Юлия Федотова

Тьма. Испытание Злом

Глава 1,

в которой Йорген фон Раух совершает неожиданную покупку

Счастлив ты в прелестных дурах,

В службе, в картах и в пирах…

А. С. Пушкин

Все началось с того, что Йорген эн Веннер эн Арра фон Раух, ланцтрегер[1] Эрцхольм, начальник столичного гарнизона Королевской гвардейской Ночной стражи, ни с того ни с сего купил раба.

Зачем? Именно этот вопрос он задал себе сразу после заключения сделки, но внятного ответа на него дать так и не смог.

Зачем вообще люди покупают рабов? Первое, что приходит в голову, – для хозяйственных нужд. Вот только какое может быть домашнее хозяйство у двадцатилетнего парня, состоящего на военной службе? Комната при казарме, отдельная, не без изящества обставленная, но не настолько просторная, чтобы для ее содержания требовался специальный человек, вполне хватало одного дневального. К слову, здесь же, при казарме, имелись неплохая поварня и прачечная. Возможно, кто-то брезгливо сморщит нос: «Фи! Вместе с солдатами! Из одного котла!» Но фон Раух, отнюдь не склонный к снобизму, на подобные мелочи внимания не обращал, жизненным укладом своим был вполне доволен и перемен в нем не искал.

Еще одна причина, по которой молодые отпрыски знатных родов частенько обзаводятся невольниками, – это любовная переписка. Куда удобнее иметь под рукой собственного писаря, нежели бегать с каждым посланием к наемному, платить по монете за строку, да еще и за конфиденциальность переживать. Однако и в писаре у Йоргена нужды не было. По двум причинам. Обзавестись дамой сердца он не успел. Зато грамотой овладел в совершенстве, а заодно и еще несколькими науками, совершенно лишними для человека его сословия.

Вот только человеком Йоргена фон Рауха можно было назвать с большой натяжкой. Лет тридцать назад подобных ему именовали – кто с пренебрежением, а кто и с опаской – хальбблут, полукровка. Но с тех пор как мудрейший Хаген III, отец нынешнего правителя, издал судьбоносный «Указ о священном равенстве народов и языков» и положение каждого подданного Эренмаркской короны стало определяться не расовой принадлежностью его рода, но исключительно степенью знатности, мерзкое слово было выведено из употребления под страхом виселицы.

Слово исчезло – но суть осталась. И к потомкам смешанных браков окружающие продолжали относиться с некоторой настороженностью. Не потому что люди лучше альвов и нифлунгов или наоборот – упасите вас боги такое подумать, тем паче высказать вслух! А потому что никогда не угадаешь, как именно полукровки себя поведут – как люди, как альвы или как нифлунги. И чистокровным их трудно понять. Непонимание приводит к отчуждению. Родись средний сын сиятельного ландлагенара Норвальдского Рюдигера фон Рауха человеком, богатство отца и древность рода непременно сделали бы его важным вельможей, одним из особо приближенных молодого короля Видара. Будь первенец фроа Олры эн Арра нифлунгом – со временем вышел бы в ученые мужи либо колдуны благодаря наследственной живости ума и неплохим магическим способностям. Полукровке Йоргену пока не оставалось ничего другого, как командовать Ночной стражей столицы.

С одной стороны, должность не из последних, достаточно важная для того, чтобы отцовское самолюбие ландлагенара Рюдигера не страдало. С другой же…

Казалось бы, в чем разница между дневной и ночной стражей? Те же чины и привилегии, одинаковые доходы, единый устав. Но почему в дневную стражу так и рвутся отпрыски благородных семейств, простыми караульными рады устроиться, а в ночную палками загоняют всякий сброд из отчаянных? Причина проста. Дневная служба – это парады и марши, показательные разводы караула перед королевским дворцом. Ночная – страх и кровь, смертельная опасность, подстерегающая за каждым углом. Впрочем, Йоргена фон Рауха такая расстановка устраивала как нельзя лучше, парадные марши и прочие экзерциции он с детства терпеть не мог…

Но вернемся к его странному приобретению.

Третья причина, толкающая мужчин на покупку живого товара обоих полов, имеет свойство крайне низкое, в приличном обществе о таких вещах вслух не говорят. И не сносить тому головы, кто рискнул бы заподозрить Йоргена фон Рауха в подобных намерениях.

В общем, с какой стороны ни смотри, раб ему был абсолютно не нужен. Однако он его купил.

Стоял гадкий весенний вечер. Красным шаром висело на небе предзакатное солнце, отражалось зловещими огненными отсветами в оконных стеклах и пластинах слюды. Из вонючих подворотен падали длинные синие тени, от них веяло зимним холодом. Ветер дул с моря порывами, срывал шапки с запоздалых прохожих, раскачивал тела висельников на рыночной площади, они дергались как живые, и черные вороны кружились над ними, не решаясь присесть.

Ни один уважающий себя начальник в такую погоду лично в дозор не вышел бы, отправил подчиненных.

– Эй, командир, тебе-то что под крышей не сидится? – окликнул Йоргена старший разводящий Кнут. Обращение было отнюдь не уставным, но они слишком много раз спасали друг другу жизнь, чтобы соблюдать глупые условности. – Ладно мы, люди подневольные, но ты-то сам себе хозяин, неужто охота мерзнуть?

Ответом ему был печальный вздох. Вовсе не мерзнуть хотелось Йоргену, а спать, потому что минувшей ночью случилось серьезное сражение у северных ворот, а наутро королю Видару приболело устроить импровизированный рыцарский турнир. Обычно среднего сына ландлагенара Рюдигера к дворцовым развлечениям не привлекали, довольствовались обществом старшего, лагенара Дитмара (младший, богентрегер Фруте, по молодости лет пока не был взят ко двору). А тут, как назло, вспомнили! Как ни старался Йорген отвертеться, ссылаясь на то, что в рыцари не посвящен, – не удалось. И вместо заслуженного отдыха пришлось целый день бездарно махать мечом и копьем. Но это еще полбеды. Потому что за турниром всегда следует бал. И вот что удивительно. Как только дело доходило до танцев, изящно сложенный, ловкий и проворный Йорген, даром что рожден был от женщины-нифлунга, становился неуклюжим аки деревенский увалень: в такт музыке не попадал, не умел запомнить ни одной фигуры и на ноги дамам наступал так часто, что те начинали подозревать его в дурном умысле. Ясно, что балы к числу его любимых развлечений не относились, и, отправившись в дозор, он просто предпочел меньшее из зол.

… – Йорген, милый, ну почему вы такой дикарь? – пристала к нему принцесса Фрида, кузина молодого короля и жена канцлера, махтлагенара Гернота. – Нам всем так не хватает вашего общества…

Ха! Как бы не так – «всем»! Просто канцлер Гернот был человеком хоть и достойным во всех отношениях, но уже очень пожилым. Супруга же его, чудесно сохранившая к тридцати пяти годам красоту молодости, отличалась нравом пылким и страстным, ей нравилось окружать себя юными кавалерами. Те в свою очередь охотно поддавались чарам принцессы, без оглядки бросались в пучину придворных страстей, интриг и сплетен. Но для Йоргена фон Рауха эта стихия была абсолютно чуждой.

– Ах, простите, мадам, – служба! Безопасность короны превыше всего!

В общем, отговорился. Но отдых снова пришлось отложить. Потому что точно знал: обязательно найдутся желающие проверить, как именно провел эту ночь начальник гвардейской стражи, и донести о том принцессе. И если будет обнаружен обман, в следующий раз его точно загонят в бальный зал, не отвертится уже! Принцесса Фрида прекрасно умела решать свои проблемы через кузена-короля.

– Да, – сочувственно покачал головой старший разводящий, выслушав рассказ начальника, – балы – дело мудреное. Я видел раз, как господа танцуют, это ж целая наука! То вправо повернись, то влево, то присядь, то встань, да в собственных ногах надо как-то не запутаться… В дозоре оно, конечно, проще.

– А я бы лучше на бал сходил… – влез в разговор начальников Рыжий Вольфи, самый молодой из гвардейцев фон Рауха. – Тепло, светло, музыка всякая. Бабы… – Тут голос его мечтательно дрогнул.

Тяжелая рука Кнута звонко щелкнула парня по рыжему стриженому затылку.

– Дурень! Какие «бабы»?! «Благородные дамы» надо говорить! И вообще, кто тебе позволил чесать языком в присутствии старших?! Учишь, учишь вас, остолопов деревенских…

– Да ладно, оставь его, – лениво перебил Йорген. – Пусть себе болтает. Скучно! – Порядки в Ночной гвардии всегда были вольными, так было заведено задолго до него, и менять их он не собирался.

Воодушевленный поддержкой высшего начальства, Вольфи принялся самозабвенно болтать. Он вспоминал свою деревню Плешивые Холмы в ландлаге Морунг, откуда был завербован обманом и забрит в рекруты, имея неполных шестнадцать лет от роду. Должно быть, парень здорово скучал по родному дому. Йоргену довелось однажды проезжать по тем местам – они показались ему бедными и унылыми. Но по словам Вольфи выходило, что нет во всем королевстве более благодатного края. Там и воздух особенный, и вода вкусна необыкновенно, и земля родит богато, и народ живет добрый, а ночных тварей вовсе мало – хоть возле кладбища после заката гуляй! А уж какие пляски молодежь устраивает на лугу в майскую ночь – никакие балы с ними не сравнятся! А что после тех танцев творится по окрестным кустам и сеновалам…

Но как раз этого-то, самого интересного, слушателям и не пришлось узнать. Разводящий вновь треснул юнца по затылку: должен иметь соображение, какие разговоры дозволено вести в присутствии знатного господина, какие нет, дабы не оскорбить его благородный слух.

На самом деле благородный слух Йоргена фон Рауха, проведшего в войсках ровно десять лет из своих двадцати, уже ничто не могло оскорбить. Но вмешиваться, снова возражать Кнуту он не стал: старому служаке виднее, как правильно учить молодых солдат.

Рыжий Вольфи покорно умолк. Стало еще скучнее.

…Квартал за кварталом вышагивали стражники по вдоль и поперек исхоженным улицам столицы, громыхали сапогами по брусчатке площадей, увязали в грязи переулков и подворотен. До захода солнца оставалось не меньше часа, и дела у них пока не было, кроме как патрулировать на виду у подданных королевства, чтобы те знали: не спит Ночная гвардия, бережет их покой.

Красное солнце скатывалось все ниже к горизонту. Последние прохожие торопились по домам. Лязгали кованые створы ворот, гремели замки, хлопали тяжелые ставни. Город стремительно пустел.

И только на подходе к рыночной площади наблюдалось необычное для позднего часа оживление. Что-то происходило там, скрытое от взоров стражи спинами зевак.

– Р-разойдись! – громко скомандовал старший разводящий. – А ну по домам все! Жить надоело?!

Люди послушно бросились врассыпную, скрылись с глаз. На площади осталось стоять четверо, они тянули за руки пятого, распростертого на камнях, окровавленного.

– Кто такие? Что творите? Почему беспорядок? – подбавил рыку Кнут.

Четверо отпустили свою жертву, замерли в смиренных позах – знали: с Ночной стражей шутки плохи. Это были дюжие мужики с широкоскулыми лицами уроженцев Дальних Степей, одетые как торговцы, но вооруженные плетками и ножами.

– Да вот, раба бьем, добрые господа! – заискивающе доложил один удивительно тонким голосом.

«Евнух, что ли?» – подумал Йорген с неприязнью.

– Раб едва не сбежал! Поймали, хвала Небесам, теперь учим, – подал голос второй. – Не извольте беспокоиться, добрые господа, сей минут всё приберем! – Он грузно опустился на колени и принялся тереть залитую кровью брусчатку полой своего длинного степного одеяния.

Остальные кинулись ему помогать. Стало противно.

– Да тьфу! – плюнул ланцтрегер. – А ну прекратить! Встать!

Степняки перестали ползать по камням, но на ноги не поднялись, остались стоять на коленях.

– Хозяин где? – Йорген смекнул наконец, что это за народ. Надсмотрщики за рабами. Возможно, сами из их числа – что с ними разговаривать?

Хозяин, крошечный пожилой человечек, смуглый и с бритой головой, явный уроженец Иферта или Хааллы, уже спешил на выручку своим людям, семенил через площадь со стороны торговых складов. Да, живой товар на столичном рынке хранили там же, где и неживой, – в складских помещениях, совершенно для этой цели не приспособленных. И сколько ни жаловались арендаторы, сколько ни толковали о том, что надо бы выделить под рабов отдельные каморы, потому что всякий другой товар после них пропитывается тяжелым духом, дальше разговоров дело не шло.

– Бегу, бегу! Туточки я, добрый господин!

Хозяин упал на колени рядом с надсмотрщиками, ткнулся лбом в землю, оттопырил зад – вот поганая южная привычка! Право, избитый раб сохранял больше достоинства, нежели жалкий его владелец!

Должно быть, это воспитание светлых альвов дало о себе знать. Вместо того чтобы отчитать торговца за нарушение порядка и взять с него положенное взыскание в размере пяти серебряных монет, Йорген задал вопрос, неожиданный прежде всего для самого себя:

– Сколько стоит твой раб?

Если и был удивлен поведением начальника кто-то из сопровождавших его подчиненных, то виду не подал – он благородный, ему виднее. У торговца же от изумления глаза полезли на лоб. Он хорошо знал хищную породу городских стражей, ждал – бить будут, а то и золота потребуют отсыпать. А вместо того…

– Эй, ты оглох? – ткнул его носком сапога молодой рыжий гвардеец. – Не слышал, что благородный господин спрашивает? Повторять надо? Почем раба отдаешь?

– Я… ой! – залепетал хозяин, не зная, как и быть. С одной стороны, ему страсть как захотелось сбагрить с рук беспокойного раба, да подороже за него запросить. Он по опыту знал: у благородных торговаться не принято, какую цену называешь, ту и дают. С другой же… Ладно бы покупатель случайный был, встретились, как говорится, и разошлись, ищи ветра в поле! А то – стражник, да еще, видать, из самых главных! Такой потом из-под земли тебя достанет и шкуру спустит: зачем продал негодный товар?

Несколько мгновений колебался торговец, пока страх не взял верх над жадностью.

– Господин!!! Это плохой раб, совсем плохой! Ничего делать не умеет! Ни по хозяйству, ни писарем, ни услужить как надо. Только хлеб даром ест! Дозвольте, добрый господин, я вам сей секунд другого раба выведу. А этого на галеры за гроши бы сбыть иль в рудники куда…

– Сколько, я спрашиваю?

Страж глянул так, что у торговца душа в пятки ушла, только теперь южанин заметил, что господин – полукровка. Альвы, что ли, в родне были, а то и вовсе нифлунги. Тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуты!

Больше он не возражал. И цену назвал ниже некуда, лишь бы отделаться и ноги поскорее унести.

– Двадцать крон серебром, господин!

Монеты со звоном без счета высыпались к его ногам. Их было явно больше двадцати.

Стражники ушли. И раба под руки уволокли – тот еще не успел оправиться от побоев.

Трясущимися руками ссыпав монеты в поясной кошель, торговец напустился на своих слуг, принялся стегать их плетью, вымещая испуг: «Вот я вас ужо, мерины! Будете знать дело! Чуть под беду не подвели!» Те стояли, втянув голову в плечи, покорно принимали удары, не пытаясь уклониться. И то сказать – зачем? Пусть тешится хозяин. Силенок у него, как у дитя малого, да через одёжу бьет – боли вовсе никакой, а стыд и потерпеть можно…

– Не было у бабы заботы – купила порося! – посмеивался вслух разводящий Кнут, не смущаясь тем обстоятельством, что в роли «бабы» оказалось высочайшее начальство.

С рабом сразу возникли проблемы. Первое – идти сам он не мог, приходилось вести под руки, как пьяного. Вот картина! Самое то занятие для гвардейцев!

Второе – куда вообще его девать? Не таскать же за собой всю смену? Скоро сгустится тьма, полезут из всех щелей, из тайных своих укрытий ночные твари – только успевай отбиваться, и полудохлый раб в таком деле никак не подмога. Пожалуй, еще и человека к нему придется приставить, следить, чтобы не сожрал кто начальникову собственность! В казарму свести? Крюк большой. Постучать в первую попавшуюся дверь, оставить до утра и велеть хозяевам, чтобы приглядели? Сбежит. Обученные надсмотрщики не уследили, куда там простым горожанам! Это он сейчас ковыляет, ногой за ногу заплетается – а может, нарочно, бдительность усыпляет? Короче, беспокойство одно!

– И зачем ты вообще его купил, командир?! – Кнут не смог сдержать досаду, хоть и понимал, что подает своим подчиненным далеко не лучший пример.

Ланцтрегер Йорген фон Раух поднял на разводящего свои странные янтарно-желтые глаза, помолчал, будто обдумывая ответ, а потом вымолвил:

– Вот и я думаю – зачем?

Глава 2,

в которой юному гвардейцу Вольфи выпадает немыслимая удача, раб лелеет кровожадные мечты, а ланцтрегера Йоргена фон Рауха хотят женить

Тем и отличается начальник от подчиненного, что второй умеет лишь обозначить проблему, первый же знает, как ее решить.

В планы Йоргена фон Рауха отнюдь не входило всю смену таскать за собой по ночным улицам гремящего цепями, склонного к побегу раба. Он живо нашел выход из положения. Велел Рыжему Вольфи, пока окончательно не стемнело, отвести свое приобретение в казарму.

– А как он обратно будет возвращаться в одиночку по темноте? – забеспокоился разводящий. Парень ему нравился, потому что напоминал старшего сына, погибшего в сражении за Керланд. – Сожрут ведь дорогой.

– Не будет он возвращаться. Там, в казарме, и останется. И без него обойдемся как-нибудь.

Веснушчатая физиономия Вольфи озарилась счастливейшей улыбкой и стала выглядеть еще глупее, чем обычно. «Вот везуха так везуха!» – читалось на лице парня, как на странице открытой книги. Уроженец южного ландлага, он как никто другой страдал от пронизывающего холода северных ночей и всякий раз, заступая в караул у ворот или отправляясь на патрулирование улиц, о возвращении в казарму мечтал даже более страстно, нежели о родных своих Холмах.

– Но-но! – прикрикнул разводящий строго. – Ты не очень-то скалься! Обрадовался! Утром будешь нужники чистить, чтобы жизнь медом не казалась!

Разводящего Рыжий Вольфи не слишком-то боялся, поэтому улыбнулся еще шире. Подумаешь, нужники! Первый раз, что ли? Зато в тепле! И выспится как следует, и лишнюю миску каши перехватит поутру – стряпуха Марта всегда щедро расплачивается с тем, кто первым успеет вынести помойные баки и натаскать воды из колодца… И впрямь, не жизнь, а мед благоуханный!

– Пшли уже! – усмехнулся ланцтрегер. Ход мыслей юного гвардейца был ему понятен до тонкостей. – Раба пока закроешь в карцере. Проследи, чтобы накормили хорошенько, да сам вместо него смотри все не слопай… Что еще? Да, если попытается сбежать дорогой – можешь пристрелить, я сердиться не стану.

Последнее было сказано нарочито четко и раздельно, специально для иноземца-раба. Чтобы уяснил.

– Слушаюсь! – лихо пристукнув каблуком, козырнул Вольфи. В голосе его звучало неподдельное детское счастье. Потому что вместо одной дополнительной миски наметились по крайней мере полторы. Ведь его милость господин ланцтрегер выразился вполне определенно: «все не слопай», а не «не слопай вообще»!

Удивительно спокойно прошла ночь – с предыдущей не сравнить. Всего три нападения за смену, и те несерьезные!

Зубастая гифта[2] выползла из сточной канавы, тощая, голодная после зимней спячки. Из зловонной пасти стекала едкая слюна, и там, куда падали капли, пенился с шипением булыжник мостовой. Кнут разрубил ее тело напополам одним ударом секиры и останки сжег, чтобы не срослись.

Почему-то все городские обыватели дружно разделяют убеждение, будто гифта – самая жуткая и беспощадная из темных тварей. Должно быть, они судят по внешнему виду. Представьте себе лишенную чешуи серую ящерицу, вымахавшую до размеров теленка и обзаведшуюся длиннорылой песьей головой с хищно полыхающими глазами, выдвинутыми вперед зубами и змеиным языком. Добавьте к этому образу черный щетинистый гребень вдоль хребта, толстые когтистые лапы, раздвоенный шипастый хвост – и вы получите типичную гифту как она есть и содрогнетесь от мерзости.

Казалось бы, ничего более безобразного даже самое больное воображение создать не могло. Однако любой ночной страж вам подтвердит: несмотря на устрашающий облик, гифта – одно из наименее опасных порождений Тьмы. Она лишена разума. Обыкновенное хищное животное, примитивное и предсказуемое. Хочет жрать – атакует, сыта – хоть пляшите у нее перед мордой, не шевельнется, пока не почует угрозу. Кроме того, гифта довольно медлительна, и от яда ее давно придумано противоядие. Из чего его варят – человеку лучше не знать, иначе он непременно задумается, что лучше: выпить зелье или помереть от яда, и драгоценные секунды будут упущены. По приказу доброго короля Видара каждый страж должен носить это зелье при себе запаянным в стеклянный сосуд с узким горлышком в жесткой проволочной оплетке. Однако на деле сосуды эти чаще всего прячутся в сундучках с личными вещами. Гифта – старый, привычный враг, укус ее – большая редкость, обычно до этого дело не доходит, разве уж совсем зеленый юнец промашку даст. Гораздо чаще происходит неприятность иного рода. В пылу сражения с какой-нибудь другой тварью владелец нечаянно разбивает свой пузырек – и все! Ближайшие десять дней под крышей казармы ему не спать. Именно столько держится нестерпимая, ничем не смываемая вонь. Говорят, особо чувствительные люди сходили от нее с ума, но это уже из разряда непроверенных слухов и солдатских баек.

Много хуже гифты самый простой шторб[3]. Умом он тоже не блещет, но умеет прикинуться нормальным человеком. Сколько раз новички-часовые попадались: встретят на перекрестке плачущую девчонку-сиротку: «Ах, добрый дяденька, проводи до ворот, запоздала, идти боюся!» Он ее за холодную ручку возьмет, только в подворотню завернут – и нет дяденьки, есть второй шторб. И хуже всего, что он теплый еще, на живого похож. Идет себе как ни в чем не бывало в караулку к сослуживцам – и нет сослуживцев, есть выводок шторбов. В молодости у разводящего Кнута такое в год по три раза случалось, а то и чаще. При Йоргене – ни разу. Здесь ланцтрегер уже сам позаботился, не дожидаясь, пока добрый король Видар сочинит новый указ – к примеру, чесночной настойкой перед дежурством натираться. Их начальник поступил проще, заявив, что «добрые горожане после заката по улицам не ходят» и «задача Ночной стражи – отражать нападения, а не предупреждать». И первое, и особенно второе высказывание были более чем спорными, Йорген сам это понимал как никто другой. Однако помогло. Всех встреченных во тьме сироток с тех пор приканчивали на месте осиновым колом – и ни разу не просчитались, убив по ошибке человека вместо шторба. Поганые твари быстро сориентировались и сменили тактику, стали нападать в открытую, небольшими группами до пяти особей (большее количество шторбов взаимодействовать не в состоянии, обязательно перегрызутся меж собой). За отсутствием «добрых горожан» набрасывались на патрульных – тут начинал действовать второй принцип Йоргена фон Рауха. Отражать вампирскую атаку стражи умели в совершенстве. Вот и на этот раз справились без затруднений.

После гифты и четырех шторбов была еще одна тварь, только совсем незнакомая, имени не имеющая. Такие хуже всего – не знаешь, чего от них ожидать. Как выглядела? Вполне терпимо. Как обычный вервольф, но начисто облысевший. А может, это именно он и был, потому что серебро против него действовало безотказно. Прикончили гада за несколько минут, и остаток дежурства провели без происшествий.

Вернувшись в казарму и наскоро перекусив, Йорген забрал раба из карцера и водворил в свои апартаменты. Спросил его голосом, ничего доброго не сулившим:

– Бежать попытаешься?

– Нет, – обреченно откликнулся раб и утомленно прикрыл глаза.

Вообще-то ночь в казарменном карцере он провел совсем неплохо, куда лучше, чем на складе, до отказа набитом стонущим, надсадно кашляющим, громыхающим колодками, плачущим или бранящимся на всех языках мира живым товаром.

Это было тесное, сырое и холодное помещение, но с отдельной лежанкой и особым отверстием для нечистот в углу. Через маленькое окошечко в кованой двери ему просунули миску с горячей кашей – гораздо более полную, чем можно было ожидать, учитывая неподдельный интерес рыжего конвоира к ее содержимому. Хватило, чтобы наесться досыта. Но даже не это было главное. Впервые за последние полгода он остался один.

Когда-то в заоблачно далеком, счастливом прошлом они с друзьями взялись рассуждать о том, какие из наслаждений плоти (о духе и речи не заходило, дух считался субстанцией неизмеримо более высокого порядка) способны принести мыслящему созданию наибольшую радость. Упоминалась и чистая любовь, и вкушение лакомых яств, и омовение тела в ароматных водах беломраморных купален…

Справить нужду в уединении, без посторонних глаз – вот что было для него теперь истинным блаженством.

Однако за удовольствия приходится платить. И если рассуждать здраво, не прислушиваясь к голосу измученного тела, лучше бы ему оставаться на складе. При всех минусах тамошнего тягостного существования имелся один большой плюс: от хозяина-торговца был шанс сбежать.

Он не знал, кто таков его новый владелец и чего от него ждать. Но что-то подсказывало: от этого не сбежишь, этот из-под земли достанет. Нет смысла рваться, по крайней мере в ближайшие дни. Возможно, потом, когда к его покорности привыкнут и ослабят охрану…

Вот почему он честно ответил «нет».

– Ну и прекрасно, – кивнул хозяин и как был в сапогах и теплой куртке, так и повалился на резное ложе, застланное богатым покрывалом из темного бархата. – Отдыхай пока, проснусь – придумаем, что с тобой делать…

Заснул он мгновенно.

Медленно шло время. Усевшись в углу, прямо на пол – это уже вошло у него в привычку – раб разглядывал спящего.

Тот был молод – может быть, моложе его самого, теперь это стало особенно заметно. Красив, пожалуй, очень, но странен. В тонком лице явственно проглядывали нечеловеческие черты. Дышал неслышно, лежал так расслабленно, что казался убитым. Темные волосы разметались по шелковой подушке. Правая рука свесилась до пола, рукав закатался, обнажив аристократически тонкое, но крепкое запястье. Голова чуть запрокинулась, ворот распахнулся, и видно стало беззащитное горло.

Раб улыбнулся. А что, если взять во-он тот кинжальчик с костяной рукоятью, столь беспечно брошенный на столе, подкрасться и полоснуть поперек… Тихо, никто снаружи не заметит даже. И – свобода!!!

Увы, это были только мечты. Полгода назад он, пожалуй, решился бы на попытку воплотить их в действительность. Но жестокая жизнь успела многому его научить. Он чувствовал: мирный облик обманчив, и спящий опасен, как дикий северный хищник. Скорее всего, он даже приблизиться к себе не позволит, звериным чутьем уловив опасность, а если и позволит, то только затем, чтобы голыми руками свернуть врагу шею.

Просто ради интереса раб потянулся к столу. Хозяин, не открывая глаз, повернул голову. Сел на место – хозяин снова замер. Даже во сне он оставался настороже.

Но когда спустя несколько часов в комнату шумно ввалился некий кавалер блистательного вида, спящий даже не шелохнулся.

Вошедший был молод, но заметно старше ланцтрегера фон Рауха, высок и статен. Одет роскошно до невозможности: сиреневые облегающие штаны, серого бархата мужской жакет с широчайшими рукавами и длинный, почти до пола, опелянд[4] из драгоценной серебряной парчи, отороченный мехом. Только заляпанные грязью простоватые сапоги портили картину, но кавалера это не смущало, он выглядел абсолютно уверенным в себе человеком. И вел себя по-хозяйски, без малейшего стеснения.

Прошагал через комнату к ложу, оставляя на полу ошметки рыжей глины. Критически оглядел спящего, пробормотал неодобрительно: «Та-ак…» Потом вдруг резко обернулся, будто только теперь заметил постороннего:

– А ты кто такой?! Что здесь сидишь?

– Я раб. Вчера ночью куплен.

Красиво изогнутая бровь кавалера удивленно поползла кверху, видно, и ему в голову пришел тот же вопрос – зачем? Но задавать его невольнику он не стал, только бросил с досадой:

– Если раб, что же ты даже сапоги с него не снял?

– Велено не было!

Ах, как нелегко дался ему этот смиренный ответ! Нет, не свыкся он еще с униженным своим положением. Одна мысль о том, что ему, будто ничтожному слуге, придется снимать с кого-то сапоги, заставила сердце бешено заколотиться от ярости. Бледные от пережитых страданий щеки полыхнули огнем… «Как последнему слуге!» – стучало в висках… Хотя почему «как»? Нет, не слуга он, но хуже слуги! Тот, по крайней мере, свободный человек, сам избравший свою долю. А он – раб. Ничтожество. Бессловесный скот: продали, обменяли, убили, как будет угодно господину…

– «Не велено»! А догадаться не мог?! – рассердился вельможа, и рабу показалось, что его сейчас ударят.

Но удара не последовало. Вместо этого кавалер сам стянул со спящего обувь, вытряхнул его из куртки, накрыл меховым одеялом. Действовал он очень ловко, уверенно и в то же время бережно, чувствовалось – не впервой. Даже не проснулся хозяин, только промычал тихо:

– Мм?

– Да ладно, спи уж! – махнул рукой блестящий кавалер и удалился, обронив на пороге: – Позже зайду.

…Прошло еще сколько-то часов. Белое, по-весеннему слепящее солнце заглянуло в комнату сквозь узкое стрельчатое окно. С улицы донесся немелодично дребезжащий колокольный звон. Значит, перевалило за полдень. Йорген фон Раух заставил себя пробудиться. Вставать не хотелось. Несколько минут он лежал в полусне, стараясь сообразить, отчего ему вдруг так хорошо и приятно. Потом заметил отсутствие сапог и куртки на теле и пришел к верному выводу.

– Дитмар заходил? – дружелюбно спросил он у раба.

Тот постарался, чтобы голос его звучал как можно более равнодушно и холодно:

– Был человек, высокий, богато одетый, имени не назвал.

– Дитмар, – удовлетворенно кивнул Йорген. – Велел передать что-нибудь?

– Сказал, что позже зайдет, – не меняя тона, ответил раб.

Держался он нагло, почти вызывающе. Пожалуй, стоило бы запустить в него сапогом, чтобы научился понимать свое место, но шевелиться было лень.

Тем паче что лагенар фон Раух оказался легок на помине. Вошел, как всегда, без стука и приглашения, такая уж у него была манера. Уселся рядом на постели.

– Ну что, выспался наконец? Я к тебе заходил уже…

– Нет! – заявил Йорген обиженно, бросил на брата полный незаслуженной укоризны взгляд. – Чтобы наконец выспаться, мне нужны как минимум сутки! А не пять часов после восхода!

Похоже, старший фон Раух собирался сказать в ответ что-то язвительное, но всмотрелся пристально в лицо брата и спросил с неподдельной тревогой:

– Слушай, может, тебе лекаря позвать?

– Зачем? – искренне удивился Йорген.

– Вид у тебя что-то бледный.

– Естественно! Это все ваш окаянный турнир! До сих пор в себя не приду! – Как многие из младших братьев, Йорген был убежден: на то и существуют старшие, чтобы можно было иной раз покапризничать. – Имей в виду, если тебя подослали, чтобы вытащить меня на бал…

– Ну конечно! – недослушав, ухмыльнулся Дитмар. – При чем тут упыри, вервольфы и прочие порождения мрака?! Милые придворные увеселения – вот причина подорванного здоровья ланцтрегера фон Рауха! Так и напишем в некрологе!

Тут упомянутый ланцтрегер напустил на себя вид оскорбленного достоинства, а Дитмар продолжал уже менее уверенно:

– И балы тут вовсе ни при чем. Меня отец прислал. Он хочет, чтобы ты женился.

– Я?! – Йорген бессильно упал на подушки. – Почто вдруг такая немилость?

– Есть выгодная партия, за невестой дают много земли. Получишь титул шверттрегера. Вот.

Некоторое время братья напряженно молчали. Дитмар выглядел виноватым, Йорген же смотрел на него так, что и без слов становилось ясно: «Лишь потому, что ты мой старший брат, любимый и безмерно уважаемый, я не стану оскорблять твой слух сравнениями. В противном случае ты непременно узнал бы, что титул шверттрегера – последнее, что заботит меня в этой жизни, и идти ради него на такие немыслимые жертвы я не намерен!»

Наконец старший не выдержал:

– Ну что молчишь? Как мне ответить отцу?

– Скажи ему… скажи ему… О! Скажи, я решил посвятить жизнь служению Девам Небесным и дал обет безбрачия.

– Ты?! Девам Небесным?! – ухмыльнулся Дитмар скептически. – И полагаешь, отец в это поверит? Он у нас еще не настолько стар, чтобы выжить из ума.

– Да, – печально признал Йорген, – не поверит. Тогда ты меня сам спаси как-нибудь. Все равно я жениться не стану. По крайней мере в ближайшие годы.

– Что ж, так я и думал, – безнадежно вздохнул старший брат.

Глава 3,

из экскурсов в прошлое состоящая

Затмилась перед ним природа.

Прости, священная свобода!

Он раб.

А. С. Пушкин

Дитмар фон Раух, лагенар Нидерталь, удалился озабоченный. Он чтил отца своего, ландлагенара Рюдигера, сводного брата Йоргена любил как родного и очень досадовал, что эти двое никогда не ладили.

Так повелось издавна.

Дитмар хорошо помнил тот хмурый ноябрьский вечер, когда Йорген появился в их доме.

Еще не началась война с ночными тварями, и даже маленькие дети могли гулять по двору до темноты, поэтому он первым заметил пришельцев из окошка бойницы (залезать и глазеть в которое ему, к слову, запрещалось – чтобы не вывалился). Две высокие фигуры в рогатых нифлунгских плащах быстро приближались к воротам их замка по мосту, несмотря на поздний час не разведенному на ночь. Нифлунгам приходилось бывать в доме отца, но на этот раз Дитмар словно почуял что-то необычное в их появлении. Он отбросил любимую палочку-лошадку и опрометью кинулся не к нянькам даже – прямиком к отцу, которого в другом, более рядовом случае ни за что не решился бы побеспокоить. Он бежал – а вслед неслись глухие удары дверного молота. И страшно было почему-то, будто гонится кто-то, вот-вот схватит…

Выслушать сына отец не пожелал, отослал прочь, а когда минутами позже к нему явился с докладом привратник, с недовольным ворчанием пошел навстречу незваным гостям, Дитмар незаметно увязался следом, подглядел, подслушал, что было там, у ворот.

– Кто такие? Чего надо?! – бросил отец резко, в последнее время он был не в духе, и Дитмару от него доставалось, и слугам, все старались держаться подальше.

Но пришельцев его тон не смутил, они и сами умели огрызаться.

– Тебе, человек, необязательно знать, кто мы! – неприятно усмехнулся один, хищно растягивая тонкие губы. – Твое дело – вот! – Он распахнул плащ.

Там, под плащом, шевелилось что-то маленькое, живое. В сгустившихся сумерках видно было плохо, Дитмар вытянул шею от любопытства и чуть не вывалился из своего укрытия за башенкой.

– Забирай, человек! Это твой сын. Веннер эн Арра его имя. Матери он надоел, придется тебе, человек, исполнять отцовский долг. Пусть растет у тебя… Кусачий, зараза! – Нифлунг энергично тряхнул когтистыми пальцами.

Не дав отцу опомниться, он сунул ему свою ношу, круто развернулся и зашагал прочь.

Отец что-то заорал вослед, держа ребенка за шиворот и размахивая им в воздухе, но поздно – пришельцы канули во тьму.

Так Йорген – ландлагенар фон Раух сразу же дал новообретенному отпрыску человеческое имя – вошел в их жизнь. И несмотря на его хищный нрав, Дитмар был даже рад появлению маленького брата. Хоть какое-то разнообразие в непроходимой скуке жизни, хоть кто-то мог скрасить его одиночество.

Матери у Дитмара считай что не было никогда. Говорили, померла родами. Но он знал, слышал от перепившего отцова оруженосца Фольца – не померла вовсе, а сбежала с каким-то заезжим менестрелем, потому что замуж за отца была отдана не по любви, а по родительскому обету, против своей воли. Первенца ее растили няньки. Все они, как на подбор, усердием не отличались, и маленький Дитмар большей частью был предоставлен самому себе. Отцу, тогда еще очень молодому, до него тоже было мало дела, находились заботы поважнее, да и не мужское это занятие – возиться с малыми детьми. Наверное, он все же любил сына, как-то по-своему, но выразить чувства не умел.

Все изменила война, а до нее Дитмар рос заброшенным и диковатым, хоть и носил гордое имя фон Раух, но мало чем отличался от простых дворовых мальчишек, с которыми и рад был бы свести дружбу, да запрещалось под страхом великой порки.

А Йоргена первое время как брата не воспринимал, он казался ему кем-то вроде злобной зверушки, только что принесенной из леса. Говорить по-человечьи Йорген не умел (скорее в силу возраста, а не воспитания), да и не походил на человека вовсе. «Вылитый нифлунг, по виду и не догадаешься, что полукровка! – судачили няньки. Прибавилось им, бедным, работы! – Кормить и то страшно, – жаловались, – того гляди, палец оттяпает!» И хихикали, воображая, что их никто не слышит: «Весь в папашу уродился норовом-то, даром что мать другой породы!»

Так было сначала, но время делало свое дело. Года не прошло, как Йорген перестал прятаться по темным углам и беззвучно плакать сутки напролет, яростно ломать игрушки, которые из интереса подсовывал ему Дитмар, и царапаться в руках нянек. Он выучил человеческие слова, даже те, что детям знать не следовало вовсе (это уж кое-кто нарочно позаботился), и стал вполне приличным младшим братом. «Не хуже, чем у людей!» – гордился старший, покусанный, поцарапанный, но вполне довольный новой жизнью.

Дрались они, как водится между братьями, часто, по всяким пустякам. Дитмар всегда побеждал и считал это в порядке вещей – он же старший! Но однажды…

Если вы не хотите, чтобы мальчишки чего-то натворили, не надо им этого запрещать. Трудно сказать, что именно подвигло ландлагенара Норвальда, дотоле весьма далекого от домашнего хозяйства, однажды призвать сыновей и торжественно, строго-настрого наказать им ни под каким видом не лазить в большую кладовую, ту, что сразу за поварней. Прежде им такое и в голову не приходило – чего они там забыли? Чем-чем, а едой в отчем замке дети в ту мирную пору обделены не были, еще и уговаривать за столом случалось, дескать, ешь скорее, не то какой из тебя воин вырастет! Но после отцовского предупреждения, конечно, полезли! Из любопытства: что там такое тайное сокрыто?! Йорген позади, а Дитмар, как старший, впереди… Шагнул в темноту, споткнулся, полетел. Рухнул во что-то гадкое, скользкое, мокрое и колючее… Корзина с тремя сотнями яиц стояла на полу в темной кладовой – ландлагенар задумал устроить пир в честь новой возлюбленной (будущей матери Фруте). Понято, что от них осталось после эффектного приземления старшего отпрыска благородной фамилии!

Перепачканного желтком, облепленного скорлупой, опозоренного навеки Дитмара старший повар за ухо поволок к отцу – на расправу. Йорген увязался следом, он давно взял за привычку всюду хвостом ходить за старшим братом.

Ландлагенар был в ярости! До нового сбора оброка еще две недели, последние деньги ушли на покупку верховых лошадей гартской породы – никакой возможности восполнить ущерб! А он-то задумал удивить гостей новомодным ледяным лакомством, рецепт которого совсем недавно вызнал один из его поваров, напоив до полусмерти кашевара, состоявшего при богатом обозе восточных торговцев (тех самых, что торговали промеж всего прочего гартскими скакунами). И если прежде Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд относился к воспитанию сыновей без должного внимания, лупил только для порядка, не всерьез, то теперь ярость взяла верх над родительской любовью и легкомыслием молодости. Тяжела была отцова рука, страшна двухвостая ланкерская плеть. Досталось бы Дитмару, ох досталось бы!

Свистнули в воздухе узкие кожаные ремни. Хлестнули по телу, разрывая плотную домотканую холстину рубашки и кожу на спине. Дитмар взвизгнул, сжался в ожидании нового удара… Но его не было. Йорген висел на руке отца, впившись в нее всеми зубами и когтями, струйками стекала на пол кровь. Ландлагенар орал от боли – и не только, он был перепуган не на шутку, он тряс рукой, стараясь освободиться, тянул сына за шиворот, потом принялся колотить куда попало – бесполезно. Тот не ослаблял хватки, вгрызался все глубже. Трудно сказать, чем кончилось бы дело, кто кого убил бы, не подоспей Дитмар на выручку. Как удалось ему отодрать младшего брата от его жертвы – он потом не мог вспомнить. Вроде бы кричал что-то, тянул, уговаривал… Разнял, слава Девам Небесным. Но отношения между ландлагенаром и вторым его сыном с тех пор оставались, мягко говоря, натянутыми.

Все изменилось с приходом в дом третьей жены отца. Это была удивительно добрая и мудрая женщина. Не знавшие материнской ласки братья привязались к ней как к родной. Она же не уставала внушать буйному своему супругу и подчеркивать при каждой возможности: все его мальчики одинаково хорошие и милые, все трое заслуживают любви в равной мере. И надо же – убедила! Воистину вода камень точит!

Вряд ли в ее положении на подобное великодушие способна была бы женщина-человек. Та наверняка приложила бы все усилия, чтобы извести старших пасынков и сделать наследником собственного сына – история знает множество подобных примеров. К счастью, любил ландлагенар Рюдигер разнообразие! Третья жена его, леди Айлели, принадлежала роду светлых альвов, а у тех, как известно, совершенно иная система ценностей, нежели у людей или нифлунгов, и меркантильная сторона жизни их мало тревожит. В отличие от стороны духовной.

Именно усилиями доброй мачехи братья Дитмар и Йорген овладели таким множеством наук и искусств, что стеснялись признаваться в этом на людях из опасения, что приятели станут дразнить их «писарями». Притом Дитмар больше преуспел в изящных искусствах: слагал милые вирши, музицировал и танцевал не хуже настоящего альва, тем самым снискав себе славу при дворе. Как обстояли дела с танцами у брата его, мы уже упоминали. Когда же тот пытался (не по своей воле, понятно, сзади отец с плетью стоял) музицировать – бедная, чувствительная Айлели плакала. С рисованием дело обстояло лучше, при желании (крайне редко возникающем) Йорген мог изобразить неплохой пейзаж или батальную сцену. Единственное, не удавалось ему передать портретное сходство. Чей бы образ ни собирался он запечатлеть – юной ли девы, престарелой матроны либо благородного кавалера, – результат оказывался неизменен и с листа на горе-рисовальщика глядела туповатая, сонная физиономия младшего конюха Фроша. Зато науки давались Йоргену гораздо легче, чем старшему брату. Однако наставница не видела в том особой его заслуги и объясняла успехи пасынка природной склонностью, унаследованной от матери-нифлунги, но отнюдь не усердием и прилежанием.

К слову, родной ее сын, пятнадцатилетний Фруте, богентрегер Райтвис, намного превосходя Дитмара в искусствах и почти не отставая от Йоргена в науках, оказался совершенно непригоден к воинскому делу. Ландлагенар Рюдигер был тем весьма удручен. Любящие братья всеми силами пытались исправить положение: всякий раз наезжая в родительский замок, гоняли мальчишку до посинения, как последнего новобранца. Бедный Фруте старался изо всех сил, не отлынивал, не роптал, но, увы, был неисправим. И что удивительно, мать его это нисколько не печалило! Право, странный они народ – светлые альвы! Но говорить об этом вслух не стоит, дабы не навлечь на себя гнев королевского правосудия.

Иной раз Дитмар втайне задумывался: не права ли народная молва, согласно которой светлые альвы – все до единого – управляют тайными силами не хуже ученых магов и колдунов? Как иначе, если не чарами, можно объяснить то огромное влияние, что оказывала нежная, тихая и робкая Айлели на своего неукротимо-буйного и своенравного супруга? Взять того же Йоргена. До последнего своего брака ландлагенар Рюдигер в лучшем случае не замечал второго сына вовсе, в худшем – разговаривал с ним на языке поясного ремня и конской плети, которую выпускал из рук разве что за столом. Леди Айлели сумела повернуть дело так, что супруг ее стал для Йоргена настоящим отцом, искренне желающим сыну добра.

Одна беда – представления о добре у отца с сыном всякий раз оказывались диаметрально противоположными. Поэтому избежать стычек все равно не удавалось. И Йорген как-то признался брату, что, наверное, было бы лучше, если в их отношениях с отцом все оставалось по-старому. Лично ему было бы проще жить. Гораздо легче порвать навсегда с человеком, которому ты ненавистен или хотя бы безразличен, чем с тем, кто тебя любит.

– Ты что, серьезно намерен порвать с отцом?! – испугался тогда Дитмар.

– Нет, конечно! – сердито ответил Йорген. – Это я так, к слову.

И все-таки у старшего брата с тех пор было неспокойно на душе, опасался, как бы слово однажды не переросло в дело. И предстоящий скандал из-за женитьбы мог это дело очень даже ускорить.

Вот почему, танцуя вечером на балу (королевские балы редко ограничиваются одним днем), лагенар Дитмар фон Раух был, против своего обыкновения, так тих и скучен. Он обдумывал предстоящий разговор с отцом, который решил начать со слов: «Ответь мне, почтенный отец, почему ты ждешь от моего брата Йоргена послушания в том вопросе, в котором сам не слушал никого?»

Ланцтрегера Йоргена, в отличие от старшего брата, известие об отцовых намерениях отнюдь не смутило. Следовать им он не собирался из принципа, пусть даже невеста оказалась бы первой красавицей королевства. Вот если бы он сам ее выбрал – тогда другой разговор. Но позволить другому человеку, пусть даже близкому, вмешиваться в столь личные сферы его жизни – нет, нет и нет! Не бывать тому! Да и на красоту невесты, к слову, рассчитывать не приходится: будь она хороша собой, родственникам не было бы нужды завлекать женихов богатым приданым и титулами…

Отец, конечно, будет в бешенстве. И содержания, и без того давно урезанного, лишит вовсе, придется довольствоваться скромным жалованьем за службу. Наплевать! Пусть некоторые кривятся, но он, Йорген фон Раух, любит казарменную еду. Каприз у него такой.

И есть еще Дитмар, любящий и заботливый. Даже если он вдруг не сумеет урезонить отца, то впасть в нищету младшему брату точно не позволит. В общем, переживать не о чем, можно заняться вещами более интересными. К примеру, выяснить наконец, кто таков появившийся у него раб, и решить, что делать с ним дальше.

Раб сидел в своем углу с видом угрюмым и подавленным, обхватив руками согнутые колени, уронив голову на грудь. Еще никогда в жизни не было ему так скверно.

Через многие унижения довелось ему пройти в последнее время. Разбойники, хохоча, срывали с него одежды. Торговцы лезли грязными пальцами в рот проверять состояние зубов. Надсмотрщики подстегивали плетками, как скотину, чтобы пошевеливался. На хаалльском рынке к нему приценялся покупатель-извращенец – чудом спасся, догадавшись изобразить падучую болезнь, за что был потом бит нещадно в кровь… Казалось бы, куда хуже? Оказалось – есть куда.

В памяти до боли ярко всплывали картины далекого безмятежного детства. Виделась мать, молодая, идет она по улице в тунике дорогого шелка, но скромного покроя: закрыты колени и локти, волосы убраны под накидкой. Почтенная матрона, благочестивая супруга государственного судии, пример для всего города. И она же – в их доме. Лежит в ароматной мраморной ванне, совершенно нагая, а рядом – два раба-северянина с белыми опахалами…

Другой эпизод. Мать ведет его за руку по улице… Куда идут, зачем? Этого он не знает, и это ему неинтересно, его заботит иное: возникла нужда, требующая полного уединения. Всего несколько дней назад он поступил бы просто и естественно. Но как раз накануне его призвал отец и торжественно объявил, что он не младенец отныне и, помимо прочих обязательств, накладываемых возрастом, должен скрывать свои природные потребности от посторонних глаз.

Тогда он был в восторге от отцовских слов, но теперь впал в полнейшую растерянность. С одной стороны, нужда одолевала все сильнее, и он понимал, что не вытерпит. С другой – хоть и была пустынной та улица, никак не удавалось улучить момент, чтобы поблизости, в поле зрения, не оказалось вообще никого. Не зная, как поступить, он со слезами пожаловался матери.

– Зачем так переживать, сын мой? – удивилась она. – Принеси себе облегчение прямо сейчас.

– Но как же, матушка? – со слезами прохныкал он. – Вон человек идет… И там тоже! Они меня увидят! Отец будет сердит!

– Ах, глупый мой маленький сын! – рассмеялась мать с умилением. – Разве это люди? Это же просто рабы! Рабов не надо замечать. Ты же не станешь стесняться кошечки, или собачки, или ослика на улице?..

Сегодня он впервые почувствовал себя рабом. Раньше это было лишь слово. Его взяли в плен в бою, с ним обращались как с пленным – обирали, били, сажали на цепь, гнали в чужие земли, стерегли неусыпно, чтобы не сбежал… Он и подобные ему были постоянно в центре внимания. И пусть такого внимания не пожелаешь и врагу – человеческого достоинства он не был до конца лишен.

Эти же двое – новый владелец и его брат – воспринимали его именно как раба, в полном смысле этого ужасного слова. И вели себя соответственно. Они его не замечали. В его присутствии шел сугубо приватный разговор, будто и не было рядом незнакомого, постороннего человека, а так, собачка или ослик…

Многое, многое успел он пережить. Держался. Надеялся. Не позволял себя сломить. Но теперь ему хотелось одного – лечь и умереть.

Глава 4,

в которой Йоргену фон Рауху сначала долго не удается познакомиться с собственным рабом, а потом он попадает в очень большую неприятность (хотя это еще мягко сказано!)

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет.

А. С. Пушкин

О том, что человек в углу смертельно оскорблен их поведением, Йорген фон Раух даже не подозревал. А если бы знал – трудно сказать, как бы себя повел. Возможно, продолжал бы игнорировать, уже нарочно: подумаешь, важная персона, вниманием его обошли! Но не исключено, что поспешил бы загладить вину, потому что на самом-то деле зла рабу вовсе не желал и ничего дурного в виду не имел. Просто на момент разговора с братом был еще не вполне пробудившись и о присутствии постороннего как-то не подумал.

Не догадываясь об истинных причинах подавленного состояния своего невольника, он приписал его удрученный вид голоду и первым делом спросил участливо:

– Эй, может, ты есть хочешь? Тебя накормили или этот паразит Вольфи сам все сожрал?

– Нет, – мертвым голосом откликнулся раб.

– Что «нет»? – не понял Йорген. – Не хочешь есть или не накормили?

– Я сыт.

– Уже легче, – обрадовался начинающий рабовладелец. И, оживив в памяти страницы знаменитого трактата Терция Карра «О домоустройстве», добавил назидательно: – Вообще-то, по-хорошему, ты должен всякий раз говорить мне «мой господин». В смысле «нет, мой господин», «я сыт, мой господин». Так полагается.

Он не ожидал, что замечание, с его точки зрения вполне невинное, возымеет столь бурный эффект. Человек, до сих пор сидевший неподвижно, безучастный, как живой мертвец, вдруг дернулся будто от удара, подался вперед всем телом, вскинул глаза и заговорил решительно и, пожалуй, слишком выспренно для своего незавидного положения:

– О северянин! Я знаю, что нахожусь всецело в твоей власти. Ты можешь сотворить со мной что твоей душе угодно. Можешь избить меня плетями, лишить пищи и сна, обременить непосильным трудом, убить собственной рукой или заставить умереть от страданий плоти и духа. Но я никогда, никогда, слышишь… – тут голос его некрасиво сорвался, – я даже под страхом смерти не назову своим господином никого, кроме родного моего отца, государственного судии, и его величества императора моей страны, которому присягнул на верность.

– Ну ладно, не называй, если для тебя это так принципиально, – пожал плечами ланцтрегер. Признаться, он был порядком озадачен столь нездоровой реакцией собеседника. – Стоит ли помирать из-за такой малости?

Правду говорил торговец, неудачный ему достался раб. Нервный слишком. И чего ради связался? Только последние деньги зря выкинул…

– Тогда имя свое мне хотя бы скажи наконец! Это твоим жизненным принципам не противоречит?

Ха! Как бы не так!

– Мое имя умерло вместе с моей свободой! – последовал гордый ответ.

– Ну ты и зануда!!! Обалдеть! – присвистнул ланцтрегер едва ли не с восхищением.

Увы, не одна только светлая альва обучала его в детстве манерам. До нее имелся другой наставник, куда более успешный, – младший отцовский оруженосец Бирке. Бедная Айлели приложила немало усилий, чтобы искоренить его науку, но тщетно. В моменты разного рода душевных переживаний оба ее высокородных пасынка начинали вести себя «не лучше обозных маркитантов».

– …И как прикажешь к тебе обращаться?

– Как вам будет угодно! – надменно бросил раб и отвернулся.

Некоторое время в душе Йоргена фон Рауха боролись два противоречивых желания. Просто руки чесались – и это как нельзя лучше соответствовало бы духу и букве трактата «О домоустройстве» – встать и отходить наглого раба сапогом по голове, чтобы знал впредь, как подобает себя вести человеку его положения. И в то же время он был ему если не симпатичен, то по крайней мере интересен, досадно было начинать знакомство с побоев. Хотелось обойтись без них.

Второе желание победило. Оставив мысль о сапоге, Йорген заговорил примиряюще:

– Послушай. Я тебя понимаю: не хочешь позорить имя предков и все такое. Но ведь кроме родового есть у тебя личное имя? Его-то ты можешь назвать? Или предлагаешь кличку тебе дать? Будто ты не человек, а бессловесная скотина?

Так уж повелось, что в доме ландлагенара Рюдигера фон Рауха слуг всегда нанимали и никогда не держали невольников. Поэтому тонкости общения с последними были Йоргену неведомы. Он и не подозревал, что слова его, казалось бы вполне дружелюбные, ударят в самое больное место. Нервы раба, измотанные до предела невзгодами и страданиями, не выдержали. Он уронил голову на колени и разрыдался глухо и страшно.

Это была форменная истерика, не дамская, с визгами, хохотом и всхлипами – мужчины плачут иначе, – но все равно истерика. Йорген знал, как это бывает: видел он и новобранцев на поле боя, и стражей на первом дежурстве, когда лезет ночная нечисть из всех щелей и кажется, нет от нее никакого спасения. А горше всего рыдают, проспавшись, мужики, обманом завербованные из дальних мест, по пьяному делу поставившие роковой крестик в бумагах. Плачет, воет человек, волосы на себе рвет, уже и рад бы остановиться – а не может справиться с собой. Значит, надо такому человеку помочь. И способ есть только один, душевными разговорами тут не обойдешься.

Йорген фон Раух поднялся наконец со своего ложа, подошел к страдальцу и пустил-таки в ход сапог. Прямо по шее, с размаху.

Помогло!

Слезы на глазах раба высохли моментально. Ненависть вспыхнула в них: «Да, я перестал быть человеком, я стал бессловесной скотиной без имени и чести, и будьте прокляты вы все, приложившие руку к этому превращению!»

– Ну что, легче стало? – участливо поинтересовался Йорген. – А хочешь выпить? Смотри, что у меня есть! – Он с головой нырнул под свое ложе, из пыльных глубин извлек запечатанный терракотовый кувшинчик, южным своим видом живо напомнивший рабу его родные края. – Вот! Это тебе не пиво какое-нибудь! Вино настоящее, из силонийских земель! Налью?

Раб молча кивнул. Проклятие так и не сорвалось с его губ. И новый владелец – взъерошенный, с клочьями паутины в волосах – вдруг перестал казаться воплощением всех земных зол. Ненависть ушла – осталась лишь усталость.

– Ну, за знакомство?

Раб согласно кивнул, медленно наполнил рот чудесным вином, терпким и сладостным, как воздух утраченной родины.

Ланцтрегер тоже отхлебнул из своей кружки, глиняной, грубой, для благородного напитка совершенно не подходящей. Проглотил, не поморщившись, но губы облизнул брезгливо, потому что вина на самом деле не любил, просто знал, чем можно соблазнить южанина, сделать ему приятное. Поставил кружку прямо на пол и объявил:

– Меня зовут Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм. Ты уже слышал, наверное… – Задавать вопросы он больше не решался.

– Мое имя Кальпурций Тиилл, – глядя ему в глаза, назвался раб.

Вот так и состоялось это знакомство, об исторической важности которого не догадывалась пока ни одна живая душа…

Хорошо, что он умел владеть собой и скрывать эмоции. Хорошо, что именно в этот момент явился рассыльный с приказом, предписывающим начальникам гарнизонов Ночной и Дневной стражи срочно явиться во дворец. Задержись он на минуту – и упомянутое выше полезное умение могло Йоргену фон Рауху изменить. Не сдержался бы, расхохотался в голос – и вышло бы так неловко!

Очень уж забавным показалось ему имя нового знакомца. Такой представительный парень, с такими горделивыми манерами и трагической судьбой – и вдруг Кальпурций! Глупо звучит, рождает телячьи ассоциации[5]. «О чем только думала его мать, нарекая сына? – такой вопрос задал себе Йорген и сам же на него ответил: – Да уж конечно не о том, что сын ее окажется проданным в рабство на далекий Север! Силонийцы же его имя наверняка считают вполне благозвучным и благородным, за что же упрекать бедную женщину?»

– Я буду звать тебя Тиилл, не возражаешь? – спросил он у раба на прощанье. – Для северного слуха привычнее звучит… Я теперь не вернусь до завтрашнего утра, поесть тебе принесут. Вино, если хочешь, допей… Спать ложись на кровати, чего ей пустой стоять?.. Что еще? Да, вон там, в сундуке, книги, можешь пользоваться. – Соотечественнику он подобного предложения никогда не сделал бы из опасения показаться странным. Но уроженцы просвещенной Силонии – люди иного склада, для них чтение – это привычное удовольствие. – Главное, на виду не оставляй, прочитал – и спрятал. А то еще прослывем с тобой чернокнижниками!.. Ну, до встречи!

И снова Кальпурций остался один. И было это весьма отрадно, потому что давало возможность в тиши и покое обдумать собственное положение, оказавшееся не совсем таким, как представлялось вначале.

Ланцтрегер – так, кажется, звучал его титул? Йорген почему-то обращался с ним не как с рабом (если не считать того удара сапогом по шее, положа руку на сердце вполне заслуженного), а как с желанным гостем. Почему такая любезность? Чего он от него хочет? Эти вопросы не давали Кальпурцию покоя, он отвык ждать от людей добра, во всем подозревал подвох. Долго перебирал в уме варианты, гадал, чем может быть полезен новому хозяину. Возможно, тот, проведав о высоком положении его отца, судии Вертиция Тиилла, решил вернуть ему сына за богатый выкуп? Или вознамерился просто перепродать подороже, предварительно откормив? Или, наслышанный о хитроумии и учености силонийцев, хочет воспользоваться этими его качествами в своих тайных целях?

Промучившись не один час и не найдя ответа, Кальпурций махнул рукой на неблагодарное занятие и решил воспользоваться любезным предложением насчет сундука. Открыл кованую крышку и… надолго забыл обо всем на свете. Целый год не держал он в руках книги – жестокое испытание для того, кто прежде и на день с нею не расставался. И не беда, что скромная библиотека северянина его вкусам не соответствовала, поскольку не содержала ни стихов, ни песен, ни античных трагедий. После годового перерыва он и за «Трактат о гадах простых и колдовских» был благодарен до слез. Пусть непривычная, а все-таки пища для ума… Завалился на господское ложе, погрузился в описания саламандр, жаб и гифт, да так и провел полночи, ничего вокруг себя не замечая. А когда стала догорать последняя из оставленных ему свечей, не заметил, как заснул. И все эти жабы, гифты и прочая дрянь теснились смутными образами в его тревожном сне, томили и огорчали.

Но проспал Кальпурций недолго – вернулся с дежурства Йорген фон Раух, и вид у него был самый плачевный. Место пришлось незамедлительно освобождать.

Словно в отместку за недавнюю передышку в эту ночь твари спуску не давали. Примета такая есть, будто воды они не любят, будто смывает чистая природная вода злое колдовство. Отсюда и обычаи все: новорожденных от дурного глаза кропить, молодоженов из серебряного ведра окатывать, покойников обмывать… Переоценивают, пожалуй, ее чудесные свойства!

Дождь лил как из ведра, и не спасали от его ледяных струй даже хваленые кожаные плащи гамрского пошива – вода просачивалась сквозь швы. Дождь пропитал одежды, сделал их тяжелыми, будто старомодный турнирный доспех, который в наше время годится только для придворных забав. Дождь затек в сапоги и хлюпал в них при каждом шаге. Йоргену казалось, не было бы никакой разницы, заступи они на дежурство совершенно голыми – ни тепла, ни сухости одежда не давала. А еще казалось ему, что если и было раньше у него в крови черное колдовство, от матери-нифлунги унаследованное, то сегодняшний дождь все смыл, сделал его чистым, аки Дева Небесная.

Так шагали они, мокрые, продрогшие и злые, квартал за кварталом, обходя посты. И снова разводящий ворчливо спрашивал своего начальника, какого шута ему под крышей не сидится. И если бы ланцтрегер фон Раух любил красивые слова, он ответил бы: грош цена тому командиру, что отказывается делить с подчиненными все тяготы службы. Недостоин он их преданности и верности. Только тот вправе посылать людей на страдания и смерть, кто сам готов идти с ними плечом к плечу до конца… Но красивых слов Йорген не любил, поэтому отвечал коротко: «Да пошел ты!»

А скоро и вовсе не до разговоров стало – полезли отовсюду целые полчища! И на дождь ночные твари ни малейшего внимания не обращали, будто не с чистых, святых небес вода лилась, а из поганых, гнилых болотищ. Одного гада бьешь – десяток приходит на смену. Какой породы, кто опаснее – разбираться некогда, знай коли, руби да режь.

…Это было нашествие, какого город дотоле не видывал. Весь гарнизон был поднят по тревоге. Не только Ночной – Дневной страже пришлось взяться за оружие в неурочный час (о чем позднее, когда все было кончено, ночные их сослуживцы вспоминали не без ехидства). Простые горожане, способные держать оружие в руках, и те вышли на улицы, чтобы защитить свои семьи. Потому что в дома рвалась голодная нечисть, за добычей вкусной и нежной! Шла волна за волной, будто подгонял ее кто-то злой и могущественный… И ни за что не выстояли бы люди, разделила бы столица участь приграничного Лобурга, за одну ночь до последней живой души выжранного, если бы твари нападали сколь-нибудь организованно, действовали сообща. К счастью, каждая из них была сама по себе, они, как обычно, и друг дружку норовили сцапать, если выпадала такая возможность. Йорген сам видел, как трое вервольфов потрошили шторба, а тот, уже лишившись внутренностей и ног, все старался дотянуться зубами до ближайшей звериной глотки. Напоследок, что ли, хотел хлебнуть, типа сытому помирать веселее? До того гнусная была сцена, что даже злорадства люди не ощутили – одно омерзение.

…А потом случилось то, отчего у чистокровных людей обычно появляется преждевременная седина в волосах.

Отбиваясь от двоих шторбов, Йорген краем глаза заметил, как третий повалил наземь юного, неопытного Вольфи и уже оскалил пасть над его беззащитным горлом. Йорген подскочил, развернувшись в прыжке, одним ударом снес вражью голову, и она скатилась, подпрыгивая, в сточную канаву, прямо в пасть какой-то везучей гифте. Вольфи был спасен, и еще один шторб убит тем же безотказным приемом. Но последний, прежде чем быть заколотым в сердце, успел сделать свое черное дело. Едва расправившись со вторым противником, Йорген вдруг ощутил резкую боль. Это оставшаяся в живых тварь исхитрилась впиться ему в предплечье.

Он отскочил мгновенно, руку отдернул и шторба тут же прикончил, так что настоящего укуса не получилось. Но от самого локтя до запястья пролегла глубокая кровавая борозда, оставленная длинным, острым, как кинжал, верхним клыком.

А из переулка уже лезла другая нечисть, и некогда было врачевать раны. Да и какой смысл, если от вампирского укуса противоядие не придумано, и пострадавшему остаются только два утешения: надежда да молитва, если он, на свое счастье, верует в Небесных Дев. К слову, ланцтрегер фон Раух если и не отказывался верить в их существование категорически, то к числу сомневающихся принадлежал однозначно. И чем больше видел крови на земле, тем больше сомневался.

Уже под утро, когда одни твари попрятались, другие передохли, оттесненные от своих убежищ и застигнутые врасплох рассветом, старший разводящий Кнут спросил своего командира, с которым брел, перешагивая через трупы, в сторону казармы:

– Эй, а что это ты зеленый такой? Уж не ранен ли?

Отвечать Йоргену не хотелось. Совсем. Потому что знал, как воспримет эту новость старый боевой товарищ. Но и молчать нельзя, рано или поздно все равно придется сказать.

– Нет, – сказал он мрачно. – Хуже.

– То есть?!! – Обветренное до кирпичного цвета лицо разводящего вдруг стало белым. Он, конечно, знал ответ, но боялся поверить. – Что значит «хуже»?!!

Йорген усмехнулся:

– Укусили меня! Вот! – Он продемонстрировал руку.

– Вервольф? – жалобно, моляще вопросил Кнут. От укуса вервольфа иногда помогала повязка, смоченная отваром омелы и волчьего лыка, вовремя наложенная на рану.

– Шторб! – разочаровал его Йорген.

На разводящего страшно было смотреть.

Ланцтрегеру фон Рауху едва минуло семнадцать, когда пал в бою богентрегер Гаген фон Лакс, прежний начальник столичного гарнизона, и его величество ничего лучше не придумал, как поставить на его место «этого сопливого мальчишку с нечеловеческой мордой» – так, не страшась закона, поначалу именовал своего нового командира старший разводящий Кнут. Да, он ему однажды в запале прямо в глаза так и сказал, и не один на один – при всем строе: «Ты, сопливый мальчишка с нечеловеческой мордой, какое право имеешь мне, бывалому солдату, указывать, как караулы расставлять? Тебя еще мамаша понести не успела, а я их уже расставлял!» Все решили – тут и конец пришел Картену Кнуту. В лучшем случае будет бит за дерзость и разжалован, в худшем – может и на плаху пойти.

Но, к всеобщему удивлению, новый начальник не стал обижаться ни на «сопливого», ни на «морду», просто обругал разводящего в ответ «старым ослом, привыкшим воевать, как при короле Густаве учили». Упрек, конечно, был незаслуженным. Во времена Густава, прадеда нынешнего Видара, не только сам Кнут – отец его на свет еще не народился, это любой деревенский дурак должен понимать, не то что отпрыск благородного происхождения! Именно это он и собирался сказать юному ланцтрегеру, но, к своему счастью, не успел. Видно, ослабло действие той органической жидкости, что иногда ударяет людям в голову и делает поведение их, скажем так, неблагоразумным. Разводящий промолчал, юный фон Раух счел инцидент исчерпанным и больше о нем не вспоминал никогда. Но разводящий Кнут – не забыл. Потому что именно в тот день, успокоившись и осознав, какую беду мог на себя навлечь, полюбил нового начальника как родного сына. И потом, в бою уже, тот много раз доказывал, что любви этой достоин как никто другой… Вот почему в голове Картена Кнута вертелась теперь одна лишь отчаянная мысль: «Не уберег!!!» Он знал, каково это – терять сыновей.

– Да ладно тебе! Может, обойдется еще! – тормошил старого друга Йорген. – Смотри, укус неполноценный, слюны почти не попало. И я человек только наполовину, вдруг на нифлунгов вампирский яд не действует?.. Ну что ты меня прежде времени хоронишь? Давай заката дождемся!

Но Кнут был безутешен. От мысли, что ему – а кому же еще? – придется час за часом сидеть и наблюдать, не превращается ли его командир в ночную тварь, и, если чуда не произойдет и превращение состоится, собственноручно убить его ударом осины в сердце, – буквально ноги подкашивались! Не сможет он этого вынести! Легче самому умереть!

– Ну не сможешь, давай брата моего позовем. Пусть он по-родственному… – Так часто бывает, что младшие братья к старшим непреднамеренно жестоки.

Дитмар фон Раух… Он часто забегал в казарму к младшему брату – галантный, ироничный кавалер с прекрасными манерами, всегда роскошно одет, всегда свеж, приветлив и любезен… Кому-то он мог показаться обычным придворным повесой, легкомысленным и пустым… Но Йорген не раз рассказывал о том, как они воевали вместе у границ, когда из-за Феннийских гор наступала Тьма… Они были почти дети тогда… Да и сейчас они еще совсем мальчики, оба… Не надо Дитмару такое переживать… Пусть узнает потом, когда все будет кончено…

– Нет уж, лучше я сам… – хрипло выдавил из себя разводящий.

– Слушай! – вдруг радостно хлопнул себя по лбу Йорген. – Забыли мы с тобой! У меня же раб есть! Случись плохое – он меня с большим удовольствием зарежет! Заколет в смысле! Не зря же я на него последние деньги потратил! Хоть напоследок пригодится!

Глава 5,

в которой Йорген и Кальпурций переживают один из худших дней в своей жизни, но в итоге принимают решение исторической значимости

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

А. С. Пушкин

Как ни странно, необходимость утешать старого друга пошла Йоргену на пользу – не успевал думать о собственных горестях.

В казарме стало хуже. Он сколько угодно мог изображать на людях лихого вояку, которому и смерть нипочем, но самого-то себя не обманешь. Страшно было Йоргену, ох как страшно! А хуже всего, что мучиться ожиданием предстояло не час и не два – весь день до заката. Выть волком хотелось, да так сильно, что, укуси его не шторб, а вервольф, непременно вообразил бы, что превращение уже началось.

Немного отвлекли обычные утренние хлопоты: развод, построение, подсчет потерь… Да, потери были как в войну: двадцать человек за ночь убитых, тридцать раненых и покусанных. Не одному Йоргену предстояло «весело» провести этот денек! Как всегда, не обошлось без неурядиц. Состоящую при лазарете кобылу Элоизу, которую предполагалось запрячь в повозку и отрядить с похоронной командой за трупами, еще не вывезенными с улиц, свел под шумок гарнизонный интендант, услал в приписное село за турнепсом. Более подходящего времени не нашел, паразит! Пришлось приспосабливать к делу какого-то горожанина с телегой, его, бедного, откуда-то за шкирку приволок разводящий Кнут.

Потом выяснилось, что в лазарете не хватает мест для раненых, а укушенных и вовсе некуда девать. По правилам, их полагается содержать отдельно, но в каморке для заразных всего три койки.

– Как – три койки?! – вышел из себя Йорген, дотоле особого внимания на лазарет не обращавший. – Почему такое безобразие?!

– Да вроде обходились всегда, ваша милость, не требовалось больше, – забормотал лекарь испуганно.

Страх его был вполне оправдан. Чтобы не обременять себя лишней работой, он каждый год сокращал по две-три коечки «за ненадобностью»…

– Не требовалось?! А если моровое поветрие?! Чума, тьфу-тьфу, чтоб не накаркать?! Тогда что?

Лекарь в ответ что-то долго, испуганно и бессвязно бормотал, общий же смысл его оправданий сводился к тому, что «тогда уж нам все одно помирать, в лазарете ли или просто в казарме – без разницы…».

Кончилось тем, что для раненых приволокли соломенные матрасы из спален, укушенных заперли в карцере с двумя бочонками крепкого пива, запасом свежих осиновых кольев и велели друг за другом приглядывать. В какой-то момент у Йоргена мелькнула мысль, что по-хорошему ему следовало бы составить им компанию, но он быстро поладил с собственной совестью, сказав себе, что вовсе не претендует считаться самым лучшим командиром на свете, это было бы слишком самонадеянно и нескромно с его стороны.

Большинство гвардейцев стоически приняли свою судьбу, без ропота спустились в карцер, кое-кто даже пытался шутить. Только одного пострадавшего пришлось волочь силой, он упирался и орал.

– Что за безобразие тут происходит?! – прикрикнул на парня Йорген, когда того тащили мимо.

Но покусанного это не остановило, он уже вконец ошалел от отчаяния и страха.

– А-а! – взвыл несчастный, забился, повис на руках у сопровождающих. – Что происходит?! Укусили меня, вот что! У-ку-си-и-ли-и!!! – Во взгляде его было столько ненависти, будто не ночная тварь к нему зуб приложила, а ланцтрегер Йорген фон Раух лично. – Не хочу помирать! Не на-а-адо!

Йорген вдруг понял, что очень устал. Приказал спокойно, почти равнодушно:

– Прекрати истерику, солдат. Имей достоинство!

– Достоинство?! – Парень почти визжал, захлебываясь яростью. – Тебе хорошо говорить о достоинстве, благородный господин! – Это прозвучало как грязное ругательство. – Тебя небось не кусали!

Йорген закатал распоротый рукав. Сунул ему под нос все еще обильно сочащуюся кровью рану.

– Вот, смотри. Кусали меня, видишь? Шторб, прямо клыком. Вечером вместе на тот свет отправимся. Легче тебе от этого?

Должно быть, парню и впрямь стало легче – перестал вырываться, позволил себя запереть. «Интересно почему? – вяло подумал Йорген. – Веселее ему, что ли, в благородной компании помирать?» Именно в этот момент совесть его и заговорила, но усталость взяла верх, и он пошел в свою комнату.

Ложе, на которое он мечтал, по своему обыкновению, завалиться с разгону, оказалось занятым. На нем в обнимку с «Трактатом о гадах» спал Кальпурций Тиилл. Да так сладко – жаль было будить. Приятно видеть, что хоть кому-то на этом свете пока хорошо. Стараясь не шуметь, Йорген стянул мокрый плащ, повесил на высокую спинку стула… и понял, что зря старался. Отяжелевшее от впитанной воды одеяние перевесило, стул опрокинулся и загрохотал. Раб вскочил как ужаленный, машинально прижав фолиант к груди.

– Не бойся, это я, – сказал ему Йорген. И добавил странно: – Пока еще я. Пока еще не бойся.

– В смысле? – Кальпурций моргал и тряс головой спросонья, он ничего не понимал. – Почему – пока?

– Потому что неизвестно, что будет к вечеру. Шторб меня укусил. Упырь по-вашему… Или не по-вашему? Короче, сам понимаешь… – Йорген был очень доволен, как ловко ему удалось начать этот неприятный разговор. Вроде бы и не страшно ему, и сочувствия не ищет, так просто, к слову пришлось.

– Как?! – в ужасе выдохнул раб.

– Ну как шторбы кусают? – пожал плечами фон Раух. – Зубом. Вот! – Он вновь продемонстрировал порез.

К этому моменту Кальпурций проморгался наконец, сфокусировал осоловелый со сна взгляд… и ничего хорошего не увидел.

Вид вошедшего был ужасен. Мокрый насквозь, всклокоченный, с ног до головы заляпанный бурой кровью, алой кровью и рыжей грязью, бледный как покойник. Стоял и пошатывался, придерживаясь рукой за угол стола…

– Девы Небесные!!! Что случилось?! Ты как с войны!

– А ты разве не слышал, что ночью на улице творилось? Мы уж боялись, не удержим столицу… Нет, правда не слышал?!

– Читал я, – с раскаянием молвил Кальпурций. – И спал потом… Так, а что это мы болтаем?! – Он окончательно пришел в себя. Потянул Йоргена за здоровую руку к постели. – Иди сюда. Ляг! На тебе лица нет… Нет, погоди! Всю эту грязь снимай! Вот так!

Йорген позволил себе помочь. Оставшись без куртки и штанов, с наслаждением растянулся на ложе.

– Белье у тебя тоже мокрое насквозь! – сурово заметил раб.

– Да шут с ним. На теле высохнет, – потеребив зачем-то кружевной манжет рубашки, отмахнулся ланцтрегер, ему больше не хотелось шевелиться. Зевнул и добавил печально: – Скоро это вообще будет неважно… Между прочим, я на тебя рассчитываю.

– Это в каком смысле?! – насторожился Кальпурций, что-то в тоне хозяина ему не понравилось, показалось зловещим.

– Ну… Тебе ведь доводилось убивать шторбов? Знаешь, как это делается? Берешь кол…

– Допустим! – страшным голосом перебил Кальпурций, которому, по правде говоря, иметь дело с шторбами прежде не доводилось, слуги для этого были, да и не водилась в благословенной Силонии подобная мерзость. Но теоретически он, конечно, знал. – При чем тут я?

– При том. Я буду спать, а ты будешь следить. Если увидишь, что я начал оборачиваться шторбом, – возьмешь вот этот кол и поскорее меня проткнешь, – медленно, с расстановкой, как глуповатому, втолковывал Йорген рабу. – Главное, не тяни, у меня реакция быстрая… Ну что ты на меня смотришь, как солдат на вошь? Боишься, что ли? Не бойся. Я смирный.

– Я!.. Нет… – Кальпурций захлебнулся возмущением. – Так, значит, ты меня ДЛЯ ЭТОГО КУПИЛ?!!

– Не говори глупостей, – возразил ланцтрегер ворчливо, ему уже отчаянно хотелось спать, даже страх из души куда-то весь подевался от усталости. – Когда я тебя покупал, понятия не имел, что меня укусят… Я вообще не знаю, зачем тебя купил. Наверное… – Он снова зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью, как подобает благородному человеку. – Наверное, это было счастливое наитие!

– Не хочу показаться невежливым, – холодно изрек раб, – но боюсь, у нас с тобой очень разные представления о счастье. Надеюсь, это тебя не очень задевает?

– Ах, – печально молвил в ответ ланцтрегер фон Раух, – разве может подобная малость задеть того, кто уже одной ногой в могиле? Хотя о чем это я? И честной могилы мне не положено, скинут мое несчастное тело в очистительный костер…

На самом деле Йоргену было глубоко безразлично, костер, могила ли его ждет. Просто он знал, как можно разжалобить человека, чтобы тот перестал упрямиться.

Он не просчитался, выбрал верную тактику. Опыт, приобретенный за годы общения со старшим братом, оказался полезным и в отношении раба. Кальпурцию стал стыдно и горько до слез. «Как смеешь ты, презренный, – воззвал он мысленно к самому себе, – платить черной неблагодарностью человеку, принесшему тебе столько добра? Он избавил тебя от побоев, взял в свой дом, позволил вкусить досыта пищи телесной и в духовной не отказал, обращался не как с ничтожным рабом, но как с равным… А когда с ним случилась беда, ты, вместо того чтобы поддержать и утешить, ведешь пустые споры и отказываешь в последней услуге! Стыдись, о Кальпурций, сын почтенного судии Вертиция! Ты недостоин носить гордое имя Тиилла!»

