кто пытался бежать из страны.

В этот период ЧК под руководством Лациса, чрезвычайного уполномоченного в Киеве, проводила энергичную кампанию против спекулянтов и тех, кто хранил денежные запасы. Сотни людей были согнаны в концентрационные лагеря, и среди них было много бедных евреев, которых обвиняли в спекуляции или попытках покинуть Украину. Иностранцы также были обязаны заплатить некоторую сумму денег, прежде чем им позволяли уехать, и, как комиссар иностранных дел, я пыталась освободить от этого налога трудящихся: музыкантов, гувернанток, учителей и т. д., которые попадались среди этих людей. И снова мою канцелярию стали осаждать друзья и родственники обвиняемых, добиваясь моего вмешательства.

И тогда, когда я делала попытку разрядить эту ситуацию и спасти некоторых невинных людей, я впервые узнала о деятельности Пирро. Среди заключенных были люди, которых обвиняли в связи с Пирро, и среди них был его собственный секретарь. Позже мне стало известно, что многие из этих заключенных были казнены.

Когда я узнала о деятельности Пирро, я пошла к Лацису.

– Если уж кого и нужно арестовать из-за связи с Пирро, почему бы вам не арестовать самого Пирро? Этот человек действует явно как иностранный агент; по крайней мере, его следует выслать из страны.

– Мы позаботимся о нем, – ответил Лацис.

Но хотя из Московской ЧК приехал сам Петере, чтобы наблюдать за работой в Киеве, и хотя «заговорщики», связанные с Пирро, продолжали попадать в руки ЧК, с самим Пирро ничего не случилось, а потом наступление поляков заставило нас эвакуироваться из Киева.

Когда я возвратилась в Москву, я пошла к Дзержинскому, высшему руководителю ЧК. Дзержинского, как и его помощника Петерса, называли фанатиком и садистом; его внешний вид и манеры были как у польского аристократа или священника-интеллектуала. Не думаю, чтобы вначале он был жесток или равнодушен к человеческим страданиям. Он был просто убежден, что революцию нельзя укрепить без террора и преследований. Ленин доверил ему самую трудную задачу революции – и здесь он также выбрал «правильного» человека на нужное место, того, кто никогда не забывал свои собственные долгие муки в Сибири, пока революция не освободила его. И когда его специфическая работа поглотила его с головой, он принял решение не поддаваться влиянию и не отвлекаться на воззвания к его гуманизму, чтобы не нарушить свой революционный долг. После возвращения в Москву я заметила, насколько он стал более строгим и бескомпромиссным. Его, казалось, раздосадовала моя попытка вмешаться, и, когда я заговорила о деле Пирро, он посмотрел на меня с удивлением: разве я не понимаю, что Пирро – это агент ЧК, который был послан на Украину в роли провокатора?

Я была слишком потрясена, чтобы ответить ему. Я решила пойти к Ленину, объяснить ему, свидетелем чего я была на Украине, выразить протест против бессмысленной жестокости ЧК и методов, применяемых ею.

Когда я закончила говорить, в частности, о деле Пирро, Ленин посмотрел на меня с таким выражением на лице, которое было больше печальным, чем сардоническим.

«Товарищ Анжелика, – сказал он, – неужели вас жизнь ничему не научила?»

В его тоне не было и намека на превосходство или упрек. Он говорил как отец с ребенком, у которого недостает некоторых качеств, чтобы добиться успеха, нет понимания того, что жизнь навязывает компромиссы и необходимость приспосабливаться – в данном случае это условия и методы, унаследованные от прежней власти. Он был осмотрительным и не пытался убедить меня, что я ошибаюсь, и после беседы с ним я ушла в состоянии глубокой подавленности. Для меня были неприемлемы эти методы не только потому, что я считала их недостойными социалистической власти, но и потому, что я знала: они со временем развратят тех, кто их использует.

Глава 19

Когда в начале 1920 года из-за наступления поляков мы были вынуждены эвакуироваться из Киева и вернуться в Москву, я с удивлением обнаружила, как изменилось отношение к Раковскому в официальных кругах. И хотя он оставался в Киеве так долго, как это было возможно, защищая каждую пядь советской земли, вместо радушного приема и приветствий его мужеству и изобретательности он оказался в таком положении, что был вынужден защищаться. Я была возмущена тем, что правительство социалистического государства винит одного из своих служащих за военное поражение, которое он не имел возможности предотвратить, и я высказала Ленину это при первом же удобном случае.

Я увидела, что и многое другое тоже изменилось. В моем бывшем офисе вместо меня расположился бывший посол в Швейцарии Берзин, больной, вспыльчивый старый большевик, тщеславие которого тешил его дипломатический пост. Увидев, что он сверх меры доволен тем, что занял мой офис и «чин» в Москве, я решила оставить его в покое и снова уехать из Москвы в пропагандистскую поездку. Центральный комитет с готовностью согласился, но военное положение внезапно стало таким острым, что я оставила этот план. Одна из белогвардейских армий под командованием Юденича наступала на Петроград, и даже Москва была под угрозой. Все члены партии были мобилизованы на военную службу или пропагандистскую работу.

В течение тех недель нависшей опасности я выступала в среднем по пять раз в день, и, хотя я была физически истощена от недоедания и постоянного напряжения (у меня постоянно была температура ниже нормы), я была бы рада работать даже еще больше. Революции в это время угрожала более серьезная опасность военного разгрома, чем в какое-то другое время начиная с 1917 года. На многолюдных митингах, на которых я выступала, я видела русских мужчин и женщин, готовых пожертвовать своей жизнью и жизнью своих детей, чтобы защитить свои нелегко доставшиеся завоевания от этих военных представителей старого режима. Имя Троцкого, который организовал Красную армию и сделал из нее действенную воинскую силу, звучало в это время даже с большим воодушевлением, чем имя Ленина. Казалось, он олицетворяет победу и смелость, и, когда он уехал из Москвы, чтобы возглавить оборону Петрограда, надежды революции как будто были возложены на его плечи. Однако, несмотря на опасность, в Москве было тихо и относительно спокойно.

Вскоре после разгрома вражеской армии у ворот Петрограда я с удивлением получила официальное распоряжение Центрального комитета уехать из Москвы в санаторий. Сначала я подумала, что это распоряжение, вероятно, было результатом ошибки. В Советской республике женщины и дети пользовались особыми привилегиями в таких вопросах, но другие женщины в партии, не говоря уж о тысячах простых граждан, так же страдали от переработки и недоедания, как и я. До этого никто никогда не проявлял какой-то особой озабоченности состоянием моего здоровья. Когда я навела справки, я обнаружила, что ошибки не было: Центральный комитет желал, чтобы я «отдохнула в санатории».

Пребывание в санатории было одной из самых желанных и труднодостижимых привилегий в то время, привилегией, просить о которой следовало за несколько месяцев заблаговременно, потому что только там можно было получить особое питание, предназначенное для больных и инвалидов. Даже среди активных членов партии всегда возникала зависть и недовольство, когда казалось, что разрешение поехать в санаторий давалось кому-либо, кто был не очень серьезно болен или так или иначе не имел на это права. Знание этого приводило меня в еще большее смущение.

– Я не больна и не настолько стара, чтобы уходить на отдых, – сказала я генеральному секретарю партии Крестинскому (впоследствии посол в Германии). – Я достаточно полна сил, чтобы работать, и хочу продолжать работать.

– Послушайте, товарищ Балабанова, – ответил он, когда увидел, что я отказываюсь принять это распоряжение, – у нас есть работа, которая безусловно удовлетворит вас и которая имеет чрезвычайную важность для нас. Мы хотели бы, чтобы вы возглавили агитпоезд, который мы подготавливаем для отправки в Туркестан.

Если меня удивило распоряжение поехать в санаторий, то уж это предложение удивило меня еще больше. Поездка в Туркестан означала месяцы изматывающего путешествия по отсталому, охваченному тифом краю в то время, когда я, как считалось, была настолько больна, что мне необходимо ехать в санаторий! Понимая чрезвычайную важность такой поездки, я задавалась вопросом, почему так случилось, что в такое время выбор пал на меня. Эти агитпоезда были способом наладить контакты между центральным правительством и остальными частями страны. Выпуску газет препятствовала нехватка бумаги, типографской краски и оборудования; другие средства связи были плохими и нерегулярными. А пропаганда была так необходима для укрепления и защиты революционной власти, что почти всякая другая деятельность должна была быть подчинена этому. В то время перемещение по стране стало почти невозможным или невыносимым из-за нехватки топлива и подвижного состава (очень часто поезда вынуждены были останавливаться, а пассажиры – выходить и рубить в окрестностях лес на топливо). И когда Троцкий объявил, что в Центральной России стоит тысяча устаревших локомотивов, то были построены новые, современные поезда, чтобы нести правительственную агитацию и помощь в отдаленные уголки страны и привозить назад свежую информацию. Такие чудеса возможны только в периоды колоссальной веры, энтузиазма и самопожертвования, внушенного общей целью. Так как большая часть населения была неграмотна, поезда украшались простыми, но привлекательными лозунгами и плакатами. Они везли сотни плакатов на гигиеническую, сельскохозяйственную, промышленную и образовательную тематику и, останавливаясь на каждой станции, предлагали населению кинофильмы, музыкальные и другие программы. В каждом поезде ехали два представителя от каждого комиссариата, чьими обязанностями было просвещать и инструктировать местные административные органы в части выполнения своих функций. В поезде также был представитель ЧК, и все те, кто хотел обратиться с жалобой или подать апелляцию, могли обратиться к представителю центральной власти. Всякий раз, когда поезд останавливался, произносились вводные и заключительные речи. Это и должно было стать моей работой.

– Почему вы полагаете, что я тот самый человек, который должен поехать в Туркестан? – спросила я Крестинского. – Я даже не говорю на местном языке. А там отсталое население с психологией воинов – мужчина произвел бы на них лучшее впечатление!

– Нам нужно очень известное имя, нам нужна примадонна, – ответил он. Он не понял, насколько это замечание не понравилось мне, и продолжал: – Подготовительная работа начнется безотлагательно. Представители комиссариатов будут представлять вам на рассмотрение и одобрение отчеты, которые они будут составлять в ходе поездки; затем последует общее обсуждение. Приготовления займут какое-то время, а тем временем уполномоченные будут приходить к вам в удобное для вас время.

– Тогда у меня есть время, чтобы решить, поеду я или нет, – ответила я.

Крестинский ничего не ответил.

В течение следующей недели планы поездки строились так стремительно, как будто все уже было решено. Представители комиссариатов приезжали со своими докладами, и мы часами обсуждали их. Меня удивил и даже несколько позабавил тот факт, что некоторые пылкие революционеры так быстро стали не только хорошими чиновниками, но и хорошими бюрократами. Время от времени кто-нибудь из моих друзей спрашивал меня: «Ты что, на самом деле едешь в Туркестан?» А один из них предупредил меня: «Это ход Зиновьева. Он пытается избавиться от тебя».

Несмотря на все, что я знала о Зиновьеве, я не обратила внимания на это предупреждение. Я была все еще достаточно наивна, чтобы поверить, что за решением послать меня в Туркестан стоит какая-то настоящая причина. Затем я неожиданно услышала объявление, которое усилило мои колебания: пришло известие о том, что в мае в Россию приезжает комиссия от Лейбористской партии и Конгресса профсоюзов Великобритании, чтобы изучить ситуацию в России. Это было не только чрезвычайно важное историческое событие, я с нетерпением ждала возможности возобновить контакты с западным рабочим движением. Двое из членов делегации были людьми, которых я знала и когда-то работала вместе с ними на международных профсоюзных съездах. Ими были Том Шоу из профсоюза текстильщиков и Бен Тернер.

Мои колебания в отношении поездки в Туркестан стали решением, когда вскоре после этого пришла еще одна весть о том, что вслед за приездом английской комиссии приедет комиссия из Италии, состоящая из руководителей социалистической партии, профсоюзов и кооперативов, а также специалистов и технических работников из муниципалитета Милана. Среди названных лиц был Серрати и другие мои товарищи, с которыми я работала раньше и переживала первые годы войны и которые одни из первых поняли, что нужно защищать Советскую республику и оказывать ей помощь! Я смогу увидеть их вновь, принимать и чествовать их в социалистической стране, которая, будучи колыбелью социалистической революции, была в той же степени и их страной, как и моей! Кто скажет им слова приветствия, когда они приедут, если не их друг и секретарь Третьего интернационала, за присоединение к которому итальянские социалисты уже проголосовали? Кто еще мог им все объяснить на их языке? Я решила, что должна приложить все усилия, чтобы остаться в Москве.

По телефону я сообщила Зиновьеву о своих возражениях против своего отъезда из Москвы в такое время и об их причинах. К моему удивлению, он заявил, что Центральный комитет партии принял решение, что я должна уехать в Туркестан. Я все еще не верила, что Центральный комитет мог принять такое решение. Это была идея Зиновьева, которую он изначально передал через Крестинского.

– Ну что, ты еще не убедилась, что Зиновьев хочет избавиться от тебя? – спросил один из моих друзей. – Разве ты не понимаешь, что будут означать для твоего здоровья шесть месяцев жизни в поезде, колесящем по Туркестану?

Я решила прояснить ситуацию раз и навсегда. Так как я была секретарем интернационала, моя работа находилась в юрисдикции Исполкома Коминтерна, а не Центрального комитета партии. По крайней мере, теоретически последний был всего лишь одним из отделений Коминтерна. Разумеется, я знала, что вожди большевиков контролируют Исполком Коминтерна, но именно исполком я заставлю высказать свою позицию по этому вопросу.

Следующее заседание Исполкома Коминтерна должно было состояться в Петрограде в великолепной канцелярии Зиновьева, и я поехала туда, чтобы присутствовать на нем. После того как с вводной частью было покончено, я резко подняла свой вопрос:

– Я хотела бы, чтобы товарищ Зиновьев сказал мне, почему я должна уехать из Москвы в то самое время, когда приезжают делегации из Западной Европы. Меня избрали секретарем, очевидно, из-за моих связей с рабочим движением за рубежом, особенно в Италии. Тогда почему меня нужно отделить от моих итальянских товарищей, когда они приедут в Россию? И что я смогу сделать в Туркестане такого, что любой другой партийный пропагандист сделать не сможет?

За моими словами последовало ледяное молчание. Раздраженный этим прямым и недипломатичным выпадом, Зиновьев начал нервно писать записки членам Исполкома, пока я говорила. Было очевидно, что все они были прекрасно осведомлены о заговоре Зиновьева. Некоторые из них начали подчеркивать насущную необходимость поездки в Туркестан, повторяя те же самые слабые аргументы, которые я уже слышала. Наконец, Зиновьев сказал:

– Я сожалею, что Центральный комитет партии не проинформировал вас о причинах отправки вас в Туркестан. Это было их решение.

– Даже если так оно и было, – ответила я, – решение также шло и от вас. Вы являетесь председателем интернационала. Я хотела бы, чтобы вы сказали мне, каковы эти причины.

Большинство других членов Исполкома были в шоке. Как я могла так разговаривать с всемогущим Зиновьевым?

Как обычно, когда он сердился или был взволнован, голос Зиновьева стал визгливым и раздражительным.

– Что ж, если вы не хотите подчиниться Центральному комитету партии, мы обсудим этот вопрос завтра. У нас есть срочные дела, которыми надо заниматься сейчас.

Пока продолжалось заседание, мне позвонили из кронштадтского Совета с просьбой выступить на митинге, который должен был состояться на следующее утро. Я прервала свой разговор, чтобы узнать у Зиновьева, точно ли завтрашнее заседание назначено на три часа и будет ли вопрос о моей поездке рассматриваться в это время.

Он ответил утвердительно, добавив: «У вас будет достаточно времени, чтобы съездить туда и вернуться обратно к дневному заседанию».

Я объяснила ситуацию председателю кронштадтского Совета. «Мы позаботимся о том, чтобы вы вернулись в Петроград вовремя, – ответил он. – Приезжайте, пожалуйста».

На следующее утро я обратила внимание, что погода очень пасмурная. Так как единственная связь между Петроградом и Кронштадтом осуществлялась при помощи небольших судов, я подумала, не будет ли слишком рискованно уезжать из Петрограда в такой момент. Я снова позвонила председателю кронштадтского Совета, и, когда он согласился, что из-за погоды они, вероятно, не смогут отправить меня назад на заседание Исполкома, я попросила его освободить меня от этого поручения.

Когда я пришла в тот день в Смольный за полчаса до начала заседания, некоторые члены Исполкома уже расходились.

– В чем дело? – спросила я их. – Почему вы уходите?

– Мы только что закончили, – ответил один из них. – График изменился; мы начали сегодня утром в десять.

В эту минуту я увидела Зиновьева, спешащего к дверям. Встав у него на пути, я спросила:

– Разве не вы повторили мне вчера, что это заседание начнется в три? Что значит тот факт, что вы обсуждаете вопрос, касающийся меня, в мое отсутствие?

Он ни посмотрел на меня, ни ответил на мой вопрос прямо. Сняв с себя ответственность, как обычно, он ответил:

– Исполком решил, что вы должны подчиниться желанию Центрального комитета и поехать в Туркестан.

– Я не поеду, – ответила я.

– Партийная дисциплина… – начал он с самой мягкой, почти женской интонацией.

– Я знаю, что такое партийная дисциплина, и не нарушаю ее. Но вы, товарищ Зиновьев, пожалеете о том, что вы сделали сегодня!

Этими словами я выразила свое наполовину оформившееся решение: я больше не могу сотрудничать с Зиновьевым в этой организации. Я не была настолько наивна, чтобы думать, что могу бороться с такими методами, не прибегая сама к таким же средствам: интригам, лжи, сотрудничеству с самыми разными людьми, выступающими против определенного течения или человека по различным причинам. Я знала, что абсолютно не способна действовать на таком уровне, что победы, достигнутые такими средствами, – это победы личных амбиций или соперничества, а не победа принципов или идеалов. Те, кто начали использовать такие методы в интересах дела, со временем станут рабами своих собственных средств. Сотрудничество с Зиновьевым означало, что я должна стать его сообщницей. Контролировать его могли только Ленин и Троцкий, и у меня не было иллюзий относительно того, будут ли они это делать. Как и другие вожди большевиков, включая Каменева, Бухарина и Радека, они посчитают мою щепетильность мелкобуржуазной.

После моего возвращения из Петрограда в Москву именно Джон Рид выразил словами то, что я уже начала подозревать. Мы часто встречались с ним с тех пор, как он вернулся в Россию из Соединенных Штатов, влекомые друг к другу нашим общим – хоть мы еще и не признавались себе в этом – разочарованием и растущим отчаянием. Рид ездил по стране с партийным мандатом, находясь в самых опасных и тяжелых условиях. Он общался с крестьянами и шахтерами, делил с ними холод, голод и грязь жизни среднего жителя России. Одетый в длинную шубу и меховую шапку, он выглядел как типичный русский, приехавший с Кавказа. Не думаю, чтобы какой-либо иностранец, приехавший в Россию в те первые годы советской власти, когда-либо увидел или узнал столько об условиях жизни народа, сколько Джон Рид за весну и лето 1920 года. Он становился все более подавленным, видя страдания, дезорганизацию и неумение, которые были повсюду, но, как и все мы, видевшие это, он понимал трудности сложившейся ситуации, усиленные блокадой, саботажем, нехваткой материалов. И его раздражение и разочарование были направлены не на само правительство, а на растущее безразличие и цинизм бюрократии на всех уровнях. Он особенно расстраивался, когда видел, что его собственные усилия и усилия других друзей революции пропадают зря из-за равнодушия и некомпетентности. Будучи человеком, тонко чувствующим всякое неравенство и несправедливость, он из каждой своей поездки приезжал с историями, которые нам обоим рвали сердце. То, что он только со мной разговаривал об этом, происходило не из осторожности или дипломатии, а потому что он знал, что я тоже пребываю в таком же настроении. Он просто думал вслух.

Я вспоминаю, как однажды мы встретились с Ридом на одном из массовых празднеств, устраиваемых профсоюзами в роскошном здании, которое они унаследовали от бывшей аристократии. Это происходило в период величайшей нехватки продовольствия и топлива, и руководители правительства пытались отвлечь умы рабочих от материальных забот музыкальными и театральными представлениями. И хотя некоторые артисты, выступавшие по этому случаю, были одними из лучших в России, было что-то в качестве и манере их исполнения, что меня раздражало. Они явно играли ниже своего уровня специально для рабочей аудитории, которая не видела ничего лучшего. Я возмутилась еще больше, когда увидела, что чиновники, организовавшие мероприятие, так сияли и гордились своим достижением.

«Мелкобуржуазные выскочки, – думала я. – Они не видят, как артисты оскорбляют этих рабочих».

Я поднялась и направилась к выходу, и при этом ко мне присоединился Джон Рид. «Давайте уйдем», – сказал он. Я никогда не слышала, чтобы в чьем-то голосе было столько печали и унижения.