Да, именно так он себе и сказал, и ничего в этом удивительного нет. Уроженцы просвещенной Силонии привыкли изъясняться весьма высокопарно, особенно в монологах, обращенных к собственному «эго». Хорошо еще, что практика общения с диковатыми северянами научила их облекать высокие мысли в более простые и доступные неискушенному восприятию формы.

– Спи и ни о чем не волнуйся, – сказал он Йоргену. – Я исполню, что должно.

– Я буду сердечно благодарен тебе за содеянное, – в тон ему, но с едва уловимой иронией ответил ланцтрегер фон Раух.

– Может, за лекарем послать? – предложил Кальпурций уже менее патетично.

– Не стоит пока, – поморщился ланцтрегер. – Уж если до ночи ничего не изменится – тогда пошлем.

Он очень надеялся проспать до самого заката. В казарме предупредил, чтобы ни под каким предлогом не будили, пусть хоть земля треснет, огонь сойдет с небес или молодой король Видар соизволит лично явиться к нему в гости. Караул у двери выставил. Маршировку отменил, чтобы не топали сапогами под окнами. Да и то сказать – какая маршировка? Отдохнуть надо людям после побоища. Что их следующей ночью ждет – одним Девам Небесным ведомо. Выстоят ли, случись повторение нынешнего нашествия? Ой вряд ли…

С этой невеселой мыслью Йорген заснул, и спалось ему на удивление хорошо, без снов и тревог, видно, усталый разум хотел отдыха. Но проснулся по давней привычке к первому построению. Как назло!

И потянулись томительные часы ожидания. Говорить не хотелось, друг на друга смотреть не хотелось. Уселись за книги по разным углам – не отвлекали книги. Йорген то и дело трогал языком зубы, проверял, не вырастают ли в клыки, и никак не мог определиться в своих ощущениях. Ловил на себе косые взгляды Кальпурция – было неуютно. В душе нарастал страх. Мучительно хотелось выйти, занять себя каким-нибудь делом, чтобы отвлечься. Но разве это порядок, если шторб станет разгуливать по казарме? Приходилось терпеть.

Но часа через три такой пытки нервы сдали окончательно.

– Не могу больше! Тиилл, скажи караульному за дверью, пусть принесет сонного зелья из лазарета!.. Эй-эй! Ты спиной-то ко мне не поворачивайся, от греха!

– У тебя уже душевная болезнь развилась, не иначе! – рассердился Кальпурций. – Не превращаешься ты еще! Никаких признаков нет! Сказал тоже – «спиной не поворачивайся»!

Он долго еще ворчал и бранился, потому что и у него нервы были на пределе. И ему-то спать было никак нельзя…

В общем, для каждого из них этот день был одним из худших в жизни. Но и этому дню пришел конец. Отгорел мутный закат. Наступила тьма. Йорген спал дурным отравленным сном, потому что лекарь не поскупился на зелье для дорогого господина начальника, щедрой рукой плеснул. Ночь напролет Кальпурций продолжал вглядываться в бледное лицо спящего, не зная уже, чего бояться: как бы не обратился или как бы не помер. Ни того, ни другого не произошло. Ланцтрегер Йорген фон Раух остался… нет, не человеком, конечно. Скажем так: остался тем, кем изначально был.

Повезло и ему, и двадцати трем его товарищам по несчастью. Всего семь тел, пробитых осиновыми кольями, вынесли на рассвете из карцера и сожгли на заднем дворе. К слову, того нервного парня, что накануне устроил истерику, среди них не оказалось. И Йорген испытал большое душевное облегчение, узнав об этом. Он так уверенно сулил ему совместное путешествие на тот свет – было бы неловко бросить его одного на этом пути…

А утром на казарму налетела буря. Она явилась в лице разъяренного лагенара Дитмара. «Кто ему только доложил?» – гадал потом Йорген. Он так и не узнал никогда, что это Картен Кнут опростоволосился. Услышав от караульного добрую весть, разводящий ошалел от радости и испытал острую потребность осчастливить ближнего. Кого? Ну конечно, любящего брата! Одного лишь он не учел в пылу эмоций: того, что Дитмар фон Раух ни малейшего представления не имел о несчастии, приключившемся с Йоргеном!

И представьте себе состояние лагенара Нидерталя, когда рано поутру в дверях его спальни объявился сияющий рассыльный из казарм и без всякой преамбулы проорал с порога:

– Радуйтесь, радуйтесь, ваша светлость! Опасность миновала! Его милость господин ланцтрегер Йорген фон Раух, хвала Девам Небесным, не обратился в шторба!!!

«А с какой это стати его милость господин ланцтрегер Йорген фон Раух должен был обратиться в шторба?!» – встал законный вопрос. На беду, рассыльный оказался удивительно осведомлен. Наскоро одевшись и не позавтракав, лагенар устремился на расправу.

– Что это такое?! – орал он на всю казарму, внушая гвардейцам уважение мощью своих голосовых связок (куда было младшему фон Рауху до старшего!). – Почему я все всегда узнаю последним?! Почему любому рассыльному в этом городе известно, что ланцтрегер фон Раух едва не помер, – а родному брату неизвестно?! Так трудно было за мной послать еще вчера?!

– Мы думали, тебе неприятно будет на это смотреть, – лениво потягиваясь, промурлыкал Йорген: вопли брата его совершенно не впечатляли, он с детства привык. – О тебе же заботились!

– Заботились они! Скажите, сестры милосердия какие! А если бы ты, не допустите Девы Небесные, и вправду помер?! Что бы я отцу сказал, ты не подумал, а? Что развлекался при дворе на пиру, жрал мясо и пил вино в тот момент, когда его средний сын оборачивался вампиром и от Тьмы его душу спасали чужие люди?! Да?! Думаешь, он смог бы меня простить?!

Йорген поморщился. На самом деле он был абсолютно убежден: если бы события действительно приняли печальный оборот, уж кто-кто, а отец это как-нибудь пережил бы. Но говорить об этом вслух он не стал, чтобы лишний раз не огорчать Дитмара.

А тот тем временем напустился на притихшего Кальпурция:

– А ты куда смотрел? Раб, называется! Ну ладно он, – Дитмар пренебрежительно кивнул на брата, – нелепое создание, безобразный плод напрасной связи, ничего не соображает по ущербной природе своей! Но ты-то! Ведь просвещенный человек, книжки читаешь!!! Мог бы догадаться…

У Кальпурция упало сердце. Не потому конечно же, что его так огорчил несправедливый упрек. Нет, другое его взволновало. Он был абсолютно убежден: после тех страшных слов, что Дитмар только что наговорил Йоргену, разрыв между братьями неизбежен. И это еще в лучшем случае! Зачастую подобные оскорбления смываются лишь кровью!

К его удивлению, Йорген фон Раух вовсе не казался уязвленным. Заговорил вполне миролюбиво:

– Нет, я не пойму, а на Кальпурция бедного ты за что набросился? Это я ему не велел никого звать, с меня и спрашивай. Да, был неправ, да, в другой раз…

– Погоди! – вдруг перебил его старший брат с озадаченным видом. – На кого я набросился?

– На Кальпурция Тиилла. Раба моего.

– Это что… это его так прямо и зовут – Кальпурций?

– Угу. Это красивое и благородное силонийское имя.

– Короче, вы друг друга стоите! – пришел к неожиданному выводу старший фон Раух. – Два сапога пара, будто нарочно подбирали! Пошел я от вас! – и пригрозил уже с порога: – В другой раз убью обоих, так и знайте!

Гул удаляющихся шагов разнесся по коридорам казармы.

– Не обращай внимания, – посоветовал Йорген Кальпурцию. – Это он любя.

– Знаешь, что я тебе скажу?! – неожиданно изрек Йорген примерно полчаса спустя. Все это время они оба дремали, один на своем ложе с балдахином, другой – на соломенном матрасе в углу. Но барабанный бой за окном заставил их проснуться. – Так дольше продолжаться не может!

– Да ладно, пусть барабанят, красиво получается! – возразил Тиилл, он ценил строевое искусство.

– Я не про то! – фыркнул ланцтрегер досадливо. – Я про темных тварей! Лопнуло мое терпение! Эта война бесконечна, нам никогда в ней не победить! Мы убиваем ночную мерзость десятками, но она возрождается сотнями! Рубим – а они множатся, как головы у гидры! Мы боремся с ростками и побегами, вместо того чтобы найти и выполоть корень зла! – Тут он невпопад хихикнул, его развеселили собственные «огородные» сравнения. Ведь ни малейшего отношения к земледелию не имел – отчего вдруг пришло в голову?

– Не понимаю, – продолжал он, – куда смотрят короли, мудрецы, колдуны и прочие наделенные могуществом персоны? Почему до сих пор никто не озаботился положить конец нашествию Тьмы?!

Йорген не ждал ответа на свою гневную, чисто риторический характер носившую речь.

Но тут Кальпурций Тиилл неожиданно откликнулся со злой усмешкой:

– Ну почему «никто»? – В голосе его звучала горечь. – К примеру, я сам озаботился однажды. И вот вам результат! – Он широко развел руками. – Сижу в ошейнике, как цепной пес…

– Да уж снял бы его давно! – возмущенно перебил Йорген. От колодок он свое приобретение избавил сразу же, а про ошейник, скрытый воротом рубахи, как-то не подумал. – Не можешь расстегнуть, что ли? Давай я тебе… Погоди! – До него наконец дошел смысл услышанного. – То есть ты хочешь сказать… ЧТО ЗНАЕШЬ, КАК ИСКОРЕНИТЬ ТЬМУ?!!

– У меня есть одна теория на этот счет, – с напускной скромностью подтвердил Кальпурций.

– Так что же мы тут сидим?!

– А куда нам деваться? – резонно осведомился раб.

– Идти Тьму искоренять! Думаешь, за тебя это кто-нибудь сделает? Не надейся! Вот прямо сейчас и отправимся… Нет, сейчас не могу. Командование надо сдать, на это время уйдет… Послезавтра на рассвете! В крайнем случае через два дня!

На том и порешили.

Глава 6,

о сути явления повествующая

Там могилу прохожего разрыли,

Видят, – труп румяный и свежий…

А. С. Пушкин

Еще живы были в памяти старшего поколения те блаженные времена, когда жизнь на обширном пространстве суши, именуемом силонийскими мудрецами Континентом[6], была совсем иной. Нет, счастливой ее никто не считал. Множество бед и тогда было знакомо людям: войны, бури, моровые поветрия, неурожаи и налоги – обычный набор, без которого век человеческий редко обходится.

Озоровали порой и темные твари, губили чужие души. В горах и тогда водились тролли-людоеды. Случалось, из дальних восточных земель прилетал дракон, выжигал города и селения огненным своим дыханием. Голодные вервольфы рыскали по лесам, выли на луну. Мертвецы вставали из могил: на обычных сельских кладбищах плодилась черная кость – шторбы, в богатых фамильных склепах таились от солнца благородные носфераты с красивыми бледными лицами и зачаровывающим взором бездонных глаз. На них при короле Густаве возникла своеобразная мода. Образ романтического ночного охотника сделался центральным в искусстве фавонийского севера. Ему были посвящены лучшие из современных трагедий и поэм. Молодежь одевалась в черное, прятала лица под густым слоем белил и любила печальные разговоры о тленности бытия. Чуть ли не дурным тоном считалось, если в знатном роду не было своего вампира. Некоторые нарочно таковым обзаводились, жертвуя на это дело младших сыновей. Спасибо Хагену III, он положил конец этой порочной практике, методом ненасильственным, но весьма действенным. Король придумал обложить обитаемые склепы налогом, да таким, что господа от старых-то носфератов поспешили избавиться, куда там новых заводить! Другие фавонийские монархи последовали его примеру. Множество благородных кровососов было истреблено, но многим удалось избежать расправы, затаившись до «лучших времен», которые для них весьма скоро настали вновь.

…Это началось давно, в те годы, когда Йорген еще пользовался детским мечом, Кальпурций приступил к изучению философии, а Дитмар стал поглядывать на девушек с интересом.

Тьма шла с востока, из-за Сенесских гор, на северном наречии чаще именуемых хребтом Альтгренц. Торговцы, заезжавшие с той стороны, несли странные и тревожные вести. Будто бы небо в тех краях затянула черная пелена туч и дня больше нет. Только сумрак и ночь сменяют друг друга. Ученые восточные мудрецы, ведающие природу сущего, твердили в один голос: не влагой небесной те тучи порождены, не пеплом огненных гор, не дымом дальних пожарищ. Злое колдовство создало их и наделило странными свойствами. Якобы солнце годами не показывалось на небе в тех злополучных землях, однако леса и луга продолжали зеленеть и поля родили хлеб не лучше, но и ненамного хуже обычного. Растения не замечали Тьмы – она пришла не для них. Дикий зверь и всякая домашняя скотина плодились, как и прежде, им тоже не вредила Тьма.

Но под покровом ее очень удобно стало плодиться и множиться тем, для кого губителен солнечный свет, кому прежде принадлежала лишь ночь. Теперь они отняли у людей день.

С каждым годом все меньше вестей приходило из-за хребта. Торговцы оттуда больше не наезжали, в Фавонии вздорожали шелк, фарфор, драконья кость и корица. Что сталось с восточными народами, должно быть, сами Девы Небесные не ведали. Другим богам молятся жители Вольтурнеи – какой интерес Девам на них смотреть? А если бы и захотели они с прекрасных заоблачных высей своих узреть, что за безобразие творится внизу, помешала бы черная завеса колдовства.

Наступление Тьмы на Фавонию сдерживали Сенессы. Почему-то зло не могло их преодолеть. Священники в храмах видели в том промысел Дев. Ученые мужи делали свои расчеты. Горы Альтгренц столь высоки, говорили они, что цепляют своими шпилями белые облака. Но облаков в землях Востока никто не видел уже много лет, значит, Тьма повисла ниже тех горизонтов, где они водятся. Тьма уперлась в горную толщу и дальше на север продвинуться не способна. Отныне мировой диск стал поделенным на две части – блаженный светлый Запад и объятый мраком грешный Восток. И горе людям Востока, зато уроженцам Запада опасаться нечего, они надежно охранены от бед. Так рассудили мудрецы, и священики в храмах их теорию признали разумной, постулатам веры отнюдь не противоречащей.

Но нашлись среди ученых безумцы, утверждавшие, будто не форму диска, поделенного горным хребтом на две равные части, Земля имеет, а кругла как шар! Можете себе представить подобную нелепицу?!

На самом деле эта теория была не так уж нова. Впервые чуть не за два века до описываемых событий ее изложил некий Тойдорус по прозвищу Странник в своем курьезном труде «О природе небесных светил». Ученый мир тогда лишь посмеялся над фантазером, однако с течением лет у идеи появились сторонники. Было их немного, и внимания на них никто не обращал: всяк сходит с ума по-своему. Какой вред может принести людям забавная сказка?

Оказалось, может. Если Земля – это шар, то встает такой вопрос: опоясывают его Сенессы кольцом или только полукругом? Не случится ли так, что Тьма, не имея возможности распространиться через хребет, поползет в противоположном направлении, обогнет мир целиком и накроет Континент со стороны заката?.. Короче, ученых тех пожгли на кострах, дабы не смущали народ и не сеяли панику.

Но время очень скоро показало, что опасения их были в некотором роде небеспочвенны. Нет, Тьма не обогнула шар мироздания. Она обогнула хребет Альтгренц! Оказалось, что северным своим окончанием он до края диска недотягивает! Свободно преодолев невысокие лесистые Фенны, длинный язык Тьмы вторгся в пределы Эренмаркского королевства. А с ним какой только дряни не полезло!

Так началась эта бесконечная война. И приграничный ланцтрег Эрцхольм принадлежал к числу земель, что приняли на себя самый первый ее удар. Люди и светлые альвы Норвальда, Гаара, Вальдбунда и Фельзендала сражались с полчищами неведомых, безобразных тварей, прорвавшихся из-за хребта. Их совместных сил хватало лишь на то, чтобы держать оборону. Только когда к объединенному войску, вопреки мрачным ожиданиям, присоединились нифлунги, которые по природе своей принадлежали скорее Тьме, нежели Свету, в положении на фронтах произошел перелом. Орды ночных тварей отхлынули от границ, рассеялись где-то в северных пустошах, а с ними уползла и сама Тьма. Так был отвоеван день.

Но на смену дню всегда приходит ночь.

Должно быть, темные твари – не пришлые из восточных земель, а свои, доморощенные – чуяли, что на земле творится зло. Чуяли и процветали. Вся ночь принадлежала им, и война продолжалась на улицах городов и сел.

Когда ланцтрегер фон Раух впервые услышал, что прежде, до нашествия, ночными сторожами в городах ставили самых никудышных солдат, отслуживших свой срок стариков-ветеранов, а то и вовсе инвалидов с колотушками, он сначала не поверил, потом долго веселился. Выросший на войне, Йорген, как и большинство его сверстников, не признавал порядков мирного бытия, считал их смешными и странными до глупости. Не только нечисть изменилась под влиянием неведомого зла, сделавшись особенно злобной, голодной и наглой. Дурные времена наложили свой отпечаток и на людей.

Однако детство Кальпурция Тиилла было совсем другим. Он рос вдали от войны, не ведая боли, страданий и лишений. Его родную Аквинару, как и другие города Силонии, надежно охраняла магия солнечных кристаллов. И ночных тварей он мог видеть лишь на страницах бестиариев либо в кунсткамере, в спирту.

Чем дальше к югу, тем слабее сказывалось влияние Тьмы, тем дольше не давало о себе знать. И если жизнь обитателей северных королевств превратилась в бесконечное сражение с силами мрака, то у просвещенных силонийцев еще оставалось время на размышления о сути происходящего в мире.

Размышлял и юный Кальпурций, старший сын важного силонийского сановника, государственного судии Вертиция Тиилла. Но не то чтобы слишком усердно. Был он человеком юным, в силу возраста беспечным, любил удовольствия телесные и духовные и класть жизнь на алтарь борьбы с далеким злом намерений не имел. Все изменил случай.

Он, случай этот, свалился как снег на голову и чуть не убил. Очень уж оказался тяжел.

Дом судии Вертиция слыл одним из самых просвещенных во всей Силонии, а все благодаря чудесной библиотеке. Ее любовно собирало и преумножало не одно поколение Тииллов, не жалея на то средств даже в самые трудные военные годы. Лучшего собрания ветхих от древности свитков, современных печатных фолиантов и старинных манускриптов вы не нашли бы и в императорском дворце!

Вот один из них, здоровенный рукописный том в кожаном переплете, и упал с верхней полки прямо на голову Кальпурция, когда тот тянулся совсем за другой книгой (от удара даже позабыл, какой именно). От боли и досады слезы навернулись на глаза, хотел ногой пнуть книгу – воспитание не позволило. Поднял бережно, от пыли отряхнул, осмотрел переплет – не повредился ли от удара. Случайно раскрыл – и странный рисунок увидел на развороте!

Пожалуй, это была карта. Не такая, как принято рисовать теперь – без розы ветров, грифонов и прочих подобающих украшений, без специальных символов, подписей и условных линий. Больше всего она напоминала панорамную картину, изображающую весь Континент от диких скал на западе до неизведанных земель на востоке. Но, несмотря на свою архаичность, изображение было достаточно точным, это весьма сведущий в науке землеописания Кальпурций отметил сразу. Горы вставали там, где было положено богами-создателями, реки текли в своих руслах, леса и степи простирались в соответствии с действительностью. Границы королевств и свободных земель обозначены не были, но несколько старинных городов художник запечатлел будто с высоты птичьего полета. Изображения не вписывались в общий размер рисунка, выглядели непропорционально большими, но занимали верные места.

Особо обращало на себя внимание одно место на карте. Там, на южном окончании полуострова Аппро, был нарисован большой город с дворцами и храмовыми колоннадами. Кальпурций и название его знал – Меронара. Но вот какая особенность! Случись путнику оказаться в тех дальних краях в наши дни – не нашел бы он города, ни храмов, ни дворцов не увидел, одни лишь песчаные дюны, перевеиваемые солеными ветрами. Девятьсот с лишним лет минуло с тех пор, как страшное землетрясение обратило великую и прекрасную Меронару в груду битого мертвого мрамора. Но на рисунке вставала она как живая… Значит, возраст самой книги не меньше тысячелетия?! У Кальпурция дух перехватило от такой древности!

Это потому что он не сразу осознал главное, сообразил, почему правая половина карты затонирована раза в два интенсивнее левой. А когда дошло – забыл и про древность, и про прекрасную Меронару, и про все на свете.

На картине была нарисована Тьма!

Месяц, целый месяц потратил он на изучение фолианта! Не узнал ни-че-го!

Величайшие знатоки чужих наречий не могли ответить ему, на каком языке написана книга. Значение странных букв, похожих на отпечатки птичьих лап, разгадать не удалось. Как, откуда попал манускрипт в фамильное собрание, тоже осталось неизвестным, не нашел ни в одном из инвентарных списков. И даже верный хранитель Тавит, служивший в их доме столько лет, сколько люди вообще не живут, и гордившийся, что помнит историю каждой вещи, ничего о ней не знал. (Расстроился бедный старик чуть не до слез: память изменять начала! Стал проситься на покой, еле отговорили.)

Вопросы роились в голове молодого Тиилла, тревожили душу, не давая спать по ночам.

Если тысячу лет назад землю уже посещала Тьма, почему ни в одной летописи Востока, ни в одной исторической хронике Запада об этом не упомянуто, даже устных преданий в народе не осталось? Ведь он, народ, не забывает такие вещи… Кто и когда наслал это бедствие, долго ли длилось оно, а главное, кому и как удалось Тьму победить? Или не надо ее побеждать, а надо пережидать? Может, природой, богами ли так заведено, что черные времена сменяют светлые, как ночь сменяет день? Что пришло само, само и уйдет?

Или иначе все было, вовсе не наступала Тьма тысячу лет назад, и не свершившееся событие запечатлено на картине, но пророчество о нем?! Но почему тогда древний провидец, узрев приход Тьмы, не смог предсказать крах Меронары?

Никто не мог подсказать Кальпурцию ответ. Лучшие умы Аквинары оказались бессильны пред этой задачей…

Но однажды…

Может, в сотый, может, в двухсотый раз перелистывал он книгу. Уже чисто машинально, не надеясь найти разгадку. Он помнил каждую страницу в ней… Да что там страницу – едва ли не каждый значок! Он именем императора поклясться был готов, что рисунок на развороте – единственный! Не имелось там второго, хоть режьте! Однако теперь он видел его собственными глазами!

Страницы склеились – пришла первая мысль. Но он с негодованием ее отверг. Новые, невесть откуда взявшиеся листы на ощупь не были тоньше остальных. Будь они склеены, он сам либо кто-то другой из десятка тех знатоков, через чьи руки она прошла за этот месяц, непременно заметил бы утолщение. Нет, искать простое, физическое объяснение этому таинственному явлению бесполезно. Рисунок возник в книге волшебным образом! Именно ему, Кальпурцию Тииллу, открылся, как прежде именно ему, и никому другому, пришла в руки сама книга! И это не может быть случайностью. Некие высшие силы – уж не сами ли боги?! – избрали его для великого свершения – изгнания Тьмы! А книга – это руководство к действию, подсказка. И неважно, что смысл ее пока недоступен. Знания придут постепенно, главное – стать на указанный путь, взять на себя миссию изгнания Зла. Так рассудил Кальпурций Тиилл, и мудрецы Аквинары были с ним согласны. И отец благословил его на подвиг.

Но вернемся ко второму, чудесным образом явившемуся рисунку. Что же изображал он?

Это тоже была карта, но уже гораздо более подробная. Охватывала она не весь Континент, а лишь малую его часть. Путем сопоставления приметных деталей на обоих рисунках Кальпурций установил, где это место находится. Далеко за Сенесскими горами, за равнинными землями Со, лежит долина в окружении островерхих скал. Посредине – одинокая скала и пещера в ней. Из устья пещеры изливается, клубится черное Зло, языками расползается по свету…

И Кальпурций день за днем искал в манускриптах и инкунабулах, нет ли упоминаний об этой местности, о каком-либо событии, с ней связанном? Расспрашивал торговцев из дальних земель – не идет ли о тех скалах дурная слава? Но никто ничего не знал, и книги молчали. Тогда понял он: единственный способ узнать тайну Тьмы – самому отправиться в восточные земли, найти роковую скалу. И на это он получил благословение отца, подкрепленное немалой денежной суммой на снаряжение экспедиции.

…Ранним утром из стольной Аквинары в северо-восточном направлении выдвинулся отлично экипированный отряд. Состоял он (самого Кальпурция не считая) из двадцати специально нанятых воинов-легионеров, каждый на прекрасном гартском скакуне, каждый вооружен с ног до головы, и не только обычными мечами, копьями и луками! Еще и года не прошло, как появилось в Силонии совершенно новое, доселе не виданное оружие под названием аркебуза. Было оно колдовским: страшно плевалось огнем, чуть не до смерти пугая лошадей противника, на тридцать шагов выметывало из железной трубки свинцовые шарики, а с пятнадцати пробивало даже самый лучший эренмаркский доспех. Ерунда, конечно, по сравнению с хорошим альвийским луком – зато уж грохоту! Стоил каждый «ствол» диковинного оружия дороже коня с упряжью. Но судия Вертиций средств жалеть не стал, купил целых пять. Право, лучше бы он поскупился!

Очень скоро и кони, и оружие, и доспех перешли в другие руки. Разбойники напали на подходе к Ифийскому хребту. Было их всего человек сорок, налетели ураганом, разметали отряд силонийцев в считаные минуты, солдат перебили, Кальпурция почему-то пощадили, продали в рабство. Так бесславно закончился этот поход…

Так печально закончился рассказ Кальпурция.

– С ума сойти! – Йорген был потрясен. – Что же это за разбойники такие водятся нынче в ифийских землях?! Разбойники, способные перебить двадцать легионеров!

– Лучше спроси, что это за легионеры, – с горечью вздохнул Кальпурций.

Сто тридцать лет не видела войн его благословенная родина! Сто тридцать лет ни один враг не осмеливался подойти к ее рубежам! Потому что далеко за их пределами гремела, внушая ужас любому противнику, слава ее защитников, непобедимых воинов Железного Легиона Смерти!

Увы! На поверку оказалась эта слава сильно преувеличенной. Никакие тренировки не заменят опыт живого боя. Простых разбойников не смогли одолеть воины, не знавшие войны! Даже колдовское оружие не помогло.

– Вот как? Это интересно… – промурлыкал ланцтрегер Йорген фон Раух, и вид у него сделался такой, что Кальпурцию Тииллу стало… как бы это точнее определить? Неуютно. Чуть ли не предателем родины себя почувствовал, пусть и невольным. Дернула же Тьма за язык вести такие разговоры с потенциальным противником (вроде бы числится Эренмарк у Силонии в союзниках, но мало ли как может повернуть история)!

Наверное, эта ужасная мысль отразилась на его лице, потому что Йорген взглянул на него – и рассмеялся.

– Да ладно, не переживай! Я никому не скажу. Клянусь! – Он поднял вверх раскрытую ладонь. В обиходе гвардейцев этот жест означал клятву столь страшную, что за нарушение ее полагалась смерть. Но Кальпурций этого не знал и продолжал тревожиться еще какое-то время. Пока не сказал себе: благодаря Тьме у Эренмаркского королевства есть дела поважнее, чем завоевательные походы на дружественную Силонию. Эта мысль его успокоила.

Глава 7,

в которой Йорген фон Раух портит отношения с отцом, разочаровывается в умственных способностях молодого короля Видара и радует брата напоследок

Ах, вижу я: кому судьбою

Волненья жизни суждены,

Тот стой один перед грозою,

Не призывай к себе жены.

А. С. Пушкин

Говоря о «двух днях», Йорген явно торопил события. Целых десять дней не могли они с Кальпурцием покинуть город, мешали обстоятельства.

Неурядицы начались уже на следующее утро. В столицу на вороном коне его любимой гартской породы прискакал из Кнуппеля (где гостил у старого друга) Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд собственной персоной.

Злой, голодный с дороги, в дорогом костюме, густо заляпанном рыжей весенней грязью, ворвался он в комнату своего среднего сына, и Кальпурцию сразу бросилось в глаза сходство между отцом и сыном старшим: то же открытое лицо, на котором можно легко прочесть все мысли и чувства, тот же прямой взгляд, та же резкая манера движений…

Обращала на себя внимание его молодость. Если Йоргену этот человек еще мог сгодиться в отцы, то рядом с Дитмаром скорее показался бы старшим братом. Оно и неудивительно. Всего пару десятилетий назад дети еще не разучились чтить родителей и следовать их воле. Четырнадцать лет едва минуло Рюдигеру, когда за него была просватана шестнадцатилетняя Эмма фон Клинге, дочь владельца соседнего ландлага. Через полтора года у них родился сын – раньше не получилось, мешала незрелость супруга, хотя – видят Девы Небесные – он очень старался.

Юным же возрастом можно объяснить и то небрежение, с которым ландлагенар воспитывал старшего сына. В ту пору он и сам, пожалуй, еще нуждался в воспитании. Но увы – его собственный отец ухитрился помереть от гнилой горячки, не дождавшись рождения первого внука. Вскоре сбежала жена Эмма, кое-какое влияние на юного супруга все же имевшая (тяжелая, привычная к мечу и веслу рука была у благородной дамы), и юному Рюдигеру была предоставлена полная свобода действий. Чем он и не преминул воспользоваться. Результатом стал новый, еще более скоротечный брак и рождение полукровки Йоргена, в коем отец был склонен видеть не столько сына, сколько расплату за грехи молодости. Хотя никто из окружающих и домочадцев эту его позицию не разделял, потому что маленький Йорген быстро забыл хищные свои повадки и рос вполне милым ребенком, ничем, кроме внешнего облика, не отличающимся от любого человеческого дитяти.

Набравшись с годами ума, Рюдигер тоже стал относиться к сыну мягче и терпимее, но рассчитывать на взаимную любовь и сыновью покорность уже не мог. Йорген терпел отца ради Дитмара, и тот, в глубине души это чувствуя, предпочитал воздействовать на среднего сына через старшего. Обычно такая тактика приносила успех, но не на этот раз. Дитмар не смог убедить Йоргена жениться, и отец просто вынужден был вмешаться лично. Не мог же он позволить родному чаду совершить вопиющую глупость, отказавшись от столь выгодной во всех отношениях партии?

Прямо с дороги, не пообедав и не сменив одежд, он поспешил на расправу в знакомую уже комнату при казарме.

Сына на месте не застал, вместо него прямо на полу, на расстеленной коровьей шкуре полулежал с книгой совсем другой человек – тех же лет или чуть постарше, южной наружности.

– Ты кто таков? – спросил Рюдигер резко.

Кальпурций хотел ответить привычно «раб», но не успел. Почти следом за вошедшим в комнату влетел Йорген, и сердитый вопрос был переадресован ему:

– Это кто такой? Оруженосец? Слуга? Почему бездельничает средь бела дня, когда в комнате не прибрано?

Ответ Йоргена оказался более чем неожиданным:

– Это мой старый друг Тиилл, сын аквинарского судии! Он приехал в наши края из Силонии и теперь у меня гостит! – В голосе ланцтрегера звучал упрек, мол, «как же вы, папаша, могли перепутать благородного господина со слугой?!».

Но ландлагенар Рюдигер ошибки своей не устыдился, набросился на сына еще яростнее:

– Друг?! Тогда почему, скажи на милость, он сидит не на самом лучшем и почетном месте в доме, а на полу, на собачьей подстилке?! Ужели твоя любящая приемная мать, благородная леди Айлели, не учила тебя, как следует принимать гостей? Кто позволил тебе компрометировать славный род фон Раухов несоблюдением заветов предков и попранием законов гостеприимства?!

– Пожалуй, я пойду, – пробормотал Кальпурций, почувствовав себя лишним. Выскользнул за дверь (ландлагенар Рюдигер этого маневра «гостя» даже не заметил) и уже из коридора услышал, как Йорген орет в ответ:

– Это и есть самое лучшее место!! У печи!!! Я же говорю – он уроженец Силонии, он тепло любит! И на полу ему удобнее! Он сам сказал! Право, отец мой, вы ничего не смыслите в обычаях и нравах южных народов, только гостей моих зря смущаете своими криками!

– Но как же на тебя не кричать, ежели ты не разумный сын, а бестолковый баран? – сердито, но уже на тон ниже возразил ландлагенар. – Что это еще за глупости с отказом от свадьбы?! Мы с матерью уже устали от твоей дерзости и непокорности!

Тут сын взглянул в глаза отцу очень уверенно и прямо. Он знал, что говорил:

– Неужели вы, отец, станете утверждать, будто моя любимая приемная мать, леди Айлели, приветствует брак по принуждению?!

– Ну она, может, и не приветствует… – на миг стушевался Рюдигер, но тут же снова ринулся в атаку. – Да только я не могу уразуметь, отчего средний мой сын так бестолков, что его надо силой принуждать к тому, на что разумные люди идут с радостью и благодарностью, сознавая собственные преимущества?! Что, разве лагенар Дитмар не объяснил тебе, какую выгоду…

– Объяснил! – с недопустимой бесцеремонностью перебил родителя Йорген. – Но я не ищу выгоды от женщин! Богатства и титулы должны быть добыты в бою, а не за свадебным столом! Я так считаю, отец, и никто меня в том не разубедит.

На самом деле он так не считал и вообще никогда прежде на эту тему не думал, она была ему неинтересна. Просто он знал, на каком языке нужно говорить с отцом, чтобы быть если не понятым, то по крайней мере услышанным. Тактику он выбрал верную, ландлагенару Рюдигеру, привычному к баталиям ратным, но отнюдь не словесным, стало нечем крыть. От обвинений он перешел к уговорам. Принялся расписывать достоинства невесты, всячески восхваляя ее скромность, домовитость, трудолюбие и доброе сердце, но почему-то избегая упоминаний о красоте, юности и уме. «Она станет прекрасной матерью твоих детей!» – было главной темой его прочувствованной речи.

– Ах, отец, – ответил на это Йорген с фальшивым сожалением в голосе, – увы, именно это добродетельное свойство невесты заботит меня менее всего. Как ни прискорбно, но детей у меня не будет никогда!

– Это еще почему?! – опешил ландлагенар Норвальд. – Вроде дурными болезнями ты не страдал… Или?!!

– Разумеется нет! – Йорген с негодованием отверг невысказанное предположение. – При чем тут болезни и всякая гадость?! Хорошим отцам вообще не должны приходить в голову подобные мысли о собственных сыновьях! Тут вопрос чисто природный!

– Если хочешь, чтобы тебя понимали, объясни толком, – потребовал встревоженный Рюдигер. На нервной почве он даже не упомянул о том, что хорошие сыновья не должны указывать отцам, как им поступать.

– Объясню на примере скотины. Возьмем коня и ослицу. От их брака получится мул – крепкое, здоровое животное. Но само оно наследников иметь не будет, так?

Отец молча кивнул, поскольку утверждение было вполне справедливым.

– Равно как и лошак, сын кобылицы и осла, – продолжал развивать свою мысль Йорген, радуясь в душе, что Дитмар его не слышит – замучил бы потом насмешками. – А все почему? Потому что рождены они от тварей разной природы и в жилах их течет смешанная кровь! Теперь возьмем меня. Я – сын человека и женщины из народа нифлунгов. И кровь моя ничем не лучше… гм… короче, тоже смешанная. Вот почему счастья отцовства мне не познать никогда! Так вправе ли я обрекать бедную женщину на бесплодный брак?!

Йорген нес несусветную чепуху и сам это прекрасно знал. Должно быть, магия была тому причиной, но закон природы, никогда не делающий исключения для животных, в отношении существ разумных не был так строг и неукоснителен. Потомки смешанных пар благополучно заключали собственные браки и на отсутствие наследников не жаловались, история знала тому множество примеров. Достаточно сказать, что в королевском роду время от времени появлялись дети, гораздо больше похожие на светлых альвов, нежели на людей. Однако не искушенному в науках отцу Йорген сумел-таки заморочить голову.

– Раз так, – с таким презрением вымолвил ландлагенар, будто не он лично, а кто-то другой был виновником мнимой «ущербности» сына, – раз не родятся те, кому ты смог бы передать наследство, то и тебе самому оно не нужно! Ты можешь продолжать носить имя фон Раух, коего, впрочем, недостоин, но причитающиеся тебе земли отныне отходят моему младшему сыну Фруте!

На это Йорген собрался было заметить, что бедный Фруте находится в положении ничуть не лучшем, являясь сыном человека и альвы, но вовремя опомнился. Не хватало еще подвести ни в чем не повинного младшего брата! Самого Йоргена ландлагенар Рюдигер оставлял без наследства с завидной регулярностью, уж никак не реже двух раз в год, он давно к этому привык. Но юному, притом излишне чувствительному мальчику такое решение отца могло нанести серьезную душевную рану.

«Впредь надо быть осторожнее в разговорах с папашей, – сказал себе ланцтрегер, когда разгневанный родитель покинул его жилище, громко хлопнув дверью. – Я дурной, непочтительный сын, ничего с этим не поделаешь. Но, видят Девы Небесные, оказаться плохим братом я не хочу».

Хоть и не желал он себе в этом признаваться, ссора с отцом его огорчила. Вдруг эта их встреча окажется последней и возможности для примирения больше не будет? Впереди лежал дальний, опасный путь – ему бы испросить родительского благословения, забыть давние глупые обиды, расстаться по-доброму…

– Так что же ты не побежишь за ним, пока недалеко ушел?! – вскричал Кальпурций, немало взволнованный бурной семейной сценой, невольным свидетелем которой оказался. Комнату он покинул, но податься ему было некуда, так и стоял у полуоткрытой двери, слышал весь разговор дословно. – Ты еще успеешь его догнать и вымолить прощение! Расскажи ему, какая миссия нам предстоит, и я уверен…

Откуда ему, воспитанному в патриархальной строгости, было знать, что Йорген чувствует себя немного расстроенным, но отнюдь не виноватым и прощения вовсе не ищет? И степень вспыльчивости характера ландлагенара Рюдигера ему тоже была неизвестна.

– Если я побегу и расскажу, боюсь, без кровопролития не обойдется. И миссия наша окончится, не начавшись. – Это было сказано так мрачно, что Кальпурций поневоле поверил.

Ссорой с отцом неурядицы не закончились, а может, именно ею были они вызваны. Родительское благословение – не та вещь, которой можно легко пренебрегать перед опасным походом, считал Кальпурций.

Йорген был настроен более легкомысленно.

– Я смотрю, тебе они много помогли, благословения эти! Чудом жив остался!

– Но остался все-таки! Один из двадцати!

– Ладно, – примиряюще сказал Йорген. – Все равно нам сперва возвращаться в твою Аквинару. Попросишь отца, пусть тебя еще раз благословит.

Любому, кто знаком с географией, эти его слова о возвращении в силонийскую столицу показались бы весьма странными. Уж точно не через нее лежит путь в земли Востока! Зачем же делать такой крюк? Ответ был прост: карта. Отправляясь в поход, Кальпурций, к счастью, не решился везти с собой волшебную книгу, зато оба рисунка скопировал подробно и тщательно, ведь именно они должны были указать дорогу к таинственной пещере. Но рабу не положено иметь личных вещей. Даже исподнее отобрали, швырнув взамен дырявый мешок. Карты были утрачены безвозвратно, а без них предприятие теряло всякий смысл. Выход оставался один: новые добывать… Начинать поход с возвращения – это ли не дурная примета? Хорошо, что Йорген фон Раух не боялся примет…

Аудиенции у молодого короля Видара он дожидался пять дней. Быстрее было бы пойти на очередной бал и там кулуарно испросить временной отставки. Дитмар на его месте сделал бы именно так. Йорген не стал искать легкого пути, но не потому, что долготерпение было его коньком. Просто он выбрал для себя меньшее из зол. Большим он счел танцы и любвеобильную принцессу Фриду. В конце концов, если род людской мирился с пришествием Тьмы десять лет, значит, несколько лишних дней точно подождет, сказал он себе и запасся терпением.

…Не зря слыл Мудрейшим король Хаген III. Это был хитроумный политик, отважный воин, опытный полководец и прагматичный государственный муж. В годы его правления Эренмаркское королевство достигло пика своего расцвета, народ был облагодетельствован множеством новых полезных законов, войско усилено вдвое против прежнего. И если бы не Тьма, на борьбу с которой приходилось тратить столько сил, то вдвое были бы расширены и границы его владений, в этом не сомневался никто, включая тех соседей, за счет которых это расширение предполагалось. Но теперь не о том.

Денно и нощно заботясь о благе королевства, в одном лишь вопросе Хаген Мудрейший не проявил должной дальновидности: не смог подготовить себе достойного преемника. Пока монарх нес на своих мощных плечах груз государственных забот, воспитанием его младшего сына занимались дамы. И в деле этом они весьма преуспели. Когда спохватился Мудрейший и увидел, во что превращен ребенок их стараниями, было уже поздно.

На самом деле принц Видар вообще не должен был стать королем. По праву старшинства престол наследовал его брат Сигурд. Но его, в отличие от младшего брата, готовили к этой миссии столь усердно, что несчастный умер восемнадцати лет от роду от страшной раны в живот, полученной при осаде пиратской крепости на острове Ноккру. Отец-король ненамного пережил своего старшего сына, моровая язва скосила его в походе на север. И бразды правления принял в свои слабые руки король Видар.

Это был милый молодой человек, немного женоподобный внешне, с чувствительной душой и легкомысленным нравом. Монарших амбиций он не имел вовсе – так уж его воспитали. Власть интересовала его лишь постольку, поскольку давала возможность жить в собственное удовольствие, никакими трудами и заботами себя не обременяя. Благо рядом имелось множество людей, верных памяти его отца и готовых принять их, заботы эти, на свои плечи.

Нет, не следует думать, что молодой король был совсем уж глуп и не понимал своего положения. Время от времени, чаще всего по четвергам, он честно старался вникать в государственные дела: выслушивал доклады, подписывал указы (увы, не всегда их читая), принимал просителей и все такое. Но Девы Небесные, как же это было скучно! Неудивительно, что на следующий день ему вновь хотелось танцев, турниров или охоты…

Имелась у короля Видара нежно любимая жена, ее величество королева Гильда. Это было существо столь миниатюрное и бестелесное, что злые языки поговаривали: брачный союз с лонарийской принцессой заключен напрасно, наследника она родить не сможет. Но короля и это не беспокоило. «Уж что-что, а королевский престол никогда пустым не останется, найдутся желающие!» – посмеивался он, потому что красавицу-жену ценил во сто крат больше того престола. Гильда платила мужу восторженной преданностью, разделяла все его мысли, чаяния и интересы. Влюбленные супруги старались не разлучаться ни на минуту, без сомнения, это был счастливейший в мире брак…

И вот, дождавшись четверга, ланцтрегер фон Раух предстал пред очи королевской четы. Слабая надежда на то, что король примет его один на один и удосужится выслушать как следует, не оправдалась.

Надо заметить, король с королевой всегда относились к Йоргену с благоволением. Но не потому, что был он опытным воином, хорошим командиром и именно его стараниями, не раз и не два оплаченными кровью, столица могла спать спокойно по ночам. Конечно, этих заслуг они у него не отнимали, просто их приоритеты лежали в иной сфере. Они в первую очередь ценили красоту во всем: в вещах, в лошадях и в людях в том числе, а начальник Ночной стражи был, без сомнения, весьма и весьма привлекательным молодым человеком, несмотря на некоторое своеобразие внешности. Уж на что слыл красавцем его старший брат, лагенар Дитмар фон Раух, многие дамы находили, что Йорген интереснее. И если бы не был он немного диковат, если бы, последовав примеру брата, занял место при дворе, то очень, очень неплохо вписался бы в состав свиты… ну, к примеру, между ландлагенарами фон Фохтом и фон Горнатом. Может, оно и не по чину, зато по росту и стати…

В общем, пока король Видар мысленно прикидывал, куда было бы удачнее Йоргена пристроить, чтобы лучше смотрелся, пропустил мимо ушей все, что тот успел сказать. К счастью, рядом была верная Гильда, ловившая каждый взгляд, жест и вздох любимого супруга. Она и повела беседу. Если бы в свое время так поступила королева-мать, это наверняка вызвало бы неудовольствие короля Хагена. Короля Видара инициатива жены всегда лишь умиляла.

– Ах, милый ланцтрегер, до нас дошли ужасные вести! – прощебетала Гильда, тоже невпопад, но с искренней тревогой в голосе. – Правда ли, что вас на днях покусал носферат?

– Шторб, ваше величество! – Йорген предпочитал называть вещи своими именами.

– Как?! – Тревога переросла в ужас. – Неужели ШТОРБ?!

– Именно, ваше величество! К счастью, опасность давно миновала, перевоплощение мне уже не грозит.

– Слава Девам Небесным! – от души выдохнула королева.

Конечно, от Йоргена не укрылось, что больше ее напугала не сама угроза перевоплощения, а то, что в шторба. Хотя…

Ее величество вскинула на ланцтрегера свои огромные, синие, по-детски наивные глаза. Спросила с надеждой:

– Но если бы случилось худшее… Ведь вы все равно сделались бы носфератом, а не шторбом? Благородная кровь…

Она умолкла, не сумев выразить мысль, слишком плохо разбиралась в вопросе. Но Йорген ее понял.

– Боюсь, ваше величество, тут дело не в крови, а исключительно в слюне. Кусал шторб, и стал бы я шторбом, а не носфератом.

– Какая жалость! – подал голос его величество. Ему на миг представилось, какой изысканно-очаровательный носферат получился бы из начальника столичного гарнизона Ночной стражи.

Супруга и упомянутый начальник воззрились на него не без удивления. Молодой король смутился.

– Я имел в виду, какой ужас, если бы это случилось! Горькую утрату понесло бы наше королевство в вашем лице, мой дорогой ланцтрегер! – Он не лукавил, он действительно так считал. – Вы вправе требовать любой награды! Просите же, просите, я готов сделать для вас что угодно!

Тут настал черед Йоргена смущаться, таким дурацким было его положение. Ведь он уже успел высказать просьбу о временной отставке и теперь не знал, как надо себя вести: снова ее повторить, типа для тугодумов, или еще что-то придумать в дополнение?

Выручила королева.

– Ах, любезный супруг мой, – заметила она, – мне думается, после тех потрясений, что выпали на долю бедного ланцтрегера, первое, в чем он нуждается, это хороший отдых. И если бы вы сегодня издали указ о его отпуске, он уже завтра мог бы отправляться в путь…

– Отпуск? В путь? – поразился Видар, заставив Йоргена окончательно усомниться в умственных способностях своего короля. – Далеко ли?!

Королева не дала ланцтрегеру и рта раскрыть.

– Ну разумеется, в просвещенную Силонию! Где же еще в наше трудное время можно поправить пошатнувшееся от ран здоровье! – Так она истолковала для себя просьбу Йоргена, который, чтобы не вдаваться в опасные подробности, цель отъезда не называл, только место назначения.

Просьба была законной и обоснованной, король Видар видел лишь одну причину для отказа.

– Но кто же заменит вас в должности, ланцтрегер?! Теперь, когда ночные твари стали опасны как никогда…

– Мы попросим лагенара Дитмара! – просияла Гильда, радуясь собственной находчивости. – Разве он откажет брату?

Йорген горько вздохнул. Отказать он, конечно, не откажет, особенно если просьба будет исходить от короля и расцениваться как приказ. Но и спасибо тоже не скажет, потому что по ночам любит спать, в крайнем случае танцевать, но уж никак не проверять посты и истреблять шторбов с вервольфами. И вообще, предстоящего объяснения с братом Йорген побаивался – как-то он воспримет их с Кальпурцием идею? Может одобрить, ведь благородное, достойное это дело – борьба с неведомым Злом. Но может и по шее дать, решив, что они неоправданно много на себя берут… И будет, пожалуй, прав…

Дитмар и сам не знал, как надо поступить. Доводы брата казались убедительными: и появление на его жизненном пути силонийца Кальпурция выглядело неслучайным, и волшебные книги людям просто так в руки не даются, и с Тьмой надо было что-то решать – в конце концов, сколько может длиться это безумное ночное противостояние мертвого и живого? И если должен кто-то из смертных свершить великий подвиг, чтобы его остановить, то почему бы этим «кем-то» не оказаться Йоргену? Воин он прекрасный, с этим никто не поспорит. К авантюрным предприятиям, сопряженным с опасностью для жизни, склонен с детства. Кроме того, обладает некоторыми свойствами, весьма полезными в боевой обстановке, но так редко присущими чистокровным людям, что он предпочитает о них помалкивать…

В общем, все бы хорошо, кроме одного. Слишком часто великие подвиги оканчиваются гибелью героя. Одиночный поход в земли Тьмы (Кальпурция Тиилла Дитмар не без основания в расчет не принимал) – это же сущее самоубийство! Так он Йоргену и сказал, понимая прекрасно, что слова эти уже ничего не изменят, решение принято.

– Да ладно, все мы под Небом ходим, – легкомысленно отмахнулся братец. – Меня и здесь могут в любой день на улице загрызть, какая разница? Ты, главное, сам осторожнее будь, к гифтам с хвоста не подходи…

– Ну поучи еще меня, как с гифтами обращаться! – сердито перебил старший брат, чей жизненный опыт придворными забавами отнюдь не ограничивался и боевая выучка была ничуть не хуже, чем у младшего. – Знаешь что, я лучше с вами пойду! Мне так спокойнее будет.

– Эх, вот придумал! – надулся Йорген по старой детской привычке: так всегда бывало, когда ему казалось, будто старший брат ему не доверяет, считает маленьким. – А здесь меня кто заменит, по-твоему? Его величество король Видар ясно сказал: отпустит, если ты примешь командование гарнизоном. Иначе никакой отставки!

– Его величество король Видар – и ясно сказал? – усомнился Дитмар, не опасаясь даже, что его услышат посторонние – разговор происходил в коридоре дворца, и Йорген нарочно подловил брата именно там, справедливо полагая, что на людях он будет тише орать и уж точно не захочет драться.

– Во всяком случае, я понял его именно так, – слукавить Йорген не решился. – Если умеешь объясняться с его величеством – уточни сам. Мне ход его высочайшей мысли постичь в полной мере не дано.

– Боюсь, в этом ты не одинок, – пробормотал старший брат. – Ладно, делай что должно, и будь что будет… И постарайся, во имя Дев Небесных, вести себя благоразумно! Без обычных твоих глупостей…

Что именно он понимал под «глупостями», уточнять пока не станем, может, потом к слову придется. Заметим, однако, что творили они их всякий раз вместе, так что Дитмар знал, о чем говорил.

Но у Йоргена нашлось, чем порадовать родича напоследок!

– Не тревожься, брат. Зачем, по-твоему, я купил себе раба из просвещенной Силонии? Он станет на меня благотворно влиять.

Глава 8,

в которой Кальпурций Тиилл жестоко страдает на лошадиной почве, а Йорген фон Раух связывается с неведомым древним колдовством

Скребницей чистил он коня,

А сам ворчал, сердясь не в меру…

А. С. Пушкин

Дорога от королевского дворца до гвардейских казарм была совсем недлинная – площадь пересечь. Но Йорген пошел дальним кружным путем, через жилые кварталы старого города. Захотелось побыть наедине, в последнее время ему это редко удавалось.

Время близилось к закату, но до темноты оставалось еще долго, и погода для северной весны была вполне приличной. Ветер дул без обычной ярости, с ног не валил. Солнце не слепило глаза косыми рыжими лучами, пробившимися через прорехи в клубах жутковатых свинцовых туч, а нежно и ровно просвечивало сквозь сплошную жемчужно-серую пелену. Тепла большого не было, но и промозглого холода тоже – отчего бы не прогуляться?

Это оказалось даже интересно. Он почти забыл, как выглядит город днем. Улицы казались шире и шикарнее, переулки – грязнее и беднее. Самые опасные из подворотен, те, мимо которых обычно проходишь, сжимая рукоять меча, выглядели мирно и скучно, и тянуло из них не свежей кровью и не могильным тленом, а кошачьей мочой, луковой похлебкой и жареным мясом с чесноком.

Народу по улицам бродило необыкновенно много – по крайней мере, так казалось Йоргену, привыкшему к ночному безлюдью. Кованые ставни нижних этажей еще не были заперты на засовы, и в окнах побогаче, тех, что не слюдой закрыты, а настоящим стеклом, видны были кружевные занавески и горшки с красными цветами – красиво! Возле пивной, не той, куда они со старшим разводящим иногда заскакивали после дежурства, а совсем плохонькой и грязной, возле сапожных мастерских расположенной, валялся пьяный. Руки раскинуты, башка в луже. Если не успеют подобрать родичи или сердобольные прохожие – пойдет ночным тварям на прокорм… Брезгливо переступив через ноги лежащего, Йорген заглянул в пивную, рявкнул страшным командным голосом, чтобы сразу понятно было, кто в этом городе главный: «Что за беспорядок у дверей?! Убрать немедленно!» Хозяин, что-то панически пискнув, кинулся исполнять. Успевшее обмочиться тело затащили в прилепленный с торца дома угольный сарай. Важный господин удовлетворенно кивнул и пошел себе дальше. Перепуганный насмерть хозяин остался вытирать холодный пот со лба.

…Сгорбленная, нечесаная старушонка из кочевого народа зегойн сидела на камне у мостка через сточную канаву, сонно клевала носом. Увидев Йоргена, оживилась:

– А не пожалей медную крону, добрый господин, всю правду тебе скажу, не обману!

Кроны ланцтрегеру жалко не было. По особому указу ее величества он только что получил из королевской казны целый мешочек золота – на дальнюю дорогу. Обещанная «правда» его не интересовала, не верил он уличным гадалкам, врали они. Настоящим предсказательницам нет нужды ловить клиентов у сточных канав, те сами приходят к ним в дом с поклоном и расплачиваются уж никак не медью. Жалко стало старушку – сидит мерзнет, хочет крепкого темного пива, хочет луковой похлебки с куском сухого хлеба, который ей уже не по зубам, но она размочит его в миске и будет хлебать горячее…

Йорген тряхнул головой, отгоняя чужие мысли. Иногда, очень редко и внезапно, случалось с ним такое. Кровь нифлунгов давала о себе знать. И если он смог проникнуть в разум этой женщины – значит, как прорицательница она не безнадежна, в самом деле имеет связь с тайными силами… Погадать, что ли? Любопытно…

– Держи, бабушка! – Он подал ей медяк.

Она потянулась жадно, прикоснулась холодными желтыми пальцами к его ладони – и вдруг отпрянула. Монета с легким звоном упала на камни мостовой.

– Прочь! – Старая женщина махала руками в таком ужасе, будто не начальник Ночной стражи перед ней стоял и даже не изысканно-очаровательный носферат, а самый настоящий шторб из сырой земляной могилы. – Уйди прочь! Уж я вижу, кто ты есть! Ты темная тварь, тебе не место среди людей! Ступай к себе во Тьму!

Йоргену стало забавно. Может, недавний укус почуяла зегойна, может, чужую кровь… Но это еще не повод лишать ее вожделенного ужина.

– Уйду, уйду, бабулечка, не кричи! Ты деньги-то возьми! Не лишние! – Он поднял монету.

– Не надо мне твоих денег! – упрямилась старая. – Черные они!

– Да нормальные деньги, честно! – заверил Йорген. – Не я же их чеканил! Мне их из казны выдали.

Этот довод гадалку почему-то убедил.

– И то верно, – кивнула она. – Давай! – спрятала монету в складках обширнейшей и грязнейшей юбки и поведала доверительно: – Деньги, сынок, они из рук в руки ходят, не задерживаются, к ним никакая Тьма не липнет.

– Правильно, бабушка! – от души согласился ланцтрегер. – Никак не задерживаются, просто беда!

…Прогулка, длившаяся почти полтора часа, пошла Йоргену на пользу, он смог наконец разобраться в собственных чувствах и понял, что именно подспудно угнетало его в последние дни. Вернувшись в казарму, он прямо с порога, вместо приветствия, огорошил Кальпурция вопросом:

– У тебя деньги есть?!

– А сам ты как думаешь? – поджал губы силониец.

Тема была ему неприятна. Единственной, если так можно выразиться, «собственностью» его был рабский ошейник, колодки и мешок с прорезями для рук и головы. Даже та одежда, что он теперь носил, принадлежала Йоргену: старые штаны, старая рубашка с дыркой на кружевном вороте и новая богатая куртка, купленная недавно по настоянию Дитмара, чтобы являться ко двору «в подобающем виде». Стоила она немало – четверть самого Кальпурция, но сидела на нем кургузо, сразу становилось понятно, что с чужого плеча одет: при почти одинаковом росте Йорген был от природы субтильнее своего раба, хоть и отощавшего, но широкого в кости.

– Да я не про то! – возразил ланцтрегер с досадой. – У тебя дома, в Силонии, найдутся деньги?

– Мой отец, – без похвальбы, но с большим достоинством ответил молодой Тиилл, – является третьим лицом в государстве после самого императора и главного понтифика! Так что семейство наше не бедствует, если ты это имеешь в виду.

Йорген на миг задумался, потом сообщил:

– Те разбойники, что взяли тебя в плен, были сущие глупцы. На их месте я не стал бы продавать тебя работорговцам, а потребовал бы у твоей семьи выкуп. Можно было бы выручить гораздо больше…

Тут лицо Кальпурция совсем помрачнело и вытянулось.

Йорген опомнился:

– Ох, извини, я не о том! Понимаешь, мы ведь такое дело вместе задумали… Мы теперь, можно сказать, товарищи по оружию… Короче, мне не нравится, что ты мой раб. Вот! – Он умолк, ему почему-то было неловко.

– Знаешь, я тоже от своего положения не в восторге, – кивнул Кальпурций. – И что ты предлагаешь? Вернуть меня семье за выкуп?

– Нет. – Ланцтрегер не заметил сарказма в его словах. – Давай будем считать, как будто ты занял у меня деньги в долг, чтобы выкупиться из рабства. А когда доберемся до Аквинары, вернешь мне двадцать крон серебром. Согласен?

– Да хоть сорок золотом!!! – вскричал обрадованный Кальпурций Тиилл.

– Не надо, – отказался Йорген решительно. – Я же не ростовщик Циффер, чтобы драть грабительский процент с займа! – сказал так и поморщился, с упомянутым господином у него были связаны не самые приятные из воспоминаний. – Я лучше пойду меч тебе со склада принесу![7]

…Самый быстрый и безопасный путь из Эренмаркской столицы в Аквинару проходил морем. Этот факт был настолько очевидным и общеизвестным, что у Йоргена даже сомнений не возникало: именно им они и воспользуются. Он и в порт успел заскочить сразу после ночного дозора – справиться, будут ли в ближайшие дни попутные суда до Силонии. Таковых оказалось целых пять, на выбор – четыре торговых, под флагами Шнитта, Гизельгеры и самой Силонии, и одно военное, эренмаркское. Оно выходило в море позже всех, зато не требовалось платить за место. Такую важную персону, как его милость ланцтрегер Эрцхольм, капитан был рад принять на борт в качестве гостя и даже маршрут ради него обещал изменить, если вдруг возникнет нужда.

Нужды не возникло. Следовать морем Кальпурций Тиилл отказался категорически. Только по суше! «Почему?» – изумился Йорген, осложнения такого рода он уж никак не мог предвидеть. Оказалось, будущий спутник его был настолько подвержен морской болезни, что в штормовую погоду избегал выглядывать в окна родного дворца – из них открывался прекрасный вид на дали морские.

– Но как же? – не мог поверить Йорген. – Ведь про вас, силонийцев, говорят, что вы рождены из пены морской… Слушай, а ты не пробовал потерпеть как-нибудь? День-другой, а там привык бы…

Тут Кальпурций не смог удержаться от горестного вздоха:

– Пробовал, конечно! Думаешь, ты один такой догадливый?

– И что? – В голосе ланцтрегера было столько чистого детского любопытства, что Кальпурций, прежде предпочитавший об этом помалкивать, вдруг ответил без утайки:

– Потом, чтобы вернуть меня к жизни, пришлось приглашать трех лучших лекарей империи, и, по их словам, задача эта оказалась не из легких!

Йорген даже не нашелся, что на это сказать, только посмотрел сочувственно.

– Что ж, значит, посплю часок, и пойдем выбирать лошадей, – решил он.

…Выбрали, ничего не скажешь! Еще никогда в жизни гордый отпрыск имперского судии не сиживал верхом на скотинке столь неказистой! У него, привыкшего к великолепным гартским скакунам – длинноногим, с изящной сухой головой, с лебединым изгибом шеи, – язык не поворачивался назвать это приземистое, широколобое и мохнатое животное фельзендальской породы конем! И ладно других бы на торгу не было, или денег не хватало, или другая какая объективная причина нашлась. Так нет! Выбор был на любой вкус, от вальдбундского тяжеловоза до апприйского рысака; на бедность Йоргену фон Рауху жаловаться не приходилось – золото позвякивало в его кошеле, и в скупости его прежде нельзя было упрекнуть. Но увидел фельзендальцев и вцепился как в родных: «Вот то, что нам нужно! Вот повезло!»

Напрасно взывал бедный Кальпурций, молил:

– Опомнись! Ведь мы с тобой не безродные кнехты[8], нам не землю пахать! Что это за убожество! Ни стати, ни красоты!

Жестокосердный северянин только усмехнулся в ответ:

– А ты перед кем красоваться собрался? Перед гизельгерскими конокрадами или ифийскими разбойниками? Возьмем гарта или апприйца – всю дорогу покоя знать не будем. А на этих, – он похлопал ладонью по шерстистому крупу, – никто не позарится! Разве не удача?

– Да как я на этой… этом… – силониец не нашел подходящего приличного сравнения, а слов непристойных не употреблял принципиально, считал их уделом простонародья, – в Аквинаре покажусь?! Посмешище! Лучше уж вовсе пешком!

Ланцтрегер фон Раух умел найти выход из сложного положения. Вот доберутся до силонийской границы, обещал он, и сразу лошадей поменяют по личному выбору Кальпурция! А пока и эти сойдут. Выносливые, резвые в меру… Чего еще желать? В общем, купили двух мышастых с ремнями по хребту – настоящие дикие звери! Только что не рычат!

…Хотели выезжать наутро, уже и тюки дорожные собрали, и отправили к Дитмару рассыльного – предупредить, чтобы заступал в ночь. И тут с запада пришла буря. Самая обычная весенняя буря, такие бывают каждый год, и напугать они могут разве что уроженцев внутренних земель, никогда прежде на море не бывавших. Но и в дорогу в такую погоду не выйдешь – ревет близкое море, волны хлещут на берег, смешиваясь в воздухе с дождевыми струями, ветер рвет черепицу с крыш… Не только люди – твари ночные на улицу носа не кажут, можно даже дозоры не выставлять.

Кальпурций втайне был даже рад непогоде. От вынужденного безделья он не страдал, лежал себе у камина, проглатывал книги одну за другой. Йорген, напротив, изводился нетерпением, бесцельно рыскал по комнате, бранил «окаянную стихию» и каждые десять минут выглядывал в окно – не прекратился ли дождь? Наконец Кальпурцию его мелькание надоело.

– Хватит маячить, от тебя уже в глазах рябит! – буркнул он. – Непогода пришла надолго. Займись чем-нибудь. Есть у тебя дело?

Дело у Йоргена, конечно, имелось. И сделать его он должен был еще месяц назад – провести большую ревизию гарнизонного имущества. Но так не хотелось! Он все тянул и тянул время, и махтлагенар Вальгунт фон Оттер уже трижды вызывал его с докладом, приходилось отговариваться сложной обстановкой в городе. «Будь моя воля, ланцтрегер, вы бы уже давно ходили по улицам простым патрульным!» – сердился командующий, но поделать ничего не мог. Ввиду особой значимости личный состав гарнизона Ночной стражи уже год как был переведен в непосредственное подчинение его величеству, а обращаться с жалобами махтлагенар не любил, только это Йоргена и спасало.

– Вот видишь! – сказал Кальпурций Тиилл, выслушав страдания ланцтрегера. – Это сами Небеса указуют нам, что нельзя начинать новое дело, не закончив старого! Или ты хочешь свалить все на брата, который и без того излишне добр к тебе?! Стыдись!

Йорген устыдился, но все же счел нужным уточнить:

– А почему «излишне»?

– Потому что вы, младшие братья, всегда злоупотребляете долготерпением старших! – последовал выстраданный на личном опыте ответ.

…Трудно сказать, почему это рутинное мероприятие вызывало у ланцтрегера столь острую неприязнь. По большому счету ему самому ничего особенного делать не надо было – лишь отдать приказ каптенармусам и дождаться их донесений. Ну, может быть, для порядка проверить две-три описи лично… А вот не лежала душа! Если бы не укоризненные речи Тиилла, так и не смог бы себя заставить.

– Вот укупил на свою голову, – ворчал Йорген, пробегая глазами список за списком. – Вот не жилось мне спокойно… Так, матрасов соломенных новых триста штук… Триста! С ума сойти! К чему нам столько? Мышей разводить! Хотя… – Ему вдруг пришло в голову, что было бы совсем неплохо пойти на склад и на этих огромных матрасных кучах попрыгать – здорово, наверное, пружинят. Но потом сообразил, что на складе хранятся пустые чехлы, а соломой их набивают уже перед употреблением. Отшвырнул лист, взял другой. – Так, ладно… Кольев осиновых пятьсот… еще надо закупить… наконечников серебряных… – Он снова задумался. По-хорошему следовало бы пойти и наконечники все пересчитать, потому что серебро – это вам не солома, не осина, тут для хищений почва благодатная. Но восемьсот штук! – Короче, идем дальше… мечи… копья простые… молоты боевые… гвизармы – много… Чего?!! Привести сюда Гуса!

Привели из цейхгауза каптенармуса Гуса, толстого, сонного.

– Это что?! – Йорген с возмущением сунул опись ему под нос.

– А что? – вяло удивился тот. – Все как есть посчитано!

– Посчитано?! «Гвизармы – много»?!

– Ах это… Ну, ваша милость, ну попадали они, крючьями сцепились. Я пока растаскивать стал – уже за донесением пришли. Ну я и поспешил, думал, вы пропустите опять…

– Опять?! Это когда я что пропускал?!

– Ну как же? Было дело… тот раз… – забормотал, смутившись, Гус, сообразил, что сам себя выдал.

– Гвизармы растащить и пересчитать! – ледяным голосом приказал ланцтрегер. – Пшел вон!

А про себя подумал: «Вот баран! Я бы на его месте написал бы число наобум, тогда точно не заметил бы никто. Пожалуй, все остальные именно так и делают! Не пересчитывают же каждый раз заново!» Так уж устроен был ланцтрегер фон Раух, что всяческая бухгалтерия рождала непреодолимое отвращение в его душе.

И все-таки чувство долга заставило Йоргена справиться с ленью и спуститься в цейхгауз.

Это было мрачное полуподвальное помещение, но идеально сухое. Его переоборудовали во времена правления Хагена Мудрейшего и нарочно приглашали архитектора из Силонии, чтобы тот проложил систему вытяжек. С задачей силониец справился безукоризненно, железному оружию не угрожала ржа. К великой досаде Йоргена. Лучше бы все оно рассыпалось в прах, может, тогда казна расстаралась бы наконец заменить его на более действенное серебряное.

Йорген надеялся застать бездельничающего Гуса врасплох, но не учел подвальной акустики. Шаги его разнеслись по коридору далеко и гулко, и к тому моменту, когда он лязгнул дверью цейхгауза, каптенармус уже копошился возле стояков с видом серьезным до скорби. За ухом у него торчало гусиное перо, с плохо очиненного кончика капали чернила на каменный пол.

– Показывай хозяйство, – велел Йорген, ему было скучно. Тысячу раз он сюда спускался, где что лежит, знал не хуже самого Гуса, поэтому первым делом направился к ящикам с серебряными наконечниками. – Ну что, будем пересчитывать?

Пухлая физиономия арсенального заметно позеленела, мелко задрожали пальцы. И Йоргену вдруг стало его жаль. Зачем губить напоследок чью-то жизнь? Зачем оставлять о себе недобрую память?

– Скажи честно, сколько не хватает? – спросил он. – Тогда не стану считать.

– Десяток, ваша светлость! – выпалил Гус, глядя в лицо командира честными круглыми глазами.

«Значит, не меньше трех», – понял Йорген.

– Возместишь все. Старший разводящий Кнут проверит, я предупрежу.

– Будет сделано!!! – лихо и счастливо отчеканил Гус.

Продолжать проверку дальше не было смысла. Йорген прошелся вдоль стен, ведя пальцем по древкам копий. Одно оказалось негодным – занозу посадил, велел изъять. Достал железный меч, оглядел – не ржавый ли? Увы, нет. Смоленые факелы (с такими выходят на гифту) понюхал, просто так, для важности: вроде бы такой он знаток, что качество пропитки умеет определять по запаху. Заглянул по темным углам, сам не зная зачем.

В одном из них эта штука и стояла.

– А это у тебя что такое?!

– Не могу знать, ваша милость! – доложил арсенальный радостно, на этот раз он никакой вины за собой не чувствовал. – Всегда тут стоит! Еще тогда поставлена, когда в наших казематах темными делами занимались, – и добавил, таинственно понизив голос: – Для колдовства вещь!

…Это было при короле Густаве, за много лет до прихода Тьмы. Тогда и в Ночной страже еще не возникало нужды, и на колдовство люди смотрели иначе. Королевская гвардия занималась парадами и маршами, сторожа с колотушками сидели в особых будочках без дверей. А то здание, где теперь размещался гарнизон фон Рауха, принадлежало Академии наук и искусств, упраздненной Хагеном Мудрейшим за ненадобностью и опасностью в год первой атаки Тьмы.

Трудно судить, возможно, в те времена эта мера была действительно оправданной? Возможно, академики своими научными опытами в самом деле могли нанести урон обороноспособности королевства, вольно или невольно приоткрыв ворота Тьме? Ведь не только математике, гармонии и философии были их изыскания посвящены! В вечном полумраке подвальных этажей, подальше от людских глаз, творилась наука иного, тайного рода – на грани законного и запретного, на рубеже Добра и Зла… И так уж устроены люди по природе своей, что, если они видят пред собой границу, им хочется непременно через нее переступить, и собственное любопытство либо амбиции оказываются для них важнее вероятных последствий этого шага…

Подобным образом, вслед за мудрейшим своим королем, рассуждали многие из подданных Эренмаркского королевства. Но только не ланцтрегер Йорген фон Раух, перенявший у светлой альвы глубокое уважение к наукам и искусствам, а у оруженосца Бирке – манеру выражаться. И если ему случалось выказывать свое отношение к роспуску академии, он делал это в форме столь… гм… резкой и несвойственной благородному сословию, что у слушателей малознакомых мог бы возникнуть законный вопрос: неужели этот неотесанный молодой человек способен интересоваться еще чем-то, кроме пивной и казармы?! Но сами понимаете, с людьми малознакомыми он в подобные разговоры не вступал вовсе.

…В отличие от большинства сверстников, выросших в военное время, колдовство Йоргена не пугало, и Дев Небесных он не опасался прогневить прикосновением к запретному. Вот почему, вместо того чтобы отшатнуться и уйти от греха подальше, он храбро… нет, скорее, беспечно взял загадочную вещь в руки и внимательно рассмотрел. Тому, что на его прикосновение предмет отреагировал короткой световой вспышкой, он особого значения не придал, решил, так и должно быть.

Жезл – пожалуй, именно это определение подходило предмету больше всего. Короткое, в полтора элля[9], толстое древко из непонятного материала – дерево не дерево, кость не кость – было испещрено письменами и символами, такими мелкими, что глазом в полумраке цейхгауза не разглядеть. С одной стороны оно оканчивалось угрожающим шипом, серебряным, судя по характерному цвету и блеску металла. Другой наконечник представлял собой что-то вроде стилизованного изображения хищной когтистой лапы с пятью равновеликими тонкими пальцами, обнимающими небольшую – размером с неспелое яблочко – тускло мерцающую сферу. Из какого вещества была выполнена она, тоже осталось невыясненным. Как ни велик был соблазн потыкать ее, просунув палец между серебристых когтей, делать такую глупость Йорген все же не стал, поостерегся. Потому что даже самому далекому от тайных знаний человеку с первого взгляда становилось ясно: именно в этом шарике сосредоточено самое настоящее колдовство! Достаточно сказать, что он не был прочно зажат в когтях – они лишь создавали подобие решетки или клетки, внутри которой он висел свободно, не касаясь «прутьев» своей поверхностью! Он мог поворачиваться вдоль собственной оси, он то угасал, то разгорался сильнее, будто жидкий белый огонь переливался внутри. Интересная штука!

– Пожалуй, я ее заберу, – решил Йорген. – Надеюсь, она у тебя в описях не числится?

– Никак нет, ваша светлость! Не числится! – отрапортовал Гус. – Это вы хорошо придумали, ваша светлость, ее забрать! Я и то говорю, зачем ей здесь стоять? Колдовская вещь, от нее, поди, оружие тупится!

Толстый каптенармус был счастлив до умиления. За те годы, что он служил в гарнизонном цейхгаузе, окаянная штуковина попортила ему немало крови. Всякий раз, проходя мимо, он замирал от страха: вдруг она упадет ему прямо на ноги и навлечет беду?

– Смотри, что я принес! – Йорген шумно водрузил свою находку на середину стола. Шар, будто возмущенный бесцеремонным обращением, сверкнул синим.

– Ай! – отшатнулся Кальпурций. – Ты что делаешь?!! Разве так можно?!!

– Можно, – успокоил ланцтрегер, – не бойся. Я им сегодня уже по-всякому тряс, и ничего. Сверкать сверкает, но зла не делает. Это колдовская штука! В нашем цейхгаузе стояла, представь.

– Вижу, что колдовская!!! Ты зачем ее в дом приволок, юный безумец?! – Три года жизни, всего три года разделяли Йоргена и Кальпурция, однако последний считал эту разницу весьма существенной, дающей ему полное основание вести себя как старшему товарищу с младшим.

– А что мне оставалось? Тебе волшебная книга в руки пришла, мне – этот жезл. Вдруг тоже не случайно? Вдруг это оружие, полезное для борьбы с Тьмой? Видишь – светится… Мы его с собой возьмем.

– Нельзя таскать с собой оружие, которым не умеешь пользоваться. Особенно если оно колдовское! – с большой убежденностью заявил Кальпурций.

– Твоя родина славится своими волшебниками и мудрецами, – парировал Йорген. – Наверняка среди них отыщется тот, кто научит нас с этим обращаться!

– А если не отыщется? Если это древнее, ныне забытое колдовство?

– Тогда выкинем, – пожал плечам Йорген, слегка недоумевая, почему Кальпурций сам не пришел к такому простому решению.

– Поступай как знаешь, – сдался тот, – но имей в виду: ты связываешься с неведомым древним колдовством! И легкомыслие тут до добра не доведет!

– Рискну, – ответил ланцтрегер. Если честно, находка и ему не внушала большого доверия. Хотелось унести ее подальше от родного королевства. Пусть лучше в далекой Силонии или еще где-нибудь в чужих краях валяется.

Глава 9,

в которой Семиаренс Элленгааль чудом избегает верной гибели, но Йорген с Кальпурцием хотят его похоронить

«Тятя! тятя! наши сети

Притащили мертвеца».

А. С. Пушкин

Непогода разыгралась на третьи сутки после выхода из лонарского порта Висс. Хозяева рассуждали промеж собой: ничего страшного, буря как буря, и не такие видали. И каторжники на веслах, наверное, впервые в жизни были хоть в чем-то согласны со своими мучителями. Буря как буря. Чай, хаживали в высокую волну, знаем…

Чего они там знали – их боги им судьи. Семиаренс Элленгааль, в свою очередь, знал совершенно точно: этой галере суждено погибнуть. Он не сомневался в роковой ее судьбе, как не сомневался в том, что день сменится ночью и следом за весной обязательно наступит лето. Она пойдет ко дну очень скоро, еще солнце не успеет скрыться за горизонтом. Потонет вместе с грузом китового жира и рыбьей кости, вместе со своими владельцами и тремя сотнями каторжников на веслах. Это случится неизбежно. Семиаренс Элленгааль предсказателем не был, он умел видеть лишь самое ближайшее и неотвратимое будущее.

Напрасно он рвался с цепи, напрасно кричал, молил хозяев, чтобы расковали людей. В ответ безмозглые гизельгерские торгаши стегали его бичом, насмехались жестоко и грязно. Но самое гадкое – гребцы на банках, товарищи по несчастью, смеялись с ними заодно! Конечно, каждый из них страстно желал бы обрести свободу, но желание, будучи униженным, унизить ближнего оказалось сильнее.

Тогда их участь стала Семиаренсу безразлична, и он озаботился собственной судьбой. А это требовало спокойствия и сосредоточения. Люди были разочарованы – представление окончилось. Налегли дружней на весла, не то мало ли – развернет судно поперек волны, тогда и впрямь конец. Альвы хоть и зовутся светлыми, но все как есть чародеи по природе своей, а у чародеев язык злой, не накликал бы беду. Жизнь-то своя каждому дорога, хоть без цепей, а хоть бы и в цепях. И подкомиты[10] с бичами были не нужны на галере в тот бурный день, не хуже свободных трудились каторжные!..

Буря гуляла по просторам Туманного моря, буря ревела от фельзендальских прибрежных скал до песчаных отмелей Силонии. Хлестала ветром, проливалась дождем, гнала водяные валы, один другого выше и страшнее… Обычная весенняя буря. Светлый альв Семиаренс Элленгааль из Нижних Долин ее больше не замечал. И ничего вокруг не замечал. Мир перестал для него существовать, сжался до размеров железного кольца – того, что приковало его к верной смерти.

…Не успевал он, ох не успевал! Все отчетливее становилось чувство близкой беды, уже не на часы – на минуты шел счет! Не всякий маг способен быстро разрушить железо усилием мысли, а Семиаренс Элленгааль магом не был. Так, практиковался иногда в юности, забавы ради. Это было слишком давно…

Должно быть, страх и отчаяние придали ему сил, позволили сделать невозможное.

Как это случилось, он не знал. Уже трещала обшивка бортов и в пробоины хлестала горькая морская вода, в панике металась команда, выли объятые предсмертным ужасом гребцы. Он один оставался спокойным и сосредоточенным среди этого гибельного хаоса, по-прежнему не видел ничего, кроме разъедаемого ржавчиной железного кольца.

И только хлынувшая в ноздри и рот вода заставила его вернуться в мир. Страшным было возвращение! Люди тонули, сотни людей. Они рвались со своих цепей что было сил, выворачивая лодыжки, раздирая связки, но железо держало крепко. Люди захлебывались один за другим. Движимый не разумом – животным страхом, альв забился вместе с ними. Он уже почти не мог дышать: вода была повсюду, вода бурлила и пенилась, все реже удавалось вынырнуть на поверхность, глотнуть воздуха. Сделав последний, отчаянный рывок, альв уцепился за край борта, почему-то нависший над головой, подтянулся на руках, рванул скованную ногу – один раз, другой, третий… И вдруг почувствовал, что цепи ее больше не держат. Проржавевшее кольцо треснуло напополам. Он был свободен!!!

Немного же стоит такая свобода! Немного прибавляет шансов на жизнь!