Было странно, что Джон, будучи иностранцем, понял и меня, и ситуацию вообще.

– Они хотят избавиться от вас, – сказал он мне после моего возвращения из Петрограда, – до приезда иностранных делегаций. Вы слишком много знаете.

– Но они же не сомневаются в моей лояльности! – воскликнула я.

– Конечно нет. Но они не сомневаются и в вашей честности. Ее-то они и боятся.

Я знала, что мой отказ поехать в Туркестан по распоряжению Исполкома Коминтерна, вероятно, закончится моим смещением с должности, но я уже указывала на то, что была не против заплатить эту цену. (В 30-х годах подобное нарушение дисциплины, вероятно, закончилось бы для меня тюремным заключением или чем-нибудь еще похуже. В 1920 году советские вожди еще прислушивались к мнению рабочего класса за рубежом.)

Спустя приблизительно две недели после заседания Исполкома в Петрограде в мою комнату вбежал Рид.

– Скажите мне, Анжелика, вы все еще являетесь секретарем интернационала или нет?

– Конечно да, по крайней мере номинально, – ответила я.

– Если это так, то почему вы не на заседании Исполкома?

– Я ничего о нем не знаю. Где оно проходит?

– Зато я знаю, – сказал он. – Эти трусы заседают в комиссариате Литвинова, чтобы вы не узнали, где они.

И хотя я себя плохо чувствовала, я оделась и пошла на заседание. Когда я вошла в комнату, Зиновьев побледнел, а другие члены Исполкома пришли в чрезвычайное замешательство. Я подождала окончания заседания, не сказав ни слова. После него я попросила Зиновьева объяснить, почему меня не уведомили о нем и что вообще происходит.

– А мы думали, – сказал он, не поднимая глаз, – что Троцкий сказал вам. Исполком уже решил сместить вас с вашей должности из-за вашего отказа поехать в Туркестан.

Весть о моем смещении, понимание того, что я больше не несу даже формальной ответственности за методы и действия, которые я презирала, дали мне чувство освобождения, которого я не ощущала уже несколько лет. Но наибольшее впечатление в тот момент на меня произвела трусость этого человека, который, притворяясь революционным вождем, не обладал даже мужеством посмотреть в лицо человеку или взять на себя ответственность в неприятной ситуации.

Несмотря на чувство освобождения, последовавшее за моим смещением с должности, мое осознание средств, которыми это было достигнуто, мотивов, лежавших за этим, и подозрений, насколько распространенными и всепроникающими стали эти методы, – наряду с моим ослабленным физическим состоянием – привело к физическому и нервному срыву, потрясшему весь мой организм. В это время меня тронул и поддержал полученный от Джона Рида его автопортрет. В уголке он написал: «Лучшему революционеру, которого я знаю в России». Я знала, когда читала эти слова, что, вероятно, пережил Джон Рид, который знал и обожествлял вождей революции.

В эти дни, когда я болела, ко мне пришел Радек. Он только что возвратился из Берлина, куда его посылал Зиновьев и где он попал в тюрьму за свою коммунистическую деятельность. Он привез новости и письма от итальянских товарищей и от старых друзей в Германии. Казалось, он испытывал глубокое сожаление в связи с моим отстранением от дел. «Они что, с ума посходили? – воскликнул он, имея в виду действия Исполкома. – Вы единственный человек в России, который хорошо известен всему западному рабочему движению. У меня есть достаточно доказательств этого. Этих людей, особенно итальянцев, возмутит ваша отставка. Этот негодяй Зиновьев! Вы обязаны вернуться!»

Я понимала, что его позиция в этом вопросе была продиктована больше его соперничеством с Зиновьевым, нежели какими-то другими соображениями.

Радек был для меня необычным психологическим явлением, но никогда – загадкой. Еще во время войны я заметила, как легко он может перепрыгивать с одного прогноза на другой. Сегодня он доказывает, что события на фронтах должны быть такими-то и такими-то; завтра, когда уже случилось все наоборот, он будет пытаться доказать, что все могло бы случиться и иначе. Эти объективные оценки не имели большого значения, но, когда на кону было личное положение Радека во фракции, он применял то же самое интеллектуальное ловкачество, и результаты были более серьезными. Он представлял собой необыкновенную смесь безнравственности, цинизма и стихийной оценки идей, книг, музыки, людей. Точно так же, как есть люди, не различающие цвета, Радек не воспринимал моральные ценности. В политике он менял свою точку зрения очень быстро, присваивая себе самые противоречивые лозунги. Это его качество при его быстром уме, едком юморе, разносторонности и широком круге чтения и было, вероятно, ключом к его успеху как журналиста. Его приспособляемость сделала его очень полезным Ленину, который при этом никогда не принимал его всерьез и не считал его надежным человеком. Как выдающийся журналист Советской страны, Радек получал распоряжения писать определенные вещи, которые якобы исходили не от правительства или Ленина, Троцкого или Чичерина, чтобы посмотреть, какова будет дипломатическая и общественная реакция в Европе. Если реакция была неблагоприятная, от статей официально отрекались. Более того, Радек сам отрекался от них. Не обладая восприимчивостью и большой гибкостью ума, он умел выражать мнения других и на самом деле верить, что они были его собственными, мог с пылом поддерживать довод, против которого до этого боролся.

Из-за этой невосприимчивости его не смущало то, как с ним обращаются другие люди. Я видела, как он пытается общаться с людьми, которые отказывались сидеть с ним за одним столом, или даже ставить свои подписи на документе рядом с его подписью, или здороваться с ним за руку. Он был рад, если мог просто развлечь этих людей одним из своих бесчисленных анекдотов. Хоть он и сам был евреем, его анекдоты были почти исключительно про евреев, в которых они выставлялись в смешном или унизительном свете.

В России на Радека смотрели как на аутсайдера, иностранца, коль скоро речь заходила о традициях революционного движения. Но он настолько органично присвоил себе политический менталитет и язык русских большевиков, что чувствовал себя здесь абсолютно как дома. Его позиция была позицией революционного выскочки, который не колеблясь использует материальные преимущества того положения, на которое поставила его революция, и чувствует свою значимость из-за этих преимуществ. Никто из русских революционеров старой гвардии, за исключением Зиновьева, не разделял его точек зрения.

Несмотря на все эти характеристики, в отношении Радека – как и в отношении Зиновьева, – мне кажется, что, хотя он и был способен на все в рамках революционного движения, он никогда не продался бы врагам революции. Они были и его врагами тоже. Есть еще одна причина верить в его невиновность: ни в одном другом государстве и ни при каких других обстоятельствах Радек не занял бы такое престижное, дающее власть – и даже доход – положение, какое он занимал в Советской России. Он даже больше чувствовал себя как дома в сталинской России с ее более заметным неравенством и более крупными наградами, чем в России ленинской и первых дней революции.

Я вспоминаю один эпизод, который показал мне снобизм этого выскочки. Однажды, когда Исполком Коминтерна возвращался из Петрограда в Москву, мы не нашли на вокзале специальный поезд, на котором мы туда приехали. Вагон, предоставленный в наше распоряжение, был гораздо хуже, хотя средний гражданин России был бы рад возможности путешествовать в таких условиях. Мы как раз собирались занять свои места, когда между Радеком и проводником возникла отвратительная перебранка. Радек заявил, что не позволит, чтобы поезд покинул Петроград, пока для нас не найдется вагон получше. Его ультиматум сопровождали самые грубые оскорбления, которые были еще более провокационными из-за его недостаточного знания русского языка. Как проводник смеет спрашивать его имя? Разве он не узнал Карла Радека, взглянув ему в лицо? Мы пытались погасить постыдную вспышку, но Радека невозможно было умиротворить. Перебранка привлекла внимание других пассажиров и железнодорожных служащих. Наконец, молодой человек в офицерской форме вошел в наш вагон и сказал, козырнув Радеку:

– Я являюсь комиссаром, и мы с товарищами едем в специальном вагоне. Мы будем рады поменяться с вами вагонами.

Все мы ожидали, что Радеку хватит порядочности отказаться. Вместо этого он принял это предложение как дань уважения, полагающуюся ему по рангу. Позднее, когда я сказала ему, что почувствовала стыд и унижение в такой ситуации и считала, что проводнику следовало бы сделать ему замечание за его оскорбления, он вышел из себя и закричал: «Это вы бесчестите Советскую республику, если, как член правительства, вы согласны ехать в таких условиях! Они, возможно, хороши для других людей, но не для нас».

Через несколько дней после моей встречи с Радеком, когда я еще была больна и лежала в постели, у меня зазвонил телефон, и я услышала голос Зиновьева, который с самыми медоточивыми интонациями справлялся о моем здоровье:

– Я слышал, что вы плохо себя чувствуете, товарищ Балабанова. Я хотел бы навестить вас вместе с женой. Я также хотел бы, чтобы вы знали: Центральный комитет принял решение о том, что вы снова можете заниматься вашей работой в Коминтерне. Наверное, товарищ Троцкий уже сообщил вам об этом нашем решении.

– Заниматься своей работой! – воскликнула я. – Исполком должен объяснить мне, почему я вообще должна была ее прекратить.

Я повесила трубку, не дожидаясь его ответа. Как это характерно было для Зиновьева! Пока его окружали люди, которыми он манипулировал, он был достаточно смел, чтобы избавиться от меня. Но как только Центральный комитет почувствовал реакцию на мою отставку в других странах и перестал оказывать ему поддержку, он уже был готов смириться и даже льстить.

Когда вскоре после этого я встретилась с Троцким, я узнала чуть больше о таком резком изменении решения. Троцкий объяснил, что был сильно против моего исключения из состава Исполкома и настоятельно советовал пойти на компромисс. Он все еще настаивал на этом уже теперь, когда я сказала ему о своем отказе вновь занять свою должность.

– Если вы не хотите быть секретарем интернационала, – сказал он, – почему бы не быть представителем Италии или обозревателем при Исполкоме, как Маркс, который был обозревателем по Германии в Первом интернационале, а Энгельс – по России?

Я отказалась, потому что знала, что это означает. Как член российской партии я буду связана решениями российского Центрального комитета. Поэтому итальянская партия будет молча соглашаться с российскими решениями безо всяких обсуждений или голосования. Я объяснила это Троцкому и отклонила его предложение.

Трагическая судьба самого Троцкого проиллюстрировала все то, что я ощущала и думала о своей неспособности как работать, так и соперничать с вождями Коминтерна на их территории. Если бы после укрепления Советской республики и начала фракционной борьбы против него, после решения Центрального комитета о том, что настала пора снизить популярность и самоуверенность бывшего меньшевика, Троцкий показал свое собственное превосходство перед лицемерием его соперников, отказавшись использовать их методы, то насколько другой могла бы быть его судьба! Велика вероятность того, что, когда настал момент разочарования в бюрократии, он стал бы вождем революционного рабочего движения во всем мире и авторитет и число его последователей были бы во много раз больше, чем сейчас. Если бы с самого начала он защищал демократию в партии, боролся бы с подавлением открытого несогласия, с клеветой политических противников посредством партийной машины, насколько больше симпатий и солидарности он нашел бы в России с первого дня своих гонений до самой последней скандальной кампании против него!

Но чтобы последовательно осуждать эти методы, Троцкому следовало бы бороться с ними с самого начала, когда он обладал самой большой властью, когда он был частью бюрократии и когда сами русские были убеждены, что страну нельзя спасти без него. Наверное, он не смог бы искоренить эту болезнь – она была присуща самой природе большевизма, – но он смог бы избежать некоторых ее самых чудовищных проявлений. Он мог бы выражать свой протест с гораздо большим успехом – и разбудить в других этот протест! – когда он сам стал жертвой. Но сам Троцкий после 1917 года был не только настоящим большевиком, стопроцентным «ленинцем», он также был слишком слабым и слишком робким, чтобы вести такую борьбу, будучи еще частью правящей клики.

«Слишком слабый»? Как я могу использовать это слово в характеристике человека, которого я считаю одним из самых могучих интеллектуалов нашего времени, который сделал для России то, что ни один современный государственный деятель не сделал для своей страны (потому что ни одному государственному деятелю не приходилось работать, разрушать и перестраивать в таких сложных и беспрецедентных условиях), который смотрел в лицо опасности и смерти без колебаний, героически вынес преследования беспрецедентного масштаба?

И все же есть разные способы быть смелым или, скорее, равнодушным к тому, что может произойти. Человек может бросить вызов смерти, но может оказаться неспособным вынести позор или угрозу своей популярности. Так было – и так оно есть и сейчас – в случае с Троцким. Он был достаточно смел в отношениях с Лениным и мог встретиться лицом к лицу с враждебным мнением всего мира. Но он не был в достаточной степени независим, чтобы бороться с этими тенденциями, воплощенными в ленинской марионетке Зиновьеве, или чтобы отказаться от альянса с Зиновьевым даже после того, когда последний первым капитулировал и стал марионеткой Сталина. Он боялся, что о нем будут думать, что он меньше революционер, чем те, кто нападали на него, а в области демагогии и политической дальновидности ему не был равен ни Зиновьев, ни Сталин, ни весь партийный аппарат.

Этот страх, что его будут подозревать в том, что он не полностью отрекся от своего первоначального греха – меньшевизма, – и его безграничная уверенность в себе постоянно ложились, как тень, между этим замечательным человеком и ситуациями, которые касались лично его, так что ему не удалось применить к своему собственному развитию критерии, применяемые им к другим людям. Как будто история, логика и законы причинных связей, которые он понимал и с которыми так хорошо умел обращаться, вдруг резко остановились перед силой его собственной личности. Такое положение, безусловно, было вызвано его непревзойденным успехом в первые годы революции, ошеломляющей популярностью, которой он пользовался. В те дни он был так уверен в том, что, какова бы ни была судьба других, каковы бы ни были опасности для популярности и успеха, – для него, Льва Троцкого, жизнь сделает исключение. Но вместо этого он стал самой главной жертвой извращения революции!

Внутри самой российской партии первую организованную оппозицию политике как Ленина, так и Троцкого возглавила женщина – Александра Коллонтай. Александра не была старой большевичкой, но она вступила в партию большевиков даже раньше Троцкого и гораздо раньше меня. На протяжении этих нескольких первых лет революции она часто была источником личного и политического раздражения для партийных вождей. Не раз Центральный комитет выражал желание, чтобы я заменила ее в руководстве женским движением, способствуя, таким образом, кампании, направленной против нее, и изолируя ее от массы женщин. К счастью, я разгадала этот ход и отказывалась от этих предложений, подчеркивая, что никто не сможет выполнять эту работу так хорошо, как она, и пытаясь поднять ее авторитет и вызвать везде, где возможно, симпатию к ней.

К Девятому съезду партии последние крупицы профсоюзной автономии и рабочего контроля в промышленности были уничтожены и заменены контролем комиссаров над профсоюзами и Советами рабочих. Коллонтай возглавила рабочую оппозицию – движение против бюрократического удушения профсоюзов и за демократические права рабочих. Так как даже в то время было невозможно публично критиковать Центральный комитет или высказывать неофициальное мнение перед рядовыми членами партии, она имела достаточно мужества тайно отпечатать брошюру для распространения среди делегатов партийного съезда. Я никогда не видела Ленина таким разъяренным, как в тот момент, когда на съезде ему вручили одну из этих брошюр. Несмотря на тот факт, что оппозиция внутри самой партии была еще легальной, Ленин, заняв место на трибуне, осудил Коллонтай как злейшего врага партии и как угрозу ее единству. В своих нападках он дошел до намеков на некоторые эпизоды из личной жизни Коллонтай, которые вообще не имели никакого отношения к данному вопросу. Это была полемика такого рода, которая не делала Ленину чести, и именно тогда я поняла, до чего может дойти Ленин, преследуя свои стратегические цели в противостоянии партийному оппоненту. Я восхищалась Коллонтай за спокойствие и самообладание, с которыми она ответила на выпад Ленина. Среди приведенных ею примеров использования Центральным комитетом порочных методов против партийных «бунтовщиков» была названа и попытка Центрального комитета «отправить Анжелику Балабанову в Туркестан есть персики».

Как и многих других непокорных членов партии, ее вскоре отправили с дипломатической миссией. Для старых революционеров, подобных Коллонтай, это было наказанием: они отлучались от поля революционной деятельности. Но после лет, проведенных в Норвегии, Мексике и Швеции в качестве советского посла, Коллонтай, казалось, примирилась со своим положением и стала полностью поддерживать линию партии.

Глава 20

Когда Джон Рид впервые сказал мне в начале февраля, что в Петрограде находятся знаменитые американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман и что они хотят связаться со мной, моей первой реакцией было раздражение. Большинство анархистов, которых я знала, пока работала в Европе, всегда казались мне либо слишком категоричными, либо людьми утопических взглядов, не умеющими оценить или осмыслить объективные условия и обстоятельства. Эти их свойства в применении к России того периода, когда на пути революции было столько препятствий, когда были необходимы сверхчеловеческие усилия для их преодоления, могли привести только к поверхностным и незаслуженным выводам. Возможно, будучи членом партии, я тогда слишком легко принимала некоторые официальные обвинения, выдвигаемые в России против так называемых «инакомыслящих анархистов».

Рид развеял мои опасения относительно этих двух американцев, дав мне брошюру, в которой были собраны речи, с которыми они выступали в судах, когда их судили за антивоенную деятельность. Прочитав их и выслушав хвалебный отзыв Джона об их мужестве и преданности, я почувствовала легкий стыд за свое предубеждение. Ничто из того, что я увидела и услышала о них в России после их приезда, не изменило моего впечатления, которое я получила от этой брошюры с их речами или от описания Джона, а я следила за их деятельностью достаточно пристально, чтобы авторитетно говорить об этой деятельности. Я считаю своим долгом засвидетельствовать это из-за жестоких нападок, направленных против них обоих со стороны европейских и американских радикалов после того, как они уехали из России и выступили с критикой власти большевиков.

Когда Эмма пришла ко мне в «Националь» сразу после приезда из Петрограда в Москву, ее воодушевление, с которым она приехала в государство рабочих и крестьян, в основном уже остыло. В Петрограде она узнала о репрессиях, которым подвергались русские анархисты и другие инакомыслящие, о работе ЧК, о всепроникающей партийной бюрократии. И хотя она испытала потрясение и негодование, она еще не потеряла веру в тех, кого она считала настоящими вождями революции. Она все еще горела желанием работать на благо революции, даже когда сама выражала несогласие с тем, что считала перегибами. Она уже побывала у Луначарского и Коллонтай к тому времени, когда пришла повидаться со мной, и была убеждена, что оба они видели эти перегибы, но считали неразумным выражать протест. Когда она пришла ко мне, я была больна (результат моих недавних переживаний), и, когда мы начали беседовать, она внезапно разрыдалась. И в потоке слез она вылила передо мной все свое потрясение и разочарование, горечь от случаев несправедливости, свидетелем которых она стала и о которых слышала. Пятьсот казненных революционным правительством за один раз! Тайная полиция под стать старорежимной охранке! Подавление, преследование честных революционеров – все эти ненужные страдания и жестокость – разве для этого свершалась революция?

Я попыталась заговорить о том, что многое трагически неизбежно в революции, происшедшей в отсталой стране, хотела развеять ее сомнения, но еще более – изгнать свои собственные. Я говорила, что внешние условия, сама жизнь, нежели теория, диктовали курс революции… Я понимала, насколько недостаточными, вероятно, кажутся ей мои объяснения. Она жаждала поговорить с Лениным, и я пообещала организовать для нее и Саши Беркмана беседу с ним.

Обычно я терпеть не могла, когда меня просили представить кого-то Ленину, но на этот раз я была искренне рада сделать это. Я написала ему записку, приложив к ней брошюру, которую мне дал Рид, и вскоре получила ответ.

«Дорогой товарищ, – писал он, – я прочитал брошюру с огромным интересом (слово «огромный» он подчеркнул три раза). Не могли бы вы договориться с Э. Г. и А. Б. о встрече и привести их ко мне на следующей неделе? Я пришлю за вами машину».

Когда мы приехали в Кремль и прошли через множество охраняемых дверей в кабинет Ленина, он, как обычно, начал засыпать своих посетителей градом вопросов сразу после приветствия. Как будто он пытался извлечь из них самые последние крупицы информации о жизни в Соединенных Штатах. Как и всегда, он жаждал получить оценку революционных настроений в рабочем движении за рубежом и выразил озабоченность тем, что двое таких ценных работников оторваны от своих дел в Америке в такое критическое время.

Эмма и Саша слушали и отвечали на вопросы тепло и с уважением, выразив свое желание работать в революционной России. Они надеялись, что Ленин предложит им какую-нибудь работу, которую они смогли бы выполнять. Среди прочей деятельности они думали о возможности основать в России движение и журнал под названием «Друзья американской свободы» точно так же, как более двух десятков лет в Соединенных Штатах существовало общество «Друзья русской свободы». Одобрит ли он такую попытку? По почти неуловимому изменению выражения лица Ленина я поняла, какой будет ответ. Но, как и всегда, он не высказал его прямо.

Прежде чем уйти, Саша Беркман не смог удержаться от того, чтобы не заговорить об анархистах в советских тюрьмах.

Ленин отрицал, что какие-либо анархисты попадали в тюрьму за свои взгляды, настаивая на том, что Советы подвергают репрессиям только бандитов и сторонников Махно. Он посоветовал своим гостям найти себе какую-нибудь полезную работу при революционной власти. Он передаст их предложение на рассмотрение Центрального комитета партии и пришлет ответ через меня.

Когда я сказала Эмме и Саше, что решение по их проекту отрицательное, они не выразили ни возмущения, ни разочарования. Это было бы лишь одной из сфер их деятельности – было так много других вещей, которыми они могли заниматься. Я понимала, что их последнее поручение не могло удовлетворить их: они должны были наблюдать за реконструкцией некоторых экспроприированных особняков в Петрограде и переделкой их в дома отдыха для рабочих. И хотя такая деятельность так отличалась от того, на что они рассчитывали и надеялись, они взялись за нее с чрезвычайным рвением. Они были счастливы сделать любой вклад в строительство Родины рабочих.

Так как оба они по натуре были людьми активными и приехали из такой страны со сравнительно высоким уровнем жизни, как США, они, вероятно, больше, чем сами русские или средний европеец, страдали из-за ужасных условий, в которых им приходилось в то время жить в России, когда не хватало буквально всего. К недостатку сырья и общей неразберихе добавлялась неописуемая трата времени и сил, вызванная жесткой бюрократией. Можно было потратить часы и даже дни на получение разрешения на перенос матраса из одного здания в другое, хотя никто не знал почему. Это было рассчитано на то, чтобы истощить терпение любого, кто не провел всю свою жизнь в России или кто еще не приспособился к бюрократической волоките. Когда, после такого изматывающего жизненного опыта, они получили более удовлетворительную работу – организация революционного музея, – им пришлось иметь дело с такими же трудностями и проволочками. И все же, несмотря на то что они все больше и больше разочаровывались во власти и их несогласие с ее вождями росло, они радостно продолжали работать без жалоб или взаимных обвинений.

Здесь я хотела бы упомянуть о случаях, когда они проявили свое мужество и благородство, которые повысили их авторитет в моих глазах.

Когда они приехали в Москву, я попросила их быть моими гостями и потому что было трудно найти место для ночлега, и потому что со мной они были бы защищены от слежки со стороны ЧК. Но они отказались от моего предложения. Обычно они приезжали в Москву к своим друзьям, которые не были большевиками, чтобы облегчить участь или защищать в суде дело своих товарищей-анархистов, которых преследовали и арестовывали власти. Некоторые из них начинали в тюрьме голодовки протеста, и их положение было отчаянным. Я видела, какими подавленными становились Эмма и Саша, когда они видели, что в республике рабочих и крестьян происходят такие гонения. И все же после моей первой беседы с Эммой в Москве они никогда не жаловались мне, потому что чувствовали, какая для меня была пытка слушать эти истории и не иметь возможности отречься от таких действий партии, членом которой я была. Только в одном или двух случаях, когда только я одна могла помочь, они все же пришли ко мне за поддержкой.

Спустя годы я часто встречала Александра Беркмана во время его временного пребывания во Франции, а его последнее письмо дошло до меня, когда его уже не было в живых. Тем его друзьям, которые так больше и не увидели его после отъезда из Соединенных Штатов, я хотела бы передать то впечатление, которое он произвел на меня как в России, так и позднее в ссылке. Ни впечатления, полученные им в России, ни горечь его жизни в эмиграции ни на миг не поколебали его мужества и безграничной преданности своему идеалу. Вероятно, невозможность служить, как он хотел – и к чему был пригоден, – стране, которая олицетворяла его надежды, и была косвенной причиной его добровольной и безвременной кончины. Его смерть была так же смела, как и его жизнь.

Незадолго до приезда делегации из Великобритании, о котором давно было объявлено, я получила записку от Чичерина, в которой сообщалось, что меня назначили ответственной за подготовку к встрече британской рабочей делегации в Петрограде. Меня просили зайти к нему в офис, чтобы обсудить с ним эти вопросы. Когда я пришла, я обнаружила, что там уже находится Радек. Обсуждался продовольственный вопрос, и Радек только что доказал «абсолютную необходимость» создать нашим гостям необычайно привилегированные условия и снабжать их также винами и напитками, которые в то время в России были запрещены. Против этого я выразила горячий протест:

– Почему мы должны делать исключение для наших английских товарищей? Разве они не могут несколько недель пожить так, как наш народ живет годами? Что нам скрывать? Почему они не должны видеть, что означает в России бороться за свободу? Предложение Радека насчет вин и напитков унизительно. Нам не нужно подкупать этих людей; они приезжают сюда не навсегда. Мы должны предложить им чистое и удобное место для жилья и возможность увидеть и услышать все, что они захотят!

Я сразу же уехала в Петроград и с помощью нескольких женщин приготовила апартаменты в Нарышкинском дворце, ранее принадлежавшем русской княгине.

Из членов комиссии лишь Клиффорд Ален явно симпатизировал Советам. Однако руководители рабочего движения, которые сами имели пролетарское происхождение, такие как Том Шоу, Бен Тернер и Бен Тиллетт, были готовы увидеть положительные достижения России. В Петрограде я почувствовала, что только госпожу Сноуден больше всего интересуют отрицательные аспекты новой власти, что ее больше расстраивает судьба привилегированных классов, нежели страдания народа. Прочитав ее книгу, я поняла, что это суждение не совсем правильное. Бертран Рассел, который был неофициальным сопровождающим делегации и о котором никто из советских официальных лиц, похоже, ничего не знал, вероятно, имел больше возможностей, чем любой из делегатов-англичан, получить неформальный взгляд на вещи. После отъезда делегации в Москву никто на него не обращал никакого внимания.

Лично со мной госпожа Сноуден была более чем любезной и ласковой, но я чувствовала, что она «как официальное лицо» глубоко не доверяет любым заявлениям о России и Советах. То же самое чувство, разумеется, жило и в большинстве других делегатов – безусловно, это было оправданно в отношении Петровского, Лозовского и других функционеров, которые приехали из Москвы, чтобы их приветствовать. И такое отношение в конце концов заставило меня сказать членам делегации:

– Не думайте, что мы, русские, считаем, что должны действовать, как торговцы: хвалить свой товар или обманывать вас. Вот реальность. Это революция. Ваше дело судить, можно ли в вашей стране добиться свободы и социализма меньшей ценой.

Возможно, они догадывались, что такая позиция была у меня одной.

Приемы, парады, демонстрации, театральные представления и т. д., устраивавшиеся для английской делегации во время всего их пребывания в России, предназначены были впечатлить как российских рабочих важностью этого визита «представителей английских рабочих», так и саму делегацию. Были приложены все усилия, чтобы использовать английскую делегацию в пропагандистских целях, заставить русских почувствовать, что комиссия символизирует симпатию, одобрение и солидарность английского рабочего класса с большевизмом. Такое впечатление, безусловно, вселило бы надежду в народ России на то, что блокада вскоре будет снята благодаря революционным протестам за рубежом и что рабочие Англии придут к нему на помощь.

И хотя один или два английских делегата были польщены и находились под впечатлением от всех этих демонстраций, я видела, что другие члены делегации полностью понимают, как их используют, и возмущаются постоянным официальным надзором, замаскированным под внимание, при котором они были вынуждены проводить свое исследование.

Пока комиссия находилась в Петрограде, я энергично боролась против этой политики, но без особого успеха. Это было так глупо – не давать этим иностранцам увидеть, что делает английская блокада с Россией, нищету и голод, которые она вызвала, чтобы они могли разбудить сознание своего народа по возвращении домой.

Однажды в воскресенье госпожа Сноуден сконфуженно спросила меня, действуют ли еще церкви и не может ли она посетить церковную службу. Я ответила ей, что она может пойти в любую церковь по своему выбору, и предоставила в ее распоряжение автомобиль и шофера. Боясь, что шофер, возможно, получил инструкции отвезти ее на какую-нибудь показуху, она сделала вид, что предпочитает пройтись пешком, так как «в России она мало двигается».

Когда мы приехали в Москву, я обнаружила, что всю гостиницу отремонтировали для наших английских гостей и что их визит в столицу должен начаться с впечатляющего банкета. Саша Беркман приехал с нами из Петрограда, чтобы помогать в качестве переводчика, и, когда мы сели за этот изысканный обед, я заметила, что он смотрит на меня с сочувствием, как будто понимает, что происходит сейчас у меня в голове.

После этого ни он, ни я не принимали участия ни в каких выставках, демонстрациях, поездках на фабрики, в школы и т. д., которые заполняли дни членов английской делегации и в которых их всегда сопровождали многочисленные официальные лица и переводчики. Я уже больше не была их гидом. Кроме того, в пути была уже делегация из Италии, и я должна была принимать ее.

С точки зрения большевиков, один серьезный инцидент омрачил визит английской делегации как раз накануне ее отъезда из Москвы. Борясь против недавнего уничтожения профсоюзного самоуправления, несколько профсоюзов, включая профсоюз пекарей, объявили забастовку. В качестве ответной меры их исполнительный комитет был разогнан, а некоторые руководители заключены в тюрьму. Профсоюз печатников организовал закрытый массовый митинг протеста против таких действий и пригласил нескольких членов английской делегации на нем присутствовать. В разгар митинга, на протяжении которого небольшая группка большевиков среди огромной аудитории продолжала свистеть и мешать ораторам, на трибуне появился неизвестный человек в темных очках. После краткого и пылкого выступления против партийной бюрократии он снял темные очки и явил всем свое лицо. Это был вождь эсеров Чернов, которого искала ЧК. Прежде чем присутствовавшие на митинге большевики смогли что-то предпринять, двери в здание оказались запертыми печатниками, чтобы никто не мог ни выйти, ни войти, пока Чернова выводили из здания. Все это: появление Чернова и особенно его речь – произвело огромное впечатление на членов английской делегации, присутствовавших на митинге. В результате после их отъезда из Москвы руководители профсоюза печатников были арестованы.

И хотя я несколько недель готовилась к приему итальянской делегации в доме, где жила английская делегация в Петрограде, я боялась, что в последний момент произойдет какой-нибудь сбой. Когда я получила телеграмму, извещающую о том, что члены итальянской делегации подъезжают к Финляндии, я немедленно позвонила и запросила дополнительный поезд для их поездки в Петроград, а затем сама выехала туда.

Итальянская делегация представляла собой смешанную комиссию, в которую входили представители от социалистической партии, от Федерации труда и кооперативного движения. Комиссия была послана в Россию с целью изучить возможность материальной и технической помощи России со стороны итальянских кооперативов и рабочего движения.

Я знала, что радушный прием членов итальянской делегации, и особенно Серрати, будет гораздо более непринужденным и восторженным, чем прием, оказанный комиссии из Англии. Отношение всей итальянской партии во время войны, немедленная и энергичная поддержка ею большевистской революции – эти факты сами большевики часто подчеркивали на общественных митингах – завоевали для нее особое место в сердцах российских рабочих. С того самого исторического заседания руководства итальянской партии в 1914 году, когда мы столкнулись с предательством Муссолини, наибольшая ответственность в партии легла на плечи Серрати, и на протяжении войны он один подвергался самым жестоким нападкам со стороны невежд и реакционеров.

К лету 1920 года население Петрограда уже четыре года терпело голод и холод, общенациональную и гражданскую войну. Город был призраком былого Петербурга, его ряды поредели в результате революции и контрреволюции, его ближайшее будущее было неопределенно. Как было возможно, что эти страдающие люди (более крепкие и боевые были на фронте) проявляли интерес и воодушевление, терпение и упорство в ожидании поезда, везущего членов итальянской комиссии? Это можно объяснить только лишь тем, что русские люди глубоко верили в революцию и в своих вождей, что они гордились тем, что принимают у себя своих зарубежных товарищей в столице, которую они недавно защищали от контрреволюции. Они также надеялись и ожидали, что приезд итальянцев означает помощь и облегчение в их длительной битве с голодом и нуждой, в их борьбе за переделку своего мира. В огромной толпе встречавших были также группы людей и отдельные личности, которые не сочувствовали революционному движению, но они также надеялись на помощь из цивилизованной Европы. Им также льстило, что эта нищая, голодающая страна привлекла посетителей из-за границы. Некоторых, конечно, привлекло простое любопытство. Они долгое время видели и слышали лишь людей, испытывавших страдания, которые могли говорить только о своих насущных нуждах. Как выглядят эти иностранцы? Как они будут говорить, эти люди, которых не мучит голод, для которых пальто и пара ботинок не были долго лелеемой, но так и не исполнившейся мечтой? Когда прибыл поезд, возникло нервное напряжение и дух братского единения. Пение «Интернационала», приветственные крики были лишь слабым выражением глубоко личных чувств этих людей.

Я повидала много многолюдных сборищ и массовых манифестаций в России с красивыми знаменами, молодежными и военными парадами, манифестаций как радостных, так и траурных. Но ни одна из них не была столь спонтанной и единодушной, как те, что последовали за приездом в Петроград итальянской делегации. Эти демонстрации происходили каждый вечер, пока мы не уехали в Москву. Люди, чуткие, как все большие коллективы, понимали отклик на свои приветствия, знали, что эта делегация приехала не критиковать, а изучать, учиться и помогать. В вечер отъезда делегации из Милана Муссолини, который еще не был на пике своей власти, со свойственной ему пошлостью написал, что делегация едет в страну подонков и нищих. Серрати ответил, что они приехали на Святую землю.

Даже в материальных вопросах итальянская делегация доказала свое понимание и солидарность. Члены делегации привезли с собой около сотни огромных ящиков продовольствия (консервы, рис, растительное масло, сахар и т. д.), лекарств, мыла, иголок для швейных кооперативов и других товаров, в которых остро чувствовалась нужда. Нужно было собственными глазами видеть страдания русского народа, чтобы судить, насколько желанны были эти дары. Из многих делегаций, приезжавших в Россию в этот и последующие периоды, только итальянцы и шведы доказали свою братскую солидарность таким образом.

Несколько дней спустя после приезда делегации в Петроград я получила записку от Зиновьева с просьбой зайти к нему в канцелярию и привести с собой нескольких итальянцев-социалистов, которые, на мой взгляд, были самыми радикальными. В тот момент эта просьба не возбудила во мне каких-либо особых подозрений, но, как только я повторила это приглашение Серрати, он, видимо, понял, что она означала.

– Послушайте, товарищ, – предупредил он меня, – Зиновьев, вероятно, понимает, что мы приехали сюда узнать правду о России, чтобы мы могли отвечать на нападки ее врагов и вызывать поддержку у ее друзей. Ради самой России, равно как и ради итальянских рабочих не поощряйте никаких попыток расколоть нашу делегацию. Чтобы принести пользу, наш отчет должен быть единогласным. Мы не должны производить на остальной мир впечатление, что среди нас есть разногласия или что имеют место тайные фракционные собрания. Члены партии в нашей делегации были посланы сюда не как представители фракций, а как делегаты партии в целом. Мы должны оставаться верными этому мандату.

Я была убеждена, что это правильно, и, по мере того как время шло и у меня появилась в дальнейшем возможность наблюдать за тем, что происходит, я все больше и больше понимала, как мудр был Серрати и как глубоко предан он был Советской России. Перед нашим отъездом в Петроград Зиновьев сообщил нам, что поедет на том же самом поезде и что он в своем вагоне проводит встречу, на которую приглашает лидеров итальянских социалистов и профсоюзов. О, заблуждение личной человеческой власти! Зиновьев принял нас в том самом вагоне, в котором царь раньше устраивал аудиенции своим приближенным и чиновникам, когда ездил по стране. Теперь Зиновьев всем своим видом и манерами изображал царя. Все его поведение отличалось от того, как он обращался с этими же самыми людьми, прежде чем поднялся до вершин власти в Советах. Он начал с объявления о том, что в течение ближайших недель должен состояться Второй съезд Третьего интернационала и он хочет, чтобы итальянская делегация была готова к участию и голосованию на нем. Мы были поражены этим внезапным заявлением, потому что до отъезда делегации из Италии о съезде не говорилось ни слова. Серрати снова доказал свою проницательность, когда возражал против того, чтобы делегацию посылали в Россию с политической целью. Никто в Италии не знал, что должен состояться международный съезд, это событие не обсуждалось, и социалисты, оказавшиеся членами комиссии, не имели мандатов на голосование.

Когда я услышала, как Серрати делает это честное заявление, я знала, что как политический деятель он подписал себе смертный приговор. Он показал, что слишком честен, слишком сознает свою ответственность, чтобы выступать в роли сообщника Зиновьева. Так как другие присутствовавшие члены социалистической партии разделяли позицию Серрати, Зиновьеву нечего было сказать, но я знала, что всемогущий председатель интернационала объявит ему войну. Когда я переводила замечания Зиновьева профсоюзным лидерам в составе делегации д'Арагоне, который тогда был секретарем Итальянской федерации труда, Бьянки, интеллектуальному вождю ИФТ, и генеральному секретарю профсоюза металлистов Коломбино, я поняла, что целью Зиновьева был также и раскол итальянского профсоюзного движения, хотя он и у этих делегатов столкнулся с той же оппозицией, что и в случае с Серрати. Таков был глубоко скрытый план Зиновьева и других большевиков – воспользоваться преданностью итальянских социалистов русской революции и ее вождям, чтобы превратить их в орудие раскола в своей собственной стране и в других странах. Серрати был самым серьезным препятствием на пути к этой преступной цели, и его нужно было устранить.

Было решено, что итальянская делегация получит возможность ездить по городам и селам помимо Петрограда и Москвы. Зная, как утомительны проволочки и демонстрации в столице и что вскоре многим делегатам нужно будет возвращаться в Италию, я попыталась организовать их скорейший отъезд. Большинство делегатов выбрали поездку по Волге и на Украину. После того как я об этом поговорила с Лениным, в наше распоряжение были предоставлены пароходы и поезда – все безупречно чистые, хорошо оборудованные и обеспеченные самым лучшим продовольствием – со скоростью, весьма необычной для России того времени.

Пока мы еще были в Петрограде и Москве, я с удивлением обнаружила, что русского инженера, который был неофициальным представителем Советов в Италии и которого выбрали для сопровождения делегации в Россию, в самый последний момент заменили на русского студента. Он ничего не знал о движении, но сопровождал делегацию даже на самые конфиденциальные беседы с Лениным, на встречи, в которых должны были участвовать только итальянские социалисты и я. Когда я обратила внимание Ленина на нежелательность присутствия этого молодого человека, он успокоил меня, заметив: «Он один из наших».

Тогда я поняла, что этот студент – шпион большевиков, подручный другого шпиона, «глаз Москвы». Эти люди должны были не только докладывать Зиновьеву обо всем, что имело отношение к итальянским социалистам, но и шпионить друг за другом. Каждый из них был озабочен тем, чтобы доказать, что он тот самый человек, которому Зиновьев, рупор Советов, раздающий деньги и власть, может доверять. Каждый отчет, который посылали итальянцы в Москву, прочитывался одним из этих шпионов. Вместе с ним он посылал свой собственный отчет: результаты своей собственной шпионской деятельности, провокации и ложь. Зиновьев, в свою очередь, отвечал делегатам одним образом, а его агенты – другим. Таким образом он заставлял итальянцев поверить, что он одобряет их действия и рекомендации, и в то же время отдавал распоряжения их отменить. Такая ситуация должна была возбудить к ним недоверие со стороны рядовых граждан.

Когда мы собирались уезжать из Москвы, мы с удивлением узнали, что двое итальянских делегатов не едут с нами. Почему? Потому что у них «важная работа» в Москве: беседы с видными большевиками и т. д. Этот ответ еще больше усилил наше удивление. Почему именно этих двоих выбрали для этой «важной работы»? Один из них по фамилии Бомбаччи был сентиментальным и наивным человеком, дешевое тщеславие которого стимулировал оказанный ему прием. Всякий раз, когда Зиновьев хотел, чтобы тот выступил на собрании, он писал записку председателю: «Пусть слово возьмет Бомбаччи. Его длинные волосы и развевающаяся борода привлекают внимание. То, что он говорит, переводить не стоит». Другим из этой пары был профессор Грациадей, который всю свою жизнь критиковал Маркса и был одним из самых рьяных членов правого крыла в итальянском движении. Почему такой выбор? Чтобы разделить делегацию итальянских социалистов таким образом, чтобы Серрати пришлось бороться не только с большевиками, но и с некоторыми из своих собственных соотечественников, и таким образом создать впечатление, что в самом итальянском движении есть раскол и что Серрати не является представителем большинства. Выбор пал именно на этих двоих делегатов, потому что они были слабы и тщеславны и не способны устоять перед лестью и похвалой. Их принимали, им льстили в Кремле, бывшей резиденции русского царя, в такой обстановке, которая говорила о власти и деньгах!