Галера шла ко дну. Семиаренс греб руками что было сил, стараясь отплыть от нее как можно дальше, но огромная водяная воронка уже затягивала его, безжалостно влекла ко дну. «Конец», – подумал он очень спокойно, почти отстраненно, но сопротивления не прекратил, потому что умирать тоже надо достойно.

Но он не умер. Это был один из тех чудесных случаев, которые потом приписывают особой милости добрых богов, счастливой судьбе или важной миссии в этом мире, которую потенциальный покойник исполнить не успел. В тот момент, когда силы его были на исходе, когда тело уже отказывалось служить и начинал меркнуть разум, он вдруг почувствовал под руками что-то твердое. Уцепился судорожно, воистину как утопающий за соломину… К счастью, не соломина это была, а куда более полезная в его положении вещь! Некрупная, дешевая гальюнная фигура в виде златокудрой и белотелой девы, вырезанная из легкого неблагородного дерева, всплыла на его спасение из морских пучин.

Нет, она не оторвалась от носа утонувшей галеры, Семиаренс даже не знал, имелось ли там подобное украшение. Эту фигуру купил на висском припортовом рынке один из владельцев судна, с тем чтобы перепродать заказчику из Бруа – обычная практика. В Гизельгере своих резчиков не было. Имелись они совсем рядом, в просвещенной Силонии, и были истинными мастерами своего дела. Скульптуры, вышедшие из их рук, являлись подлинными произведениями искусства, даже самая простая из них была достойна служить украшением королевских судов. Но особо притязательного вкуса гизельгерских мореходов они, увы, не удовлетворяли. У тех были свои представления о прекрасном. Когда статую волокли мимо гребцов по куршее на корму, Семиаренс успел бросить на нее беглый взгляд и был потрясен безобразием увиденного. Пропорции фигуры были совершенно непристойными, и светлый альв получил еще одно доказательство врожденной порочности рода людского.

Откуда ему было знать, что именно благодаря этому человеческому качеству он останется жив?

Непотопляемая дева кружила в мощном водовороте, созданном гибнущей галерой, но ко дну не шла, упрямо стремилась наверх. Он сидел или, скорее, лежал на ее деревянном теле, уцепившись ногами за осиную талию, руками – за шею, упершись подбородком в ложбину могучего бюста, и молил безымянных морских богов, в которых прежде и не думал верить, о спасении.

Он не знал, сколько длилась эта безумная карусель – казалось, невероятно долго. Потом вращение прекратилось. Он остался один на один с бурным ночным морем, его кидало с гребня на гребень, гнало куда-то – к далекому берегу или в открытый океан – он не знал, он даже не думал об этом, лишь крепче, до судорог в мышцах, сжимал жесткое тело своей спасительницы. И даже когда измученный разум окончательно померк, альв не разжал объятий.

Возвращение к жизни было медленным. Сперва вернулся слух. Семиаренс слышал шум близкого прибоя, истерические вопли чаек вдали, похрапывание лошадей где-то справа и два молодых голоса прямо у себя над ухом.

– А я тебе говорю, он живой! – убеждал один, северянин по выговору.

– Нет, утопленник! – возражал другой с выраженным южным, скорее всего силонийским, акцентом. – Синий весь, окоченевший – не спутаешь. Что я, по-твоему, мертвецов прежде не видел?

– А я, по-твоему, не видел живых?! – сердился первый. – Смотри, он уже ногой дергает!

Но южанин сдаваться не желал:

– Это у него конвульсии.

– Да не бывает у утопленников конвульсий!!! Ну хочешь, переверну его, чтобы ты убедился?!

– Ну переверни, если тебе приятно к трупам прикасаться!

– Говорю же, он не труп! А если бы даже и так – подумаешь, нежности! Мало я, что ли, их в своей жизни…

Тут Семиаренс почувствовал, что его тянут, держа под мышки.

– Эх, вот вцепился – не отнимешь! Как в родную! – хихикнул северянин.

– Трупное окоченение! – констатировал второй.

– Знаешь, ты уж определись, выбери что-то одно: либо конвульсии, либо окоченение! А еще лучше помоги мне его отцепить!

– Ну вот еще, стану я трупы трогать! Идем уже, пусть себе лежит.

– Нельзя. Он жив, и наш благородный долг – оказать ему посильную помощь. Иначе не видать нам удачи в пути! – Похоже, представления о благородстве у северянина были прочно увязаны с личной выгодой.

– Согласен. Давай его похороним с честью. Это большее, что мы можем для него сделать.

– Нельзя его хоронить!.. И вообще, о какой чести можно вести речь, пока он с этой… на этой… В любом случае стаскивать надо! Помогай!

Его снова стали тянуть, грубо и бесцеремонно – похоже, защитник его в глубине души тоже считал, что имеет дело с трупом, а спорил из чистого упрямства. Семиаренс рефлекторно сжался на своем неудобном ложе.

– Как клещ! – последовал комментарий силонийца. – Не поддается! Йорген, давай его прямо с этой штукой закопаем, никто и знать не будет. Мертвые сраму не имут!.. И чего он так в нее вцепился?

«И правда, чего это я? – подумал альв, разум мало-помалу начинал к нему возвращаться. – Как бы и впрямь живьем не зарыли!» Он ослабил хватку.

– О-го-го! Подается! – обрадовался тот, кого звали Йоргеном. Семиаренс почувствовал, как тело его заваливают набок. – Ну вот! Только закапывать его все равно не будем. Даже если ты вдруг прав. Потому что он альв. Альвы любят быть похороненными в дуплах вековых дубов или в карстовых пещерах. На природе, короче. Чтобы было удобнее с ней сливаться.

– Правда? А ты откуда знаешь? – Южанин удивился не то его осведомленности, не то странности чужого обычая.

– Знаю. В лесах нашего ландлага полно светлых альвов. Моя родная мачеха – светлая альва!

– «Родная мачеха» – так не говорят, – машинально поправил силониец.

Но северянина его замечание неожиданно задело.

– Вот тут ты неправ, друг Тиилл! Суди сам. От брака моего отца и его третьей жены-альвы появился на свет наш младший брат Фруте. Ты же не станешь отрицать, что он мне родственник?

Возражений не последовало, и Йорген продолжал:

– И матери своей он тоже родственник. Значит, мы с ней родственники через него. Вот если бы Фруте не было, она была бы мне чужой мачехой, а так – родная!

– У тебя очень своеобразные представления о родстве, – заключил Кальпурций.

О предполагаемом утопленнике оба, похоже, забыли. И напрасно. Он, утопленник, фыркнул! Очень уж забавным показался Семиаренсу их диалог.

Последующий характерный шум дал ему понять, что от него шарахнулись.

– Ну что я тебе говорил?! – Теперь в голосе Йоргена звучало торжество. – Живой! А ты его закопать хотел!

Но и южанину было упрямства не занимать.

– Да, был неправ! Не закапывать его надо, а истреблять осиной! Сдается мне, это уже вампир!

– Вампир?! Днем?! И чтобы ты знал, друг мой Кальпурций, альвы вообще никогда не превращаются в вампиров! Это чуждо их светлой природе!.. А хорошо, что не надо его хоронить, правда? Где бы мы взяли вековой дуб?

– Пещерой обошелся бы… Тпр-ру, окаянная! Йорген, будь другом, придержи это безмозглое животное, я одеяло достану! Надо его укрыть… И костер не помешает… Эх, как бы нам его в чувство привести? Ты не умеешь?

– Ну… Водой надо побрызгать, – неуверенно предложил северянин.

– Какая вода, он и так насквозь мокрый!

И тут Семиаренс понял, чего хочет больше всего на свете. Воды!!!

– Воды-ы!! – прохрипел лежащий. Перекатился с бока на спину, вытянулся, запрокинул голову и снова попросил: – Воды-ы!!!

«Лучше бы мы его не находили», – малодушно подумал Кальпурций Тиилл.

Слишком уж походил альв на умирающего, сын государственного судии обращаться с такими не умел и, скажем так, брезговал. У Йоргена жизненного опыта было гораздо больше, он ловко напоил несчастного из фляжки.

И Семиаренс окончательно вернулся к жизни. Он открыл глаза. Увидел серое, низко нависшее небо и белых чаек в нем. Увидел лица двух очень молодых парней, склонившихся над его телом. В глазах – минимум сочувствия, максимум любопытства. Что ж, это понятно в их возрасте. Не бросили на произвол судьбы – уже за то спасибо.

Не стоило большого труда понять, какой из их голосов кому принадлежал. Один был типичным человеком и типичным силонийцем: четко очерченное лицо с чуть выступающими скулами и красивым прямым носом, большие миндалевидные глаза, светлые волосы локонами… Значит, это его звали Тииллом. Второй, по имени Йорген, «родной пасынок альвы», человеком не был, по крайней мере Семиаренсу так показалось в первый момент. Только приглядевшись внимательнее, он понял, что это и не чистокровный нифлунг. Плод смешанной пары, рожденный от человека и нифлунга. Ничего, удачное сочетание. Ни одну из этих рас по отдельности альвы не считали красивой. Их гибрид вышел много лучше…

«Зачем я так думаю о нем – «гибрид»? – мысленно укорил себя Семиаренс. – Он не животное, он хороший, милый мальчик, который любит свою мачеху, интересуется обычаями чужих народов и не оставляет полумертвых незнакомцев в беде. Возможно, движут им при этом не самые бескорыстные мотивы, но главное – результат…»

– Ну что, больше не собираешься сливаться с природой? – участливо спросил Йорген, заглядывая светлому альву в лицо. – Вот хорошо! А то нам совершенно негде тебя хоронить, ты это, пожалуйста, учти!

– Непременно учту, – согласился недавний «утопленник» не без иронии в голосе, и ланцтрегер заметил про себя: «Пожалуй, напрасно я обращаюсь к нему на «ты». Может, он нам в деды или прадеды годится, ведь их, альвов, не разберешь!»

– Как по-твоему, дурное предзнаменование или доброе, что мы его нашли? – глядя в спину удаляющемуся альву, задумчиво спросил Йорген у Кальпурция.

Встреча оставила в его душе легкий, но неприятный осадок. Накормленный и напоенный не одной только водой, согретый у костра, одетый с бору по сосенке, зато в сухое, избавленный от цепи на щиколотке, он ушел не попрощавшись, как только почувствовал в себе силы встать на ноги. Не пожелал ничего о себе рассказать (а они не расспрашивали, думали, слаб еще для разговоров), не назвал имени, слова благодарности не проронил, просто поднялся и пошел. «Эй, погоди, – удивленно окликнул его Йорген. – Хоть денег возьми! Понадобятся ведь!» – «Да, пожалуй», – согласился альв, забрал несколько предложенных золотых крон и зашагал прочь по сырому песку в направлении столицы…

… – Ты считаешь это предзнаменованием? Почему?

Ланцтрегер пожал плечами:

– Не успели выйти в путь, сразу наткнулись на тело, не то живое, не то мертвое… Светлый альв, еще статуя эта чудовищная… Может, простая случайность, может, нет… – В мыслях и чувствах его ясности не было.

– Трудно сказать, – согласился Тиилл. Церемонный силониец был задет отчужденным поведением альва куда сильнее, чем снисходительный Йорген. – Боюсь, не напрасно ли мы ему помогли? Цепь видел? Это был каторжник с галеры! Разбойник или вор!

– Глупости, – не согласился Йорген. – Светлые альвы не бывают разбойниками и ворами. Это противоречит их натуре. Уверен, он попал на галеры случайно!

– Случайно добрых людей… хм… созданий на цепь не сажают, так подсказывает мой жизненный опыт! – удивительно быстро позабыл молодой Тиилл о собственных злоключениях.

Йорген рассмеялся:

– А мой говорит, что сплошь и рядом!

К чести силонийца, намек он понял.

– А ты не сравнивай. Я был закован как раб!

– Так, может, и он раб?

– Нет, не раб. Ошейника нет, клейма владельца нет, голова брита целиком, а у раба остался бы клок волос на темени. Уж я теперь в таких тонкостях разбираюсь, поверь. Это был беглый преступник, неблагодарный притом.

– Вот и хорошо! – неожиданно решил Йорген. – Мы не получили от него благодарности за помощь, значит, свершили акт чистого и бескорыстного добра, и теперь удача должна нам сопутствовать непременно! А если бы он был вором и, прежде чем уйти, нас ограбил – тогда бы мы и вовсе утопали в счастии!

– О! – удивленно поднял брови Кальпурций. – Откуда такая причудливая теория?!

Йорген задрал нос:

– Сразу видно, что ты не вхож во храм Дев Небесных! Об этом же все хейлиги[11] говорят на каждом углу!

Тут Кальпурций удивился еще больше, до сих пор новый друг не казался ему сколь-нибудь набожным.

– Разве ты ходишь в храмы? Никогда бы не подумал!

– Хожу, а как же! – подтвердил ланцтрегер гордо. Но справедливости ради уточнил: – В смысле зашел один раз, посмотреть. Интересно ведь!

На этом тема была исчерпана, и про странного альва они больше не вспоминали.

А он, альв, брел, с непривычки подволакивая ноги, по сырому прибрежному песку и размышлял о том, удалось ли ему разорвать уже возникшие сплетения линий фатума, отделить собственную опасную и зыбкую судьбу от судеб юных своих спасителей, оградить их от возможных бед.

Выводы его были неутешительны. Помощь от них принять пришлось, ради спасения жизни, то есть хлеб вместе преломили. Это уже большой минус. Имени своего не назвал – а что толку, если сам знал имена обоих? И ладно бы только имена! Против собственной воли он вдруг сообразил, кто таков полукровка Йорген! Фруте – именно так звали сына одной из его двоюродных племянниц. Той, что шестнадцать лет назад вышла замуж за ландлагенара Норвальда из расы людей. Старший же сын ее мужа, Дитмар фон Раух, был лагенаром Нидерталя, или, на языке альвов, Нижних Долин! Значит, и лагенару Дитмару, и полуальву Фруте юноша по имени Йорген приходился братом. А Семиаренсу Элленгаалю, следуя его же логике, озвученной на примере мачехи, – пусть дальним, но родственником!..

Нет, такие связи не разрушить, не расплести! И единственное, чего он, Семиаренс, добился своим поведением, – это выставил себя неблагодарным невежей перед теми, кому был обязан жизнью.

Глава 10,

в которой Йорген с Кальпурцием днем творят добро, а по ночам практикуют темное колдовство

Они медленно, ведя лошадей в поводу, шли вдоль полосы прибоя, изучали выброшенные на берег свидетельства ночного кораблекрушения. Море все еще оставалось бурным, и Кальпурция слегка мутило, он старался смотреть только себе под ноги. Там, на песке, среди битых раковин, отвратительных клубков черных водорослей, деревянных щепок и прочей ерунды, как природной, так и рукотворной, попадалось изредка кое-что весьма интересное. Например, несколько медных монет неизвестной чеканки, пустые ножны от дорогого кинжала, костяная пуговица, десяток совершенно одинаковых дамских гребней (видно, на продажу везли) и красивый серебряный медальон с изображением коня. Такие вещицы всегда приятно найти, даже если знаешь об их печальном происхождении и по большому счету они тебе совершенно не нужны. Йорген был разборчивее, подбирал только самое примечательное, а Кальпурций даже гребни собрал все до единого – охота за морскими трофеями отвлекала от телесного недуга…

Право, это утро оказалось богатым на разного рода находки и встречи! Некто маленький, в короткой и драной красной куртке, в желтых штанах, сидел на плоском камне с мрачным видом и большим ножом в руке. Он явно примеривался, как бы этим ножом ловчее вскрыть собственное нутро.

– Эй! Ты чего? Жить надоело?! – испугался Кальпурций. Только мортальных сцен не хватало его страдающему желудку!

– Жить! Да разве это жизнь?! – с отвращением выговорило существо. – Что это за жизнь бездомная? Сперва к каторжникам меня подселили, думал, не вытерплю… – Он горестно всхлипнул. – Опосля буря была! Выбило меня из дома моего волной, прямо в море выкинуло!.. Уж на что дом был… гм-гм… неказистый – и того не осталось! – Он уткнулся лбом в острые колени и заскулил.

Клабаутерманн – вот кто это был! Кальпурций даже ребенком в них не верил, считал забавными матросскими байками рассказы о маленьких существах, обитающих внутри корабельных носовых фигур. Однако описания хорошо помнил, поэтому узнал сразу. И о каком «доме» идет речь, тоже сообразил.

– Отсюда в получасе ходьбы к северу лежит такая… – Какая именно, он изобразил жестами, вышло очень неприлично, и Йорген фыркнул.

– Мое!!! – сразу поняв, что к чему, возликовал человечек. – Моя дура! Побегу, покуда волной не смыло да не упер никто…

И улепетнул, только босые пятки сверкнули, да большой нож остался валяться у подножия валуна.

– О! Ни тебе спасибо, ни тебе до свидания! – удовлетворенно констатировал ланцтрегер. – Мы с тобой сегодня столько чистого добра совершили – впору о нас во храмах петь!

– Ты бы не радовался, – урезонил его силониец. – Встреча с клабаутерманном сулит беду, это я точно знаю.

Однако Йорген в народных преданиях разбирался не хуже.

– Это если в море. Тогда встреча сулит кораблекрушение, и то необязательно. А на суше примета не действует вовсе. Говорят, в лонарских доках эти создания так и кишат, никто на них внимания не обращает. Они не принадлежат Тьме.

– И все-таки сегодня какой-то странный день, – решил Кальпурций.

После встречи с клабаутерманном интересные находки кончились, начались неприятные. Несколько трупов свободных моряков с погибшей галеры море выбросило на берег, и птицы уже успели выклевать им глаза, так что в их смерти не было никаких сомнений. Пришлось оттащить тела подальше от воды и дать крону встречному рыбаку, чтобы позаботился о погребении.

– Думаешь, он нас не обманет? – засомневался Кальпурций. – Возьмет деньги и уйдет…

– А! – беспечно махнул рукой Йорген, которому решительно не хотелось заниматься рытьем могил. – Пусть это будет на его совести, мы сделали все, что могли. И потом, не в его интересах нас обманывать. Наверняка его деревня где-то поблизости, а времена сейчас не те, чтобы оставлять возле жилья непогребенных покойников. Себе дороже обернется… – Подумал и добавил: – Пожалуй, он и без нас бы их убрал. Но раз уж мы сегодня творим добро, надо быть последовательными в этом деле.

Через пару часов море успокоилось совершенно, выглянуло солнце из-за туч, ветер стих, и Кальпурций Тиилл почувствовал себя в состоянии ехать верхом. Обрадованные возможностью размять ноги, лошади пустились веселой рысью – только песок из-под копыт.

Дорогу вдоль побережья Йорген выбрал неслучайно. Может, не самой короткой она была, зато самой безопасной – создания Тьмы очень не любят соленой воды, редко приближаются к морю меньше чем на сотню шагов, разве что вконец оголодают и потеряют страх. Но и тогда в самую воду не сунутся. И если вдруг ночь застигнет путников вдали от жилья, только на берегу у них есть неплохой шанс остаться в живых.

Но Кальпурций был очень недоволен. Море он любил немногим больше, чем вервольф или шторб, перспектива ночевок под открытым небом холодного Севера его тоже как-то не вдохновляла.

– Давай поедем поверху, от села до села, как все нормальные путники, – убеждал он Йоргена.

Тот не соглашался: слишком много времени будет потрачено зря. Вот если бы люди в этих краях селились по-умному, на равном расстоянии «от села до села» – тогда другое дело: днем едешь, ночь пережидаешь в гостином доме. Но они, бестолковые, устраивали свои деревни наобум, совершенно не заботясь об удобстве странствующих. В результате на участке от Белого Камня до Холля всадник, выехав с первыми лучами солнца, должен гнать скакуна во весь опор, чтобы успеть добраться до места засветло. А из Холля в Шайтельдорф даже самая ленивая крестьянская кляча доплетется к обеду, и путники будут сидеть без дела всю вторую половину дня, потому что в оставшееся до темноты время из Шайтельдорфа до Клеттера уже не доскачешь. Незадолго до безвременной кончины у Хагена Мудрейшего возникла мысль заложить специальные укрепленные форты на каждом перегоне, чтобы обеспечить безопасность торговых путей. Но у отпрыска его до сих пор руки не дошли довести дело до конца. Строительство активно ведется на восточном направлении с привлечением средств вальдбундских и гаарских торговцев и караванщиков степи. Постройку пяти северных фортов оплатили ландлагенар Норвальд и махтлагенар Моосмоор вскладчину. Южане пока обходятся рекой, жители Западного побережья – морем.

– Пусть обходятся чем хотят, это их дело, – упрямился Кальпурций, – а я не могу. Мне на берегу неуютно.

– Вот даже интересно, что бы ты делал, если бы я не успел тебя перехватить и тот ифертский хмырь сбыл тебя на галеры?

– Умер незамедлительно! – ответил Кальпурций не задумываясь, и Йорген, проникшись состраданием, предложил компромисс.

До границы, до устья Ягдры, они идут берегом, потому что дорога поверху запущена до безобразия, лошади все ноги переломают. Какая дорога дальше, он все равно не знает, так что маршрут через Гизельгеру будет определять лично Кальпурций, а уж в Силонии ему тем паче все стяги в руки.

Сын судии Вертиция признал такое решение более чем справедливым, но первая же ночевка на берегу его уверенность поколебала.

Это было на третью ночь пути. Две предыдущие они провели под крышей рыбацких хижин – это они так воображали. Альтесты[12] же тех деревень, коим выпало счастье принять на своей земле столь важных столичных господ, считали собственные жилища вполне респектабельными.

Но третья ночь застигла Йоргена с Кальпурцием в пути, потому что ланцтрегер счел Шайтельдорф «самой мерзопакостной деревенькой из всех, что ему приходилось видеть», и ни на час не пожелал в ней задерживаться. Наверное, в чем-то он был прав. Ничего хорошего в том селе не было. Десять лет гуляла война с ночными тварями по землям Эрцхольма – но тамошние деревни выглядели крепче и богаче. Потому что населяли их добрые люди, а не горькие пьяницы, потерявшие человеческий облик.

А пьяниц Йорген не любил с десятилетнего возраста. Вдрызг упившийся деревенский шорник набросился на него перед закатом, приняв за темную тварь. Сцапал за шиворот толстой волосатой рукой, хотел душить – ни отбиться, ни убежать. Оставался единственный выход – убить. И он убил, выхватив из-за голенища кинжал и вонзив его в живот обидчика. Первый раз в жизни убил не гада ночного – живого человека. И что-то тогда сместилось в юном его мозгу, перестал он воспринимать пьяниц как людей. Нет, если, к примеру, подгулял, хватил лишнего после тяжелого ночного караула кто-то из его подчиненных – это он мог и понять, и простить, и с самим такая незадача пару-тройку раз случалась по неопытности, чего скрывать. Но стоило ему встретить человека с той особой печатью на лице, что накладывает выпивка неумеренная и постоянная, в душе его рождалось неудержимое желание убивать. Это был почти рефлекс: увидал ночную тварь – убей, увидал спившуюся тварь – убей… Но поскольку кроме желаний и рефлексов ланцтрегера Эрцхольма в Эренмаркском королевстве существовали еще и законы, каковые по долгу службы он сам же был приставлен охранять, Йорген фон Раух предпочитал держаться подальше от объектов своей ненависти – чтобы не вышло греха. Может, и небезопасен ночлег под открытым небом, может, и нападут ночные чудовища – но их, по крайней мере, не возбраняется убивать.

Пожалуй, Кальпурций поспорил бы с ним, какое из двух зол считать меньшим. Но мог ли он настаивать после того, как Йорген уступил его слабостям уже дважды?

Закат догорал, яркий и кровавый – завтрашний день снова обещал быть ветреным. Море плескалось серое и скучное, на него даже смотреть было холодно. Бесприютный берег тянулся бесконечной цепью песчаных пляжей, зажатых между белой полосой прибоя и грядой отвесных скал. «Мышеловка! – думал Кальпурций. – Длинная и узкая мышеловка. Бежать из нее некуда – догонят. На что Йорген надеется? Если, не допустите Девы Небесные, ночные твари нападут скопом – неужели заставит меня до рассвета сидеть в воде?! Вот тоска какая!» Он очень живо представил себе эту безотрадную картину: плещется под темным небом холодное море, стоит на его мелководье понурая мохнатая скотинка фельзендальской породы, сидит на ней, уныло сгорбившись, просвещенный и благородный силониец, клюет носом в ожидании восхода. А по берегу, буквально в нескольких шагах рыщет стая голодных вервольфов, сверкают жадными глазами, и бледнолицые вампиры тянут к нему свои холодные пальцы… Так себя жалко стало – не передать.

Но у сына нифлунги Олры эн Арра были, оказывается, иные планы на эту ночь.

– Скажи, пожалуйста, друг мой Кальпурций, – начал он деликатно, – как ты относишься к колдовству? Вот доводилось мне слышать, будто именно оно охраняет рубежи ваших славных земель от вторжения ночного Зла…

Не столько даже сам вопрос, сколько несвойственный Йоргену высокопарный слог заставил Кальпурция насторожиться и ответить в том же ключе:

– Ты неправ, друг мой Йорген. Не колдовство оберегает наши дома, но светлая магия солнечных кристаллов.

– А! – махнул рукой ланцтрегер, оставив патетику. – Ведовство, магия, волшебство, чародейство, психофизические трансформации – суть одна. Колдовство оно и есть колдовство, как ни обзови, чем ни приукрась… Вот ты сам вашей магией умеешь пользоваться?

– Немного, – скромно подтвердил Кальпурций. – Всякий благородный человек Силонии постигает эту науку в той мере, в какой ему это дано. Мои возможности невелики, но некоторыми приемами я все же владею. А к чему этот разговор на ночь глядя?

– К тому… Раз ты сам владеешь магией, то не будешь слишком потрясен, если узнаешь, что мне ведомо кое-какое колдовство? Обычно я стараюсь не распространяться… У нас это не принято… – Он совсем смутился, будто в собственном уродстве признавался.

– Продолжай! – Кальпурций подался вперед, в душе его блеснул луч надежды. – Что за колдовство?!

– К примеру, я умею устанавливать призрачную, невидимую стену, сквозь которую ни одна темная тварь проникнуть не может…

– Так действуй!!! – вскричал Кальпурций радостно. – Зачем мы время тратим на пустые речи, когда закат уже догорает?!

Уж так не хотелось ему коротать ночь на мелководье, что самое черное колдовство его не отвратило бы в тот момент. В конце концов, такую прорву чистого добра натворили они за день, что оно перекроет с лихвой этот небольшой грех.

И только когда он собственными глазами увидел, что именно творит Йорген, почувствовал некоторое сомнение. Потому что тот при помощи меча вычерчивал на песке пентаграмму.

– Эй! Ты что?! Мы будем в ПЕНТАГРАММЕ ночевать?! Внутри?

– Ясно, в ней, – мрачно подтвердил ланцтрегер. – А ты как думал? Меня колдовству не во храме Дев Небесных обучали!

– А где?! – спросил силониец страшным шепотом, жутко ему стало до дрожи.

Йорген рассмеялся, заметив, как вытянулось лицо его спутника.

– Да не пугайся ты так! Не по ту сторону гор! В Нифльгарде жил год, в родовом гнезде матери, там и учился. Плохо учился, кстати.

Кальпурций фыркнул, выразительно посмотрел на стремительно темнеющее небо:

– Это ты меня сейчас так успокоил, да?

Ланцтрегер рассмеялся снова:

– Нет! Пентаграмма будет нам надежной защитой, не сомневайся! Это одно из немногого, что я освоил вполне сносно!

Пентаграмму Йорген затеял очень большую – один только внутренний пятиугольник десять шагов в поперечнике. «Это чтобы лошади поместились», – объяснил свой размах доморощенный колдун. Справившись с лучами, он принялся вычерчивать в их вершинах зловещие рунические символы, относящиеся все больше к загробному миру. Ис – лед или смерть, хагалаз – разрушение, наутиз – нужда, каун – виселица или чума, гагль – распятый на столбе, эйваз – защита, турисаз – врата, хагаль – неизбежная беда… Всего пятнадцать рун, по три на каждый луч. Часть из них Кальпурцию была незнакома. Да и Йорген, судя по всему, помнил их нетвердо – несколько раз ошибался, стирал все и начинал заново. «Очень важно соблюсти порядок, – извиняющимся тоном пояснял он. – Одну закорючку не туда вставишь – все дело пропало!»

Силониец нервничал, но не торопил. Чтобы не стоять над душой, занялся сбором топляка для костра, бродил туда-сюда по берегу, опасливо поглядывая на скалы: не сверкнут ли в сумерках глаза ночного чудовища?

Наконец свершилось долгожданное, Йорген его окликнул:

– Иди сюда, что покажу!

А когда тот приблизился, произнес тихо и коротко, что именно, Кальпурций не разобрал. Но в ответ на эти слова весь контур пентаграммы на миг полыхнул ярчайшим синим светом. От неожиданности Кальпурций отпрянул, лошади шарахнулись в испуге и заржали, оповещая о своем присутствии всех желающих перекусить вервольфов.

– Здорово, да?! – спросил ланцтрегер, весьма довольный произведенным эффектом. – Люблю этот момент! Прямо настоящим колдуном себя чувствуешь!

– Ох! – выдохнул силониец, еле переводя дух. – Ты бы хоть предупредил!

– Тогда было бы неинтересно! Прошу! – Он сделал широкий приглашающий жест, коим добрый и щедрый хозяин обычно встречает гостей.

Кальпурций перешагнул черту, уселся на песок и с грустью подумал, что внутри пентаграммы ничуть не уютнее, чем снаружи. Йорген аккуратно завел в пятиугольник лошадей, подправил нарушенную копытами линию, перетащил деревяшки для костра, водворился сам и объявил:

– Только спать все равно придется по очереди. Один отдыхает, другой караулит…

– Что, боишься, не сработает? – подозрительно осведомился Кальпурций.

– Не! Сработает, можешь не опасаться. Раз сверкнуло – значит, все в порядке. Вот если бы вспышки не было, тогда…

– А что, могло и такое случиться?! Ты же меня уверял, будто являешься большим мастером по пентаграммам! – поймал его на слове Кальпурций.

– Ну… – замялся ланцтрегер фон Раух. – Порядок рун забывается без практики… но рано или поздно я бы его точно вспомнил.

– «Поздно» он бы нам уже не понадобился! – ворчливо заметил силониец. – Тогда зачем караул, если твоя защита действует?

– Так ведь она рассчитана против темных тварей и прочих порождений колдовства. А воров или разбойников не остановит.

Сказал так и занялся костром. Очень ловко его раздул, Кальпурций бы так не сумел. Насадил на мокрую палку купленную в последнем селе рыбину, пристроил коптиться, зажав конец между двумя камнями. Протянул над огнем замерзшие руки – согреть… И на миг Кальпурцию вдруг показалось, что пальцы его друга стали полупрозрачными, будто сделанными из мутного стекла. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение: примерещится же! Взглянул еще раз, но Йорген уже успел убрать руки. «Почудилось на нервной почве», – сердито сказал себе Кальпурций и зарылся в походное одеяло. Его очередь на отдых была первой по жребию.

Оценить магические свойства пентаграммы им в эту ночь не удалось. Темные твари так и не пожаловали, ни одной. Йорген был разочарован: хоть бы самая паршивая гифта выползла или затесался гайст какой-нибудь бесприютный. Очень уж ему хотелось похвалиться перед новым товарищем своими колдовскими достижениями – и не удалось! Товарищ, однако, подобных сожалений не испытывал. Ему других неприятностей хватило.

Всю ночь, то затихая ненадолго, то припуская сильнее, лил дождь. Даже непонятно, откуда он взялся. Предзакатное небо было совершенно ясным, только на востоке темной полосой теснились тучи. Но разве бывает в природе, чтобы ливень приходил на море с суши?

Йорген, привычный заступать в дозор в любую погоду, относился к небесной влаге философски и считал вполне достаточным то укрытие, что имел при себе каждый из них. Речь шла о двух непромокаемых плащах, позаимствованных Йоргеном со склада обмундирования. Разочаровавшись в изделиях мастеров Гамра, он заставил кладовщика достать из особого хранения два плаща нифлунгских, безумно дорогих, предназначенных не для городского патрулирования, а исключительно для ведения боевых действий на местности. Уж они-то действительно не промокали, хоть из пожарной лейки поливай! Дождь льет, а ты сидишь себе под капюшоном в сухости и уюте – разве не красота?!

Хорошо, что он не стал делиться со спутником своими восторгами! Потому что Кальпурций Тиилл страдал! Как подобает настоящему мужчине и благородному человеку, он сносил испытание молча, без жалоб и стонов, однако провоцировать его в таком состоянии не стоило. Можно было и на резкость нарваться.

Неправ был бы тот, кто счел старшего сына судии Вертиция человеком изнеженным и слабым, кто упрекнул бы его в трусости. Да, он опасался ночной нежити – но не опасается ее только глупец. К примеру, если бы того же Йоргена – отчаянного, видавшего виды – спросили, боится ли он оборотней или вампиров, тот без малейшего смущения ответил бы: «Конечно, боюсь! А как же?» И если бы пришлось свести Йоргена с Кальпурцием в честном, следующем канонам боевого искусства (исключающем ложные выпады и неблагородные приемы типа горсти песка в глаза противнику) поединке на мечах, победа, скорее всего, была бы за Кальпурцием. Потому что был он крепче и здоровее – не знал голода и ран в детстве, имел возможность оттачивать мастерство в зале для тренировок, а не в бою, где все средства хороши, лишь бы не быть убитым. Одно то, что молодой Тиилл выдержал, не сломившись духом и телом, долгие месяцы позорного рабства, уже говорило о многом.

Просто человеку ко всему нужно привыкнуть. И северянин Йорген наверняка точно так же проклинал бы ласковое летнее солнце благодатной Силонии, по которому тосковал его друг, как тот проклинал северные снега, ветра и дожди.

В эту ночь Кальпурций столкнулся с испытанием, дотоле незнакомым. Попади он в рабство лет на десять раньше, до прихода злых времен – давно бы уже приобрел нужный опыт. Но Тьма даже рабов на ночь загоняла под крыши – какой хозяин захочет лишиться своего товара? Рабы в предназначенных для ночлега застенках страдали от духоты, тесноты, грязи и вони. Их Кальпурций уже научился терпеть. Но спать под проливным дождем еще не умел – стоит ли его за это винить? И неважно, что удивительная ткань плащей влаги не пропускала совершенно, вода все равно как-то пробиралась внутрь: затекала с мокрых рук, набиралась в сапоги, а неловко повернешься, задерутся полы, так и прямо в лужу задом сядешь… Мокро, бесприютно, тоскливо. Кажется, будто остался ты один на этом свете и нет в мире больше ничего, кроме моря и мокрого песка, ночи и дождя, которым уже никогда не будет конца…

Разве может нормальный человек заснуть в таких условиях? Поворочался Кальпурций с боку на бок, поворочался и сдался. То сидел, раскачиваясь, уткнувшись мокрым лицом в колени, то принимался рыскать по пентаграмме из угла в угол, как зверь в невидимой клетке.

– Ну раз тебе все равно не лежится, тогда карауль до утра! – обрадовался ланцтрегер и свернулся калачиком. Последние дни ему, выбившемуся из привычного ритма жизни, постоянно хотелось спать.

Однако пентаграмма – не лучшее место для сна. И если вам без веских на то причин, но интереса ради пришло бы в голову заночевать внутри магического пятиугольника – откажитесь от этой идеи, она не принесет вам удовольствия. Такие кошмары снились Йоргену, что Кальпурций дважды будил его и заставлял выпить воды, а потом еще неловко гладил по дрожащему плечу и уговаривал как маленького: «Успокойся, это был сон, просто сон. Ничего страшного!» Но ровным счетом ничего из ночного видения, ни малейшей детали, Йорген не мог вспомнить наутро. Осталось лишь ощущение беспросветного отчаяния и привкус крови во рту.

– Вот видишь! – тоном мудрого старшего товарища внушал ему Кальпурций. – Что я тебе говорил? Ночью добрым людям на улице не место! Добрые люди должны ночевать под крышей.

И Йорген готов был бы с ним согласиться. Да вот беда – не всегда это зависит от желания добрых людей.

Глава 11,

в которой ланцтрегер фон Раух торгует домашней птицей

На седьмой день пути они достигли границы. Там, за устьем широкой реки, именуемой в верхнем течении Ягравой, в среднем – Ягдрой и в нижнем – Ягердом, начиналась земля Гизельгеры.

Очень часто в жизни случается, что одно и то же событие или явление для одних оборачивается бедой, но другим приносит пользу. Именно так вышло с Гизельгерой. Если бы не атака Тьмы, вряд ли путники увидели бы на современных картах государство с таким названием. В лучшем случае это был бы махтлаг, вассальный королевству Эренмаркскому.

Гизельгера была королевством небольшим и слабым (площадь ее лишь немногим превосходила земельные владения отца Йоргена), однако очень выгодно расположенным между двумя крупнейшими, а главное, ведущими друг с другом активную торговлю державами Континента: Силонийская империя с юга, Эренмаркское королевство с севера.

И настал однажды такой день, когда северный сосед задался вопросом: какой смысл платить грабительскую транзитную пошлину, если можно ее не платить вовсе, приложив к тому самый минимум усилий? И приглашенный на тайные переговоры сосед южный дал понять торговому партнеру: он не возражает против расширения его границ, поскольку сам не имеет территориальных интересов по ту сторону Ифийского хребта. В общем, дни независимости Гизельгеры были сочтены, большое эренмаркское войско уже подтягивалось к ее северным границам. Но тут нагрянула Тьма, и не до захвата новых земель стало королю Хагену – старые бы, исконные удержать! Короля Эдуарда Шестого, правителя Гизельгеры, чуть удар не хватил от злорадства, но подданные его восторгов не испытывали, справедливо полагая, что лучше под чужой короной жить, чем под своей умереть в пасти ночной твари.

… – Они, окаянные, так и шастают в округе нашей, так и шмыгают! Мелкие, а злые! Кровищщу любят! И тени не отбрасывают вовсе, будто они прозрачные! – внушал молодым путникам седовласый разговорчивый паромщик. – Совсем житья не стало нам, грешным. Едва не кажный день во храме молимси, а толку? Позабыли нас Девы Небесные, не хотят беду отвратить…

Кальпурций слушал и бросал на Йоргена красноречивые взгляды: «На улице больше не ночуем!» Тот в ответ невинно моргал и делал вид, будто не понимает намеков. Ему нравилось поддразнивать не по летам серьезного и рассудительного товарища, пожалуй, это обещало войти в привычку.

Переправа прошла спокойно, только в самом конце пути кобылка Кальпурция вдруг вознамерилась спрыгнуть с парома и добраться до берега своим ходом, тот едва успел ее остановить.

– Наверное, она купаться хочет, – предположил Йорген. – Фельзендалы любят воду, это у них в крови.

– Глупая скотина! – сердился Кальпурций. – Мало ли что она хочет! Совесть-то надо иметь!

– Надо! – не стал спорить Йорген. – Особенно лошадям!

На самом деле привередливый силониец ругался на фельзендалок зря. Лошадки были совсем не плохи – смирные и покладистые, выносливые как мулы и для своего скромного роста весьма быстроногие. Трех часов не прошло после паромной переправы, а путники наши уже въезжали в ворота первого гизельгерского города. Назывался он Хайдель, был довольно велик и богат, о чем свидетельствовали чистые мощеные улицы, красивые фасады двух– и трехэтажных каменных домов и шумная ярмарка, расположившаяся в квартале от ворот.

Ярмарочная площадь гизельгерского Хайделя ничем не отличалась от себе подобных в Эренмаркском королевстве. Набитые всяким товаром лари, длинные ряды прилавков под полосатыми навесами из парусины, развевающиеся на ветру вывески, крикливые разносчики сладостей, коробейницы с мотками лент и волосяных цепей, лошади, повозки, воры, толчея и суета – много, много раз видел Йорген подобные картины и ничего интересного в них для себя не находил. В отличие от друга Кальпурция, очарованного экзотикой северного быта.

Но и для Йоргена в конце концов на ярмарке нашлось развлечение. Толстый, гладко отесанный, чем-то скользким обмазанный столб стоял посреди площади, и на вершине его сидел привязанный за ноги петух. Вокруг кольцом теснился народ, то один, то другой желающий – все больше молодые парни – отделялся от толпы и, протянув мелкую монету посмеивающемуся зазывале, шел на штурм высоты… и с позором, под хохот и улюлюканье зевак, скатывался вниз, не одолев и половины пути!

Ни Кальпурцию, ни даже Йоргену, куда более сведущему в жизни простонародья, такая забава была незнакома. Должно быть, она пришла с востока, может, даже из-за гор, очень уж по-нездешнему выглядел широколицый зазывала. И петух был необычным – расписным, черно-бело-рыжим, подробности не позволяла различить изрядная высота.

Поток желающих попытать счастье не иссякал. Несколько минут благородные путники наблюдали за чужими неудачами, правда не испытывая при этом никакой радости. В чем причина всеобщего веселья, они оба недоумевали, потому что искренне желали успеха каждому из карабкающихся на столб парней. Но тем их добрые пожелания впрок не шли, вожделенная добыча оставалась недосягаемой. «Вот увальни деревенские, – досадовал про себя Йорген. – Это же проще простого! Только последние гроши зря переводят! Убил бы, честное слово!» Почему-то его ужасно раздражала чужая неловкость.

Наконец он не выдержал, объявил: «Я тоже хочу!» и, прежде чем старший товарищ успел его остановить, направился к столбу. Толпа загоготала. Благородное происхождение у ланцтрегера Эрцхольма было только что не на лбу прописано, и дорожные одежды выглядели простыми, но отнюдь не дешевыми. Люди предвкушали редкостное удовольствие – увидеть, как осрамится высокородный господин.

Но их ждало жестокое разочарование. Йорген так быстро все это проделал, что Кальпурций на миг даже заподозрил его в колдовстве. Легкий и цепкий как кошка, он без видимых усилий вскарабкался на самую верхушку, сцапал петуха и эффектно скатился вниз. По толпе прокатился одобрительный рев. Такой конец представления им тоже пришелся по нраву. «Странные люди, – отметил про себя ланцтрегер, – сами не знают, чего хотят!»

А внизу его уже поджидал Кальпурций, сын славного рода Тииллов.

– Объясни мне, пожалуйста, – потребовал он сурово, – зачем нам эта птица? – Он ткнул пальцем в петушиную голову. Тот в ответ клекотнул сердито и попытался долбануть обидчика клювом. – Ай! Нет, ты посмотри, злой какой! Из такого и супа хорошего, наверное, не сваришь!

В другой ситуации Йорген охотно объяснил бы своему спутнику, что качество пищи от характера птицы, пошедшей на ее приготовление, никоим образом не зависит. Но его слишком задела сама постановка вопроса.

– Эх! Кто это его отдаст на суп?! Он мне живой нравится! – выпалил «добытчик». Однако он не мог отрицать, что живой петух – не лучшая компании в дальнем и опасном походе, поэтому добавил примирительно: – В крайнем случае мы его продадим.

Кальпурций возвел очи горе:

– Люди нашего с тобой происхождения не должны лазить по ярмарочным столбам. Не должны доставать живых петухов. И уж тем более не должны ими торговать! – очень раздельно и громко, как глупому, внушал он. – Это противоречит всем нормам поведения благородного человека. Это удел простонародья, бедняков, коим недоступны иные развлечения в силу ограниченности ума, обусловленной отсутствием должного воспитания и обучения…

Йорген слушал его с очаровательной улыбкой на лице, не перебивал, согласно кивал головой, но, когда возмущенный силониец закончил-таки речь, промурлыкал ностальгически:

– Право, как же ты похож на мою родную мачеху!

И Кальпурций вдруг понял, что в словах этих нет ни малейшей иронии и расценивать их надо как комплимент.

– Ладно, пойдем уже! – Он устало махнул рукой. – Поищем какой-никакой ночлег. Не думаю, что в приличные заведения этого благословенного города допускают петухов.

Пристанище нашлось неподалеку – вполне респектабельный с виду трактир, небольшой и чистый, на вывеске – красивая курица в короне, на двери – объявление о сдаче комнат внаем.

– А с петухами пускаете?! – недолго думая Йорген водрузил на прилавок свой трофей.

Реакция хозяина оказалась непредсказуемой. Его круглое сытое лицо вдруг побледнело и исказилось, губы задрожали, будто он собирался расплакаться.

– Девы Небесные! ЧТО Я ВИЖУ?!

Дрожащим перстом трактирщик указывал на петуха, и Кальпурций решил, что им довелось столкнуться с удивительной, никому не известной разновидностью фобии – боязнью домашней птицы. Сообразить, что человек, страдающий столь редким недугом, вряд ли смог бы содержать трактир, он не успел. Потому что Йорген истолковал поведение мужика правильно.

– Хороша птица, да?! – гордо спросил он и подул петуху в затылок, пониже алого гребня. Легкие расписные перышки вспушились веером.

– Хаалльский ситцевый! – простонал трактирщик с вожделением, на глаза его навернулись слезы умиления.

– Он самый! – подтвердил ланцтрегер с видом большого знатока. Он развлекался.

– Продайте, добрый господин, – заканючил трактирщик. – Всякая птица есть – как раз такой породы не хватает! Главное, курочка-то имеется, петушка добыть не могу! Облагодетельствуйте! А уж я его как любить буду! Холить и лелеять буду, пылинки сдувать! И Дев Небесных за вас молить! Вы человек дорожный, военный, мало ли какая оказия в пути? А птичке покой нужен. Она, птичка, нежная! Она, птичка, красивая… – Последние воркующие слова были обращены уже непосредственно к «птичке», тревожно озирающей помещение злым желтым глазом.

Кальпурций был совершенно уверен: сейчас обрадованный Йорген совершит еще один акт чистого добра и проблема будет исчерпана. Но он ошибался. Тот расставаться с трофейной птицей не спешил. Торчал у прилавка и изображал муки сомнения: качал головой, воздыхал тяжко.

– Три… пять золотых! – выпалил трактирщик отчаянно. Громко сглотнул и прибавил: – И семь… десять дней бесплатного проживания с полным пансионом.

– Ну… – замялся ланцтрегер фон Раух, – не знаю… Мы тут всего на одну ночь… А золото… Что такое золото в сравнении… Ай! – Это Кальпурций больно наступил ему на ногу. – Ладно! Вижу, ты добрый человек, и любимцу моему будет у тебя хорошо.

– Это не извольте сомневаться, благородный господин! Пуще сына родного обожать буду! – Хозяин принял птицу в трясущиеся ладони, прижал к обширной груди, ласково взъерошил перья. – Ах ты мой хороший… Ах ты мой красавец… А как имя его, добрый господин?!

– Его имя, – очень торжественно объявил Йорген, – его имя – Молодой Видар. Он наречен в честь короля моей страны!

– Я буду звать его «ваше величество»! – восхитился трактирщик и предложил продемонстрировать «добрейшим господам» свое куриное хозяйство.

Но Йорген поспешил отказаться под тем предлогом, что должен пережить разлуку в одиночестве, для чего и был с величайшим почетом препровожден в лучшую из комнат заведения. Туда же незамедлительно был доставлен великолепный ужин, состоящий из доброго ломтя кабаньего окорока, морского окуня, жаренного в сухарях, с гарниром из тетрагонов, большой миски тушеной капусты и кнедлей со сливовым джемом. Из напитков был эль, было кислое ифийское вино и морс из морошки – очень странное сочетание, посетовал Кальпурций и надолго замолк, занятый едой.

Только покончив с изрядным куском окорока, он заговорил снова, и это опять были слова осуждения.

– Сознайся, ради Дев Небесных, – потребовал он, – зачем ты устроил это душещипательное представление с петухом?! Ввел бедного человека в такой расход. Для нас эти несколько золотых – мелочь, для него – целое состояние! Грешно наживаться на чужой страсти. Почему ты просто не отдал ему птицу?

– О тебе же заботился, а ты недоволен! – Йорген не слишком натурально изобразил обиду.

– А я тут при чем? – поперхнулся вином силониец. – Какая связь?!

– Самая непосредственная! Помнишь, как ты мерз, когда мы ночевали на берегу? Вот я и подумал: надо купить на рынке палатку. На случай если вновь окажемся без крыши над головой.

Вместо ожидаемой благодарности за заботу Кальпурций продолжал удивленно хмуриться. Слова ланцтрегера ничего ему не объяснили. Сама по себе идея с палаткой очень разумна, признал он. Но неужели им не хватило бы собственных денег на такую малость? Он снова задал вопрос Йоргену.

– Не в том дело, – был ответ. – Считается, что оружие и военная амуниция лучше всего служат в том случае, если являются трофейными, взятыми в бою. Вот я и решил: петух этот – своего рода трофей. Значит, и палатка будет как бы трофейная. Иначе где такую возьмешь? Ну не грабежом же нам заниматься, в конце концов?

– Глупые солдатские суеверия! – проворчал просвещенный силониец.

– Я тоже всегда так считал, – признался ланцтрегер. – Но вдруг в них все же есть рациональное зерно? Тебе же плащ со склада не помог?

– Не помог. Потому что он плащ, а не потому что он со склада! А палатка поможет любая вне зависимости от ее происхождения!

– Это весьма отрадно! – важно кивнул Йорген, ему стоило большого труда сохранять видимую серьезность. – Раз так, давай проявим истинное благородство и пустим эти деньги на благотворительность. Возвращать их трактирщику я не хочу, есть на свете и более нуждающиеся люди. Сдается, он не так уж и беден, если готов платить золотом за курятину!

Силониец с сомнением покачал головой:

– Не скажи! Просто ты не знаешь, каково это – быть одержимым страстью к собирательству! Такие люди порой последнее готовы отдать! К примеру, если я вижу редкую книгу… – Тут он умолк, сообразив, что вряд ли его личный пример будет показательным, поскольку их фамильного состояния не то что на редкую книгу – на целую библиотеку хватило бы с лихвой.

– Отчего же не знаю? – возразил Йорген. – Я тоже не могу устоять, когда вижу изображение овцы!

От изумления силониец выронил нож.

Его не удивило бы оружие – это было бы как раз в стиле Йоргена. Не удивили бы чужеземные монеты, сердоликовые камеи, перья хищных птиц, статуэтки коней или охотничьих собак на худой конец – подобные безделушки часто являются объектами собирательства придворной знати. Но мирные и робкие копытные животные, по мнению Тиилла, гораздо больше соответствовали вкусам невинных дев, нежели грозных начальников Ночной стражи!

– Что?! Ты собираешь изображения ОВЕЦ?!

– А разве ты не видел, у меня в комнате… А, ну да! Ведь я держу их в сундуке, под замком. Чтобы дневальные не лазили, не болтали потом. А то в казарме на смех поднимут… Вот вернемся – я тебе покажу! У меня там сотни овец, всяких! Из камня, из обожженной глины, стекла, шерсти! Есть картины с овцами, и монеты, и вышивки с овцами… Я даже хотел на своем щите, в верхней части декстера[13], разместить силуэт овцы. Но потом решил, что это будет нескромно. В смысле чересчур далеко от истины[14].

– Да уж! – от души поддержал Кальпурций. – Но откуда такой, уж извини, необычный интерес?

– А! Все дело в моем достойном отце, ландлагенаре Норвальде! Он тоже с ранней молодости увлечен собирательством, его страсть – изображения львов. Так вот, сначала мне просто хотелось ему досадить. Но потом сам не заметил, как втянулся!

– Слушай! – вдруг хлопнул себя по лбу Кальпурций. – Вспомнил! У нас во дворце есть лугрской эмали блюдо, так на нем целое стадо овец и пастух в придачу! Как доберемся – я его тебе подарю!

На следующее утро, после обстоятельного доклада трактирщика о самочувствии «его величества», они вновь отправились на рынок за походной палаткой, но увы – таковых в продаже не нашлось. «Ступайте в Гамр, почтенные господа, – в один голос советовали торговцы. – Тамочки военной амуницией торгуют».

Зато столб стоял на прежнем месте, и на нем сидел новый, возможно, еще более редкой породы петух. Только ланцтрегер фон Раух за ним больше не полез, заявив, что и с прежним вышло слишком много хлопот. Кальпурций так и не понял, что именно имел в виду его непредсказуемый спутник.

Глава 12,

в которой только потому остался жив Кальпурций Тиилл, что не умел обращаться с детьми

Мне путешествие привычно

И днем и ночью – был бы путь…

А. С. Пушкин

Отличная каменная дорога шла через лес, вела из Хайделя в Гамр. Что не люди ее мостили – это точно. Гранитные блоки размером три элля на пять были так гладко отшлифованы и идеально друг к другу пригнаны, как люди никогда бы… Нет, они тоже так смогут, если хорошо постараются. Только стараться-то и не захотят – вот в чем незадача! Лучше натаскают булыжников, отешут на скорую руку, уложат с зазорами в палец толщиной – и пойдут громыхать повозки, прыгать на ухабах. Колеса в грязи не вязнут – и ладно! Мы, поди-ка, не короли, обойдемся! Да и король вдруг проедет – не беда, пусть видит, как народу живется…

Человечьи дороги бывали очень неплохи, если их строила казна. Но и она не гналась за ненужным совершенством. Светлые альвы и нифлунги – те не строили вообще, первые видели в мощеных дорогах попрание природы, вторые считали их излишеством, недостойным воинов. Так кому же, какому могучему древнему народу могла принадлежать эта прямая, как путь летящей стрелы, гладкая, как полы в тронном зале королевского дворца, гранитная полоса, связавшая два заштатных человечьих городка, специально выстроенные на ее концах? Об этом оставалось только гадать.

Их много было, таких дорог, коротких, в пару сотен шагов, и длинных, протяженностью в сотни лиг. Порой они выныривали из лесных дебрей, порой утыкались в горные хребты или тонули в море… Люди использовали их там, где это было возможно. Но чаще – обходили стороной, трепеща пред древним и неведомым. И напрасно. Опыт темных лет показывал: ни одна из ночных тварей, какой бы породе она ни принадлежала и как бы ни была голодна, не отваживалась даже одной ногой ступить на их красный и гладкий гранит. Вот уж где можно ночевать без опаски! Или скакать всю ночь напролет, потому что фельзендальские лошадки выносливы и неутомимы и можно не опасаться, что они споткнутся в темноте, упадут и переломают ноги.

Именно так поступили Йорген с Кальпурцием – не стали останавливаться на ночлег. Зачем, если можно выиграть время?

Ночь была ясной, луна выползла на небо, и свет ее отражался в черной глади гранита. Таково уж свойство красного цвета: он первый исчезает в сумерках. Глаз человеческий еще может различить зеленый, синий, фиолетовый, оттенки голубого – а красного уже нет, чернота вместо него. Кальпурцию было неприятно смотреть вниз, твердая дорога стала казаться рекой, он испугался, не разъедутся ли у лошадей ноги, будто на льду? Страх был глупым: они уже много часов подряд скакали по гладкому камню, и ни одна из фельзендалок ни разу не поскользнулась. Он понимал это, но по ночам разуму порой трудно удерживать верх над чувствами.

Сделать несколько коротких привалов все же пришлось. Не потому, что отдых требовался животным – как раз они-то не проявляли признаков усталости. Чего нельзя сказать было о седоках. Есть среди людей степные народы, настолько привычные к седлу, что могут не вылезать из него сутки напролет даже ради особой нужды. Вся жизнь степняков проходит верхом, для них это более естественно, чем ходить пешком. Но оба наших путешественника к их числу не принадлежали. По образу жизни и по роду занятий с длительной верховой ездой тоже связаны не были, и это сказывалось.

Гордый силониец, по праву считавший себя отличным наездником, терпел до последнего. Пожалуй, он предпочел бы выпасть из седла от утомления, чем выказать свою слабость. К счастью, Йорген не собирался доводить дело до крайности и время от времени объявлял без ложного стыда: «Все, больше не могу! Зад уже отваливается!» Охая и ругаясь чуть громче, чем требовало состояние тыльной части его организма, сползал с кобылы, плюхался наземь и больше не шевелился, предоставляя спутнику возможность почувствовать свое превосходство в процессе разведения костерка и подогревания остатков свинины на углях. Так уж сложилась жизнь ланцтрегера фон Рауха, что ему очень рано пришлось научиться подчинять других и отвечать за других, не слишком заботясь о себе и помощи ни от кого не ожидая. Он к этому привык. Но если кто-то рядом с ним желал быть старшим и сильным – он тоже не возражал. У младших есть свои преимущества.

… – Как странно, – рассуждал вслух Кальпурций, сонно покачиваясь в седле. – В городе ночью за дверь носа не высунешь – тут же найдутся желающие откусить. А здесь, в лесу, мы до сих пор ни одной твари не встретили! На камень они ступить не могут – это понятно. Но ведь они и на опушку не выходят! Неужели дорога всякую нежить даже близко к себе не подпускает? Или это места здесь такие бла-а-а… – Он широко, очень не по-благородному зевнул (спасибо, матушка не видела!) и договорил: – Благословенные, не водится никто?

Но Йорген никакой странности в этом не усматривал. Но свои объяснения он начал настолько издалека, что полусонный собеседник не сразу и понял, что они суть ответ на его вопрос.

– Вот представь себе, что тебе захотелось поохотиться на уток. Представил?

– А почему именно на уток? Почему не на зайцев?

– Потому что зайцы не живут стаями, они нам не подходят.

– Ну ладно, представил уток, – недоуменно пожал плечами силониец, к слову ни разу в жизни на уток не охотившийся. Единственной стоящей дичью на его родине считался свирепый горный вепрь.

– Молодец, у тебя богатое воображение. Так вот. Если ты захочешь поохотиться на уток – куда пойдешь?

– Ну-у… На озеро, наверное. – Он все еще ничего не понимал.

– Верно! На озеро! Потому что их там много, они там живут! Ты ведь не засядешь с луком на соседском овсяном поле в надежде, что какая-нибудь из уток вдруг случайно над ним пролетит?

– Не засяду! – Хотя бы в этом недоумевающий Кальпурций был совершенно убежден.

– Вот и ночные твари так же! Зачем им рыскать по лесу, да еще ночью, если шанс встретить добычу слишком мал? Они лезут туда, где ее много. В города!

– А-а! – обрадовался Тиилл. – Вот ты о чем! А я гадаю, чего это ты вдруг об охоте заговорил? Проголодался, что ли, наконец?

Ланцтрегер поморщился с отвращением.

– После вчерашнего завтрака я долго еще не проголодаюсь!

Надо сказать, завтрак, который подал благодарный хозяин своим «благодетелям»-постояльцам, оказался даже изобильнее роскошного ужина. В отличие от Кальпурция, любившего и умевшего хорошо поесть, Йорген, выросший в войну, к подобным излишествам не привык. И за годы службы в столице практики не приобрел, потому что старательно избегал все дворцовые увеселения, включая пышные пиры, столь любимые королевской четой. Так что вышли ему те излишества боком. Подогретую на костре свинину силониец поедал в одиночестве, да еще и насмешничал:

– Вот видишь! Это Девы Небесные покарали тебя за корысть!

– Очень я им нужен, Девам Небесным! Просто немного переоценил собственные возможности, такое с каждым может случиться. Знаешь, я, наверное, часок посплю, ты покарауль, ладно?

Редкая теория оказывается верна на все сто процентов, из каждого правила обязательно найдутся исключения.

…Ребенок сидел на опушке леса, под кустом ракиты, скорчившись от холода, спрятав лицо в ладонях, и тихо, обессиленно плакал, скулил побитой собачкой. По этому жалобному, рвущему душу звуку Кальпурций его и нашел. Вернее, ее. Это была девочка, совсем маленькая – лет четырех-пяти. Босая, в разорванном летнем платьице, исцарапанная и перепачканная землей, в светлые спутанные волосенки набились сосновые иглы и прочий лесной сор. Что она делала тут, в ночном лесу, совершенно одна? В какую беду попала?!

По большому счету Кальпурций к детям был абсолютно равнодушен, в обычных условиях он их попросту не замечал. Но такой несчастной выглядела малышка, что сердце силонийца дрогнуло. Он присел к ней, встав коленом в холодный сырой мох, тронул за плечо, спросил так ласково и тихо, как умел:

– Ты чья, девочка?! Где твоя мама?!

Ребенок вздрогнул, услышав его голос, отнял ладошки от лица, вскинул на него перепуганные, заплаканные глаза… и Кальпурций едва не вскрикнул от изумления! Он ожидал увидеть пред собой обычную крестьянскую девчушку с простоватой веснушчатой мордашкой, каких немало встречал по придорожным селам в последние дни. Но эта крошка отличалась от них так, как отличается чистокровный гартский скакун от мохнатого фельзендальца (уж простим благородному наследнику рода Тииллов подобное «лошадиное» сравнение, он ни в коем случае не желал им кого бы то ни было задеть, просто всяк мыслит своими привычными категориями). Сказать, что она была прелестна, это ничего не сказать. Ни грязь, ни дурная одежда не могли скрыть ее удивительной красоты. «Это же настоящая принцесса!» – подумалось Кальпурцию, но он тотчас же отказался от такой мысли. Доводилось ему видеть принцесс, и не раз – ничего в них особенного не было, девчонки как девчонки, разве что воспитаны чуть получше остальных, научены вести себя в обществе. Нет, эта девочка была слишком хороша для простой смертной. Скорее уж одна из семи Дев Небесных перестала быть девой и в результате произвела это чудо на свет! Другого объяснения Кальпурций просто не находил.

– Где… твоя мама?! – дрогнувшим голосом повторил он.

Девочка моргнула своими огромными, бездонно-синими глазами, всхлипнула еле слышно и голоском нежным, как колокольчик, прозвенела:

– Не знаю! Я потерялась! Мне холодно!

Окажись на его месте человек, имевший хотя бы минимальный опыт общения с детьми, он непременно поспешил бы подхватить бедняжку на руки. Но Кальпурций с непривычки сделать такую простую вещь не догадался и продолжал расспросы, стоя перед ней на коленях.

– Каким образом? Когда? Как твое имя? Как зовут твоих родителей? Откуда вы? – Силониец сыпал вопросами, не отдавая себе отчета в том, что собеседница слишком напугана, а главное – слишком мала, чтобы внятно на них ответить. Она могла лишь всхлипывать и повторять сквозь слезы, от которых на грязных щечках оставались белые дорожки:

– Не знаю! Не помню! Мне холодно! Боюсь! Боюсь!

Наконец он понял, что разговоры бесполезны, надо действовать, и подал ей руку:

– Пойдем со мной, маленькая! Я отведу тебя к людям!

– Не могу! Ножка болит! Дяденька, возьми меня…

Она доверчиво потянулась к нему, и, поддавшись порыву, для большинства людей, особенно женщин, гораздо более естественному, чем для него, Кальпурций подхватил ее невесомое тельце, прижал к груди. Бедная исстрадавшаяся девочка приникла к нему, как к родному, положила светлую головку на плечо, обвила за шею маленькими ручками, холодными, как две ледышки… И волна нежности захлестнула сердце сурового странника, даже слезы навернулись на глаза от прилива чувств. Впервые он держал в своих руках чужую, такую маленькую, хрупкую и трепетную жизнь, впервые…

Рывок, неожиданный и грубый, выдернул только что обретенное сокровище из его нежных объятий. Легкое, истощенное тельце взлетело в воздух, подброшенное чьей-то сильной рукой. В свете луны зло блеснуло лезвие меча… И будто замерло время. Кальпурций отчетливо и ясно видел, как рубанула холодная сталь по тоненькой детской шейке и голова отлетела тряпичным мячиком, откатилась в сторону от упавшего туловища.

А перед ним возник Йорген, бледный и страшный, с окровавленным мечом в руке. Заступил дорогу, мешая броситься к убитому им ребенку, прорычал хрипло:

– Назад!!!

– Ты что?!! Что ты наделал?!! – не своим голосом выкрикнул силониец. – Как ты мог?!

Ему казалось, пошатнулся сам мир. То, что мгновение назад было столь прекрасно, – уничтожено, утрачено безвозвратно! А человек, которого он мнил другом своим, оказался жестоким и хладнокровным убийцей, поднявшим руку на беззащитное дитя!

– Прочь, нелюдь!

Он в неистовстве рванулся вперед, будто в этом был смысл, будто еще оставалась надежда, но Йорген с пути не отходил. Тогда он ударил его что было силы, и тот, не пожелав уклониться, принял удар прямо в лицо, отлетел в сторону и упал. Путь был свободен!

– Назад!!! – кричал ему Йорген. – Идиот!!!

Но силониец не слышал. Он пал, рыдая, на колени возле обезглавленного тела, еще продолжавшего подергиваться в слабых конвульсиях…

Того, что случилось дальше, не только Кальпурций – сам ланцтрегер фон Раух, выросший на полях сражений с Тьмой, увидеть не ожидал. Даже для него это оказалось в новинку!

Ночные твари дохнут по-разному. Отрубите голову вампиру любой породы – тело его на ваших глазах истлеет до степени разложения, присущей трупу, определенное время пролежавшему в земле. Может оказаться еще свежим, может – скелетом с клочками гнилой кожи на костях, это как уж вам повезет. Обезглавленный вервольф оборотится человеком. Гифта растечется зловонной слизью. Одни из тех чудовищ, с которыми Йорген сражался на севере, имели обыкновение сгорать, рассыпаясь искрами. Другие медленно истаивали в ночном воздухе. Но прелестное дитя повело себя иначе.

Тельце, над которым так горестно рыдал силониец, вдруг зашевелилось интенсивнее, и тот, на свое счастье, отпрянул. И уже с расстояния в несколько шагов с ужасом наблюдал, как оно становится на четвереньки, как бежит, резво перебирая конечностями, вывернувшимися по-паучьи, коленями и локтями наружу. Подбежало к голове, ткнулось кровавым обрубком шейки в зияющую поверхность среза. И голова приросла к нему мгновенно, даже шрама не осталось. Правда, сидела теперь косо, лицо оказалось повернутым вбок, но малютку такая безделица, судя по всему, не беспокоила. Не утруждая себя прямохождением, она, как была на четвереньках, посеменила к своей жертве, завела старую песню:

– Мне холодно! Боюсь! Боюсь! Дяденька, возьми меня…

Кальпурций замер в ужасе.

– Бежим! К дороге! – это подскочил Йорген, дернул его за плечо.

И они побежали, благо недалеко было. Иначе трудно сказать, чем бы окончилось это странное дело.

– Если ты намерен и впредь из-за каждой убитой твари разбивать мне мор… хм… лицо, то боюсь, наша миссия будет подвигаться медленнее, чем хотелось бы! – В голосе Йоргена сквозила обида, но окажись на месте Кальпурция, к примеру, Дитмар – тот сразу уловил бы, что она ненастоящая и братец просто притворяется.

Ланцтрегер лежал на спине и тихо хныкал. Не потому, что было ему так больно – подумаешь, в морду получил, первый раз, что ли, – а чтобы друг Тиилл проникся состраданием и осознал, что впредь так поступать не следует.

Друг Тиилл был рядом, бережно вытирал ему кровь с разбитого лица и предавался раскаянию:

– Ах, как же я тебя… Ах ты, господи, крови сколько!

– Сколько? – с живым интересом спросил Йорген, приподнимаясь на локтях.

– Много! Ты лежи, лежи пока… Слушай, а вдруг я тебе нос сломал?!

– Ну буду кривоносым, – равнодушно откликнулся пострадавший, потом все-таки исследовал состояние упомянутого органа и поспешил обрадовать товарища: – Нет, похоже, целый. Не переживай.

Но Кальпурций переживал. Друг спас его от верной гибели, а он, неблагодарный, так обошелся с ним! Обвинил страшно подумать в чем, ударил…

– Да ладно! Это же не ты, это чары! – великодушно махнул рукой ланцтрегер.

Но Кальпурцию легче не стало. Он знал, чувствовал: не чары, нет! Осознанно он себя вел, и если бы оружие на дороге не оставил, при себе имел – так и убил бы! Просто он еще не научился доверять новому другу – вот в чем его беда и его вина…

А тот, будто уловив его мысли, вдруг сказал тихо:

– Если с дороги сходишь… если вообще идешь куда… Ты оружие из рук не выпускай, не имей такой привычки! Не на прогулке мы!

…И до самого утра они привалов больше не устраивали. И до самого утра маленькое чудовище на четвереньках бежало за ними вдоль дороги, скоростью не уступая лошадям, и канючило: «Мне холодно! Боюсь! Боюсь! Дяденька, возьми меня…» Какой уж тут отдых!

Уже перед рассветом Кальпурций вдруг вспомнил, спросил:

– Слушай, а как ты догадался, что это был не настоящий ребенок?

– Так ведь он тени не отбрасывал! – был ответ.

– Что, на зойга[15] нарвались, почтенные? – усмехнулся при виде них привратник на въезде в Гамр.

– Девчонка, маленькая такая, и голова не отрубается. Оно? – уточнил Йорген.

– Так точно, оно! Он! – радостно кивнул словоохотливый страж. – Зойг! А вы отколь же путь держите, из каких благословенных краев, что зойга не знаете?

– Мы-то? – усмехнулся ланцтрегер фон Раух. – Из Эренмаркского королевства. Я, к примеру, из Эрцхольма родом.

– Да ну! – Гизельгерец даже попятился. – Это из того Эрцхольма, который чуть большая Тьма не сожрала?!

– Вот-вот. К вопросу о благословенных краях!

– Тьфу-тьфу! Чур меня, чур! – замахал руками страж, но потом не выдержал и похвастался: – А все ж таки зойгов-то у вас и нет!

– Да, вот только этой дряни нам и недоставало! Ты расскажи, любезный, что это за порода? Как их убивают? – И, чтобы тому было интересней рассказывать, Йорген протянул стражу полкроны серебром.

Дядька сразу просиял не хуже той монеты, затараторил:

– А доложу я вам, добрейшие господа ваши светлости, что порода эта самая что ни есть зловредная. Завелась у нас по осени еще, с первыми холодами пришла. Сколько народу извела за зиму, пока разобрались, что к чему, – страсть! Особливо бабьему населению урон вышел. Они ведь, бабенки, какие – токмо рабенка углядят, сразу норовят на руки схватить, нет бы спервоначалу про тень вспомнить! А ему, зойгу, стало быть, только того и надобно! Покуда не тронешь его, он над тобой и власти не имеет. А как обнимешь – пиши пропало! К шее прильнет и всю кровь высосет, а с нею, говорят, и душу саму выймет! Хорошо, если рядом кто окажется, отобьет. А одному человеку избавиться от зойга никакой возможности, непременно заест.

– Так он вроде вампира, что ли?

– Э нет! Шторбам он вовсе не родня, только в том и есть сходство, что кровь сосет, а повадка другая! По могилам не таится, осины не боится, да и стали доброй тож. Непросто его убить. Да и жалко бывает: с виду дите дитем, лучше настоящего, не у всякого рука подымется. Это его главная подлость. Но и приятность своя в нем есть. Со шторбами как: кусанули тебя хоть раз – сам шторбом станешь. А вовремя отбей зойгом покусанного – жив останется, коли от малокровия не помрет или от заразы, ежели зойг прежде кого хворого поел. То-то!

– Убивают их как? – напомнил ланцтрегер, а сам подумал: «Непременно надобно послать в столицу письмо с гонцом, предупредить, какая новая пакость в мире завелася!» (Слог привратника оказался заразительным.)

– А убить зойга совсем непросто. Способ один: зарубить и бабьим молоком обрызнуть – тогда не срастется. Иначе никак!

– Эх! – присвистнул Кальпурций совершенно по-простонародному, манеры его стремительно портились, уже страшно было домой показываться. – Это где же столько ба… столько молока взять?

Страж пожал плечами, ответил с большим достоинством и гордостью за родной город:

– Ну не знаю, как там у вас на севере, а у нас в Гамере, к примеру, бабье молоко нынче в любой оружейной лавке купить можно!.. – помолчал и добавил, желая честно отработать серебро: – Да только вам, странникам иноземным, оно вовсе ни к чему, это для наших охотников товар. Вам, главное, руками зойга не хватать – и целы будете!

– Скажи, – спросил напоследок, после некоторого колебания, Кальпурций. – А как ты догадался, что мы столкнулись с зойгом?

Страж широко ухмыльнулся:

– Да как же? Смотрю, идут двое, один бледный да скучный, и пятно на шее, будто со злой девкой целовался. А у второго мор… простите, ваша светлость, личность пострадамшая. Тут сразу ясно: на одного зойг насел, второй отбивал да сам под раздачу попал. Обычное дело! Глупый только не догадается!

– Право, какие все вокруг догадливые пошли! – пробурчал силониец себе под нос. Почему-то он чувствовал себя уязвленным.

Глава 13,

повествующая о жизни города Гамра и о дурном нраве его аптекарей

Гамр оказался городом большим и богатым даже по меркам благополучной Силонии и мощного Эренмаркского королевства. Йорген и Кальпурций, привыкшие считать соседнюю Гизельгеру едва ли не задворками мира, были весьма удивлены его масштабами. Если бы они чуть больше интересовались географией и экономикой сопредельных государств, им было бы известно, что по размерам своим и благосостоянию Гамр значительно превосходил саму Зелигерду, гизельгерскую столицу.

Конечно, не непромокаемым плащам, оказавшимся на поверку дрянными, город был обязан своим процветанием, и даже не тисненым пряникам, которые производились здесь в огромных количествах и были действительно очень хороши. Настолько хороши, что у Йоргена наконец проснулось чувство голода и он купил сразу три: с домиком, с корабликом и с овечкой. Первые два съел сразу, третий припрятал. Лоточник клятвенно уверял, будто медовое изделие искусных гамрских пекарей может храниться без потери качества никак не меньше двадцати лет, если держать его в прохладе и сухости. Йорген решил, что на его век хватит, и присовокупил пряник к своей коллекции.

– На твоем месте я бы не сам пряник хранил, а выкупил у мастеров пряничную доску или попросил сделать оттиск на глине, – посоветовал старший товарищ. До этого момента он все-таки подозревал, что Йорген его разыгрывает, но теперь сомнения рассеялись. Он хорошо знал, что такое азарт страстного собирателя, и теперь ясно читал его в глазах спутника.

– Точно! – обрадовался ланцтрегер. – Купим палатку – и сразу в пекарский квартал!

Ремесленный Гамр имел цеховое устройство, на рынке здесь торговали только привозным товаром, а тем, что производился в городе, – исключительно в лавках при мастерских. На этот счет существовали строжайшие правила, делавшие послабление лишь для торговцев снедью вразнос.

…Но вернемся к источнику местного благосостояния, к тому, что создавало городу тайную славу в очень, очень узких кругах фавонийского общества. Именно здесь, в Гамре, в квартале, носившем мирное и респектабельное наименование аптекарского, помимо целебных снадобий изготовлялись совсем другие зелья, гораздо менее полезные для человеческого организма, зато весьма ценные для большой политики. Гамр был центром западного колдовства, но об этом мало кто знал. Слишком опасные специалисты трудились здесь, и слишком серьезными были их заказчики.

– Туда тоже сходим, посмотрим, да? – предложил Йорген. Уж ему-то о тайной специализации квартала было известно не понаслышке, для нужд столичного гарнизона Ночной стражи в Гамре закупали не только кожаные плащи.

Кальпурций в ответ на его рассказ и предложение осуждающе покачал головой: «Так и тянет тебя колдовство, так и влечет!», – но отказываться не стал, ему ведь тоже было интересно. Когда еще случится побывать в таком загадочном и жутком месте!

Прогулка по городу вышла длинной: швальный, пекарский и аптекарский кварталы располагались в разных его концах.

Дорогой Йорген с Кальпурцием вели беседу о тварях ночных, это была своего рода лекция: первый перечислял все известные ему породы чудовищ и способы их уничтожения, второй с большим интересом внимал. Потом разговор как-то незаметно переключился на девушек, и выяснилось, что первый предпочитает красивых и умных, второй – всяких, главное, чтобы их происхождение было благородным и семейство – почтенным. «Вы с моим родителем друг друга поняли бы!» – с некоторой досадой заключил Йорген, вопрос был для него животрепещущим, а позиция спутника показалась недостаточно нравственной. Достойную девушку – красивую, умную – отвергают только потому, что ей не повезло с родителями. Разве она в том виновата? Разве это справедливо? (Интересно, что Кальпурций рассуждал очень похоже: разве можно винить благородную деву в том, что боги не одарили ее умом и красотой, разве справедливо пренебрегать ею из-за этого?)

…Как ни велик был Гамр по площади, но домам было тесно в нем, верхние этажи нависали над нижними, крыши почти смыкались, отчего на узких улочках царил вечный полумрак и затхлость, кисло воняло помоями, бродили на вольном выпасе чьи-то свиньи – им здесь хватало еды. Таков был кожевенный квартал, и ткацкий, и прядильный, и искомый швальный, где была куплена добротная походная палатка (причем именно на «трофейные» кроны, нищим они так и не достались). В пекарском пахло гораздо лучше, оттуда не хотелось уходить. Пряничную доску с овцой Йорген заполучил легко. В первой встречной лавке ему назвали нужный дом, хозяин тут же признал свое изделие и был порядком встревожен: чем недовольны благородные господа?! Неужто непромес случился или, упасите Девы Небесные, таракан в тесто попал?! Узнав, что с замесом все в порядке, никакие тараканы тесто не посетили, а визит знатных особ вызван исключительно желанием выразить восхищение его чудесным продуктом, он расцвел и просьбу исполнил без лишних вопросов. Он знал: у господ всегда свои прихоти, простому человеку их не понять. Нужна молодому иноземцу старая резная доска – пусть владеет в свое удовольствие, поди-ка, пряники печь не начнет, покупателей переманивать не станет.

И от денег пекарь отказался – грешно требовать плату за вещь, которая ничего не стоит. В благодарность Йорген купил у него десять больших пряников – чтобы до самой Силонии хватило.

Аптекарский квартал был последним в очереди, и от остальной части города он отличался, как отличается фрейлина от девки-судомойки. На ровных, мощеных улицах красивые и ухоженные дома стояли просторно. При некоторых даже палисаднички были разбиты, цвели в них желтые и белые крокусы, синие пролески и гиацинты приятных пастельных тонов. О помоях на мостовой, о дурных запахах и прочих безобразиях, сопровождающих бедное человеческое бытие, и речи не шло. На всем лежал отпечаток благополучия и солидного достатка. Именно достатка, а не богатства. Настоящее богатство здесь не выставлялось напоказ, не было и следа бьющей в глаза роскоши, и беднякам, забредавшим из соседних кварталов, не на что было подивиться, разве что вздыхал кто иногда: «Эк живут как чисто!» Только человек, сам понимающий толк в богатстве, мог заметить его скромные признаки: садовые дорожки, посыпанные мраморной крошкой, а не простым песком, кованые бронзовые вывески заведений, двери из мореного дуба и серебряные колокольчики на них, бархатные занавеси на окнах, редкие южные цветы и клетки с диковинными птицами на подоконниках – откуда знать соседу-ткачу или портному, что не каждый король может позволить себе содержать одну такую питомицу?

Кальпурций с Йоргеном, понятно, знали. Первый только головой качал, второй еще и присвистывал:

– Ничего себе аптекари! Если не догадываться, чем они тут занимаются на самом деле, можно вообразить, будто все население Гизельгеры болеет поголовно и непрерывно, иначе откуда такой доход?! Давай заглянем куда-нибудь, – предложил он. – Посмотрим, что там внутри!