В то время как Ленин видел в этих двоих итальянцах орудия, которыми он может воспользоваться, а потом от них избавиться, сами эти двое воображали, что за свои положительные качества их выбрали в лидеры итальянского движения под крылом большевиков. Пока мы отсутствовали, их показывали русским слушателям как настоящих представителей революции – в противовес Серрати, который «предал» ее. Их речи переводили так, как того хотел Зиновьев. Они совершенно опьянели от оваций толп народа и лести зиновьевских прихвостней.

Вскоре после приезда итальянской делегации Эмма Гольдман и Саша Беркман уехали из Москвы с новым заданием – собирать по всей стране материал для музея революционной славы. В поездке их сопровождал их американский друг Генри Ольсберг, который тогда работал корреспондентом газеты. Я снова встретилась с ними в Киеве и пригласила их на банкет, который устраивали для итальянских делегатов и нескольких деятелей французских профсоюзов, которые недавно приехали в Россию на съезд красных профсоюзов. Я председательствовала на этом банкете, на котором для гостей была выставлена самая лучшая еда, и, как и раньше, я знала, что Саша и Эмма разделяют мои чувства в отношении этой показухи.

Когда мы вернулись в Москву, обнаружили, что атмосфера изменилась. Серрати и других делегатов, которые его поддерживали, стали встречать враждебно и с подозрением. Повсюду шептались о «предательстве» Серрати. Нарастающий поток взаимных подозрений охватил членов делегации. Те двое итальянцев, которые оставались в Москве, полностью стали марионетками в руках большевиков. Рассчитывая на безнаказанность, которую им гарантировал их авторитет, деньги и успех, большевики использовали своих агентов, проживавших в Италии, чтобы во всех деталях завершить свой заговор.

Внутри итальянской партии всегда существовало течение меньшинства, враждебно относившееся к парламентаризму. Его лидером в то время был блестящий молодой юрист из Неаполя по фамилии Бордига. Большевики всегда отвергали и осуждали это движение и его лидера. Они считали его мелкобуржуазным и вредным для рабочего движения. Но для раскола итальянской партии годилось и оно. Они пригласили Бордигу в Россию, чтобы тот схлестнулся с Серрати.

Единственным оружием Серрати в этом конфликте были только правда, его преданность и опыт, а также его собственный независимый характер. Как они могли выстоять против вождей успешной революции, против авторитета Ленина и Троцкого? Я знала, что, какой бы неравной ни была борьба, он без колебаний вступит в бой за целостность своей партии. И я думаю, он предвидел последствия даже тогда. Зиновьев послал телеграмму руководству итальянской партии с просьбой назвать имена трех социалистов, которые в составе делегации находятся в России и которые могли бы стать делегатами Второго съезда Коминтерна. Ничего не зная о ситуации, сложившейся в Москве, они телеграфировали мандаты для Серрати, Бомбаччи и Грациадея.

Глава 21

Для тех, кто в это время был тесно связан с рабочим движением или кто наблюдал пагубное воздействие большевиков на движение в других странах, то, что я скажу о развитии итальянской трагедии как во время, так и после Второго съезда Коминтерна, не будет неожиданностью. Напротив, это всколыхнет их собственные впечатления, полученные в других странах, где были другие нюансы и другие люди, но были задействованы те же самые большевистские методы.

Из всех зарубежных социалистических движений итальянское движение русские ценили особенно высоко. Итальянские социалисты, и в частности Серрати, спасли большевиков от реальной изоляции от Западной Европы. Но в 1920 году, когда политическая и экономическая ситуация в Италии была столь острой, Зиновьев решил, что и партию, и Серрати надо уничтожить. Те самые революционная целостность и независимость итальянского движения, которые отличали его во время и после мировой войны, стали источником постоянного раздражения в руководстве Коминтерна и вынуждали партийную бюрократию применить против этого могучего движения все сомнительные средства, которые были в ее распоряжении.

Чтобы понять суть этой борьбы, необходимо знать разветвленную систему подразделений самого Коминтерна, которые возникли к концу 1920 года. Мало найдется в мире организаций – за исключением, наверное, католической церкви, – которые можно сравнить с Коминтерном по количеству его изданий, органов и представителей, разбросанных по всему миру и ставящих себе цель проникнуть в народные массы и привлечь на свою сторону как можно больше людей повсюду. За Коминтерном стояли неограниченные денежные средства советского правительства, которое в то время беспокоило не столько положение русского народа, сколько контроль над революционным рабочим движением в мире. Ни одна революционная группа ни в какой стране, зависевшая от финансов своих собственных членов и поддержки бедствующих рабочих, не могла соперничать с таким аппаратом или с его беспринципными и хорошо финансируемыми деятелями, многие из которых, как я уже указывала ранее, были людьми без прошлого в рабочем движении или людьми, которые дискредитировали себя в нем давным-давно.

По-видимому, целью этих многочисленных организаций, газет и представителей было внедрение московской доктрины в рабочее движение во всем мире. Однако в действительности было почти невозможно найти в каких-либо их документах объяснение того, что на самом деле требовали большевики от своих последователей: почему они вносили раскол в какие-то партии, отлучали другие партии, третьи объявляли непогрешимыми (даже самые правые); почему некоторых руководителей объявляли шпионами, предателями, фашистами и т. д., в то время как других, которые действительно предавали движение до и во время войны, принимали с широко раскрытыми объятиями и делали коммунистическими руководителями в их собственных странах. Единственным действительно применявшимся критерием, несмотря на все многословные политические тезисы, было полное принятие хотя бы на словах указаний Москвы.

Эти тезисы и требования, рассылаемые различным движениям и партиям для того, чтобы верующие безоговорочно приняли и руководствовались бы ими, были написаны на искусственном политическом жаргоне, изобретенном русскими большевиками. В переводе они были еще менее вразумительными. Слово с латинским корнем русифицировалось, затем оно переводилось людьми, которые понятия не имели о его происхождении, словом, имевшим совершенно другое значение или не имевшим его вообще. Или искаженное русско-латинское слово целиком вводилось в текст на другом языке. Но эти длинные тезисы и искусственные лозунги были предназначены не для понимания и обсуждения, а просто для того, чтобы им следовали. Их копировали сотни газет, тысячи людей различными способами внедряли их во всех странах.

И хотя с точки зрения теории они иногда были замечательными, большая часть этих бесконечных тезисов были лишь продолжением однообразной фракционной полемики, проходившей между социал-демократами и большевиками перед войной и революцией, или, вернее, они делали акцент на дискуссиях старых большевиков. Сначала в них были некоторые новые и полезные теоретические формулировки, пусть даже выраженные способом, который делал их доступным лишь для образованных людей. Просвещение в области теории является необходимым оружием для любого массового движения. Но демагогия Коминтерна началась тогда, когда он стал претендовать на то, что рожденные в его аппарате тезисы – и их применение – являются выражением отношения и воли самих народных масс.

Того или иного руководителя или деятеля вызывали в Москву и приказывали принять определенные резолюции для своей партии и рабочей организации. Вооруженный авторитетом, данным ему таким образом как «рупору Москвы», он возвращался и представлял этот тезис аудитории, которая была не способна ему следовать, но на которую производил впечатление авторитет Москвы. Результат был ясен. Если Москва назвала кого-то предателем, то так, вероятно, и есть. Разве русские не совершили с успехом революцию, а поэтому разве не должна быть правильной их формулировка?

«Долой предателей, социал-демократов, центристов! Да здравствует Советская Россия и Коминтерн!» – такие тезисы, рожденные в Москве, повторялись в Европе.

Эти самые тезисы и сами длительные поездки вскоре стали источником интриг. Некоторые члены, завидуя престижу «посланников» и «представителей», начинали ставить им в вину то, что они недостаточно преданные защитники или проводники линии партии. Их начинали обвинять в «отклонениях». Тогда Зиновьев немедленно выдвигал против этих жалобщиков обвинение в шпионаже за его посланниками. Подспудное соперничество за благосклонность Москвы, превращаясь в сеть интриг, становилось сутью большевистской пропаганды в каждой стране мира. Люди голосовали определенным образом не из убеждений, а потому, что они были сторонниками того или иного лидера. (Начиная с 1920 года в Соединенных Штатах, как и везде, эта ситуация вылилась в постоянную и жестокую борьбу за власть среди коммунистических руководителей.) Вскоре все формальные стороны демократии были забыты. Москва называла имена всех руководителей и распоряжалась голосами и партийными решениями на свое усмотрение. Самые противоречивые тактики и лозунги сменяли друг друга с поразительной быстротой, и вчерашний герой становился изменником сегодня и наоборот. В принципе не было причин для отлучения некоторых лидеров или партий. Большей частью эти действия представляли собой попытки со стороны большевистских лидеров скрыть свои собственные ошибки и просчеты, свою трусость или безответственность.

Тактика руководителей Коминтерна (а они также были русскими руководителями), результатом которой было повсеместное поражение или, вернее, самоубийство европейского рабочего движения, логически вытекает из психологического подхода большевиков, в котором отсутствовало какое-либо понятие об этике. На международной арене, как и во внутренней политике России, этот подход привел их к следованию по пути наименьшего сопротивления в той сфере, в которой он опаснее всего, – в сфере человеческих взаимоотношений между власть имущими и ею не обладающими людьми, между теми, кто командует, и теми, кто подчиняется. Здесь они также использовали метод естественного отбора наоборот, выбирая себе людей для сотрудничества не по их положительным, а по отрицательным качествам, потому что такими людьми было легче манипулировать. Историческая трагикомедия состоит в том, что эти блестящие диалектики не предвидели, что диалектический процесс также применим и к ним. Они не смогли понять, что, как только ты начинаешь манипулировать людьми, ты приводишь в движение определенные силы, которые пойдут своим собственным путем – и это нельзя остановить – и которые могут со временем уничтожить тех, кто был их инициатором.

Трагедия международного рабочего движения состоит в том, что первая социалистическая революция произошла не только в отсталой стране, но и в стране, которая из-за обстоятельств того времени была вынуждена создавать новый милитаризм. Авторитет этой первой победы вынудил революционное движение с тех пор нести на себе отпечаток специфического опыта России и методов, которые выросли из него. Такая ситуация дала большевикам возможность привнести в мировое движение ту систему военной кастовости, безжалостного подавления, шпионажа и бюрократической коррупции, которые являются плодами капитализма и войны и которые не имеют ничего общего с социализмом.

В течение нескольких дней, предшествовавших открытию Второго съезда, я мучилась все больше и больше по мере того, как начала подозревать, что интриги прошлого года должны принести свои плоды в виде раскола и дезорганизации левых сил во всем мире. Конечно, больше всего меня беспокоила ситуация с итальянской партией. Из того, каких заговорщиков избрал Зиновьев, ясно было, что он готовит нападение на Серрати как слева, так и справа. Так как большевики знали, что мои взгляды были схожи со взглядами Серрати, меня лишили возможности выступать или голосовать на съезде. И хотя на протяжении многих лет я была представителем итальянской партии на международных съездах – а Ленин настаивал на том, чтобы я представляла эту партию на Первом съезде Коминтерна, – теперь я считалась членом российской партии, делегатов от которой избирал русский Центральный комитет. Большое количество делегатов прибыло от партий Западной Европы и Америки, которые не были представлены в прошлом году, включая шведских и норвежских левых социалистов, Независимую партию труда из Великобритании, голландских коммунистов, Независимую партию Германии, две американские коммунистические партии. (Коммунистическое движение в Америке раскололось на две части при своем рождении: Коммунистическую партию труда представлял Джон Рид и два других американца, а Коммунистическую партию – Луис Фрейна и человек по имени Стоклицкий.)

Даже среди делегатов, которые обладали правом голоса – в противоположность братским делегатам, которые таким правом не обладали, – существовал ряд таких, которые принадлежали к партиям, еще не присоединившимся к Третьему интернационалу. Так обстояло дело с французскими социалистами, которых предположительно представлял Жильбо. Раскол во Французской социалистической партии, в результате которого возникла организация французских коммунистов, произошел несколько месяцев спустя в результате распределения мандатов Коминтерна. Мы были поражены, обнаружив, что среди братских делегатов из Франции присутствует Марсель Кашен, самый ярый патриот в правом крыле французских социалистов. Именно Кашен действовал в качестве французского посредника, обхаживая Муссолини в 1914 году, и именно он приезжал в Россию в 1918 году в качестве посланца от своего правительства с целью уговорить российских рабочих продолжить войну. Теперь его должны были принять в члены руководства Коминтерна и сделать вождем Французской коммунистической партии – положение, которое он с тех пор и стал занимать.

Было объявлено, что социалистическая партия Америки вышла из Второго интернационала, но еще не поддержала Третий. Подобно другим социалистическим партиям антивоенной направленности, она ожидала ответов на определенные вопросы организации и тактики, поставленные руководству Коминтерна. Ответы на эти вопросы, данные Вторым съездом, не только разрушили всякую надежду на единство левого крыла среди сил, которые уже повернулись лицом к Москве, но и привели к уходу нескольких партий, включая итальянскую и, позднее, скандинавскую, которые уже проголосовали за присоединение. То же самое произошло и в отношении съезда красных профсоюзов в 1920 году, из которого в это время вышла американская организация «Индустриальные рабочие мира» и более радикальные организации европейского рабочего движения. Эти организации, особенно в которых преобладали синдикалистские тенденции, резко выступали против контроля над своими союзами со стороны политической партии – коммунистической или какой-либо другой. Эти рабочие движения, как и радикальные политические партии, в ближайшие год-два тоже ожидал раскол.

Когда, наконец, съезд начался в Петрограде (чтобы на следующий день продолжиться в Москве) в бывшем тронном зале царского дворца, русские большевики были на самом гребне волны власти и доверия, которая начала подниматься еще в 1917 году. Они успешно разгромили белые армии и интервентов и установили свою власть на территории всей России. Во всем мире уже углубилась трещина между левыми и социал-демократами, и практически все бывшие радикалы были готовы вступить в Коминтерн. Революционеры со всех уголков мира совершали паломничества в Москву и провозглашали здравицы большевикам. Это был момент, когда большевики могли бы создать мощное объединенное движение на основе взаимного согласия по основным принципам революции, внутреннего равенства и самоуважения. Какие бы политически колеблющиеся элементы ни оставались в таком строю, они ушли бы один за другим или же от них можно было бы избавиться демократическими средствами. Но в тот момент наивысшей уверенности в себе стало очевидно, что большевики не хотят ничего этого, что в каждой стране их интересует лишь наличие военизированной организации, большевистской партии в миниатюре, которая управлялась бы из самой Москвы и зависела от нее. Любые организации – а к ним относились многие из лучших организаций в международном движении, – которые просили любого самоуправления, права приспосабливать свою тактику к объективно сложившейся ситуации в своей собственной стране, которые возражали против автоматического исключения кого бы то ни было по приказу из Москвы или которые ставили под вопрос русские «тезисы» по мировым проблемам, должны были быть осуждены как центристы или даже контрреволюционеры, негодные для членства в Коминтерне.

Мандат, вокруг которого сконцентрировалась большая часть противоречий на съезде, олицетворял знаменитый «двадцать один пункт». Зиновьев едва скрывал свое удовлетворение и злорадство, когда он швырнул эти «Условия приема в Третий интернационал» в лицо собравшимся делегатам и революционному движению всего мира. Эти «Условия» основывались на тезисе о том, что классовая борьба «в настоящее время перерастает в гражданскую войну».

Так как я была единственной переводчицей на съезде, я имела возможность более ясно, нежели большинство делегатов, оценить характер и направленность этого события. На протяжении всех бесконечных дискуссий (съезд длился три недели) я была вынуждена повторять многословные споры на русском, немецком, французском, итальянском языках, переводить сотни вопросов и ответов. У меня было такое чувство, что я участвую не просто в политической, но также и в личной трагедии, затрагивающей некоторых самых дорогих мне друзей. Джон Рид, который наблюдал за всем происходящим, явно разделял мои чувства. Для Рида, который вел свою собственную, отдельную борьбу с Радеком и Зиновьевым, эта трагедия состояла не столько в его неспособности эффективно защищаться от этих людей, сколько в понимании того, что он борется с системой, которая уже начала пожирать своих собственных детей. Его уход из Коминтерна символизировал его отчаяние.

В борьбе с «Условиями Коминтерна» Серрати поддерживали делегаты из других стран: Сильвия Панкхерст из английской Независимой партии труда, шведские и норвежские левые социалисты и другие. Серрати выносил на обсуждение каждое утверждение большевиков. В прошлом итальянские социалисты пришли к соглашению, что может возникнуть необходимость расстаться с некоторыми лидерами правого крыла, но это был вопрос, который должны решать рядовые члены. Такие люди, как Турати, Тревес, Модильяни и другие, не принадлежа к левому крылу, дисциплинированно поддержали позицию партии во время войны на митингах, в статьях и в парламенте. Их судьбу нельзя было сломать решением сверху. Серрати подчеркнул, что в Италии жесткий централизованный контроль за партийной прессой, которого требовали большевики, просто развалит партию. Лейтмотивом его высказываний было: «Мы останемся на своих постах и будем выполнять свой долг, который означает – открыто выражать свое мнение всем и вам тоже, как всегда было в нашей интернациональной партии. Мы просим, чтобы Коминтерн разрешил нам оценивать ситуацию такой, как она складывается в Италии, и выбирать меры, которые необходимо принять для защиты социализма в Италии».

Так как большинство присутствовавших делегатов не понимали, что происходило в то время в Италии, и полагались на информацию, полученную от таких авторитетных революционеров, как Ленин и Троцкий, политическое поражение Серрати было неизбежным.

Борьбе против него суждено было продлиться несколько лет, на протяжении которых он подвергался жестоким личным нападкам со стороны всех большевистских вождей. Серрати доказал свое мужество и дальновидность в письме, которое он написал в то время Ленину:

«В вашей партии сейчас в шесть раз больше членов, чем до революции, но, несмотря на строгую дисциплину и частые чистки, она не много приобрела, если говорить о качестве. В ряды вашей партии вступили все те, кто привык рабски служить тем, кто обладает властью. Эти люди составляют слепую и жестокую бюрократию, которая в настоящее время создает новые привилегии в Советской России.

Эти люди, которые стали революционерами на другой день после революции, сделали пролетарскую революцию, стоившую народным массам стольких страданий, источником, который они используют для получения благ и власти. Они делают цель из того террора, который для вас был только средством».

Судьба этого человека, которого любили и почитали так, как немногих социалистических лидеров почитают за пределами своих стран, стала предвестником дальнейшей судьбы Льва Троцкого, лидера совершенно другого типа. Уже в 1920 году большевики подорвали популярность Серрати так же, как и единство его партии. Вот пример одной из низких интриг, которые они использовали против него год спустя.

Во время войны нас окружали шпионы и агенты-провокаторы. Один из них, прикинувшийся пацифистом и сочувствующим, был представлен Серрати корреспондентом «Аванти» в Вене. В письме к Серрати он написал, что «пацифист», имея возможность путешествовать, может послужить связующим звеном между корреспондентом в Вене и штаб-квартирой «Аванти» в Милане. Под этим предлогом этот человек стал другом Серрати и был вхож в его дом. Зная, что Серрати нужна мебель, которую он не мог позволить себе купить немедленно, этот агент предложил одолжить ему необходимую сумму. Через некоторое время у Серрати возникли подозрения. Он сразу же отправился в Центральный комитет партии в Риме, рассказал там все, занял такую же сумму денег и поместил ее у государственного нотариуса. Перед самым отъездом в Россию он опубликовал в своей газете объявление с указанием, где этот человек может обратно получить свои деньги.

Когда Серрати уезжал из Москвы после Второго съезда, он упомянул об этом случае как об одной из причин, по которым он хотел безотлагательно возвратиться в Италию. Он хотел вернуться в Милан, чтобы разоблачить всю аферу. И Бухарин, и Зиновьев посмеялись над его озабоченностью.

«Стоит ли даже говорить о таких пустяках? Такие вещи случаются с каждым революционером. Нас всех обличали как немецких агентов. Кто осмелился бы сомневаться в вашей честности?»

Накануне открытия Третьего съезда Коминтерна в 1921 году, около года спустя после этого разговора, телеграфное агентство России в Риме распространило по всему миру новость о том, что итальянский партийный руководитель Серрати получил деньги от полицейского агента. До этого самого момента ни одна итальянская газета, даже Popolo d'ltalia Муссолини, не осмеливалась ставить под вопрос честность Серрати. Но после того как эта история была запущена российским телеграфным агентством, все итальянские ежедневные газеты опубликовали ее как «сообщение для печати». Затем она была перепечатана во всех российских газетах под сенсационными заголовками как официальное сообщение, исходящее из Рима.

Это был год, когда Марселя Кашена, поборника французского национализма, ярого противника Циммервальдского движения, подняли до членства в Коминтерне.

Для тех из нас, кто покинул Второй интернационал и создал Циммервальдское движение, кто сделал поддержку мировой войны демаркационной линией между собой и правыми, эти два события представляли непоправимый удар. К 1921 году я уже порвала все отношения с Коминтерном, и, когда мне сказали, что на Третьем его съезде необходимы мои услуги переводчика, я отказалась участвовать в нем. Чтобы доказать, что не болезнь помешала мне принять участие, я присутствовала на нескольких заседаниях. Ленину, которого я встретила во дворе Кремля и который, казалось, удивился при виде меня, я заметила, что я присутствую не для того, чтобы участвовать в съезде, а для того, чтобы подчеркнуть свой бойкот этого мероприятия.

Когда я прочитала статью о Серрати в русских газетах, я почувствовала, что нечто более ужасное, чем что-либо происходившее ранее, теперь разделило меня и большевиков. У меня было такое чувство, что они способны на все. Недавние московские процессы[11] и чистки, казни инакомыслящих революционеров в Испании были уже продолжением той цепи, в которой преследование Серрати составило первое звено.

Когда Серрати возвратился в Италию после Второго съезда Коминтерна, его доклад был одобрен большинством членов партии, и сразу же в Италию были посланы агенты для борьбы с Серрати, для раскола партии и превращения ее в более послушную часть официальной Коммунистической партии. Целый год продолжалась эта борьба между Зиновьевым и Серрати.

В 1921 году, когда в итальянской партии произошел раскол, только приблизительно треть ее членов вступила в новую коммунистическую организацию. Но и этот раскол не положил конец интригам Москвы в рядах итальянских социалистов. Московскому руководству нужно было провоцировать новые деления и новые расколы. Несмотря на то что партийное большинство, возглавляемое Серрати, по-прежнему настаивало на том, чтобы попытаться остаться в составе Коминтерна на определенных условиях, более наивная часть, подстрекаемая и обольщаемая коварной стратегией новых агентов большевиков, обеспокоилась тем, чтобы не потерять связь с вождями победоносной русской революции, и стала все больше склоняться к тому, чтобы принять любые условия, на которых эта связь могла бы быть возобновлена. Их заставили поверить, что Серрати – это единственное препятствие на пути к «полному революционному единству». В 1924 году, после еще трех лет внутренней борьбы и после того, как волна самоуверенности Коминтерна несколько спала, они уговорили Серрати войти в состав делегации, отправлявшейся в Москву на какие-то новые из этих бесконечных консультаций.

«Он единственный, кто может убедить русских пойти на компромисс по условиям присоединения к Коминтерну, – заявляли они. – Он должен сделать эту попытку».

Как только делегация оказалась в Москве, все уловки и давление большевистской машины были мобилизованы на то, чтобы вынудить Серрати пойти на компромисс, принять пробную договоренность. Он не верил в это и попытался убедить большевиков в том, что в Италии зреют новые фашистские силы. (Вплоть до этого времени партия могла действовать с трудом, но в 1924 году начался новый этап преследований, которому суждено было закончиться окончательной победой тоталитарного государства в 1926 году.) Он рассказал им, как опасна тактика, которую они предлагают. В конечном счете под градом ударов русского руководства его ощущение нарастающего краха в Италии, его собственное нервное истощение после лет бесплодной борьбы с Москвой, его ослабленная способность к сопротивлению заставили его совершить то, что для него было актом духовного самоубийства. Он пообещал большевикам поддержать принятие их условий и вернулся в Италию.

В Италии он обнаружил, что ситуация в партии изменилась. Итальянские коммунисты, отколовшись, так ослабили левое социалистическое крыло, что оно больше не составляло решающего большинства в партии. Это большинство не хотело соглашаться на условия, которые он принял; теперь оно защищало свою независимость при помощи тех же самых аргументов, которые годами использовал Серрати. В последней вспышке темперамента, отчаяния и слабости нервов Серрати объявил, что он стал рядовым членом Коммунистической партии. По дороге на подпольное собрание он внезапно умер.

Для тех, кто близко знал его и понимал трагедию последних лет его жизни, не было сомнений в том, что смерть была ему желанна. Он не хотел пережить то, что он любил и чему так пылко служил всю свою жизнь, – социализм в Италии. Он понял потом, что жертвы, которые большевики вынудили его принести, были напрасными. И хотя он был слишком горд, чтобы признать это, тот факт, что он стал жертвой людей, надругавшихся над его привязанностью к партии, разрушил его существование. Он был поставлен в условия, в которых всевозможные вымогательства и «признания» реальны. Его физическая смерть была лишь запоздалым эхом его нравственного самоубийства в Москве, самоубийства, вызванного его преданностью революции.

Меня часто спрашивают, победил бы итальянский фашизм, если не было бы расколов, спровоцированных большевиками. Здесь я хотела бы обратить внимание на разницу между итальянской и немецкой «победами». В Германии поражение рабочего класса произошло почти полностью из-за противоречий и деморализации в период до 1932 года и из-за политического курса коммунистов на «общественный фашизм», который сделал невозможным возникновение какого-либо единого фронта. Ведь в Германии организованных рабочих насчитывалось много миллионов, и их одновременная мобилизация под одним лозунгом могла бы предотвратить победу Гитлера. В Германии также огромное количество новых избирателей, голосовавших за коммунистов, переметнулись в 1932 году к нацистам из-за разочарования и раздражения, вызванных противоречиями внутри рабочего движения, и из-за того, что вначале их привлекли к коммунизму во многом те же самые причины, которые позднее привели их к фашизму.

В Италии фашизм как идея никогда не одерживал победу. Это была просто победа кинжала и бомбы. Вера рабочих в социализм, их ненависть к фашизму оставались прежними. Как бы я хотела, чтобы все те, кто сейчас говорит и пишет об итальянском фашизме, прочитали бы труды, в которых профессор Гаэтано Сальвемини, используя документы из фашистских источников, при помощи самого строгого научного метода иллюстрирует этот факт, равно как и трагедию и мужество итальянского народа. Я могу только подчеркнуть, что на протяжении трех с половиной лет итальянский народ оказывал сопротивление кровавому вандализму фашистских банд и предпочел, чтобы его организации были уничтожены, а не оставлены угнетателям. А в Германии фашисты без труда занимали тысячи штабов рабочих организаций по всей стране. Я также хотела бы подчеркнуть, что, пока в Италии существовал парламент, несмотря на жестокое преследование избирателей и депутатов, число голосов, отданных за рабочие партии, никогда не менялось. Возможно, именно этот факт в конце концов убедил итальянских фашистов, что только физическое уничтожение и ликвидация парламентаризма послужат их целям.

Расколы в рядах революционных партий облегчали и готовили путь к победе фашистского террора, к уничтожению рабочих организаций, к физическому устранению антифашистов. Кроме того, здесь, как и в Германии, большевики не требовали от своих членов ничего, кроме послушания, и многих людей без интеллектуальных или моральных устоев – людей, которых война научила, что такое принуждение, – привлекли антисоциалистические большевистские группы. Как только быть «красным» становилось опасно, эти люди были готовы служить «черному» боссу так же, как и «красному». Вскоре такие люди оказывались среди тех, кто возглавлял нападения и зверства, совершаемые против социалистов, анархистов, республиканцев – любых антифашистов.

Наверное, самую тяжелую ответственность несет на себе Коминтерн за это поражение всемирного рабочего движения, начавшегося с победы итальянского фашизма, за всеобщее разочарование, которое он принес честным рядовым его членам в последующие годы. Тысячи людей вышли тогда из движения в бездействие, возмущенные и разочаровавшиеся, подобно тому, как тысячи других начинают испытывать эти чувства в результате недавних событий в России. Они были потеряны для дела рабочего класса навсегда.

Глава 22

Через день или два после закрытия Второго съезда Коминтерна Джон Рид попросил меня зайти к нему.

– У меня есть немного дров, – сказал он, – и, знаете что, у меня еще есть немного картошки, которую я привез из своей последней поездки. Я испеку ее для вас.

Он выглядел нездоровым и подавленным, и мне показалось, что он постарел на десять лет за последние несколько недель. Я понимала, каким ударом был для него этот съезд.

– А теперь наступает черед фарса в Баку, – сказал он. – Зиновьев велел мне завтра выезжать. Я не поеду. Я скажу Зиновьеву, что не могу.

Луиза находилась в пути, она ехала в Россию, но он понятия не имел, когда или как она прибудет в Москву. Но я поняла, что не это было причиной того, почему он не хочет ехать в Баку. Баку стал бы повторением – в меньшем масштабе – съезда в Москве, а он уже принял решение не иметь ничего общего с Коминтерном. И тем не менее на следующий день я узнала, что он уехал. Он знал, что Зиновьев и Радек не остановятся ни перед чем, чтобы дискредитировать его, а он не хотел давать им повод нападать на себя под предлогом недисциплинированности.

Через два дня после его отъезда приехала Луиза. Через всю Финляндию, которая тогда находилась в состоянии войны с Россией, ей пришлось проехать, переодевшись матросом. Из Стокгольма она написала Джону на адрес офиса Зиновьева, сообщая вероятную дату своего приезда, но он так и не получил ее сообщения. Мы виделись с ней почти каждый день после ее приезда.

Я решила покинуть Россию вместе с итальянской делегацией, а так как получить итальянскую визу в Москве было невозможно, я решила – при условии, что получу разрешение на отъезд, – поехать с ними в Эстонию, в Ревель, и попытаться получить визу там.

Когда я пошла на прием к Ленину, я была так внутренне возбуждена важностью своего решения покинуть первую в мире рабочую республику и всем тем, что это значило в моей жизни, что смогла поднять этот вопрос только косвенно, я говорила о чем-то, что никогда не представляло для меня никакого интереса, а потом прибавила:

– Послушайте, Владимир Ильич, теперь, когда я отошла от дел и решила уехать из России, у меня нет и клочка бумаги, удостоверяющего мою личность.

Ленин сделал вид, что не заметил серьезность моего решения уехать из страны.

– Нет документа, удостоверяющего вашу личность? – сказал он. – Но кто же вас не знает? Может быть, кто-нибудь на далеком Севере?

Это была ссылка на то, что произошло несколькими днями раньше, когда мы выходили из Кремля. Красноармеец кивком головы разрешил мне пройти, но остановил Ленина и спросил: «Ваши документы, товарищ. Я вас не знаю».

– Но если вы действительно хотите получить документ, удостоверяющий личность, – продолжил Ленин, – я с удовольствием выдам вам его.

Теплые нотки, с которыми были сказаны эти слова, удивили и тронули меня. Он никогда так раньше со мной не разговаривал. Пока он писал за своим столом, я взяла газету, чтобы его не беспокоить. Я ожидала, что он заполнит обычный бланк, но, к моему удивлению, он вручил мне листок бумаги, на котором чернилами написал:

«Товарищ Анжелика Балабанова в течение многих лет была членом партии. Она одна из самых выдающихся активистов Коммунистического интернационала. Вл. Кения».

Я была так тронута этим неожиданным утверждением, что Ленин, заметив мои колебания, сказал:

– Как вам трудно угодить! Однажды мы предложили вам стать послом в Италии, и вы отказались. Если мы не допустим вашего отъезда из России, вы будете огорчены. Что вызывает ваши возражения в моей записи?

– Возражения? – повторила я. – Почему я должна возражать? Любой коммунист отдал бы десять лет своей жизни, чтобы получить такой документ из ваших рук, но для меня…

– Что же я могу сделать, чтобы удовлетворить ваши желания, порадовать вас?

– Того, чего мне хотелось бы больше всего, Владимир Ильич, вы не можете дать мне – политической и моральной возможности оставаться в России до самого конца своей жизни.

– Тогда почему же вы не останетесь? – спросил он. – Почему вы должны уехать?

– Вы прекрасно знаете, Владимир Ильич. По-видимому, России не нужны такие люди, как я.

– Но вы нужны нам, – ответил он. – Таких людей так мало.

Он сказал это так серьезно, что всякий раз, когда я вспоминаю это, чувствую, что Ленин начинал уже понимать, что может случиться с революцией. Я знаю, что он презирал некоторых своих соратников, но он никогда не показывал этого, пока они, служа движению, были необходимы ему. Например, в годы, предшествовавшие революции, Зиновьев был его самым близким товарищем; но, когда Ленин решил, что власть должна быть захвачена, а Зиновьев колебался и сомневался, Ленин немедленно отмежевался от него, заявив, что он всегда знал, что Зиновьев трус. Я знаю, он презирал Радека за слабость характера и непоследовательность, но он поощрял именно эти черты его характера, когда считал, что они полезны для достижения его собственных целей. Он лично не любил Троцкого, потому что тот на протяжении многих лет находился по отношению к нему в оппозиции и из-за некоторых черт его характера. Но когда он понял, какую услугу Троцкий может оказать революции, то увидел в нем только революционера и поднял его на самый высокий пост в государстве, даже если, сделав это, он поощрил те черты характера, которые не одобрял. Когда меня спрашивают о его отношении к Сталину в те годы, я могу только ответить, что в 1920 году никто, похоже, никак не относился к Сталину, потому что в политической жизни движения он был фигурой слишком незначительной. Беспокойство Ленина относительно Сталина появилось позже, перед концом его жизни. На эстонской границе я обнаружила, что итальянскую визу получить невозможно. (Позже я заподозрила, что к этому приложил руку Зиновьев.) С тяжелым сердцем попрощавшись со своими товарищами, я вернулась в Москву. В день моего приезда, 20 сентября, я получила записку от Ленина, в которой он выражал желание увидеть меня, чтобы побеседовать о некоторых вопросах, которые он обсуждал с английской делегацией. Крупская была нездорова, и он попросил меня прийти на его квартиру в Кремле. Семья Ленина жила в России так же, как они жили в ссылке, и, когда я вошла в довольно запущенную квартиру с низким потолком, которая до революции служила жилищем для одной из фрейлин, я развеселилась, вспомнив рассказы, которые появлялись в некоторых иностранных газетах об образе жизни Ленина. Я разделила с ними их простой обед в комнате, которая была одновременно и столовой и спальней, и была тронута, когда Крупская в честь моего прихода открыла хранившуюся для подобного случая банку варенья.

В манерах Ленина не было и намека на то, что он знает о многочисленных разногласиях, которые возникли между мной и партийными лидерами в Коминтерне. Он говорил об английской делегации, и, только когда я собралась уходить, он ненароком заговорил о новостях, которые только что дошли из Италии: захват фабрик и крестьянские демонстрации в стране. Ленин не проявил никакого энтузиазма в отношении этих новостей. Когда он спросил мое мнение, я ответила:

– Если вы спрашиваете об этом новом развитии событий, то я знаю не больше, чем вы; мы читаем одни и те же сообщения. Если же вы намекаете на обстановку в Италии вообще, я могу только сказать, что, по моему мнению, ни в одной стране Европы народные массы не готовы в такой степени к социальной революции и к социализму, как в Италии.

– К социальной революции? – ответил он раздраженно. – Разве вы не знаете, что в Италии нет сырья? Как насчет хлеба, угля? Как долго смогут рабочие выдержать блокаду? Нет, мы не хотим повторения поражения в Венгрии!

И он стал развивать свою мысль о роковых последствиях революции в Италии в этот период.

– Но и у нас не было хлеба, когда началась революция, – возразила я.

– В Италии нет ни преимуществ нашего географического положения, ни наших материальных ресурсов. Как вы можете сравнивать народы Западной Европы с нашим народом, таким терпеливым, таким привычным к лишениям?

Сейчас я склонна верить, что Ленин был прав относительно той специфической ситуации, но этот разговор имеет как психологическое, так и историческое значение. Ленин в действительности прекрасно понимал, что сидячие забастовки и демонстрации в Италии ускоряют революционную ситуацию. И все же после поражения итальянских рабочих коммунистическая пресса в Москве и по всему миру объявила, что только нерешительность и предательство Серрати и других итальянских социалистов помешали успеху революции. Когда происходили эти события, Серрати ехал на родину из Москвы через Финляндию, Швецию и Германию. Когда он добрался до Италии, движение уже потерпело неудачу. Позиция некоторых других партийных руководителей в Италии была инспирирована такими же сомнениями, которые Ленин высказал мне.

Конечно, позднее я получила официальную картину того, что происходит в Италии, и из-за того, что события 1919 и 1920 годов приобрели такое историческое значение в рабочем движении Италии, я хотела бы рассмотреть их здесь.

Забастовку рабочих-металлистов в Турине в сентябре 1920 года обычно называют первой попыткой захвата фабрик. На самом деле первая попытка экспроприации была предпринята в марте 1919 года в Далмине рабочими, которые даже не принадлежали к Федерации профсоюзов и которые, если у них вообще была какая-то доктрина, были добрыми католиками и патриотами. На это их побудило возмущение правительством, которое пообещало щедро наградить «защитников отечества» и не сделало этого. У них не было никакой программы, никаких особых требований; их движение было беспорядочным и импульсивным протестом, продиктованным нетерпением, и угрозой, разумеется, правящему классу. Бастующие хотели немедленно получить плоды так называемой революционной войны. У них не было руководства, так как ни члены профсоюзов, ни социалисты, ни анархисты не принимали это движение всерьез и не хотели нести ответственность за стихийные действия, которые были обречены на провал. Единственным «вождем», который все-таки появился и подстрекал рабочих к применению силы, был Муссолини. Эти рабочие просто следовали тактике, которую он проповедовал с конца войны: насильственная экспроприация и истребление любых людей, которые стоят на ее пути. В это время Муссолини находился под сильным впечатлением от методов большевиков в России и побуждал к этому – скорее языком национализма, нежели марксизма – итальянских рабочих. Это было время, когда только что организованные фашистские отряды говорили об экспроприации и высказывали прямые угрозы «эксплуататорам». (В 1937 году Коммунистическая партия Италии, будучи в изгнании, выступила с предложением создать единый фронт с итальянскими фашистами «на основе программы фашистов 1919 года».)

Список предательств Муссолини, незначительные результаты войны, которую он провозглашал войной революционного освобождения, сделали его весьма непопулярным. Буржуазии он больше был не нужен. Работа, за которую ему платили, закончилась. Но общая атмосфера была напряженной и мятежной, правящие классы были охвачены страхом. Пример России вдохновлял. Следуя, как всегда, главному течению, задетый упреками сверху, Муссолини попытался приблизиться к рабочему движению и предложил сотрудничество профсоюзным деятелям-социалистам. Они, естественно, отказались иметь с ним дело. Ему ничего не оставалось, как начать ловить рыбку в мутной воде. В Далмине были волнения, и именно туда он и отправился. На митингах и в своих статьях он подчеркивал, что захват фабрик – первый шаг на пути к социалистической революции, что социалисты, которые отказались сотрудничать с ним, – предатели, которых рабочие должны осудить. «Долой капиталистов! Повесить их на деревьях – их достаточно в Италии!» – вот его лозунг.

Захват фабрик в Турине, который начался 20 сентября 1920 года, имел совершенно другой характер. Эти забастовки были продиктованы не иллюзией, что частную собственность можно уничтожить немедленно. Они представляли собой одну фазу экономической борьбы за конкретные реформы, которые были обещаны на словах, но не выполнены на практике. Они были спонтанным актом самообороны со стороны рабочих, чьи завоевания саботировались. Только после того как это движение распространилось от одной фабрики к другой и после того как пресса осудила эти действия самообороны как попытку совершить революцию, лидеры социалистов все-таки встретились с лидерами Федерации профсоюзов, чтобы обсудить, можно или нет подключить к этой борьбе все категории рабочих и превратить ее в политическое и революционное движение. Голосование показало, что большинство негативно относится к такой программе. Среди тех, кто выступал за превращение этих забастовок во всеобщую забастовку, были реформисты, тогда как среди тех, кто был против этого, были социалисты, которые являлись самыми горячими последователями Москвы (позже они вступили в Коммунистическую партию, когда она возникла). Возможно, эти подробности не имеют большого значения сейчас. Я вспоминаю их, чтобы доказать, как историю фальсифицируют как фашисты, так и большевики. В послевоенный период всю Европу сотрясали крупные забастовки и захваты земель. Забастовки в Италии были лишь одной стороной – возможно, самой драматической – этих повсеместных волнений. Защитники Муссолини в Соединенных Штатах и Европе указывают на эти демонстрации как на доказательство того, что Муссолини и его фашисты спасли Италию от большевизма. Сами итальянцы знают, что забастовочное движение пошло на убыль, а индустриальный подъем шел полным ходом задолго до похода на Рим.

После Второго съезда Коминтерна и провала моей попытки получить визу мое собственное положение в России становилось для меня все более мучительным. Я продолжала выступать как пропагандист институтов советской власти и получала столько приглашений выступить на публичных и заводских митингах, сколько могла принять. Но одна эта работа не удовлетворяла меня. Я должна была либо громко высказываться, либо казаться соучастницей, и у меня не было способа выразить свое несогласие с господствующей политикой через советские газеты или на общественных митингах. Мысль, что я стану паразитом в стране, где работа столь необходима, мучила меня и снова подорвала мое здоровье.