– А что скажем? Ведь мы оба здоровы!

– Попросим какую-нибудь примочку для моей мор… личности! – тут же нашелся ланцтрегер.

Кальпурций хмыкнул и молвил важно:

– Послушай, мой юный друг. Я уже много лет прожил на этом свете, и слово «морда» мне хорошо знакомо. Если тебе почему-то угодно употреблять его применительно к собственной персоне – не волнуйся, меня это не шокирует. Так что можешь не утруждать себя подбором синонимов и называй вещи своими именами.

– Красиво сказано! – рассмеялся фон Раух и решил впредь внимательнее следить за своей речью.

Но это решение не было единственным, принятым им в тот момент. Вторым он хотел поделиться со спутником, но не успел – тот уже переступал через порог ближайшей аптеки под мелодичный звон серебряного колокольчика.

Это было довольно просторное сводчатое помещение со стеллажами вдоль стен. Полки были уставлены рядами бутылок темного стекла с притертыми крышками, изящных флаконов, заполненных разноцветными жидкостями, пузатых колб и реторт, похожих на застывшие мыльные пузыри, и фарфоровых баночек с мазями. В других банках, широких и прозрачных, плавали в спирту человеческие органы, пораженные безобразными недугами, и уродливые младенцы целиком. Сосуд с живыми пиявками стоял тут же. Поперек торгового зала тянулся широкий и длинный прилавок, на нем размещались весы разных размеров, очень красивой ковки, к ним прилагались серебряные гирьки. Еще здесь имелись большие и малые ступки – бронзовые и керамические. На отдельном столике под узким стрельчатым окном громоздился перегонный куб, а рядом на полу – специальный пресс с диковинной винтовой резьбой и маленькая ручная мельница.

Большая масляная лампа, висевшая вверху на цепях, хорошо освещала своды потолка, расписанные растениями и гадами, кстати, очень искусно. И Кальпурций, и Йорген (хоть и скрывал это) в живописи разбирались. И оба сразу поняли – дело тут соседом-маляром не обошлось, большого мастера работа! Как живые ползали по потолку жабы и саламандры, вились змеи среди стеблей белладонны и дурмана, и взирала на них благосклонно дева Цельза, покровительница врачевания…

– Чем могу быть полезен, молодые люди? – Недовольный, скрипучий голос отвлек их от созерцания аптечных красот.

Вслед за голосом из-за прилавка возник старичок в черной мантии и шапке с кисточкой, такой маленький и сухонький – неудивительно, что они его сразу не заметили.

– Добрый день, почтенный, – вежливо поклонился Кальпурций, решив, что ученый-аптекарь, да еще и предполагаемый колдун, заслуживает более церемонного обращения, нежели простой торговец. – Можем ли мы рассчитывать на вашу помощь? Друг мой неловко упал накануне, так не найдется ли у вас полезной примочки либо притирания, чтобы он мог привести в порядок лицо?.. Йорген, покажись!

Тот послушно отвернулся от стеллажа с заспиртованными органами и предъявил свое увечье.

Аптекарь бросил на пострадавшего полный презрения взгляд и противно усмехнулся, типа знаем, знаем мы, на что он «упал». Похоже, он принял иноземных посетителей за школяров-вагантов, коих городские обыватели всегда недолюбливают за буйный нрав.

– Полкроны серебром, – бросил он резко, и в голосе его звучала надежда, что нужной суммы у покупателей не окажется.

Ланцтрегер молча выложил монету на столешницу.

Старик, кряхтя, нагнулся под прилавок, извлек из его недр грубую глиняную баночку с горлышком, завязанным вощеной бумагой, небрежно швырнул покупателю:

– Это поможет.

Йорген невольно поморщился – ему хотелось совсем другую, фарфоровую, с золотой надписью и гербом на крышечке, – но поклонился любезно, чтобы не вызвать большей неприязни, как-никак он имел свои виды на этого старика.

– Благодарю вас, почтенный. Но прежде, чем мы оставим ваше достойнейшее заведение, позвольте задать вам вопрос.

– Ну? – мрачно бросил аптекарь. Он еще сам не понимал, что именно так не нравится ему в этих двух парнях, на первый взгляд вполне мирных и вежливых, но ему мучительно хотелось поскорее от них избавиться. Он выражал это всем своим видом, однако пришлые не намерены были отступать.

– Слышали мы с другом, что все мастера вашего цеха славятся своими умениями не только лишь в лекарском деле, но и в искусствах более тонких и тайных… – начал издалека Йорген, и раздражение аптекаря усилилось многократно. Похоже, эти юнцы откуда-то проведали то, что знать им не по уму, не по возрасту и чину! – …Имеется у нас одна особенная вещь, природа и назначение коей нам неведомы. Возможно, вы, почтенный, смогли бы что-то сказать о ней?

С этими словами парень извлек из заплечного мешка и вывалил на прилавок нечто удлиненное, завернутое бережно в рогожку. Развернул и…

У старого мастера Ортвина перехватило дух. Один из трех Жезлов Вашшаравы лежал перед ним! Могущественный артефакт, долгие годы считавшийся бесследно утраченным, пожелал вновь вернуться в мир. Да еще каким способом! Посредством двух безмозглых мальчишек, даже не представляющих, какую ценность они держат в руках. «Украли где-то, не иначе!» – было первое, что пришло в голову.

Он допустил именно ту ошибку, что делали бедняки, попадая в аптекарский квартал. Не разглядел внутреннего содержания за скромным фасадом. Любому простолюдину хватило бы одного натренированного взгляда, чтобы распознать знатного господина, облеченного властью. Даже если тот иноземец, одет в небогатые дорожные одежды, глаз у него подбит и вообще человек он только наполовину – неважно. Сразу видно – по взгляду, по жесту, по осанке, – что благородных кровей, а значит, опасен, и лучше простому человеку держаться от него на расстоянии поклона.

Увы, мастеру Ортвину это очевидно не было. Он продолжал считать, будто имеет дело с вороватыми школярами, вознамерившимися сбыть с рук краденый магический артефакт, но прежде рассчитывающими узнать его стоимость, чтобы не продешевить.

– Откуда… – Он задохнулся от непривычного волнения. – Откуда у вас ЭТО, ничтожные?! Оставьте артефакт и подите прочь! И радуйтесь, что я не зову стражу! – Он протянул дрожащую руку к жезлу…

Но другая рука, уверенная и твердая, тяжело легла на древко жезла.

– Боюсь, это невозможно, – очень спокойно возразил Йорген. – Мы уйдем, если вам так угодно, но только с этим предметом.

– Повторяю! – Голос аптекаря окреп, теперь в нем явственно слышалась угроза. – Оставьте жезл и убирайтесь! Не то пожалеете, что вы на свет появились, это я вам обещаю!

Наверное, со стороны для человека несведущего это выглядело смешно: утлый старикашка угрожает двум крепким молодым парням, способным уложить его на месте, даже не прибегая к оружию: один щелчок ладонью по темечку – и нет деда…

Если бы только дед этот не был колдуном!

Правая его рука продолжала тянуться к жезлу, а пальцы левой уже складывались широкой щепотью, и огненный шар был готов сорваться с их кончиков – мощное оружие, способное если не испепелить врага на месте, то по крайней мере перепугать до седых волос.

Однако этот враг оказался не из пугливых. Не только старик-аптекарь – даже друг Кальпурций был поражен. Куда только подевался милый юноша Йорген, неконфликтный и покладистый? Начальник гвардейской Ночной стражи ланцтрегер Эрцхольм возник на его месте во всей красе! Каменное лицо, тяжелый взгляд, надменно искривленные губы… Он заговорил, и в голосе его было столько льда и яду, что, если бы все жидкое в аптеке вдруг замерзло, а все живое – умерло, Кальпурций не удивился бы.

– Любезнейший, – процедил северянин таким тоном, что вежливое обращение прозвучало грязным ругательством, – вынужден довести до вашего сведения, что данный артефакт является неотъемлемой собственностью Эренмаркской короны и ваше требование его «оставить» в этом контексте звучит несколько… самонадеянно. Если же вы позовете стражу, я, как правомочный представитель Эренмаркского королевского двора, буду только рад. Это избавит нас от необходимости принимать ответные меры для защиты нашего имущества! – Он неприятно, хищно как-то усмехнулся. – Подозреваю, что ни один из нас никогда не достигнет вашего уровня мастерства, но уж отбить простой огненный шар мы сумеем, это я вам обещаю. Как и то, что времени для проведения следующей колдовской манипуляции у вас не будет. А после того как от вашего чудесного заведения останутся жалкие развалины, я лично позабочусь, чтобы все эренмаркские оборонные заказы были аннулированы и переведены в Реонну. После этого слова, сказанные вашими коллегами по цеху на вашей могиле, вряд ли окажутся теплыми… Надеюсь, мы друг друга поняли?

Поняли.

Старый колдун обмяк, бессильно уронил руку и выкрикнул плаксиво, но уже без угрозы:

– Убирайтесь прочь, юные негодяи! И будьте пр…

– Ну?! – резко обернувшись, прорычал ланцтрегер фон Раух.

Аптекарь осекся, притих. Слова проклятия так и не прозвучали. Возможно, он и бормотал их потом для самоуспокоения, но это уже не имело значения: проклясть заочно невозможно, только в лицо.

После полумрака торгового зала улица показалась Кальпурцию веселой и яркой, Йорген же недовольно морщился, его странные янтарные глаза с вертикальным зрачком хуже обычных, человеческих, адаптировались к свету.

Не сговариваясь, оба повернули прочь из квартала, задерживаться здесь дольше не хотелось, стычка с колдуном оставила неприятный осадок в душе. Ведь они никому не хотели зла, вели себя почтительно и скромно – с чего он набросился?

– …Гадкий старый дурень! – бранился силониец, глубоко оскорбленный тем, что его, сына третьего лица в государстве, посмели обозвать «ничтожным». – И пришло же тебе в голову показывать ему жезл! С какой стати?! Ведь договорились же обратиться к нашим, силонийским мудрецам… Чуть под магический удар нас не подвел!

– Извини. – Йорген был само смирение и раскаяние, от грозного ночного стража не осталось и следа. – Просто я подумал: мы носим с собой этот жезл без дела, а вдруг он оказался бы полезен в пути? Вот и захотелось уточнить… Кто же знал, что у здешних аптекарей такой дурной нрав?!

– А где та мазь, что мы у него купили? – вдруг спохватился Кальпурций.

– Вот. – Йорген протянул ему баночку. – Не бойся, не забыл. Я ее сразу в карман прибрал.

– Выбрось сейчас же! – велел силониец. – Ей теперь пользоваться нельзя. Он через нее легко может на тебя порчу навести.

Баночка пролетела по пологой дуге и угодила точно в деревянный ящик (специально для сбора мусора поставленный!), громко стукнулась о стенку, разбилась, похоже. С покупкой ланцтрегер расстался без малейшего сожаления – он в любом случае не собирался ею пользоваться. Он же не старая дева, чтобы увлекаться мазями и притираниями!

…Некоторое время они молчали, думая о своем. Владения колдунов остались позади, вокруг снова была грязь и вонь мастеровых кварталов.

– А ты умеешь быть страшным, когда захочешь! – сказал вдруг Кальпурций.

– Это редко случается, – откликнулся Йорген смущенно.

Глава 14,

в которой Йорген с Кальпурцием целую ночь ведут себя не по-рыцарски, молодой маг Луулл обретает приятную компанию, а ланцтрегер фон Раух, заподозренный в принадлежности к Тьме, остается без пряников

Ночью случился большой прорыв Тьмы. Жители Гамра были в ужасе, с подобным они еще не сталкивались. По округе нечисть бегала в изобилии, но в город не лезла. Благодаря «аптекарям», надежно державшим оборону, у Ночной стражи Гамра работы обычно бывало немного. Но только не в эту ночь!

Должно быть, колдовская защита дала сбой, и, почуяв легкую добычу, темные твари со всех пригородных лесов, со всех окрестных кладбищ ринулись в атаку. Они наступали на город со всех четырех сторон, они застигли врасплох охрану и взяли городские укрепления штурмом. Неуклюжие с виду шторбы и проворные маленькие зойги легко, будто силонийские ящерки-гекконы, взбирались по отвесным стенам, порывались к воротам, запускали в город стаи вервольфов. И если бы видел эту картину ланцтрегер фон Раух, то был бы поражен ее противоестественностью. Такого просто не могло быть! Ночные хищники разной породы никогда прежде не охотились вместе – какой им в том был резон, зачем делить с кем-то редкую и нелегкую добычу? Они всегда были врагами – вервольфы и шторбы, они грызли друг друга почем зря, и не потому что друг друга не любили. Наоборот, любили очень. Они друг друга ЕЛИ. Этим и «выживали», людей-то на всех не напасешься, и добывать труднее, мешают колья осиновые да пули серебряные… Короче, если шторб вервольфу сразу в глотку не вцепился – это уже хорошо. А чтобы один другому любезность оказывал, двери отворял – явление и вовсе небывалое! Однако Йорген его наблюдать не мог, они с Кальпурцием в тот момент еще спали, причем в месте весьма романтическом, но с их благородным происхождением никак не вяжущемся – на сеновале. Так уж совпало, что в преддверии большой ярмарки приезжие наводнили город, все съемные комнаты оказались заняты. Их пустила на постой одна состоятельная вдова, но из скромности только в полупустой сенной сарай. А потом сама же долго вокруг того сарая бродила, какими-то жестяными ведрами гремела, вздыхала томно… Бедную женщину тоже можно было понять: парни молодые, видные, благородного происхождения… Откуда ей было знать, что предпочтениям обоих она, будучи безродной, не слишком красивой и непроходимо глупой, решительно не соответствует?

Так и заснули они под лязг металла и утробные стоны и, когда с улицы стали доноситься новые звуки – отдаленный вой и грохот, спросонья приписали их веселой вдове.

– Ох, ну чего ей всё не спится? – пробормотал Кальпурций, потягиваясь, и перевернулся на другой бок.

Но Йорген, к счастью, уже успел пробудиться и сообразить, какова природа ночных звуков на самом деле. Вскочил как ошпаренный, выхватил меч – как раз вовремя! Ветхая дверь сеновала остановить голодного шторба не могла. Он ввалился и напоролся на меч, очень удачно – остался без головы.

А дальше пошла рутинная ночная работа – для Йоргена. Для Кальпурция – приключение опасное и захватывающее, ему понравилось. Он ловко зарубил сколько-то шторбов, троих вервольфов, одну гифту и одно чудовище неизвестное. Зойгов, правда, старался не трогать, оставлял менее чувствительному Йоргену, собственная душевная рана была еще слишком свежа.

Сначала действие развивалось у входа в сарай, затем переместилось во двор. По нему уже рыскали темные твари, рвались в дом, но их не пускали забранные красивыми решетками окна и надежная дверь, по всем правилам колдовской защиты укрепленная. Обитателям дома ничего не угрожало, это Йорген понял с первого взгляда. Однако ни твари снаружи, ни люди внутри этого постичь не желали. Первые с бессмысленным упрямством напирали на решетки, вторые голосили истошно. Кроме хозяйки-вдовушки, в доме были две девчонки-горничные и баба-повариха, все пятеро – большие мастерицы визжать. Кальпурций хотел устремиться на помощь женщинам, но порыв его был остановлен. В конюшне ржали, метались лошади, и свои, и хозяйские – чуяли волка. Вот кого надо спасать, решил Йорген:

– Не пешком же нам с тобой ходить? А в дом тварям не проникнуть, это я тебе обещаю.

– Тогда идем на улицу, возможно, наша помощь требуется там?

– Э нет! У города есть своя Ночная стража, не стоит иноземцам вмешиваться в ее дела. Наше место здесь, поверь! Я знаю, о чем говорю.

Так они и прокараулили во дворе до утра, отбивая одну атаку за другой. А едва забрезжил рассвет – оседлали фельзендалок и рванули прочь из города, да на рысях. На этом тоже настоял Йорген.

– К чему была такая спешка? – удивлялся Тиилл. К этому времени они были уже далеко от Гамра, остановились, чтобы дать передышку коням. – Можно подумать, за нами твари гнались! Не позавтракали даже! – В Силонии было не принято пренебрегать трапезой.

Фон Раух загадочно усмехнулся в ответ:

– Твари не твари, а возмущенные горожане гнались наверняка.

– В смысле? – Кальпурций окончательно перестал что-либо понимать, предположил первое, что подсказала неспокойная совесть: – Из-за того, что мы не женщин защищали, а лошадей?! Думаешь, хозяйка успела…

– Какие женщины? Какие лошади? – Йорген даже возмутился, он и думать забыл о нерыцарском своем поведении. – Ты сам подумай! В город, населенный лучшими колдунами Запада, в город, где на дверях простых обывателей защита лучше, чем у короля Видара во дворце, врывается орда ночной нежити. По-твоему, как это следует понимать?

– Ты хочешь сказать… – Он начал догадываться.

– Хочу. Тварей специально впустили в город. Иначе просто быть не может.

– А… зачем?! Такое страшное нападение, погибших, должно быть, сотни…

Йорген усмехнулся снова, еще злее, в подлости человеческой он разбирался много лучше благородного силонийца.

– Ты представь. Днем в благополучный, не знающий бед город приходят две подозрительные личности с колдовским артефактом в мешке. Ночью, впервые за много лет, а может, и вообще впервые в истории, его атакуют ночные твари. Какой напрашивается вывод?

– Но мы этого не делали!!!

– Не делали. Вот только кому, по-твоему, поверят – пришлым чужакам или почтенному горожанину из квартала колдунов, который укажет на них, «злодеев», пальцем? К жезлу нашему решил подобраться, старый шторб, не иначе! Не силой, так хитростью взять! Ценная, должно быть, штука. Не будем больше никому показывать.

Кальпурций поразмыслил минуту над этими словами и согласился.

– Возможно, ты и прав. Колдуны – опасный и беспринципный народ, от них можно ожидать любой каверзы. Добрым людям следует избегать их общества.

Так они решили и шесть следующих дней провели именно в обществе колдуна. Точнее, мага – хоть и не видел ланцтрегер фон Раух разницы в словах, но силонийские коллеги гамрских аптекарей предпочитали именно такое обозначение своей профессии.

Большой торговый караван следовал из лесистых восточных предгорий на родину, в Аквинару. Купцы везли пеньку, деготь, воск и мед, льняные холсты и речной жемчуг. Они проделали долгий и трудный путь по реке Ягдре, они так стремились домой, что, изменив собственным планам, не стали задерживаться в Гамре на ярмарочные дни.

К этому каравану друзья и пристали, догнав его у местечка с трогательным названием Наше Болотце. И пусть тяжело груженные повозки катились не так быстро, как хотелось бы нетерпеливому Йоргену, – зато без длительных вынужденных остановок. Ночевали там, где застигала темнота, для защиты от тварей при обозе находился специально нанятый маг – состоятельные силонийские торговцы могли себе позволить такой расход.

Это был приятной наружности молодой человек по имени Мирций Луулл. Сын богатых и благородных родителей, он, как это свойственно бывает юности, возжаждал однажды свободы, независимости и новых впечатлений и, вопреки воле отца, совершенно справедливо полагавшего, что сын его рожден для большего, нанялся в сопровождение большого торгового каравана. И очень скоро об этом пожалел. Представители силонийского торгового сословия, все без исключения, были людьми весьма и весьма почтенными, и все-таки общество их не могло удовлетворить утонченного юношу, привыкшего находить смысл жизни в тайных науках и изящных искусствах, а не в статьях прихода-расхода, оборота и прибыли. Еще меньше общего было у него с другими охранниками – грубыми наемниками-северянами, чьи разговоры не шли дальше выпивки, оружия, лошадей и девок. Долгие месяцы пути бедный Мирций отчаянно скучал. Его не страшили ночные твари и лесные разбойники, он очень легко переносил дорожные тяготы, но, будучи открытым и общительным по натуре, жестоко страдал в отсутствие приятного собеседника. Какой интерес в новых впечатлениях, если ими не с кем поделиться?! От безысходности он принялся сочинять путевые заметки и тешить себя надеждой, что однажды они станут книгой под названием «Мои письма потомкам». Но одна из груженых лодок перевернулась на опасной переправе через Вохлу, левый приток Ягравы. Все имущество тогда удалось спасти, однако записи были безнадежно испорчены водой, и он, усмотрев в том перст судьбы, свои эпистолы забросил и с бедственным положением смирился.

Каково же было его удивление и радость, когда в одном из проезжавших мимо путников он узнал своего давнего приятеля Кальпурция, старшего сына судии Тиилла! В раннем детстве они были очень дружны, поскольку большими друзьями были их отцы. В годы отрочества, когда один занялся юриспруденцией, другого взяли в обучение маги, невольно стали видеться реже, но в душе хранили детскую привязанность. Мирций был очень встревожен, получив известие о вероятной гибели молодого Тиилла, однако надежды увидеть его живым не терял, видно, магический дар подсказывал ему, что дела Кальпурция не так уж плохи. Вот почему удивление его было вызвано не столько нежданной встречей, сколько тем странным мохнатым животным, на котором его приятель, к слову, прекрасный наездник и признанный знаток и ценитель лошадей, гордо восседал, а также спутником его, который к роду человеческому явно не принадлежал. Однако ради счастья хотя бы под конец пути обрести достойного собеседника молодой Луулл, не задумываясь, закрыл глаза и на странную скотинку, и на странное знакомство Кальпурция.

Встреча вышла очень трогательной, Мирций быстро уговорил Кальпурция присоединиться к их процессии. Тот в свою очередь убедил спутника, оказавшегося, несмотря на смешанное происхождение, весьма достойным юношей с живым умом и хорошими манерами, а главное, его нельзя было упрекнуть в том дремучем невежестве, что отличало, как правило, северную знать, поэтому в их долгих разговорах все трое принимали участие на равных. Время летело легко и незаметно.

Уже на подъезде к Ифийскому хребту, служившему естественной границей между порядком надоевшей Гизельгерой и долгожданной Силонией, Йорген, улучив момент, спросил Кальпурция, не стоит ли показать жезл молодому магу. Все-таки он не чужой человек и на подлость не пойдет. Не чужой, согласился тот, но он недостаточно мудр. Сын судии Тиилла очень хорошо относился к другу детства, однако это не мешало ему быть объективным. При всех своих несомненных достоинствах Мирций Луулл имел один недостаток, особенно непростительный для человека его тонкого ремесла, – он никогда не умел держать язык за зубами. Важные тайны ему лучше было не доверять.

И по северную, и по южную сторону Ифийский хребет считался местом опасным. Очень часто случается, что государства-соседи никак не могут поделить приграничные земли, каждый тянет одеяло на себя, споры и войны длятся годами, и эта неопределенность больно бьет по коренным обитателям этих земель, в них царят разруха и запустение.

Ифийский хребет тоже был спорной территорией. Но с ним дело обстояло еще сложнее. Ни Силония, ни Гизельгера, ни Фрисса не желали признавать его своим. На силонийских картах государственная граница была прочерчена по южному его подножию, на гизельгерских и фрисских – по северному. До войн дело, понятно, не доходило – это было бы совсем уж глупо, но дипломатические споры на тему «когда вы наконец наведете у себя порядок, житья нет от ваших разбойников!» – «это не наши разбойники, это ваши разбойники, сами с ними разбирайтесь!» тянулись столетиями. Потому что заниматься этим неблагодарным делом никто не желал. Кому и зачем нужны лишние хлопоты? Было бы ради чего!

Удивительно бездарной была ифийская земля. Опасные осыпные склоны, в редких местах поросшие кривым и больным лесом, годным разве что на дрова, и то плохие – дыму много, жару мало. Бедная до слез почва – репа и та расти не хочет. Пустые недра – лучшие рудознатцы, специально приглашенные из Нижнего Вашаншара, горной страны гномов, в течение долгих лет проводили изыскания, нашли единственно мышьяк. Постоянные ветра, то с запада, размывающие дождями и без того ненадежные склоны, то с востока, иссушающие дыханием Дальних Степей и без того скудные клочки пашни. Злобный и жадный народ, живущий почти поголовно разбоем, не то от безысходности, не то по велению души. В общем, ни одного достоинства, благодаря которому какая-то из трех сопредельных держав захотела бы взять под свое правление этот край, самими богами отринутый! Да что боги – даже Тьма пренебрегала им, и ночных тварей на ифийских склонах водилось вдвое меньше, чем на равнинах Гизельгеры и Фриссы.

Однако они все-таки были, а потому магическая защита, охраняющая подступы к Силонии, стояла и на гизельгерском участке границы. Действие ее ланцтрегер фон Раух, к общему удивлению, испытал на себе! Будто о невидимую стену шарахнулся! Лошадь ушла вперед, а он так и остался сидеть на щебнистой дороге, недоумевающий и злой, с отбитым задом. Он не сразу понял, что произошло, а спутники не сразу заметили. Ринулся их догонять, не догнал, понятно, пришлось орать, звать. Только тогда они соизволили обнаружить его отсутствие, прискакали взволнованные: «Что случилось? Ты упал?»

– Ага! В седле сидеть разучился! – совсем разобиделся Йорген. – Сами понаставили тут…

– Это от темных тварей, – извиняющимся тоном пояснил Мирций. – Оно их убивает мгновенно. Тебе еще повезло…

– Вот спасибо, утешил! – Он не мог так быстро успокоиться, слишком позорным и болезненным вышло падение. – И что мне теперь прикажете делать? Тут оставаться или назад поворачивать?

Силонийцы поспешили за пограничной стражей. Последовала долгая и неприятная беседа, ставящая целью выяснить, какое отношение к ночным тварям имеет ланцтрегер Эрцхольм, начальник гарнизона Ночной стражи столицы Эренмаркского королевства. Сошлись на том, что суть в крови нифлунгов. А поскольку нифлунги являются полноправными подданными дружественной короны, нет никаких оснований задерживать на границе господина ланцтрегера фон Рауха.

– Но вы можете поручиться, что раса нифлунгов не привержена Тьме? – спросил один из стражей, особенно бдительный.

– Не могу! – отказался Йорген решительно, сказались принципы, усвоенные за годы службы в Ночной страже. – Я могу поручиться только за себя. Я – не привержен!

Его пропустили, позволив Мирцию Лууллу разомкнуть на одно мгновение магическую завесу. И ступил-таки ланцтрегер Эрцхольм на землю благодатной Силонии.

Но за день до этого счастливого события было еще одно, куда менее приятное, но в Ифийских горах почти неизбежное: на перевале, вскоре после большого дождя, напали разбойники. И были это отнюдь не мужики с дубьем, коих немало бродит по дорогам и лесам «благословенного светлого Запада» в голодные годы. Двадцать отлично вооруженных и подготовленных воинов, не знавших другого дела, кроме кровавого, составляли шайку, орудующую на Хоррском перевале. Всего двадцать – но каждый стоил троих.

Они были уверены в успехе. Они налетели с разудалым гиком и свистом, веселые в предвкушении богатой добычи. Звенела сталь, и кровь лилась на каменное крошево горной дороги. Наемники честно отрабатывали свои деньги, не жалели ни вражеской жизни, ни собственной. Нашла коса на камень, говорят в таких случаях. По большому счету разница между ними была невелика: многим из охранников приходилось в свое время выходить с мечом на большую дорогу, и кое-кто из разбойников подряжался порой сопровождать караваны. Одни других стоили! Но численный перевес оказался на стороне охраны. Да и сами торговцы тоже умели держать оружие в руках. В бой они особенно не рвались, справедливо полагая, что не за то платят охранникам, но защитить собственную жизнь при необходимости могли. Нападавшие стали отступать.

Мирций Луулл в сражение поначалу не вмешивался – в круг обязанностей мага это не входило. И Йорген медлил, не хотел отбивать хлеб у охранников, пока те сами справлялись. Вмешался Кальпурций Тиилл. Разум подсказывал ему, что разбойники Хоррского перевала никакого отношения не имеют к негодяям окрестностей Далигалы, продавшим его в рабство, – многие дни пути разделяют их «охотничьи угодья». Но душу обуревала жажда мести, и, уступив чувствам, он ринулся в самую гущу битвы. Тут уж и оба его друга – старый и новый – не могли остаться в стороне. От Мирция, если честно, вышло немного пользы, он не столько убивал сам, сколько не позволял убить себя. Не позволил – и на том спасибо. Кальпурций, подогреваемый яростью, был очень неплох и заслужил одобрительные взгляды со стороны тех, чьим ремеслом была война. А Йорген, обычно имевший дело лишь с чудовищными порождениями Тьмы, неожиданно для себя обнаружил, как это легко, оказывается, убивать обычных людей. И во взглядах, что охранники бросали на него, не уважение было, а что-то подозрительно похожее на страх. Как-то неловко получилось. И тогда он решил впредь себе воли не давать, при необходимости сражаться не в полную силу. Быть как все.

…Это сражение закончилось благополучно, пожалуй, о нем и упоминать бы не стоило: рядовое дорожное происшествие. Если бы не одна маленькая деталь.

Около двух часов прошло с момента нападения разбойников. Йорген полез в свой дорожный мешок… и тут же забыл зачем. А мешок, отпрянув, уронил в грязную илистую лужу – ему показалось, будто содержимое его воспламенилось, кожаные недра были озарены зловеще-багровым светом. Однако ни жара, ни дыма не наблюдалось, и, выудив свое имущество из грязи, ланцтрегер быстро установил причину странного явления. Это был магический артефакт. Верхушечный шарик его, обычно белый и тусклый, на солнце почти незаметный, стал огненно-красным, будто впитал в себя всю недавно пролитую кровь, и засиял так ярко, что свет его смог пробиться даже через плотную холстинку, которой был обернут жезл. «Вот ведь дрянь какая!» – подумал Йорген с досадой, выливая воду из мешка. Гамрские пряники были испорчены: сам бы он еще съел из лужи, но Кальпурций точно не станет, силониец удивительно быстро забыл, как совсем недавно был рабом и радовался хозяйским объедкам. Теперь же он только презрительно сморщит свой благородный нос и выскажется столь ядовито, что и у Йоргена кусок в горло не полезет. Придется в первом же встречном селе скормить пряники собакам или свиньям. Разве не обидно?! Правильно предупреждал друг Тиилл – неведомое колдовство не может довести до добра!

…Уж так был расстроен утратой гамрских пряников ланцтрегер фон Раух, что рассказать другу о странном поведении магического жезла как-то не удосужился.

Глава 15,

в которой читатель знакомится с реалиями силонийской жизни, аквинарцы стремятся на родину, а ланцтрегер фон Раух вспоминает детство

Все в том острове богаты,

Изоб нет, везде палаты…

А. С. Пушкин

Благородное семейство ландлагенара Норвальда набожностью и благочестием никогда не отличалось, и если бы кто-то предложил Рюдигеру фон Рауху отказаться от употребления рыбы и пива в третий, постный день недели, то понимания не встретил бы, а начни настаивать – и на грубость мог нарваться. На проповеди и молебны ландлагенар не ходил, считая их напрасной тратой драгоценного времени, богов поминал почти исключительно всуе, из молитв знал наизусть только Четвертое Прославление – по слухам, оно помогало в карточной игре. И дети его воспитывались соответственно. К примеру, Дитмар лет до десяти не мог Дев Небесных не то что поименно перечислить, но даже их общее количество назвать, а малыш Фруте долго путал слова и называл хейлига – хеллигом[16]. Но любознательный Йорген однажды, в очень ранней молодости, забрел-таки во храм Дев Небесных.

Ему там не особенно понравилось – холодно было и тесно, из курильниц приторно воняло сандаловым маслом, на каменных плитах пола, прямо в жидкой грязи, что наносили прихожане с весенней улицы, валялись хворые и увечные, трясли своими язвами. Толстые лысые динсты[17] в истошно-розовых реверендах[18], с золотыми кушаками и золотыми же кадилами в руках пели заунывно, и голоса у них были очень высокие, почти женские. Это особенно удивило Йоргена, он был тогда еще слишком юным, чтобы понимать, каким образом взрослым, жирным дядькам удается пищать так забавно. (С годами узнал, конечно, и это знание отнюдь не укрепило его в праведной вере.) Потом явился важный хейлиг в золотой рясе с кушаком цвета индиго. Он тоже был очень жирен, но проповедь читал густым «нутряным» басом – аж стены гудели в ответ; видно, толщина его была природной, а не жертвенно приобретенной во имя веры. О чем была проповедь, Йорген не запомнил, потому что никак не мог сосредоточиться, тембр голоса хейлига действовал на него усыпляюще. Было очень скучно, он зевал и глазел по сторонам, разглядывал фрески на стенах и потолке, изображающие сцены из небесной жизни.

Были эти фрески не столь красивы и искусно написаны, сколь необычны. Странные дома, странные деревья, люди в странных одеяниях… Странные, слишком яркие краски, каких не встретишь в северной природе…

И вот теперь, по прошествии лет, Йорген увидел эти картины вновь – уже не на храмовой стене, а в жизни! Должно быть, дешевый живописец-готтмалер решил не утруждать свое воображение и под видом чудесного Регендала изобразил вполне земные силонийские реалии: для дремучих северян сойдет! И ведь сходило же! Чем дальше в глубь Нийского полуострова продвигался Йорген, тем сильнее становилось впечатление, будто живым на небо попал!

А все потому, что была весна. Окажись он в центральной Силонии в разгар лета – не о небесном Регендале думал бы, а об огненных подземельях Хольгарда. Он понял бы, что такое жара, превосходящая тепло человеческого тела (обычное явление в землях южнее Аквинары). Он узнал бы, как чувствуют себя в таких условиях привычные к сырому и прохладному лету северяне, и вряд ли порадовался бы такому опыту. Но шел второй месяц весны, мир вокруг расцветал тюльпанами, примулами и каприфолью – много раньше, чем на холодной родине, – и настроение было самым безмятежным.

Почему-то Йорген любил изобразить из себя грубого воина, равнодушного к красотам природы: всяким там облачкам, травкам и птичкам. На самом деле, благодаря собственным склонностям и воспитанию мачехи-альвы, он был вовсе не чужд прекрасного, к каковому смело можно было причислить живописнейшие силонийские ландшафты. Ему нравилось все. Зеленые луга и неисчислимые стада белых овечек на них. Оливковые и миндальные рощи (где какие, его просвещал Кальпурций, сам бы он не определил). Заросли цветущего шиповника и низкорослого самшита вдоль дорог. Высоченные сосны с кроной непривычной распростертой формы – пиниями называли их силонийцы. На них вообще невозможно было спокойно смотреть – страстно хотелось попытаться вскарабкаться на самый верх: получится или нет? Вот только неловко было вчуже, а то бы обязательно залез!

…Но с Кальпурцием этой идеей делиться, пожалуй, не стоило, ему столь возвышенные устремления недоступны.

– Ты начальник гвардейской Ночной стражи! – напомнил он. – Разве к лицу столь важной персоне лазить по деревьям, причем без всякой на то надобности?

– Не к лицу, – признал Йорген из вежливости, потому что чувствовал себя в гостях, и не хотел перечить хозяевам. Но про себя подумал сердито: «Вот еще! Начальник Ночной стражи тоже человек, и у него время от времени могут возникать простые человеческие желания! Разве это зазорно?»

Под стать очаровательной весенней природе Нийского полуострова были здешние города и села в особенности. Все-таки силонийские города выглядели достаточно традиционно. Хоть и отличались они удивительной чистотой улиц, в остальном имели значительное сходство с южно-эренмаркскими и гизельгерскими. Точнее, наоборот. Аквинарские и цимпийские архитекторы славились на весь мир, и всякий уважающий себя градоначальник, задумав серьезное строительство, считал обязательным прибегнуть к их услугам. В результате именно силонийская мода уже несколько столетий определяла стиль городской застройки по всему Западному побережью. Поэтому ничего нового для себя Йорген в них не открыл.

Другое дело – деревни и села. Их своеобразие сразу бросалось в глаза. Аккуратные белые домики под красными черепичными крышами редко имели один этаж, обычно – два, а то и три. По внешним стенам их опоясывали открытые галереи с перилами изящной ковки или искусной резьбы. Те, что побогаче, образовывали в плане незамкнутый квадрат, лишенный той стороны, что обращена к улице. В результате виден был внутренний дворик, вымощенный каменной плиткой, уставленный терракотовыми вазонами и деревянными кадками с тепличными растениями. Стены дома до самого верха увивали плющи и глицинии, а в самом центре дворика непременно имелся пруд, и толстая певчая жаба жила в нем, а то и золотые рыбки плавали.

То же жилье, что имело простую форму и обходилось без двориков, прудов и вазонов, «бедным» было исключительно в местном представлении, у Йоргена язык не повернулся бы так его назвать. Сколько ни оглядывался он по сторонам, так и не увидел ни одной ветхой лачуги, ни одной нищей землянки или хижины под тростниковой крышей. И это тоже ему нравилось, он умел радоваться чужому счастью.

Огорчало другое. Несколько городков и множество маленьких селений миновали они, но так и не увидел он ни одного городского укрепления, ни одной крепостной стены. Даже простыми кольями не были огорожены села! Если не брать в расчет колдовство, просвещенная, прекрасная, как небесный Регендал, Силония оказалась беззащитнее несмышленого младенца! Вот они – сто лет без войны. «Страшно представить, что будет, если сюда доберется Тьма или нападет враг! – думал про себя Йорген, а сказать вслух боялся, чтобы не накликать. – Просто страшно представить!» Именно в те дни он поклялся себе: предотвратить нападение извне, понятно, не в его власти, но прорыва Тьмы в эти чудесные земли он умрет, а не допустит! По свойственной юности самонадеянности он был убежден, что уж с такой-то малостью справится непременно.

Путь от перевала до Цимпии занял около пяти дней, и был он легок и приятен для всех.

В охранниках больше не стало нужды, и те, получив положенную плату и кое-что сверху за победный бой, остались на границе – дожидаться новых нанимателей. Они были очень веселы и сразу напились, благо было на что. Кроме платы и премии им достались деньги пятерых убитых сотоварищей, поэтому можно было не экономить. К тому же домой такие опасные деньги не понесешь, и хранить их долго нельзя. Прогулять – самое верное дело!

Оставшись без сопровождения разнузданных северных молодчиков, торговцы тоже заметно повеселели. Их коробили грубые нравы охранников, и они держали себя подчеркнуто строго, отстраненно, чтобы те знали свое место. Оставшись в своей компании, силонийцы оживились, даже про вино вспомнили – легкое силонийское вино, веселящее душу, но не угнетающее разум. Но в приятном обществе их наши друзья пробыли недолго – ускакали вперед вместе с магом Лууллом и в Цимпию прибыли на день раньше.

Это был большой и красивый город, с дворцами, парками и фонтаном, одних храмов имелось три штуки, два – Девам Небесным, один – старым силонийским богам, которых здесь тоже не любили забывать. Йоргену хотелось бы задержаться в городе подольше, хотя бы до следующего утра, но не пришлось. Домой, домой стремились аквинарцы, ни минуты промедления не могли ждать их истосковавшиеся по родине души! Вдоль побережья пролегла дорога от Цимпии до столицы империи, и море было достаточно бурным в те дни. Хоть и светило солнце, но ветер дул с севера, гонял волны на просторах Приннского залива. По-хорошему Кальпурцию полагалось бледнеть от одного вида их пенистых гребней, но он даже не замечал, что творится вокруг.

– Нет ли здесь объездной дороги? – нарочно спрашивал Йорген у Мирция Луулла. – Не люблю морские виды. Они слишком однообразны и типичны, нет в них того особого очарования, что присуще вашей стране…

– Какая объездная дорога?! Какие виды?! – сердито фырчал Кальпурций. – Давно ли ты стал таким эстетом, друг мой?! Этот путь – кратчайший, зачем с него уклоняться?

А когда ланцтрегер, тоже развлечения ради, уговаривал спутников остановиться на ночь под крышей, те убеждали на два голоса:

– Что ты! Теперь такие светлые ночи! К чему тратить время на сон? Передохнем часок-другой на песочке – и достаточно!

– Ну точно, стойло почуяли! – смеялся фон Раух в ответ. Этим образным выражением он был обязан отцовскому конюху. Так дядька Фрош ругал чересчур разлетевшихся лошадей.

За три дня одолели они путь в сотню лиг! Гартского скакуна своего Мирций чуть не загнал, а фельзендалки – ничего, не возражали. И о том, что надобно их обменять, обуреваемый чувствами Кальпурций позабыл, просто вылетело из головы напрочь. Так и прогарцевал через всю столицу верхом на шерстистом северном звере. И не сообразил даже, чего это на него горожане оглядываются. Судия Вертиций Тиилл был персоной важной, его знал в лицо каждый житель столицы, и сыновья его тоже пользовались известностью благодаря знатности рода и заслугам предков. Вот Кальпурций и вообразил, что люди удивлены, увидев живым того, кого давно числили в мертвых.

Первым об оплошности со скотиной догадался Йорген. Хлопнул себя ладонью по лбу:

– Слу-ушай! Лошадей-то мы не сменили! Ты же хотел…

На секунду Кальпурций замер в ужасе, но потом лишь обреченно вздохнул:

– Ну ты вовремя вспомнил! – Всего два квартала отделяло его от дверей отчего дома. – Ладно, чего уж теперь. Все равно опозорился… Будь что будет!

– Вот и правильно, – одобрил его решение ланцтрегер. – Коней на переправе не меняют.

В итоге ничего ужасного не произошло. Когда любимый сын и брат, считавшийся без вести пропавшим, возвращается домой после долгой разлуки, родные обычно не склонны обращать внимание на то, каким способом и в каком состоянии он до дома добрался. Если бы зашла речь, Йорген давно уже сообщил бы сию простую истину Кальпурцию, он по собственному опыту помнил, как такое бывает.

…По прошествии лет тот случай стал казаться забавным. Но не до веселья было Йоргену в те дни, слишком велика была опасность, что они станут последними в его короткой жизни. Отец послал его с депешей в расположение войска светлых альвов. Ясный день, знакомая дорога, всего три-четыре часа пути. Кто же мог подумать, что жеребец вдруг понесет?

Когда он очнулся с отбитыми ребрами и залитым кровью лицом, поблизости не было ни жеребца, ни дороги, ни оружия, а на небе уже вовсю разгорался малиновый закат. «Завтра ветер будет, – машинально отметил про себя Йорген. – Хорошо бы куртку прополоскать в реке, успеет высохнуть за день». Потом сообразил, что так далеко ему уже нет смысла загадывать, и побрел через чисто поле на восток, потому что возвращаться на запад не было никакого резона: если не сожрет по пути какая тварь – сожрет по прибытии родной отец за неисполненное в срок поручение.

На самом деле Йорген судил предвзято, и опасения его в той части, что касалась отца, были очень и очень сильно преувеличены. Вовсе не был ландлагенар фон Раух злодеем, способным обойтись так жестоко с собственным сыном, и когда взмыленный конь вернулся в лагерь без седока, он места себе не находил от тревоги, тут же снарядил людей на поиски и сам отправился с ними.

Однако была еще и вторая часть – уж ее-то никак нельзя было сбросить со счетов.

Закат стремительно догорал. Ноги почему-то не хотели идти, волочились, будто строптивые козы на привязи. Болели все органы внутри, он прежде даже не подозревал, что их у него так много. Единственным преимуществом его бедственного положения была возможность реветь в голос, никого не стесняясь, не было в округе ни одной живой души. Зато мертвых – сколько угодно. Еще час-другой – повылезут из своих обиталищ, и конец.

Заросшие бурьяном поля остались позади, впереди встал лес. Черный, страшный. Вот и догадайся, где помирать приятнее, в чаще дремучей или на вольном просторе?

Все-таки он поковылял вперед, просто чтобы не стоять на месте. И почти сразу заметил это. Сначала ему показалось – обрубок большого дерева. Но пригляделся в сгустившихся сумерках и понял – нет, не дерево. Полуразрушенная печная труба. Одна, вторая… Здесь когда-то был хутор или даже село… Хуже и не придумаешь! Если в добром месте еще есть слабая надежда пережить ночь, то уж к мертвому жилью ночные твари выйдут обязательно, причем даже не из тех, чьи орды валят из-за гор, а свои, доморощенные. Наверняка где-то поблизости и кладбище есть… И воняет откуда-то пакостно… «Угораздили же Девы Небесные забрести прямиком в рассадник шторбов!» – в отцовской манере подумал Йорген. Если бы эти мысли могла прочесть леди Айлели, непременно строго выговорила бы пасынку. Светлые альвы не почитают человеческих богов и в Дев Небесных, похоже, вовсе не верят, но богохульство считают некультурным.

Мысленно ругаясь такими словами, какие леди Айлели, наверное, и в жизни не слышала, а если и услышала бы, все равно не поняла, о чем речь, он без всякого смысла побрел вдоль опушки, но очень скоро сел наземь, поняв, что двигаться дальше просто не в состоянии. Тело болело так, что мысли о скорой гибели не особенно пугали, вместо страха была досада. Несмотря на сложившуюся уже привычку к ночным побоищам, вдруг отчаянно повело в сон. Однако подул с полей северный ветер, и снова пришлось подниматься – не хотелось напоследок еще и мерзнуть. Сделал несколько шагов в сторону леса… как вдруг почувствовал, что земли под ногами больше нет, есть что-то мягкое, вязкое. И вонючее до невыносимости.

В общем, это была огромная яма, заполненная навозом. Целое навозное озеро! И он туда ухнул, по самые подмышки!

Первым устремлением было – выползти как можно скорее, пока не затянуло. Подался вперед, подтянулся на руках, стараясь не обращать внимания на боль… и увидел. Шторбы шли прямо на него, шаткой своей походкой, часто вводившей в заблуждение неопытных людей – они воображали, будто от такого неловкого ходока можно легко убежать. Шторбов было всего трое – немного для хорошего воина, но вполне достаточно, чтобы заесть безоружного и искалеченного мальчишку, на этот счет Йорген не обольщался. И кровососы это тоже понимали. Они не стали утруждать себя, принимая человеческий облик, сохранили свой истинный вид полуистлевших трупов. Они шли не охотиться – просто обедать. У них даже выражение морд было особенное, не хищное и злобное, как обычно, а умиротворенно-благостное. Они предвкушали легкую и вкусную добычу. От них остро пахло могилой, этот смрад перебил даже навозную вонь. Они были совсем близко – на расстоянии вытянутого копья. Еще миг – и схватят.

И тогда Йорген нырнул. Прямо в черную, пузырящуюся жижу, ушел с головой, набрав побольше воздуха в легкие. Он не надеялся на спасение – это был жест отчаяния. Сидел и ждал, что вот сейчас, сейчас его нашарят костлявые пальцы, вцепятся в горло, выудят и выедят без остатка. И может быть, уже следующей ночью он сам выйдет на кровавую охоту…

Он ждал, но ничего не происходило. Задерживать дыхание дольше стало невозможно, он высунул голову, судорожно вдохнул, разлепил кое-как веки… Шторбов рядом не было. То ли потеряли они его запах среди навоза, то ли оказались тварями брезгливыми, этого Йорген не знал. Но до самого рассвета он так и просидел в своем неожиданном убежище, и если не брать в расчет вонь, оно оказалось совсем неплохим, потому что навоз выделял тепло. В общем, ночь юный ланцтрегер фон Раух провел вполне сносно, могло быть гораздо, гораздо хуже.

Но потом наступило утро, благословенную обитель пришлось покинуть. Распространяя на всю округу зловоние, Йорген шел на запад через поля – нечего было и думать искать в таком виде альвов. На ветру, им же накануне предсказанном, навозная жижа, облепившая его с ног до самой макушки, стала подсыхать, стягивать кожу на открытых участках тела. Только об одном мечтал Йорген в те страшные часы – о воде! Не домой вернуться, не людей встретить, не поесть, в конце концов, уже сутки во рту не было ни крошки. Окунуться в чистую ли реку, заросший ли пруд… Да хоть бы лужа какая попалась на пути, прах ее побери! Хоть бы лицо умыть!

В таком виде и нашел его Дитмар. Бледный, всклокоченный, глаза подозрительно красные… Йорген ждал привычных насмешек, благо повод был в буквальном смысле слова налицо. Вместо этого брат подхватил его на руки и, не обращая внимания на грязь и вонь, принялся целовать, будто младенца, прямо на глазах у солдат. Конечно, не следовало бы так обращаться с человеком, который прожил на свете уж больше десятка лет и имел немало боевых заслуг. Но Йорген даже вырываться не стал на радостях. Право, пусть лучше целуют, чем дразнятся.

Тогда он был слишком молод и увлечен собственными бедами, чтобы понять, какую кошмарную ночь пришлось пережить его родным, они уж и не чаяли видеть его живым. Он понял это много позже, когда научился ставить себя на место других и мог представить, что чувствовал бы сам, окажись в его положении, скажем, Фруте. Честное слово, лучше в навозе сидеть, чем мучиться безвестностью!.. (Хотя Фруте в подобной ситуации как раз в навоз-то и не полез бы, вот что самое печальное. У альвов собственные представления о меньшем из зол.)

…Вот какую историю поведал бы Йорген в назидание Кальпурцию, если бы зашла речь. Зря силониец беспокоился: и пропавшим его считали не одну ночь, а долгие месяцы, и мохнатые лошадки – это все-таки не жидкий навоз. Так что ему абсолютно ничто не угрожало.

Глава 16,

в которой Кальпурция укоряют за то, что был плохим рабом, а Йорген получает двадцать крон долга и обзаводится условной невестой

И размечтался, как поэт:

«Жениться? Мне? зачем же нет?»

А. С. Пушкин

Кальпурций в воображении своем много раз рисовал эту сцену. И в самом начале пути – тогда он мнил себя героем-победителем, возвращающимся домой в лучах славы и лавровом венке, по-особому лихо сдвинутом на правое ухо. И когда его, избитого и униженного, волокли на цепи по городам и весям Севера – тогда мечты о возвращении казались несбыточной сказкой, помогающей остаться человеком, не позволить себя сломить. И особенно в последние дни. Он только об этом и мог думать. Как встретят, как примут весть о гибели отряда и рабстве? Что скажет отец, что скажет мать? Останутся ли они благородно-сдержанными или дадут волю чувствам? И что это будут за чувства? Кого из домашних он увидит первым?

Вопросов было множество, душу обуревали нетерпение пополам со страхом, а тут еще лошади эти дурацкие!

На самом деле все вышло очень трогательно. Первым его заметила няня-кормилица, на руках которой вырос и он сам, и младшие братья его, и сестра. Женщина шла через двор с корзиной фруктов в руке.

– Нянюшка! – окликнул он ее каким-то чужим и хриплым голосом, сам себя не узнал.

Она обернулась резко, выронила корзину – ярко-оранжевые плоды раскатились по мраморным плитам во все стороны, как-то смешно, по-птичьи взмахнула руками и, вместо того чтобы устремиться навстречу своему любимцу, с истошным визгом бросилась в дом (не самом деле это роскошное строение следовало бы именовать дворцом или усадьбой, но Кальпурций привык думать о нем именно как об отчем доме).

На дикий крик ее из комнат выбежали все, кто там был: мать, отец, сестра, слуги и рабы. Скорее всего, они решили, будто случился пожар, потому что некоторые, включая саму мать, обычно очень щепетильную в этом отношении, одеты были несколько небрежно.

А дальше все было даже лучше, чем он мог себе представить: слезы, поцелуи, объятия и причитания. Кто бы мог подумать, что супруга судии Тиилла, почтеннейшая матрона Клавдра, чопорная и утонченная дама, умеет причитать не хуже простой деревенской бабы?! Так они голосили с нянюшкой хором: «Да родной ты наш, да любименький!» – пока отец, опомнившись от первого потрясения, не посмотрел строго.

…Люди смеялись и плакали от радости, ничего вокруг не замечая, и Йорген почувствовал себя лишним, ему казалось, он видит то, что для посторонних глаз совсем не предназначено, отчего всем потом будет неловко. Тогда он стал потихоньку, задом, задом уползать со двора. Но Кальпурций этот его маневр заметил, уцепил за рукав и поставил пред очи своих домочадцев. Представил очень торжественно:

– Отец, матушка, вот мой добрый друг, благородный Йорген эн Веннер эн Арра фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, сын ландлагенара Норвальдского, начальник столичного гарнизона гвардейской Ночной стражи Эренмаркского королевства! («Надо же, выучил! – мелькнула у Йоргена восхищенная мысль, собственное титулование он и сам затруднялся выдать вот так с ходу, не задумываясь и на одном дыхании.) Это он помог мне выкупиться из жестокого рабства. Надеюсь, он станет столь же желанным гостем в нашем доме, каковым я был у него… Да! – вдруг некстати вспомнил он. – Я ему еще денег за выкуп остался должен…

– Двадцать крон серебром, – скромненько подтвердил Йорген. Он вдруг растерялся почему-то и не знал, чего бы такого умного еще сказать, чтобы о нем не стали судить как о невеже-северянине, поэтому просто учтиво поклонился.

– Сколько?! – вырвалось у судии Тиилла. Он просто поверить не мог, что его сына, его плоть и кровь, оценили так дешево. В богатой Силонии за двадцать северных крон можно было купить разве что курицу-несушку.

– Но ведь я был самым плохим рабом, отец, – пояснил молодой Тиилл. – Проявлял непокорство, стремился в бега…

– Запомни, сын мой, – покачав с укоризной головой, очень торжественно молвил судия Вертиций Тиилл. – Человек нашего славного рода всегда и во всем обязан быть лучшим! – Но, к чести его, здравый смысл тут же взял верх над фамильной спесью. Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Ах, господи! Что я такое говорю! Не иначе, умом помутился от радости. Человек нашего рода даже в самом бедственном положении должен уметь сохранять гордость, я рад, что мой сын оказался достоин своих славных предков!

С этими словами он отсчитал и торжественно, со словами горячей благодарности, вручил Йоргену ровно двадцать монет.

– Ну вот, так-то оно лучше, – откуда-то сбоку донесся ворчливый голос няни, обиженной за любимца.

На своем веку Йорген видел множество разных дворцов и замков, и роскошью обстановки его было не удивить. Но усадьба судии Тиилла поражала не столько богатством своим, сколько своеобразием и изысканностью.

Состояла она из большого главного дома, выстроенного таким образом, как строилось большинство богатых силонийских жилищ (центр и два крыла), но не в два этажа и даже не в три, а в целых четыре (не считая угловых башенок), и трех павильонов. Каждый павильон носил свое романтическое название, Йорген от переизбытка впечатлений не запомнил ни одного. Традиционный внутренний дворик от переднего двора, вполне заслуживающего наименование «площадь», отделяла красивая колоннада из тридцати двух мраморных колонн, каждая символизировала славный подвиг кого-то из представителей рода Тииллов. Описание подвига присутствовало тут же, на бронзовой дощечке, удобно прикрепленной на уровне глаз. (Кальпурций очень надеялся, что скоро их станет тридцать три.)

За домом был разбит парк, зеленый, тенистый. Были в нем чудесные растения, со всего света привезенные, пахло в саду чем-то невыразимо прекрасным, к вечеру аромат усиливался многократно, от него можно было опьянеть. По дорожкам, мощенным светлым искристым камнем, по мягкой зеленой траве, звенящей голосами цикад, ходили яркие фазаны с длинными раздвоенными хвостами и диковинные белые павлины. С фазанами Йорген был хорошо знаком – молодой король Видар был их большим ценителем, а павлинов видел впервые, подумал, такая интересная птица должна красиво петь. Но то, что он услышал после часа целенаправленного ожидания, совсем ему не понравилось.

Зато очень понравились мраморные фигуры разных мелких зверей в натуральную величину, они были вырезаны весьма правдоподобно и расставлены в самых неожиданных местах. Идешь по тропе – жаба, заглянешь под куст – кролик, скамья стоит – а на ее спинке голубь… Сел на скамью – окатило водой с ног до головы, нарочно, для забавы. «Надо не забыть рассказать молодому королю Видару! – подумал Йорген, отряхиваясь по-собачьи. – Он будет в восторге!»

Вообще, воды в парке было много: ручьи с замшелыми каскадами и горбатыми мостиками, поставленными исключительно для красоты, потому что каждый такой ручеек можно было легко перешагнуть. Прудики с рыбками, жабками и маленькими фонтанчиками. Большой фонтан, но это уже во внутреннем дворике, в самом его центре. А сам двор мощен был не камнем, а специальной обожженной плиткой – чередование темно-красных и черных квадратов, мрачновато немного, но таковы цвета имперского Силонийского дома.

Вся усадьба была обнесена высокой оградой искуснейшей ковки, переплетались в ней сказочные цветы, фигуры саламандр и леопардов, в их изысканную вязь вкраплены были эмалевые медальоны с золотыми геральдическими символами. Ограда была чугунной, черной, но выглядела ажурной и легкой, бронзовые ворота, наоборот, казались очень массивными, как замковые.

Таков был отчий дом Кальпурция Тиилла снаружи. А изнутри – еще лучше. Анфилада залов тянулась нижними этажами из правого крыла в левое, третий был занят приватными комнатами, центральная часть четвертого была отведена под библиотеку, ту самую, где найдена была колдовская книга. Но туда они в первые дни не пошли, решив посвятить время отдыху. Оба не слишком понимали, зачем это нужно, вроде бы не устали они, но родители Кальпурция настаивали, не хотелось огорчать их отказом.

Это были весьма почтенные люди, именно такими должны быть настоящие родители, решил для себя Йорген. Матрона Клавдра была изысканной особой, исполненной достоинства и хороших манер, этим она напоминала ему любимую мачеху. Судия Вертиций же являл собой полную противоположность родителю Йоргена. Во-первых, он был гораздо старше и ландлагенара Рюдигера, и, к слову, супруги своей, поэтому к отцовству изначально относился осознанно и ответственно, это сразу бросалось в глаза: все три сына буквально боготворили его. Зрелый муж, убеленный благородными сединами, но по-молодому крепкий телом воин, наделенный живым и острым умом философ, образец добродетели и морали. Представить, чтобы он драл сыновей за уши, втайне от жены учил играть в кости или выслушивал всякую чепуху о лошаках и мулах, было совершенно невозможно. «Хотел бы я иметь такого отца? – спросил себя Йорген. И ответил честно: – Нет, не хотел бы. Пусть уж будет какой есть. Со своим хоть весело!»

Итак, дело было отложено на неопределенный срок. «Уж десять лет терзает Тьма наш мир, – напомнил судия Вертиций юношам, – и мы до сих пор выдерживали эту напасть. Так потерпим еще два-три денька».

«Сказал бы это тем, кого пожрут сегодня ночью!» – мелькнула в голове гостя раздраженная мысль, но тут же пропала, растворившись в море новых впечатлений. В доме судии было чем заняться и помимо книжных изысканий. Йорген в промежутках между пиршествами блуждал по залам и рассматривал интерьеры, отличавшиеся чрезвычайным разнообразием. Одним из семейных увлечений Тииллов было описание быта народов, населяющих мир. В те счастливые времена, когда Тьма еще не наложила свой отпечаток на жизнь людей, сделав смертельно опасными любые походы, молодые мужчины рода часто предпринимали дальние путешествия в чужие земли – когда вместе с торговыми караванами, когда во главе победоносного войска, а порой и в одиночку, на свой страх и риск. Из этих походов везли они образцы и зарисовки, везли диковины – множество диковин нашли свое место в обстановке дворца.

В одном из залов на обитых малиновым бархатом стенах было развешано оружие разных народов и эпох. Мечи людей и нифлунгов, изящные луки и стилеты светлых альвов, копья степняков – короткие и длинные, секиры и боевые топоры из страны горных гномов, кривые ятаганы южан, кинжалы морских разбойников, метательные ножи ярмарочных фокусников – это неполный перечень того, что смог опознать Йорген. А были и такие вещи, о происхождении которых даже он, признанный знаток оружия, и не догадывался.

Кроме оружия, в зале стояли рыцарские доспехи. Ну, этим добром ланцтрегера удивить было нельзя. Скопище пыльных доспехов предков громоздилось по гулким, темным и зловещим коридорам родового замка фон Раухов. Одни из них были закреплены надежно, другие почему-то нет. Последние имели неприятное свойство обрушиваться на проходящих (и особенно пробегающих) мимо, за это Йорген их очень не любил. Ничего хорошего в том нет, и фамильная гордость вовсе не укрепляется оттого, что тебя регулярно бьет по голове дедовским шлемом, а старомодные латы больно падают на ноги. Вот почему он и к здешним доспехам отнесся не без опасения, старался лишний раз не задевать. Но Кальпурций клятвенно заверил, что их «пустые рыцари» вредных привычек лишены, и тогда Йорген из ностальгических побуждений щелкнул одного пальцем. Раздался дребезжащий металлический звук – совсем как дома!

Но, сколь ни была богата оружейная коллекция, гость счел ее не самой интересной частью из всего домашнего собрания Тииллов. Оружием увлекаются все, этим никого не поразишь в наше время. Йоргена гораздо больше впечатлили редкости естественные. Яйцо огромной птицы, а может, и дракона, теперь этого уже никто достоверно не знал, слишком давно, семь или восемь поколений назад было оно привезено из дальних, недоступных ныне земель Хиу. Установленное вертикально на золотой подставке, оно имело почти целый элль в высоту, было грязно-болотного цвета в бурую и желтую крапинку. Огромный, под стать яйцу, а может, и одного с ним происхождения янтарный коготь, изогнутый и острый как ятаган. Маленький кокон шелковичного червя, имеющий не обычную, серовато-белую, а небесно-голубую окраску, вызванную отнюдь не применением лугрской лазури, но исключительно игрой природы. Красивый сросток кристаллов аметиста – подарок правителя горного королевства, сделанный в те далекие времена, когда камень этот был исключительно редок и ценился много дороже сапфиров, изумрудов и морского жемчуга. К слову, последний был представлен тут же во всех возможных цветовых вариациях…

Рядом с собранием природных чудес располагался зал диковин рукотворных. Это было очень красивое помещение, устланное толстым ковром цвета топленого молока, ноги в его ворсе утопали по щиколотку. И рассматривать его требовалось не как часть обстановки, но как одну из редкостей, привезенную из такой дальней дали Востока, что ей и названия нет; известно лишь было, что ткали его люди не с простыми головами, а с песьими, и очень может быть, из собственной шерсти. «Весьма разумно! – подумалось Йоргену. – Вервольфы – дураки. Когда обратно в человека линяют, ведь куча шерсти сваливается, столько добра пропадает зря! Вот собирали бы, пряли и ткали – хоть какая-то польза вышла бы от тварей. Могли бы ковры на мясо выменивать… Подсказать им как-то, что ли? Не теперь, конечно, потом, когда Тьма уйдет и ночные чудовища присмиреют, станут как раньше, до войны…»

Главной же ценностью этого зала являлись механические часы работы силонийского мастера Гаара из Миноции. Они изображали собой мироздание: на спине черепахи, чей золотой панцирь был красиво инкрустирован пластинами драконьей кости, стояли три аккуратных золотых слона с рубиновыми глазками и коралловыми бивнями. На спине их удобно покоился земной диск, от края до края разделенный яшмовым горным хребтом. Выглядел он будто с высоты птичьего полета: голубые моря, зеленые леса, желтые пески – все как положено, все самоцветами выложено. Сверху над диском горбился купол небес – наполовину белого стекла (день), наполовину дымчатого (ночь). По нему, отсчитывая часы на выгравированной шкале, катились светила – серебряная луна и золотое солнце. Сам купол поворачивался таким образом, чтобы в нужное время день и ночь оказывались на положенных местах. Кроме того, слоны умели махать хоботками и кивать головками, а в полночь и полдень принимались радостно трубить. Тогда черепаха била лапами, раскрывала рот и резво вращала хвостом. Такая хитрая была механика, такая искуснейшая работа, что Йорген долго не мог отвести глаз. Если бы был он чуть менее образован, если бы в доме отца не имелись другие часы в виде голодного льва, которые он однажды разобрал на части и получил по шее, непременно заподозрил бы колдовство!

К слову, его собственная коллекция тоже значительно пополнилась. Обещанное блюдо оказалось лишь малой толикой того разнообразия изображений овец, что имелось в доме. Откуда-то возникали все новые и новые, видимо, каждый из домочадцев считал своим долгом порадовать гостя. Дары скапливались в отведенных ему покоях, откладывались до лучших времен – до возвращения то бишь.

Так прошло несколько дней.

В то время как Кальпурций пребывал все больше в родительских покоях (мать и отец не могли налюбоваться на вновь обретенного сына), гостя в странствиях по дому неизменно сопровождала сестра Кальпурция – весьма милая девушка по имени Илена, как нельзя лучше соответствующая предпочтениям Йоргена, поскольку ни умом, ни красотой боги ее не обошли. Кроме того, присущ ей был добрый и веселый, чуть легкомысленный нрав, и прошло совсем немного времени, как она стала чувствовать себя в обществе ланцтрегера едва ли не более непринужденно, чем в присутствии излишне (по ее мнению) серьезного старшего брата. В общем, они, как говорится, нашли друг друга.

Через некоторое время Кальпурций отвел гостя в сторонку и сообщил замогильным голосом: «Мне не нравится, как ты смотришь на мою сестру».

Блюсти честь сестры – священный долг всякого хорошего брата. Другой вопрос – как к этому подойти. Там, откуда был родом Йорген, брат вступался за сестру лишь в том случае, если она сама этого хотела. Если же нет – так и нечего лезть не в свое дело, недолго и по шее получить, а рука у северянок ох тяжела! По традиции, сохранившейся с тех времен, когда народ, населяющий северные земли, жил исключительно военными набегами, каждая девочка постигала ратное искусство в том же объеме, что и ее сверстники-мальчишки. Ее учили сражаться на мечах, метать копье, стрелять из лука, работать на веслах и ставить парус. А уж как с этой наукой быть дальше – забросить и осесть дома, при муже и детях, или продолжать совершенствовать ее в качестве полноценного и равноправного воина, – это было уже ее личное дело. Вот почему в составе войска ландлагенара Норвальда против полчищ Тьмы сражались наравне с юнцами девчонки-подростки, дочери мелких окрестных трегеров и арендаторов… Сражались наравне и погибали тоже. Так уж было заведено на севере Эренмаркского королевства, и в Фельзендале, и в Гоаре, и у нифлунгов, и у светлых альвов…

Но чуть дальше к югу, чуть ближе к столице – и порядки совсем другие! Тамошним девушкам подобает быть робкими и беззащитными, своей воли не иметь и во всем полагаться на мужчин. Мужчины же должны воспринимать их едва ли не как земное воплощение Дев Небесных, видеть смысл бытия в служении им, опекать и защищать неусыпно от опасностей реальных и мнимых, по желанию подопечной и против него.

Йорген рассудил так: Силония ведь расположена еще южнее, должно быть, нравы в ней еще строже – и обижаться на замечание друга не стал. Спросил только, не без скрытой иронии:

– Что же тебе не по нраву в моем взгляде, друг мой?

Кальпурций нахмурился, собираясь с духом. Нанести оскорбление гостю – это большой грех, но честь сестры дороже. Поэтому он все же решился и выпалил:

– Ты смотришь на нее как на женщину!

Глаза Йоргена стали большими и невинными.

– Ну разумеется, а как же иначе?! Знаешь, если бы у меня была сестра и кто-то вдруг стал смотреть на нее как на мужчину, лично я был бы не только удивлен, но и сильно раздосадован!

Тут Кальпурцию стало смешно, и, чтобы не подать виду, он еще суровее свел брови. Но заговорил очень душевно:

– Ах, Йорген, ведь ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь! Я очень ценю тебя как друга, поверь, и если бы ты, к примеру, стал искать руки моей сестры, я бы первый…

– Ну вот, – расстроенно перебил ланцтрегер, – так я и знал! Вам бы только меня женить! Отец замучил, и ты туда же!

– А что? – Случайно оброненная идея показалась молодому Тииллу весьма привлекательной, он был вовсе не прочь заполучить в родственники Йоргена. Должно быть, то была братская ревность, но все предыдущие кавалеры Илены ему категорически не нравились. – Это было бы совсем не дурно! И твой почтенный отец, я уверен, одобрил бы ваш брак.

– Конечно, одобрил бы, – согласился Йорген. – Он бы просто в восторге был! Но тебе я отвечу то же, что ему: не готов я пока к шагу столь ответственному. Твоя сестра очаровательна, и я готов поклясться здесь и сейчас: если однажды я соберусь вступить в брак, то только с ней и ни с кем больше. Но не теперь, когда столь велика опасность оставить бедную девушку вдовой.

Кальпурций со вздохом кивнул:

– Да, друг мой, слова твои не лишены смысла, мы живем в трудные времена. Отложим это решение до победы над Тьмой. Но до тех пор, чтобы мое братское сердце было спокойно при взгляде на вас… не согласишься ли ты наречь Илену своей невестой? Хотя бы условно?

– Ну разумеется! С большой радостью и признательностью, – легко согласился Йорген, потому что невеста – это еще далеко не жена.

Глава 17,

в которой колдовская книга ведет себя самым странным образом и наводит Йоргена на дурные мысли

Зачем ты послан был и кто тебя послал?

Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?

А. С. Пушкин

На пятый день их пребывания в Аквинаре Кальпурций стал рваться в библиотеку и на уговоры матери «обождать еще один день» больше не поддавался, ссылаясь на страдания человеческие, на гибель невинных и слабых и свой пред ними долг. Но это была неправда. На самом деле вовсе не чувство долга, не обет, данный много месяцев назад, гнал его в путь.

…В те страшные дни, когда его волокли в кандалах и ошейнике по улицам чужих, жестоких городов, в те страшные ночи, когда постелью ему служил холодный мокрый камень или голая утоптанная земля, он вспоминал отчий дом и думал: «Ах, если бы только вернуться туда и уже никогда, ни под каким предлогом, ни ради какой высшей цели не покидать родных стен!»

Но возвращение состоялось – и все оказалось иначе, не так, как прежде, и не так, как являлось в мечтах. То есть в самом-то доме ничего не изменилось, это он сам стал другим. И многое из того, что составляло для него незыблемую основу домашней жизни, вдруг утратило смысл. Смешными и ненужными казались теперь все те церемонии, из которых состоял уклад быта поколений благородных Тииллов, всякие там омовения ног розовой водой, торжественные воззвания к предкам перед трапезой…

Вдруг стало жарко с непривычки на южном солнце, разделся и нырнул в садовый пруд. Окунулся пару раз, смотрит – бегут! Бежит нянька, бегут девчонки-невольницы с простынями и мехами – вытирать, укутывать! Вот только девчонок ему и не хватало! Раньше и не заметил бы их, не люди ведь – рабы, а теперь не знал, куда от сраму деваться, отослал сердито: «Зачем явились?! Кто звал?!» Оказалось, матушка в окно увидала его купание, испугалась: застудится чадо великовозрастное. Ах, матушка! Видела бы ты переправу через реку Ольм! Маленькая такая речушка – в самом глубоком месте по шейку, хозяевам выгода: не надо лодки для рабов нанимать, своим ходом перегнать можно. И неважно, что поздняя осень на дворе, льдинками затянуло кромку воды и белые снежинки кружат в воздухе. Неважно, что согреться, обсушиться людям будет негде: «В воду! Все в воду, шторбово племя! Не то вот я вас!» И кнутами по спинам… Самое интересное – не помер после той переправы никто, и заболели кашлем только три старухи, самые слабые. Вот как оно бывает, матушка!

Забавляли и уже начинали подспудно раздражать высокопарные манеры отца, хотя совсем недавно тот был для него идеалом во всем. А теперь невольно закрадывалась крамольная мысль: «Да что он знает о жизни, этот высокородный вельможа, никогда и ни в чем не испытывавший нужды?»

Вознамерился преподать Йоргену урок боевого искусства, обучить «некоторым хитроумным и изящным семейным приемам боя на мечах, мальчику полезно их знать»! Услышав это, Кальпурций почувствовал, как уши и щеки его полыхнули огнем. Хитроумные и изящные приемы! Ты выйди, как этот мальчик, один, в темноте, против трех вервольфов, и посмотрим тогда, будут ли они тебе полезны! Оценит ли твое искусство «благородный противник»!

Понятно, что вслух Кальпурций ничего подобного сказать не мог. Но пришел наконец к ясному осознанию случившегося: родительский дом стал ему тесен, он его перерос. Пора отправляться в путь. И начало этому пути лежит на четвертом этаже, в библиотеке…

Если честно, Йорген ожидал большего.

В библиотеке замка Норвальд книг тоже было достаточно, просто здешнее помещение оказалось более низким и вытянутым в длину, а там книжные полки громоздились на огромную высоту, и, чтобы добраться до них, требовалась лестница. Другое дело, что до появления в семье леди Айлели книги эти стояли и пылились мертвым грузом, никто их не читал. «Зачем нам столько книг?» – спросил однажды Дитмар отца. И тогда они с братом узнали, что, во-первых, есть у книг такое приятное свойство: чем дольше они стоят на полках, тем дороже стоят, а во-вторых, каждая из них суть бесценная семейная реликвия, и, если кто-то из сыновей осмелится продать хоть одну, он, ландлагенар Рюдигер фон Раух, и с того света их достанет, чтобы научить уважению к памяти предков. В общем, они из его сумбурного и свирепого монолога ничего не поняли, но от библиотеки решили держаться подальше, чтобы не попутали злые силы испортить бесценную реликвию грязными пальцами. С приходом в дом мачехи положение изменилось, библиотека ожила, стала местом привычным до обыденности.

Вот почему Йоргену, чтобы выразить восхищение книжным собранием Тииллов, как того требовала вежливость, пришлось сделать над собой некоторое усилие. По счастью, удалось подобрать подходящие слова и за их пустым звоном удачно скрыть равнодушие. Вертиций Тиилл, вызвавшийся лично продемонстрировать фамильное сокровище «неискушенному северянину», остался весьма доволен. Для него высокопарный слог был привычной манерой вести беседу, он не заметил фальши. Кальпурций был рад, когда отец их наконец оставил и можно было перейти к делу.

Книга стояла на пюпитре, так, как он ее оставил – закрытой. Была она велика, – примерно три элля на два, и тяжела – в руках долго не удержишь. На темной матовой коже переплета тускло поблескивали в свете свечи тисненные золотом символы. Местами позолота осыпалась совершенно, оставив лишь плоские вмятины. Сами же символы показались Йоргену неприятными, они действительно напоминали следы хищных птичьих лап, а еще – раздавленных пауков, свившихся кольцами червей и ядовитые колючки растений. Явные приметы колдовства! Он уже в первый момент почувствовал: ох, не стоит, пожалуй, к ней прикасаться! Но Кальпурций предложил, таинственно понизив голос: «Открывай!» И он открыл.

Сначала был свет – нестерпимо яркий, ножом резанувший по глазам, потом удар всем телом – и Тьма поглотила его. Тьма клубилась вокруг, что-то шептала и пела, куда-то манила и влекла силой, жуткие и прекрасные лики выплывали из черноты, это их устами вещала она. Потом пошли страшные картины: разоренные города, до единого жителя выеденные, и бледные твари на их руинах, жрущие друг друга, потому что другой еды не осталось. Прозрачные твари с длинными языками, выискивающие людей по их последним убежищам. И над всем этим безобразием – Тьма. Душная, знойная. Почему он прежде думал, что где Тьма, там могильный холод и лед? Нет, там жара и дым, там днем красное солнце и белый пепел в тишине падает с неба вместо дождя…

Хорошо, что все быстро кончилось. Оказалось, Тьмы нет, а есть библиотека Тииллов, и он в ней лежит у стены, на спине. И спине этой больно, потому что треснулся, когда падал. И стоит над ним на коленях бледный как шторб Кальпурций Тиилл, с таким горестным видом, будто дорогого покойника оплакивает. Казалось, еще миг, и он причитать начнет, как плакальщица на похоронах, типа ой да на кого ж ты нас покинул.

– Кхе-кхе, – вежливо сказал Йорген, не найдя лучшего способа сообщить несчастному, что скорбь его несколько преждевременна.

…Кальпурций даже не сразу понял, что дорогой друг очнулся. Ему-то казалось, мертв, мертв безнадежно! Очень уж страшно летел – через весь зал, будто отброшенный огромной невидимой рукой. И очень уж страшно потом лежал, после того как врезался спиной в полки с рукописями озифских монахов. Видно, любили окаянные монахи бумагу марать, такие тома наваяли – одного-единственного достаточно для печального исхода, если по голове попадет! А на Йоргена свалился сразу десяток – разве может человек после такого выжить?

Но он – надо же – выжил! Сел кое-как, расстроенно потер разбитый лоб и пожаловался:

– Больно ведь! – Потом, подумав минуту, спросил с обидой: – Не знаешь, за что она со мной так сурово обошлась?

Этого Кальпурций, понятно, не знал. Он сотни раз сам брал книгу в руки и другим давал. Она неизменно вела себя смирно, холодным огнем не плевалась, телами не швырялась. И страшные образы тоже не показывала.

– Может, она только вам, силонийцам, предназначена? А иноземных читателей не любит? – предположил Йорген, переодеваясь в свежие одежды, доставленные расторопным невольником. Старые оказались перепачканы кровью из рассеченного лба, а разгуливать в таком неопрятном виде по дворцу Тииллов было не принято. – Знаешь, я ее больше трогать не стану. Ты лучше сам. Переворачивай страницы, а я буду со стороны смотреть.

– Нет уж! – яростно отказался Кальпурций, он кое-как справился с лязгающими зубами, но никак не мог унять дрожь в руках. – С меня на сегодня достаточно библиографических изысканий! Завтра, завтра, и не спорь! Я должен прийти в себя. И ты тем более! Идем отсюда, пока ты еще на ногах стоишь. А то как бы выносить не пришлось.

Он знал, как это бывает. Сначала сильная боль вроде бы даже прибавляет сил, но потом они уходят совершенно, оставляя человека в беспамятстве. И Йорген знал, сразу понял, о чем речь.

– Ну что ты! Не настолько я пострадал!

Но друг решительно взял его за рукав и выдворил за дверь. И очень скоро об этом пожалел.

Никому не рассказав о происшествии – зачем напрасно беспокоить людей? – они вернулись в библиотеку назавтра. Там все было по-старому, даже озифские летописи еще лежали кучкой на полу – накануне Кальпурций нарочно, будто чувствовал, не стал звать рабов, чтобы убрали, и ключ от зала всю ночь держал при себе из опасения, вдруг войдет кто-нибудь, тронет книгу ненароком, и его тоже ударит.

На своем месте стоял пюпитр, кованый, витой…

Вот только книги на нем не было!

Некоторое время они стояли молча и собственным глазам не верили. Особенно Кальпурций (Йорген еще надеялся, что в доме имеется второй ключ от библиотечного зала).

– И где она? – он первым нарушил молчание.

– Ты меня спрашиваешь?! – удивился ланцтрегер.

– Это риторический вопрос, – пояснил молодой Тиилл и добавил на случай, если после вчерашнего удара Йорген вдруг ослабел умом и сам не заметил очевидного: – Она пропала!

– Может, кто-то взял почитать? – Это предположение, с точки зрения Йоргена, было самым логичным. – Открыл дверь запасным ключом…

– Нет никакого запасного ключа… По крайней мере раньше не было.

– Вот именно! Пока ты странствовал, мог появиться.

Тогда Кальпурций достал с полки невзрачную книжицу в простом переплете и полистал.