Я все еще жила в «Национале», который называли Первым Домом Советов: в нем жили многие видные коммунисты и члены правительства. Продовольствия остро не хватало, и обед обычно состоял из супа, приготовленного из рыбных консервов, куска такой же рыбы и куска хлеба. Раз в неделю выдавали дополнительные продукты: сахар, растительное масло или изюм, селедку и иногда икру. В Кремле хранилось дополнительное продовольствие для больных или слишком истощенных, и, хотя я имела право обедать в Кремле, я никогда этого не делала. Когда мой лечащий врач, который стал мне преданным другом, попытался убедить меня в том, что я должна попросить себе белого хлеба, я подумала, что он, должно быть, шутит. Некоторое время спустя, когда мое состояние стало настолько серьезным, что в опасности оказалась моя жизнь, он прописал мне особую диету из продуктов марки «Нестле», которую шведские товарищи присылали для российских детей.

В этот период я получила еще одно доказательство того воздействия, которое оказывала советская власть, ее авторитет и спектакли на даже самых бескомпромиссных революционеров.

Я уже упоминала о роли Клары Цеткин в революционном движении Германии, которая была основателем и вождем марксистского движения женщин всего мира. Когда Клара приехала в Москву осенью 1920 года, она была нездорова и склонна к истерикам. Вместо того чтобы привезти ее в «Националь», ее доставили в другую гостиницу, где не было никого, кроме секретаря, чтобы ухаживать за ней. Однажды вечером, после того как Ленин навестил ее в гостинице и обнаружил ее в чрезвычайно возбужденном состоянии, он зашел ко мне в номер.

– Клара должна жить в обогреваемой комнате и регулярно питаться, – сказал он. – Ей следует находиться там, где она может получать персональный уход, но не в больнице, разумеется.

Я сказала Ленину, что, наверное, смогу найти для нее подходящее место. Когда представители итальянских кооперативов учредили в Москве свою штаб-квартиру, мне удалось найти для них здание бывшего посольства Швеции и я всячески помогала Рондани, который был ответственным за это. Мое имя гарантировало получение этого дома и обеспечивало неприкосновенность у ЧК. Я знала, что в этом доме была пустующая спальня, и в ней Клара могла обрести комфорт, тепло и тишину, которые ей были нужны. Я без труда получила разрешение использовать эти апартаменты, и через день-два я переехала туда вместе с Кларой. Я спала на кушетке в ее комнате.

Когда ее состояние несколько улучшилось, ее начали звать на выступления перед огромными массовыми аудиториями. Она была еще настолько слаба, что иногда ее нужно было приводить и уводить с трибуны. Зная, что Зиновьев использует ее с демонстративными целями, я убеждала ее отказываться от таких приглашений или сокращать свои речи до нескольких слов приветствия и выражения солидарности.

Но я не понимала, насколько Клару воодушевлял вид самой трибуны и аплодисменты, которыми ее встречали.

– Посмотрите на этого убеленного сединами ветерана рабочего движения, – говорил обычно Зиновьев, представляя ее слушателям. – Она живое доказательство того, что все крупные революционеры одобряют тактику нашей великой, непобедимой партии. Да здравствует прославленная Коммунистическая партия!

Затем, как только Клара начинала говорить, Зиновьев обычно писал записку переводчику: «Сокращайте, укорачивайте ее речь. Мы не можем тратить так много времени на ее красноречие».

Вскоре я обнаружила, что Кларе действительно нравится окружающая ее атмосфера и что она выступает ради аплодисментов. Большевики вовсю пользовались этой ее слабостью. Они льстили ей, приглашали на личные встречи, позволяли ей думать, что она оказывает влияние на их политику. Они смеялись над ее наивностью, особенно когда она критиковала их за роковые ошибки, которые они совершили в отношении немецких коммунистов. И тем не менее, зная об их тактических просчетах и плодах этих просчетов в Германии, Клара не могла устоять против их лести. После моего отъезда из России, когда ее стали окружать только марионетки Зиновьева, она сама позволила сделать из себя одну из таких марионеток. Она подчеркивала свою верность господствующему большевистскому руководству (что означало – лидерам российского правительства) даже тогда, когда она знала, что инакомыслящее меньшинство в Германии было право.

Такая деформация личности Клары было одним из горьких личных разочарований в моей жизни. Я была не только ее горячим приверженцем, но и другом. Однажды она уверяла меня, что после смерти Розы Люксембург, которой она была безгранично предана, она видела во мне своего самого близкого друга. Во время нашей последней встречи в России я поняла, что больше не могу видеть в ней ни друга, ни учителя. Я рассказала ей о своем отказе в дальнейшем сотрудничать с большевиками и о своем решении покинуть Россию как можно скорее. Она настаивала на том, чтобы я осталась.

– Тебя могут назначить секретарем Международного женского движения, Анжелика, – сказала она. – Ты будешь независимой от других организаций Коминтерна. Ты должна остаться, Анжелика. Ты одна из немногих честных людей, которые остались в рядах движения. – Когда она говорила это, в ее глазах были слезы.

Я покачала головой:

– Нет, я не могу сделать это даже для Клары Цеткин.

Второй раз в своей жизни я посчитала необходимым не поддаваться на просьбы человека, по отношению к которому я испытывала глубокое восхищение и чье счастье мне было дорого. Я вспомнила случай с Плехановым в Женеве в начале войны. Когда я встретилась с ним в Петрограде после первой революции 1917 года, он даже не поздоровался со мной. Если бы я поддалась давлению и в том и в другом случае, моя жизнь сильно отличалась бы от моей теперешней жизни, но тогда я не получила бы величайшего удовлетворения в своей жизни – знания того, что я оказалась достаточно сильной, чтобы плыть против течения.

Однажды в октябре, когда я выходила из здания Коминтерна, куда я зашла, чтобы с курьером послать сообщение в Швецию, я столкнулась с Бородиным и английской женщиной-скульптором Клэр Шеридан. В начале сентября Каменев привез ее из Англии, и я слышала, что она лепит голову Ленина и других большевистских вождей. Некоторые из них чувствовали себя польщенными вниманием этой известной и безрассудно смелой кузины Уинстона Черчилля. Бородин представил меня ей и спросил, не отвезу ли я ее на своей машине в дом для гостей, в котором она остановилась, так как сам он задержится. По дороге она говорила о своей работе, о своих впечатлениях от различных руководителей и о впечатлении, которое произвела она сама. Я не одобряла эту идею увековечения вождей пролетарской революции и предложила ей, что гораздо лучше будет в качестве моделей взять типичных представителей рабочих и крестьян – особенно работниц, чьи страдания и героизм столь наглядно выражены на их лицах.

Вскоре после этого я упомянула в разговоре с Лениным о встрече с Клэр Шеридан, и он пожал плечами и улыбнулся. Было очевидно, что, по крайней мере, на него это не произвело большого впечатления.

В конце месяца в Москву возвратился Джон Рид и вместе с Луизой пришел навестить меня. Оба они выглядели несчастными и уставшими, и мы не стали делать усилия, чтобы скрыть друг от друга, что у нас на уме. Джон с горечью говорил о демагогии и показухе, которыми отличался съезд в Баку, и о том, как обращались с местным населением и делегатами с Дальнего Востока. Через несколько дней я узнала, что Джон заболел и его отвезли в больницу. Мне передали, что он выражал желание срочно увидеть меня. К моему бесконечному сожалению, я отложила свое посещение Джона в больнице, не понимая, насколько серьезно он болен. В то самое утро, когда я собиралась пойти в больницу, я получила весть о его смерти.

Я не пошла на похороны, потому что знала, что не смогу слушать речи, которые будут произноситься над его гробом. Любая речь, которую я могла бы произнести, не упоминая о трагедии последних месяцев его жизни, была бы ложью и профанацией. Я знала, что Луиза поняла причину моего отсутствия. Бедная девочка! Ей пришлось несколько часов простоять под дождем и снегом, пока произносились бесконечные речи на русском, французском, немецком и английском языках. Даже после того как она в конце упала в обморок от горя и изнеможения, не было сделано попытки увести ее.

Речи продолжались над ее бесчувственным телом. Клэр Шеридан, которая присутствовала на похоронах, позднее отметила глухое равнодушие этого спектакля.

После похорон Луиза большую часть времени проводила со мной, пока восстанавливала свои силы. Вероятно, я была единственным человеком, с кем она могла свободно и с горечью поговорить о впечатлениях, полученных Джоном в России, и о его разочаровании. Она была убеждена, что это разочарование лишило его той воли, которая могла бы спасти его жизнь.

В начале 1921 года между Россией и Норвегией установились дипломатические отношения. Человек, которого назначили российским послом, бывший мэр Петрограда, был моим другом. Зная о моем желании уехать из России, притом что я все еще горела желанием работать на Советы, он предложил мне возможность сотрудничать с ним в Норвегии в качестве сотрудника посольства. После того как я выразила ему свою благодарность, он подал запрос о моем назначении. Необходимо было получить разрешение от российского Центрального комитета, так как деятельность всех членов российской партии находилась в его ведении.

Вскоре после того как запрос был сделан, я решила зайти к Ленину. По его поведению я смогла бы понять, каково будет решение Центрального комитета.

Поговорив о разных вещах, я его спросила:

– Владимир Ильич, вы не знаете, что решил Центральный комитет по поводу моего отъезда?

– Не знаю, – ответил он, – но, если вы хотите, я скажу им, чтобы они сообщили вам как можно скорее.

Из этого уклончивого ответа я поняла, что он не хочет, чтобы я уезжала. Затем я подчеркнула, насколько бесполезно для меня оставаться в России. Мое неодобрение тактики партии сделало меня бесполезной для любой настоящей работы. В Норвегии, где я не буду связана ни с какой политической деятельностью, я могла бы принести какую-то пользу России.

Из моих замечаний он понял, что дипломатические средства тут тщетны.

– Хорошо, – сказал он наконец, глядя на меня с прищуром, – если вам разрешат уехать, вы напишете памфлет против Серрати?

– Вы один можете написать такой памфлет, Владимир Ильич, – ответила я. – Позиция Серрати – это и моя собственная позиция.

Я повернулась и вышла из комнаты. И тогда я поняла, что никогда не смогу уехать из России ни как сотрудница посольства, ни в каком-либо другом качестве. Мое здоровье снова ухудшилось.

В последующие месяцы мои мысли обратились к Швеции и моим тамошним друзьям. Летом в Москву приехал Стром на одну из бесчисленных конференций, посвященных разногласиям, возникшим между Коминтерном и шведскими левыми социалистами в связи с условиями, навязанными присоединившимся партиям Вторым съездом Коминтерна. Эти разногласия в конечном итоге вылились в отказ шведской партии присоединиться к Коминтерну.

Вопрос о получении шведской визы я обсудила со Стромом, который был шокирован моим положением и состоянием моего здоровья. Он предположил, что Ялмар Брантинг, который стал премьер-министром Швеции от социал-демократов, возможно, захочет предоставить мне визу при условии, что я смогу получить справку от врача о том, что состояние моего здоровья требует моего отъезда из России для получения медицинской помощи. Я знала, что такую справку мне будет нетрудно получить.

По прошествии некоторого времени после возвращения Строма в Стокгольм я получила весточку о том, что Брантинг согласился дать мне визу. Как только я смогу получить разрешение Центрального комитета уехать из России, Стром приедет за мной в Москву.

Пока проходили недели, а я все не получала ответа на свое последнее прошение, я решила пойти прямо в Центральный комитет и потребовать решить мой вопрос. Молотов, который тогда был секретарем партии, при виде меня пришел в сильное замешательство.

– Товарищ Балабанова, вы действительно настолько больны, что вам необходимо уехать из России? – нервно спросил он. – Возможно, вы сможете выздороветь здесь. У нас тут есть лучшие доктора и больницы…

– Мое здоровье – это мое личное дело, – ответила я. – Центральному комитету прекрасно известно, почему я хочу уехать.

– Но что вы будете делать в Швеции?

– Швеция – всего лишь открытая дверь, – ответила я. – Я хочу вернуться в Италию. Я была активным членом движения на протяжении двадцати лет и намерена идти своим собственным путем. Я настаиваю на своем праве уехать.

– Я сожалею, – робко сказал он, – но мы не можем отказаться от работы такого выдающегося члена партии…

Я прервала его:

– Этот выдающийся член партии живет в Москве уже больше четырех лет, но вы так и не дали ей никакой настоящей работы. Вы обращались со мной как с примадонной. Я хотела работать. Теперь уже слишком поздно. Я не согласна с линией партии и не могу работать в таких условиях.

– Послушайте, товарищ, – настаивал он, – вы не можете выбирать себе работу по своему желанию. Центральный комитет мог бы сделать вас комиссаром пропаганды. Какая деятельность!

– Давайте не будем тратить время, – сказала я, вставая. – Я должна очень скоро уехать. За мной сюда едут шведские товарищи.

Несколько дней спустя после этого разговора я получила запечатанный конверт, на котором были написаны слова «Совершенно секретно». Внутри лежало сообщение, гласившее:

«Товарищу Балабановой разрешается покинуть Россию под свою ответственность. Ей запрещается выражать свое мнение, в устной или письменной форме, по итальянскому вопросу».

Сомневаюсь, чтобы ответ пришел столь быстро, если бы Стром с несколькими моряками-коммунистами не приехал из Швеции.

В день своего отъезда я получила доказательство того, что, хотя Ленин и отказался от меня как от бесперспективного политического соратника, он лично не затаил на меня зла. Когда я вернулась домой, распростившись с некоторыми своими товарищами, мне сказали, что он звонил мне дважды во время моего отсутствия. Я позвонила к нему в кабинет, но его не было на месте. Когда я спросила секретаря, не знает ли она, зачем он звонил, она ответила:

– Знаю. Товарищ Ленин хотел узнать, не может ли он оказать вам какую-либо помощь. Он знает, что вы нездоровы, и беспокоится, не лучше ли вам уехать при более благоприятных обстоятельствах и чтобы у вас были необходимые деньги.

– У меня есть все, что мне нужно, – сказала я ей. – Но, пожалуйста, передайте ему мою благодарность и наилучшие пожелания.

Я уехала из России в самом конце 1921 года, спустя четыре с половиной года после того, как возвратилась туда с такой надеждой и желанием участвовать в укреплении революции рабочего класса.

Глава 23

По пути из Москвы в Стокгольм со мной произошел случай, которому было суждено оказывать большое влияние на мой внутренний мир в последующие несколько лет; он помог мне подняться из глубин отчаяния, в котором я уезжала из России.

Когда мы сошли с поезда, чтобы сесть на пароход в Ревеле, я зашла в аптеку купить что-нибудь от морской болезни. Девушка за прилавком сочувственно улыбнулась.

– Я не могу дать вам ничего, что вам будет полезно, – сказала она, – кроме одного совета: пойте. Попробуйте петь на пароходе.

На меня большее впечатление произвела ее доброта и человеческий подход, чем ее совет, который, однако, остался в моей памяти.

Я вспомнила ее совет, когда пароход отплыл и начался шторм. Петь? Мне петь? Я не пела никогда в жизни. Затем меня озарило значение ее слов. Оно имело отношение к движению волн. Когда шторм разыгрался, я начала читать про себя стихи, которые выучила в юности, особенно те, которые были о море. Затем я в уме переводила их на разные языки. Ритм этих переводов задавался ритмом движения волн.

Я с удивлением обнаружила, что сумела пережить эти кошмарные часы шторма лучше, чем кто-либо из пассажиров парохода, включая шведских моряков.

Спустя несколько месяцев, когда я все еще была поглощена своей болезнью и новым окружением, которое представляло собой такой контраст по отношению к моему окружению в России, мне нанес визит сотрудник советского посольства, долгое время бывший моим личным другом. Я заговорила с ним о книге, посвященной Леопарди, которую я начала писать, и показала ему часть рукописи. На титульном ее листе были бегло записаны мною несколько стихотворных строф, навеянных творческой судьбой Леопарди.[12]

– Кто это перевел? – спросил он, когда прочитал их.

– Перевел? Что вы хотите сказать?

– Но эти стихи! Ведь это Лермонтов! Прекрасный перевод Лермонтова. Кто его сделал?

Я была сильно удивлена. Музыка и поэзия всегда казались мне наивысшей формой самовыражения человека, но я никогда и не мечтала о том, что смогу создать что-либо в этих областях. Своим педагогическим подходом, заглушающим любые порывы, моя мать и гувернантка убили во мне талант, который у меня мог бы быть к музыке, и я бросила заниматься музыкой в первые годы учебы в школе. В период своей политической активности в Италии я всегда просила аудиторию спеть после моих речей. Эти моменты, когда воодушевление масс находило выход в революционных песнях, доставляли мне большую радость. Но я стояла в толпе и не пела, уверенная, что у меня нет голоса, нет слуха. В России музыка и песни стали чем-то вроде революционного ритуала, почти религиозной церемонией…

Хвалебные слова моего гостя стали для меня открытием. Я начала писать стихи на разных языках с величайшей легкостью. Казалось, меня переполнял и уносил с собой поток рифм.

Мой организм был настолько ослаблен работой и недоеданием, что я в сорок три года чувствовала себя старухой. Теперь для меня началась новая жизнь. Испытывая чистую радость созидания, я чувствовала, что родилась заново. Я осознала, что эта новая деятельность является продолжением моей ораторской деятельности, и поняла, что имели в виду люди, когда писали о моем искусстве оратора. Бессознательно я выражала в своих речах то же самое стремление к гармонии и ритму, которые я теперь выражала в стихах.

Пока я была слишком больна, чтобы работать, я всецело посвятила себя этой новой форме самовыражения. В течение этих месяцев меня потрясала доброта моих шведских друзей. Только в Стокгольме я поняла, что могут сделать четыре года напряженной работы и полуголодного существования с нормальным сильным и здоровым телом. Однажды врач спросил меня, чем я питалась все эти годы, что довела себя до такого состояния. Я не нашлась что ответить. Даже после того как я начала поправляться, я обнаружила, что мне трудно, глядя на еду на столе или в магазинах, не вспоминать, как российские дети толпились у дверей булочных в надежде получить несколько крошек хлеба; как ребенок продавал на черном рынке – то есть на улице – кусок сахара и, не имея сил устоять перед искушением, лизал его время от времени. На деньги, которые он мог за него получить, он мог купить черного хлеба для своей семьи. Не имея сил забыть эти трагические картинки из жизни, я поняла, что мне трудно приноровиться к нормальной жизни.

Когда я окрепла, я почувствовала необходимость вернуться к работе. Среди консервативных слоев населения Швеции все еще царило возбуждение, направленное против моего въезда в Швецию. Ялмар Брантинг подвергся яростным нападкам за то, что разрешил выдать мне визу. Я все еще была членом Коммунистической партии, и любая политическая деятельность в Швеции стала бы нарушением той договоренности, согласно которой мне была выдана виза.

Я решила как можно скорее покинуть Стокгольм. В это время о получении итальянской визы не могло быть и речи, и я подумала о Вене. В Австрии сильно укрепились социал-демократы, и существовала возможность организовать мне визу через старых друзей среди их руководства. Кроме того, стоимость жизни в Вене была гораздо ниже, а я знала, что теперь я должна сама зарабатывать себе на жизнь каким-то иным способом, а не политической журналистикой.

Один итальянский друг из Триеста написал Фридриху Адлеру, лидеру австрийских социалистов, и попросил его использовать свое влияние для того, чтобы я могла получить разрешение на въезд. Без сомнения, министерство иностранных дел Австрии знало о моем разрыве с Коминтерном, и я получила визу без большого труда.

В предвоенные годы веселая и прекрасная Вена очаровывала приезжих со всех концов мира. Великолепие придворной жизни, феодальные отношения между классами, вежливость и колорит жизни особенно привлекали богатых и ветреных людей из более развитых в промышленном отношении стран.

После войны эта притягательность исчезла. После развала монархии страна лишилась своих богатых ресурсов. А ввиду того что промышленность была сосредоточена в Вене и вокруг нее, столица теперь стала умирающим городом, воскресить и восстановить который мог только класс, ведомый верой в свое собственное будущее. Этим классом были промышленные рабочие Вены, приученные выносить трудности и ведомые своей верой в социализм.

В голодающей столице, которую разрушили война и голод, рабочие-социалисты закладывали фундамент нового общества. Строились большие дома – не для отдельных аристократов или капиталистов, а для рабочих и работниц, которые никогда не имели приличного жилья. Образование стало всеобщей привилегией; чистота, гигиена, солнце, воздух, физическая и духовная культура стали доступны народу. Эти новые красивые квартиры для рабочих давали им чувство социального равенства. Постепенно внутри старого мира выстраивался новый. Социалистическое движение приобретало огромный авторитет; большую часть городских учреждений возглавили социалисты; их партия была больше всех представлена в парламенте. Это было время, когда каждый восьмой житель Вены был членом Социалистической партии, а каждый шестой – членом профсоюза.