– Нет! Никто ее из зала не выносил, иначе осталась бы запись. Таков порядок, и отец очень строго следит за его соблюдением. Никто из домашних не осмелился бы нарушить. И вообще, для легкого чтения такие вещи непригодны.

– А выкинуть не могли?

На этот вопрос Кальпурций даже отвечать не стал, Йорген и сам понял, что сморозил святотатственную глупость.

– Украсть?

– Разве что посредством колдовства. Обычным ворам в дом проникнуть не дано! – Это было сказано очень веско.

Откуда у друга Тиилла такая уверенность, ланцтрегер выяснять не стал, не до того ему было. Нехорошая мысль пришла в голову ночью, он долго гнал ее, приписывал влиянию темноты, собственному нездоровому состоянию, и она вроде бы ушла под утро, стала казаться глупой и надуманной. Но таинственное исчезновение книги вернуло к жизни ночные страхи, и он больше не мог молчать, ему обязательно нужно было своими опасениями поделиться.

– …тогда знаешь что… – Ему было неловко говорить. – Я подумал… вдруг она…

– Ну же, не тяни! – Такой вид был у Йоргена, что Кальпурцию вдруг сделалось жутко.

– Вдруг она была ЧЕРНОЙ?! – выпалил на одном дыхании ланцтрегер.

Кальпурций смотрел непонимающе.

– Ты сам посуди, – принялся развивать мысль Йорген. – Уж слишком гладко все складывается! На тебя падает книга – якобы случайно. Раскрывается на нужной странице – сама! Ты отправляешься на восток – попадаешь на север. Я тебя покупаю – хотя заметь, в жизни не имел намерения обзаводиться рабом. В итоге мы вдвоем принимаем решение истребить Тьму. Нас будто нарочно свела некая тайная сила…

– Ну да! Мы ведь уже говорили об этом. Девам Небесным угодно, чтобы мы избавили народы…

– А если НЕ Девам Небесным? – перебил фон Раух, глядя на друга странным, немигающим взглядом. – Если НАОБОРОТ?!

– Как это? – Кальпурций невольно понизил голос до шепота.

– Если Тьма не может проникнуть в наши края сама?! Если кто-то должен ее ПРИВЕСТИ?! И некая сила, отнюдь не божественная, выбрала нас, чтобы…

– Да почему нас-то?! – оставив шепот, заорал в голос Кальпурций. – Разве мы похожи на злодеев и предателей? Разве имеем дурные намерения?!

– Неважно! – жестко гнул свою линию Йорген. – Нас использовали вслепую, и мы попались. Это что касается намерений. А насчет злодеев… Тебе легко говорить, ты человек. Моя же родная мать принадлежит роду нифлунгов. Знаешь, что значит это слово? «Дети тумана и тьмы»! Тьмы, слышишь! Я наполовину принадлежу Тьме! Неспроста она меня вчера шарахнула… – В его голосе звучал откровенный страх.

– Глупости! – резко перебил Кальпурций. – Нифлунги против Тьмы, это всем известно. Если бы они не помогли ее остановить…

Йорген не дал ему договорить.

– Слушай! – велел он тоном заговорщика-убийцы. – Я расскажу тебе то, что ни один человек на свете не знает. Только я, потому что был там и своими глазами видел! Они не помогли остановить Тьму. Они ее остановили! Люди лишь истребляли ее порождения, ничего большего они не могли, светлое колдовство альвов тоже оказалось бесполезным. Нифлунги сделали это, потому что имели власть над Тьмой! Они управляли ей, как управляет тот, кто гонит ее на нас. Мне тогда только исполнилось…

Ему как раз исполнилось тринадцать, и они с братом решили отметить это событие большим куском пирога, самым бессовестным образом уворованного из соседнего лагеря светлых альвов. Шел третий год войны, деревни и села лежали в руинах, люди голодали, жрали всякую дрянь, но у светлых альвов до сих пор не перевелась добрая еда. Пирог стащил Йорген, когда проходил мимо красивого шатра их тана. Дитмар считался уже человеком взрослым, благородным воином, ему такое поведение было не к лицу. Хорошо еще, есть краденое согласился, потому что какой это праздник в одиночку?

Но не успели братья приступить к трапезе, удобно устроившись в сторонке от своего лагеря, под кустом ракиты, как услышали строгий оклик:

– А! Вот вы где! Ищи вас по всему ландлагу!

Голос принадлежал отцу. Но явился ландлагенар Норвальд не один. Рядом шел светлый альв. Вид у обоих был суровый, и у именинника упало сердце, решил, из-за пирога пришли. Но он ошибался, о воровстве и речи не зашло.

– Собирайся, – велел отец резко. – Поедешь с письмом.

– Я, что ли, рассыльный? – возмутился Йорген, не стесняясь присутствия постороннего. Он уже тогда был плохим сыном, кроме того, история с купанием в навозе была до сих пор еще очень свежа в памяти.

Ожидаемой оплеухи не последовало.

– Это письмо доверить простому рассыльному нельзя, – отводя глаза, сказал отец.

И Йоргена это почему-то убедило.

– Ну ладно, – перестал упрямиться он, хотел последовать за отцом, но путь неожиданно преградил Дитмар. Схватил за плечи, прижал к себе так крепко, что, попытайся Йорген вырваться, не смог бы.

– Никуда он один не поедет!!!

– Придется, – бросил отец сквозь зубы.

– Нет, я сказал!!! – Первый раз на памяти Йоргена Дитмар осмелился кричать на отца. Брат был бледен, у него дрожали губы. Он что-то знал или догадывался о чем-то, Йоргену неизвестном, и это что-то пугало его больше, чем гнев отца. – Или поедем вдвоем, или никто не поедет!

Его правая рука потянулась к рукояти меча, и Йорген подумал: «Ой-ой!» Ничего умнее просто в голову не пришло. Он вообще не понимал, что происходит.

Отец не стал доводить сына до греха. Вопреки обыкновению, проявил ледяное хладнокровие, возражал очень спокойно.

– Ты там совершенно не нужен.

Где – там?!

– Он твой родной сын, между прочим, а не овца на заклание! – с ненавистью выговорил Дитмар, и Йоргену показалось, что брат сейчас заплачет.

– Все мы со дня на день под нож пойдем, если он этого не сделает, – криво усмехнулся ландлагенар.

И Дитмар разжал руки.

Ехать оказалось недалеко, лошадь дорогой вела себя примерно, до заката оставался изрядный запас времени, никаких осложнений не возникло. Так что напрасно Дитмар переживал, решил Йорген, подъезжая к назначенному месту и оглядываясь. «Там тебя встретят», – сказал отец на прощанье. «Кто?» – полюбопытствовал он, но ландлагенар отмахнулся сердито: «Хватит болтать, в свое время узнаешь».

Место было приметным, хорошо знакомым любому обитателю Эрцхольма. Называлось оно просто, без затей: берег Кровавого Тролля. Возможно, иноземцев-южан такое название и впечатлило бы, показалось романтическим и зловещим, но, с точки зрения коренных северян, лишь служило свидетельством весьма скудной фантазии либо наивной хитрости того, кто его измыслил. Сколько ему подобных было разбросано по землям Норвальда, Фельзендала, Гаара и Нифльгарда – не счесть! Пещеры Троллей, горы, скалы, кряжи и камни Троллей, Следы Троллей, Пьяные Тролли, Голодные Тролли, и прочее, и прочее в том же духе.

И всякому приезжему, особенно если это был чиновник из столицы, местные жители охотно демонстрировали окаменевшие останки ночного великана, обитавшего некогда в их краю. Показ сопровождался обстоятельным рассказом о том, сколько лет было покойному троллю, сколько народу в целом и чьих родственников поименно он пожрал, какой герой и каким способом его победил. А главное – сколько живых его сородичей до сих пор разгуливает по округе! Особый упор на это делался неспроста. Фельзендальская и Эренмаркская короны давали ощутимое налоговое послабление той части своих подданных, что проживала в местах обитания горных людоедов.

Беда в том, что троллей на свете осталось до обидного мало (даже наступление Тьмы это положение не исправило!), а желающих получить скидку – очень много. На какие только ухищрения люди не шли в ожидании очередной правительственной проверки, призванной установить вновь или в очередной раз подтвердить особый статус их поселения! Подделывали следы троллей с помощью специальных закругленных лопат – да не один-два отпечатка делали, а на много часов пути растягивали их цепочку. Подделывали, стыдно сказать, помет тролля, для чего опорожняли целую выгребную яму и особым образом формовали ее содержимое. Если, хвала Девам Небесным, случался под рукой труп безродного бродяги, его приспосабливали изображать «загрызенного троллем», нанося на мертвое тело соответствующие увечья и обильно поливая его куриной кровью. Когда подходящего трупа не имелось, обходились больным бараном. А уж вытесать из большого ледникового валуна грубую фигуру тролля, установить на видном месте, якобы «давеча туточки окаменел», и наречь местность в его честь – только глупый не догадывался! Приезжие чиновники верили по незнанию и спешили покинуть опасные края, народ посмеивался им вослед, местная же власть о проделках своих подданных знала, но не препятствовала, она тоже оставалась не внакладе. Число же каменных истуканов в северных ландлагах множилось год от года.

Но тот, что стоял в бухте, был настоящим – это Йорген знал доподлинно, кровь нифлунгов позволяла чувствовать такие вещи. Другое дело, окаменел он не «давеча», а лет триста назад, и не «туточки», а выволокли его на подводах из дальнего леса («Зачем добрым господам из столицы далеко ходить, утруждаться?») и теперь каждый год трут песком дочерна, очищают от пятен лишайника, наслоений мха и птичьего помета, чтобы казался свежее.

Тоже подделка, конечно, но в целом картина получилась весьма живописной. Плещутся под низким и серым северным небом холодные волны, тянется вдоль линии прибоя широкая полоса мелкого, добела отмытого морского песка и обрывается голой каменной кручей высокого берега. Мощный валун, напоминающий формой своей огромного лежащего человека, громоздится у подножия ее, и красновато-бурый ручей бежит к морю из-под черного камня по белому песку… Кажется, будто вчера проходил краем скальной гряды могучий тролль, споткнулся, рухнул с обрыва, а подняться уже не успел – превратился под лучами рассветного солнца в мертвый камень, и только живая кровь его еще не иссякла, течет из раны посейчас…

На этого-то тролля, на локоть его, Йорген и взгромоздился, стал ждать, когда его наконец «встретят», потому что безлюдным и пустынным оказался берег. Когда-то здесь сновали шлюпки рыбаков, сохли растянутые на рогатинах сети… Из трех ближайших деревень люди ушли года три назад, в Нидерталь, в Райтвис – подальше от войны, от пожираемого Тьмой Эрцхольма…

Было скучно и тоскливо. Юности свойственно нетерпение, и Йоргену казалось, он просидел так, на злом ветру, не менее полутора часов (на самом деле от силы три четверти прошло). «Ничего не скажешь, веселый вышел праздничек!» – злился ланцтрегер и гадал, сохранит Дитмар до его возвращения весь пирог или не удержится, съест свою долю? Откуда ему было знать, что возвращения его никто не ждет, что молодой лагенар фон Раух в этот самый момент сидит один в своем шатре, прижав пирог к груди, и, вместо того чтобы есть, плачет над ним безутешно, будто не именины брата празднует, а покойника провожает?..

Узкий хищный корабль под прямым полосатым парусом тихо подошел к берегу в тот момент, когда Йорген уже отвязывал кобылу. Он вообразил, будто невнимательно слушал отца, и не к берегу Кровавого Тролля тот его направлял, а к одноименному кряжу, расположенному на лигу восточнее. Время еще позволяло исправить ошибку, и ланцтрегер решил с этим не тянуть. Минута-другая – и они непременно разминулись бы, на горе народам «благословенного Запада», на радость Тьме. К счастью, этого не случилось.

– Веннер эн Арра, ланцтрегер Эрцхольм, ты ли это? – окликнули с корабля.

Йорген вздрогнул. Этим именем люди его никогда не звали. Только нифлунги – «дети тумана и тьмы».

Глава 18,

приоткрывающая темные страницы жизни ланцтрегера Эрцхольма

Нифлунгов он не любил. Почему? Потому что Дитмар еще в раннем детстве передал ему слова тех двоих, что принесли его в дом ландлагенара Норвальда: «матери он надоел», «кусачий, зараза». Старший брат вовсе не хотел настроить младшего против его нифльгардской родни, он сам был слишком мал тогда, чтобы думать о таких вещах. Просто передал дословно, что знал, без всякой задней мысли. Но кому будет приятно подобное о себе услышать? И Йорген невзлюбил мать свою со всем ее родом заодно.

Несколькими годами позже чуть подросшего Дитмара стал мучить навязчивый страх: нифлунги снова придут и брата заберут. «А ты не давайся! – учил он. – Скажешь им: ступайте прочь, нечестивцы! Не прииму из ваших грязных рук ни власти, ни злата, ни женщин! Я сын своего благородного отца и подлой изменой наш славный род не запятнаю! Дураки поганые!» Конечно, он это не сам придумал. Именно так говорил легендарный рыцарь Гетель Золотой Лев, когда враги льстивыми речами и посулами склоняли его к предательству. Только «дураков поганых» Дитмар прибавил от себя.

Предчувствия не обманули. Нифлунги явились. «Отдавай сына, человек, нашему конунгу нужен наследник». Верно, прокляли суровые северные боги мать Йоргена за отказ от ребенка, сделав с тех пор бесплодной. И дед его, будучи конунгом Нифльгарда, послал в Норвальд за пятилетним внуком-полукровкой. Однако тот имел на жизнь собственные планы. Изложил слово в слово, как было велено, потом плюнул под ноги посланцам, убежал и спрятался на чердаке. Ландлагенар Рюдигер веселился от души, нифлунги ушли ни с чем. Братья фон Раух чувствовали себя победителями. А кого обычно побеждают? Врага! Да, именно так и относился Йорген к родне по материнской линии. И ничего общего с ней иметь не желал.

…Но на зов откликнулся – глупо было отмалчиваться, ведь не за тем его сюда прислали.

– Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм к вашим услугам!

Высокий черноволосый нифлунг с холодными светлыми глазами на злом лице, перемахнув через борт, спрыгнул в воду, приблизился широким шагом, принял свиток с письмом из рук Йоргена. Сломав печать, пробежал глазами, спрятал за пазуху, развернулся резко и, уходя уже, бросил через плечо:

– Следуй за мной! – Это звучало как приказ.

Йорген не сдвинулся с места – с какой стати?! Почему этот чужак вообразил, будто имеет право распоряжаться людьми? Он так прямо его и спросил: по какому праву?

Тень понимания и сочувствия скользнула по лицу нифлунга.

– А, так тебе не сказали… Ну, читай сам, ежели обучен…

Письмо вернулось в руки Йоргена. Должно быть, он и впрямь выглядел неграмотным в ту минуту. Водил, водил взглядом по красивым четким строчкам, выведенным знакомой рукой отцовского писаря, но смысл их терялся за нагромождением длинных витиеватых фраз.

Наверное, нифлунгу надоело ждать. Он заговорил, но тоже длинно и витиевато, будто назло:

– Людям и светлым альвам не дано справиться с Тьмой, силы, способные одолеть ее, им не подвластны. Уразумев это, твой отец, ландлагенар Норвальд, обратился к своему бывшему тестю, нашему конунгу, с просьбой о помощи. Дотоле мы не желали вмешиваться в вашу войну, нам безразлично, Свет или Тьма будет править миром… или, во всяком случае, не столь важно, чтобы ради победы одной из сторон идти на смерть. Но посланцы людей и светлых альвов были настойчивы в своих просьбах, и тогда наш конунг велел спросить ландлагенара Норвальда, предводителя армии людей: чем именно готов пожертвовать он лично, чтобы оплатить жизни тех, кто погибнет в этой битве? Он прислал тебя, Веннер эн Арра. Ты – жертва его. Ты пойдешь с нами, или мы не выступим завтра против Тьмы!

Йорген больше не спорил, молча трусил следом за провожатым, всем видом изображая покорную жертвенность и смирение с горькой участью своей. На самом деле ему было легко и весело. Молодец папаша! Ловко обвел «бывшего тестя»! Нифлунги, должно быть, воображают – любимое чадо ландлагенар Норвальд от сердца оторвал! Ха! Как бы не так! Овцу им на заклание подсунул – паршивую! Второй, нелюбимый сын, да еще и полукровка! Разве это цена?.. Впрочем, будь он даже самым дорогим и любимым первенцем, Йорген все равно не понимал, каким образом одна-единственная жизнь его может оплатить все военные потери Нифльгарда? Как ни крути – неравноценный обмен, чистое надувательство!.. Только бы нифлунги не догадались, только бы не догадались, упасите Девы Небесные! Это было единственное, что тревожило тогда Йоргена.

Рассекая острым носом холодные серые волны, корабль быстро уходил к северу, и Йорген решил, что его везут в Нифльгард. Он ошибался. Весь путь занял менее двух часов. Они пристали к берегу возле разоренного Тьмой села Верхние Следы, у северного подножия Фенн. «Я бы сюда и своим ходом прекрасно добрался, – подумал ланцтрегер с усмешкой. – Охота же была нифлунгам целый корабль гонять! Вот дураки-то!» Что поделаешь, не понимал он тогда тайной сути происходящего, древний, сложный и опасный ритуал родительского жертвования воспринимал как полнейшую бессмыслицу.

…Таким же унылым и пустынным, как в бухте Кровавого Тролля, было побережье, только вместо каменной гряды обрыва вставала стена леса, высоченные сосны с янтарными стволами и неопрятными метелками крон тянулись к холодному небу. «Куда они меня ведут? – размышлял Йорген, взбираясь следом за провожатым по лесистому склону Вдовьего кряжа. – В этой богами забытой глуши и в мирное-то время нечего было делать, не то что теперь!» Он был в полном недоумении, но память услужливо подсказала: там, на вершине холма, на лысой его макушке, есть древнее капище, неизвестно каким народом воздвигнутое, неизвестно каким богам посвященное. «Ну, значит, там меня и зарежут!» – понял он, слишком буквально восприняв слова о «жертвенной овце». И снова оказался неправ.

То есть капище было на месте – нагромождение гранитных валунов, выложенных в форме кольца, – но нифлунги не обратили на него ни малейшего внимания, равнодушно прошли мимо. Их настоящая цель находилась дальше, по ту сторону кряжа. С высоты его лысой макушки открывался вид на бескрайнюю равнину, уходящую за горизонт. Там начинались Северные пустоши – суровый, почти безжизненный край, созданный богами не для людей. Там никто никогда не селился прежде, но теперь вся долина у подножия кряжа оказалась густо уставлена черными и серыми походными шатрами – будто стая ворон слетелась на поле. Это встало лагерем войско Нифльгарда в ожидании скорой битвы.

…И еще Йорген увидел Тьму, впервые за все годы войны. Не полчища безобразных порождений ее, атакующих в ночи, а саму Тьму как она есть. Она оказалась совсем не той, что ему представлялось. Воображение рисовало непроницаемую пелену низких черных туч, клубящихся и зловещих, озаряемых грозными сполохами зарниц… Но то, что он увидел, тучами даже назвать было нельзя. Скучная грязно-серая дымка затянула северный горизонт, небо казалось испачканным, запыленным. Хотелось взять тряпку и вымыть его как следует. Тьма не рождала темноту и страх – лишь сумрак и тоску…

– Давай-давай, не останавливайся! – легонько подтолкнул его в спину провожатый, и они спустились в лагерь.

Долго пробирались меж шатров, костров, мусорных ям, баков с водой, веревок с развешанным исподним и прочих деталей, образующих лагерный быт. На них никто не обращал внимания, изредка равнодушно кивали провожатому, чужака же игнорировали вовсе, и Йорген почувствовал себя уязвленным. «Вот и присылай вам жертву! А вы на нее даже смотреть не желаете!» Право, в те годы по юношеской глупости ему больше польстило бы быть торжественно зарезанным на древнем капище! Нет бы сообразить, что простые воины, расположившиеся в этой части стана, были просто не осведомлены о происходящем и видели в нем не таинственного посланца чужого народа, призванного оплатить их жизни своею, а всего лишь мальчишку-соплеменника, коих по округе рыскало немало. Он был схож с ними почти неотличимо, но ему-то казалось – разве можно принять за нифлунга того, кто на целую половину – человек?! В общем, было ему обидно только что не до слез.

Однако положение вскорости заметно исправилось. Ближе к центру лагеря на них стали оглядываться, провожать взорами, слышался шепот за спиной.

– Жди здесь! – Сопровождающий оставил его возле входа в огромный и богатый черный шатер, а сам скрылся внутри. Ждать Йорген не умел и очень скоро вообразил, что про него просто забыли. Решил сам пробраться внутрь, разведать что и как. Но тут не обошлось без внутренней борьбы. Более благоразумная часть его натуры говорила, что не следует лезть, куда не звали, это по меньшей мере невежливо. Другая, отчаянная и бесшабашная, отвечала, что «овца на заклание» вовсе не обязана быть вежливой, ей уже совершенно безразлично, что будут думать о ее воспитании. Если же существуют какие-то правила, коими «жертва» должна руководствоваться в своем поведении, так не худо было бы отцу или нифлунгам их ему растолковать. А раз они этого сделать не удосужились, пусть пожинают плоды собственной небрежности. Так он рассудил и совсем уж было собрался лезть в шатер, как его окликнул детский голос, заставил обернуться.

Это был парень примерно одних с ним лет, такой же тощий, черноволосый и желтоглазый, как все вокруг. Лук за спиной у парня был хорош, это Йорген сразу заметил – эх, ему бы такой лук! Зато меч – совсем дрянной и вообще как бы еще не детский! Должно быть, тот сам это понимал, потому что, перехватив взгляд Йоргена, постарался стать вполоборота, чтобы оружие было меньше заметно, и спросил поспешно:

– Ты – тот, кто послан нам людьми?

– Он самый, – подтвердил ланцтрегер с достоинством.

– Тебя зовут Веннер эн Арра?

– Меня зовут Йорген фон Раух, – это прозвучало не без вызова.

Мальчишка отступил на шаг, склонил вбок голову, критически оглядел собеседника.

– Ты совсем не похож на человека, – подумав, заключил он. – Зачем ты живешь с людьми?

– Где родители решили, там и живу, – отозвался Йорген мрачно.

Парень презрительно хмыкнул, типа вот еще маменькин сынок, все за него решают!

– Вот если бы меня отец с матерью вдруг захотели заставить жить у людей, я бы все равно ни за что не согласился, обязательно сбежал бы!

– Ну знаешь, если бы меня заставляли жить у нифлунгов, я бы тоже сбежал! – очень спокойно ответил он, и мальчишка взглянул на него с ненавистью.

– Что же теперь не бежишь? Смотри, тебя никто не держит!

Йорген продолжал хранить вид, полный невозмутимого достоинства, ему нравился этот разговор.

– Сейчас война. Мой отец – ландлагенар, я – ланцтрегер. Он имеет право приказать, я обязан подчиниться. Мне велено быть здесь, и я не побегу, потому что это было бы дезертирством.

– Ну и дурак! – огрызнулся нифлунг. – Значит, ты ночью умрешь!

«Тоже мне новость поведал!» – усмехнулся Йорген про себя, а вслух спросил:

– Почему?

Он рассчитывал услышать о жертвоприношении, но мальчишка в ответ лишь скуксился:

– А все мы ночью умрем… – Чувствовалось, как ему этого не хотелось.

«Неженка!» – подумал Йорген и, уже не обращая на него внимания, ввалился в шатер с твердым намерением заставить окружающих вести себя уважительно по отношению к Эренмаркской короне в его лице.

И заставил-таки! Высокий важный нифлунг, одетый по-королевски (вскоре Йорген узнал, что это и есть его родной дед – конунг), собрался было выставить вон юного нахала, но подумал – и не стал, пригласил к столу. Правда, повлияло на его решение не столько почтение к чужой короне, сколько родная кровь. Очень уж тощим и заморенным выглядел новообретенный внук, захотелось накормить напоследок. Потому что за морем уже разгорался закат и жить мальчишке оставалось считаные часы.

Ночью был бой. Ох, не первый в жизни тринадцатилетнего именинника! Ничего особенного, решил он для себя. Твари как твари, уже убивали таких. Разве что лезет их больше обычного, будто нарочно кто подманивает.

Когда твари этой странной породы впервые объявилась в Норвальде, их поначалу сочли бесплотными гайстами и обрадовались. Потому что гайсты – одни из самых безопасных порождений Тьмы. Они могут иметь сколь угодно грозный облик, но единственный вред, который способны причинить человеку, – это перепугать до смерти. Когда-то их было мало, и подобные забавные казусы порой случались. Бывало, особо чувствительная дама встретит в коридоре родового замка громыхающий цепями призрак с окровавленной головой под мышкой – и не выдержит ее слабое сердце. Или запоздалый путник, спеша глухой полночью мимо кладбища, увидит вдруг за оградой белую лошадь либо черного пса-грима, и найдут его мертвым поутру…

За три года войны белых лошадей Йорген перевидал целые табуны, черных псов – своры, про обезглавленных предков и молодых удавленниц говорить не приходится. На них уже никто не обращал внимания – привыкли. В бою они, правда, здорово мешались – лезли под руку, отвлекая внимание от действительно опасного врага. И еще умели ловко добивать раненых. Повиснут над человеком и тянут, тянут из свежей раны жизненную силу… Тут главное – вовремя ткнуть тварь мечом, железа она боится.

Новые твари не боялись ничего, кроме огня. В дополнение к грозному облику обладали огромными острыми клыками, легко рвущими живую плоть и ломающими кости. И собственная плоть у них тоже была – прозрачная, будто у пещерной рыбы! Огромные – в два человеческих роста высотой, коротконогие и длиннорукие, с горбатым загривком, узким зубастым рылом, истекающим зловонной слюной, вечно голодными желтыми глазами, они были омерзительны и одним лишь видом своим внушали такой ужас, что все кладбищенские лошади должны были бы околеть от зависти!

А потом перестали внушать – привыкли люди. И, глядя на приближающиеся в кромешной тишине вражьи орды, Йорген недоумевал: чего это нифлунги панику развели, помирать собрались? Первый раз увидели, что ли? Клары как клары, убивали мы таких! Главное, огня не жалей, и выживешь, дадут боги!

Нифлунги не жалели. Вот только непростой это был огонь. Вместо того чтобы тыкать в морду врага горящей головешкой или специальным смоляным факелом, они били огненными шарами! Самыми настоящими, колдовскими! Они были колдунами, все до единого, начиная с самого конунга и заканчивая сопливым мальчишкой, которому так не хотелось помирать! Йорген даже представить себе не мог, что в природе существует такая пропасть колдунов! Это куда же катится мир?! Куда, спрашивается, смотрят Девы Небесные?!

А главное – он сам к ним присоединился, хотя никогда прежде не учился колдовству. Кто-то из старших, оказавшихся рядом, зарычал на него: «А ты что встал столбом?! Бей!!!» И он стал бить! Огненными шарами, большими и яркими. Они скатывались с кончиков пальцев, они были раскаленными добела, но рук не обжигали, только пощипывали кожу… Откуда к нему вдруг пришло это невероятное умение? Ответа он не знал, но удивляться не стал. Колдовство оно и есть колдовство, от него чего угодно можно ждать!

Даже самого страшного.

Опытным глазом воина Йорген сразу, в самом начале сражения, заметил, какой нелепой была расстановка сил в строю нифлунгов. Почему-то весь передний край занимали сопливые малолетки и зеленые юнцы (и он в их числе). Взрослые же, бывалые воины почти все оказались в задних рядах, лишь единицы из них маячили впереди, возвышаясь на голову над низкорослым строем. Йорген счел их командирами десятков и сотен или заграждающими, приставленными на случай, если молодежь побежит.

Второе оказалось ближе к истине, только еще хуже. Уже несколько часов шел бой, и натиск тварей вроде бы ослабевал. Было весело, было интересно – никогда прежде Йоргену не доводилось сражаться таким диковинным способом. Обычной усталости не чувствовалось, невесомые шары метать – это вам не мечом размахивать. Потери были большие, но с кларами всегда так, очень уж они проворны. В общем, рядовая битва, явно сулящая победу «своим»…

Должно быть, отточенное годами войны чувство близкой опасности заставило Йоргена в какой-то момент обернуться назад – и увидеть, что строй прорван! Огромная прозрачная тварь металась в кольце молодых нифлунгов, а те, вместо того чтобы разить ее огнем, испуганно пятились, будто все разом колдовать разучились. К счастью, подоспел один из взрослых, уложил чудовище одним верным ударом – и странный, горестный вздох прокатился по толпе юнцов, когда, коротко вспыхнув, рассыпалось искрами прозрачное тело. А в следующий миг случилось непостижимое! Тот парень, что стоял в строю рядом с Йоргеном и пару раз прикрыл ему спину, вдруг вскрикнул, будто в него попали стрелой. Но никакой стрелы не было. И парня самого – не было! Вместо него вздымалось, разрасталось на глазах что-то мерзкое, призрачно-прозрачное. Трещала по швам одежда, сваливалась клочьями… Минута – и на месте нифлунга стоял самый настоящий клар!

Вот это был УЖАС. Он стоял и не знал, как быть. Ударить огнем? Но ведь это свой, свой! Вдруг еще можно все исправить, можно его спасти?!

Все тот же заграждающий разрешил его сомнения одним прицельным ударом. И понеслось… Передние ряды редели на глазах, защитники переходили на сторону нападавших. Еще скованные и неуклюжие, еще ошеломленные своим преображением – их убивали быстро. Убивали собственные старшие братья и отцы…

Ему больше не было весело, хотя битве уже подходил конец и враг бежал. Ему не хотелось жить. К тому моменту, когда небо над Феннами порозовело и бойня прекратилась сама собой, он уже совершенно отупел от усталости и тоски. И заметив, что собственные руки его стали по локоть прозрачными, не испытал ничего, кроме глухого раздражения. Подошел к первому попавшемуся нифлунгу, продемонстрировал сердито:

– Вот что у меня!

– Пшли, – небрежно велел тот.

И привел Йоргена в яму. Ее вырыли специально накануне. Проходя мимо землекопов, ланцтрегер тогда еще подумал, зачем такая нужна? Шагов десять в поперечнике, с плоским дном и вертикальными, не успевшими осыпаться стенками, высоту которых увеличивала насыпь из вынутого грунта… Теперь стало ясно зачем. Много молодых ребят сидело в ней, и руки у всех были прозрачными, так что просвечивали кости. Это было занятное зрелище, особенно когда шевелишь пальцами, и самые младшие были им очень увлечены. Те, что постарше и поумнее, сидели подавленные, обреченно ждали своей участи. Парень с детским мечом, тот самый «неженка», нашелся здесь же. Лениво кивнул Йоргену:

– Хочешь, садись со мной.

Он принял приглашение, устроился рядом, у стены.

– У тебя сколько, покажи? – спросил нифлунг с вялым любопытством.

Йорген понял, о чем вопрос, и показал.

– Ну ты точно труп, – заключил собеседник с удовольствием, у него-то изменились лишь самые кисти, даже запястья оставались нетронутыми. – Можешь даже не надеяться.

А он и не надеялся, ему уже все равно было, казалось, ночное сражение саму душу выело. Хотелось только спать, и он заснул, не обращая внимания на тех, кто стоял на насыпи, готовый в любую секунду ударить огненным шаром…

Когда проснулся – «неженки» рядом уже не было и яма опустела наполовину. Сверху упала веревка. Оставшимся крикнули: «Вылезай по одному». Толкаясь и переругиваясь, они стали подниматься, и Йорген понял, что опасность миновала. Из ямы он вылез последним, потому что никуда не спешил. Хотя наверху его уже ждали. Вчерашний провожатый грубо уцепил его за плечо, повел в шатер конунга.

– Надо же, выжил! – слышал Йорген по пути. Нифлунги, измученные и бледные, с красными от усталости и слез глазами, неприязненно шипели вслед. – Кто бы мог подумать? Ведь полукровка…

– А может, оттого и выжил? Человечья кровь…

– Да ерунда! Человечья кровь еще хуже! У людей колдунами одни старики…

– Все потому, что род сильный… Передалось… Наших нет, а этот живой…

– Живой… А наши…

В общем, жертва не удалась, понял Йорген и рассмеялся вслух.

А потом оглянулся случайно и увидел: северный горизонт был чист и светел, следа не осталось от вчерашней мутной пелены!

Вот так в легендарной битве у Вдовьего кряжа была остановлена Тьма…

Глава 19,

в которой колдовской жезл меняет цвет, Кальпурций хочет кричать на рыночной площади, а ланцтрегер фон Раух мыслит стратегически

– …Вот так была остановлена Тьма, – завершил Йорген свой рассказ. – Посредством настоящего черного колдовства! Это не просто битва была, а какой-то жуткий древний ритуал, с принесением жертв и прочей мерзостью. Подобное искореняли подобным, вот в чем смысл!

– А почему они все преобразились, те дети? – плохо скрывая дрожь в голосе, спросил Кальпурций, история произвела на него сильное впечатление. Еще очень свежи были в памяти те жуткие часы, когда он сидел у постели покусанного Йоргена с осиной в руках и ждал, превратится или нет… Каково же пришлось злосчастным нифлунгам, отцам и братьям погибших в яме мальчишек?!

– Потому что всему свое время! – ворчливо ответил ланцтрегер, он счел, что друг думает не о том, отвлекается от сути. – Практиковать истинно черное колдовство безнаказанно способен лишь тот, кто прожил на свете не менее четверти века. А кто поспешит с этим делом, рискует обернуться кларом и душу его Тьма пожрет изнутри.

– Зачем же они допустили до такого своих детей?! – негодующе вскричал Тиилл. – Если знали, что они погибнут?!

Йорген негодующе фыркнул:

– А я тебе о чем толкую?! Это был ри-ту-ал! Черный, колдовской! Посредством которого нифлунги управляли Тьмой! Которой они сродни! И я наполовину ей сродни! И книга твоя – черная! Понимаешь теперь?!

Но Кальпурций уже справился с эмоциями и мог рассуждать здраво.

– Глупости! Ты сам себе противоречишь. Если ты сродни Тьме и книга черная – зачем ей было тебя бить чуть не насмерть?! Видел бы ты себя со стороны, когда лежал… – Он вздрогнул от страшного воспоминания и забеспокоился: – Кстати, ты хорошо себя чувствуешь? Не рано поднялся?

– Прекрасно я себя чувствую! – отмахнулся ланцтрегер и потребовал: – Продолжай!

– …Так вот! – вещал дальше Кальпурций, меряя шагами помещение, как наставник перед школьной доской. – Одно из двух. Либо ты принадлежишь Тьме и светлая волшебная книга не далась тебе в руки, почуяв скрытую угрозу. Либо она действительно черная и, распознав в тебе давнего и многоопытного противника Тьмы, решила уничтожить. Логично?

– Логично, – признал Йорген. – Лично мне второй вариант больше нравится! Только что нам это дает? Как теперь быть?

– Пока положение не прояснится, будем следовать изначальному плану. Попытаюсь восстановить карту по памяти, хотя бы в общих чертах. Двинемся на восток, чтобы не тратить время зря, а по пути постараемся разобраться, что к чему. Уверен, в мире найдется немало мудрецов, способных помочь нам советом и делом!

…Так было решено, и уже на следующий день они снова двинулись в путь.

А восстанавливать карту по памяти Кальпурцию не пришлось. Буквально через час после их разговора он заглянул в библиотечный зал, сам не зная зачем. Будто повлекло его туда! И первое, что увидел, войдя, была книга! Лежала, раскинув страницы, на прежнем месте, будто и не покидала его никогда.

Не без опаски коснулся ее страниц молодой Тиилл, но все было мирно. Наскоро перечертив план, он поспешил обрадовать друга: нашлась!

– От меня скрывалась, – решил тот. – Все-таки она черная!.. Или это я?!

Каким-то нехорошим вышел их отъезд, поспешным, будто бегство. Кальпурций наскоро распрощался со встревоженными родителями, Йорген и Илена так и не успели собраться с духом, чтобы открыть друг другу кое-какие свои переживания и чувства. Правда, девушка еще надеялась, что нежные взгляды, которые она дарила ему на прощанье, способны сказать о многом. С другой стороны, она выросла в обществе трех братьев, и опыт этот давал ей веские основания считать, что в некоторых вещах, особливо касающихся тонких душевных сфер, даже лучшие из мужчин порой оказываются удивительно бестолковыми. Так что уверенности у нее не было, и бедняжка страдала. Смотрела в спины удаляющимся всадникам и плакала, не скрывая слез. А родители умилялись: вот как трогательно их дочь провожает любимого брата.

Йорген тоже страдал. Увы, не столько из-за разлуки с любимой (хотя было и это), сколько из-за отбитых накануне ребер. Боль почти не беспокоила при ходьбе, но стоило провести несколько часов верхом, и путешествие превратилось в пытку. Но признаваться в том спутнику не хотелось: будет переживать, еще, чего доброго, к лекарям потащит. Он нарочно придерживал коня, отставал, чтобы Кальпурций не заметил его бедственного состояния, которое – он был убежден – скоро улучшится само собой, когда организм попривыкнет к седлу.

Однако время шло, а лучше ему почему-то не становилось. Ланцтрегер терпел, терпел, ему уже начинало казаться – еще пара минут, и он просто свалится на дорогу, коню под копыта, и, может быть, даже помрет.

Спасение пришло в виде очаровательной маленькой харчевни под черепичной крышей, примостившейся справа у дороги.

– Есть хочу!!! – возопил страдалец и с резвостью, какую сам от себя не ожидал, выскочил из седла.

– Господи! Да что же ты так оголодал-то, бедный?! Вроде бы только что из дому! – От удивления Кальпурций заговорил ну в точности как его старая няня, даже руками всплеснул. Он привык, что спутник его к еде относится спокойно, откуда вдруг такая страсть?!

…Беда в том, что есть Йорген не хотел совершенно. Сидел, вяло ковырял кусок ветчины – тянул время. Кальпурций начал замечать неладное.

– Что-то вид у тебя, друг мой, печальный!

Еще бы! Опечалишься, пожалуй, если все кости болят!

– Мне жаль так скоро покидать твою благословенную родину, – ответил ланцтрегер. – Я не успел познакомиться со столицей, мы не разыскали мудреца, способного пролить свет на природу колдовского жезла…

– Да мало ли в Силонии мудрецов! Впереди три больших города, встретим кого-нибудь, не возвращаться же назад! – отмахнулся Кальпурций. И вспомнил: – А кстати, где жезл?!

– Как – где? Во вьюке, на коне…

– Ты с ума сошел?! Оставлять такую вещь без присмотра! Мало ли что? А вдруг коней сведут?!

– У вас в Силонии крадут лошадей?! – Йорген был удивлен до глубины души. – Мне казалось, в государстве столь просвещенном никакое воровство невозможно…

– С какой стати?! У нас обычная земная империя, а не чудный Регендал, и живут в ней простые люди, а не Девы Небесные. И зегойны кочуют по северным провинциям – эти чужого коня прямо из-под седока сведут, не то что от коновязи. Надо немедленно забрать жезл!

Не на шутку встревоженный Йорген вскочил, хотел бежать во двор… но вместо этого снова плюхнулся на лавку. Тело отказалось служить окончательно.

– Что с тобой?! – испугался Тиилл. – На тебе лица нет!

– Вино! – Йорген обвиняюще указал пальцем на кружку, из которой едва пригубил. – Забористое оказалось.

– Такое вино у нас детям наливают, – рассердился друг. – Хватит морочить мне голову, признавайся, в чем дело?!

Ланцтрегер нехотя признался.

– Что же ты раньше молчал?! – Кальпурций Тиилл был возмущен, расстроен и растерян. – А если бы ты свалился по дороге, что бы я с тобой делал, скажи на милость? И что нам делать теперь? Давай велю за лекарем в столицу послать, что ли?

– Для начала забери жезл из вьюка, – напомнил Йорген. Он очень хорошо знал, что некоторые хвори исцеляет не лекарь, а исключительно время.

…К счастью, коней еще никто не успел свести, и жезл был на месте.

– Держи! – Кальпурций протянул спутнику сверток. – И учти. Умные люди «неотъемлемой собственностью Эренмаркской короны» где попало не разбрасываются.

– Учту-учту… Ай! – В тот момент, когда рука ланцтрегера коснулась жезла, он почувствовал что-то похожее на толчок. Испугался страшно. Неужели после происшествия с книгой ВСЕ предметы колдовского свойства намерены размазывать его по стенам?!

К его великой радости, сильного удара не последовало. Осторожно, осторожно, стараясь не вызвать нового толчка и не привлечь внимания окружающих, Йорген развернул рогожу. Зачем? Он и сам толком не знал, просто любопытство разобрало: чего вдруг артефакт задергался? Но тот смирно лежал у него на коленях, испуская зловещий красный свет – как все последние дни. Ничего необычного. Словно желая убедиться в отсутствии странностей, Йорген опасливо дотронулся пальцем до древка… И в этот миг будто волна приятного, ласкового тепла прокатилась по всему его телу. Колдовской шар последний раз полыхнул огнем – и потух. А секунду спустя осветился вновь, но уже не кроваво-красным, а нежно-жемчужным, с переливами…

Прошло еще сколько-то времени, прежде чем Йорген осознал: у него больше не болит ничего! Ни отбитые ребра, ни шишка на затылке, ни та деликатная часть тела, которая за время отдыха успела отвыкнуть от седла. Он был здоров, бодр и голоден! Какой еще лекарь?! Не надо никакого лекаря! В путь, в путь немедленно, к чему терять драгоценное время? Вот только ветчину быстренько доест – и вперед!

Надо сказать, перемена, случившаяся с Йоргеном, напугала Кальпурция куда больше, чем предшествующее ей недомогание. Он счел ее опасной формой нервного расстройства и хотел уже звать людей. Пришлось открыть ему причину чудесного исцеления.

– Ты уверен? – Настроившийся на худшее Кальпурций не мог так быстро успокоиться. – Тебе не почудилось?

– Суди сам! – Йорген продемонстрировал ему жезл. – Видишь, цвет поменялся? И спина не болит.

– Так-то оно так, – покачал головой силониец, – но, друг мой, ты уверен, что эта перемена к добру?

– Откуда же мне знать? – пожал плечами ланцтрегер. – Колдовство – дело темное и непредсказуемое. В данный момент оно пошло мне на пользу – спасибо и на том. А что будет дальше, посмотрим… И вообще, нужно поскорее найти человека, сведущего в тайных искусствах. Мне надоело действовать наугад!

… – Друг мой, не обижайся, но я должен сказать тебе одну вещь… – начал Кальпурций издалека, ему было неловко.

Минуло семь дней, как они покинули Аквинару, три больших города остались позади, а мудрого совета им так и не удалось испросить. Ни один из магов, практикующих в тех городах, сына судии почему-то не устраивал. То слишком молод, то слишком стар, то вид недостаточно мудрый или слава недостаточно добрая…

На самом деле это были лишь отговорки. Другая причина влекла его прочь от их дверей, и назвать ее другу он никак не решался. Но вот они въехали в Лезию – последний крупный город на пути к границе, – и тянуть дальше стало невозможно. Йорген, хоть и отличался характером легким и снисходительным, уже начинал раздражаться: «Один тебе нехорош, другой нехорош! Так мы никогда не узнаем правды. Ты бежишь от колдунов, как шторб от осины! В чем дело, ответь?»

И Кальпурций решился:

– Понимаешь, я подумал… Подумалось мне вдруг… То есть не вдруг, а тогда еще…

– Ну же, говори, не тяни! Ты меня, право, пугаешь! Что тебе подумалось?

– Видишь ли, мой отец… Он ведь не последний человек в нашей стране…

– Знаю. Третье лицо в империи после самого императора и кого-то там еще. Дальше.

– …Имя его известно далеко за пределами Аквинары… Оно… как бы это выразиться? Оно служит символом правосудия, поэтому никто из представителей нашей семьи, нашего славного рода Тииллов, не смеет бросить на него даже малейшую тень… Ты меня понимаешь?

– Нет! – выпалил Йорген от души. – Решительно не понимаю! Ты говоришь так, будто мы собрались не совета у колдуна просить, а по меньшей мере связать его и ограбить!

Представитель славного рода с досадой махнул рукой:

– Ах, ну при чем здесь грабеж, когда о Тьме речь идет! Разве хорошо, если по стране пойдут слухи, что наследник судии Вертиция Тиилла имеет связь с силами зла?!

– В смысле со мной, что ли? – уточнил Йорген очень спокойно.

Слова друга его нисколько не задели, зря тот переживал. Напротив, он был даже доволен, что Кальпурций наконец воспринял его собственные опасения всерьез. Но тот поспешил загладить воображаемую неловкость:

– Ну почему непременно с тобой? А книга, а колдовской жезл? Откуда нам знать, что ни один из этих артефактов не принадлежит Тьме?!

– Верно, – согласился ланцтрегер. – Один из двух обязательно должен ей принадлежать!

– Обязательно?!

– Конечно! Суди сам. Книга меня покалечила, жезл исцелил. В зависимости от того, что именно являю собой я, один из этих предметов темный, другой светлый… И знаешь, что-то я не слышал прежде, чтобы светлая магия поддерживалась пролитой кровью. Тогда, во время сражения, жезл впитал много силы, которую затем отдал мне… Ох, чует мое сердце, без Тьмы тут не обошлось! – Йорген совсем загрустил. – Действительно, зря ты со мной связался… Может, лучше…

– Прекрати! – оборвал Кальпурций жестко. – Мы беремся судить о вещах, в которых ровным счетом ничего не смыслим! Единственное, о чем я хотел просить, – это не обращаться к магам нашим, силонийским, а сделать это, как только покинем границы империи! И хочу, чтобы ты понял одно. Принадлежишь Тьме ты лично или не принадлежишь – мне все равно! Ты мой друг, я обязан тебе жизнью и свободой. И если будет нужно, я готов об этом хоть с трибуны сената заявить, хоть на рыночной площади прокричать…

– Не надо! – испуганно перебил Йорген. Слова Кальпурция звучали столь решительно, что ланцтрегеру показалось, будто тот намерен сию же минуту привести их в исполнение. Разумеется, трибуны сената он в Лезии не нашел бы, зато рыночная площадь имелась, именно на ней и происходил весь разговор – кричи сколько угодно! – Не будем ничего объявлять, пока в том нет нужды! Лучше поспешим в путь, до вечера еще далеко.

…За спиной садилось солнце, тонуло в розовых облаках. Впереди вырастала мрачная громада Ифийского хребта, и небо над ним было уже совсем темным, ночным, и бледный серпик молодого месяца уже показался над вершинами гор. Пыльная дорога стрелой пролегла по предгорной равнине, и два всадника на отличных скакунах знаменитой гартской породы мчались по ней к востоку. Больше в округе на множество лиг не было ни одной живой души.

Дорога совсем обезлюдела за последнее десятилетие. Прежде по ней шли вереницами караваны из Степного Гарта, Вашаншара, земель Со… Но Тьма изменила привычные торговые маршруты, вынудила и закоренелых степняков, и обитателей недр Альтберга возить товар морем. И старый Лезийский тракт стал никому не нужен. Дождь и ветер разрушали его, и некому было чинить. Пост пограничной стражи у перевала Далигалы был снят уже лет пять как. Обитатели маленьких придорожных сел, живших мелкой торговлей, разведением коз и сыроделием, постепенно ушли на запад, подальше от опасного соседства с ифийскими разбойниками, поближе к плодородным землям центральной Силонии. Восточные предгорья империи, и в старые-то времена небогатые из-за скудости своих каменистых почв, пришли в полнейшее запустение. Хорошо, если раз в месяц проезжал по дороге случайный путник, а то бывало и реже.

И это, пожалуй, к лучшему, так решил для себя Кальпурций. Он был рад, что никто их не видит, а значит, не усомнится в здравии их рассудка. Ведь каким же это психом надо быть, чтобы ехать на восток на ночь глядя?! А они ехали!

Конечно, это была идея Йоргена. Благоразумному Кальпурцию подобная дичь просто в голову не могла прийти. Он всего-то навсего обмолвился накануне, выразил опасение, как бы им снова на разбойников не нарваться! Совсем неподалеку от этих мест – всего в пяти-шести часах пути – было много месяцев назад разгромлено его маленькое войско.

Отец предложил набрать новое, и друг Йорген сначала был не против. Пока не обнаружил, что не о наемниках-северянах идет речь – ничего общего не желал иметь с этим беззаконным сбродом судия Вертиций, а о доблестных легионерах империи. Тогда он отказался категорически.

– Скажи отцу (только от своего имени, сам я стесняюсь с ним спорить), – велел он, – что для открытого боя два-три десятка человек – это слишком мало, для тайной вылазки – слишком много. Вдвоем у нас по крайней мере будет надежда пробраться через перевал незамеченными.

Кальпурций сказал. Вертиций Тиилл счел этот довод убедительным и стал подумывать, не обратиться ли к императору с прошением выделить для сопровождения сына через границу целый легион. Но этому воспротивился уже сам Кальпурций, ему не хотелось лишней огласки. Будет новый поход успешным или опять принесет неудачу – пока большой вопрос, зачем привлекать к нему внимание силонийского общества, превращать сугубо приватное мероприятие в дело государственного масштаба?

И снова отец признал слова сына разумными. Но чем дальше от безопасной Аквинары, чем ближе к грозному Далигальскому перевалу, тем меньше они казались таковыми самому Кальпурцию. Он не был трусом, но старые душевные раны способны порой ослабить даже самого отчаянного смельчака… Вот так же, по этой самой дороге, однажды проходил его отряд. Молодые, веселые парни, полные жизни и счастливых надежд. Они смеялись над опасностью, они никого и ничего не боялись на этом свете. Непобедимые Железные легионеры!.. Он видел, как они умерли, все до единого. Он помнил – и воспоминания эти рождали гнетущий страх. Он терпел, сколько мог, но зловещий вид приближающихся Ифиев сломал последние бастионы в его душе. И Кальпурций не выдержал, поделился своими переживаниями с другом.

Тот размышлял над его словами долго – наверное, целых пять минут. А потом выдал такое, отчего красивые золотистые волосы силонийца стали дыбом!

Мыслить стратегически – вот что предложил он. И предложение было принято, поскольку собеседник не подозревал еще, куда оно, такое невинное с виду, может их завести.

– Давай мыслить стратегически. Установка такая: нам надо миновать перевал, не столкнувшись с разбойниками. Как это сделать с учетом особых условий? Днем в Ифийских горах разбойников полно – это первое. Ночью в Ифийских горах темных тварей мало – это второе. То есть день здесь опаснее ночи. Так какой же следует вывод?

– Какой? – переспросил молодой Тиилл.

Вывод из сказанного Йоргеном напрашивался столь странный, что не желал укладываться в голове.

– Мы должны проскочить перевал за ночь! – радостно объявил ланцтрегер фон Раух.

Наверное, человеку старшего поколения было бы проще с ним согласиться. Но не тому, кто вырос в эпоху Тьмы, сделавшую ночь запретным временем суток.

– Ты что, спятил? – прямо в лоб, не прибегая к хваленой силонийской дипломатии, спросил Кальпурций.

– Ничего подобного! – с праведным возмущением опроверг Йорген. – Представь. Допустим, ты – ифийский разбойник. Чем ты обычно промышляешь?

– Ну… До прихода Тьмы грабил торговые обозы. Теперь живу по большей части дальними набегами на предгорные селения Фриссы и Иферта… Еще бывает иногда – случайные путники подвернутся…

– Правильно! Теперь ответь мне честно, как разбойник разбойнику. Станешь ты ожидать появления случайных путников, да еще со стороны благодатной и безопасной Силониии – ночью?!

– Никогда в жизни! – вынужден был признать Кальпурций. – Ни одному здравомыслящему человеку подобное в голову не придет!

– Вот видишь! – победно заключил Йорген, уже пришпоривая коня. – Ну, в путь?!

– А твари?! – запоздало вслед ему прокричал Кальпурций. – Сожрут ведь нас!

– Проскочим, дадут боги! – долетел ответ. – Из двух зол надо выбирать меньшее!

И ничего не осталось молодому Тииллу, как скакать вдогонку за своим отчаянным другом, задаваясь по дороге вопросом: уж не колдовской ли жезл, наградив его здравием телесным, лишил взамен здравия душевного?

На самом деле не был Йорген ни безумцем, ни бесшабашным храбрецом, не знающим, что такое разумная осторожность. Прежде чем принять решение, столь дикое на первый взгляд, он тысячу раз взвесил все «за» и «против», и сделал это задолго до того, как Кальпурций сподобился высказать свои страхи. Просто беспокоить друга раньше времени не хотелось, вот и молчал. А сам еще в Аквинаре, когда вел речи о «тайной вылазке», понимал – не будет этого. Не пройти тайно там, где для тебя все чужое и незнакомое, а недремлющий враг давно изучил каждый камень, каждую кочку или куст. Внезапность и скорость – единственное, на что им оставалось рассчитывать. Вот почему он тогда, к радости Кальпурция, без возражений согласился поменять выносливых, но тихоходных фельзендалок на быстроногих степных скакунов. Боги дадут – вынесут…

Глава 20,

в которой читатель узнает о горькой участи далигальских разбойников, а Йорген с Кальпурцием таковой участи избегают. Но ненадолго

Кто режет хладною рукой

Вдовицу с бедной сиротой…

А. С. Пушкин

Вынесли! Вынесли, хотя Кальпурций уже не надеялся остаться в живых! И Йорген не надеялся, чего греха таить.

Твари мчались по следу, голодные, злые. Как ни логичны были рассуждения ланцтрегера фон Рауха, а просчитался он в главном, в том, чего никак не мог предугадать, да и потом никогда не узнал. Не было больше на перевале Далигалы шайки из тридцати восьми разбойников. Была стая вервольфов в тридцать пять голов.

Случилось это в начале зимы. По первому снежку, по легкому холодку пошли в дальний набег на фрисские земли. Напали на новое, не тронутое прежде село. Дело было в сумерках, как заведено, – всегда так работали. Тут главное – до захода солнца успеть охрану перебить, в дома войти. Ночь можно спокойно сидеть под крышей, никто на помощь местным по темноте не придет, своя жизнь дороже. А чуть свет с добычей – в обратный путь, пока облаву не выслали. Расчет верный, прежде никогда не подводил.

Да только в тот раз иначе вышло. Им бы с самого начала заподозрить неладное. Село большое, богатое, а неухоженное какое-то. Собак не слышно, скотина не мычит по хлевам, и рожь под снегом лежит несжатая… Охраны тоже никакой, и по домам – одни бабы с детями да старики дряхлые, мужиков вовсе нету. Ну, решили – может, на войну куда угнали, мало ли…

В дома вошли, баб, детей и стариков перерезали, чтобы под ногами не путались. Такую дрянь и в невольники не продашь – на вид больные все были, не то что заразные, а как бывает, если в глухой деревне родня между собой женится и дурную кровь плодит…

Ну вот, перерезали, значит, народ и сели рассвета ждать. Погреба обшарили, что выпить нашли, весело было. Да только недолго. К полуночи ближе выкатилась на небо луна, большая, белая, и снег под ней белый… Светло стало, красиво… Кто пил еще, кто спал уже на хозяйских кроватях, а то и под столом, до кровати не добравшись. Беды не ждали, а она пришла. Повставали дети да бабы, обросли волчьей шерстью дряхлые старики – кто ж знал, что их серебром надо было бить? Серебра-то и не прихватили толком с собой, так, по малости, против одного-двух случайных. А их чуть не сотня оказалась – голодные, злые… Насмерть, правда, только троих одолели заесть, зато перекусали всех до единого. Оно ведь без разницы, взрослый волчище тебя тяпнет или щенок с кошку росточком…

И не стало на Далигальском перевале разбойничьей шайки, стала стая тварей ночных. Вот с ней-то друзья наши и встретились на узкой дорожке.

Самое досадное – они почти успели! Уже остался далеко позади сам перевал, его миновали благополучно. Мелькали вдоль скал какие-то неясные, зловещие тени, но в атаку не шли – и на том спасибо Девам Небесным! Останавливаться и смотреть, кто такие, путники, понятно, не собирались. Уже недолго оставалось до восхода – всего час-другой продержаться…

Первыми беду почуяли кони. Когда скакун вдруг рванулся вперед, не дожидаясь приказа всадника, у Йоргена сердце упало, решил – понесла скотина! Но увидел, что жеребец Кальпурция мчит еще быстрее, понял: пришла беда иного рода. А скоро и увидел ее.

– Волки!!! – крикнул ему Кальпурций, и он не знал, как поступить: открыть правду или лучше промолчать? Потому что были это на самом деле не волки, а самые настоящие вервольфы!

Перепутать лесного зверя с тварью ночной даже издали может только человек неопытный. Простые волки меньше раза в полтора, сложены пропорционально: башка не перевешивает на бегу, тело не кажется кургузым, а ноги – толстоватыми. И шерсть у настоящих волков гладкая, опрятная, не болтается пегими космами. И глаза не светят в темноте дурной зеленью, и на мордах даже в самый разгар охоты не бывает выражения безумной, ошалелой ярости – разве что когда сбесятся. В общем, волки – существа не в пример симпатичнее вервольфов, но и у последних есть свои несомненные достоинства. Во-первых, тяжеловаты они – вес от исходного человека достается, никуда не девается. В результате к бегу долгому и быстрому не способны, духа хватает лишь на короткий бросок. Во-вторых, охотиться стаей не приучены, жертву обходить и загонять не умеют. Бегают вроде бы вместе, нападают всей оравой – но каждый сам по себе. Пешему от них, понятно, не уйти. Но у конного, да на ровной дороге, да незадолго до рассвета – есть надежда.

Если бы только не река на пути! Обычная степная речушка, бегущая с ближних гор, не слишком широкая, быстрая, но мелководная, пологие тростниковые берега, каменистый брод… Вот только на рысях ее не проскачешь! И вбок, по бездорожью, не уйдешь – овраг на овраге, без ног останутся кони. Вперед, иного пути нет.

Осторожно переступая копытами с камня на камень, лошади преодолевали переправу. Их не надо было подгонять, они сами стремились вперед. Твари, успевшие уже здорово отстать, нагоняли стремительно, животные уже чуяли их близость, ржали отчаянно, мотали мордами. Йорген оглядывался в тревоге, понимая – все напрасно. На том берегу вервольфы их неминуемо настигнут. Их-то река не задержит, это большая вода отгоняет ночных чудовищ, а малую они и не заметят, перемахнут в три прыжка и вцепятся…

Первая тройка вервольфов уже спускалась кубарем к воде, когда ланцтрегер фон Раух сделал то, чего сам от себя не мог ожидать. Наитие двигало им, или какая-то тайная сила подсказала, или это был жест отчаяния – трудно судить. Но, вместо того чтобы по примеру Кальпурция обнажить меч, он вдруг выхватил торчащий из вьюка колдовской жезл. На миг замер удивленно: «Что это я делаю, зачем?!» – а потом, решив: «А, хуже не будет!» – направил «острие» на врага: «Чтоб вас разорвало, твари!»

Ладоням стало горячо почти до боли. Вспышка ярчайшего белого света прорезала предрассветный сумрак, и Йоргену показалось, будто он держит в руках молнию. Он даже прислушался невольно: вот сейчас, сейчас загрохочет гром… Грома не последовало. Зато преследователей отшвырнуло назад шагов на двадцать, ударило оземь, оглушило – ну, точно как его самого при встрече с колдовской книгой в библиотеке. Правда, опомнились вервольфы гораздо быстрее – оно и понятно, им-то на головы рукописи озифских монахов не падали! Но это уже не могло им помочь.

Переправа осталась позади, и кони, резво поднявшись на невысокую кручу берега, вновь вышли на ровную дорогу, пустились вскачь. Погоня утратила всякий смысл. Однако глупые твари понять этого не желали, бежали следом до самого рассвета – благо тот не заставил себя ждать. Одинокий розовый лучик побился сквозь завесу низких серых туч, обложивших восточный горизонт, и преследователи отстали. Йорген тоже придержал коня. За всю жизнь свою ему еще не удавалось застигнуть момент, когда живой, неубитый волк оборачивается человеком. Человек – волком, это пожалуйста, сколько угодно. А обратно – ни разу! Любопытно было бы посмотреть…

– Не валяй дурака! – велел Кальпурций строго. – Прочь отсюда!

Они скакали еще почти час, потом утомленные скакуны остановились, и не менее утомленные всадники кое-как сползли с седла, растянулись на сырой колючей прошлогодней траве – что-то не спешило тепло в эти края, молодая поросль только-только пробивалась через старую дернину.

Какое-то время лежали молча, глядя в серое небо. Потом, почувствовав, что вот-вот заснут прямо на холодной земле, решили озаботиться костром – все-таки теплее будет. Благородный отпрыск рода Тииллов набрал сушняка, ланцтрегер фон Раух умело поджег… Серый дымок взвился над степью, запахло жильем, захотелось есть. Йорген насадил на прутик кусок сыра, протянул к огню, такая у него привычка была – поджаривать что надо и что не надо. Кальпурций, к примеру, собственными глазами видел, как он пихал в костер пряники и моченое яблоко…

Но что это?!

– А ну покажи! – В испуге он резко дернул Йоргена за руку, сыр свалился в костер, зашипел на угольях, пахнуло горелым… – Девы Небесные!!!

Пальцы рук Йоргена были прозрачными, как тело медузы, выброшенной на берег волной, и кости, тоже прозрачные, но более плотные, просвечивали сквозь них!

– Да не пугайся! – рассмеялся Йорген, видя, как изменилось лицо друга. – У меня так бывает иной раз, ничего страшного. Это от колдовства. Должно быть, когда я жезл в ход пустил…

– Ничего страшного?! – задохнувшись от возмущения, вскричал Кальпурций. – Ответь мне, друг мой, разве исполнилось тебе четверть века?!

Вопрос был риторический, так долго и сам Кальпурций на свете не успел прожить, а он, как мы помним, был старше Йоргена на целых три года. Но ланцтрегер добросовестно ответил: нет, не исполнилось.

– Значит, всякий раз, практикуя колдовство, ты рискуешь обратиться в хищную темную тварь?! И я тогда буду вынужден тебя убить?! Это, по-твоему, «ничего страшного»?! Йорген, ты стал мне очень дорог, я люблю тебя как брата и надеюсь, со временем ты им станешь, взяв в жены женщину из нашего рода… Но я клянусь! Если ты в ближайшие пять лет…

– Четыре с половиной! – обиженно поправил ланцтрегер.

– …четыре с половиной года еще хотя бы раз прибегнешь к колдовству, я… я просто не знаю, что с тобой сделаю! Убью, не дожидаясь превращения! Надеюсь, ты услышал мои слова!

– Право, зря ты так волнуешься, – робко уговаривал Йорген, смущенный бурной реакцией друга. – Это бывало уже много раз, и у меня, и у других… Оно проходит бесследно. Простое бытовое колдовство слишком слабо, чтобы изменить человека или нифлунга целиком, так говорили наши наставники в Нифльгарде…

– Да?! – парировал силониец запальчиво. – Ты у нас такой премудрый и многоопытный чародей, что берешься судить, какое колдовство простое, какое – нет?! Ты хватаешь и бездумно пускаешь в ход таинственный магический артефакт неизвестного действия – откуда тебе знать, какие силы при этом вызволяются, способны они тебя изменить или нет?! Не знаю, чему учили твои наставники-нелюди, а я, как друг, тебе так скажу: держись подальше от всякого колдовства, оно тебе вредит! И артефакты, от греха, не трогай, они созданы для подготовленных адептов, а не для глупых мальчишек-недоучек, путающих даже начертание простых рун!

Кого другого, пожалуй, и оскорбить могли подобные речи! Но ланцтрегер фон Раух простил другу все: и «глупого мальчишку», и «наставников-нелюдей». Потому что сказано был не со зла – из лучших побуждений, чего же тут обидного? Только и заметил Йорген в ответ справедливости ради:

– Но если бы я не тронул жезл, сожрали бы нас вервольфы…

– Да лучше пусть жрут, чем снова, как в тот раз со шторбом, сидеть и ждать – оборотишься ты, не оборотишься… – Кальпурций сам уже понимал, что несет ерунду, но так быстро успокоиться не мог.

– Ну хорошо, хорошо, пусть жрут. Как скажешь!

На все был согласен Йорген, лишь бы друг прекратил бушевать и пришел в себя. А про себя подумал, как хорошо, что тот не догадался потребовать обещаний и клятв. Брат Дитмар, к примеру, именно с этого и начал бы, но с будущим шурином Кальпурцием удалось обойтись ничего не значащими словами. Повезло! Никогда не надо связывать себя лишними обязательствами, мало ли что может приключиться в жизни?

…Какой-то скучный был этот город. Хоть и большой – размерами любой столице под стать, но слишком уж однообразный и тусклый. Тянутся, тянутся вдоль пыльных улиц вереницы однообразных приземистых домов в два-три этажа, сложенных из кусков плохо обработанного песчаника, да так и оставленных без всякой отделки. Уже потемнели оконные рамы, и стены кое-где трещинами пошли, а впечатление такое, будто не обжиты строения, так и остались вечной новостройкой. Меж домами – странные глухие заборы чуть не в рост высотой. Добротные – ни щелочки. Зачем такие нужны? От тварей ночных не спасут, наоборот, раздолье им там, в узких темных дворах, никакая стража не догонит. От воров тоже не защитят – для тех и крепостные стены, и кованые ворота не преграда, а уж эту ерунду одним прыжком перемахнут. Чем, интересно, заняты люди во фрисском городе Лупце, что надо так заботливо скрывать от посторонних глаз?

– Может, они любят ходить голыми и устраивать оргии? – гадал Кальпурций.

– Или у них там грязь? – вторил Йорген.

– Какая грязь? – не понял друг.

– Ну, мусор всякий… Видишь, его и на улице полно валяется, а во дворах, должно быть, еще больше. Убираться горожане не хотят, а показать свое безобразие посторонним стыдно. Вот и ставят они заборы и копят его там, копят…

Эта версия показалось Кальпурцию сомнительной.

– А когда накопят, тогда что?

– Не знаю. Может, соберутся с духом и разом всё сожгут. А может, переселятся. Смотри, какие у них дома – хижины, иначе не скажешь. Наверное, чтобы не жалко было бросать…

Но тут путники вышли на центральную площадь и поняли, что предположения их не верны в корне. Разве станут люди, меняющие места по мере накопления мусора, возводить храм такой потрясающей величины и красоты? Разве станут прихожане, столь истово чтящие Дев Небесных, устраивать оргии на собственных задворках?

Это было строение, равного которому по размерам Йорген еще не встречал. Кальпурций видел больше, видел, в частности, грандиозный амфитеатр родной Аквинары, знаменитую обсерваторию на полуострове Аппро, королевский замок в помпезной северной Реонне. И он без малейшего преувеличения мог утверждать, что храм Дев Небесных в захолустном Лупце имел право на почетное место в ряду этих величественных и славных сооружений.

Оно занимало по площади целый квартал, а высоту имело такую, что основной замысел строителей вовсе не казался безумным. Храм был задуман не как обычное молельное помещение, и хотя таковое по традиции имелось, главное было не внутри строения, а снаружи его. Узкая винтовая лестница змеей обвивала наружные стены храма и по гигантскому центральному шпилю устремлялась прямо в небо, к священным высям Регендала… Это было незабываемое зрелище!

Если бы Йорген с Кальпурцием хоть немного смыслили в богословии, они поняли бы, что идею смертных достичь таким путем обители Дев Небесных в любом другом храме этой конфессии неминуемо сочли бы еретической и на столь кощунственное строительство был бы наложен строжайший запрет. Но друзья наши в тонкостях веры разбираться не умели, поэтому просто смотрели и восхищались, не подозревая, что их самих уже подстерегает близкая беда.

В город они прибыли рано, солнце совсем недавно повернуло к закату, до ночи было далеко. Но и продолжать путь уже не имело смысла. Так отчего было не воспользоваться случаем, не получить ответы на накопившиеся вопросы? И отправились друзья на поиски колдуна. Точнее, в ближайшее питейное заведение. Обычно их владельцы лучше кого бы то ни было осведомлены о происходящем в городе и сведениями этими за некоторую мзду всегда готовы поделиться с интересующимися.

– Не подскажете ли, любезный, где в вашем славном городе можно найти хорошего колдуна? Нам с другом нужно получить полезный совет… – постукивая серебряной монеткой о прилавок, осведомился Кальпурций, выпив предварительно, для приличия, полкружки кислого, бессовестно разбавленного вина и закусив куском недозрелого сыра.

Но хозяин на монетку не позарился. Спрятал руки под клетчатый фартук и ответил с достоинством:

– В нашем городе, добрый странник, нет места колдовству, каковое по изначальной сути своей есть причина всяческой скверны и проистекает в наш светлый мир прямиком из темного Хольгарда. Со всеми нашими вопросами, со всеми бедами, радостями и чаяниями идем мы во храм Дев Небесных, там черпаем благодать, ищем ответы и утешения.

Дядька вещал как по писаному – заслушаешься! Никогда прежде не водилось за простыми трактирщиками подобного красноречия. Ну что ж, решили друзья, в храм так в храм. Слова хозяина о колдовстве смысла не лишены, а хейлиги славятся мудростью не меньше, чем чародеи. И к Свету они, несомненно, ближе, значит, должны быть искушены в деле противостояния Тьме. Наскоро завершив удивительно безвкусную трапезу, оставив имущество в съемной комнате при заведении, а скакунов в хозяйской конюшне, ибо лошадям в храме делать решительно нечего, они знакомым путем поспешили обратно на площадь.

Внутри оказалось странно. Ничего из того, что рассчитывал увидеть Йорген, воображавший себя большим знатоком по части молельных помещений, тут не оказалось. Не дымились традиционные курильницы с сандаловым маслом. Богато раззолоченные до самого свода стены не украшала роспись с ликами Дев и видами Регендала. Только на самом верху, в провалах между шестью ребрами купола, было изображено голубое, в белых облачках небо, да столь искусно, что создавалась иллюзия, будто потолка нет вовсе. Возвышение, с которого должен был вещать хейлиг, располагалось не у стены, противоположной входу, а точно в центре зала. И от него вела вверх, уходила прямо в «небо» узкая винтовая лестница ажурной ковки. Она казалась такой легкой и ненадежной, взбиралась на такую головокружительную высоту, что Йорген невольно задался вопросом: решился бы он подняться на самый верх или побоялся бы?

– Даже не думай! – перехватил его взгляд проницательный Кальпурций. – Мы не за тем сюда пришли! И вообще, это могут расценить как святотатство!

– Да я и не собирался, – пожал плечами Йорген. – Посмотрел только…

– Знаю я твои «только»! – фыркнул силониец.

И чего он такого знал?

…Время службы еще не пришло, помещение было совершенно пустым. Некоторое время друзья оглядывались в надежде, что к ним кто-нибудь выйдет.

– Эй! Есть кто живой? – потеряв терпение, громко окликнул Йорген и испугался собственного голоса, гулко раскатившегося под куполом многократным эхом.

Зато ответ последовал незамедлительно. В одной из золоченых стен отворилась неприметная дверца. Седовласый старец в ослепительно-белой рясе с розовым, шитым золотом кушаком вышел из нее красивой поступью – будто выплыл. Он не имел ничего общего с тем неопрятным толстяком, что служил в Норвальде, он выглядел так благородно и величественно, будто не из подсобного помещения выглянул, а прямиком из священного Регендала спустился.

И голос у него оказался приятным, звучал мягко, но внушительно.

– Рад видеть вас, чада божьи, под светлыми сводами земной обители Дев Небесных. Пришли ли вы свершить положенное служение либо другая нужда привела вас во храм? Ищете ли вы совета, помощи, утешения?

Почему-то Йоргену показалось в этот миг, что хейлиг хорошо осведомлен о том их разговоре с хозяином трактира.

– Ищем, ваше блаженство, – без всякой задней мысли подтвердил Кальпурций. – Мы хотим испросить совета в нашем деле, посвященном борьбе с великой Тьмой.

– Что ж, – благосклонно кивнул хейлиг. – Вы пришли туда, где вас ждали. Следуйте за мной, дети мои.

Последние его слова заставили Йоргена невольно поморщиться. Не понравилось ему обращение, с какой это стати незнакомый человек именует их «своими детьми»? Божьими – еще куда ни шло, можно смириться. Но – «своими»! Коробит как-то…

Понятно, что высказывать вслух он ничего подобного не стал, смирно потрусил, куда пригласили. Это оказалась небольшая красивая комната, до потолка уставленная стеллажами с книгами – должно быть, храмовая библиотека. Кроме того, здесь имелся массивный стол с письменными принадлежностями, несколько кресел и витой канделябр на двадцать свечей. Прямо перед столом лежал небольшой круглый ковер малинового цвета, очень дешевый, такие продавались на местном рынке, их покупали лишь бедняки и степняки, привычные сидеть на полу. В богатой комнате он смотрелся довольно неуместно. Окна были наглухо зашторены дорогими бархатными занавесями в тон ковру.

Хозяин усадил гостей в кресла, оказавшиеся почему-то удивительно неудобными – сидеть приходилось будто палку проглотив, – и принялся расспрашивать. Делал он это очень умело, настойчиво, но ненавязчиво, деликатно. Ласков был – ну точно отец родной. Гладко-гладко потекла беседа, они рассказали все, без утайки. И про цель своего похода, и про волшебную книгу, бьющую белым огнем, и про странные связи ланцтрегера фон Рауха с Тьмой…

Хейлиг слушал участливо, не торопил, не перебивал. А выслушав, вздохнул тихо и печально:

– Путь ваш опасен, дети мои, и вопросы непросты для смертных. Но я немедля испрошу совета божьего, и Девы Небесные откроют нам истину, научат, как быть, как распознать Зло и отделить от Добра… – С этими словами он снял с полки большую книгу, положил на стол. – Приблизьтесь, чада, посмотрите, не о подобной ли инкунабуле вы поведали мне.

«Чада» послушно приблизились к столу, ступив на малиновый ковер. Посмотрели. Но только Кальпурций открыл рот, чтобы сказать: «Нет, ничего общего», как пол вдруг исчез из-под их ног! Они рухнули куда-то вниз, в пахнувшую погребом темноту. Потом был удар, надолго лишивший их сознания.

Первым очнулся Йорген, почувствовав, как пробирает тело промозглый холод. Огляделся кое-как, привыкая к темноте – единственный сальный светильник висел над низкой кованой дверью и не столько освещал помещение, сколько чадил и коптил. Кругом все было каменное – стены, потолок, пол. На каменном полу лежал, распростершись, друг Кальпурций. Под голову ему был аккуратно подложен какой-то сверток. Приглядевшись, он понял, что это и есть тот самый малиновый ковер.

Голова же самого Йоргена оказалась в положении куда более выгодном: покоилась на чьих-то коленях, и чьи-то мягкие, тонкие руки гладили ее по волосам. Ну это его как раз не удивило. Он давно заметил, что всякий раз, когда оказывался в состоянии беспомощном, вызывал у случавшихся рядом женщин желание непременно за ним ухаживать. Неважно, сколько еще раненых и в каких чинах валялось рядом – выделяли из общей кучи почему-то именно ланцтрегера фон Рауха, и надо сказать, это пару раз спасало ему жизнь. Так что дергаться и вырываться Йорген не стал, просто снова закрыл глаза. Было ему так нехорошо, что, пожалуй, и помереть недолго… Но, значит, Кальпурцию не лучше? И Кальпурций может помереть?!

Эта ужасная мысль заставила его вскочить… то есть попытаться вскочить. Голова сразу закружилась, в глазах поплыло, его удержали за плечи, уложили на спину, зашептали: «Тише, тише, не надо пока вставать…»

– Но Кальпурций…

– С ним все хорошо, он спит, просто спит. – Голос был девичьим, нежным. – Он скоро проснется, не тревожься, лежи, Йорген… Тебя ведь Йорген зовут? А я – Гедвиг, вот и познакомились. – Тут девушка тихо всхлипнула, и ему отчего-то стало жутко.

– Где мы? Зачем мы здесь? – спросил он, чувствуя, что сознание уходит вновь, и стараясь зацепиться за реальность.

– Потом, потом. Спи…

Глава 21,

в которой на голову Гедвиг Нахтигаль сваливается приятное знакомство, Кальпурций обретает даму сердца, а Йорген снова мыслит стратегически – и не напрасно!

…здесь был грозный храм,

Где крови жаждущим богам

Дымились жертвоприношенья…

А. С. Пушкин

Звали ее Гедвиг Нахтигаль, и была она потомственной ведьмой, получившей к тому же хорошее образование в Хайдельской оккультной семинарии. Но тот, кто привык представлять себе ведьм в виде отвратительных косматых старух или разнузданных рыжих девиц, в жизни не догадался бы о роде занятий юной Гедвиг. Спокойная, скромная девушка из приличной, с достатком, бюргерской семьи, не писаная красавица, но милая, с добрым нравом, живым умом и хорошими манерами – такой она была. Себя, пожалуй, недооценивала. Иначе зачем бы ей, обладающей прекрасными природными задатками и неплохой школой, покидать родные края в ответ на письмо на имя главы семинарии, переданное с торговым обозом из далекого южного королевства, из города с незнакомым названием Лупц? Якобы ушла на покой их старая повитуха, а новую взять негде. Так не соблаговолит ли почтенный господин Оттер рекомендовать на должность одну из своих выпускниц? Никого не удивило это послание – обычная практика найма. И Гедвиг предложение приняла.

Наставница, фрау Холле, была недовольна, она считала, что девочка способна на большее, нежели принимать роды у иноземных дурех (в глазах старой ведьмы дурехой была любая женщина, не способная к их ремеслу). И мама отговаривала, видно сердцем чуя недоброе. Но если бы люди всегда следовали советам старших, история этого мира наверняка шла бы совсем другими путями. Гедвиг слушать возражения не стала, очень уж заманчивым показалось ей получить казенное место. Ведь частную практику создать – дело нелегкое, нужны знакомства, нужна репутация – пока еще ее заслужишь. Проще прийти на готовое. Так рассудила девушка и с ближайшим караваном отправилась на юг.

До Лупца добралась почти без приключений, случайные атаки тварей не в счет, они не могли ее напугать. В городском магистрате была встречена наиприветливейшим образом, даже накормлена с дороги. После чего маленький юркий чиновник, имени которого она не запомнила, отвел ее в храм Небесных Дев и сдал на попечение тамошнего хейлига, такого ласкового и обходительного с виду. «Следуй за мной, милое дитя, я покажу, где ты будешь жить», – пригласил он. Провел темным коридором, куда-то вбок и вниз от молельного зала. Распахнул тяжелую кованую дверь: «Прошу!»

Даже когда эта самая дверь с лязгом захлопнулась за спиной и она осталась совершенно одна в сыром и холодном каменном мешке, осознание беды пришло не сразу. Сперва было лишь удивление, казалось, недоразумение вышло, вот сейчас придут, выпустят, и жизнь наладится. А потом в потолке, высоко-высоко над головой, открылся люк. И через него, все тем же ласковым, но с нотками глубокой печали голосом, добрый хейлиг растолковал девушке, что ее ждет.