В Вене я начала новую жизнь. Я решила зарабатывать себе на жизнь преподаванием иностранных языков – стать никому не известной работницей среди миллиона других работников. Я знала, что это будет нелегко в бедном городе, учитывая неопределенное состояние моего здоровья, но, поселившись в дешевом пансионе, я начала помещать объявления о том, что ищу учеников. Когда я стояла в переполненном трамвае или давала уроки на дому, лежала на кушетке, страдая от боли и изнеможения, были моменты, когда я чувствовала себя слишком больной, чтобы продолжать все это. И все-таки я была счастливее, чем когда-либо за прошедшие три года моей жизни в России.

Как член Коммунистической партии и «вождь», которого они надеялись возвратить к активному участию в своем движении, я получала приглашения на различные мероприятия, проводившиеся в советском посольстве. Единственное мероприятие, которое я посетила, было празднование годовщины революции. Дипломатические приемы в советском посольстве казались мне доказательством революционного упадка самой России, возрождением мелкобуржуазного духа. Они должны были поощрять и способствовать коммерческим и дипломатическим отношениям, но мне казалось наивным предполагать, что на капиталистов или правительства, желающие получать прибыль от бизнеса в России, окажет влияние количество икры и шампанского, поданного на этих приемах. Я полагала, что даже с коммерческой точки зрения авторитет России повысит соответствие между ее лозунгами и их применением на практике.

Уже в это время проводились два вида приемов в советском посольстве в Вене: один – для буржуазии и дипломатов, другой – для коммунистов и сочувствующих из рабочей среды. Прием, посвященный годовщине революции, на котором я присутствовала, относился ко второму виду. Ближе к одиннадцати часам вечера в посольство с поздравлениями прибыла делегация безработных венских рабочих. Их не приняли. Я немедленно покинула посольство.

Весть о смерти Ленина в январе 1924 года стала ударом для всех, чья жизнь была тесно связана с русской революцией и международным рабочим движением. Как только я услышала о ней, я поспешила в посольство, чтобы узнать подробности. К моему удивлению, атташе, замещавший посла (посол Шлихтер уехал в Москву на похороны), попросил меня выступить на следующий день с мемориальной речью на русском и немецком языках на небольшом собрании людей, имевших отношение к посольству.

– Но вы же знаете, что я инакомыслящая, – сказала я. – У вас, возможно, будут осложнения с Москвой.

– Может быть, – ответил он, – но я надеюсь, что вы не откажетесь…

Казалось странным и трагическим чтить память Ленина в небольшой аудитории служащих, стенографисток, австрийских коммунистов, в то время как те, ради которых он работал и боролся, находились вне этих стен.

Через несколько месяцев я получила доказательство того, что большевики все еще надеялись вернуть меня в свои ряды. Я только что возвратилась с уроков и лежала на кушетке, когда зазвонил телефон. Это был посол Шлихтер.

– Здравствуйте, товарищ, – сказал он, – давно мы с вами не виделись.

– Да, – ответила я, – я живу довольно далеко от вас и чувствую себя не очень хорошо.

– Я уверен, что очень скоро вы себя почувствуете гораздо лучше. Вы сможете получить медицинский уход в санатории…

– Что вы имеете в виду? – спросила я, удивленная такой неожиданной заботой обо мне.

– Руководство партии поручило мне узнать, как вы живете, и прислало для вас деньги…

– Деньги? – прервала я его. – Немедленно отправьте их назад, пожалуйста.

– Но послушайте, товарищ, – продолжал настаивать он, – руководство очень хочет, чтобы вы вернулись в Москву. Вам предлагают очень интересную работу…

– Какое отношение это имеет к деньгам? Если бы я могла быть полезной Советской республике, я бы вернулась. Для этого мне не нужны деньги. Когда я почувствую себя лучше, я приду к вам, и вы расскажете мне об этом письме поподробнее.

Когда несколько дней спустя я пришла в посольство, Шлихтер сказал, что письмо из Москвы куда-то затерялось. Я была настолько наивной, что поверила ему. В тот же день в Россию отбывал курьер, и Шлихтер предложил, чтобы я села в соседней комнате и написала свой ответ. Когда он и его атташе пришли за ним, они обнаружили меня лежащей в кресле в плохом состоянии. Написание письма и все, что с этим было связано, так подействовало на мои нервы, что у меня случился новый приступ болей.

Все же я написала в Центральный комитет: поблагодарила за предложение денег и отказалась от них. Условие моего возвращения состояло в том, что моя работа не должна была иметь ничего общего с Коммунистическим интернационалом. «Как я уже говорила раньше, – писала я, – вы деморализуете движение во всем мире. Я не стану делить ответственность за это преступление. Мое мнение по итальянскому вопросу не изменилось. Но даже если бы я и расходилась во мнениях с моими итальянскими товарищами, я не покинула бы их теперь. Они терпят поражение. Вы одержали победу. Они защищают социализм своими жизнями; вы же разрушаете его».

Приблизительно через две недели посол еще раз позвонил мне. Он, дескать, получил телеграмму, вызывающую меня в Москву. И снова он сделал вид, что не может найти ее.

– Я отослал ее в другой офис, – сказал он, когда я приехала в посольство. – В ней содержатся некоторые дипломатические распоряжения. Но Центральный комитет хочет, чтобы вы приехали в Москву объясниться по поводу статьи, которую вы опубликовали в итальянской газете.

– Если у них такая цель, – ответила я, – то я не собираюсь ехать. Если статья опубликована, они прочли ее. Мне нечего в ней подправлять. Я написала то, что думаю по итальянскому вопросу с того момента, как он возник.

Теперь я поняла всю их стратегию. С тех пор как я начала писать для итальянских социалистических газет, они сначала попытались склонить меня поехать в санаторий в надежде на то, что это нарушит мою связь с итальянцами. Когда этот ход не увенчался успехом, они захотели заполучить меня в Москву. Мое здоровье, предлагаемая ими работа были лишь предлогом.

Это была моя последняя беседа с каким бы то ни было официальным представителем большевистского правительства. В августе я получила парочку телеграмм от русских коммунистов, проживавших за границей. Они хотели, чтобы я знала: они считают меня самой преданной и последовательной революционеркой. Это заставило меня размышлять над тем, что произошло. Несколько дней спустя я увидела экземпляр «Правды», в котором был напечатан указ об исключении меня из Коммунистической партии за меньшевистский подход и мое сотрудничество с «фашистской газетой». Я никогда не принадлежала ни к одной меньшевистской организации, а «фашистской газетой» была «Аванти», на штаб-квартиру которой фашистскими чернорубашечниками уже в третий раз было совершено нападение с поджогом!

В этой же газете содержалась статья некоего Ярославского[13], который стал специалистом по обличению и опорочиванию людей по указке Центрального комитета. Я была первой из ведущих членов партии, которых ему было приказано обличить. Вторым стал Троцкий; третьим – сам Зиновьев!

В то время исключения из партии принимались очень серьезно. Мое дело было первым случаем, касающимся всемирно известного революционера. Поэтому было необходимо обнародовать указ, который делал вопросы и ответы излишними. В этом указе утверждалось, что мое членство в партии было заблуждением, ошибкой с самого начала и позором для партии.

Когда я приехала в Австрию, руководители социал-демократов очень сердечно отнеслись ко мне. Я дала им понять, что никогда больше не вступлю ни в какую социал-демократическую партию. Я считала, что социал-демократия больше никогда не вернет себе свою былую силу, так как условия, сделавшие когда-то этот тип партии необходимым, исчезли. Я восхищалась движением в Австрии и испытывала большую симпатию к его руководителям, но не участвовала в его работе, за исключением того, что время от времени выступала с речами о фашизме или принимала участие в неофициальных дискуссиях.

Восхождение Муссолини к власти и победа чернорубашечников в октябре 1922 года были ужасным ударом, но, несмотря на рассказы о зверствах в отношении членов и руководителей итальянского рабочего движения, которые доходили до меня ежедневно, я не верила, что наше движение можно сокрушить. Пока оно может действовать, я знала, что оно нанесет ответный удар. Когда убийство социалиста Джакомо Маттеотти в 1924 году вызвало негодование даже зарубежной капиталистической прессы, все еще казалось, что рабочие в других странах мира должны увидеть, что это не отдельное явление, и они должны каким-то образом прийти на помощь своим итальянским товарищам. Именно в это время моей вере в большевизм был нанесен последний удар. После убийства Маттеотти Муссолини практически подвергся бойкоту со стороны большинства иностранных посольств в Риме. И тем не менее через месяц после этого события он был приглашен на обед в российское посольство. Газеты опубликовали фотографию Муссолини и его друзей, сидящих под портретом Ленина с серпом и молотом в советском посольстве в Риме!

В те годы в Вене у меня была возможность наблюдать начало австрийской трагедии, которая случилась в 1934 году. Пока рабочие и их вожди-социалисты занимались восстановлением того, что уничтожила война, правящие классы Австрии оставались сравнительно безразличными к росту их численности. Но как только им удалось изменить финансовую ситуацию и решительно взяться за экономические и социальные реформы, вследствие которых буржуазия должна была платить более высокие налоги, положение сразу же изменилось. Это был зародыш реакционного недовольства. Почему они должны платить больше за билеты в театр или на концерт ради того, чтобы трущобы можно было заменить образцовыми квартирами? Почему домовладелец должен терпеть конкуренцию со стороны недорогих квартир, находящихся в муниципальной собственности? А эти ужасные забастовки! Пока рабочие умирали в окопах, а их жены и дети без жалоб сносили голод и лишения, все было хорошо. Но когда те, которые выжили в этой бойне, потребовали более достойного уровня жизни, с «мятежниками» стали обращаться скорее как с врагами, чем как с патриотами.

Австрийские социалисты в то время считались духовными вождями всемирной социал-демократии. В их рядах был такой выдающийся теоретик, как Отто Бауэр, такие руководители, как Брайтнер и Даннеберг, такие педагоги, как Глокель, такие превосходные журналисты, как Аустерлиц, такие активисты, как мэр Вены Карл Зайтц, который на протяжении нескольких десятилетий был самым любимым деятелем в стране. В партии были дисциплинированные рядовые члены, не имеющие себе равных в какой-либо другой политической организации в Австрии. Эти мужчины и женщины обладали непоколебимой верой в свое дело и своих вождей, от которых их не отделяли никакие бюрократические преграды.

И все же эти вожди не знали, как использовать этот замечательный инструмент – человеческую энергию. И хотя они считали, что совершенно отличаются как от немецких социал-демократов, так и от коммунистов, их движение ожидала та же судьба, что и движение в Германии.

Со смертью Виктора Адлера Отто Бауэр стал выдающимся вождем партии. Во время войны Бауэр попал в плен и провел некоторое время в Сибири. После короткого пребывания в послереволюционной России Бауэр вернулся в Австрию и стал главным марксистом Второго интернационала, авторитетным глашатаем его левого крыла. Его письменные работы были блестящими и убедительными, но казалось, что нет связи между его мастерским приложением диалектического метода, его мудрым анализом прошлого и современными событиями и ситуациями, в которых он был ведущей фигурой. И хотя он был горячим другом рабочих, он не был вождем для исторического периода, когда стратегия так же необходима, как и научная трактовка. Его способности тактика поглощались его парламентской деятельностью, тем, что французы называют «парламентской кухней».

Австрийские рабочие стали все больше полагаться на политическую силу своей партии и все меньше – на действия самого класса. Отто Бауэр был и движущей силой, и жертвой этой ситуации. Одной вещью, которую он написал, как мне показалась, слабее своих собственных возможностей, было его объяснение австрийской трагедии уже после того, как она произошла. Я ожидала от него глубокого и мужественного признания ошибок своей партии с самого начала фашистского движения в Австрии. Вместо этого он дал официальный отчет о шагах, предпринятых представителями социалистов, чтобы прийти к соглашению с другими партиями и с Дольфусом[14]. Это были факты в газетном пересказе – скорее, результат ситуации, нежели анализ. От руководителя потерпевшего поражение движения можно было бы ожидать чего-то, что просветило бы тех, кто должен учиться на таких поражениях. Бауэр был слишком дипломатом и партийным функционером, чтобы сделать такое признание. Ну а также все мы, участники движения, у которого так много врагов и перед которым стоит так много препятствий, связаны сильным чувством солидарности с нашими товарищами-рабочими. Но приходит время, когда такое чувство означает отсутствие солидарности с самим рабочим классом.

Не раз и не два в частных беседах с австрийскими руководителями я выражала свой страх перед развитием фашизма в Австрии.

«Не волнуйтесь, товарищ, – говорили мне они, – у нас фашизм невозможен. Наши рабочие слишком сплоченны, у них слишком развито классовое самосознание. Посмотрите, какие огромные демонстрации у нас проходят! Наш народ никогда не потерпит никакого Муссолини, дешевого актера и авантюриста…»

«Что ж, – отвечала я, – ваш подход к проблеме показывает, как мало вы знаете о том, как фашизм пришел к власти в Италии и что он на самом деле собой представляет. Сплоченность – это необходимое условие рабочего движения, но недостаточное. Пассивная сплоченность ничего не значит. Она вроде барометра. Но она не может заменить собой действие».

Из-за этой веры в свою силу австрийские социалисты совершили ту же самую ошибку, что и немцы, хотя в конце им пришлось бороться с мужеством и героизмом, которые держали в напряжении весь мир. Но в этот период они были больше демократами, чем социалистами. Они думали и действовали как демократы, тогда как их враги, ободренные примером итальянских фашистов, думали и действовали как террористы. После каждой фашистской вылазки реакция масс была горячей и стихийной. Социалистическая пресса публиковала революционные статьи с протестами и осуждением; профсоюзы организовывали ошеломляющие демонстрации на похоронах жертв фашистов – и больше ничего. Движение стало жертвой своего собственного успеха, своего собственного чувства ответственности. Оно несло ответственность за все те институты, которые были построены и завоеваны ценой стольких жертв рабочего класса. Все это было источником такой большой гордости и радости, что руководители движения не хотели рисковать и проиграть то, чего они добились. Эти институты стали помехой сразу же, как только перестали быть средством и превратились в самоцель.

Результатом стал первый и решающий фактор успеха фашистов – чувство безнаказанности. Неспособность нанести ответный удар по врагу парализует силы тех, на кого совершено нападение. Какая власть может быть устойчивее тех, кто способен уничтожить человеческую жизнь, не заплатив за это преступление?

Осенью 1926 года была совершена новая провокация – убийство рабочего и ребенка австрийскими фашистами. В предыдущих случаях Arbeiterzeitung[15] объявляла, что такого терроризма они больше не потерпят. Но реакция партии была все той же: пламенная статья, заканчивающаяся воззванием к народу сохранять спокойствие и дисциплину. Добровольная народная дружина социалистов прислала на похороны большую делегацию; Отто Бауэр и социал-демократ Юлиус Дейч, возглавлявший милиционные отряды, должны были выступать с речами.

– Все этапы этой трагедии так схожи с итальянской трагедией, – сказала я, когда мы встретились в специальном поезде, который должен был отвезти нас на похороны.

– Но разве вы не видите, как популярна наша партия? – ответил Бауэр, ссылаясь на приветствия служащих поездной бригады и на то, как встречали наш поезд, когда он проезжал через пролетарские районы.

– Вы полагаете, что в Италии у нас не было таких демонстраций? – спросила я. – Но когда террор начинается, многие из тех, кто приветствует нас сейчас, становятся пассивными, равнодушными или враждебными не потому, что они трусы или предатели, а потому, что большинство людей отождествляют власть с правом.

Через несколько месяцев после этого разговора венские рабочие, возмущенные мягкими приговорами, вынесенными убийцам, предприняли попытку поджечь здание суда. Во время беспорядков, которые за этим последовали, девяносто пять из них заплатили за эту попытку своими жизнями. На центральном кладбище Вены есть сектор, где лежат исключительно жертвы этих беспорядков: мужчины, женщины, дети, захороненные вместе.

Эта бойня стала началом последнего этапа поражения. Террористические акты стали более частыми, рабочее движение становилось все более изолированным и запуганным, а его враги – все более наглыми. Социалисты все еще боялись, что в страну войдет итальянская или венгерская фашистская армия, если они призовут к всеобщей забастовке или восстанию. Когда все уже было потеряно, когда фашисты оказались уже у власти, последовал призыв к всеобщей забастовке. Люди не откликнулись на него отчасти потому, что они измучились в этот период слабости и поражений и потеряли веру в свою собственную силу, а отчасти потому, что эти призывы больше не могли дойти до них.

Бойцы народной дружины, мужчины и женщины, которые дрались до последней капли крови, знали, что их дело проиграно, а они защищают лишь свои идеалы. Эти люди, которых еще недавно было так много в этой небольшой стране, спасли все же честь австрийского социализма.

В бывшей красной Вене появились виселицы для тех, кто выжил, включая раненых. Памятники, символизировавшие свободу и прогресс человечества, были снесены. Дома, построенные для рабочих как предвестников нового общества, были разрушены или испорчены по приказу человека, которому впоследствии суждено было пасть от нацистских пуль, выпущенных его же соратниками.

Глава 24

К 1926 году в Италии тоталитарный режим одержал окончательную победу. Все антифашистские газеты, учреждения и партия были запрещены – после того как их взрывали и поджигали на протяжении четырех лет, после того как их вожди и последователи подвергались избиениям, пыткам и уничтожались. Из тех, кто выжил, – социалисты, анархисты, республиканцы, либералы – многие пытались уехать из Италии, чтобы скрыться от преследований и бороться с фашизмом, находясь на территории более свободной страны. Среди бежавших также было много людей, которые никогда не были членами никакой организации, но чье чувство справедливости и достоинство было настолько попрано фашистским деспотизмом, что они предпочли эмигрировать. Различные радикальные группы разместили свои штаб-квартиры в основном в Париже.

В то же самое время выросло число партий и отдельных людей, которые поняли несовместимость революционного социализма и Коммунистического интернационала. Была сделана попытка объединить их в одну центральную международную организацию.

Инициатором этого движения был хорошо известный французский журналист Поль Луи. Он был редактором коммунистической ежедневной газеты «Юманите», но ушел в отставку по тем же самым причинам, что и я покинула Коминтерн. Теперь он создал партию во Франции в надежде объединить все верные социалистические группы и положить конец расколам во французском рабочем движении. Собирая воедино все инакомыслящие марксистские группы, он также надеялся достичь единства и на международном уровне.

Меня избрали секретарем этой новой организации, в которую вошли французская, итальянская, немецкая, румынская, норвежская и российская социалистические революционные партии. Я согласилась неохотно, потому что не хотела уезжать из Вены. Но, поняв, на какие жертвы эти маленькие партии идут для того, чтобы достичь своей цели, я поняла, что не могу отказаться. Когда я приехала в Париж на международную встречу, итальянские социалисты стали настаивать, чтобы я стала редактором «Аванти», которую выпускали в Париже с тех пор, как она была запрещена в Италии.

Руководство партией и газетой эмигрантов, отрезанных от своего собственного народа, при отсутствии финансов или вообще каких бы то ни было средств, – это сложная и трудная задача. Время, которого оно требует, несоизмеримо с достигнутыми результатами. Конфликты и расколы в эмигрантской среде происходят чаще и более бурно, чем в обычных условиях. И все же как я могла отказаться? Я знала, как высоко оценят мое согласие занять этот пост социалисты в Италии, не имеющие возможности высказаться. Я решила переехать в Париж, но возвращаться в Вену ненадолго раз в один-два месяца.

К этому времени ряд руководителей социалистической партии, которые со времени раскола итальянской партии стали социал-демократами, уже жили в Париже (Турати, Тревес, Модильяни). Туда же перебрались и известные республиканцы и бывшие члены парламента, включая бывшего премьер-министра Нитти. Тысячи эмигрантов, политических и других беженцев, разделились на многочисленные группки и оказались разбросанными по всему Парижу. И хотя я поддерживала дружеские отношения со всеми выдающимися антифашистами, очень скоро я все свое время стала посвящать Итальянской социалистической партии и «Аванти».

Казалось, я живу на итальянском острове. Политические беженцы из Италии – кроме коммунистов – приходили ко мне ежедневно, так что я постоянно держала руку на пульсе ситуации в Италии. Во время тех десяти лет в Париже между 1926 и 1936 годами я узнала и полюбила своих итальянских товарищей, как никогда раньше. Я видела радостное самопожертвование этих низкооплачиваемых рабочих, материальное положение которых было таким шатким и которые тем не менее были полны решимости поддерживать свою газету и вернуть ее своим товарищам в Италии, когда настанет их час праздновать победу.