Заманчивое предложение оказалось ловушкой. Главной миссией служения своего местные святоши видели, оказывается, искоренение колдовства, ведовства и прочих проявлений Тьмы. Собственных чародеев они, во славу Дев Небесных, уже истребили, всех до единого, путем сожжения на костре. Но останавливаться на достигнутом не собирались, в планы их входило избавление всего мира от магической скверны. И юная Гедвиг Нахтигаль оказалась первой рыбкой, попавшейся в их сети. Это случилось в начале весны. А на последний ее день, на праздник Сошествия с Небес, было назначено торжественное аутодафе.

Дольше месяца провела молодая ведьма в полном одиночестве, замерзшая и несчастная. Пыталась колдовать – не помогло, стены темницы были должным образом защищены от чар. Надеялась заговорить кого-нибудь из пленителей – но они в камеру даже не заглядывали, лишь просовывали в маленькое окошко еду и ретировались поспешно. Так и шло день за днем, пока прямо под ноги ей – едва успела отскочить – не свалились эти двое вкупе с малиновым ковром.

Сначала ей показалось – разбились насмерть, высота была такая, что костей не соберешь. Потом пригляделась, поняла: оба пока живы. Может, грубый войлок чуть смягчил падение, может, боги сжалились или просто повезло – обошлось даже без переломов. Но в себя не приходили долго, сверху успели дважды спустить еду (другой приметы времени у нее не было).

Они были такими милыми, так не хотелось, чтобы умерли у нее на глазах. Так страшно было снова остаться в одиночестве. Умом она понимала, лучше оставить все как есть, лучше позволить им уйти тихо, в забытьи, чем обречь на сожжение заживо. Но – не смогла! Все свое мастерство пустила в ход, чтобы не дать угаснуть двум потускневшим искрам жизни. Попутно и узнала многое, не специально – так всегда получается.

А потом долгие часы сидела над спящими (сама же и усыпила, так было нужно) и развлечения ради гадала, кто из двоих ей больше нравится. Кальпурций Тиилл – статный красавец с благородным профилем и золотыми кудрями. Основательный, честный, надежный. Выражение «как за каменной стеной» – это про него. Мечта любой юной девы… Или Йорген – изящный, утонченный, странный. Человек – и не человек. Может быть смертельно опасным, может быть очень уязвимым. Его хочется опекать, заботиться о нем, и он примет эту заботу без всякой снисходительности и насмешки, с благодарностью… Однако сердце его, похоже, уже занято… Но нет, это не безумная страсть, которую никакими силами не остудишь, пока сама с годами не перегорит. И не богами дарованная, глубокая и преданная, сулящая долгое счастье и большое потомство любовь, посягательство на которую есть великий грех разрушения будущих жизней. Это приятное, легкое чувство, основанное на взаимной симпатии и дружеских отношениях с родней. И развеять его куда проще, чем исцелить отбитые внутренности… Но зачем ей это теперь, когда жертвенный костер – единственное, что ждет их впереди? Никакого, решительно никакого смысла! Так рассуждала юная Гедвиг Нахтигаль, но при этом Кальпурций лежал на коврике, а Йорген – все больше у нее на коленях…

Кальпурций очнулся на исходе второго дня – Гедвиг решила, что ему уже можно проснуться. За пробуждением последовало множество впечатлений и открытий, приятных и дурных. К примеру, он понял, что жив и вроде бы даже здоров, – уже радость, потому как был момент, во сне, наяву ли, когда ему отчетливо казалось, что он помер. Хотя окружающая обстановка к веселью определенно не располагала. Темница это была! Самая настоящая, каменная, холодная и сырая, без окон, без дверей… Или все-таки с дверями? Не суть, все равно дело плохо… Зачем они здесь? За какую провинность? Что это – плен? Снова рабство? Или другая беда? Эти вопросы мучили и пугали.

Зато рядом обнаружилась некая юная особа неземной (по крайней мере с его точки зрения) красоты – снова радость. Но опять же несколько омраченная. Очень уж нежно обращалась эта особа с другом Йоргеном – вот это совсем некстати! У Йоргена есть невеста Илена, общество других дев ему совершенно ни к чему, тем паче если девы эти гораздо красивее упомянутой невесты!

Тут мы должны заметить, что если бы оценивать красоту двух дев пришлось Йоргену, он без малейшего колебания отдал бы пальму первенства Илене и был бы совершенно прав. Просто братья часто склонны недооценивать собственных сестер. Рядом с дочерью судии Тиилла юная гизельгерская ведьма выглядела бы (да простят нас обе юные дамы за не слишком лестное, зато показательное сравнение) как скромная фельзендальская лошадка рядом с гартской красавицей. Но Кальпурций считал иначе, поэтому не на шутку встревожился за будущее счастье сестры. Правда, Йорген пока что лежал бревном и на нежное обращение незнакомки никак не реагировал, но лиха беда начало… Стоп! А чего это он так лежит? Он живой вообще?! Или это его уже оплакивают?!!

Живой… Ну слава Девам Небесным, как камень с души упал! Вот вам и третий повод для радости.

…И новое осложнение, которое обязательно рано или поздно возникает, если в одном замкнутом помещении содержатся лица разных полов.

Кальпурций лежал и страдал, жестоко и безнадежно. Трудно сказать, что сталось бы с ним, если б не выручил дорогой друг Йорген. Очнулся и спросил без малейшего смущения, а нет ли где поблизости отхожего места. Ну конечно, ему было проще, они с Гедвиг уже успели хотя бы представиться друг другу. А бедный Кальпурций – не мог же он начать знакомство с дамой таким негалантным вопросом!

– Ну поговорил бы сперва о чем-нибудь другом, – задним числом посоветовал ему Йорген, когда много, много дней спустя они случайно вспомнили этот эпизод. – О погоде там, о живописи или о чем еще принято в благородном обществе? А потом бы уж как-то незаметно, деликатно перешел…

– Вот представь себе, не до разговоров мне в тот момент было! – фыркнул Кальпурций. – Тем более о живописи.

…К слову, отхожее место в храмовом каземате имелось, не в пример многим другим, обрекающим узников задыхаться в собственных нечистотах. И кормили там хорошо (в каземате, имеется в виду). Хейлиги Лупца не собирались истязать своих пленных, тем самым ввергая во грех собственные души. Предать оскверненные Тьмой тела очистительному огню – вот была их единственная цель. Тихим и печальным, полным соболезнования голосом они поведали о ней пленникам через люк в потолке.

Просто они не могут поступить иначе. Зло пришло на человеческие земли, оно многообразно, многолико и коварно. Истреблять его надо под корень, без колебаний и сомнений. По первому подозрению – истреблять! И они, верные рабы Дев Небесных, взяли на себя сию нелегкую задачу.

Йорген тогда промолчал им в ответ, ему все было ясно. Попались по собственной глупости – сами пришли, сами доложились: помогите, люди добрые, растолкуйте, как быть с Тьмой внутри нас? Вот и растолковали им: единственный способ – очищающий костер.

Кальпурций пытался полемизировать. «Ведь мы сами вышли на борьбу с Тьмой! Ведь мы с вами сражаемся на одной стороне, у нас с вами одна и та же цель – так за что же нас сжигать? А вдруг мы сможем победить?! Вдруг, убив нас, вы лишите людей последней надежды на спасение от наступающего зла?»

Ну и ему объяснили. «Зло нельзя победить злом. Возможно, помыслы ваши чисты – но, однажды коснувшись зла, остались ли чисты души, их самые дальние, недоступные разуму глубины? Какие чудовища таятся в них, не подчинят ли вас они однажды, не уведут ли во Тьму? Вы сами сомневаетесь в том, иначе не пришли бы в храм с вопросами. Но не время теперь искать ответы на них. Все, что идет в Мир из Хольгарда, должно уничтожаться безжалостно, таков путь спасения, и другого не дано! А потому лучшее, что вы можете сделать ради победы над Тьмой, – мужественно, с сердцем открытым и свободным от гнева, шагнуть в очищающий огонь, и тогда светлые души ваши, излеченные от скверны, обретут покой в священных садах Регендала!»

Так убедительно говорил хейлиг – Кальпурций засомневался даже: «Вдруг правда?!»

Но Йорген был непоколебим:

– Друг мой, я на многие испытания и лишения готов пойти ради блага человеческого, но на костер – это, пожалуйста, без меня! Даже если в моих недоступных разуму глубинах и водится какая-то дрянь, гореть из-за нее заживо я не собираюсь, да и тебе не позволю! Бежать надо, вот что я вам скажу!

– Бежать… – прошелестела ведьма. – Но как? Я здесь невесть сколько дней, но дверь за это время не отворилась ни разу. А до люка нам не дотянуться…

– А ты точно не умеешь летать? – подозрительно осведомился ланцтрегер. – Ты же потомственная ведьма в девятом колене! Про вас незнамо что рассказывают!

На момент этого разговора они провели вместе уже много часов и успели как следует познакомиться.

– Повитуха я! – отвечала Гедвиг с досадой. – Исцелять могу, травы знаю, ну еще бабьи глупости всякие – приворот-отворот, – (эти слова заставили Кальпурция насторожиться), – порчу снять-навести. Скотину пользую, мысли вижу, – (эти слова заставили Кальпурция покраснеть), – гадаю по-всякому. И только. А летала в нашем роду одна прапрабабка моя, и то на метле. Ты же не ждешь, что хейлиги нам сюда метлу подадут? Да хоть бы и подали – что толку? Не умею я…

– Ладно, не огорчайся, – поспешил успокоить девушку Йорген. – Нет и не надо! Ничего хорошего в том нет, если девушка летает на метле! Дурной тон! Вон хоть Кальпурция спроси, он разбирается! Друг мой Тиилл, подтверди!

Кальпурций покорно кивнул, не вслушиваясь, не до того ему было – вспоминал мучительно, что именно думал о Гедвиг все эти дни и не были ли его мысли излишне фривольными.

– Видишь! Он тоже так считает! Обойдемся без метлы, другое что-нибудь придумаем… Взгляд умеешь отвести? Чтобы из города незаметно выбраться?

– Это умею, отведу… Но ведь раньше из темницы выйти надо!

– Постараемся выйти. Давайте мыслить стратегически!

– Когда ты прошлый раз мыслил стратегически, нас едва не сожрали вервольфы, – сурово напомнил включившийся в разговор силониец.

– Но не сожрали же, правда? – мило улыбнулся ланцтрегер, и, глядя на него, Гедвиг почувствовала, как тает ее девичье сердце.

У Кальпурция, понятно, ничего не таяло, он пробурчал сердито:

– Да может, пусть бы лучше сожрали! Всё не на костре заживо!

– Ничего подобного! – Йорген не терял оптимизма, главным образом ради товарищей по несчастью. А что в это время на самом деле происходило в «дальних глубинах» его души – какая разница? Лишь бы наружу не вылезло… – Не надо нас было… хм… – Он вдруг подумал, что в присутствии дам слово «жрать» не стоит повторять слишком часто. – В общем, не будем отвлекаться, будем рассуждать. Скажите мне: кто обычно служит при храмах?

– Как кто? – удивился вопросу Тиилл. – Разве ты сам не знаешь? Хейлиги, динсты, певчие кое-где бывают…

– Да я не о том! Люди каких сословий обычно идут служить в храмы?

– Горожане, как правило – ремесленники, а чаще торговцы. Иногда кнехты, но из них редко кто пробивается. Иногда из ученых семей… – взялась перечислять Гедвиг.

– А из военных или стражей? – перебил ланцтрегер.

– Что-то я не слышала о таком, – был ответ.

– Вот! – просиял Йорген. – Именно! Значит, среди тех, кто нас здесь держит, наверняка нет или почти нет людей, обученных ратному и охранному делу. Это простые горожане, мы сумеем их обмануть и перебить.

– А как же младшие сыновья знатных родов? – напомнил Кальпурций. – Простонародье идет в динсты, но хейлиги могут оказаться выходцами из благородных семей, владеющими оружием и колдовством…

– Ну, колдовство у них тут не в почете, – заметил Йорген, – вряд ли они посмеют к нему прибегнуть. С парой-тройкой хейлигов мы уж как-нибудь справимся, особенно учитывая их почтенный возраст. И потом, насколько я знаю младших сыновей знатных родов, если и решаются они посвятить себя божественному служению, то выбирают совсем других богов. Вотана, Ирмина – это еще куда ни шло, но только не Дев Небесных!

– Да, – признал сын судии Тиилла, – нелегко дается нашей знати отказ от пива и вина по средам. Немногие решаются на столь отчаянный шаг… Но даже если ты прав и перебить охрану нам по силам – остается запертая дверь. Не забывай о ней!

– А я и не забываю. Дверь они откроют сами, чтобы забрать труп.

– К…какой труп?! – опешив, воскликнули собеседники в один голос.

– Да тише вы! – рассердился ланцтрегер, бросил встревоженный взгляд наверх, потом на дверь – не подслушивают ли? – Наш труп! Вы что, не знаете, как люди обычно бегут из-под стражи?!

К его удивлению, они этого действительно не знали! Пришлось объяснять:

– Кто-то один притворяется мертвым, остальные начинают орать, требовать, чтобы тело унесли. Охрана входит, тут ее… – Он не стал уточнять на словах, что именно, но очень наглядно изобразил процесс сворачивания шеи. Даже жутко стало. – Мнимый труп начинает первым, когда к нему наклонятся, остальные помогают.

Гедвиг тут же углядела слабую сторону этого плана: если подобный способ столь распространен, вдруг и пленители их о нем осведомлены? Но, чтобы не спугнуть удачу, высказывать свои опасения не стала, уточнила только:

– И кто же будет притворяться трупом?

– Давайте я! – вызвался Кальпурций.

– Ты не подойдешь! У тебя слишком цветущий вид, даже издали ясно, что ты жив-здоров, – возразила ведьма. – Йоргену придется или мне.

– А у меня что, не цветущий разве? – очень удивился ланцтрегер, привыкший воображать себя здоровым и крепким, аки бык.

Трудно судить, насколько он был прав, во всяком случае, внешне эти его качества никак не проявлялись. Поэтому Гедвиг ответила честно:

– У тебя – не цветущий, уж прости. Разве что по сравнению со шторбом.

Вообще-то оба ее товарища по несчастью происходили из родов до страсти знатных, и ей, простой горожанке, следовало бы, по-хорошему, обращаться к ним «господин» и на «вы» – так она сама считала. Но Кальпурций сразу сказал: «К чему эти церемонии, мы не во дворце», а Йоргену, когда он услышал ее «ты», даже в голову не пришло, что на самом деле должно быть как-то иначе. Первое время девушку смущало собственное панибратство, потом она освоилась и даже стала позволять себе легкие насмешки в их адрес, чем веселила Йоргена, а у Кальпурция вызывала восторг и умиление. С каждым часом, проведенным вместе, юная ведьма нравилась ему все больше. И если бы она удосужилась изучить состояние его души (как проделала это в свое время с бесчувственным Йоргеном) – обнаружила бы то самое, богами дарованное глубокое чувство, сулящее большое потомство и долгие годы семейного счастья. «А как же твой принцип? – удивился ланцтрегер, от которого друг Тиилл таиться не стал, дождался, когда дама сердца уснет, и поделился своими переживаниями. – Ты же говорил, для тебя главное – благородное происхождение!» – «Но ведь она – потомственная ведьма!» – вскричал влюбленный силониец с таким жаром, будто о принцессе крови речь шла.

Но чувства чувствами, а из храмовой темницы надо было выбираться. Хоть и утверждает народная молва, будто в присутствии милой и страшный Хольгард покажется священным Регендалом, однако прежде времени ни в одно из этих мест отправляться как-то не хотелось, тем более предложенным способом.

А потому побег было решено назначить на самое ближайшее время, и роль покойника досталась ланцтрегеру Эрцхольму. Гедвиг сама от нее отказалась, когда Йорген уточнил:

– А ты уверена, что сможешь без колебания и промедления, тихо, быстро и аккуратно заколоть человека в живот?

Нет, он вовсе не хотел ее этим задеть, типа раз не родилась мужчиной, значит, ни на что не годна. Просто вопрос был слишком серьезным, он его и парню обязательно задал бы.

– Не уверена, – призналась девушка, чуть побледнев. Спросила дрогнувшим голосом: – А ты сможешь? – И трудно сказать, какой ответ – положительный или отрицательный – ей было бы приятнее услышать.

– Ну… – смутился Йорген, – я тоже как бы не совсем по этой части… больше привык со шторбами дело иметь. Но ведь они похожи, люди и шторбы, правда?

– Похожи, похожи, – в один голос подтвердили силониец и ведьма. – Ты обязательно справишься!

– Ну конечно! – ободряюще улыбнулся ланцтрегер, но украдкой вздохнул.

В том, что справится, он не сомневался: человека зарезать – дело нехитрое, это вам не голодный вервольф. Другой вопрос, как будешь себя после этого чувствовать. Ну не любил он убивать живых людей, что тут поделаешь? И ладно бы еще в честном бою… С другой стороны, они сами виноваты. Нечего бросать в ямы честных людей, пришедших за советом. Вот пусть и расплачиваются жизнью за свое вероломство – его рука не дрогнет!

Глава 22,

в которой друг Тиилл мешает Йоргену изображать труп, динст по имени Сурж не хочет помереть достойно и еще много чего случается на пути к Степному Гарту

Но мертвец завизжал и проворно

Из могилы в лес бегом пустился…

А. С. Пушкин

– А-ай, беда, ай-ай, горюшко какое! Помер! Помер, люди добрые!!! – очень натурально голосила-убивалась Гедвиг, в родном Хайделе ей случалось бывать на похоронах и слышать бабий плач, она знала, как это делается.

Кальпурций хотел ей помочь, тоже заголосил, как мог. Но «покойник» сделал страшные глаза и показал ему кулак, дескать, молчи лучше. От утробных завываний дорогого друга его стало разбирать неудержимое веселье – а попробуй-ка изобрази мертвеца, если сам в этот момент лопнуть готов от смеха. Люди заглянут на труп посмотреть, а тот дергается и хихикает – куда это годится? Сразу распознают обман, даже шторбом не сочтут, потому что ночные кровопийцы смеяться не умеют совершенно, хоть щекочи их…

– Ай-ай, покойник! Боюсь, боюсь! Заберите его отсюда, ради Дев Небесных, заберите, люди добрые! А-а-а! Негоже тут оставлять, среди живых! Не по-божески-и-и!!!

Услышали ее «люди добрые» – трудно было не услышать, на весь храм раздавались вопли, подхваченные гулким эхом. И главное, сами того не ведая, момент для представления они выбрали очень удачно. Наверху как раз шла служба. Благообразный хейлиг вдохновенно вещал прихожанам о радостях вечной жизни в обители Дев Небесных, а откуда-то снизу, будто из самого Хольгарда, неслось: «Ай, ай, мертвец! Мертвеца уберите!» Он просто вынужден был отправить людей выяснить, что случилось, и прекратить этакое безобразие!

…Надежды Йоргена не оправдались. Он мечтал: пусть в подвал спустится тот самый хейлиг, что заманил их в ловушку, – уж его-то прирезать будет одно удовольствие! Но явились четверо динстов, жирных, рыхлых и пискливых. Сразу в дверь войти побоялись, заглянули в маленькое оконце, прямо в кованой двери проделанное (это через него обычно подавали миски с едой):

– Ну, исчадия Тьмы, что тут у вас стряслось?

– Помер! – обиженно и хрипло объявила ведьма, ткнула пальцем в сторону тела, неподвижно распростертого на полу.

Динсты потолкались под дверью, посмотрели так и эдак – видно было плохо, только ноги одни. Тогда один поднялся наверх, свесился в люк, изучил, что к чему, и прокричал оттуда:

– Похоже, и впрямь, братия мои, померло чадо, очищения не дождамшись! Выносите!

– А чегой-то он вдруг? – донеслось из-за двери опасливо. – Уж не моровая ли зараза случилась? Как бы самим не подцепить, упасите Девы Небесные! Может, за сторожем кладбищенским послать, у него чумной крюк есть. Крюком оно сподручнее!

У Кальпурция упало сердце, ведь крюк в их планы не входил никоим образом!

– Какая там зараза?! – возмущенно взвизгнула ведьма. – Нутро он отбил, вот и помер! Вас, жирных, с такой высотищи сбросить, небось тоже долго не проживете!

Это звучало убедительно и доходчиво. Динсты поверили.

– Оружье всё перед дверьми ложьте, а сами в сторону! Входить щас будем.

Они благосклонно наблюдали, как пленник-силониец кладет перед дверью два меча и женский серебряный стилет. Откуда им, простым горожанам, было знать, что люди благородные, кроме выставленных напоказ мечей, обязательно имеют при себе один-два кинжала, спрятанные от посторонних глаз?

Зато про «неотъемлемую собственность Эренмаркской короны» знали прекрасно.

– При вас еще штука колдовская есть. И ее ложьте!

Ну поло́жили, пришлось.

И все-таки за дверью не могли успокоиться, видно, кто-то из динстов был здорово трусоват. «…ведьма она, а ну как ворожить станет?..» – «У нас, чай, храм!.. Не попустят Девы Небесные…» – долетали до слуха узников обрывки фраз – динсты спорили полушепотом. Наконец осмелились, вошли.

Дальше все покатилось как по маслу. Не одного, сразу двух динстов прикончил Йорген. Те склонились над ним, хотели уцепить за ноги и тащить. Ногами и получили, в те самые места, что у скопцов всякий смысл теряют, но кое-какую чувствительность все же сохраняют. Пока сдавленно стонали да охали – дух перехватило от боли, покойник вскочил и обоих по очереди заколол, в то время как Кальпурций разделывался с остальными. Ловко вышло, ничего не скажешь. Тихо, быстро, аккуратно. Будто не благородные господа – душегубы наемные работали, неудобно даже.

– Это мы на ночных тварях навострились, – на два голоса объясняли они, чтобы Гедвиг не подумала дурного.

А она и не думала вовсе. Если человек практикует ведовство, его не смутят ни сами трупы, ни способы их получения. Не самой пришлось резать – и на том спасибо Девам Небесным!

Итак, путь был свободен. Знать бы еще, куда он ведет! Храм был огромен, и подземная его часть ничуть не уступала поверхностной. Они наугад бежали гулкими коридорами, вламывались в какие-то двери, неизменно заводящие в тупик, на ходу сшибали чьи-то головы – это динсты, на свою беду, пытались задержать беглецов. Сколько блуждали они по храмовым подземельям? Достаточно для того, чтобы начать впадать в отчаяние от мысли, уж не лабиринт ли это, подобный знаменитому Меандрийскому на полуострове Аппро? Молва утверждала, будто за десять тысяч лет его существования ни одна живая душа из числа непосвященных, попав внутрь, не выбралась наружу. Вдруг подземелья захолустного Лупца подобны таинственному сооружению древних?

Выяснять это Йорген не стал. Просто сцапал за шкирку подвернувшегося динста – коротконого и плешивого, уже не первой молодости человечка, приставил к горлу кинжал: «Веди!»

Вообще-то ему полагалось бы умереть на месте во славу Дев Небесных или завести нечестивцев в такие темные подземные глубины, откуда они бы уже не выбрались никогда. Но так вдруг захотелось жить, что ноги сами понесли знакомой дорогой к выходу. Вывел, вывел окаянных, чтоб их Тьма пожрала! И только потом, у самых Больших Врат в голову пришло: а ну как узнают любимые братия?! Ведь тогда смерть от ножа желанной покажется, когда пятки начнет огонь лизать! Ох, что-то будет, что будет?! За какие грехи такая беда обрушилась?! Неужто проведали Девы Небесные, что хлебнул в давешнюю среду кислого винца?!

…А те трое, видать, и впрямь сильными колдунами были, хоть и юнцы зеленые на вид. В самые мысли умели залезть! Один – тот, что и на человека вовсе не похож, – прежде чем выпустить его ворот, нагнулся вдруг и шепнул с усмешкой прямо в ухо:

– Не бойся, мы никому не скажем. Главное, сам не проболтайся спьяну, а то среда уж на носу…

И девка-ведьма тоже хихикнула, с парнем переглянувшись. «Тьфу, нечисть!» – сплюнул динст и убег.

…Растревоженным ульем гудел храм. Люди метались по коридорам и залам, искали беглецов. Почему-то они были уверены, что те еще внутри. Может быть, потому, что подвалы его и впрямь являли собой подобие лабиринта? Не такого огромного и запутанного, как легендарный Меандрийский, но тоже не без хитрости, известной лишь посвященным. Чтобы подняться из них на верхний уровень храма, нужно было, пропуская два поворота, на третьем сворачивать влево. Чтобы выйти на площадь – наоборот, забирать вправо. Не зная этой системы, по подземелью можно было бродить долгими часами. Кроме того, здесь было множество темных углов, потайных дверей и прочих архитектурных излишеств, позволяющих человеку надежно укрыться от посторонних глаз. И пока динсты с большим рвением обшаривали подвальные закоулки (особенно старался один, по имени Сурж – маленький, лысенький, с помятым бабьим лицом), беглецы без помех достигли питейного заведения. Вошли с черного хода и сразу наткнулись на хозяина. Тот воззрился на них, как на выходцев из могилы.

– Вы?!!

Разговаривать с ним не стали, тюкнули по голове – не насмерть, только чтобы кричать не мог, стражу не позвал, – и прошли в конюшню. Оба скакуна были там, хорошо накормленные и ухоженные, видно, хозяин уже считал их своей собственностью. Но с дорожными вещами пришлось проститься, на поиски времени не было – вдруг погоня? Коней удалось возвратить, и на том спасибо. Город покидали на рысях, лишь чудом никого не сбив и не затоптав (стражники у ворот не в счет, они люди военные, на то и поставлены, чтобы принимать на себя удары судьбы). И до самой хаалльской границы гнали почти без отдыха, потому что мало ли, вдруг нынче во всей Фриссе такие порядки – хватать и сжигать мирных странников?

Но въехали в Хааллу, и оказалось, что там порядков нет вовсе. Наоборот, сплошные беспорядки. Чем-то не угодил народу хаалльский король Штефан, да так сильно, что его за ноги подвесила на площади разбушевавшаяся чернь. И не одного – со всеми чадами, домочадцами, придворными дамами и кабинетом министров. Провисели они на площади ровно неделю, а потом делись куда-то. Не иначе, слезли и пошли бродить по округе. Так будет ли порядок в стране, где король пьет кровь собственных подданных по ночам? Нет, не будет, неоткуда ему взяться!

За один-единственный год безвластия Хаалла успела погрязнуть в пучине разбоя и беззакония. Появлялись какие-то люди, объявляли себя новым правительством, даже успевали написать два-три указа. Но потом другие люди вешали первых за шеи (нарочно, чтобы подчеркнуть: не доросли вы до королей, и висеть вам не по-королевски!) и писали очередные указы, пока тоже не оказывались на виселице. Сколько их сменилось за названный срок – бедные жители приграничных окраин и сосчитать не могли. Гонцов перехватывали разбойники (а кои, может, и самому королю Штефану на зуб попадали), вести и депеши доходили редко, поди разбери, кто нынче на троне сидит! Хорошо нашелся в селе Зеленая Плешь умный человек, догадался: не указы надо считать, а сборщиков податей. Их, окаянных, почему-то не трогал никто, наезжали один за другим, каждый со своей грамотой. Вот вам и примета: новый сборщик в село заявился – значит, опять власть поменялась. Если только грамота у него не подложная (и такое, говорят, случалось). В общем, не стало в Хаалле житья добрым гражданам, и господам мирным странникам здесь хорошего ждать не приходится ни ночью, ни даже днем. Особенно тем из них, что скачут на таких славных конях!

Так сказал им рассудительный пожилой селянин, пустивший к себе на постой. И что бы вы думали?! Даже не посоветовавшись с другом Тииллом, ланцтрегер фон Раух тут же обменял пару их гартских скакунов на тройку деревенских кляч! Притом что целый табун этих кривоногих, перепачканных навозом животных не стоил одного-единственого степного красавца! От возмущения Кальпурций подавился куском старой солонины (считавшейся большим лакомством в оголодавшей Хаалле). Он хотел высказаться, уже и воздуха в грудь набрал… Но передумал и воздух выпустил.

Почему, спросите вы? Да потому, что всякий раз, седлая коня, он, Кальпурций Тиилл, оказывался в гордом одиночестве, в то время как Йорген и Гедвиг усаживались вместе. Коню так, видите ли, легче! Да, легче. С этим поспорить было нельзя, Йорген определенно весил меньше Кальпурция. И претензий к нему у силонийца не было: верный своему обещанию, ланцтрегер относился к юной ведьме чисто дружески, ничего лишнего себе не позволял ни в словах, ни в поступках. Но беда в том, что сама Гедвиг Нахтигаль никакими обещаниями связана не была. И когда, сидя позади Йоргена, обнимала его за пояс, не видела ничего зазорного в том, чтобы делать это с нежностью. По правде говоря, она была бы не прочь и впереди сесть, бочком – пусть бы он ее обнимал. Но это было бы уж слишком откровенно для скромной девушки из приличной семьи, в ее родной Гизельгере такое могли позволить себе лишь жених с невестой. Да и второго спутника не хотелось огорчать – его чувства уже перестали быть для ведьмы тайной. «Может, оно и к лучшему, если у каждого из нас будет своя лошадь?» – подумала она. И Кальпурций тоже так подумал, только без всякого «может».

Кроме лошадей, у доброжелательного селянина удалось разжиться дрянной, рваной одеждой – для маскировки. Собственная дорожная хоть и утратила свежесть в подземельях Лупца, имела вид откровенно богатый – в такой как бы за самого короля Штефана не приняли, не насадили на осиновый кол. Пусть уж лежит в тючке до лучших времен.

Увидев друг друга в бедняцких обносках, спутники не могли удержаться от смеха. Йоргену с Кальпурцием новая одежда оказалась коротка – голые запястья и щиколотки торчали из обтрепанных рукавов и штанин, как у мальчишек-сирот. Гедвиг, наоборот, утонула в широкой латаной юбке и вязаной кофте, рассчитанной на такой бюст, что если бы ее собственный чудесным образом увеличился пятикратно – и то был бы мал.

– Да, – ностальгически вздохнул хозяин, взглянув на этакое пугало. – Супруга моя, да пребудет душа ее с миром в садах небесных, обширнейшая женщина была… Не обхватишь в одиночку! Как по полу ступала – половицы гнулись, дом ходуном ходил… Гора, чисто гора… Теперь таких баб уж не найдешь, перевелись через бескормицу… – Он вытер кулаком скупую слезу и махнул рукой на прощанье: – Да минует вас в пути всякое зло, добрые господа.

И надо же – миновало! Не иначе, его молитвами. За шесть дней перехода через разоренные земли Хааллы всего-то и было происшествий, что дважды нападали разбойники, один раз – шторб, трижды хотели ограбить хозяева постоялых дворов, трижды на постой не пустили вовсе, на подходе к столице хотели забрить в рекруты всех троих («Не те нынче времена, чтобы разбирать, кто баба, кто мужик»), на выходе из столицы пытались отнять кляч на мясо и уже у самой границы со Степным Гартом решили посадить в темницу за конокрадство, рассудив здраво: откуда у этаких оборванцев целых три кобылы в хозяйстве? Но пока всем приграничным селом пытались тех оборванцев изловить и связать, власть сменилась, пришел указ об амнистии ворам и разбойникам. Завязался долгий спор: настоящий указ или подложный, распространяется ли амнистия на преступников, не до конца пойманных, следует ли считать конокрадов настоящими ворами или это совсем другая статья закона? И пока хаалльцы шумели чуть не до драки, мнимые конокрады удалились с достоинством, переправились вброд через мелководную Змейку и помахали преследователям ручкой с гартской стороны. Несколько отчаянных парней хотели броситься в воду следом, но мужики постарше их удержали. За рекой чужая земля, чужие законы, и неизвестно, кого они будут защищать, если трое преследуемых поубивают своих преследователей. Парни потоптались-потоптались, погрозили кулаками и ушли ни с чем.

А утомленные до предела беглецы растянулись блаженно в молодой степной траве.

День стоял чудесный, небо было голубым, солнце – теплым, напоенный запахами свежей зелени ветерок приятно шевелил волосы, где-то высоко, под самыми чертогами дивного Регендала, пел свою песню вольный жаворонок, и пухлые белые облачка – ручные зверьки Дев Небесных – бежали табунчиками с запада на восток…

«Пора!» – скрепя сердце решил Кальпурций Тиилл.

Этот разговор он должен был начать давно, да все времени не находилось, и обстановка была не та – редко-редко удавалось выпустить меч из рук. Столько голов пришлось посносить за последние дни, что уже и стесняться своих умений перестали, привыкли к кровавому делу. Но если мужчинам такая привычка делает честь, то юным девам она совершенно ни к чему – так считал силониец.

А значит, они должны разлучиться. Одним богам ведомо, какие еще беды ждут впереди, так вправе ли они втягивать в них невинную девушку? И если на землях обезумевшей Хааллы расставание было совершенно невозможным, то здесь, в Степном Гарте, для этого самый подходящий момент. Карта говорит, от этого места до порта Огер всего день-другой пути. Там Гедвиг Нахтигаль сядет на попутный торговый корабль и к середине лета вернется в родной Хайдель, падет в материнские объятия… И, может статься, когда-нибудь, в новые светлые времена, он отыщет ее там и откроет ей свое сердце…

– Ну это ты все замечательно придумал, – церемонно кивнула ведьма Гедвиг Нахтигаль. – Да только не кажется ли тебе, о Кальпурций из рода Тииллов, что прежде следовало бы спросить невинную девушку, чего именно хочет она сама? – Тут она умолкла в ожидании ответа, но его не последовало.

Силониец молчал, он не знал, что сказать. На его просвещенной родине девушек не принято было спрашивать о чем бы то ни было. На то и созданы богами мужчины, чтобы снимать груз ответственности за принятые решения с хрупких женских плеч и принимать его на свои мощные. И до этого момента он был абсолютно убежден, что женщины почитают такое положение вещей за большое благо.

Тогда ведьма, не дождавшись ответа, продолжила монолог:

– …Так вот, если бы ты удосужился ее спросить, она ответила бы тебе, что скорое возвращение домой в ее планы вовсе не входит.

– Так ты решила искать работу в Гарте? – Кальпурций еще надеялся на благополучный исход.

– Я решила отправиться с вами во Тьму. И ты меня не остановишь, благородный Тиилл, поскольку я свободная ведьма и вправе сама распоряжаться собственной жизнью.

Ах, как же он был красноречив, убеждая ее отказаться от безумного замысла. Умолял, доказывал, пугал возможными бедами и тяготами походной жизни. Но она, отвернувшись в сторону, плела венок из одуванчиков. Она ничего не желала слушать.

Слушал Йорген и удивлялся. Потому что, если бы лично ему некто принялся втолковывать, будто бы он, ланцтрегер фон Раух, суть нежное, беспомощное и слабое создание, способное единственно роды принимать, он бы все силы приложил, чтобы непременно доказать обратное! И сам друг Кальпурций наверняка поступил бы точно так же. Тогда почему он вообразил, будто Гедвиг поведет себя иначе, проявит трусость и малодушие? Зачем так унижать бедную девушку, разве она не человек?

Но задавать эти вопросы вслух он не стал, сказал только:

– Ну, право, чего ты привязался к человеку? Пусть идет с нами, если хочет! Разве в нашем деле будет помехой хорошая, образованная ведьма?! Да другого такого полезного спутника нам нигде не найти! И оружием она владеет неплохо, зря ты…

Кальпурций смерил друга уничтожающим взглядом. Ледяным голосом молвил:

– Полезный спутник, говоришь? Оружием владеет? А представь, что если бы на ее месте оказалась твоя сестра? Как бы ты заговорил тогда? Не женское это дело – война с Тьмой!

Йорген усмехнулся в ответ.

– Ну, сестры у меня нет, зато есть тетка, примерно в годах Дитмара. Так вот, если они с этой теткой сойдутся один на один на мечах, я даже не знаю, кто выиграет поединок. А если на кулаках – победа точно останется за теткой, у нее такой удар в челюсть, никому мало не покажется.

– Она что, тебя била? – живо заинтересовалась Гедвиг, даже плетение в сторону отложила.

– Ну что ты! – возмутился такому предположению Йорген. – Изольда меня любит нежно, на руках, можно сказать, носит… – Он осекся, потому что наговорил лишнего.

– Это как? – пристала любопытная ведьма.

– Ну как? Берет и носит туда-сюда, – пояснил ланцтрегер неохотно, но честно. – Привычка у нее такая, с детства осталась.

– А ты?

– А я ору: поставь на место! Что мне еще остается? Все-таки я – начальник гарнизона Ночной стражи, а не младенец, чтобы со мной так обращаться на людях…

– Вы мне зубы не заговаривайте! – вскипел сын судии Тиилла. – При чем тут тетки?!

– Притом что посмотрел бы ты, как Изольда выходит на вервольфа с рогатиной! Тогда бы и судил, какое дело женское, какое нет!

В общем, решение было принято в тот день, и совсем не то, на которое надеялся Кальпурций Тиилл.

Глава 23,

в которой речь идет все больше о еде и немного – о других вещах

Как на огне московского пожара

Вы жарили московских наших крыс?

А. С. Пушкин

Очень славным местом оказался Степной Гарт. Благополучие – вот слово, наиболее подходящее для его описания. Солнце здесь было щедрым, но не палящим, пастбища – тучными, кони – сытыми, люди – степенными, доброжелательными, но знающими себе цену.

Что же касается тварей ночных, то шторбов, или упырей – так их называли здесь (а вовсе не в Силонии, как воображал Йорген), – не водилось вовсе, поскольку местное население имело полезный обычай трупы свои сжигать на погребальных кострах и прах развеивать по степи. Водились вервольфы (именуемые вырколаками – язык сломаешь!). Но в тех краях, где люди считаются соседями, если живут в трех днях пути друг от друга, и с вервольфом легко разминуться. И вообще, Тьму здешние просторы, похоже, интересовали мало. Хоть и лежал Степной Гарт едва ли не в преддверии ее владений, а жилось здесь народу не в пример спокойнее, чем на Западном побережье или в Северном Приграничье. Может быть, потому, что молились они не Девам Небесным, а старым своим богам остались верны, питали их густым дымом огромных костров, а не тонкими ароматами изящных курильниц и жили по заветам давних предков, так и не пожелав усвоить простейшей истины, что любое преступление, включая смертоубийство, – куда меньший грех, нежели поедание рыбы по средам?

Или как раз в рыбе той дело? Почему-то не употребляли ее в пищу жители Степного Гарта ни по средам, ни в любой другой день недели. Ловить – ловили, отличная, жирная рыба скумбрия водилась в водах Приморского Гарта. Но почти весь улов шел на продажу в чужие земли. Исключение составляли лишь сами рыбацкие села, дарами моря живущие, но чуть глубже в степь – всего-то на час-другой пути, – и на прекрасную скумбрию смотрят как на свиной корм, зато с удовольствием потребляют кошмарное блюдо из свернувшегося кобыльего молока и кобыльей же крови, аккуратно из вены выпущенной. Чудеса!

– И нет тут ничего удивительного! – назидательно заявил Кальпурций Тиилл своим спутникам, взявшимся обсуждать чужие обычаи. – У каждого народа свой вкус. Скажем, мы, силонийцы, в рот не возьмем ящерицу, а вы, северяне, с удовольствием их едите, но от вкуснейших виноградных улиток почему-то отказываетесь…

– Погоди! – вскричал ланцтрегер фон Раух с большим возмущением. – Это кто тебе сказал, что мы едим ящериц?! Тьфу, пакость какая! Даже в самый голодный из десяти минувших лет, когда чернь охотилась на ворон, а к столу нашей знати на серебряных подносах подавали пареную брюкву и кислую капусту, ни один человек не польстился на подобную дрянь! Случаи людоедства в глухих деревнях были, не отрицаю… Но ящерицы – это же страшный грех!

– Правда? – удивился силониец. – Но я уверен был… Нам в школе рассказывали…

– Наврали! Оклеветали целый народ! А еще союзниками считаетесь!

– Это в Эдельмарке едят, только не ящериц, а лягушек, и не целиком, а одни лишь задние лапки, – поправила Гедвиг примиряюще. – Кальпурций просто немного ошибся.

Но Йорген успокаиваться не желал.

– И это ты называешь «немного»?! Лягушачьи лапки и в наших южных провинциях едят, сам я, конечно, не пробовал, но говорят, похоже на курицу…

– А, так, значит, едите все-таки! – воскликнул Кальпурций с торжеством. – Стоило так возмущаться! Ящерица, лягушка – не одна ли тварь?!

Йорген посмотрел на него как на глупого. Вздохнул тяжело. Еще раз взглянул, снова вздохнул и снизошел наконец до объяснений:

– Да будет известно тебе, друг мой Тиилл, слывущий выходцем из просвещенной страны, что разница между названными тобой созданиям поистине огромна. На случай нужды ты должен знать. Птица по природе своей близка к зверю, поэтому ее можно есть. Лягушка близка к рыбе, поэтому ее тоже можно есть. Но ящерица стоит посредине звериного царства, она пресмыкающееся, а пресмыкающихся едят лишь те, кто молится дурным богам! Скажи, Гедвиг!

Ведьма степенно кивнула, на ее родине тоже умели понимать, что можно есть, что нельзя. Но увы – силонийца они ни в чем не убедили, и доводы, приведенные другом, он счел пустыми предрассудками.

– Пресмыкающиеся, дурные боги – где тут связь? Не понимаю!

– А тебе и не обязательно понимать, – мило улыбнулся Йорген. – Это не всем дано. Просто обещай мне, что, если тебе предложат отобедать ящерицей или змеей, ты откажешься!

И Кальпурций обещал – жалко, что ли? Он и сам, без всяких обетов, не имел намерений питаться змеями. Тема была закрыта, но спустя некоторое время он снова вернулся к ней. Любопытно стало, как в сложную систему северян вписываются улитки.

– Улиток есть не грех, – великодушно разрешил Йорген. – Они близки к морским гадам, как то: кракены, каракатицы и спруты. Но чего вы в них находите вкусного – я лично понять не могу.

– А тебе и не обязательно понимать, – мстительно усмехнулся Кальпурций. – Это не всем дано!

…День сменялся днем, размеренно и приятно текла жизнь, и резвые гартские кони, удивительно дешево приобретенные взамен хаалльских кляч (Кальпурций категорически отказался «выставлять себя на посмешище перед теми, кто лучше других смыслит в лошадях»), уносили седоков все дальше к востоку. Не на боевой поход это было похоже, а на легкую прогулку верхом. И верно, от такого непривычного благополучия все более и более смутно становилось на душе у ланцтрегера фон Рауха.

Сначала завелись неприятные мысли: не слишком ли легко им все дается? Скольких опасностей и бед удалось играючи избежать за последнее время – разве так бывает в жизни? К добру ли эта удивительная, невесть откуда прорезавшаяся удачливость? Должно быть, кому-то из сильных мира сего – по-настоящему сильных, а не тех, кто себя таковыми воображает, – почему-то очень нужно, чтобы двое (или трое?) путников обязательно добрались до своей цели. И эта таинственная сила вмешивается в их жизнь, устраняет случайные препятствия с пути… Пусть так. Знать бы только, кому служит она – добру или злу? Или нет никакой силы – есть лишь цепь удачных совпадений, за которой, по законам мирового равновесия, неизбежно последует полоса неудач?..

Следом за мыслями пришли дурные сны. В них была Тьма, какой он видел ее в момент колдовского удара. Кишели чудовища, прозрачные, как пещерные рыбы, – когда-то все они были людьми. С Тьмой Йорген каждый раз оказывался один на один – ни Кальпурция, ни Гедвиг рядом не было, вместо них иной раз затесывались нифлунги, а чаще, как ни странно, светлые альвы – они-то тут при чем? Самое странное, во сне он не сражался с Тьмой, они просто наблюдали друг за другом, она что-то хотела от него и тяготила страшно. Он просыпался совершенно разбитым, жизнь перестала радовать, и солнце слепило глаза.

По обыкновению своему, он скрывал дурное состояние от спутников, старался держаться как обычно. Но Кальпурций все-таки заметил, приблизился и спросил участливо:

– Друг мой, у тебя сегодня такой бледный вид, ты здоров?

– Ну разумеется! – уверенно ответил Йорген, а потом вдруг покачнулся и упал лицом вперед, на шею коню.

И началась такая жуткая круговерть кошмаров, что вспомнить он потом ничего не смог, кроме общего ощущения крайней опасности и последующего облегчения, осознания: «Отбился!»

…Сознание возвращалось медленно. Глаза еще не хотели видеть, но остальные чувства уже пробудились. Он понял, что лежит на спине, очень уютно устроенный и чем-то теплым прикрытый, без куртки, в одной рубашке, расстегнутой на груди, и с мокрой тряпкой на лбу. Пахнет костром, горячей едой. А рядом встревоженно переговариваются двое. Сперва он услышал обрывок фразы:

– …да говорю же, никакая не болезнь. Это самое настоящее колдовство, неужели ты сам не чувствуешь? – это говорила Гедвиг. Ей, урожденной ведьме, всегда было трудно понять, как обычные люди ухитряются не замечать совершенно очевидных вещей. – Кто-то хотел его околдовать, да не вышло!

– Не вышло?! Ты УВЕРЕНА?! – голос Кальпурция.

И снова, с легким раздражением, Гедвиг:

– Ну разумеется! Отбился он! Вопрос, какой ценой…

И тут же – прикосновение больших жестких пальцев к запястью.

– Ох, Девы Небесные! Ты только взгляни, что у него с руками!

Другие пальцы, маленькие и нежные. Отобрали его руку и, погладив, положили на место.

– Ну и ничего страшного. У многих так бывает, скоро пройдет. Вот если бы выше локтей поднялось – тогда жди беды. А у него спадает уже, ты просто не заметил, а я давно слежу.

Давно?! Интересно, что это значит? Час, день?

– Тогда почему он никак не очнется?

– Почему, почему! Откуда мне знать?! Бывает иногда, очень редко, что черное колдовство выедает мозги начисто! Остается одно бессмысленное тело и лежит всю оставшуюся жизнь бревном! – Тут девушка всхлипнула так жалобно, что Йорген понял: пора взять себя в руки и доказать, что в бревно он пока не превратился.

Титаническим усилием воли он заставил себя открыть глаза. И первое, что увидел, было склоненное лицо Кальпурция. Друг смотрел на него встревоженно, изучающе, а потом совершенно убитым, дрожащим от отчаяния голосом изрек:

– Ну точно! Выело начисто! Ни одной мысли в глазах! Как у рыбы!

Силониец с горя чуть не плакал, но это не помешало Йоргену обидеться, а обида придала сил.

– Эх, как у рыбы! Нехорошо и не по-дружески так говорить о человеке!

– Йорген, друг!!! – возопил Кальпурций, подпрыгнув от радости.

Он, пожалуй, последовал бы дурному примеру тетки Изольды, подхватил бы ланцтрегера на руки, если бы Гедвиг не успела пресечь его счастливый порыв:

– Стой! Не смей, растрясешь!

– Стою, стою!

Сияющий Кальпурций поднял кверху руки, будто собрался сдаваться в плен. А потом – и-эх! – поднял девушку за талию, закружил. Гедвиг для приличия взвизгнула, но сопротивляться не стала. Ей тоже было весело.

А с Йоргеном они еще несколько дней обращались так, будто он сделан из драгоценного хрусталя или сахара и может развалиться на части от малейшей неосторожности. И разговоров на тему «что это было» старательно избегали – чтобы не волновать. Стоило открыть рот, сейчас же откуда-нибудь обнаруживался совершенно замечательный цветочек, или птичка, или еще какая-нибудь красота, и ведьма с силонийцем погружались в умиленное любование оными. Разозлили даже! Пришлось остановить коня, спешиться, демонстративно усесться в траву и заявить, что с места не сдвинется до тех пор, пока друзья не поделятся с ним соображениями по поводу случившегося. Жестоко это – заставлять человека мучиться неведением. Никаких нервов не хватит!

Гедвиг с Кальпурцием раскаянно переглянулись – они-то хотели как лучше, а вышло, оказывается, мучительство! – и ведьма рассказала, что могла. А что она, собственно, могла? Поделиться догадками, и только. Йоргена пытались околдовать – это он уже слышал. Колдовство использовали черное, основанное на законе подобия. Но не учли, что потенциальная жертва сама владеет чарами, пусть непрофессионально, интуитивно – зато от природы. Всем известно, что при прямом столкновении чар природных и благоприобретенных первые обычно пересиливают, даже если вторые мощнее и лучше отточены. Так вышло и с Йоргеном. Отбился. И не исключено, что недоброжелателя своего убил, потому что следа его Гедвиг найти не смогла, хоть и смотрела на кость, специально ради такого случая раздобытую. (Кальпурций еще удивлялся, зачем она среди дня палит костер и всякую дрянь в него пихает?)

Вот и все сведения, более ли менее достоверные. А дальше – одни вопросы: кто напал, зачем? Был ли это мстительный гамрский аптекарь, хейлиг из храма в Лупце, кто-то из обиженных жителей Хааллы или другой, личный недоброжелатель имелся у ланцтрегера Эрцхольма – поди угадай!

– Если против меня умышляли люди, почему я тогда видел Тьму? – сурово осведомился Йорген.

– Ты видел Тьму? – удивилась ведьма. – Ты не рассказывал…

– Да вы сами слушать не хотели, начинали птичками восхищаться! Да, я видел Тьму, она что-то от меня хотела, звала… К чему это было?

Но и на этот вопрос юная ведьма не знала ответа. Если только предположить, что раз всякое черное колдовство проистекает прямиком из Хольгарда и несет в себе частицу Тьмы, то жертва его может частицу эту ощутить? Не исключено…

Надо заметить, что после описанных выше событий настроение Йоргена резко переменилось к лучшему: дурные сны прекратились совершенно, и тревога ушла, хотя поводов для нее вроде бы даже прибавилось. Но он сказал себе так. На свете великое множество двадцатилетних парней и дев, есть среди них и гораздо более влиятельные, нежели каждый из их троицы, есть наверняка и те, кто, подобно им, решил посвятить свою жизнь делу истребления Тьмы. Так не признак ли это излишнего самомнения – воображать, будто свет… нет, в данном случае уместнее сказать иначе: будто Тьма, захватившая полмира, сошлась клином именно на ланцтрегере Эрцхольме – персоне, ничем особым, как это ни обидно признавать, не выдающейся? Будто великая и тайная Сила вникала в его планы и подсказывала решения, вела в нужном направлении, устраняя препятствия с его пути, потом проникла во сны, попыталась подчинить себе разум, а он – отбился! Скажите, какой великий колдун-самоучка выискался! Даже смешно! Манией величия попахивает! Завелся однажды в отцовских землях один такой: объявил себя наместником Дев Небесных на земле, да так гордо себя вел, что поверил простой люд, стал на поклон ходить. До тех пор кланялись старому дураку, пока тот не стал бегать нагишом по улицам и петь срамные песни вместо молитв. Тогда уж разобрались, что к чему, посадили безумца на длинную цепь.

Так не ему ли уподобились они со своими идеями избранности, добром, злом ли, не суть? Ну попалась в руки волшебная книга, ну показала пару картинок – дело случая. Все остальное было их собственным решением, и не надо искать в простых совпадениях тайный смысл, гадать о том, что смертным постичь не дано. Надо просто жить – и будь что будет! Так решил для себя ланцтрегер Эрцхольм и повеселел. Сохранился где-то в душе червячок сомнений и страхов, но так глубоко заполз, что до поры о нем можно было не вспоминать.

…Вот и остался позади Степной Гарт с его богатыми торговыми городами и аккуратными кочевыми стойбищами, живущими по древним законам гостеприимства: если проходит мимо случайный путник, так нельзя отпускать его, не зазвав к себе на отдых, не накормив и не снабдив всем нужным для дальней дороги. Потому что всякий гость – это посланник богов, он приносит удачу в дом и должен быть за то отблагодарен.

И столько удачи натаскали они в чужие дома и шатры, что для Гедвиг дело кончилось несварением желудка, а Кальпурций почувствовал в один прекрасный день, что на животе у него завязался неприятный жирок.

Один только Йорген обошелся без последствий. Он не выносил даже обычного коровьего молока, потреблял его лишь в самые голодные годы. На кобылье же не мог смотреть без содрогания. Но именно оно, почитаясь великим даром все тех же богов, шло на приготовление большинства гартских блюд, придавая им странный и неприятный для северного восприятия привкус. И вот, чтобы избавиться от нежеланного угощения, находчивый ланцтрегер фон Раух нацепил на себя хаалльские обноски и принялся очень талантливо изображать раба. Его перестали приглашать в шатры, стали кормить на улице пресной лепешкой, против которой он не возражал – отличные лепешки пекли гартские хозяйки в больших, обмазанных глиной ямах. Мечта, а не лепешки! Есть, оказывается, на свете места, где выгодно слыть рабом! Кто бы мог подумать?

Так прошло десять дней, а на одиннадцатый все изменилось вокруг. Не сразу – исподволь. Молодая трава будто бы поседела, сделалась колкой и расти стала не благодатным ковром, а неопрятными пучками, похожими на крошечные копии северных болотных кочек. Стали встречаться и совсем голые участки земли, усеянные острыми каменными обломками. Должно быть, камни эти были колдовскими, потому что несли на себе четкий рисунок из цветных, вложенных друг в друга колец – розовых, оранжевых, сиреневых и желтых[19]. Будто чей-то глаз. Гедвиг подобрала несколько – вдруг пригодятся для ворожбы? Скорее уж для сглаза, усмехнулся Йорген, и ведьма подумала, что он, пожалуй, прав.

Необозримая взором равнина взбугрилась пологими холмами, хищные птицы стали кружить над ней, высматривая добычу. И не сладкими медоносами пах здешний воздух – горькой полынью. И не добрым богам молились здешние жители, а каменным истуканам с плоскими лицами и слепым взглядом небрежно выдолбленных глаз. Из-за этого солнце стало белым, а небо желтым, и пушистые облачка – ручные зверьки Дев Небесных – не хотели на нем пастись.

Пропало ощущение благоустроенности и уюта, появилось незнакомое, щемящее чувство одиночества, затерянности среди этих бескрайних и диких просторов, не для человека созданных богами. Дальние Степи походили на Степной Гарт, как походит огромный волкодав-вальдбунд на нежную дамскую левретку. Злой, опасный край…

– Должно быть, здесь и змей едят, – предположил Йорген с осуждением. – Вон их сколько ползает – не пропадать же добру!

– Друг мой, – вздохнул на это Кальпурций, – тебе порой изменяет логика. Знал бы ты, сколько крыс видел я в некоторых городах твоего родного королевства – и никто их не ел! По-твоему, это пропавшее добро?

– Нет, не пропавшее, – возразил ланцтрегер, – крыс шторбы едят, когда другой добычи нет. Я так думаю, если бы не крысы, шторбы давно бы с голоду перевелись.

– Да тьфу на вас! – скривилась Гедвиг. – Нашли интересную тему!

Она как раз собралась закусить ломтиком молодого гартского сыра. Ее желудочное расстройство сошло на нет, после четырех постных дней проснулся здоровый аппетит, но, чтобы не навредить себе вновь, она ела особым способом – помалу, зато часто. Ведьмы знают толк в таких делах.

– А что ты ругаешься? – удивился фон Раух. – Разве ведьмы крыс не едят?

– Ну, может, и едят, – нехотя признала девушка. – В особых случаях, когда этого требует профессия. Но я лично не ем, у меня другая специализация. И мне подобная тема к столу неприятна.

– Извини, учтем, – обещали парни, перевели разговор с крыс на людей – когда же они наконец появятся? За два дня ни одной живой души не встретилось (мертвые приходили ночью, выли и мешали спать). Повывелись все, что ли?

Нет, не повывелись. Люди в Дальних Степях жили, но на гартских своих соседей не походили совершенно, ни внешностью, ни обычаем. У них были плоские лица со странным разрезом глаз – будто через щелки смотрели. Среди женщин было немало красивых, многие мужчины имели гордую, благородную осанку и сложение, свидетельствующее о необыкновенной силе и выносливости. Но то, во что они были одеты, Йорген одобрить никак не мог, потому что видел точно такого покроя стеганую хламиду на молодом короле Видаре. Его величество облачался в нее раз в месяц, когда принимал ванну. Здесь в этом ходили все, невзирая на пол и возраст, и носили не на голое тело, а поверх золотом расшитых рубах и широких штанов. Зато шапки их суконные, очень затейливой формы, ланцтрегеру понравились, и он хотел купить одну, но побоялся – вдруг насекомые?

Впрочем, никто бы ему шапку и не продал, скорее всего. Чужаков в Дальних Степях не любили – не посланцев добрых богов видели в них, а подозревали разбойников или злых чародеев. Женщины, старики и дети бросались врассыпную, скрывались в красивых, украшенных диковинными орнаментами шатрах. Мужчины встречали недобро, с оружием на изготовку, устраивали короткий допрос и заставляли путников испрашивать позволение на проезд по землям их рода. Требование было совершенно бескорыстным, не золота хотели степняки, а почтения, признания их исконного права. Незадача же состояла в том, что они сами, похоже, не разбирали толком, какие земли принадлежат их роду, какие – соседям. Случалось несколько раз: только-только получено разрешение пересечь угодья, простирающиеся «от этого места и на семь дневных переходов во все стороны», как из-за ближайшего холма новые «хозяева» лезут – и им кланяйся. Право, если бы еще и платить надо было – совершенно разорили бы. А однажды и вовсе казус вышел – два рода столкнулись и давай выяснять, где чья земля, кому от пришлых поклоны принимать. Сцепились насмерть – так и летели головы в разные стороны, кровища лилась рекой. Дожидаться конца сражения друзья не захотели, улизнули под шумок, никто на них больше внимания не обращал и догонять не стал.

Жили эти странные люди всё больше разведением овец. И ланцтрегер порадовался вначале, надеясь пополнить свое собрание. Однако степняки животных не изображали вовсе и всю свою утварь украшали одними лишь узорами из прихотливых завитков. Кальпурций, правда, предположил, что завитки эти есть не что иное, как символическое обозначение бараньих рогов, но Йорген заявил в ответ, что символические овцы его не интересуют, только очевидные. «Тебе же хуже, – сказал ему Кальпурций. – Слишком уж ты разборчив». И они принялись обсуждать принципы составления коллекций, а Гедвиг слушала и удивлялась: ну почему мужчины всегда увлекаются какой-нибудь ерундой?.. Хотя овечки – это, пожалуй, очень мило. Надо будет вышить при случае и подарить.

…А потом спутники обнаружили, что сбились со счета дней, такими однообразными они были. Солнце вылезало из-за холмов, прокатывалось по небу белым шаром и сваливалось за холмы. Ветер постоянно свистел в ушах, выдувая умные мысли. Каждый день степняки требовали свою долю вежливого обхождения. Каждую ночь докучала какая-нибудь тварь, с тупым упорством пытаясь преодолеть невидимую стену магического круга, искусно вычерченного ведьмой. Каждый раз твари это не удавалось, и Йорген хвалил девушку, упрекал друга: «Вот видишь! А ты собирался ее отослать. И были бы мы тогда и не выспавшись, и без грибов!» (Отличные, к слову, луговые опята вырастали к утру по контуру круга, как раз на обед хватало.) Но Кальпурций лишь хмурился и не хотел об этом говорить. Он дорого бы заплатил, чтобы его любимая оказалась за много-много лиг от злой Степи с ее ночными тварями и прочими опасностями! Йоргену хорошо говорить, думал он, его невеста далеко и ничто ей не угрожает. У него нет повода для тревог, вот и ищет, как бы из чужой девушки побольше выгоды извлечь.

Влюбленный силониец заблуждался. На самом деле ланцтрегер фон Раух был очень далек от подобного взгляда на девушек, просто чувствовал, что молодой ведьме приходятся по нраву его слова – так почему не сделать ей приятное, тем более заслуженно? Ведь не будь с ними Гедвиг, последние десять (или девять, или одиннадцать) ночей им не пришлось бы сомкнуть глаз. Степные твари имели странный вид, напоминающий голых старух с руками до колен и ступнями, развернутыми назад, и странную природу. Против них его собственная руническая пентаграмма оказалась бы совершенно бесполезной, и надежда оставалась бы только на серебряное оружие. А вдруг оно их тоже не берет? Тогда как быть? Нет, что бы там ни говорил друг Кальпурций, великое это дело – иметь в хозяйстве ведьму!.. В жены, что ли, ее взять? Если, конечно, пойдет, ведьмы – они с характером… Спросить разве? Ах да, у меня же невеста… Тогда пусть сам Кальпурций женится наконец, раз любит. Что время тянуть? Чуть не месяц знакомы – до сих пор не признался даже! Право, все южане – очень странный народ…

Глава 24,

в которой впервые объявляется некто Легивар Черный, но сразу же уходит прочь, а границы Нижнего Вашаншара оказываются нарушенными самым преступным образом

Торговали мы не даром

Неуказанным товаром…

А. С. Пушкин

Горы встали на горизонте острыми синими пиками, и Гедвиг Нахтигаль, уроженка равнинной Гизельгеры, решила – всё, степь кончилась. И ошиблась – та и не думала кончаться. Во весь опор мчались кони, топча молодую, но уже седую и скучную траву, навстречу по небу плыло солнце, скоро оно встало прямо над головой, потом ушло за спину, а горы будто и не приблизились вовсе. Колдовство, подумала бы Гедвиг, если не была бы девушкой образованной и не знала из книг о подобных пространственных иллюзиях. Но знала – и все равно было странно! И еще – тревожно. По всем западным землям гремела дурная слава о разбойниках Дальних Степей, беспощадно разоряющих торговые караваны. Пока встречи с ними удавалось избежать, хвала добрым богам. Но вдруг те, кто управляет судьбами смертных, приберегли это «удовольствие» напоследок? Ах, как не хочется, как будет досадно, тьфу-тьфу, чтоб не накаркать. Скорее, скорее добраться бы до гор! Кажется, вот они, рукой подать! Ан нет – не дотянешься…

Однако и степь не бесконечна, на следующий день достигли наши путники подножия Сенесс – и сразу будто в другой мир попали. Или, скорее, в свой собственный вернулись. Потому что обитатели предгорий оказались решительно не похожи на соседей-степняков, ни внешностью, ни образом жизни.

Всякому благородному человеку подобает знать пять языков. Так учили Йоргена, так учили Кальпурция, причем последний, уже по собственному почину, добавил шестой, народу Со принадлежащий. Гедвиг Нахтигаль происходила из семьи почтенной, но простой и языка знала всего три. Однако в предгорьях все их познания оказались лишними. Люди здесь говорили на привычном западном наречии, свойственном всем приморским государствам от Фельзендала до Гизельгеры, а также Вальдбунду, Гаару, Эдельмарку и Фриссе. И Силонийской империи в том числе.

Заметим в качестве справки, что на родине Кальпурция Тиилла в ходу было два языка, один – для обычной жизни, другой, древний и прекрасный, – для выражения высоких чувств и моления богам. Йорген фон Раух, немало пострадавший от древнесилонийского в детстве, считал подобное положение вещей сущей глупостью. «Если простые смертные, и те способны выучить пять-шесть языков, неужели боги владеют только одним?! – убеждал он мачеху-альву. – А высоких чувств у меня отродясь не случалось, совершенно нечего выражать! Так зачем забивать мою бедную голову лишней наукой?» Но леди Айлели проявлять сочувствие к его бедной голове не желала, расстроенная нерадивостью любимого пасынка, начинала плакать, приходил отец с кнутом для верховой езды, и из двух зол приходилось выбирать меньшее. Как ни крути, неправильные глаголы приятнее правильной порки.

Но вернемся из экскурса в прошлое в южные предгорья Альтберга. Так уж сложилось исторически, что заселялись они все больше выходцами из западнх окраин материка, торговцами, решившими осесть в этом богатом краю. Отсюда и облик их, и язык, и быт. К примеру, трактир, в котором наши путники решили остановиться на ночь, выглядел так, что от гизельгерского или эренмаркского не отличишь: белые стены, черные балки, красная черепица крыши. Внутри – массивные столы и лавки, открытый очаг, тканые половики на полу… И кормили там привычно: колбаски, пиво, кислая капуста – после степных изысков душа радовалась. И полезные советы давали. А именно: нечего и думать соваться в горы одним, без надежного проводника из местных. На перевалах еще лежит снег, прячет коварные трещины, склоны грозят камнепадами и лавинами, тролли рыщут, голодные с зимы…

– Неужели тролли заходят так далеко на юг?! – изумился Йорген.

– Ого! Еще как заходят! Житья от них не стало! – мрачно подтвердил трактирщик. – В светлые годы и не знали о такой напасти, а нынче… – Он безнадежно махнул рукой.

В общем, возможностей было три, на выбор. Первая – нанять проводника в одном из сел, лежащих выше по склону. Однако велика опасность нарваться на деревенского дурня, не знающего дороги, надеющегося на авось, или вора, который дорогу знает, но по ней не поведет, вместо этого сбежит с конями и деньгами, хорошо еще, если не прирежет сонными. И тех и других в окрестностях предостаточно, потому что Тьма портит нравы людей. Вторая возможность – дождаться попутного торгового обоза. У торговцев свои, надежные проводники, да вот беда – уж больно редко стали они на ту сторону ходить. И месяц можно каравана прождать, и год… Вот почему третий путь самый надежный и скорый – через Нижний Вашаншар. Это если гномы разрешение на проход дадут. А могут и не дать. Так что выбирайте, господа хорошие, из трех незадач одну…

Выбрали, не столько осторожностью и здравым смыслом, сколько любопытством руководствуясь. Побывать в легендарной подземной стране – кто от такого приключения откажется? Уж если не пропустят – тогда придется искать другие пути, а удачу надо испытать. Завтра поутру – в Вашаншар!

В тот самый момент, когда было принято это историческое решение, в трактире объявился новый посетитель. Долговязая и мрачная фигура в черном плаще поверх черной же мантии возникла в дверном проеме, постояла с минуту, будто размышляя, стоит входить или нет, затем прошествовала через зал и заняла место в самом дальнем и темном углу. Но поскольку «зал» уж очень был невелик, оказался пришелец как раз по соседству с нашей компанией.

– Чего изволите, почтенный? – метнулся к нему хозяин, голос его звучал любезно, но во взгляде таилось неодобрение: мол, в наше неспокойное время добрые люди не прячут лица под черными капюшонами, хорошо еще, помимо этого мрачного типа, Девы Небесные послали ему и других постояльцев, милых и обходительных молодых людей, которые конечно же не дадут в обиду бедного старика! – Чего изволите? – повторил он, потому что первого вопроса странный гость вроде бы и не услышал.

– Подай вина, хлеба и укажи ближайший путь через горы! – был ответ.

Друзья как по команде насторожились, прекратили еду.

Хозяин принес требуемое и скупо, без лишних подробностей изложил все, о чем только что поведал их компании. В ответ – ни слова, ни звука, будто к стене обращался! Воспользовавшись тем, что незнакомец сидит к нему спиной, Йорген потыкал пальцем себе в грудь, жестом указывая трактирщику: «Сошлись на нас!» Ему захотелось во что бы то ни стало выяснить, что это за мрачный тип такой ищет дорогу к Тьме?

Старик намек понял, неодобрительно покачал головой, дескать, не надо бы вам, детки, с такой нечистью связываться, но просьбу исполнил.

– А не угодно ли вам, сударь, обратить внимание: во-он те господа за соседним столом, они тоже держат путь через горы. Возможно, вы захотели бы присоединиться к ним, в компании – оно надеж…

Дослушивать фразу черный человек не стал, рывком поднялся на ноги, навис над сидящими.

– Кто вы такие и что надобно вам по ту сторону гор?! Отвечайте! – потребовал он таким тоном, будто имел на это право.

– Встречный вопрос, – усмехнулся ланцтрегер фон Раух, – кто ты таков и что там позабыл? – Он был уверен, что ответа не получит, потому что сам на месте «собеседника» ни за что не стал бы отвечать, ограничился бы издевкой.

Но тот гордо вскинул голову, отчего капюшон свалился, открыв молодое, узкое, бледное и нервное лицо в обрамлении волос цвета воронова крыла, неприятное своей надменностью, хотя и не лишенное своеобразной привлекательности.

– Мое имя – Легивар Черный из Реонны! Я бакалавр магических наук, боевой маг третьей ступени, иду на восток, чтобы сразиться с великой Тьмой и победить ее!

Так напыщенно это прозвучало, что Йорген вновь не удержался от насмешки:

– Неужели?! Колдун, значит?

– Я – маг!!!

– Ну-ну, пусть маг… А по тебе и не скажешь…

– Что?! – От удивления реоннец снизошел до вопроса. Еще никто и никогда не говорил ему, будто он не похож на мага!

– По тебе не скажешь, что идешь сразиться с Тьмой, – пояснил Йорген. – Выглядишь так, будто, наоборот, приобщиться к ней собрался!

– На себя взгляни, сын тумана и тьмы! – сверкнул глазами маг. Он был уверен, что этой презрительной фразой сразит противника наповал. Но тот нисколько не смутился:

– Ты знаешь, смотрел, много раз уже! Тоже ничего хорошего, согласен. Но я, по крайней мере, черную хламиду не ношу, чтобы не тревожить народ сомнительным внешним видом… Не боишься однажды нарваться на осиновый кол? Это я тебе как специалист говорю: попадешься кому ночью под горячую руку – за шторба примут непременно…

Тут лицо молодого человека болезненно дрогнуло: какой шторб?! Он-то был уверен, что походит на романтического носферата!

– Йорген, прекрати. – «Старший» товарищ счел нужным вмешаться. – Невежливо сравнивать живых людей с мертвецами! Не обращайте на него внимания, почтенный! Это Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, он из северян и воспитан не лучшим образом. Позвольте представить даму, Гедвиг Нахтигаль, потомственная ведьма в одиннадцатом колене, а я – Кальпурций, сын государственного судии Тиилла, к вашим услугам. – Он вежливо поклонился, и Легивар Черный церемонно кивнул в ответ.

Он уже успел пожалеть, что начал разговор с незнакомцами в тоне «немного резковатом» – так он его для себя определил. Знал бы, что встретил господ столь важных, – повел бы себя иначе. Имея происхождение более чем скромное – из семейства небогатого торговца рыбой, маг Легивар был большим снобом, высшее общество любил и считал себя вполне его достойным. Но его ввели в заблуждение костюмы благородных кавалеров и юной дамы, представляющие собой странное сочетание отвратительных обносков и дорогого белья, кружевные воротники, выглядывавшие из-под рваных дерюг (на всякий случай друзья решили не привлекать к себе внимания богатой одеждой и вновь достали из мешков степную «маскировку»). Из-за этого он принял их за бродяг или даже воров, от которых они сами, видимо, и пострадали. Так или иначе, тон был взят, и менять его уже не годилось, тем паче что боевой маг – тоже фигура не из последних…

Это ему так казалось. А молодая ведьма Нахтигаль из Хайделя слушала его гордые речи и посмеивалась про себя, ей было хорошо известно, что «маг третьей ступени», каким бы боевым он ни был и какой бы важной персоной себя ни мнил, есть не что иное, как колдун-недоучка, лишь на мелкие пакости способный. Сама Гедвиг за годы учебы достигла шестой ступени – и то выдающимся мастером отнюдь не слыла. Даже Йорген, имей он хотя бы минимальную теоретическую подготовку и чуть больший интерес к делу, пожалуй, вытянул бы на четвертую благодаря хорошим врожденным задаткам. А третья ступень мастерства вкупе с ученой степенью бакалавра, приобретаемой самое меньшее за пять лет обучения, может свидетельствовать лишь об одном: природных задатков у данного субъекта имелся самый минимум, и не стоило ему заниматься колдовством, умнее было бы подыскать ремесло по способностям. Потому что колдун-теоретик – это, строго говоря, не колдун, а артефакт наподобие черной книги: все знает, но сделать сам, без стороннего вмешательства, ничего не может. И с какой такой стати Легивар из Реонны вообразил, будто он в состоянии победить в одиночку Тьму, – этого она взять в толк не могла…

– …но вы так и не открыли мне, зачем идете на восток! – напомнил Легивар.

Пока Гедвиг размышляла о своем, молодые люди продолжали разговор, и какую-то часть его она пропустила мимо ушей.

Кальпурций, чувствуя, что правда новому знакомому придется не по вкусу, собирался ответить обтекаемо. Но Йорген, как всегда, опередил и выдал в лоб:

– Да за тем же, что и ты. Тьму собираемся победить. Если хочешь, можешь составить компанию! – Внутренний голос подсказывал ему: этого Легивар Черный уж точно не захочет, так что предложение можно делать смело, принято оно не будет.

Он не ошибся в своих расчетах. По нервному лицу молодого человека вновь пробежала судорога, и в голосе зазвучал металл.

– Вы, господа, взялись не за свое дело! Сами боги назначили его мне, и я выполню их волю – или погибну. Я не могу препятствовать вам (хоть это понимает, порадовалась ведьма), но и присоединяться к вашей компании не стану. Я ухожу немедленно и полагаю, что у вас хватит чести не мешать мне и не пытаться опередить!

– О, уж об этом можешь не волноваться! – радостно заявил Йорген. – Опережать мы не станем, нам еще доужинать надо! Это был бы непростительный грех – пренебречь столь божественной капустой! – Вообще-то к кислой капусте ланцтрегер был равнодушен, но уж если зашел разговор о богах – почему бы не поддержать?

Бледные щеки молодого мага пошли красными пятнами, он удалился не прощаясь.

– Ах, Йорген, ну зачем ты с ним так? – укорила друга добросердечная Гедвиг. – Пропадет ведь на ночь глядя, дурачок…

– Почему пропадет? – удивился Кальпурций Тиилл. – Он боевой маг, какой-то даже ступени…

– Он глупый мальчишка, позер, хвастун – и только. Третья ступень – это не мастер и не подмастерье даже – ученик! Да наш Йорген легко третью получит!

– Нет, правда? – переспросил ланцтрегер счастливо, столь высокая оценка из уст образованной ведьмы ему почему-то очень польстила.

– Даже четвертую, если постараешься, – подтвердила девушка, но Йорген для себя решил, что стараться, пожалуй, не стоит. Превзошел самую малость эдельмаркского выскочку – и достаточно. Он ведь не метит в колдуны!

– Может, и вправду догнать его, остановить? – забеспокоился Кальпурций.

Девушка безнадежно махнула рукой.

– А дальше что? Свяжешь его? Запрешь до утра? Ну уж избавиться от веревок и замков у него подготовки, пожалуй, хватит! Или караулить станешь всю ночь?

Кальпурций вздохнул и настаивать не стал. Сторожить, не смыкая глаз, совершенно постороннего и весьма неприятного типа ему не хотелось. Он даже порадовался втайне, что ведьма решила его отговорить. Вроде бы не сам смалодушничал – дама сердца велела…

А Йоргена слова Гедвиг огорчили.

– Ну вот! Говоришь, у нас с ним одна ступень, а я, к примеру, ни от замка, ни от веревки посредством колдовства избавиться не смогу!

– Зато он не отобьется от неведомых чар, как сделал это ты. Что важнее – решай сам.

Решить Йорген не успел – отвлекся и забыл. Из кухни объявился хозяин с великолепным сырным пирогом. За счет заведения! Уж так был доволен старик, что постояльцам удалось быстренько, до темноты спровадить зловещего гостя, так доволен! Он прекрасно слышал весь их разговор, включая слова, сказанные уже после ухода мага. Он понял, что никакой опасности для окружающих тот якобы не представлял. Однако он был старым, повидавшим жизнь человеком, и опыт подсказывал ему то, чего молодежь знать не могла. Бывают на свете люди, от которых лучше держаться подальше, потому что они обладают странным свойством притягивать к себе всяческие неприятности и беды, даже не желая этого, не имея злых намерений и колдовских способностей. И «боевой маг» Легивар Черный был явно из их числа, это уж к гадалке не ходи!

…Наутро он провожал их в путь как дорогих гостей. Собрал узелок «на дорожку», снова за счет заведения, от денег отказался наотрез. И дал еще один совет, оказавшийся чрезвычайно полезным.

Три часа пешего пути по хорошей, накатанной дороге (коней пришлось сдать на попечение тому же хозяину, с такой крупной скотиной под землю не полезешь) – и вот он, вход в легендарное подгорное царство!

Огромные ворота, украшенные замысловатой вязью узоров, были встроены в гладко отшлифованную вертикальную поверхность скалы. Прямо над воротами в камне была искусно вырезана надпись «Нижний Вашаншар», и, как ни странно, именно она портила общее величественное впечатление, потому что рождала ассоциации с трактирной вывеской.

По причине опасных времен ворота стояли запертыми даже днем, но сбоку, на длинной цепи, висел красивый деревянный молот. Этим орудием полагалось в ворота стучать, тогда приходил страж, через специальное зарешеченное окошечко, оборудованное прямо в створке, изучал пришельцев, принимал решение, пускать или нет, и, соответственно, отпирал замок изнутри или, наоборот, не отпирал. Причем срок принятия этого решения был неограниченным – и час можно было прождать, и целый день, а то и два и в итоге все равно получить отказ.

Спасибо доброму хозяину – предупредил, научил, как поступить. В главные ворота, сказал он, лучше не соваться вовсе. А шагах в пятистах от них, если двигаться вдоль хребта к северу, найдется маленькая такая железная дверка, вот как раз в нее надо постучать кулаком или ногой – молотков там не предусмотрено. Тогда выйдет из горы неприятный заспанный тип, и будет от него нести перегаром, и будет он ворчать, что это не для живых путь, а вовсе для покойников. Но на слова его обращать внимания не надо, а надо вежливо стукнуть по темечку, чтобы на секунду умолк, и быстро-быстро объяснить, мол, от старого Клюстера пришли. Тогда за умеренную мзду он их в Вашаншар и пропустит.

И пропустил. А Легивар Черный так и остался ждать под главными воротами, видно, со вчерашнего вечера. Когда друзья проезжали мимо, боевой маг лежал на обочине и мирно спал, свернувшись калачиком под зловещим своим плащом. Они не стали его будить.

…Звали неприятного заспанного типа Мовус Оппершаффергренц, и был он по роду занятий могильщиком, а по призванию – контрабандистом. Такой уж порядок существовал в Вашаншаре, что покойников не земле предавали, а наоборот, наверх оттаскивали, через специально прорубленный коридор, потому что «негоже мертвым ходить путями живых». Чтобы читатель не заподозрил дурного, заметим для ясности: глагол «ходить» в данном случае употреблен в смысле исключительно переносном. От самого сотворения мира история не знала такого случая, чтобы гномий мертвец вдруг восстал. Человечьи – сплошь и рядом, с нифлунгами порой случается, и даже светлые альвы не застрахованы от превращения в носфератов. Но только не гномы! Не берет их Тьма. Померев, лежат себе смирно, и на поверхность их поднимают в специальной вагонетке, достаточно просторной для того, чтобы рядом с телом – чего месту пустовать? – поместилась пара ящиков неуказанного товара. Или три человека, если ход холостой, люди не слишком толстые и умеют как следует скрючиваться.

– Главное, второй кордон миновать, – поучал Мовус Оппершаффергренц. – Как второй кордон пройдем – можете быть спокойны, никто вас уже не спросит, кто такие, откуда взялись. Решат, раз стража пропустила, значит, твари вы благонадежные, тревожиться нечего… Так что услышите голоса – сидите и не высовывайтесь, а ежели кто чихнет – лично порешу клюкой по башке, так и знайте!

Разумеется, после такого замечания всем отчаянно захотелось чихать. А может, дело было не в словах, а в пропыленном пологе, натянутом поверх вагонетки.

Да, не из приятных вышла эта дорога! Темно, душно и тесно, пошевелиться невозможно – руки-ноги затекают, шею сводит. Скользя своим ходом под уклон, оглушительно грохочет и безбожно трясет железная повозка. Полупьяный гном откуда-то сверху орет песни столь фривольного содержания, что стыдно слушать в присутствии девушки. И так долго тянется все это безобразие, что поневоле клонит в сон…

Разбудил их истошный скрежет металла и резкий толчок – вагонетка стала. Второй кордон, поняли они, и затаились. Даже тогда не пискнула Гедвиг, когда чей-то локоть заехал ей точно под глаз, да так, что синяк обеспечен, придется сводить!

– Чего везешь, Оппершаффергренц? – послышался чужой, тоже не слишком трезвый голос.

– Чего-чего? Покойник домой запросился, вот везу!.. Да пропускай уже, не томи. Не слышал разве, старый обербергмастер из восьмой штольни помер, забрать велели. Сам обербергмастер! А ты время тянешь. Никакой в тебе почтительности нет, Пфефферпанцер, как тебя на службе держат?

– Ну ладно, ладно. Полог скинь и езжай себе…

У нарушителей границы упало сердце, но старый контрабандист свое дело знал. Заскрипел, как несмазанная телега:

– Видали, полог скинь! А натягивать потом ты станешь, со шнурками возиться? Или я к дому покойного с открытым верхом явлюсь?! Не знаешь ты приличий, Пфефферпанцер, разве можно к дому покойного с открытым верхом являться, да еще к самому обербергмастеру? Вот ежели ты так подло поступить хочешь, то и не помирай лучше потом! Помрешь – так я за тобой с открытым верхом приеду. А не дождусь – сменщику завещаю и клятву возьму: как помрет Пфефферпанцер, езжай к нему без полога, он при жизни приличий не знал, так неча ради него стараться, шнуровать. Хорони его как гулящую бабу, с открытым верхом – вот что я сменщику велю! Обидел ты меня недоверием своим, Пфефферпанцер, крепко обидел. А еще у дочки моей на свадьбе гулял, бесстыжие твои глаза!

– Да хватит уже брюзжать, выпивоха старый! – плюнул стражник. – Хорош болтать, проезжай! Покойный заждался, поди.

– Ну то-то же! – погрозил могильщик, и вагонетка с лязгом и скрежетом продолжила путь…

– Ау! Эй, вы там! Померли, что ль? Назад вас везти? Вылазь, приехали! – Оппершаффергренц забарабанил кулаком в железный бок повозки, и головы спавших чуть не раскололись от гула. Выскочили как ошпаренные. – Ну то-то же! А то разлеглись они, разнежились на чужом месте. Видел бы покойный господин обербергмастер, какая тут дрянь до него под пологом ехала, – укорил бы меня. Как бы через вас сниться теперь не стал. Накинули бы монетку али две за беспокойство!

Ну, пришлось накинуть. На том и расстались. Вагонетка укатилась вбок и вниз, а трое нарушителей остались предоставленными сами себе в месте чужом и незнакомом. Куда теперь идти?

Около часа, а может, и больше – время под землей течет непривычно, сколько его прошло, не разберешь – они блуждали бесконечными, плохо освещенными коридорами, без пользы, но с интересом. Оппершаффергренц сказал правду: редкие встречные не обращали на чужаков ни малейшего внимания, даже не оборачивались вслед. Они сновали деловито, с кайлами и молотками, счетами и гроссбухами, скрипели тачками гружеными и громыхали пустыми – работа кипела. Приходилось жаться к стене, чтобы не сшибли ненароком. И такой у всех был вид – важный, одухотворенно-сосредоточенный, – что и окликнуть, побеспокоить неловко. Трудились, будто священнодействовали.

Но не бродить же им по подземельям вечно! И Йорген решился: выбрал парня помоложе, с бородой только-только пробившейся, оттого смешной и клочковатой, спросил, как научил могильщик:

– Эй, почтенный, не подскажешь ли дорогу к Восточным воротам?

И куда что подевалось! В сторону полетело кайло, сосредоточенную мину как ветром сдуло, алчно сверкнули глаза.

– Сколько дадите, если провожу?!

Это был второй из целого ряда случаев, когда спутники могли убедиться: чужаку в Нижнем Вашаншаре доступно очень многое, если он не станет скупиться. Потому что местные жители очень, очень любят труд, но мзду – еще больше.

Глава 25,

в которой Семиаренс Элленгааль с радостью обнаруживает, что перестал быть пупом земли, Кальпурций Тиилл и Гедвиг Нахтигаль предаются печалям по поводу мироустройства, но навстречу им выходит некто в черном плаще

Однако оставим ненадолго нашу компанию в коридорах Вашаншара и вспомним о Семиаренсе Элленгаале, светлом альве с разбившейся галеры, посмотрим, как сложилась его судьба.

Кое-как он добрался до столицы. Ослабевшие за долгие месяцы неподвижности ноги очень скоро стали отказываться идти. Спасибо, безлюдно было на побережье, и он, не стыдясь позора, мог позволить себе время от времени ложиться наземь и ползти по песку, опираясь на сильные, привыкшие к тяжелому веслу руки. Ясно, что импровизированный костюм его, и без того, прямо скажем, неказистый, от подобного способа передвижения краше не стал. Никогда еще за всю историю королевства в ворота эренмаркской столицы не входил такой мокрый и грязный альв! Если бы не благородные черты лица и убедительный голос, его, пожалуй, и не пропустили бы, погнали прочь, как нищего бродягу.

Но в состоянии плачевном Семиаренс пробыл недолго. Миновав ворота, он сразу же направился на улицу Канальную. Там, в маленьком домике под черепичной крышей, на втором этаже, нависающем над первым, отведенным под книжную лавку, жил отступник по имени Элнорис. Для тех, кто не разбирается в обычаях светлых альвов, уточним: ничего негативного, оскорбительного в статусе «отступника» не было. Слово это обозначало лишь то, что светлый альв по каким-то своим причинам традиционному, лесному образу жизни предпочел проживание в городе, среди инородцев. Никто его за это не осуждал, наоборот, подобное сближение с людьми в последние годы очень приветствовалось, поскольку приносило немало пользы обеим сторонам. Так что у Семиаренса Элленгааля, казалось, не было никаких оснований вести себя надменно и властно по отношению к соплеменнику Элнорису, книготорговцу. Но именно так он себя и повел, и Элнорис не возражал – склонил голову в почтительном поклоне и на все требования отвечал покорно: «Я исполню не медля, тан». И уже три часа спустя в распоряжении недавнего каторжника была прекрасная шелковая одежда, доброе оружие, достойное королей, великолепная верховая лошадь под дорогим седлом и кошель, полный серебряных крон. А во взглядах, которые альв Элнорис бросал на свой дом, появилась затаенная печаль, потому что отныне он принадлежал ему не в полной мере – лавку со всем содержимым пришлось заложить у ростовщика. Впрочем, это были житейские мелочи по сравнению с той честью, что выпала на его долю! Несмотря на ощутимые убытки, Элнорис был горд и счастлив.

Семиаренс Элленгааль тоже почувствовал душевный подъем, когда дорогие шелка привычно коснулись тела, омытого южными благовониями, а та его часть, о которой в обществе не говорят, устроилась в удобном седле вместо жесткой деревянной скамьи. Он во весь дух гнал резвого и выносливого апприйского рысака по холмистым равнинам Эренмаркского королевства, и сердце замирало от восторга при виде знакомых пейзажей, казалось, так и поскакал бы впереди коня – скорее, скорее домой! Впрочем, какие там скачки – ходить надо учиться заново…

Ликующим весенним солнцем и кликами первых птичьих стай встретил его родной Нидерталь. Земля пробуждалась от зимнего сна, нежные подснежники расцветали на проталинках, звенела капель, бежали наперегонки ручьи, на вербах серебрились мохнатые шарики, и казалось, нет места в этом радостном мире и самой Тьме, и страшным ее обитателям…

Но нет. Тьма была, как были разрытые могилы на кладбищах и когтистые следы на северных, еще заснеженных склонах холмов, как были обглоданные человечьи останки вдоль дорог, вытаявшие из-под осевших сугробов, и мертвые, разоренные хутора – маленькие белые домишки под облетевшей красной черепицей, глядящие на весеннее кипение жизни черными провалами окон…

Ничто не изменилось за прошедшие годы. Беда не стала меньше, и Тьма не уйдет сама по себе, будет и дальше бесчинствовать, если не остановит ее один из тех, кто однажды сам открыл ей путь в этот мир…

Шестеро их было тогда, десять лет назад. Один остался в живых – Семиаренс Элленгааль. Надолго ли? Увенчается ли успехом его новый поход? Или падет он жертвой злого рока, что преследовал их с того страшного дня, когда, движимые волей своего народа, они шагнули под мрачные своды заповедной пещеры Хагашшая? Рока, что уже свел в могилу (именно в могилу, грязную яму в земле) пятерых, а самого Семиаренса отправил на каторгу? Если так, если умрет последний из них – конец. Мир никогда не станет прежним, он больше не будет принадлежать живым. Чужие мертвые из чужих миров поселятся в нем… Да, вот так и рождаются они, загробные миры. Это вам не человечья сказка про мрачный Хольгард и светлый Регендал, придуманная для назидания одним и утешения других. Это страшная правда бытия.

…Но пока он старался не думать о плохом, гнал прочь гнетущие мысли. Впереди ждала встреча с теми, кто уже считал его мертвым и потерял надежду, а встречи такие всегда бывают очень, очень радостными… Возможно, в последний раз в жизни ему предстояло испытать счастье, не хотелось ничем его омрачать.

Его встречали как героя. И как героев оплакивали пятерых. На них не было вины за случившееся в Хагашшайской пещере – они лишь исполнили волю непомерно возгордившегося народа, принесли себя в жертву фатуму…

Да, это было счастье – до боли, до слез. Это было возрождение надежды.

…Три дня гадали люди Нидерталя: отчего, пугая тварей ночных, вечернее небо над лесом рассыпается фонтанами волшебных огней, отчего музыка льется как встарь и лица соседей-альвов озаряют праздничные улыбки? Ответа не было, но каждый понимал: чем бы ни было вызвано это позабытое веселье – оно уж точно к добру!

Вслед за праздниками пришло время новых изысканий, приобщения к источникам тайных знаний, доступным лишь избранным из числа светлых альвов. И вот какая странность! Пять значимых линий фатума оказались прерваны – горько, но неизбежно, – однако на их месте неожиданно возникли две новые, вплелись в общий узор грядущего яркими строчками, а в конце свились меж собой, как две змеи, черная и серая, стремясь друг друга задавить. Теперь уже от исхода их битвы зависела участь этого мира, а собственная, жемчужно-белая линия Семиаренса, на которой прежде было завязано будущее… нет, не прервалась, но будто поблекла рядом с ними, ушла на задний план. Это было большое облегчение – будто огромная гранитная глыба свалилась с души. Нехорошо, неправильно переваливать свою ношу на другого, но Семиаренс Эменгааль, младший тан светлых альвов Нидерталя, вновь ощутил прилив счастья. Мир больше не сходился единственно на его судьбе, и за то, что с миром произойдет, отвечал не он один!

Теперь ему оставалось одно – выяснить, кому эти линии принадлежат, чтобы быть рядом в решающий момент…

Потом – новый поход, уже вдвоем. Через Гаар и Вальдбунд, вниз по Яграве до поворота, а дальше – на юг, на юг вдоль Сенесского хребта и на восток – под хребтом, через Нижний Вашаншар, в несчастные земли Со, объятые злом. Наперехват врагу, которого надо будет ради всех живых этого мира истребить. Потому что со смертью его отступит сама Тьма – так сказали карты фатума, а они не ошибаются никогда, лишь изредка преднамеренно лгут. И очень часто недоговаривают.

Трое шли в земли Со с запада – молодой человек, случайно коснувшийся запретного, нифлунг, уже стоящий одной ногой во Тьме, и потомственная ведьма, способная от природы на дела гораздо более темные, чем простое родовспоможение. И отдельно от них четвертый – честолюбивый и самонадеянный колдун, опасный не силой, но слабостью своей. Один из них, возможно сам не ведая о том, нес гибель собственному миру. Вот только кто из четверых?!

Государство Нижний Вашаншар было большим. В длину оно тянулось от северных лесов до южных морей и делилось на целых пять провинций. Зато в поперечнике его можно было пересечь за два дня пешком, если идти правильной дорогой. Но наши путники блуждали все четыре. Это проводник их, молодой Штуммельтанненштофф, мудро рассудил, что четыре дня его работы будут стоить вдвое дороже, чем два. Кроме того, в числе его обширной родни имелось несколько владельцев харчевен и гостиных камор, и было бы несправедливо привести постояльцев к одним, обойдя вниманием других. Определенно он не мог так поступить и повел своих нанимателей далеко не самым оптимальным маршрутом.

Если честно, он рассчитывал промотать их еще дольше, потому что на тридцать восьмой подгорной миле жил его любимый дядюшка Книттеркоффершванн, держал пивоварню и пиво в ней варил такое славное – досадно, если чужестранцы его не отведают. В общем, двигали Штуммельтанненштоффом побуждения самые благие.

Но уже на третий день Йорген понял, что гном их дурачит. Каким образом? Да просто прикинул в уме высоту гор, угол наклона склонов, рассчитал примерную ширину подножия, и вышло, что на обещанную неделю пути это расстояние никак не тянет, если только кругами не ходить. Припер проводника к стене – и семь дней волшебным образом превратились в четыре. Это тоже было многовато, но мелочность ланцтрегеру фон Рауху была чужда, торговаться дольше не хотелось, в подземелье было интересно, и он махнул рукой: ладно, четыре так четыре, на тот свет мы всегда успеем, отчего бы не погулять напоследок? Так он подумал про себя, но вслух говорить не стал, чтобы никого не огорчить, спутники и без того почему-то казались скучными…

…В отдаленной истории своей гномье царство знавало много лучшие времена – так считали хронографы и прочие сторонние наблюдатели из числа других народов. Никогда прежде государство Нижний Вашаншар не достигало расцвета, подобного нынешнему, – так считали сами его обитатели. И каждое из мнений имело свои основания.

Глазам восхищенных чужеземцев представали чудные картины подземной страны. Огромные гулкие чертоги, украшенные искусной резьбой от пола до самых сводов, очертания которых где-то в недосягаемой вышине скрадывает полумрак. Широкие – три кареты разъедутся свободно – галереи с полами, вымощенными полированной яшмой. Пещеры природного происхождения, предназначенные для принесения молитв подземным богам, – их естественная красота почти не тронута была кайлом или резцом, лишь проложены были тропы к алтарям, переброшены золотые мостки, и золотые же светильники вмурованы в камень стен…

Дух замирал при виде всего этого великолепия. Но стоило восхититься вслух – и рядом непременно находился желающий поведать, сколько народу полегло, когда «долбили забесплатно, за миску похлебки вот этот окаянный зал!», сколько семей умерло от голода, потому что кормильцев угнали на общественные работы, сколько утонуло при прорыве подземной реки, погибло под обвалом, отравилось подземным газом и так далее и тому подобное. «Потому что цари прежде не смотрели, где можно пройти, где нельзя. Пришел им в голову каприз тут галерею проложить, значит, проложена будет, а какой ценой – не их царское дело!»

Зато теперь, когда власть взял Торговый Союз, – какая благодать! Каждый сам себе хозяин, каждый трудится в поте лица на себя и семью свою, и вот результат. Государство процветает!

Ага! Видел Кальпурций, как оно процветает! Тянутся, расползаются во все стороны узкие и мрачные коридоры, чадят сальные блендочки, вода хлюпает под ногами, стекает с закопченных стен… Где красота, где величие? Что оставит наследникам своим это поколение гномов?

И где благородство духа? Где славное воинство Нижнего Вашаншара, непобедимый хирд, наводящий ужас на любого врага? Увы. Пылятся по дальним каморам старые помятые кирасы, хранящие следы множества ударов, подземная ржа разъедает сталь секир, и боевыми молотами колотят щебень в забоях. И детей тех, кто сражался когда-то под стенами Нефара с ордами степняков, кто вставал на пути обезумевших колдунов Фийры, не жалел крови своей в битве с Безлицыми – странными тварями, пришедшими ниоткуда и ушедшими в никуда, теперь только одно на уме: приход – расход – оборот, кондиции – запасы… О чем будут петь песни их собственные потомки?

И если, не допустите Девы Небесные, двинет через горы Тьма – разве этот Штуммельтанненшто… – тьфу, не выговоришь! – славный, в сущности, парень, хоть и пройдоха изрядный, будет готов сменить свое кайло на секиру? Это как посмотреть. Вот если прямо к ним в нору враг полезет – тогда, конечно, сменит, добро-то надо спасать, свое, поди, кровное! А если соседу помочь, тому же трактирщику Клюстеру, к примеру, с которым они, оказывается, «большие знакомцы, потому как дядька мой через него ячмень достает, только я вам ничего не говорил», – тогда еще подумать надо будет, а есть ли выгода, себе дороже не выйдет ли?

А хуже всего другое. Гномы что, бог с ними, с гномами, они по большому счету всегда особняком. Но разве в вольных человеческих городах не происходит нечто подобное? Гамр, Хайдель, Лугр, Фешта, Анессия – этот перечень можно продолжить и дальше, он ширится с каждым годом, набирают силы цехи и торговые товарищества… Почему, захватив Северные Пустоши, Тьма не прошла дальше на юг? Потому что на пути непробиваемой стеной стали Норвальд, Вальдбунд и Гаар – земли, где люди еще не забыли клятв верности, данных своим коронам. Они проливали кровь и голодали, спасая западные земли от Зла, а в это время Гамр взвинчивал цены на военную амуницию, а Фешта продавала втридорога зерно… Так что же будет дальше с этим миром?

Такие вот печальные мысли навеяла Кальпурцию Тииллу подземная прогулка.

Невесело было и Гедвиг Нахтигаль, но по иным, чисто личным причинам. Она вдруг задумалась: что именно заставило ее присоединиться к маленькой компании и, вопреки здравому смыслу, приверженцем которого она всегда себя считала и втайне тем гордилась, отправиться в самую пасть Тьмы? Благородные помыслы? Честолюбивые устремления, присущие всем ведьмам от природы? Да ничего подобного! Пришла пора признаться самой себе: влюбилась она, голову потеряла, как простая шестнадцатилетняя девчонка – в свои-то двадцать два! И не в том даже беда, что влюбилась, это со всяким может случиться. Понять бы в кого! Йорген и Кальпурций, они такие разные, но оба такие милые! Разбери, кто лучше!

Вот хотя бы вчера. Шли по дрянному грязному коридору, штреку, как это здесь называют. Узко, шагали гуськом: проводник впереди, парни за ним, и она в самом хвосте – поотстала, рассматривая красивый кристалл на сколе камня. На пути случился довольно невысокий порожек. Йорген, не заметив, проскочил, пошел дальше. А Кальпурций его укорил: «Что же ты, друг, хоть бы руку даме подал!» – сам подошел, протиснувшись, помог перешагнуть. Приятно? Конечно! Потому что – внимание. Это с одной стороны. А с другой… «Если бы я перед таким порожком подал руку девушке из нашего ландлага, – позже сказал Йорген тихо, думая, что она не слышит, – то получил бы, пожалуй, по шее! Со словами, что нечего ее за больную или немощную держать, думать о ней хуже, чем о себе». Справедливо? Безусловно! Потому что – уважение…

Книги рассказывают, там, за Сенесскими горами, в самых дальних южных краях есть земли, где мужчине дозволено иметь великое множество жен. И ничего, живут люди, и боги на них не гневаются, не выжигают небесным огнем… Так что за беда, если бы наоборот? Великое множество, может, и ни к чему, а два-три мужа отчего бы не иметь бедной женщине, чтобы не мучиться проблемой выбора? Но нет, не заведено…

До недавнего времени она старалась крепче полюбить Кальпурция, чтобы не думать о Йоргене, ведь у того невеста… Дернула же Тьма ночью, в трактире, навести чары на блюдце с водой, подглядеть, что творится в доме, где осталась его возлюбленная Илена. И что же? Обнаружилось, что дева в разлуке отнюдь не страдает, а напротив, очень весело проводит время в обществе приятного молодого человека по имени Мирций Луулл… Нет-нет, ничего дурного, безнравственного они себе не позволяли, но дело определенно шло к скорой свадьбе.

Сначала она огорчилась чуть не до слез: ну как же, такой удар для брошенного жениха, а того больше – для Кальпурция Тиилла, который уже привык считать Йоргена близким родственником. Потом поразмыслила и решила ничего им не говорить, пусть все идет, как шло, ведь неизвестно еще, суждено ли им когда-нибудь вернуться домой. Однако на Йоргена с той минуты стала смотреть другими глазами, перестал он быть чужим женихом. Вот ведь незадача какая – полюбить сразу двоих. На душе от этого неспокойно, настроение смутное… И почему так бестолково устроен мир, что каждой жене полагается всего один муж?

Подавленное настроение спутников не прошло мимо внимания Йоргена. Должно быть, это подземелье так на них влияет, сказал он себе. Ему были известны примеры, когда новобранцы его гарнизона впадали в глубокую тоску оттого лишь, что, занятые в ночных дежурствах, подолгу не видели солнца. Большинство из них по прошествии времени приспосабливалось, но бывали изредка случаи, заканчивающиеся отчислением или переводом в другие службы – чтобы руки на себя не наложили сдуру. Вот беда! Если Гедвиг и Кальпурций окажутся не в меру зависимы от солнечного света – что-то с ними будет во Тьме?

В общем, причина для тревоги нашлась у всех. И когда навстречу им из-за поворота выплыла долговязая фигура в черном плаще, они были даже рады – хоть какой-то повод отвлечься от печальных дум.

Вид у боевого мага Легивара был измученным и всклокоченным, но полным мрачной решимости следовать избранным путем до конца. Пересечь поперек владения Нижнего Вашаншара он рассчитывал в два дня – так ему обещали при входе. Но близился к концу четвертый, а подземельям не было видно конца. Мучительно хотелось есть, а главное – пить, такая гадкая была на вкус рудничная вода, что в рот не возьмешь. Хотелось выспаться как следует – от лежания на голых камнях болела спина. И ноги уже отказывались идти, стертые в кровь неудобными сапогами для верховой езды. Однако он упрямо шел вперед – по крайней мере ему так казалось.

На самом деле Легивар Черный пал жертвой собственной любви к законности и порядку. Когда стражники у ворот намекнули на мзду, получили гордый отказ. Молодой маг настаивал на официальном разрешении. Он не был скуп, и плату с него потребовали весьма умеренную, но превыше всего он ценил честность, и не в его принципах было действовать в обход установленных правил.

Официального разрешения пришлось дожидаться всю ночь. А пока спал, теша себя надеждой, что сквозь защитную завесу, наведенную таким выдающимся (хоть и неоцененным) чародеем, как он, никакая тварь проникнуть вроде бы не должна, – кто-то из смертных обчистил его поясной кошель, утащил дорожный мешок и на его же коне ускакал! Чтобы не бросать тень на подданных подземного государства, уточним сразу – обобрали спящего не гномы. Подобной низости они себе не позволили бы никогда, потому что вознаграждение за честный труд – это одно, и совсем другое – воровство. Множество самого разного неблагонадежного народа обреталось по склонам Сенесских гор, так что желающих разжиться за чужой счет и без гномов имелось предостаточно. Но молодому Легивару от этого не было легче – средств к существованию у него больше не осталось. Последние несколько монет, зашитых за подкладку плаща «на черный день», пришлось отдать за вход: вдвое больше затребованной «мзды» оказалась официальная плата.

В подземный путь он пустился на свой страх и риск – провожать его «забесплатно» местные жители не собирались. А если кто-то и подсказывал дорогу, не потребовав денег за услугу, то указанный коридор всякий раз выводил почему-то не к воротам, а к питейному заведению, трактиру либо торговой лавке.

Корыстолюбие гномов не следует недооценивать, равно как и преувеличивать. Все-таки гибель от голода заплутавшему путнику в Вашаншаре не грозила. Торговый Союз специально выделял трактирщикам по несколько серебряных монет в месяц на бесплатную похлебку для бедняков и нищих странников, потому как помощь нуждающимся – это дело богоугодное и окупаться должно сторицей. В первый же день получил свою миску и Черный Легивар, да только есть не смог: в лучшем случае на свиней было рассчитано варево, а уж никак не на благородных боевых магов. Правда, уже к исходу третьего дня он свое мнение переменил и от угощения уже не отказался бы, но, как на грех, трактиры перестали попадаться на пути – хоть плачь от голода и досады!

И все же не сломлен был его дух терзаниями телесными, поскольку встреча с соперниками радости не принесла.

– Вы?! – вскричал маг, отпрянув, будто от змеи.

– О! Какая встреча! – Мальчишка-полукровка просиял так, будто родича дорогого увидел, но в голосе его звучала откровенная издевка. – Ужели это сам грозный маг Легивар нам явился? Ах, какая честь!

– Йорген, прекрати! – вмешалась ведьма. – Разве ты не видишь, в каком он состоянии! Едва на ногах держится!

«Неужели это так заметно?» – отстраненно подумал маг и мешком осел в рудничную лужу.

Чтобы привести страдальца в порядок, потребовалось полфляжки воды и пара несложных целительных формул. Поначалу Гедвиг опасалась, что ее ведовство не подействует. Очень непросто воздействовать извне на того, кто сам обладает силой колдовства. С тем же Йоргеном, к примеру, сколько ей пришлось помучиться тогда, во фрисском плену! Казалось бы, толком не смыслит в тайных науках парень, так, нахватал с бору по сосенке, – но попробуй-ка зачаруй его! А тут – целый бакалавр! Но ничего, обошлось. Не озаботился как-то Черный Легивар оградить себя от чужих чар – оно и к лучшему, быстрее смог на ноги встать.

О злоключениях своих он им все-таки поведал, но очень неохотно, сквозь зубы. Больше всего хотелось Йоргену прямо по этим зубам ему и дать – научить вежливому обращению. Но бить человека хворого недостойно, и потом столь грубое действие наверняка свело бы на нет всю пользу от чистого добра, которое они, несомненно, совершили, оделив неудачника деньгами и заслуженной благодарности за то не получив. Боевой маг лишь уведомил снисходительно, что берет в долг и обязуется вернуть при первой же возможности, и куда-то убрел.

– Опять на неприятности нарвется, – посетовала ведьма Гедвиг, бросив грустный взгляд туда, где скрылась за поворотом унылая черная фигура. – Шел бы уж лучше с нами!

Вот уж этого ланцтрегеру хотелось меньше всего, но он промолчал, чтобы не выглядеть жестокосердным, а через некоторое время не без злорадства заметил, что бакалавр следует за ними тайно, разуверившись, видимо, в собственной удаче. Крадется, будто заправский лазутчик, подсматривает из-за угла, прижимаясь спиной к стене, – так забавно! Наверное, кажется себе ловким и хитрым, думает, его никто не видит! Напугать, что ли? Подпустить поближе, а потом выскочить навстречу перед самым носом и сказать «у-у!»? Нет, пожалуй, не стоит – нервный, как бы опять не свалился. С одной стороны, не жалко, пусть падает. Но тогда друг Кальпурций вновь примется толковать о том, как подобает себя вести людям благородного происхождения, как не подобает, и будет прав. И Гедвиг Нахтигаль станет глядеть с укоризной, слишком уж добросердечна она для ведьмы, не надо ее лишний раз расстраивать…

Глава 26,

в которой Легивар Черный сидит на дереве, Гедвиг Нахтигаль разочаровывается в рыцарстве, Кальпурций обижается на сочинителей книг и еще много чего происходит

Какую ж видит он картину?

Кругом пустыня, дичь и голь…

А. С. Пушкин

– Пришли! – объявил проводник торжественно и с такой гордостью указал дланью на выход, будто сам лично прорубил его в скале. – Вот они – Восточные врата! – Потом помолчал немного, чтобы не нарушать торжественности момента прозой жизни, помолчал и напомнил: – Рассчитаться бы надо!

С ним рассчитались, и «от щедрот» накинули, и едва не распрощались совсем, но тут выяснилось, что там, за воротами, уже догорает закат, а тут, за углом, есть очередное замечательное заведеньице с комнатами для ночлега, так отчего бы благородным господам не воспользоваться… Короче, еще один родственник молодого Штуммельтанненштоффа, не то кум, не то сват (он уж и сам запутался), получил свою долю прибыли.

Проводник не обманул, заведение и впрямь оказалось не в пример многим. Оно было выстроено (или уместнее сказать «выдолблено»?) с большим размахом в те счастливые времена, когда торговля между Западом и Востоком процветала и подходы к Вратам были оживленнейшим местом в государстве. Рассчитанная на богатых иноземных торговцев обстановка потрясала воображение своими излишествами даже теперь, когда печать запустения лежала здесь на всем. Пылились бархатные балдахины и портьеры тяжелого хумурского шелка, из-за вечной подземной сырости подгнивала дубовая обшивка стен, от толстых восточных ковров попахивало грибами, на мраморных крышках столов проступали бурые пятна, и резную мебель точил жучок. Даже серебро и бронза утратили свой блеск, прочернели и прозеленели соответственно.

Но не надо думать, будто заведение пришло в полный упадок и пребывало на грани разорения. Ни один гном подобного в жизни бы не допустил, разве что безумие им овладело бы или полный паралич разбил. Пустовали лишь самые богатые и, соответственно, дорогие каморы, всего числом семь. Остальные десять использовались вовсю. Кое-какая торговлишка сохранилась, хоть и не имела прежнего размаха, но клиентуру обеспечивала – не шибко прибыльную, зато постоянную. Опять же про героев забывать не надо – тех, что желали сразиться с Тьмой. Правда, каждый из них останавливался «У Восточных врат» только по одному разу, на пути туда, зато много их было – по десять – пятнадцать человек в урожайный месяц, и шли круглый год, не разбирая, зима, лето ли на дворе. А главное, в отличие от торговцев, в ценах герои не разбирались совершенно, сколько ни назначь – уплатят не торгуясь. И то сказать, зачем деньги копить, если на верную погибель идешь? Так что драл почтенный Ваффельматтенциффер с героических своих постояльцев три шкуры, и никакая совесть его не мучила: все равно пропадут денежки во Тьме, так лучше уж пусть ему достанутся. Кроме того, приносила ему верный доход кухня: обслуживала три ближних забоя – мальчишка таскал котлы с горячей похлебкой; привратники столовались по договору с военной управой, ну и проезжие тоже, и соседи забегали на кружку пивка. Плюс собственных коров держал – паслись наверху, благо до ворот рукой подать. Плюс… Хотя нет, об этом во всеуслышание, пожалуй, объявлять не стоит, потому что гномы очень ценят мораль, и если вдруг допускают ее попрание, вывесив над дверью одной из камор красного цвета фонарик, то исключительно ради удобства господ-иноземцев.

В общем, несмотря на трудные времена, заведение кума Ваффельматтенциффера процветало, в чем трое наших путников и получили возможность убедиться. Сраженный наповал их титулами, хозяин счел нужным отпереть лучшую из своих камор – был случай, в ней сам фрисский король Эдмунд Седьмой гостевал!

Ему, королю, было, конечно, хорошо. Единственное ложе, широченное, пышное, как облако, стояло посреди зала – иначе не скажешь – на гнутых золоченых (если не золотых!) ножках, внушая уважение своим величавым видом. Других спальных мест в помещении предусмотрено не было, очевидно, прислуге полагалось проводить ночь на полу, охраняя монарший покой.

Итак, одна комната, одна кровать, одна незамужняя дама и два кавалера – как им разместиться? Прежде такой вопрос никому из троих даже в голову не приходил. Слишком много времени провели вместе, не то что на одном ложе – под одним плащом ночевали, друг к другу прижавшись, чтобы не замерзнуть в холодной степи, и мысли дурной ни у кого не возникало. А тут вдруг приличия вспомнили и засмущались – окружающая роскошь, что ли, повлияла?

Собственно, Гедвиг как раз не смущалась нисколько. В ее тщательно скрываемом влюбленном состоянии такая ночевка была лишь в радость, тем более что вели себя оба кавалера образцово, ничего лишнего себе не позволяли, ни словом, ни жестом, ни полунамеком. Ей нравилось смотреть на них спящих – такие оба хорошенькие… И вдруг спохватились ни с того ни с сего: ах, дама у них, видите ли, в неловком положении, вот какая беда!

– Давайте еще одну комнату снимем! – быстренько нашел выход Йорген. – Плевать, что дорого, может, скоро вообще… – Та же грустная мысль, что и почтенному Ваффельматтенцифферу, пришла ему в голову, поэтому договаривать он не стал.

– И кто в нее перейдет? – осведомился Кальпурций подозрительно.

– Я и перейду! – великодушно объявил ланцтрегер, но тут же залился краской, почувствовав себя едва ли не сводником. – Или нет, пусть лучше Гедвиг перейдет, а мы с тобой тут… вдвоем… – Эх, Тьма побери, тоже как-то неловко получалось! – …Наверное, придется сразу три снимать?

– Не придется! – тоном суровым и непреклонным объявила ведьма. – Я одна в чужой пещере ночевать боюсь! – (Сущее вранье.) – И никаких ковриков! – оборвала она Йоргена, не дав ему толком рта раскрыть. – Завтра во Тьму идти, не хватало простудиться на холодном полу. Ляжем поперек, я посередине, вы по краям, как всегда. В одеяльца завернемся и будем спать. И наплевать, что какой-то гном о нас подумает, главное – быть чистыми душой. – Это было сказано специально для Кальпурция, силонийцы любят мыслить нравственными категориями, сразу тают, умиляются и спорить перестают.

В общем, разместились кое-как, переночевали. О том, где и как коротал время их тайный спутник-бакалавр, наша история умалчивает, одно ясно, что не на царском ложе, да, пожалуй, и не на ложе вообще.

…Заспанный привратник нехотя выбрался из ниши в стене, заменяющей традиционную сторожевую будку, и поплелся исполнять службу. Кальпурций, успевший прочно усвоить за четыре дня, что в Нижнем Вашаншаре приходится оплачивать буквально каждый чих, полез было в кошель за медью, но оказалось, что за выход из своих владений гномы денег не берут. С душераздирающим скрипом разомкнулись тяжелые кованые створы ворот, нешироко, ровно настолько, чтобы в щель смог протиснуться один человек.

– Вы уверены, что вам туда надо? – мрачно осведомился гном. – Подумали бы, пока не поздно… Молодые, вам бы жить да жить…

«Девы Небесные, зачем я ввязалась в это безумное предприятие?! Неужели любовь стоит таких жертв?!» – с отчаянием спросила себя ведьма Гедвиг Нахтигаль, поддавшись минутной слабости. Но посмотрела на спутников своих, побледневших, из последних сил скрывающих волнение, а то и страх, и поняла – стоит. И что бы ни ждало их впереди, отступать уже нельзя, потому что потом никогда в жизни себе этого не простишь и никого другого не полюбишь. Пустая получится жизнь…

– Поздно, – ответил Йорген обреченно и первым шагнул через высокий порог.

Привратник посмотрел им вслед тем особенным взглядом, каким обычно провожают покойников, громко шмыгнул носом, вроде бы даже слезу смахнул кончиком седой бороды и скрылся внутри. Снова трагически взвизгнули ворота. Отрезая путь к отступлению, злобно лязгнул засов.

Вот и все. Жизнь осталась позади. Впереди – только Тьма.

А прямо перед носом – дерево, раскидистое, но совершенно голое и сухое, даже без коры. Под деревом – жирная гифта, свежий яд капает с кончика языка. На дереве же, на одной из тонких верхних ветвей, будто черная курица на насесте, сидит, поджав ноги, боевой маг Легивар Черный, злобно шипит: «Пшла прочь! Пшла!» – и мечет вниз огненные шары. Один за другим, один за другим, да только все мимо! И, судя по тому, сколько маленьких черных пятен выжжено в траве вокруг дерева, длится их противостояние уже не один час.

Если бы Йорген, главный его недоброжелатель, поднял бакалавра на смех, Гедвиг не стала бы его осуждать. Зрелище было таким, что она сама не удержалась от улыбки, и даже Кальпурций Тиилл, несмотря на свое силонийское благородство, прыснул не стесняясь. Но именно ланцтрегер остался совершенно серьезен. Слишком хорошо помнил он собственную ночевку в навозной яме, чтобы смеяться над чужой бедой. Просто подошел, ловко снес голову изготовившейся к броску твари и кивнул Легивару:

– Все, можно слезать!

Но тот не слез, лишь пробормотал неразборчиво о бесцеремонных личностях, имеющих дурную привычку вмешиваться не в свои дела и воровать чужие победы.

– Ну извини, – развел руками Йорген, посчитав упрек справедливым. – Это я на нервной почве, больше подобного не допущу, клянусь!

Гедвиг с удивлением поняла, что сказано это было без всякой иронии.

– Нет, каков нахал! – присвистнул Кальпурций, не заботясь о том, достаточно ли далеко они отошли от дерева, слышит их маг или не слышит. – Его спасли от голодной смерти в ветвях, и он еще недоволен! Победу у него украли, видите ли!

Ланцтрегер фон Раух покачал головой:

– Нет, он прав отчасти. Многие воины сочли бы мое поведение оскорбительным. Не простые, конечно, а те, что состоят в рыцарском ордене. У них там свои строгие правила, кодекс чести. Может, и среди боевых магов принято нечто подобное, мы же не знаем. Так что впредь лучше не вмешиваться, пусть разбирается сам…

– Глупость какая! – возмутилась Гедвиг. – А если его будут пожирать заживо, мы тоже не станем вмешиваться?

– Не станем, до тех пор пока он сам не попросит о помощи. А он, скорее всего, просить не станет, предпочтет погибнуть на поле боя, чтобы снискать посмертную славу. У рыцарей именно так заведено.

Гедвиг взяла ланцтрегера за руку, заставляя остановиться. Развернула его к себе лицом, заглянула в глаза. Потребовала торжественно и сурово:

– Йорген, милый, признайся честно, ты, лично ты, в рыцарском ордене состоишь?

– А что?! – удивился тот.

– Неважно, просто ответь.

– Нет, я не состою, потому что это очень хлопотное дело. Ну там турниры, балы, церемонии всякие. И без того ко двору то и дело призывают, а уж как станешь посвященным рыцарем – вообще не отвертишься… И потом, мне кажется, рыцарство в наш век уже устарело морально, это пережиток эпохи короля Густава, на которую пришелся его расцвет. Анахронизм. Теперь и вооружение другое, и стратегия боя, и принцип формирования армии… – Все это, слово в слово, он уже не раз и не два высказывал Дитмару, потому и теперь говорил как по писаному. – …Но учти, это мое личное мнение! А мой отец, к примеру, и мой старший брат Дитмар, и младший Фруте, и еще четыре кузена – все они состоят в ордене Пятой Девы, и…

Ведьма слушала вполуха. Не интересовали ее ни многочисленные родичи Йоргена, ни принципы формирования армии. А заботило только одно.

– Скажи… Нет, оба скажите. Вы можете пообещать мне одну вещь?!

– Для тебя – все что угодно! – вскричал Кальпурций пылко.

– Какую? – осторожно осведомился Йорген.

– Клянитесь! Что, если мы сумеем вернуться на родину живыми, вы никогда, слышите, НИКОГДА не согласитесь на посвящение в рыцари!

Кальпурций Тиилл откликнулся моментально:

– Клянусь! У нас в Силонии рыцарство вообще не распространено!

– А я не клянусь, – проворчал ланцтрегер мрачно. – Это не от меня зависит. Если мы вернемся живыми, да еще паче чаяния с победой, то молодой король Видар меня неминуемо посвятит, он уже сколько раз порывался!

– Тогда обещай хотя бы, что будешь соблюдать их кодекс чести не слишком рьяно. Без фанатизма.

– А! Ты о том, чтобы я не искал посмертной славы чересчур усердно?! – Он сообразил наконец, к чему был весь разговор. – Клянусь, клянусь, клянусь!

Это прозвучало очень искренне, но мимо внимания Кальпурция не прошла одна маленькая деталь. Подкреплять свою клятву принятым у гвардейцев жестом – поднятая вверх раскрытая ладонь – ланцтрегер почему-то не стал.

– Интересно, когда же наконец начнется Тьма? – спросил Кальпурций, подбрасывая ветки в костерок.

Пять часов резвого ходу отделяло их от восточного подножия Сенесс, когда Йорген объявил, что устал как собака и пора бы уже устроить небольшой привал.

– Да вроде бы рановато еще, всего ничего прошли, – возразила ведьма, но прозвучало это не слишком убедительно, спина заболела от непривычно долгой ходьбы.

Ланцтрегер напустил на себя обиженный вид:

– Я уже все ноги стер! И есть хочу! И шея… – Тут он умолк, мысленно обозвав себя дурнем.

Дернула же Тьма брякнуть про шею, не озаботившись сочинить заранее, какая именно неприятность с ней приключилась. Потому что на самом деле не успел он ни устать, ни проголодаться и все части его тела пребывали в полном порядке. Просто так уж подобралась их компания, что роль самого нежного и капризного ланцтрегеру пришлось взять на себя.

Гедвиг постоянно стремилась доказать и себе самой, и спутникам, что не хуже других переносит тяготы пути и ни для кого не является обузой. Кальпурций боялся выказать слабость в присутствии дамы сердца. Кого они, собственно, могли обмануть своей напускной бравадой? Разве что друг друга! Но только не ланцтрегера фон Рауха. Уж он-то прекрасно знал, как выглядят люди, из последних сил превозмогающие усталость, но при этом пытающиеся скрыть свое состояние. И чем подобные усилия обычно заканчиваются, тоже знал. И что ему оставалось? Смотреть, как эти двое загонят себя до смерти? Или поставить друзей в неловкое положение советом прекратить валять дурака и заниматься самоистязаниями? Ни того, ни другого Йорген не хотел. Вот и приходилось ему измышлять несуществующие страдания. Получалось, увы, не всегда правдоподобно и продуманно. Вот как в этот раз с шеей. При чем тут вообще шея? Пришло же в голову…

К счастью, Гедвиг в детали вдаваться не стала, сбросила со спины мешок и с наслаждением плюхнулась рядом. Ее примеру последовал Кальпурций, тоже порядком утомленный. Но долго залеживаться ему не пришлось – надо было заниматься костром. Больше-то некому: Йорген устал, Гедвиг – дама… «Ну и пусть! – мстительно думал Йорген, лежа на травке и наблюдая, как друг Тиилл подволакивает ноги, собирая хворост. – Так ему и надо, впредь будет умнее! Не о себе, так о любимой своей подумал бы! А я не стану выходить из образа: у меня ноги и шея!»

…Наконец все было устроено: разожжен костерок, разварен кусок солонины – специально для голодающих, и, блаженно растянувшись на жесткой степной траве подле мирно спящей ведьмы, подбросив ветку в огонь, Кальпурций осведомился небрежно: когда же наконец начнется Тьма?

Таким неожиданным был вопрос, что Йорген уронил остаток лепешки в огонь, поперхнулся куском солонины, долго кашлял, потом спросил сердито:

– А вокруг, по-твоему, что?!

Кальпурций огляделся.

На самом деле вокруг было не очень хорошо. Во-первых, слишком тепло для мая, давно пришлось расстаться с куртками и идти в одних нижних рубашках – неприлично, конечно, но что поделаешь, не пропадать же от жары. Во-вторых, странно выглядело небо – совершенно ясное, но лишенное радостной весенней голубизны – будто выцветшее, перепачканное странными серыми разводами, не похожими ни на тучи, ни на облака. Грязное какое-то небо. И на нем тусклым красным пятном висит полуденное солнце – аж жуть берет! В-третьих, тишина глухая, мертвая. Птицы не поют, цикады не стрекочут, не слышно шелеста трав. И ветер – вот уж без чего прежде ни дня не обходилось в степи! – не свистит привычно в ушах, умные мысли не выдувает, но они сами заводиться не хотят, ерунда какая-то лезет в голову, воспоминания смутные и неприятные. А в неподвижном, горячем воздухе висит седая, отливающая рыжим хмарь – не туман, не пыль, на дым похоже вроде бы, но не пахнет. Из-за этого очертания предметов вдали кажутся размытыми, искореженными и странными: холмы, будто бы парящие над землей, кусты, похожие на чудовищ… И на всем вокруг – на камнях, на тусклой больной траве и редких уродливых деревах – лежит слой тонкого-тонкого белого… пепла, что ли? Или какой-то другой, колдовской субстанции, специально рассыпанной для того, чтобы украсть у вещей их природный цвет, сделать блеклыми и ненастоящими?.. Так вот она какая – Тьма! Тишина, запустение, тоска…

– А я думал, должно быть темно, как ночью… – пробормотал Кальпурций жалобно. Ему и впрямь вдруг захотелось, чтобы стало темно – не видеть окружающего безобразия, слишком тягостным было это зрелище. – Я ведь читал в книгах: «Небо в тех краях затянуто черной пеленой туч, и дня больше нет, только сумрак и ночь сменяют друг друга. Солнце годами не показывается на небосводе…» и всякое такое! А оно вон, висит, солнце ваше! Любуйтесь!

– Почему это оно «наше»? – удивился Йорген, в силу «туманной» природы своей не питавший особой любви даже к нормальному, не изуродованному Тьмой солнцу.

– Да я не вас имел в виду, а сочинителей, что писали те книги, – отмахнулся Кальпурций, ему было не до выяснения отношений. Тьма оказалась совсем не той, что он представлял, и это пугало еще больше, требовалось время, чтобы осознать и свыкнуться с ее новым образом. – Выходит, они все врали?!

Сам не зная почему, Йорген взялся защищать неизвестных ему сочинителей:

– Мне думается, они так поступали непреднамеренно. Их самих могли ввести в заблуждение. Когда рассказ слишком долго передается из уст в уста, он обязательно претерпевает искажения…

– Просто не надо писать о том, чего не видел сам, собственными глазами! – отрезал Кальпурций, он чувствовал себя обманутым и не был склонен к снисходительности. – Когда готовишься увидеть одно, а сталкиваешься с чем-то совершенно иным, это по меньшей мере выводит из душевного равновесия, ты не находишь? Если бы заранее точно знать, как здесь на самом деле… Или вообще ничего не знать… А то… – Он уже не столько с другом, сколько сам с собой разговаривал.

Йорген тоже задумался о своем.

– Неужели я тебе не рассказывал?.. – что-то припоминая, пробормотал он.

Кальпурций, прервав внутренний монолог, воззрился непонимающе, настороженно:

– А что ты должен был мне рассказать?!

– Ну… какая на самом деле Тьма. Мне казалось, мы об этом говорили как-то…

– Йорген, друг мой, – голос силонийца звучал вкрадчиво и осторожно, так обычно разговаривают с душевнобольными, – а откуда тебе было известно, какая на самом деле Тьма?!!

– Да я ее сколько раз видел собственными глаза… ну или не глазами, но видел… Чего ты на меня так смотришь, будто я сейчас шторбом обернусь?! В детстве видел – издали, в небе. А потом твоя же книга меня шарахнула и все показала как есть. И когда кто-то зачаровать пытался – тоже… Не пойму, как же случилось, что у нас об этом разговор не зашел?!

– Все потому, что ты, Йорген фон Раух, личность скрытная и опасная! – обиженно заявил Кальпурций. На самом деле он так не считал, просто настроение было дурным.

– Я?! – искренне удивился ланцтрегер, в какой-то мере даже польщенный такой характеристикой.

– Ты!

– Ох! Вы чего кричите?! – Это проснулась Гедвиг. – Что-то случилось? Твари?!

– Тварей нет, есть скрытная и опасная личность. Спи спокойно, не тревожься, – ответил Кальпурций.

Но ведьма уже выспалась и готова была продолжить путь. Она так никогда и не узнала, о какой личности шла речь…

Как хорошо, что Йорген настоял на отдыхе! Иначе неизвестно, чем кончился бы тот бой.

Твари напали из-за холма, мелкие, злые и незнакомые. Они походили на людей, но только отчасти. Имели те же части тела и лица, но совершенно другие пропорции. Росту в них было элля три-четыре, не больше – взрослому человеку по грудь. На кургузых тельцах со вздутыми белыми животами сидели непомерно большие головы, нечесаные и грязные. Широченные безгубые пасти были усажены частоколом остреньких треугольных зубок, во взглядах выпученных водянистых глаз сквозила бессмысленная, тупая ярость. Носы были выворочены ноздрями наружу, как свиные пятаки. Вместо полноценных ушей имелись отверстия в черепе, обрамленные отвратительной кожистой складкой. Ходили твари на двух ногах, коротких и кривых. Руки свисали чуть не до колен, кисти их заканчивались очень тонкими и длинными пальцами с прямыми желтыми когтями – как наконечники копий. Были среди тварей самцы, были самки – кто есть кто, сомнений не возникало ввиду полного отсутствия одежд. От тех и других остро смердело нечистотами и гнилой плотью.

Но при всем своем безобразии и бесстыдстве они не были животными. Тьма наделила их каким-то разумом, научила действовать сообща. Они даже переговаривались между собой на языке, чем-то похожем на степной, но отличающемся обилием неприятных гортанных звуков, имеющих очень мало общего с членораздельной речью. Так мог бы говорить человек, которому положили в рот раскаленный камень: «Гы-ы а-а-аг гы-ыу!» Однако они друг друга понимали.

Убивать их оказалось легко – боялись простой стали и бойцами были плохими. Слабосильные, довольно неуклюжие, бестолковые, пожалуй, даже трусоватые, они брали одним – числом своим. Сорок тварей на троих – это серьезно!

Они голодной собачьей стаей вились вокруг, подвывали от ярости, рвали когтями воздух. С визгом отступали под ударами трех мечей, но наседали снова, не замечая кровавых ран. Даже обезглавленные, подыхали не сразу – тела долго скребли когтями пыль, головы вращали глазами и скалились. А живые постепенно утрачивали человекоподобие: становились на четвереньки, скалили пасти, пытались кусаться. С их толстых розовых языков падали хлопья зловонной пенистой слюны – такая гадость!

Для Гедвиг это был первый настоящий бой с порождениями Тьмы, раньше как-то не случалось. Но страха она не испытывала. Омерзение и усталость – других чувств не оставалось. Разве что примешивалось брезгливое опасение, как бы не цапнули зубом, не занесли трупный яд.

Сражение вышло долгим. Выносливостью твари тоже не отличались, уставали быстрее людей. Но упорство их не знало границ, едва могли шевелиться, а все-таки лезли вперед, одержимые ненавистью, – ползком, на животах, задыхаясь и истекая кровью, они до последнего жаждали убивать. Пока не были убиты сами, все до единого.

– Фу-у! – весело сказал Йорген, первым опуская меч. Это спутники его, возбужденные сражением, не успели понять, что все кончено, озирались бешено – искали взглядом, кого бы еще зарубить. А для него дело было привычным, рядовым, он уже успокоился. – Какой только дряни не водится на свете!

– Во Тьме! – поправил его Кальпурций. Пошатываясь, убрел подальше от свалки кровавых тел, в изнеможении рухнул на колени и повторил: – Во Тьме!

А дальше встал закономерный вопрос: что делать с телами? Исчезать сами, по примеру целого ряда других порождений Тьмы, они, к сожалению, не собирались, значит, могли со временем встать. На этот случай имелся универсальный рецепт – огонь. Но стоит ли возиться – собирать хворост для погребального костра, хватать руками всякую гадость, с места на место перетаскивать? Чем тратить время и силы, не умнее ли просто уйти подальше, оставив все как есть? Если живых людей в этих краях нет, одни только твари, так не все ли равно, десятком больше, десятком меньше их бегает по степи?

Спор затеяли Йорген с Кальпурцием, первый ленился и философствовал, второй настаивал на костре. Пока они этим занимались, ведьмой овладел профессиональный интерес, захотелось выяснить, что это были за существа, какой породы. Встала, пошла изучать…

Ох, лучше бы она этого не делала!

Опасения оказались напрасны – твари были мертвы окончательно и бесповоротно. Встать они не могли, как не встанет без специального колдовского воздействия обыкновенный умерший человек. Хотя почему «как»? Именно людьми по природе своей были эти безобразные внешне, но напрочь лишенные собственных тайных сил создания. Простые человеческие уродцы, десятилетние мальчики и девочки.

Такими рождались дети во Тьме.

Вот это было страшно по-настоящему!

Глава 27,

в которой сначала случается НЕВОЗМОЖНОЕ, потом Йорген впервые в жизни сочувствует темной твари и под конец Легивар Черный удивляет всех

Мы засели в наши норы

И гостей незваных ждем…

А. С. Пушкин

Отвратительное солнце уже успело совершить положенный ему путь и начинало уползать за далекие горы, когда нашим странникам встретилось первое поселение. Вид его обнадеживал: высоченный забор из плотно пригнанных друг к другу заостренных бревен, заполненный навозной жижей кольцевой ров, подъемный мост на цепях. Наружные стены исчерчены сплошь всеми ведомыми и неведомыми охранными символами, над частоколом возвышаются длинные жерди, увенчанные рогатыми черепами и увитые паклей, чуть дальше видны косо торчащие ложки трех тяжелых катапульт. Настоящая маленькая крепость!

Вряд ли местным шторбам, вервольфам и прочим чудовищам пришло бы в голову возводить подобные защитные укрепления. Значит, тот, кто обитает внутри, Тьме не принадлежит, решил Кальпурций и предложил попроситься на ночлег. Йоргену идея не понравилась.

– Мы будем там как в ловушке, – предупредил он. – Войдешь – назад не выберешься!

– Я готов рискнуть! – прокричал Кальпурций в ответ уже на бегу.

Что-то огромное и страшное, на длинных тонких ногах, вылезло прямо из-под земли, даже не потревожив ее твердь, и угрожающе двинулось в их сторону…

На ночлег их пустили добрые люди. Но уже после того, как чудовище было убито и утоплено в навозной жиже. А до того – ни в какую не хотели опускать мост.

Это была самая настоящая темная тварь, она одна оказалась куда опаснее сорока уродцев, так легко перебитых днем. Потом они узнали ее название – наввра. Пожалуй, самое жуткое из чудовищ земли Со. Там, где объявлялась она, очень скоро не оставалось ничего живого и даже ничего мертвого. Наввра ела все, что движется, не пренебрегала и сородичами своими. И никакие заборы либо ямы спасти от нее не могли, потому как выходила она из земли и в землю уходила. Обитателям селения просто повезло, что в тот вечерний час неподалеку оказались трое чужеземцев. Иначе выползла бы тварь не в открытой степи, привлеченная звуком их шагов, а прямо посередь села, на запах живой плоти. И еще повезло, что не простые были чужеземцы, а колдуны, способные метать из пальцев струи огня, двигаться быстрее молнии и прочие чудеса творить. Иначе прикончила бы их наввра ударом длинной тонкой ноги, узким рылом своим высосала и выпила бы глаза и души выела начисто, а потом и до честных людей добралась, потому как не может она тремя душами насытиться, ей сразу сотню подавай.

…На самом деле быстрее молнии ни Кальпурций, ни Йорген двигаться, к сожалению, не умели. И огонь Гедвиг метала не из пальцев, а выхватила, по наитию, колдовской жезл, собственность Эренмаркской короны (Йорген попросил подержать, чтобы не мешался в бою). У нее не было уверенности в том, кого именно он угробит, темную тварь или ее, ведьму Нахтигаль. Но в тот момент это было непринципиально – чудовище уже заносило над ее головой заднюю конечность, оканчивающуюся одним искривленным когтем.

Все это случилось очень быстро. Парни атаковали тварь спереди, кололи мечами в длинную морду, рубили по передним ногам, при этом Йорген – вот что значит врожденные способности! – еще успевал бить огненными шарами ей по глазам. Разил точно в цель – куда до него было боевому магу Легивару! Но усилия его пользы приносили немного: чудовище слепло на несколько минут, а потом вместо выжженных вырастали новые глаза, ничуть не хуже прежних. Впрочем, оно и без глаз умело обходиться неплохо, следуя на звук. Поэтому колдовские свои упражнения ланцтрегер скоро оставил и сосредоточился на действиях чисто механических: резал, рубил, колол… Тоже без особого успеха, зато привычно и меньше устаешь, сосредоточившись на чем-то одном.

Тварь была стремительна и неутомима. Прыжки ее напоминали движения устремившегося к добыче паука, имей она восемь ног вместо четырех – сходство было бы полным. Там, где ступала она, земля оказывалась взрыхленной, будто по ней мотыгой прошлись. Там, куда летели брызги густой бурой крови, оставались выжженные пятна на траве. От ран чудовище не слабело, только становилось злее. И еще оно пело. Вытягивало в трубочку и без того узкое рыло и издавало звук достаточно мелодичный и в то же время непередаваемо мерзкий, обволакивающий запредельным ужасом. «Поющая смерть» – так переводилось слово «наввра» с наречия восточных степей.

…Должно быть, их спасло то, что они не представляли, с кем именно имеют дело, не знали, что все их усилия напрасны и поражение неизбежно. Потом нашлись добрые люди, растолковали: до них еще никто и никогда не убивал наввру, это считалось невозможным в принципе. Но они этого, к счастью, не подозревали даже, поэтому действовали привычно, не впадая в отчаяние. Ну тварь, ну большая и страшная – сколько их встречал Йорген на своем коротком веку? Сотни? Тысячи? Обходилось же как-то? И на этот раз обойдется, боги дадут…

Не слишком взволнована была и Гедвиг. Ей досталась, так сказать, филейная часть чудовища, она считала свое положение выгодным и безопасным. И просчиталась. Казалось, внимание гадины полностью поглощено атакой с фронта, и глаз у нее на хвосте точно не было. Как ухитрилась она прицелиться ногой точно в голову Гедвиг – загадка! В самый последний миг девушка успела сдернуть тряпку с наконечника жезла и, не зная, что надо делать дальше, просто очень захотела жить… И сработало! Мощная огненная струя ударила в охвостье твари. Гадина взлетела в воздух, будто подброшенная огромной невидимой рукой, перевернулась дважды, с размаху ударилась оземь, распласталась в траве…

– Держи! – взвизгнула Гедвиг и кинула жезл ланцтрегеру, сообразив, что в его опытных руках оружие принесет больше пользы. – Хоти, чтобы стрелял!!!

Ах, как Йорген этого хотел!!! Ах, как корчилось чудовище в струях белого пламени, как жутко визжало – с ума можно было сойти от этого немыслимого, полного боли и ярости звука… Там, за частоколом бревен, лопались стекла в окнах домов, сыпалась штукатурка с наружных стен, падали в обморок женщины и куры…

Тишина настала внезапно. Кальпурций решил, что оглох, и долго стоял, ошеломленный этаким несчастьем, пока к нему не подошел Йорген и не попросил тихо, жалобно, но вполне разборчиво:

– Отцепи от меня как-нибудь ЭТО, пожалуйста!

Силониец взглянул – и ахнул! Древко жезла буквально прикипело к обугленной коже на прозрачных ладонях Йоргена, он даже пальцы не мог разомкнуть. Только смотрел удивленно, боли, похоже, еще не чувствовал.

Зато когда отдирали – ох почувствовал! Ох самому злому врагу не пожелаешь! Даже жалко стало испепеленную тварь, вошел, так сказать, в ее положение! Право, не зря она орала, ожог – это ужасно! Йорген орать не хотел, стеснялся, поэтому терпел, сколько мог, а потом все вокруг расплылось, разъехалось и потемнело… Ненадолго, к сожалению. Очнулся, когда правая рука была уже свободна, а левая – еще нет.

– Знаете что, давайте так до утра оставим. По свету отклеим, куда спешить? – взмолился Йорген, но Гедвиг его слушать не стала, и пытка продолжалась еще какое-то время, достаточное, чтобы спятить от боли.

Зато потом позади лязгнули цепи моста, и тот же хриплый голос, что перед самой битвой отказывал им в пристанище, прокричал на языке Со:

– Эй, эй, господа хорошие! Заходите нито! Гостями будете!

Зашли кое-как, пошатываясь, поддерживая друг друга. Слишком уж громко и страшно орала гибнущая тварь, такой удар по барабанным перепонкам не прошел даром ни для кого. На улицах до сих пор валялись бесчувственные женские тела, их разбирали мужья и отцы, растаскивали по домам. Не выдержали чудовищного звука и несколько юношей, теперь их тоже приводили в чувство родные, тормошили и хлопали по щекам.

– Нежности какие! Тот, кто десять лет прожил во Тьме, не должен быть излишне впечатлительным! – нашел повод для осуждения Йорген.

Тогда он еще не знал, что четверть часа назад все эти люди были убеждены в неизбежности собственной гибели, неудивительно, что у них сдавали нервы.

Все, что происходило дальше, ланцтрегер как-то плохо запомнил. Очень почтительные люди с размытыми, нечеткими лицами проводили их в приземистый саманный дом, там их кормили чем-то, расспрашивали о чем-то – он в детали не вникал, предоставив вести переговоры Кальпурцию. Потому что Гедвиг никак не желала оставить в покое его ладони, видно, так проявлялась ее ведьминская сущность. Мучила, мучила какими-то наспех составленными мазями и притираниями, потом замотала чистыми тряпицами и обещала, что к утру пройдет.

И надо же – не обманула! За ночь ожоги затянулись свежей, поросячьего цвета кожицей, и повязку ему позволили снять. Это пришлось весьма кстати, ведь с завязанными руками очень сложно выполнять даже самые простые, обыденные действия (причем чем проще они и обыденнее, тем сложнее их выполнять!).

…Три Холма – так называлось это село, и название было неслучайным. Предание гласит, что в стародавние времена проходило через эти места маленькое, но злое войско, шло оно с запада, воевать восточные земли, и все, что ни встречало живого на пути, предавало мечу и огню. А возглавляли его три брата. Происходили они из знатного и богатого рода, были славными воинами, но людьми жестокими и беспощадными даже к близким своим.

И случилось так, что у Иссякшего ручья, чье черное каменное русло и по сей день петляет меж трав, заметили они черноволосую деву, красивую, но бледную лицом и печальную, как туманное утро. Дикими зверьми накинулись на несчастную братья и овладели ею, все трое подряд. Но пока вершили они недостойное свое дело, жертва их даром времени не теряла – плела сеть страшного проклятия, потому что не простой была девушкой, а самой настоящей ведьмой-стригой и от роду имела триста лет и три года. Всей своей тайной мощью пало проклятие на головы нечестивцев, и полюбили они ведьму слепо и страстно, каждый захотел владеть ей безраздельно, и ни один не желал другому уступить. Три дня и три ночи сражались меж собой братья, дотоле столь преданные и верные друг другу. И все трое полегли в том бою – каждый от братской руки. Вскоре нашли подданные их истерзанные тела и увидели, что не красная кровь бежит из их жил, а черная, как деготь, и трава вокруг становится мертвой. Даже ручей, в который попала эта порченая кровь, в три дня пересох. Закопали люди тела братьев-убийц в три глубокие могилы, одна от другой поодаль, и над каждой, по обычаю предков, насыпали огромный холм.

Оставшись без предводителей своих, воины не пошли дальше на восток, решив, что не будет им удачи в том походе. Так и осели вокруг погребальных холмов, выстроили ладное жилье, семьи завели, скотину опять же… Жили год за годом, век за веком и горя не знали. Предание о трех проклятых братьях не забывали, передавали от деда к внуку, но долгие столетия спустя в него уже не верил никто… Пока не затянула небо седая хмарь, и не вылезли трое братьев из своих забытых могил, не пошли гулять по округе, лить кровь, как встарь. Тогда поверили, конечно.

…Это случилось в первые дни Тьмы. Тогда еще были знающие люди, помогли извести кровавых мертвецов. Но вскорости заместо них такое полезло – ой-ой, добрые господа! В страшном сне не привидится! Повымерла округа, а может, и вся степь повымерла, кто его знает. Только и уцелело одно их село, потому как горы рядом – торговля есть. А то лучше сказать – обмен, кому в наше время деньги нужны, чего они стоят? Товар надежнее. Нижний Вашаншар берет курятиной, свежим яйцом, сеном, коноплей и навозом, платит серебром, железом, огненным порошком и колдовским зельем на подземной воде…

– Эх! – в манере друга Йоргена удивился Кальпурций Тиилл. – Выгодная торговля – серебром за навоз!

Сам Йорген удивляться не стал, он хорошо помнил те времена, когда кошеля золотых крон не хватало, чтобы купить десяток тех же яиц, а о том, чтобы честным путем раздобыть курицу, не приходилось и мечтать. Помнил, как на третий год Тьмы жители Эрцхольма заплатили своему ланцтрегеру годовой оброк большой головкой козьего сыра и как он радовался тогда, потому что накануне четыре дня не ел. Он вгрызался в эту головку с наслаждением, даже стонал от удовольствия, а кнехты, суровые мужики-рудокопы, смотрели на него и почему-то смахивали слезы. Тогда он вообразил – сыра им жалко…

– Я вам, господа хорошие, к чему то говорю? – продолжал начатую мысль солтес Волзех, главный человек в Трех Холмах, это в его доме трое пришлых колдунов провели минувшую ночь. – Я к тому речь веду, торговля есть – стало быть, жить можно покуда. С голодухи не пухнем, хвала богам, ежели их самих Тьма не побрала… О чем бишь я? А! Кормимся неплохо, поди-ка, лучше, чем в тех местах, откудова вы пожаловали! Вон как тощи! Кожа да кости, не в обиду будь сказано! У нас хоть отъелись бы…

– Да вроде бы не голодали пока… – удивился Йорген, не догадываясь, к чему клонит хозяин. А тот его словам даже обрадовался:

– Вот-вот! Это ты верно сказал, господин хороший, – пока! А как дальше оно обернется? То-то! Я вам так скажу. Оставались бы вы у нас навовсе, добрые господа! Вы колдуны знатные, лучших, верно, и в свете нет – саму наввру завалили, своими глазами не увидел, так не поверил бы! Охраняли бы вы наше село от тварей, а мы бы вас за то и кормили, и поили, и дом поставили, и баб… гм… – Он глянул на Гедвиг и осекся, но тут же нашел выход из неловкого положения: – Баб приставили бы за хозяйством следить, чтобы госпоже ведьме самой не утруждаться! Оставайтеся, а? – Он просительно заглянул им в глаза. – Мы бы при вас горя не знали!

«Господа хорошие» переглянулись. Обижать радушного хозяина отказом не хотелось, и потом, прогуливаясь по селу (может быть, и сытому, но безобразно бедному внешне), Йорген заметил, что ворота стоят накрепко запертыми и охрана на них не дремлет. Оно и понятно: Тьма царит кругом, и тварям ее безразлично, ночь или день на дворе – нападают, когда захотят. Но только ли в тварях дело? Охрана-то изнутри приставлена! Не пришлось бы с боем на выход прорываться…

– Почтенный солтес, – заговорил Кальпурций, стараясь придать голосу как можно больше убедительности, – мы благодарим жителей Трех Холмов за гостеприимство и предложение, высказанное тобой, почитаем за большую честь. Мы с радостью приняли бы его, и нам тяжело отвечать отказом. Но увы – мы вынуждены так поступить. Мы от рождения не принадлежим себе, и ведет нас по жизни одна-единственная великая цель. И не в том состоит она, чтобы сражаться с порождениями Тьмы, а в том, чтобы изничтожить саму Тьму! Вот почему мы должны покинуть ваше благословенное селение и сегодня же продолжить путь.

По лицу солтеса пробежала тень.

– Изничтожить Тьму… – медленно выговорил он. – Изничтожить Тьму. Да, это воистину великая цель… Я не смею удерживать вас дольше, добрые господа… – Полуграмотная и косноязычная речь поселянина вдруг сделалась благородно-правильной, будто память предков-воинов ожила в его дремучей душе. – …И да хранят вас боги на трудном пути. Мои внуки будут гордиться, что дед их был знаком с Победителями Тьмы!

Кальпурций Тиилл вздрогнул. Человек говорил так, будто ни на миг не сомневался, что это деяние им по силам, будто победа над Тьмой стала лишь делом времени… Страшно! Страшно обмануть чьи-то надежды на жизнь.

…А он и в самом деле не сомневался. Сколько героев прошло мимо их села за десять темных лет? Теперь уж и не вспомнить, не счесть. Сотни, сотни… Ни один не вернулся назад, все сгинули без вести и славы, в чужих краях. Тьма продолжала править миром, а герои все шли и шли, их никто уже не принимал всерьез, и ворота им не открывали: объедят только впустую, денег заплатят – кому их деньги нужны? Но на этот раз все было иначе. Любому в землях Со было ведомо пророчество ведьмы-стриги, что имела от роду тысячу лет и еще триста три года и жила в землянке у высохшего черного ручья.

Первым предвестником скорого конца темных времен станет гибель чудовища наввры от руки смертного, гласило оно.

– Выбрались, хвала Девам Небесным! – радовался Йорген, безжалостно топча пониклый, не распушившийся еще ковыль. – Какое ужасное место! Грязища, вонища, полы земляные, стены сложены из го… из гадости всякой, куриный помет повсюду… Даже не знаю, не подцепили ли мы насекомых?

При этих его словах Гедвиг вдруг с ужасом почувствовала, что у нее чешется голова, только что пребывавшая в полном порядке.

– …«Навовсе» у них останься – придет же в голову! Представить страшно! Вообще не понимаю, чего ради они живут, зачем нужна такая жизнь? Сидят в навозе по уши и рады – торговля у них есть! И ждут каждую минуту, сегодня их сожрут, или, может быть, до завтра повезет дожить? Что за удовольствие? Главное, горы рядом, ушли бы через Вашаншар в Гарт. Тут степь, там степь – какая разница, где селиться? Зато без тварей под боком!

– Есть такое высокое понятие – Родина, – возразил ему Кальпурций Тиилл.

– Эх! Скажешь тоже! Думаешь, этот народец руководствуется высокими понятиями? Боятся, что за горами куры их станут хуже нестися или навоз дешевше цениться. Вдруг там за него серебра не дадут? Придумали тоже – охраняй их паршивое село от тварей! Просто чудо, что ты их уговорил, друг мой! Я уж думал, не обойдется без боя. Хотел жезл доставать… – С этими словами он в самом деле вытащил жезл из заплечного мешка, развернул рогожку. С какой целью – сам не знал, нечаянно вышло.

– Убери! – испугался Кальпурций. – Зачем достал? Мало вчера обжегся?

– Дай мне, – попросила Гедвиг. – Надо потренироваться, а то мало ли… Не бойтесь, я его тряпкой оберну.

Обернула. Направила навершие в сторону, захотела, чтобы вылетел огонь… И ничего. Тусклым и холодным остался колдовской шар. Быть может, дело в тряпке? Не желает таинственный артефакт работать, если не причиняет своему обладателю боль? Возможно. Используются в колдовской практике подобные устройства…

Но жезл оказался не из их числа. Ведьма отбросила рогожку, взялась за древко голыми руками – и снова ничего. «Может, испортился, иссяк?» – с тайной надеждой подумал Кальпурций, очень уж не нравилась ему эта опасная вещь.

– Все потому, что нет подходящей жертвы. Не хочет действовать впустую, – предположил Йорген, увлеченный экспериментами девушки. – Надо подождать, когда твари объявятся.

Твари объявились быстро, как по заказу. Семеро низкорослых уродцев вылезли из овражка на запах добычи.

– Бей! – обрадовался ланцтрегер. – Спали их, гадов! – От вчерашних сочувственных настроений он избавился, едва перестали болеть собственные ожоги.

Гедвиг навела жезл на врага – впустую. Огня не было. Пришлось пускать в ход мечи. Снова летели головы, корчились в конвульсиях тела… И в тот миг, когда полилась первая кровь, белый, блеклый колдовской шарик стал на глазах наливаться багрянцем, становясь похожим на красное солнце, порченное Тьмой.

– Ну давай теперь, – предложил Йорген хрипло. Он уже чувствовал, каким будет результат.

Струя огня ударила в склон холма, выжгла безобразную дыру. Тогда, вспомнив что-то, Йорген забрал жезл из ведьминых рук… Да, так уже было однажды: волна тепла, короткая красная вспышка, жемчужный, с переливами свет… Он взглянул на свои ладони. Минуту назад ярко-розовые, блестящие и нежные, они посветлели, огрубели, даже желтоватые бляшки мозолей вернулись на свои привычные места, будто и не были вчера выжжены дотла!

Вот так! Нет, не испортился артефакт, работал. Жизни человечьи питали его. Хочешь чуда – сначала убей. Вырежи село – захватишь город, город уничтожишь – хватит сил на страну. А там и до целого мира доберешься, главное, побольше крови лить. Таков принцип действия в общих чертах.

– Ох, не думаю, чтобы эта вещь была создана для добрых дел, – с отвращением молвил силониец.

А в это время, удачно скрывшись в овражке (благо было таковых в округе великое множество, и местным уродцам, и пришлым колдунам – всем место хватало), за их колдовскими экспериментами с интересом наблюдал чудом переживший последнюю ночь Черный Легивар.

Друзья наши, признаться, как-то позабыли о его существовании, он же следовал за ними неотступно и видел все: истребление чудовищ мелких, сражение с чудовищем большим. И то, какое именно оружие было пущено в ход его соперниками, мимо внимания боевого мага пройти не могло.

Вот он и призадумался, ночью, сжавшись в комочек на краю зловонного рва, очертившись охранным кругом и вздрагивая от каждого шороха… О чем? Да о жизни своей, не рановато ли ему, такому молодому и красивому, с ней расставаться понапрасну?

Нет, Черного Легивара никто не счел бы трусом, и к самопожертвованию он был готов. Потому что считал себя избранным. Волшебная книга, найденная случайно в самом дальнем и запыленном углу Академической библиотеки (точнее, свалившаяся ему на голову из упомянутого угла), указала ему жизненный путь. Он один, один во всем свете способен одолеть Тьму – в этом молодой маг не сомневался.

И вдруг оказалось – нет, не один! Нашлись персоны еще более избранные! Они не только знали дорогу к логову Тьмы и очень уверенно двигались по ней, но вдобавок обладали оружием совершенно уникальным и тайным. Жезл Вашшаравы был в их руках! Один из трех существующих на свете. Вернее, существовавших. Первый был уничтожен рыцарем Кранахорном в Далекую эпоху Всеобщей войны, сброшен в жерло огнедышащей горы, с целью эту самую войну прекратить. Второй, тысячелетие спустя, попал в руки безумного колдуна Аммогара, и тот едва не выжег всю землю небесным огнем. Помешали коллеги по черному цеху: Аммогара, к тому моменту достигшего могущества, сравнимого с божественным, ухитрились прикончить сообща. Жезл, по слухам, низвергли во мрачный Хольгард вместе с хозяином. Правда это или нет, судить трудно, во всяком случае, ни о том, ни о другом с тех пор известий не было. Равно как и о третьем жезле. Его тоже считали безвозвратно утраченным, уже и искать перестали лет двести как, а он вдруг взял и явил себя миру в разгар Тьмы! Разве это могло быть случайностью?

Вот и получалось, что не такой уж Легивар и избранный, как ему казалось вначале, есть персоны и поважнее его.

Но вот какая странность! Если бы он пришел к такому выводу раньше, по ту сторону гор – был бы просто в ярости, разве что руки на себя не наложил бы от обиды и разочарования. Но здесь, на гибельных равнинах Со, эта мысль ему, уже испытавшему одиночество и страх, вроде бы даже некоторое удовлетворение принесла. Он же не виноват, что боги либо другие неведомые силы, управляющие этим миром, предпочли ему других. Так разумно ли идти против их воли, стараясь опередить и превзойти тех, кто ими избран? Нет, не разумно, скорее, самоубийственно. Надо уступить.

Но и назад, в привычную жизнь, Легивар Черный вернуться не мог. Вот если бы прежде хватило ему ума не оповещать всех подряд о своей великой миссии – с легкой душой двинулся бы в обратный путь. Теперь же отступать было нельзя. Не победить Тьму, так хотя бы приобщиться к победе над ней – единственное, что ему оставалось. И он принял решение. Видят боги – оно нелегко ему далось!

Он вылез из овражка в тот момент, когда Йорген с Кальпурцием затеяли новый спор. Силониец настаивал: колдовской жезл нужно немедленно выбросить вон, чтобы не осквернять душу черным колдовством. Менее принципиальный, зато более практичный Йорген утверждал, что поступать так ни в коем случае нельзя: неизвестно, в какие руки или лапы может попасть артефакт и каких бед натворить, «а нам еще пригодится». Ведьма Гедвиг Нахтигаль заняла нейтральную, хотя и несвойственную ей позицию. «Пусть о делах думают мужчины, а мое дело – варить обед и исцелять хвори», – сказала она себе, потому что в самом деле не знала, как лучше поступить. С одной стороны, чем чище и непорочнее душа того, кто выходит на борьбу со Злом, тем больше у него надежды на победу. С другой, не окажись при них жезла вчера – на борьбу со Злом сегодня некому было бы выходить… Право, как же сложно и неоднозначно устроен этот мир!

Когда черная фигура неожиданно возникла прямо перед их носом, все трое, не сговариваясь, выхватили мечи. Они уже успели прочно усвоить: ничего хорошего в здешних местах из овражков не вылезает. И этот случай, по твердому убеждению Йоргена фон Рауха, исключения не составлял. И даже не в том дело, что Черный Легивар ему решительно не нравился как личность. Целую ночь маг провел один, неизвестно где и как – мало ли, кто мог его за это время покусать? «Вдруг он уже давным-давно шторб или кто похуже?» – так подумалось Йоргену не без затаенной надежды.

Но маг заговорил – и стало ясно, что никто его не кусал… Или все-таки укусили? Слишком уж не походил он сегодняшний на себя вчерашнего, гордо и одиноко восседающего на древе!

– Господа, – сказал он, – я принял решение, и видят боги, как нелегко оно мне далось! Признаю, я был неправ, отказываясь от вашей помощи. Нас объединяет великая цель, и, действуя сообща, мы скорее достигнем успеха. Так вот, я решил – дальше мы последуем вместе. До конца!

Вот это да! Вот чего не ждали, того не ждали! Гедвиг и Кальпурций переглянулись, совершенно ошеломленные, а Йорген чуть не взвизгнул от восторга, услышав этакую новость. Ах, какие бескрайние горизонты, какие неисчерпаемые возможности для упражнений в остроумии открылись ему. Сколько колкостей, гадостей и издевок он мог бы сочинить. С какой отборнейшей грязью мог смешать струсившего (а он струсил, струсил, иначе откуда вдруг подобная покладистость?!) мага. Ах, как было бы весело! Было бы…

Ничего подобного говорить и делать ланцтрегер фон Раух, начальник гарнизона Ночной стражи, не стал. Только кивнул учтиво, взглянул магу прямо в глаза и сказал очень ровно, без тени иронии:

– Вы приняли весьма мудрое и взвешенное решение, господин Легивар. Мы будем рады вашему обществу.

Просто ему не хотелось брать на душу грех.