Раз в неделю руководство партии встречалось в одном из дешевых парижских кафе. Так как большинство из нас были безработными, нам приходилось заказывать себе еду осмотрительно: иногда приходилось делать выбор между обедом и стоимостью проезда на трамвае. И все же никто не пропускал этих встреч. Раз в месяц во вторую половину дня в воскресенье проводилось общее собрание в зале того же самого ресторанчика, и тогда эти сборища становились такими шумными, что его владелец приходил к нам наверх, чтобы узнать, что происходит.

В эти годы моей жизни во Франции я встречалась с Эммой Гольдман и Сашей Беркманом, когда им случалось заезжать в Париж или когда какая-нибудь лекция заставляла меня приехать в окрестности Ниццы или Сан-Тропе. Они всегда были заняты делом, всегда думали об Америке и своих друзьях там, они всегда жаждали более широкого поля деятельности. После моего приезда в Соединенные Штаты весть о Сашиной смерти настигла меня в чикагской больнице. В письме, которое я получила от него двумя днями позже и которое было написано за несколько дней до его смерти, не было ни намека на намерение совершить самоубийство.

В Париже мне нанес визит Генри Ольсберг, с которым я познакомилась в России вместе с Эммой и Сашей. Он сообщил мне, что Луиза Брайан побывала в санатории, но ее здоровье не улучшилось и надежд на ее выздоровление остается мало. Как только она вернулась в Париж, она связалась со мной. Я едва ее узнала. Она больше не жила вместе со своим вторым мужем Уильямом Буллитом и болела уже больше года. Я бы не поверила, что человек может так сильно измениться не только внешне, но и манерой говорить, голосом и интонацией. И лишь временами, когда я виделась с ней, она была той Луизой, которую я знала как жену Джона Рида. Всякий раз, когда мы встречались, она говорила о нем с глубокой грустью, говорила о его разочаровании в России, о его болезни и смерти.

«Ах, Анжелика, – говорила она в эти ясные минуты доверия, – не оставляйте меня. Я чувствую себя такой одинокой. Почему я должна была потерять Джона? Почему мы обе должны были потерять веру?»

Вскоре после этого я узнала о ее смерти.

В первый день одного из моих приездов в Вену, куда я поехала, чтобы прочитать лекцию о фашизме, ко мне в ранний час зашла одна женщина, товарищ по партии. Она вручила мне газету и указала на официальное сообщение, которое гласило:

«Вчера вечером в Ленинграде умерла Анжелика Балабанова».

После этого шел длинный рассказ о моей общественной деятельности. Позднее я обнаружила, откуда взялась эта история. Какая-то женщина по фамилии Балабанова умерла в Ленинграде, и эту новость передал в Вену по телеграфу австрийский корреспондент в Москве, который решил, что это была я. А газета добавила остальной материал, взятый из своего архива.

Итальянские фашистские газеты разнесли эту весть по всему миру, и много лет спустя, когда упоминалось мое имя, люди спрашивали: «А разве она не умерла?»

Просматривая различные статьи, которые доходили до меня, я обнаружила, что в целом пресса была ко мне доброжелательна. Один из моих немецких коллег зашел так далеко, что описал место, где я похоронена – у Кремлевской стены! Будучи уверенным в том, что в живых нет никого, кто стал бы оспаривать его рассказ, он также описал случаи из моей жизни, которых никогда не было. Вероятно, он сильно нуждался в деньгах. Один итальянский журналист, встретив меня на улице несколько дней спустя, не смог скрыть своего разочарования.

– Послушайте, – вскричал он, – я как раз собирался отправить в одну южноамериканскую газету статью о вас с описанием того, как вы продали свою шубу, чтобы помочь итальянским эмигрантам, включая и меня. Это была бы такая хорошая статья! А мне так нужны деньги, чтобы заплатить за жилье…

Немногие итальянские эмигранты остались в Вене. По большей части это были рабочие, занимавшиеся физическим трудом, а так как среди австрийцев было много безработных, они не могли надеяться найти работу. Но когда они сюда приехали, прием, оказанный им австрийскими социалистами, помог компенсировать то, что они пережили. Мэр, состоявший в партии социалистов, превратил бараки в квартиры для итальянцев с общей кухней. Именно тогда, когда я поняла, насколько серьезно перед некоторыми из них стоит проблема одежды, я продала свою шубу, которую получила в России. На этот эпизод и ссылался тот итальянский журналист.

Тех, кто верит, что итальянский народ вручил Муссолини власть или одобрял фашистский режим, следовало бы заставить послушать рассказы некоторых из этих эмигрантов. Среди них был сорокапятилетний мужчина, который двадцать лет проработал на одной и той же фабрике, которого выбирали в совет округа, где он совершил революцию в условиях своего района. Когда чернорубашечники напали на Народный дом и подожгли его, он защищал его, пока дым не стал таким густым, что нельзя было ничего увидеть. Тогда он выпрыгнул из окна и скрылся в темноте.

– Но я скрылся не один, – рассказывал он мне. – Я взял его с собой.

Он положил руку на сердце, победно глядя, как будто речь шла о его возлюбленной. Под «ним» подразумевалось красное знамя Народного дома.

– Я бежал с ним, пока не нашел место, где я мог спрятать его. Эти бандиты никогда не найдут его. Только несколько товарищей знают, где оно спрятано. Когда мы снова будем свободными, мы покажем им, как мы защищали свое знамя!

На протяжении более двух лет этот человек не мог спать дома из страха подвергнуть опасности свою семью. Каждый вечер чернорубашечники приходили искать его.

– Два года, – сказал он, – я жил, держа руку на револьвере. Сейчас я едва могу распрямить пальцы.

То, что он пережил, типично для сотен тысяч человек, а его сила духа – символ того, что итальянские повстанцы не покорились после поражения.

Я находилась в Вене, когда индийский поэт и философ Рабиндранат Тагор читал здесь лекции спустя два года после убийства Маттеотти. Это убийство пробудило такую реакцию по отношению к фашистскому режиму, что эмиграция была шокирована появившимися сообщениями, что Тагор был гостем фашистского правительства Италии. Модильяни, который участвовал в качестве адвоката в «судебном процессе» над убийцами Маттеотти, находился в это время в Вене. Он попросил меня пойти с ним на встречу с Тагором и быть его переводчиком. Тагор жил в фешенебельном отеле и был объектом поклонения состоятельных людей.

– Нет необходимости рассказывать мне подробности того, что происходит сейчас в Италии, – сказал он. – Я был там и не знаю, что об этом сказать или чем я могу помочь.

Я бы тут же ушла, если бы Модильяни не начал говорить по-итальянски. Когда я начала переводить его слова, Тагор прервал меня:

– Вы та женщина, которая давала интервью о Муссолини, опубликованное несколько месяцев назад?

Его секретарь ответил раньше, чем я успела заговорить.

– Да, это та самая дама, чьи интервью и статьи так сильно заинтересовали вас.

Вся атмосфера сразу же изменилась, и Тагор превратился в человека, проявляющего понимание и даже приносящего извинения.

– Ваша трактовка характера Муссолини, – сказал он, – совпадает с впечатлением, которое он произвел на меня, – трус и актер. Когда я спросил английского посла, считает ли он мое впечатление верным, он ответил, что это не так, что Муссолини замечательный и смелый человек. Однако он не убедил меня, и я был рад получить подтверждение своего впечатления в вашем интервью. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне побольше.

– Мне придется начать свое высказывание с того, – ответила я, – что итальянский народ, который больше, чем другие народы, старался применять ваше собственное отношение к войне, не заслуживает того, чтобы вы были гостем человека, пришедшего к власти через насилие и убийства.

– Прошу вас, поймите меня правильно, – прервал он меня. – Когда я приехал в Италию, я ничего не знал о сложившейся ситуации и не мог узнать действительное положение дел. Вы второй человек, который дал мне представление о том, что такое фашизм. Первого я встретил уже после того, как покинул Италию. Вы можете быть уверены в том, что я сделаю заявление о том, что думаю о фашистском режиме.

Секретарь сказал мне, что у Тагора есть много газетных вырезок о фашизме и он очень хочет, чтобы ему их перевели. В одном из последующих выпусков венской ежедневной газеты Neue Freie Presse[16] была помещена длинная статья Тагора на эту тему. Она заканчивалась так:

«Иметь правителем тирана – большое несчастье для любой страны. Но знать, что ты преклонялся перед человеком, который своим успехом обязан только своим отрицательным чертам характера, – это трагедия…»

Это суждение, которое я цитирую по памяти, содержит суть итальянской трагедии. Когда все факторы, способствовавшие восхождению Муссолини к власти, откроются – а это может случиться только после его падения, – большинство из тех, кто сегодня делает вид, что «в нем должно быть что-то и хорошее», заявят, что они всегда знали: он самозванец и авантюрист.

Осознание ими сути произошедшего может наступить слишком поздно. Они сами в своих странах могут оказаться жертвами какого-нибудь похожего демагога, чье восхождение к власти они поощряли такой же «толерантностью» и нежеланием понять опасность сложившихся на их глазах условий, которые способствуют приходу фашизма. Гитлеризм в Германии и Австрии, необъявленные войны в Абиссинии, Китае и Испании не были бы возможны, если бы не соучастие общественного мнения в социальных и экономических условиях, из которых возникают война и фашизм.

Заключение

Прочитав эту хронику моего сотрудничества с международным рабочим движением в периоды его побед и поражений, читатель имеет право спросить, какова сейчас моя позиция. Мне шестьдесят лет, и я делаю выводы из событий тех лет. Моя вера в необходимость общественных изменений, пропагандируемых этим движением, и в реализацию его идеалов никогда не была более полной, чем сейчас, когда его победа кажется такой далекой. Я более чем когда-либо убеждена, что активное международное рабочее движение должно стать инструментом этих изменений. Опыт более сорока лет только укрепил мои социалистические убеждения, и, если бы я могла начать жизнь сначала, я бы посвятила ее той же самой цели. Это не означает, что я не признаю своих собственных ошибок или ошибок тех фракций, в которых я работала.

Социальное и физическое поражение, нанесенное фашизмом рабочему классу и человечеству вообще, можно преодолеть и компенсировать, если дух этого движения не будет убит. Вести, которые я получаю из нелегальных источников во всех фашистских странах, подтверждают, что в своей массе итальянцы не фашисты по духу, что немцы не шовинисты и не антисемиты. Журналистские репортажи или рассказы людей, случайно приехавших в эти страны, народ которых террор принудил к молчанию и лишил способов выражения своих истинных чувств, не производят на меня впечатления. Кое-кто из этих людей описывает фашистскую Италию как истинный рай, где царит порядок: никаких забастовок, беспорядков, нарушений в движении поездов; глава страны – объект всеобщего обожания. Тех, кто посмеялся бы над Муссолини, над его внешностью и жестикуляцией в дни его бытности уличным оратором, захватывает нынешнее его красноречие, когда он выступает с балкона дворца. Самовнушение заставляет этих людей верить, что это красноречие увлекло и весь итальянский народ.

Что касается личных способностей, то Муссолини заурядный полуинтеллигент, добившийся всего в жизни сам. Он представляет тот тип людей, разновидностей которого сейчас так много в Италии. Словесный напор, унаследованный от романьольского происхождения, и его умение грубо блефовать сильно разрослись благодаря его врожденной склонности все делать напоказ. Отсутствие угрызений совести дало ему возможность придерживаться противоречивых лозунгов и занимать противоречивые позиции, а безнаказанность, которую гарантирует подобострастное общественное мнение ловкому обманщику, создала ему условия для того, чтобы изображать из себя гения. Если экономическое положение Италии под ним рухнет, то те, кто льстят ему сегодня, увидят в нем смешного и амбициозного авантюриста, мучающегося от комплекса неполноценности. В отличие от Гитлера Муссолини знает, что его методы никогда не смогут достичь цели, к которой он стремится. Он имеет достаточное представление об экономических факторах, чтобы знать, что он никогда не сможет полностью задушить рабочее движение или помешать развитию в конечном счете социалистического коллективизма. Он по-прежнему ненавидит правящие классы, монархию и церковь почти с такой же силой, что в дни, когда он боролся с ними в открытую. И он знает, что они не доверяют ему. Но они были его соучастниками в его восхождении к власти. Побывав орудием в их руках, он стал их хозяином.

Приезжий из-за границы не знает ничего ни об этом, ни о закулисном недовольстве, о попытках провести забастовки или демонстрации, которые быстро подавляются, а затем вновь начинаются, причем в прессе об этом нет ни малейшего намека. Это все искры света, которые не видны иностранцам и о которых даже многие итальянцы ничего не знают.

Незадолго до отъезда из Парижа в Соединенные Штаты в своем письме Леону Блюму, который тогда был редактором французской ежедневной социалистической газеты Populaire[17], я написала, что Муссолини без колебаний разорвет любой договор или союз, который он может заключить, будучи хозяином Италии, – точно так же, как он предал свою партию в 1914 году.

В современной Испании нападение фашистов при поддержке наемников извне приобрело с самого начала такой явно реакционный и милитаристский характер, что испанский народ так же, как и широкие слои буржуазии, всколыхнулся, чтобы дать ему отпор. Здесь также рабочие были лучше психологически подготовлены к тому, чтобы защищать себя, благодаря опыту своих итальянских и немецких товарищей и ошибкам демократического и коммунистического руководства в Германии.

Несмотря на экономическую отсталость страны, рабочее движение в Испании было самым активным в Европе, впитав в себя революционные социалистические и анархо-синдикалистские традиции. Наверное, больше, чем другие европейские рабочие, они были убеждены в том, что им «нечего терять, кроме своих цепей». Их отчаянная героическая борьба против объединенных сил испанского, итальянского и немецкого фашизма, почти невероятная стойкость, проявленная ими, а также поддержка и сочувствие, которые получила их борьба у революционеров и либералов в других странах, – это тот свет, который освещает весь мир в темные годы, которые мы переживаем сейчас. Таковой является и менее заметная и менее драматичная борьба, которую ведут жертвы фашистского угнетения в Италии, Германии и Австрии.

Я уже говорила, что дух социализма во всем мире нельзя убить. Однако в этом общем правиле возможно одно исключение, о котором напоминают события в России. Этот дух могут убить те самые, кто проповедовал и, казалось, олицетворял его. Ситуация, которая созрела в России за последние несколько лет, создала ему такую угрозу, какую не смог создать фашизм. Ростки этой ситуации вынудили меня покинуть Россию меньше чем через пять лет после моего возвращения в нее в 1917 году и порвать все отношения с ее руководителями. В то время другие революционеры отрицали или игнорировали их или полагали, что могут искоренить их. Многие из них, как Троцкий или другие, которые не смогли уехать из России, стали жертвами методов, которые они так долго дозволяли. В настоящее время эта репрессивная схема вышла за пределы России и добралась до Испании и через механизм помощи, оказываемой испанским рабочим в их войне с фашизмом, угрожает единству и самому существованию испанского рабочего движения, уже уничтожив некоторых из его самых храбрых вождей.

Советская Россия! Как изменилось значение этих слов за последние двадцать лет! Во время Октябрьской революции ее поддерживало лишь небольшое число либералов и представителей интеллигенции. В России всякая борьба, неизбежно подразумевавшаяся в социальной революции, совершаемой в отсталой стране, пугала их. За пределами России рассказы о голоде, жестокости, терроре, утрате отдельным человеком свободы – рассказы и правдивые, и лживые – не складывались в привлекательную картину.

Но позднее, с ростом неравенства между рабочими и интеллигенцией, с прибавлением новых привилегий тем, кто принадлежал к бюрократическому аппарату или прилепился к нему, либералы успокоились. А когда российское правительство стало больше интересоваться мнением либералов, нежели рабочего класса, и когда адаптация к капиталистическому миру проникла в его органы и учреждения в стране и за рубежом, интеллигенция и либералы приняли Россию, начали превозносить ее институты и чувствовать себя в ней как дома. Стали хвалить все без разбора. Их статьи и книги (многие из них более чем посредственные) поставили их в привилегированное положение – создав им их собственный мир, – так что они не могли видеть, что происходит в России за пределами этого иллюзорного мира. В Европе и Соединенных Штатах они автоматически завоевали широкую публику и добились положения, которое было тем более привлекательным, потому что оно создавало иллюзию бесстрашия и силы духа. Это было особенно верно для периода после экономических катастроф в западных странах, которые лишили интеллигенцию той уверенности, более или менее принимавшейся как нечто само собой разумеющееся.

Необузданная безжалостность нацистского антисемитизма, которая сделала социальными и экономическими париями столь многих немецких интеллигентов и их последователей-либералов, еще больше усилила влияние России. Для многих из них военная мощь России и то, что они принимали за «интернациональный коммунизм», казалось, были единственной силой, способной дать отпор их гонителям. И они были либо слепы, либо равнодушны к другим соображениям: преследованиям политических диссидентов и других групп в России. Их книги нельзя было ни печатать, ни продавать на их родине, но за границей за них им хорошо платили, в том числе и лестью за написание книг в защиту сталинской России и ее руководителей. Какое имело значение, что русских – интеллигентов и политических диссидентов – сажали в тюрьмы, отправляли в ссылку, казнили или оставляли без работы умирать от голода в этой новой Святой земле? Или то, что сто шестьдесят миллионов человек зависели от политических капризов одного? Не имело, разумеется, никакого значения то, что такое положение было абсолютно несовместимо с духом созидания первой рабочей республики. Их энтузиазм, вероятно, является самым большим оскорблением, которое истинные революционеры в России и по всему миру вынуждены терпеть последние несколько лет.

Я верю, что широкие слои русского народа чувствуют и знают это и что, пока они выполняют основную программу советской власти, их все больше и больше возмущает – хотя они и не могут выразить этого – извращение духа и цели их революции. Иначе продуманная система репрессий, повсеместное проникновение ОГПУ, судебные процессы и казни последних нескольких лет были бы не нужны. Даже малый процент более старого поколения России не верит в обвинения, предъявленные Троцкому и другим строителям революции. Но они должны вести себя так, как будто они верят. Но разве – может спросить читатель – «признания» некоторых этих людей не доказывают, что они виновны? Тому, кто знал этих людей и всю российскую систему власти, они ничего этого не доказывают.

Именно это убивает дух рабочего движения не только в России, но и во всем мире: идея, которая вдохновляла целые поколения на беспримерный героизм и энтузиазм, стала отождествляться с методами власти, основанной на коррупции, вымогательстве и предательстве. И последнее, но не менее важное: подхалимы и наемные убийцы этой власти заразили мировое рабочее движение. В этом методы большевизма все больше и больше совпадают с фашистскими.

Я принадлежу к немногим людям, которых не удивили различные резкие изменения в тактике Коммунистического интернационала. Я знала, что тактику ему всегда скорее навязывали, нежели он принимал ее сам, а так как тактика никогда не соответствовала убеждению, то не было никакой необходимости в психологической адаптации. Эти изменения были результатом сделок (или неудавшихся сделок) между Сталиным и военными и дипломатическими властями других стран.

Если новая мировая война, – которая сделает мир не более безопасным для демократии, чем последняя, – не ввергнет нас в новый кошмар в ближайшие несколько лет, я верю, что международное рабочее движение можно создать заново, и в этом движении, его смелости и солидарности единственная надежда человечества. Такое движение выучилось бы на прошлых поражениях в столкновениях с фашизмом и на ошибках и предательствах российского эксперимента. Новая мировая война с неизбежным ростом тоталитаризма разного рода в демократических странах вполне может уничтожить возможность такой международной акции на грядущие десятилетия.

Я горжусь тем, что жила и работала вместе с мастерами, создававшими новый общественный порядок. Многие из них сейчас мертвы или потерпели поражение, находясь в изгнании или в своих собственных странах. Но их место займет новое поколение, чтобы на фундаменте, который мы заложили, строить более мудро и более успешно.

Примечания

1

Чентезимо – мелкая разменная монета Италии, равная 1/100 лиры. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

«Вставайте, товарищи!» (ит.)

3

Книга А. Балабановой окончена в 1938 г.

4

«Трагические комедианты».

5

«Классовая борьба» (ит.).

6

Свершившийся факт (фр.).

7

«Народ Италии» (ит.).

8

Эту революцию принято называть Февральской, поскольку она началась в конце февраля 1917 г., но главные ее события произошли в марте.

9

В России известна как Фанни Каплан.

10

«Завтра» (фр.).

11

Автор имеет в виду процессы 1937 г.

12

Леопарди Джакомо (1798—1837) – итальянский поэт, поэзия которого созвучна «мировой скорби» Байрона и, следовательно, созвучна и Лермонтову.

13

Ярославский (Губельман) Е.М. – в 1921 г. секретарь ЦК партии, с 1923 г. – член Президиума и секретарь ЦК ВКП(б). Специалист по истории партии.

14

Дольфус Энгельберт – федеральный канцлер Австрии с 1932 г. Убит в 1934 г. сторонниками аншлюса.

15

«Рабочая газета» (нем.).

16

«Новая свободная пресса» (нем.).

17

«Народная» (фр.).

Content

Анжелика Балабанова
Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Заключение

Примечания