Глава 28,

в которой от меча погибает прожорливый кур, ланцтрегер фон Раух уподобляется сиротке Эвелине и в результате ему приходится расстаться с беспечной юностью…

И ветхие кости ослицы встают,

И телом оделись, и рев издают…

А. С. Пушкин

На пятые сутки Тьмы степь стала сменяться редколесьем и степные твари лесными соответственно.

Первых наши друзья успели перевидать немало.

Были среди них и хорошо знакомые, те же вездесущие гифты к примеру. Были и похожие на знакомых. С виду вроде бы вампир, но не носферат, не шторб – другой породы. Отрубишь ему голову – лезет из раны во все стороны шустрая мелкая дрянь, смахивающая на облезлых крыс, и лови ее, чтобы не разбежалась! Встречались и вовсе неведомые чудища, сделанные по большей части на основе домашней скотины. Бараны с хищными клыками и умом извращенным, но не уступающим человеческому. Призрачные скелеты лошадей – эти водились только в темноте. Огромные – в два человеческих роста – петухи, голые, с синюшной пупырчатой кожей, омерзительные до невозможности!

Называлось сие нелепое создание – кур. Еще сам солтес Трех Холмов, провожая в путь, предупреждал: «Особливо берегитесь кура». Да, этого надо было беречься! Таким уж создала его Тьма, что сытости он не знал, стремился сожрать все подряд, невзирая на форму, размер и уровень боевой подготовки. Ел до тех пор, пока не заканчивалась еда или пока не лопалось брюхо. Тогда кур издыхал, но до этого доходило редко – не так уж много добычи водилось в искалеченной Тьмой степи. К тому же ее еще догнать нужно было. Другие темные твари вовсе не стремились послужить пропитанием для своего ненасытного собрата. Но не всем везло. Когда кур налетел, выпятив объемистое пузо, нелепо раскорячив культи крыльев, клокоча длинным тонким горлом, жадно раззявив клюв, вращая бессмысленными круглыми глазами, и Йорген одним красивым взмахом меча распорол его утробу – оттуда чего только не повывалилось. В куче полупереваренных остатков удалось различить головы и конечности по крайней мере пяти крупных, в рост человека, тварей. Это не считая разной мелочи и предметов вовсе несъедобных, вроде хорошего чугунного котелка, маленькой деревянной скамеечки и отреза плотной ткани с рисунком «огурец».

– Вот это прорва! – с восхищением присвистнул Йорген, вороша мечом смрадную кучу. – И как в него столько поместилось!

– Йорген, друг мой! – простонал Кальпурций, с трудом сдерживая рвотные позывы. – Ну что за необходимость копаться в этой мерзости? Неужели тебе самому не противно?

– Противно! – охотно согласился Йорген, чтобы не выглядеть слишком уж толстокожим, на самом деле ему было все равно. – Но меня Гедвиг просила подсчитать. У нее профессиональный интерес, а сама она не может.

– Правда?! – вскричал силониец, мгновенно позабыв собственные горести. – Давай я тебе помогу! Смотри: голова! Ты ее посчитал, не забыл?..

«Вот она – любовь!» – усмехнулся про себя ланцтрегер.

…Кроме нелепого кура, они изничтожили еще множество всяких тварей. Но только тех, кто сам на них нападал. Сытых не трогали – пусть живут пока, зачем на рожон лезть? «Мы должны бороться не с последствиями, а с причиной Зла», – важно изрек по этому поводу маг Легивар и был немного удивлен, что спорить с ним никто не стал.

Как ни странно, но то, что в землях Тьмы чудовища не боялись солнца и охотиться могли круглые сутки, имело свою положительную сторону. Ночь была опасна, но не страшнее дня и вроде бы даже мирной казалась, особенно в сравнении со страшными атаками тварей на спящие города Запада.

– А говорили: «Тьма! Тьма!» – удивлялся вслух Кальпурций. – Ничего особенного! Здесь даже спокойнее, чем у нас… в смысле у вас! – Родную Силонию он в виду не имел. – По крайней мере по ночам спать можно!

– Это называется «глубокие тылы противника», – пояснил ланцтрегер фон Раух. – Вспомни наш разговор об утках. И потом, может быть, здесь и спокойно, но жизни-то нет! Истреблена под корень!

Да, жизни не было. Были мертвые селения, укрепленные не хуже Трех Холмов, но выеденные изнутри до последнего жителя, и села, вымершие от чумы, – ветер до сих пор развевал обрывки черных полотнищ на стенах. Встретился один полузаброшенный город, населенный голодными безумцами, настолько утратившими человеческий облик, что по сравнению с ними даже шторб показался бы импозантным красавцем. Они держались небольшими стаями и пытались нападать, хотя от истощения едва стояли на ногах – настоящие ходячие скелеты. Сколько-то их пришлось убить вынужденно. Магический жезл получил новую порцию загубленных жизней, вновь напитался кровью. Потом долго не хотелось разговаривать, было стыдно и тошно. С тех пор в города и поселки больше не лезли, обходили далеко стороной.

Возле брода через широкую реку со странной маслянисто-черной водой встретился зойг, очень заморенный и вялый – видно, нынешних обитателей степи его слезы и мольбы не умиляли. Не попалась в ловушку и Гедвиг Нахтигаль. Хоть и принадлежала она, по определению гамрского привратника, к «бабьему населению», но зло почуяла сразу, на то и была ведьмой. Не почуял опасности боевой маг Легивар, кинулся спасать дитятко. Йорген фон Раух потом долго мстительно хихикал, наблюдая эффектный фонарь под глазом друга Тиилла.

За что и воздали ему Девы Небесные по заслугам – не потешайся над чужой бедой! На переправе высунулась из черной воды костлявая рука, ухватила за ногу и потащила вглубь. Ногу спасти удалось. Сапог – нет, канул в пучине. Думаете, смешно? А попробуйте сами отыскать замену посреди мертвой, не первый год как обезлюдевшей степи!

– Не представляю, как теперь быть! Просто не представляю! – сокрушался разутый на одну ногу ланцтрегер, шевеля мокрыми пальцами. – Придется ходить по миру голым и босым. Как сиротка Эвелина!

Существовал в западном фольклоре такой известный персонаж: девушка редкой красоты, но бедная настолько, что «ходила в мешковине, по снегу босиком». Впрочем, дальнейшая судьба сиротки сложилась совсем неплохо: проезжий король опознал в ней родную дочь, похищенную злодеями из колыбели, забрал с паперти во дворец, «одел в парчу лиловую и в золото обул» (что для нас особенно интересно!), а под конец удачно выдал замуж за прекрасного принца. Но Йорген фон Раух на такую завидную перемену в жизни, сами понимаете, не рассчитывал и возместить потерю мог единственным способом: найти подходящий труп и забрать его обувь себе. А до тех пор вынужден был ковылять по колкой траве, кое-как обмотав ногу рогожей, снятой с жезла.

Конечно, ему было неудобно. Однако и нестерпимых мук он, положа руку на сердце, тоже не испытывал. Но такой уж странный характер был у Йоргена фон Рауха, что страдания настоящие он ото всех скрывал, терпел до последнего, пока попросту не сваливался. Зато из-за какой-нибудь ерунды мог целую трагедию разыграть – развлекался он таким образом. Вот и на этот раз шел и хныкал, жалуясь на горькую свою участь, а Гедвиг с Кальпурцием его утешали и уговаривали потерпеть.

Добился того, что благородный силониец, проникнувшись состраданием, предложил ему собственную обувь. И тут Йоргену вдруг резко полегчало: «Должно быть, я привык!»

Но привычка привычкой, а воевать со Злом в сапогах сподручнее. Затем они в тот город и полезли – обувь искать. Нашли. И не только сапоги, еще кое-что, совершенно неожиданное.

– Чудесный город! Просто превосходный! – радовался Йорген, примеряя одну пару за другой: как известно, проблема выбора – одна из самых сложных проблем. – Мечта, а не город!

И неважно, что в этом превосходном городе их несколько минут назад едва не сожрал здоровенный серый паук, особенно отвратительный тем, что вместо специфической головы со жвалами, причитающейся любому уважающему себя членистоногому, он имел печальное человеческое лицо. Зато, спасаясь от него, они залетели ни много ни мало в сапожную мастерскую! Да еще какую! Не бедняцкие опорки тачали здесь, а великолепные, изящно кроенные сапоги, такие, что и королю впору! Судя по слою пыли, запорошившей все вокруг, жизнь в городе прервалась много лет назад, но тонко выделанная кожа совершенно не пострадала от времени, оставалась гибкой и мягкой – бери и носи! Правда, большая часть непроданного товара имела непомерно длинные носы и множество излишеств в виде серебряных пряжек и бантов на подъемах – видно, мода времен короля Густава в здешних краях еще не успела отжить свое. Но отыскался и десяток-другой современных тупоносых пар, одна лучше другой, так что у Йоргена буквально глаза разбежались. Прежде он был совершенно равнодушен к собственному гардеробу: что выдавалось на службе, в том и ходил, пока Дитмар не брал его за шиворот и не вел к своему портному, потому что неприлично являться в солдатской куртке ко двору. Но вот хлебнул горя – и отношение изменилось. Увлекся обувным вопросом! Перемерил все подряд, и все пришлось впору, ну или почти впору. Как быть, на чем остановиться?

– Бери несколько, мало ли что, – посоветовала практичная Гедвиг. – Надо всем взять по паре про запас.

Взяли. Но не все. Черный Легивар отказался «мародерствовать». Ведьма посмотрела на него как на глупенького, но спорить не стала, зато Йорген что подумал, то и высказал прямо: «Ну и дурак! Просто ты давно босиком не ходил». Бакалавр болезненно вздрогнул. Привыкнуть к простоте нравов северян он еще не успел.

– …Ну что, уходим наконец? – нетерпеливо осведомился ланцтрегер, закидывая за спину мешок. – Можно подумать, вы здесь жить собрались!

Гедвиг даже ахнула от такого нахальства:

– Нет, вы только послушайте его! А кто дольше всех возился с примеркой?! Да я на свой первый бал в семинарии собиралась быстрее, честное слово!

Ланцтрегер фон Раух счел замечание некорректным.

– Эх! Сравнила бал с дальним и опасным походом! На бал я собираюсь вообще мгновенно. Чего там – куртку сменил, и вперед.

– К твоему сведению, дамы перед балом сменой куртки отнюдь не ограничиваются, – заметила ведьма холодно и, развернувшись, направилась к выходу. Шагнула за порог… но, взвизгнув, отскочила назад и с треском захлопнула дверь.

Потому что за порогом сидел паук. Про него успели позабыть в пылу обувных страстей, а он ждал.

– Прикончить его пора, в конце концов! – рассердился Кальпурций Тиилл, он и обычных-то пауков с детства терпеть не мог за их безобразный облик и хищный нрав, а колдовских – тем более.

– Ох, даже не знаю, – вдруг засомневался Йорген. – У него такое скорбное лицо!.. Хорошо-хорошо! Молчу! Только не бейте! – Это друг Тиилл, потеряв терпение, замахнулся на него сапогом.

Надо заметить, скорбноликий паук оказался тварью трусливой. Пустился наутек, как только сообразил, что из охотника превратился в жертву. Почему они, вопреки обыкновению, стали его преследовать? Трудно сказать. Должно быть, вошли в азарт.

Чудовище скачками неслось по улицам, взметая клубы пыли, петляло подворотнями. Оно довольно осмысленно пыталось сбить противника со следа – должно быть, Тьма и его не обделила зачатками разума. Но враг не отставал, гнал до самого логова, устроенного в гулком и мрачном подвале городской ратуши, среди каменных усыпальниц почивших столетия назад градоправителей и прочих важных персон. Там чудовище дало последний в своей жизни бой.

Любое загнанное в угол существо будет сражаться с удвоенной яростью, и темная тварь исключением не была – прежде чем удалось ее уложить, десять раз пожалели, что связались!

…Потом уже не жалели, конечно. Подумать страшно, что было бы, если бы не связались!

Нет смысла описывать тот бой подробно – все равно ничего толком видно не было. Единственным источником света в подземелье служил наконечник жезла, этого не хватало для человеческих глаз. Йорген и паук находились в положении более выгодном, они видели друг друга более ли менее отчетливо. Остальные сражались почти вслепую, били на звук, рискуя зарубить друг друга, пока боевой маг не догадался засветить под потолком огненный шар. Сразу стало веселее, и Кальпурций Тиилл эффектно всадил меч промеж печальных глаз чудовища. Лицо твари исказилось злобой, из перекошенного рта вырвался вопль, конечности судорожно дернулись несколько раз – и все было кончено. Силониец выдернул меч из раны и брезгливо вытер бархатной занавесью, потому что кровь у твари оказалась ярко-желтой и воняла раздавленными жуками.

– Интересно, как эта зараза называется? – спросил Йорген, присев на корточки перед тушей и заглядывая в перекошенное лицо.

Кальпурций пожал плечами в ответ:

– Вряд ли ей успели дать название… А если даже и было оно – мы никогда не узнаем.

– Значит, надо придумать новое! – решил ланцтрегер, и такой увлекательной показалась вдруг его идея, что все на минуту задумались, примолкли…

И в наступившей тишине услышали человеческий стон.

Откуда-то сбоку и снизу шел звук.

– Туда!!! – Силониец и бакалавр рванулись вперед, едва не сбив друг друга с ног.

– Куда?!! – Ланцтрегер бесцеремонно сцапал обоих за шиворот и дернул назад. – А вдруг ловушка? Мало ли кто еще может тут гнездиться? Осторожнее надо!

Боевой маг смерил Йоргена презрительным взглядом, будто желая упрекнуть в трусости. Кальпурций Тиилл пристыженно вздохнул: получалось, история с зойгом ничему его не научила! «Впредь надо быть умнее!» – сурово сказал он себе.

Медленно, держа наготове оружие, крались они на звук.

Рядом с первым залом, но на пять-шесть эллей ниже уровнем, располагался второй, еще плотнее заставленный каменными гробами. «Вот что, если изо всех шторбы полезут? – мелькнула отчаянная мысль у шагавшего впереди Йоргена. – Тогда точно конец!»

Нет, не полезли, хвала Девам Небесным. Шторбы водились тут прежде – тяжелые резные крышки многих гробов оказались сдвинутыми ровно настолько, чтобы было удобно вылезать изнутри. Но теперь никого не было, должно быть, всех подъел печальный паук. Не зря же он именно здесь устроил свое логово, вероятно очень уютное с паучьей точки зрения: кругом паутина клочьями, косточки, черепушечки, чьи-то сухие тельца…

И посреди всего этого безобразия – двое! Стоят, пошатываясь, друг друга поддерживая, лиц не видно в темноте. Неужели все-таки шторбы?!

– Эй! Вы кто?! Вы живые?! – страшным шепотом окликнула Гедвиг.

Вопрос был праздный. Любая ведьма умеет на глаз отличить больного человека от здорового, не говоря уж о живом и мертвом. И даже в том случае, когда покойник ходит и разговаривает под влиянием темных чар, она его с живым ни за что не спутает. Гедвиг знала: эти двое живы и по большому счету здоровы. Другое дело, к роду человеческому один из них не принадлежит вовсе, другой – лишь наполовину. Все это она прекрасно видела, но зачем-то уточнила глуповато, должно быть на нервной почве:

– Не шторбы, нет?

…Казалось бы, чего хорошего можно найти в шторбах? Отвратительно вульгарные твари с тупыми синюшными физиономиями, торчащими клыками и дурным взглядом красных глаз. Но в тот момент Йорген фон Раух готов был дорого заплатить за то, чтобы именно шторбами оказались эти двое, а не теми, кем были на самом деле. Не светлыми альвами! Уточним для ясности: ничего против этой расы в целом ланцтрегер не имел. Беда в том, что один из них был тем самым «утопленником», встреченным в самый первый день пути, – ну да и боги бы с ним! Второй – вот ужас! Йорген в первый момент собственным глазам не поверил, решил – наваждение. Оно стояло перед ним, пошатываясь, таращило перепуганные глазищи…

– ТЫ?!! – выдохнул ланцтрегер и опустился на крышку гроба – ноги вдруг не захотели держать. – ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?!!

Спутники ошеломленно переглянулись.

– Вы что… знакомы? – уточнил Кальпурций осторожно, на Йоргена было страшно смотреть, цветом лица он сравнялся если не с мертвым пауком, то с паучьими пленниками уж точно.

– Еще бы мы не были знакомы! – жутко рассмеялся ланцтрегер. – Рекомендую: Фруте фон Раух, богентрегер Райтвис, мой младший брат по отцу… ТАК ОТКУДА ТЫ ЗДЕСЬ ВЗЯЛСЯ, НЕГОДНИК, ГОВОРИ!!!

Юноша испуганно молчал.

…Это было ужасно. Хуже и вообразить было нельзя, хоть и пережил Семиаренс Элленгааль, младший тан светлых альвов Нидерталя, на своем веку множество невзгод… Когда чудовище, обездвижив их ядом, затащило в свое логово и бросило среди трупов, он решил: все, конец. Но страха за собственную жизнь не чувствовал, лишь досаду (попались глупо: зачем было лезть в этот город, заведомо мертвый?) и жалость к спутнику своему, так мало прожившему на этом свете. Еще было отчаяние: если погибнет юный Фруте, некому будет остановить Тьму. Но была и надежда: если свершилась одна перемена в линиях фатума, почему бы не случиться второй?

Видят боги, лучше бы так оно и вышло!

…Их было четверо. Молодой человек, случайно коснувшийся запретного. Нифлунг-полукровка, уже стоящий одной ногой во Тьме. Потомственная ведьма, способная от природы на дела гораздо более темные, чем простое родовспоможение. Честолюбивый и самонадеянный колдун, опасный не силой, но слабостью своей. Один из них, возможно сам не ведая о том, нес гибель собственному миру. Но кто именно? В этом Семиаренс Элленгааль теперь не сомневался. И не удивлялся больше, почему карты фатума назначили ему в спутники не опытного мага или воина, закаленного в боях с Тьмой, а нежного, чувствительного мальчика, совершенно не подготовленного к тяготам дальнего похода и опасностям вечной ночи.

Просто они оказались братьями – вот что связывало их.

И один другого должен был убить – вот о чем карты фатума так долго молчали.

Это было УЖАСНО…

– Знаете что, – Кальпурций Тиилл почувствовал, что пора брать ситуацию в свои руки, потому что молчание уж слишком затянулось, – давайте-ка выберемся наверх и там всё выясним, а здесь нам задерживаться ни к чему. Эти подземелья годятся разве что для шторбов, а мы таковыми, хвала Девам Небесным, пока не стали… Йорген, друг мой, слезай с саркофага, мы уходим!

Тот покорно слез. Вид у него был совершенно убитый. Потому что знал: не будет ему отныне радости в жизни, не будет! Кончилась пора беспечной юности, пришло время забот и тревог.

– Честное слово, лучше бы мы вас не находили тогда, на берегу! – в сердцах выпалил он прямо в лицо альву.

Учтивый и благородный Кальпурций был в ужасе, но Семиаренс Элленгааль не обиделся. Почему? Да потому что он сам так считал. Лучше ему было сгинуть в пучине морской, не исключено, что история пошла бы тогда совсем другим путем.

– …Я не знаю, с какой целью вы пришли в эти проклятые богами края, и не желаю знать! Это ваше личное дело, каким способом вы собираетесь расстаться с жизнью – утопитесь в море, пойдете на прокорм печальному пауку или еще что-нибудь интересное придумаете! Но зачем вы потащили с собой Фруте? – Йорген достаточно хорошо знал младшего брата, чтобы не заподозрить в нем инициатора этого безумного предприятия. – Неужели не нашлось более подходящей компании для…

…«самоубийства» – хотел сказать он, но брат, дотоле упорно молчавший, вдруг перебил его запальчиво:

– А я, по-твоему, чем не подхожу?!

– Хотя бы возрастом! – прорычал ланцтрегер.

– Мне пятнадцать лет! – возразил Фруте, гордо вскинув подбородок, тощая цыплячья шейка его смешно вытянулась. – Когда нашему отцу было пятнадцать, он уже имел сына!

– Скажите, какое хитрое дело! Любой дурак может с бабой… – Тут Йорген вспомнил про Гедвиг и осекся. – Короче, если бы ты тоже сына завел, я бы не возражал. Пожалуйста. Хоть десяток! Приживать детей – это не с темными тварями сражаться! Вас чуть не съели сегодня! Не успей мы вовремя – что тогда?!

Вопрос остался без ответа, Фруте гнул свою линию:

– Когда пятнадцать было тебе, ты возглавлял оборону Фаннебурга, и о том до сих пор поют в песнях…

– Ерунда! Ничего особенного в Фаннебурге не было, просто случился рядом менестрель и раззвонил на весь свет, чтоб его…

– Но ты воевал с Тьмой много лет, разве не так? Почему же мне нельзя?! Скажи!

– Я – другое дело! И нечего на меня смотреть!

– Почему? Думаешь, я настолько хуже тебя?

– Я думал, что ты лучше! Что ты способен на большее, чем тупое истребление ночной дряни! Я думал, у тебя будет сосем другая жизнь, что ты станешь выдающимся философом или там поэтом, унаследуешь отцовский ландлаг, сделаешься канцлером или советником при дворе… А ты… Ты хочешь все разрушить, хочешь стать как мы с Дитмаром… Ловкие приспособления для истребления чудовищ – и больше ничего!!! Да если… – Он шумно перевел дух. – …если они, чудовища эти, наконец на свете переведутся, я лично вообще не представляю, что буду делать и как жить. Ты таким хочешь стать, да?!

– Нет. – Фруте старался придать голосу уверенности и твердости, но он предательски дрожал. – Я не стану приспособлением! Я не собираюсь тупо истреблять тварей. Я должен уничтожить Тьму. На меня указали карты фатума, я избран для этого подвига. И тут уже ничего нельзя изменить. Я пойду до конца, брат!

«Девы Небесные!!! – простонал про себя Семиаренс Элленгааль. – Если бы ты знал, мальчик, что ждет тебя в конце! Если бы вы оба знали…»

– Ничего подобного, можно изменить! Карты фатума лгут как сивый мерин, это всем известно!

– Это смотря какие карты и в чьих руках! – вскипел юноша. – Ты что, воображаешь, будто я к зегойнам гадать ходил, как девка, засидевшаяся в невестах? Речь идет о подлинных картах фатума! Светлые альвы…

Но Йорген ничего не желал слушать.

– Плевать мне и на карты, и на фатум, и на светлых альвов в придачу! Зачем ты с ними вообще связался?! Не о себе, так о родных хотя бы подумал!

На это младшему брату было что возразить.

– Матушка и отец согласны, они считают борьбу с Тьмой достойным делом. Они благословили меня! – вскричал Фруте торжествующе, ему казалось, этот аргумент должен решить дело.

Не тут-то было! Ланцтрегер Эрцхольм отступать не привык.

– А Дитмар? Что он сказал?

– Ну… – замялся Фруте.

– Понятно. Дитмара, как всегда, не спросили. Мало он в юности из-за меня горя хлебнул, теперь и ты туда же?! – Тут Йорген с трагическим видом плюхнулся на обломок каменной стены (вышеописанный разговор происходил уже наверху, у входа в ратушу). – Да, теперь мне все ясно. Это кара! Это Девы Небесные прислали мне тебя в наказание за то, что бедный Дитмар в юности был вынужден слишком часто тревожиться и страдать из-за меня. Но видят боги, это было по крайней мере не по моей вине. Я этого не хотел! А ты…

– И я не хотел! Это карты фатума, ты должен понять!!!

Бедный юноша уже чуть не плакал. Йорген сидел, отвернувшись от мира, расстроенный и бледный, поэтому Кальпурций решил снова вмешаться – на правах будущего родственника.

– Тебе надо успокоиться и смириться с неизбежным. Дети рано или поздно взрослеют, ничего тут не поделаешь! – Он покровительственно похлопал друга по плечу. – Фруте уже не ребенок, он вправе…

Йорген отдернул плечо.

– Вот именно – рано! И вообще, я не говорю, что он ребенок. – На нервной почве Йорген сам себе противоречил. – Я говорю, что мечом он владеет… – чуть не сказал «паршиво», но вспомнил, что у брата это самое больное место, и вовремя поправился: – …недостаточно профессионально для противостояния незнакомым тварям. И вообще, что-то многовато становится избранных на единицу площади, не находите?

И тут неожиданно для всех подал голос маг Легивар, сказал очень спокойно и рассудительно:

– Не знаю, как вы, господа, но лично я нахожу это вполне объяснимым и закономерным. Как известно, окружающий нас мир населен некоторым количеством добрых богов. Судя по всему, каждый из них призвал своего, так сказать, «представителя» для борьбы со Злом. Возможно, они сделали это преднамеренно, посчитав Тьму явлением слишком масштабным, чтобы смертный мог с ним справиться в одиночку. Или же просто не договорились меж собой. В любом случае каждый из нас избран, и если мы будем действовать сообща, то с большей вероятностью добьемся успеха. Вы, разумеется, согласны, господа?

Он не видел причин, почему бы «господам» возражать. Лично его только что им же сочиненная теория устраивала как нельзя лучше, позволяла вновь возвыситься в собственных глазах.

Но у Йоргена были иные приоритеты.

– Лучше бы ваши добрые боги боролись со Злом сами, а чужих младших братьев не втягивали! На свете пруд пруди смертных, зачем призывать сразу двоих из одной семьи?!

– Один от альвов, другой от нифлунгов, – тихо предположила Гедвиг.

Черного Легивара она недолюбливала, но идею его сочла здравой.

– Неужели у них не нашлось для этого чистокровного альва и чистокровного нифлунга?! Что, свет клином сошелся на братьях фон Раух?!

«Сошелся! Именно – сошелся!» – подумал Семиаренс Элленгааль и рассмеялся так горько, что невольно привлек к себе общее внимание. На него посмотрели испуганно, но ничего не спросили – постеснялись.

– Ланцтрегер, – снисходительно вздохнул боевой маг, – разве не учили вас в детстве, что смертным не дано постичь промысел богов? И уж тем более нет смысла его оспаривать! Мы все здесь неслучайно, и не в нашей воле что-либо изменить… Ответьте лучше: принимаете ли вы мое предложение?

Окружающие молча кивнули.

– Делайте что хотите! – плюнул Йорген.

Он и сам устал спорить. Бакалавр прав, что толку сотрясать воздух, когда дело уже сделано: по божьему ли промыслу, по собственной ли дурости, но Фруте затесался во Тьму. Не брать же его за ручку и вести домой, бросив на произвол судьбы будущего… шурина, что ли, и его возможную жену? Остается одно: насколько это возможно, обеспечить брату безопасность. Для этого необходимо как минимум быть рядом…

– Делайте, что хотите! – повторил он. – А ты, братец, имей в виду! Если тебя какая-нибудь тварь, тьфу-тьфу, чур меня чур, сожрет…

– …домой не возвращайся! – хихикнула ведьма, что-то свое припомнив.

Но Йорген был не настроен шутить.

– Нет! Тогда я сам домой не вернусь!

Глава 29,

в которой речь идет о душевных страданиях и охоте на кабана

«А сколько лет ему, вопрос?» —

«Пятнадцать!» – «Только-то? Эй, розгу!»

А. С. Пушкин

Сначала Кальпурцию было забавно наблюдать за Йоргеном: из младшего брата, легкомысленного и беспечного, тот стремительно превращался в старшего, заботливого и ответственного. «Ничего, – мстительно думал силониец, – тебе это лишь на пользу пойдет! А заодно, может, поймешь, почему я так не хотел, чтобы Гедвиг оставалась с нами…»

Но очень скоро ему самому пришлось понять: дали, пожалуй, маху добрые боги, воссоединив братьев фон Раух в таком неподходящем месте, в такое неподходящее время!

Он пришел к этому заключению в тот момент, когда некая тварь, человекоподобная с виду, но имеющая вместо кистей рук острые как ножи костяные выросты, всадила свое оружие Йоргену в плечо. Целилась она не в него, а в фон Рауха-младшего, прямо в голову, и попала бы непременно, хоть и была довольно неуклюжа и медлительна. Именно поэтому Йорген и успел в самый последний миг – подскочил, оттолкнул застывшего от ужаса мальчишку, но сам попал под удар. А потом стоял, зажав рану ладонью – кровь текла между пальцами, – и улыбался блаженно, радовался: вот я какой хороший брат! Плевать ему было тогда и на собственную жизнь, и на Тьму с ее тварями, и на добрых богов с их промыслами. Уберег – вот главное!

И это было только начало.

Чем дальше к востоку, тем тяжелее становился путь. И дело не в тварях – их вроде бы не становилось больше. Просто стала остро ощущаться нехватка еды. Воды, хвала Девам Небесным, в землях Тьмы оставалось вдоволь. Некоторые источники оказались отравленными угнездившейся в них дрянью (хорошо, что Гедвиг умела безошибочно чувствовать яд, что бы они без нее делали?), но многие оставались чистыми, гибель от жажды путникам пока не грозила. А вот мешки с провизией становились всё легче. Поверив россказням десятилетней давности, типа «поля родят хлеб не лучше, но и ненамного хуже обычного, дикий зверь и всякая домашняя скотина плодятся, как и прежде, им не вредит Тьма…», путники рассчитывали пополнять запасы в пути. Куда там! Давно заросли бурьяном непаханые поля, вместо дикого зверя и домашней скотины блуждала по лугам и лесам одна лишь нежить и друг друга жрала…

Что старший фон Раух тайком скармливает брату чуть не половину своей дневной порции, случайно заметил Кальпурций Тиилл и молчать не стал, принялся отчитывать и увещевать. Все они его отчитывали и увещевали, а Фруте еще и обижался: опять с ним как с маленьким, не надо ему лишнего – своего хватает! Йорген изображал раскаяние, признавал, что вел себя глупо, обещал впредь быть умнее… А что толку? По лицу было видно: стоит отвернуться – примется за старое. «Дождешься! Буду тебя с ложечки кормить и кусочки считать!» – грозила ведьма. Йорген отсутствующе улыбался. Под глазами у него легли синие тени, а губы казались почти белыми… Зато он был хорошим братом! Ему не в чем был себя упрекнуть!

…И глядя на это, Семиаренс Элленгааль постепенно менял свое мнение.

«Почему я вообразил, будто именно Йорген должен принять сторону Тьмы? – говорил он себе. – Они братья – и что с того? Разве нам не известны случаи, когда близкие родственники имели одну линию фатума на двоих?! Фруте – слабый и нежный юноша, разве под силу ему победить Тьму, кто бы ее ни воплощал? Другое дело – его брат, он-то способен на многое. «Ловкое приспособление для истребления чудовищ» – очень метко сказано! Но Йорген – не убийца. И личные отношения для него, к сожалению, значат неизмеримо больше, чем абстрактные рассуждения о Свете и Тьме. Только одно может заставить его поднять руку на кого-то из друзей: если опасность будет угрожать Фруте. Вот зачем он здесь. А братоубийство – это один из самых страшных грехов, разве можно с его помощью победить Зло? Скорее уж преумножить! Нет, непохоже, чтобы роль олицетворения Тьмы в этой игре досталась нифлунгу-полукровке. Значит, остаются молодой человек, ведьма и маг… Юные, трогательные существа, так мало прожившие на свете… Ах, как все это горько и несправедливо… Но пусть лучше так, чем родная кровь!..»

Гедвиг Нахтигаль злилась. Да что там – она просто в бешенстве была!

Девы Небесные, как же чудесно все начиналось, как хорошо и легко им было втроем. И вдруг – нате вам! Сначала прибился этот ходячий катафалк, Легивар, потом еще двое… Альв Элленгааль с виду ничего, благостный такой, а отвернешься – и чувствуешь на себе его пронизывающий взгляд. Смотрит, будто хочет наизнанку тебя вывернуть и изучить, чего там внутри есть интересного. Но главная неприятность – братец Фруте. И о чем думали добрые боги, снаряжая его в путь?! О том, чтобы окончательно испортить жизнь Йоргену или – тьфу-тьфу, чур меня чур – вообще с ней покончить? Не нужен здесь был этот мальчишка, не нужен! Неужели боги сами этого не видели?!

Ведьмы, как известно, благочестием не отличаются, но был момент – она даже помолилась на ночь: «Девы Небесные, и вы, покровители светлых альвов, и все, кто имеет отношение к этому делу, услышьте меня! Ниспошлите ответ: зачем он здесь, Фруте фон Раух?! Я должна знать…» Но боги безмолвствовали.

А ей с каждым днем было все труднее скрывать свою неприязнь, и делала она это только ради Йоргена, чтобы его не огорчать.

Наверное, если бы она встретила мальчишку в иной обстановке, сочла бы его даже симпатичным. Лицо открытое, совсем еще детское, почти без признаков светлой крови. Только глаза – ярко-голубые, у людей таких не бывает, и длинные, пышные золотистые волосы – мечта любой девчонки и совершенно ненужное украшение для парня. Заставить остричь, что ли? Сказать про вшей – пусть смущается, ему идет. Порозовевшие щечки начинают гармонировать с курточкой малинового бархата и такой же шапочкой затейливой формы с длинным фазаньим пером – посреди Тьмы оно смотрится совсем уж нелепо.

…Впрочем, очень скоро пришлось ему расстаться и с курточкой, и с шапочкой, потому что грянула такая жара, какой и южанин Кальпурций дотоле не знал. Тягучая, удушающая, она буквально сводила с ума, лишала последних сил. Воздух будто бы умер – ни ветерка, ни самого слабого дуновения, только знойное марево колышется, плывет над пыльной дорогой. Даже твари сделались вялыми, не хотели нападать днем. Ночи были чуть свежее, тогда они и выходили на охоту. Если бы не Семиаренс Элленгааль, умевший создавать золотистую колдовскую сферу, такую надежную, что ни одна тварь пробить не могла, спать вообще бы не пришлось (ведьминские кольца во Тьме удар держали плохо). Но душно внутри нее было – не приведите Девы Небесные! Наружу утром выползали как пьяные. Зато живые.

И только одна небольшая польза вышла от жары – меньше хотелось есть.

…В какой-то день – со счету все давно сбились – выбрели под вечер к большой реке. Хорошая, здоровая вода была в ней. И Семиаренс Элленгааль, желая доставить удовольствие юным спутникам, превзошел самого себя. Затратил целый час, но сотворил огромную, двадцать шагов в поперечнике, защитную сферу. Небольшая ее часть отгораживала участок берега, остальная пришлась на воду.

Такого телесного счастья они давно уже не испытывали. Река наполнила сферу прохладой. Можно было купаться, не опасаясь нападения из глубины. И они купались! Плескались, ныряли, веселились как дети, даже с Легивара Черного временно сошла спесь. Он резвился не хуже других, брызгался и неожиданно тонко визжал, окунаясь с головой прямо в черной своей хламиде – она пузырилась и хлопала, как маленькое чудовище. А потом, как были в мокром белье, так и завалились спать на песке. Потому что даже самые лучшие и милые из парней ничего не смыслят в житейских делах, такими уж их создали боги. Иное дело – добропорядочные хайдельские девушки. Гедвиг, к примеру, затеяла стирку: и что в мешке скопилось, и с себя. Не упускать же случай?

Никогда прежде она не испытывала затруднений подобного рода. Ни разу спутники ее не дали повода усомниться в своей чести, не позволили себе ни одного лишнего взгляда, хотя здесь, во Тьме, никто, включая единственную даму, не мог претендовать на такую роскошь, как поиск укромных мест для тех дел, что человек обычно совершает в одиночестве. Почему? Да потому что опасно. Отойдешь, к примеру, за холм: переодеться или другое что – обратно можешь и не вернуться, сожрут. «Отвернитесь», – просила она парней и была абсолютно уверена, что скромность ее не пострадает. И если кто-то просыпался вдруг ночью, обязательно спрашивал, на всякий случай: «Всё в порядке? Глаза можно открыть?»

…Она как раз полоскала, что-то «с себя», когда почувствовала спиной взгляд. Из-под опущенных ресниц, но прямой и неотрывный, любопытный, изучающий. Она была ведьмой, она знала, кому он принадлежит. И глупо, поздно уже было прикрываться неотжатыми тряпками на манер деревенской девки, застигнутой врасплох на сеновале. Сделать вид, что не заметила ничего? Ну нет! Она была ведьма! Она выпрямилась во весь рост, обернулась резко, ничего не пряча, не скрывая, уставилась в упор позеленевшими от гнева глазами, по-кошачьи сверкающими в темноте.

– Ну что?!

Мальчишка пискнул еле слышно, зажмурился так, что хорошенькое личико исказилось гримасой, вжал голову в плечи, будто ожидая удара, и затих.

Весь следующий день у него предательски пылали острые кончики ушей, он избегал встречаться с ней взглядом. А она убеждала себя не злиться. Просто остальные спутники в подобной ситуации ничего принципиально нового для себя не открыли бы в силу зрелости лет и жизненного опыта. Вот у них и не возникало соблазнов. Другое дело – совсем юный мальчик: ну не справился с искушением, подглядел – с кем не бывало? Стоит ли строго судить?

Но она злилась. С каждым днем сильнее. Не из-за поруганной девичьей скромности – в конце концов, она ведьма, а не монахиня, – из-за Йоргена. Ей казалось: братец тянет, сосет из него силы, как шторб – кровь, и хватит ли их до конца пути?.. Глупости, конечно, откуда такие мысли? Может, она просто ревновала? Да, может быть, может быть…

И все-таки она была в бешенстве! А ведьма в бешенстве – это очень, очень опасно. Даже если она свои настроения тщательно скрывает…

…И на душе Семиаренса Элленгааля становилось все тревожнее, он чувствовал близкое зло. Но откуда, от кого исходит оно – уловить не мог.

В общем, только один человек из их случайной компании чувствовал себя настолько безмятежно, насколько это вообще возможно во Тьме. Он вернул себе гордое имя избранника божьего и тем был счастлив, большего не желал.

Так уж вышло, что жизнь молодого человека, именуемого в миру Хенрик Пферд, не задалась с самого рождения. Отец его торговал рыбой на рынке Реонны, вместо того чтобы быть лагенаром или трегером на худой конец. И родной дом его – чудесный белый домик под красной черепичной крышей, выстроенный по гизельгерской моде, – хоть и служил предметом зависти и восхищения всех соседей и знакомых, но с дворцом или замком ни в какое сравнение не шел. И родился он не первенцем и даже не вторым в семье, а третьим, последышем, и, значит, по реоннским законам, ему даже наследства не полагалось. Задумай отец, упасите Девы Небесные, преставиться, рыбное дело его отходило Дольфу, дом – Гетелю, а Хенрик мог рассчитывать разве что на кота Клауса, раскормленного и наглого до безобразия. Но это его как раз меньше всего печалило. Потому что не собирался он ни торговцем становиться, ни оседать навечно в родном городе. Была у него одна страстная, с детства взлелеянная мечта: сделаться великим чародеем. Но и тут неудача – способностями обделили боги! Не то чтобы совсем их не было, так, колдовал по мелочи, и в академию все-таки прошел, последним в списке (большой недобор случился в тот год, всего двенадцать соискателей на двадцать мест). Его приняли вольным слушателем, с испытательным сроком – и не пожалели! Уже со второго семестра перевели в основной состав, пусть и не было в академии учащегося более бездарного – но не было и более прилежного. И усердие его наставники ценили весьма высоко. Метнуть в цель огненный шарик или навести магический барьер способен любой одаренный от природы недоучка. А вот вызубрить наизусть заклинание Хемикордануса длиной в двести пятьдесят строф, передаваемое исключительно из уст в уста по той причине, что записать его невозможно в принципе (на тридцатой строфе пергамент воспламеняется и сгорает дотла, пробовали выгравировать на железной пластине – расплавилась!)? Или сварить зелье из шестидесяти шести компонентов, с точнейшим соблюдением пропорций и последовательности закладки? Чтобы добиться таких успехов, нужны исключительная воля, трудолюбие и целеустремленность! Вот почему в стенах родного учебного заведения к Хенрику Пферду, известному нам под звучным именем Черного Легивара, относились с большим уважением, без тени снисходительности. Он слыл лучшим теоретиком из молодых. Он играючи получил бакалавра, и до магистра ему оставался один шаг, а там – лиха беда начало – и о кафедре можно было бы подумать, все чаще заводил речь о преемственности пятисотлетний профессор Амалиус. Благородная мантия ученого, высокая должность, достаток и почет ждали его в будущем не столь уж отдаленном…

Да только о другом, о другом мечтал молодой Хенрик Пферд! Грезил он о дальних походах, о битвах с полчищами врагов, о виртуозных магических поединках, решающих порой исход всей войны. И имя свое он желал видеть выбитым в камне на стеле Славы, а не выгравированным изящным почерком на медной табличке профессорского кабинета. Но ему ясно дали понять: не дано. Маг, или, как грубо выражаются непосвященные, колдун, третьей ступени в войсках не нужен, ему место на ярмарочной площади: отворот-приворот, порча-сглаз, гадание на кофейной гуще.

И он смирился. Внешне. На людях об устремлениях своих больше не заикался. Но втайне, под видом теоретических исследований, продолжал действовать. Он денно и нощно просиживал в библиотеке, перелопачивал горы старинных фолиантов, расшифровывал древние рукописи в поисках средства, способного развить собственный дар хотя бы до шестого уровня. Попутно он сделал несколько впечатляющих открытий, написал несколько статей, получил премию Чаши за достижения в области истории маги. Но ему нужно было ДРУГОЕ!!!

ОНО свалилось прямо ему на голову с верхней полки стеллажа, едва не убив своей тяжестью. ОНО само раскрылось на нужной странице. ОНО дало понять: ты избранный, ты один во всем свете. Вот он – путь к вожделенной славе!

Он уверовал в миссию свою и смело устремился в дальний поход. О том, какое разочарование ждало его впереди, мы уже упоминали. Но потом все стало на свои места. Сочиненная им теория все объяснила, путь к славе вновь был открыт – и Легивар Черный вновь был счастлив. А что там творилось вокруг, чем жили пятеро его спутников – какое ему дело? Чем меньше их доберется до источника Тьмы живыми, тем по большому счету выгоднее для него. Слава – она как деньги, ее лучше ни с кем не делить.

… – Мне надоело наблюдать твое идиотическое самоотречение! – уже в открытую возмущался Кальпурций, за рукав оттащив друга Йоргена в сторонку. – Кончится тем, что ты свалишься сам, и что тогда прикажешь с тобой делать?

– Да не свалюсь я, зачем бы мне сваливаться? – оправдывался ланцтрегер с видом невинным и удивленным. – О чем ты говоришь?

– Об этом!!! – Силониец с видимым усилием поднял на вытянутой руке заплечный мешок Йоргена. – У тебя там что, камни?!

– Нет, у меня там кабанятина. А зачем ты его хватаешь, это мой мешок. – Из обороны ланцтрегер перешел в вялое наступление.

…После десяти нестерпимо голодных дней им вдруг повезло. Должно быть, сами Девы Небесные выгнали им навстречу из лесу эту тварь. Ростом она была с небольшого коня. Волочила за собой длинный чешуйчатый хвост, будто позаимствованный от ящерицы. А в остальном была кабан кабаном, что внешностью, что норовом. Трудно сказать, жрал он мясо жертв (все-таки кабан – животное травоядное) или просто любил убивать, но с нападением медлить не стал. Ринулся в атаку, вращая дурным красным глазом, и глубокая взрыхленная борозда тянулась следом за ним там, где он пробегал.

Йоргену фон Рауху довольно часто случалось охотиться на кабанов. И каждый раз он сомневался, кто на кого по большому счету охотится. Во всяком случае, инициатива всегда исходила от кабана. Такая странная стезя была у юного ланцтрегера Эрцхольма: как ни окажется в лесу в одиночку – обязательно наткнется на лежку диких свиней. Со всеми вытекающими последствиями. Сначала он пробовал спасаться бегством, но разъяренный зверь оказывался проворнее, и схватки избежать не удавалось – только чудом и спасался! Вернее, колдовством. Но колдовать он не любил, поэтому стал забираться на деревья, швырять сверху тяжелые сучья и орать: «Пшли прочь, темное отродье!» Нередко этот способ оказывался действенным, свиньям надоедало беспокойство, и стадо меняло место лежки. Но попадался иной раз особенно упорный секач, готовый часами караулить свою жертву. Ну, сидеть на дереве до темноты тоже не станешь, вот и приходилось стрелять… Постепенно, годам к шестнадцати, фон Раух-средний снискал себе славу бывалого охотника на крупную дичь, даже лучшие отцовские егеря стали смотреть на него с уважением. А он и рад был, не забывал ввернуть при случае что-нибудь вроде: «Вот когда я завалил моего десятого кабана…» Один только Дитмар знал, как все было на самом деле, и дразнил брата «великим охотником поневоле».

Но так или иначе, а опыт «охоты» на нападающего секача у Йоргена был и подсказывал ему однозначно: надо бить стрелой точно в лоб, в центр его, а еще лучше – между глазом и ухом, другого способа нет. Некоторые охотники, по их словам, предпочитали целиться в горбатый загривок, чтобы пробить позвоночник. И Йорген однажды так поступил, но стрела прошла вдоль хребта, зверюга только сильнее разъярился от боли, и дело чуть не кончилось бедой. Хорошо, что стрелок ланцтрегер был проворный, как альв, только это его и спасло, следующая стрела прикончила зверя.

… – У нас в Силонии на вепря принято выходить с копьем! – потом, когда они сидели у костра и ели жаркое, сообщил Кальпурций гордо и принялся рассуждать об убойных местах.

«Хорошо, что в детстве мне хватало ума так не поступать, – подумалось Йоргену. – Смел бы меня кабан вместе с тем копьем и мокрого места не оставил…»

Но это было потом. А в тот момент огромная щетинистая тварь мчалась прямо на них, задними копытами взметая вверх комья земли. Действовали, не сговариваясь. Три стрелы с серебряным наконечником, взмыв по дуге, ударили точно в цель. Уже в полете их догнали два магических шара, один угодил чудовищу в правый глаз, с шипением его выжег, другой лопнул перед самым носом, рассыпался красивыми искрами (ну не рассчитал немного силу удара боевой бакалавр, со всяким может случиться).

Почему-то никто не надеялся, что тварь будет остановлена: выхватили мечи, приготовились к ближнему бою. Но зверь завалился на бок, дернулся пару раз и испустил дух. А еще удивительнее было то, что не испарились его останки, не истлели на глазах и не вспыхнули пламенем – так и остались лежать в траве окровавленной тушей! Прошла минута, другая, третья… Все без изменений. Тварь не вставала, но и не исчезала.

– Пойду посмотрю, что ли! – Осторожно, с мечом наготове, Кальпурций приблизился к телу. Потыкал осторожно острием. Потом пальцем. Потом понюхал кровь. И, обернувшись, возопил с ликованием в голосе: – Господа! МЯСО!!!

Это было спасение. Такое неожиданное, что поверить было трудно: неужели вот эту ящерохвостую дрянь можно есть?! Неужели она из плоти и крови состоит, а не из мертвой колдовской субстанции?

– Самое настоящее мясо! – авторитетно подтвердил Семиаренс Элленгааль, в свою очередь исследовав тушу. – Никаких чар, это обыкновенный урод.

– Но вдруг у него при жизни был разум? – забеспокоилась Гедвиг Нахтигаль. – Большой грех есть разумное существо.

– Сейчас проверим! – откликнулся Йорген бодро и снял тряпицу с жезла. Наконечник оставался безмятежно-жемчужным. – Можно есть! – вынес вердикт ланцтрегер. – Кто свежевать будет? Чур, не я! – Не любил он это дело, брезговал. Потому что на самом деле охотник из него был никакой.

Добычей занялись Кальпурций и Легивар, действовали весьма сноровисто, хоть и жаловались на непривычную толщину кожи. Альв присоединился к ним чуть позже, когда справился с нервным потрясением. До этой минуты он даже не подозревал («Мы и не думали скрывать, просто речь как-то не заходила…»), что милые спутники его таскают с собой по свету Жезл Вашшаравы – самое страшное оружие, когда-либо существовавшее в этом мире! В общем, с этим открытием Семиаренсу надо было прежде как-то свыкнуться…

К слову, для Йоргена, малодушно обретавшегося в сторонке от туши, тоже занятие нашлось. На запах крови ТАКОЕ устремилось – только успевай мечом махать. Не будь они вконец оголодавшими, скорее всего, махнули бы рукой на добычу и ушли прочь. Но голод придал решимости, и трофей свой они отстояли (правда, Семиаренсу для этого пришлось отвлечься от туши и установить защитную сферу, чтобы под руку не лезла всякая темная гадость). Сколько могли, унесли с собой, заполнив мясом заплечные мешки и даже запасные кожаные штаны Черного Легивара, предварительно завязав узлами все отверстия. Готовую конструкцию маг повесил себе на шею и радовался: как удобно нести.

– Зачем так много? – удивился Йорген. – Оно же до завтра пропадет на такой жаре!

– Ничего подобного! – возразила ведьма. – Я его зачарую, я умею! Будет как свежее! Больше, больше берите! Выпадет ли еще случай разжиться?

И вот в чем готов был поклясться Кальпурций: когда распределяли груз (ох немалый!), каждому досталось примерно поровну, только для Гедвиг и Фруте сделали небольшую скидку. Хотя возражали оба.

«Но должен же кто-то наши вещи нести? Не можем же мы все мясом перепачкать?»

Этот довод Йоргена прозвучал очень убедительно, и Гедвиг перестала спорить, приняла мешок с пожитками. А Фруте, как и все, нес мясо. Но каким-то загадочным образом, недоступным глазу стороннего наблюдателя, груз его постепенно перекочевывал в мешок Йоргена, и мальчишка шагал налегке. Пока не вмешался друг Тиилл.

… – Это мой мешок, зачем ты его трогал?

– Я его не трогал, я об него споткнулся! И сравнил твой мешок с мешком твоего братца! И скажу тебе одно: если ты угробишься во цвете лет, ему тоже хорошо не будет! О себе не думаешь, подумай о Фруте! Спасать его от тварей твой труп не сможет!

Некоторое время Йорген молчал – с этой точки зрения он на проблему еще не смотрел.

– Да… Пожалуй, в этом есть смысл… Фруте, иди сюда! С мешком! Я устал как собака, отложу тебе чуть-чуть!

С этих пор он стал вести себя благоразумнее, и у Кальпурция отлегло от сердца.

Походный быт постепенно налаживался, спутники привыкали друг к другу.

Глава 30,

в которой Семиаренса Элленгааля ждет неприятная встреча и еще более неприятное объяснение, едва не стоившее ему жизни

Наверное, когда-то этот вид был очень живописным. Он открывался с высокого холма, а может, с древнего кургана (что гораздо хуже, опаснее!). У подножия протекала река, не слишком широкая, обмелевшая, но судоходная в прошлом – обугленный остов торговой ладьи лежал на дальнем берегу. Слева, за полосой выжженной травы, вставал лес, тоже основательно подпорченный огнем. У сосен были опалены стволы, но все-таки они жили, высились над погибшим подлеском и мрачно шелестели на ветру. И как-то сразу становилось ясно: лучше в тот лес не ходить, если жизнь дорога.

Прямо впереди были поля. Когда-то были, когда-то поля. Теперь – просто равнина со смутно угадывающимися прямоугольными очертаниями межей. А за бывшими полями, у излучины, раскинулся огромный город: обводной ров, крепостные стены, за ними – дома высокие, белокаменные и башни со шпилями. Красота! Но тоже – бывшая. Даже издали были видны огромные дыры в крышах, до основания развороченные строения и кварталы, выгоревшие целиком.

– Ох, погулял здесь, похоже, крупный дракон лет эдак пять назад! – определил Йорген. – Характер разрушений типичный…

– Мне казалось, драконы не принадлежат Тьме… – удивился просвещенный силониец. – Это древние природные создания, живущие вне представлений о Добре и Зле…

– Ну Тьме-то он, может, и не принадлежит, но жрать-то ему хочется! – усмехнулся ланцтрегер. – Привычной добычи не стало, вот и пришлось на город нападать.

– А какая у него привычная добыча? – Фруте стало любопытно, он вдруг понял, что, несмотря на прекрасное образование свое, слишком мало знает о драконах.

Йорген ответил важно:

– Скажем, так. Он ест все, что движется, состоит из плоти и крови и не имеет привычки бить из тяжелой катапульты ядрами с отравленными шипами. Главные кормовые угодья для драконов – это человечьи деревни. Там и скот, там и люди беззащитные. А в города они только от большой нужды лезут – в неурожайные годы, в войну, после моровых поветрий… Знаете что? – Он вдруг перебил сам себя. – Мне кажется, в этом городе еще есть жизнь! Во-он там, видите? Это огороды! Ой, мне кажется, там капуста растет! – Он умоляюще взглянул на спутников. Спасительная кабанятина успела надоесть до тошноты, так хотелось чего-нибудь другого, растительного!

– Надо пойти туда, может, удастся солью разжиться! – поддержала Гедвиг. – Чары чарами, а мясо лучше бы засолить. А может, и хлеба на него выменяем.

Это был аргумент! Даже Семиаренс Элленгааль не смог устоять, хотя идти в этот город ему очень, очень не хотелось. Он уже был там – десять лет назад…

Белый Фальк – так он назывался. Некоронованная столица земель Со. На сотни лиг вокруг не встретишь города богаче и краше. Все торговые пути сходились в нем, золото текло рекой. Только из камня строили здесь дома – ни одной деревянной лачуги, даже на самых окраинах. А народу жило – страшно представить – чуть не шестьдесят тысяч!!! В общем, дракону в свое время нашлось чем поживиться… Ох, что-то там творится сегодня? Семиаренсу Элленгаалю было жутко до дрожи.

…Даже страшное темное десятилетие не смогло полностью стереть следы былого величия Белого Фалька. И лежа в руинах, город восхищал. Очевидно, к возведению его приложили руку силонийские и эренмаркские зодчие. Первым принадлежали богатые дома с колоннадами и внутренними двориками, вторым – взлетающие в небо острые шпили башен. Кальпурций смотрел – и удивлялся, как органично сочетаются в Фальке два архитектурных стиля, ранее казавшиеся ему совершенно несовместимыми. Не выбивались из общей картины и постройки третьего типа – довольно массивные, приземистые, с маленькими оконцами и почти плоскими крышами. Правда, значительная часть городских зданий лежала в руинах, но это были именно руины – живописные и благородные, – а не безобразные развалины.

И среди них копошилась жизнь. Вот она-то была безобразна. Голодная, нищая, грязная и вонючая, она пыталась подражать жизни обычной, мирной. Люди занимались ремеслом: портные перекраивали одну рвань в другую, что-то мастерили гончары и плотники. Ковали оружие кузнецы. Были открыты торговые лавки. Правда, в те из них, где товара было много – и какого богатого! – покупатели заглядывали редко. У дверей же, где полки стояли пустыми, неизменно толпился оборванный и злой народ – здесь торговали едой.

В городе сохранилась даже какая-то власть, писались указы и вывешивались на столбах:. «О недопущении присвоения имущества покойных без письменного разрешения Управы», «О недозволенном выпасе скотины в Священном саду», «О рыболовной и прочих повинностях», «О пресечении людоедства и трупоедства» и прочие в таком духе. Была своя стража, гоняла тварей, как могла, и ловила воров. Кто-то судил их и казнил – на площади стояла большая окровавленная плаха. Кто-то учил детей (десятилетних и старше, малышей не было вовсе). Кто-то по утрам убирал с улиц трупы и сжигал. В общем, порядок был.

И соль была, даже в избытке. Пожалуй, это единственное, в чем город не испытывал нужды, благодаря соляной шахте, расположенной неподалеку… Эх, знать бы о ней раньше – можно было и в город не ходить, на неприятность не нарвались бы.

Виноватым в случившемся оказался Семиаренс Элленгааль, излишняя его доброта.

Изможденный и дряхлый дед сидел на нижней ступени мраморного крыльца, обхватив иссохшими руками острые голые колени, торчащие из прорех штанов. У деда было темное сморщенное лицо, всклокоченная борода с застрявшими в ней щепками и соломинами, бесцветные глаза и один-единственный зуб, выпирающий изо рта. Рядом лежала клюка и глубокая глиняная миска, в нее дед собирал милостыню. Не деньгами, конечно, едой. Были в миске рыбьи кишки, очистки репы, какая-то ботва – все вперемешку, и синие мухи роем вились над ней.

И сердце светлого альва не выдержало. Скинул мешок, достал добрый кус кабанины, положил с поклоном: «Прими, почтенный старец!»

И вдруг в ногу его вцепились костлявые пальцы.

– Стой, нелюдь!!! Я вспомнил тебя!!! Лю-ди-и!!! Держи-и-и!!! – Удивительно громкий и резкий голос оказался у нищего.

И – налетели в мгновение ока со всех сторон, схватили.

– Кто таков? В чем повинен? Вор?!

– Слушайте меня, люди Белого Фалька! – потрясая клюкой, выпрямившись во весь рост, каркал старик. – Я знаю! Я видел этого нелюдя! Десять лет назад он в числе шестерых таких же проходил этой дорогой! Они заявились в мою библиотеку! Им нужна была карта, они искали путь в скалы Хагашшая! Я прогнал их прочь тогда, пригрозив стражей, и они покинули наш город! А недели спустя наступила Тьма! Это нелюди с севера навлекли Зло на наши земли! Бей!!!

Слабые, истощенные, но их было много. Они забили бы его насмерть. Отбить? Да с этим двое воинов, маг и ведьма справились бы легко. Но у всех четверых мелькнула одна и та же мысль: а если старик сказал правду?! По сути, что знают они о спутнике своем, кроме того, что был он беглым каторжником и таном чужого, скрытного народа? Возможно, он и не сделал ничего ужасного на самом деле и обвинен облыжно. Но единственная жизнь его стоит ли жизней десятков несчастных людей?

Нет, они не хотели крови. И тогда Йорген сделал то, что сделал когда-то его отец, отбиваясь от озверевшей с голодухи черни, – размахнулся и швырнул кусок мяса в толпу. И еще кусок. Толпа ахнула. Толпа рванулась…

Бежим!!!

И бежали они, бежали, а город был такой большой… «Держи вора!!!» – неслось вслед. Люди, позабыв обо всем, дрались за очередной кусок, вырывали друг у друга руками и зубами, валяли в пыли и сами валялись, им на смену спешили новые…

Остатки мяса были потрачены на привратников. Покинуть городские стены преследователи не осмелились. Метнули несколько ядер из легкой катапульты, в цель не попали и на том успокоились. Но беглецы только у самого леса остановились перевести дух, и Гедвиг Нахтигаль спросила с досадой, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Ну и зачем нам теперь, по-вашему, столько соли?! А?!

– Может, в другом городе продадим? Или другую съедобную тварь встретим? – тут же придумал скорый на суждения Йорген.

– Одно и то же чудо два раза подряд не случается! – сердито бросила ведьма.

Они отошли от города на целую лигу, когда ланцтрегер фон Раух вдруг резко обернулся к Семиаренсу Элленгаалю и без всякого предисловия потребовал:

– Теперь рассказывайте.

Голос его прозвучал незнакомо, лязгнул металлом. Светлый альв удивленно взглянул: добрые боги, на месте очаровательного мальчика-полукровки стояло совсем другое существо! Нифлунг – надменный, холодный, опасный.

И взгляд у него был тяжелый, непроницаемо-равнодушный.

Такими глазами глядят палачи сквозь прорези в колпаках: ни интереса, ни ненависти, ни сочувствия. Ничего личного – только работа. Кричи, проклинай, умоляй, плачь – ничего не изменишь, конец один.

Такими глазами глядел ланцтрегер фон Раух на тех, кого приводили в гарнизонный каземат на допрос с пристрастием. Потому что была у Ночной стражи еще одна обязанность, тайная и страшная.

Так случается, что налетит человек по ночному времени на темную тварь, и оружия нет при нем, и стража далеко – не докричишься. Что остается? Только помереть? Нет. Есть способ остаться в живых, да только он хуже смерти, и мало кто решится на такое. Всего четыре слова: «Я верный слуга Тьмы» – и отойдет тварь, опустив голову, как побитая собака, собравшаяся укусить да сама получившая палкой по хребту. Всего четыре слова – и будет человек жить, как жил прежде. Днем. А что будет ночью – никто не знает, и сам он не узнает никогда. Просто поселится в теле вторая, темная душа и будет творить что ей вздумается, но уж никак не добро.

И если вдруг перемрут у человека в короткий срок сначала дети один за другим, потом старики-родители, потом любимая жена – не смотри, что он горше всех рыдает на могилах, зови Ночную стражу. Они разберутся, у них есть способы.

Хотя, бывало, и не разбирались, при старом начальнике. Сгоряча отхватят только что осиротевшему человеку голову, а из шеи не черный дым пойдет, а обычная кровища. И назавтра мор уже по всему городу, покойников телегами везут. Поспешили, значит, просчитались.

При Йоргене фон Раухе таких непоправимых ошибок не было ни разу, он лично следил. В гарнизоне считали, у нового начальника особое чутье, потому что сам по природе от Тьмы недалек и колдовство у него в крови. Бывало, только заглянет в пыточную и с порога: «Гоните вы этого дурака в шею, какая там вторая душа – уже и первую, наверное, пропил!» И верно! Отпустят под надзор, и окажется, что ничего дурного человек по ночам не творит, дрыхнет беспробудно сном праведника. Но чаще случалось наоборот: растянут почтенного горожанина, он и все клятвы переберет, и всех Дев Небесных поименно перечислит, и молитвы будет петь, и землю есть. А начальник свое: «Рубите!» И – черный дым клубами, и смрад нестерпимый…

Один только раз допустил промах ланцтрегер – цвайзеля[20] отпустил. Сам поверить не мог, и никому не верилось, очень редкий был случай. Почему-то чаще всего в прислугах у Тьмы оказывались мужики сорока – пятидесяти лет, торгового сословия. Молодые парни – не в пример реже. Женщины семейные – никогда, независимо от возраста и количества детей. Только бездетные старухи – вот с этими беда, очень трудно бывает выявить. Мрет в округе народ, а откуда зло идет – не разберешь. Иногда дети попадались, по недомыслию, но они признавались сразу, и лишнюю душу у них мог вывести хороший колдун.

А в тот раз осиротела девушка шестнадцати лет, дочь городского архивариуса. Разом лишилась отца, деда и трех младших братьев, которым была вместо матери. Убивалась страшно, идти сама не могла. Конвоиры друг другу в глаза не глядели. Допрашивали кое-как, да она и говорить не в силах была, только плакала. «Отпустить под надзор!» – не своим голосом бросил начальник и ушел. А ночью поймали ее, когда лезла к соседке в окно, голая и страшная. Пока брали – трех солдат порвала когтями в кровь…

– Ну что же вы? Мы ждем! – Никаких чувств, только работа. – Что за дела с Тьмой? Мы имеем право знать.

Да, они имели право. Давно надо было им рассказать, но не мог решиться. Теперь отступать было некуда.

– Сядем. Я расскажу.

И он рассказал все как есть.

…Светлые альвы – древний и мудрый народ. Множество тайн ведомо им, и одна из них – тайна пещеры Хагашшая.

Раз в тысячу лет в мир приходит Тьма. И это не Зло. Это ИСПЫТАНИЕ, богами посланное или кем-то, кто выше богов… Раз в тысячелетие судьба заносит случайного путника под мрачные своды заповедной пещеры Хагашшая, и он, сам того не желая, отворяет Тьме путь. А дальше живые должны доказать, что достойны своим миром владеть. Иначе он будет отдан мертвецам…

Светлые альвы – гордый народ. Точнее сказать – возгордившийся. Десять лет назад они решили, что имеют право вмешиваться в ход вещей наравне с богами. Они рассудили так: впервые в истории своей мир наш достиг небывалого процветания – отдохнул от крупных войн, оправился от чудовищных моровых поветрий. В землях людей пришли к власти неглупые и дальновидные монархи. Прекратили извечную свою вражду колдуны, научились объединяться в гильдии и действовать сообща. Даже силы природы были милостивы к живущим: неурожаев, потопов и прочих бедствий не случалось на памяти целого поколения!

Но долго ли продлится это благоденствие? Что-то будет через десять лет, когда мир неизбежно захлестнут орды Тьмы? Вступит ли он в эпоху мрака сильным, крепким, готовым к любым испытаниям или, наоборот, измученным и ослабленным, не способным к борьбе за жизнь? На этот вопрос карты фатума не пожелали дать ответ. Так стоит ли ждать десять лет, усомнились тогда светлые альвы. Почему бы не ускорить наступление темных времен, приблизив тем самым и окончание их? Древние хроники пишут: в былые тысячелетия мир выходил из испытания едва живым, исчезали целые царства, и народы вымирали, и города были стерты с лица земли. Теперь потери можно свести к минимуму. Если поторопиться…

Десять лет назад искать путь к роковой пещере отправились шестеро. На них указали карты фатума, и Семиаренс Элленгааль оказался в числе тех, кто должен был взять в свои руки судьбу мира. Открыть путь Тьме и по прошествии лет обернуть ее вспять, сразившись во мраке хагашшайского подземелья с тем, кому выпадет на тот момент ее олицетворять. Но врут, врут карты фатума «как сивый мерин», даже если они самые подлинные. Все пошло не как должно, не как предсказано. За два года до конца десятилетнего срока погибли один за другим, нелепо и страшно, пятеро, а шестой, Семиаренс Элленгааль, угодил на каторгу! Линии фатума сместились, и судьба всего живого была вверена другим…

– То есть нам! – торжествующе вымолвил маг Легивар.

Другие долго не могли ничего вымолвить.

Это было слишком трудно осознать. Получалось, все минувшие годы они должны были жить в совсем ином, светлом и процветающем мире. Получалось, у всех тех, кто умер за это время от голода и болезней, кто погиб в клыках чудовищ на городских улицах, кто пал в боях, кто даже родиться не успел, было украдено десять лет жизни. Счастливой жизни, спокойной и сытой!

И кто же обрек их на смерть? Темные твари, жрущие чужие жизни? Дурные боги, которым молятся пожиратели ящериц? Нет! Светлый, древний и мудрый народ, мерило добродетели этого мира! С этой мыслью было просто невозможно смириться. Перевернулось все в душе.

Ведьма Гедвиг Нахтигаль до боли закусила губу – ей хотелось плакать… да что там плакать – выть по-звериному. Две маленьких сестры были у нее когда-то, Агда и Магда звали их. Шел третий год Тьмы. Служанка забыла запереть окно на железный засов. Больше малышек не видел никто и никогда. Обе были урожденные ведьмы – не спасло. Вышли сами на зов ратфангера[21], не смогли устоять… Сейчас им было бы по двенадцать лет… На третий год своевременной Тьмы – пятнадцать! Над такими уже не властен ратфангер, они остались бы жить!..

Все-таки она не выдержала, уткнулась лицом в плечо Кальпурция и разрыдалась, тихо и зло. Смущенный силониец принялся очень осторожно гладить ее по волосам. Вообще-то обращаться с плачущими девушками он умел – ему не раз приходилось утешать сестру. Но любимую – впервые, было страшно допустить какую-нибудь неловкость. От умиления и трепета он про все мировые проблемы позабыл и вздрогнул от неожиданности, когда ланцтрегер фон Раух объявил:

– Знаете что! Я его сейчас сам убью!

И никто ему не возразил.

Семиаренс Элленгааль был готов к такому повороту, предупредил спокойно:

– Я буду защищаться.

Но нифлунг-полукровка ответил устало и равнодушно, будто не о жизни и смерти шла речь:

– Глупости. Вы всегда сражаетесь, как воин на поле боя. А я буду не сражаться, я буду убивать вас, как убиваю тварей. Вы так не умеете, вам со мной не справиться.

– Верно, – согласился альв. – Не справлюсь. Поэтому прошу об одном. Не делай этого прямо сейчас, дай мне немного времени. Три часа хотя бы.

– Зачем? – спросил Йорген подозрительно.

Он чувствовал, как желание убивать постепенно угасает в его душе, и жалел, что затеял этот разговор. Надо было рубить сразу, без предупреждения, а не «фаласофию разводить», как говаривал разводящий Картен Кнут, если кто-то из молодых гвардейцев не мог решиться поднять руку на самку шторба…

– Я надеюсь, что ты передумаешь, – обезоруживающе честно ответил тан. – Клянусь, что не убегу и ничего не стану предпринимать для спасения. Но прежде чем ты примешь окончательное решение… Не подумай, что я оправдываюсь, я готов нести ответственность за свой народ. Просто хочу, чтобы ты знал, чтобы все вы знали. Лично я, Семиаренс Элленгааль, был против нашего вмешательства в ход истории. Видят боги, я делал все, что мог, чтобы его предотвратить. Но решение было принято, и мне оставалось лишь выполнить приказ… Все мы иногда должны просто выполнять приказы…

Теперь он обращался скорее к себе самому. Печальный, одинокий альв, вынужденный нести ответственность за решение целого народа… Да, нелегко будет его убивать.

– И еще одно я хочу сказать вам, братья фон Раух. Ваша мать, Светлоокая Айлели, на коленях умоляла Совет одуматься. «Я хочу, чтобы мои мальчики успели вырасти!» – плакала она.

При этих его словах болезненно, как от удара хлыстом, вздрогнул юный Фруте.

…Три часа Йорген усердно разжигал ненависть в душе. Точнее, старался помешать ей угаснуть.

Убитых соратников вспоминал. Столько их было за десять лет, что лица слились в одно и имена смешались… Но среди всех этих лиц и имен – ни одного по-настоящему близкого. Добрых друзей и любимых родственников хранили Девы Небесные, они – тьфу-тьфу, не сглазить – были живы…

Попытался представить мир без Тьмы: счастливое детство, которого был лишен… каким оно могло быть? Картинка вышла смутной. В воображении нарисовались упитанные розовощекие детишки в коротких и пышных пажеских штанишках (Йорген в детстве такие под страхом смерти не надел бы). Они резвились на ослепительно-зеленой лужайке в обществе молодой декольтированной пастушки с дудочкой и ее подопечных овечек (было у него в коллекции такое фарфоровое блюдце, гизельгерской работы, Дитмар ругался: «Где ты раздобыл эту безвкусицу? Спрячь, не позорься!»). В общем, идиллии не вышло, такого счастья он не хотел.

Перестал думать о личном, стал мыслить масштабами государства. Вымершие деревни, разоренные города, голод, горе, страх… Десятилетием раньше – десятилетием позже… Неизбежно – вот в чем суть.

С другой стороны, десять лет назад у власти был Хаген Мудрейший. Нельзя сказать, что судьба далеких северных провинций так уж сильно его тревожила, но какая-то помощь все-таки шла по его распоряжению в ответ на отчаянные депеши из погибающего от голода Моосмоора и залитого кровью Нидерталя. Трудно угадать, как поступил бы на его месте молодой король Видар. Скорее всего, сначала заплакал бы, а потом, увлеченный рыцарским турниром или псовой охотой, позабыл отдать нужный приказ. Не выстоял бы, пожалуй, Нидерталь, не сдержал Тьму, и пали бы следом земли Запада… Получалось, правы были светлые альвы, раздери их вервольф?!

– Ну, что ты решил? Будешь его убивать? – спустя некоторое время тихонько спросила Гедвиг.

– Не знаю, – вяло откликнулся ланцтрегер. И – чуть оживленнее: – Хочешь, я сделаю это для тебя?

Девушка отрицательно покачала головой и снова расплакалась, на этот раз без злости. У Йоргена сестер не было, утешать прежде никого не приходилось, но он удивительно хорошо, без лишнего трепета справился с задачей: по головке погладил, в щечку чмокнул, слезы вытер… С ним было легко. И оба как-то успокоились, страсти в душе улеглись.

Три часа спустя об убийстве никто не заговорил.

Они не знали, что ВСЕЙ ПРАВДЫ светлый альв им так и не сказал.

Глава 31,

в которой Йорген сожалеет о минувших временах, Кальпурций чудом остается в живых, а добрая репутация светлых альвов оказывается подорванной окончательно

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

А. С. Пушкин

На следующий день после несостоявшегося убийства у всех было очень хорошее настроение – то ли устали скорбеть о судьбах мира, то ли идти без груза стало много легче, а голод пока не наступил. А может, это юный возраст дал о себе знать, потому что шли они и болтали редкостную чепуху – так определил для себя содержание их беседы Семиаренс Элленгааль. Хотя был он, пожалуй, слишком строг. Просто тому, кто прожил на свете полтора века, трудно смотреть на жизнь глазами двадцатилетних.

А поводом для разговора послужила странная процессия. Они встретили ее на рассвете, точнее, спрятались от нее в овраге, еще издали заслышав приближающийся шум и не сумев определить его природу, потому что столь странные дребезжащие звуки ни люди, ни звери, ни даже твари ночные не издают.

Источник звуков не заставил себя долго ждать. Все-таки это оказались люди, толпа людей самого предосудительного вида. Взять, к примеру, их волосы и бороды. Создавалось впечатление, люди не брились, не стриглись и не расчесывались с первого дня прихода Тьмы. Пряди волос висели кошмарными слипшимися сосульками, как колтуны на боках бродячей собаки. Гедвиг даже показалось, она видит копошение крупных белых насекомых. Хотя это, скорее всего, было лишь игрой ее воображения. То есть сам факт наличия насекомых сомнению не подлежал, другое дело – разглядеть их с двадцати шагов было вряд ли возможно.

Одежды участников процессии выгодно гармонировали с «прическами». Все, и мужчины, и женщины, были облачены в мешки с прорезями для рук и головы, изодранные настолько, что скрывали они гораздо меньше, чем хотелось бы. А у некоторых и того не было – видно, истлев окончательно, одеяние свалилось, о новом же хозяин не позаботился.

Обуви эти люди не носили вовсе, зато носили колокольчики. В ушах, в носу, в волосах, ожерельями вокруг шеи, браслетами на запястьях и щиколотках. Многие несли в руках шесты, украшенные целыми гроздьями колокольчиков и бубенчиков всех сортов и размеров, от крошечного рыболовного до огромного коровьего ботала. А у кого шестов не было – несли медные тазы и колотили в них что есть мочи палками. Грохот стоял невообразимый.

Кроме того, люди непрерывно выкрикивали что-то бессвязное, дико приплясывали на ходу (при этом движения их были откровенно непристойными), истерически хохотали и вращали совершенно безумными глазами.

Каждый из невольных свидетелей этого фантасмагорического действа (исключая разве Фруте, старательно оберегаемого родственниками от всяческих невзгод) прожил нелегкую жизнь и много чего повидал на своем веку. Но и двадцатилетний Йорген, и стопятидесятилетний Семиаренс были единодушны во мнении: большего непотребства им встречать не приходилось.

Они лежали, вжавшись в склон оврага, затаив дыхание, и едва отваживались осторожно выглядывать наружу. Почему-то каждый был уверен: если эти одичавшие люди их заметят, непременно навалятся скопом и попытаются сожрать. И скорее всего, им это удастся: даже с помощью колдовства не так-то легко отбиться вшестером от многотысячной толпы.

– …Ой! А вдруг они нас УЧУЮТ? Носом? – страшным шепотом спросил побледневший Фруте.

Впрочем, шепот его потонул в окружающем гвалте, и Йорген брата не столько услышал, сколько прочел по губам.

– Ты полагаешь, в этой вонище можно что-нибудь учуять?! – Нестерпимый смрад висел над толпой: запах немытого тела, мочи, гнилого дыхания, прогорклого жира (от волос, что ли?) и еще одной субстанции, о природе которой можно было догадаться, глядя, какие именно движения мужчины совершают в своем отвратительном танце. – Обойдется, дадут боги!

…Хвала Девам Небесным, обошлось! Хвост безумной процессии скрылся за дальним перелеском. Путь ее был отмечен широкой полосой втоптанной в пыль травы, не успевшим рассеяться зловонием, цепочкой испражнений и одиноким старческим трупом лицом вверх. Рядом с трупом лежал очень неплохой таз.

– Эх! Ну и натерпелся же я страху! – радостно объявил ланцтрегер, вылезая из оврага. – Фу-у! Можно подумать, стадо гнали! За стадом тоже всегда остается го… помет.

– Гм-гм! Это нам известно! – холодно откликнулся силониец, он считал, что в присутствии дам совсем не обязательно обсуждать столь неприглядные подробности, деликатнее их не заметить вовсе.

– Навоз! – укоризненно поправила дама, и у Кальпурция отлегло от сердца: не обиделась!

– Но вот ЭТО же, – Йорген ткнул пальцем, – это не навоз!

– Нет, – согласилась ведьма, – это то, что ты хотел сказать вначале. Типичное.

– Как ни назови, лучше оно не станет, – заметил Черный Легивар важно. – А потому предлагаю сменить тему. Боюсь, про нас плохо подумают. – Он выразительно кивнул в сторону Семиаренса Элленгааля (который, к слову, весь их разговор прекрасно слышал).

– А, пусть думают, что хотят! – отмахнулся ланцтрегер. – Сами виноваты. Если бы не они, здесь бы этого сейчас вообще не лежало.

– Я думал, они нас съедят, – пожаловался Фруте.

– Кто нас съест?! Мы вообще-то про светлых альвов речь ведем!

– А я – про этих! – Он указал на труп.

Брат одобрительно кивнул.

– Эти запросто сожрали бы! Не могут же они обходиться без пищи. Я думаю, они как раз людоедством живут.

– Друг друга, что ли, едят? – удивился юноша.

– Наверняка кого послабее. Может, и нормальных людей ловят – тех, что в Фальке.

Гедвиг усмехнулась:

– Можно подумать, они там нормальные были!

– Ну все-таки лучше этих!

– А я знаете что заметил, – понизив голос, поделился Кальпурций. – Видели, сколько в толпе было женщин на сносях? Чуть не каждая пятая! А детей младше десяти? Ни одного! Я так думаю, они младенцев своих того…

– Фу-у! – Йорген театрально изобразил оскорбленное достоинство. – Тиилл, друг мой, ты ли это?! При юной даме измышлять такие гадости…

Но силониец на этот раз смущаться не стал, он прекрасно видел, что юная дама отнюдь не выглядит шокированной. Тем более что в прежние, дикие времена практика ведовства допускала жертвоприношение, и Гедвиг этого не могла не знать.

– Одного не могу понять, – глубокомысленно заговорил бакалавр, – зачем они издавали этот невыразимый шум? Был ли он проявлением некой душевной болезни, ритуалом поклонения неведомому богу или имел иное значение?

– Может, тварей отпугивал? – предположила ведьма. – У нас в Гизельгере еще до прихода Тьмы существовал обычай: в день зимнего солнцестояния горожане надевали страшные маски, ходили по улицам, били в барабаны и всячески шумели с целью отпугнуть злых духов. Говорят, помогало.

Йорген фон Раух задумался на минуту, а потом сказал:

– Я бы не испугался!

– В смысле?

– Ну если бы я был злым духом и вдруг встретил гизельгерца в маске и с барабаном, то ни за что не испугался бы. Вот еще! Какой бы мне от него мог выйти урон? Чего бояться?

– Если бы ты был злым духом, то рассуждал бы иначе, – возразила ему Гедвиг. – С чего это простой гизельгерец вдруг напялил маску и ведет себя как сумасшедший? Должно быть, не так-то он прост – скорее всего, колдун и творит свои заклинания. Значит, лучше держаться от него подальше, мало ли что! Вот как ты подумал бы!

– Девы Небесные! И впрямь, сколь же благословенны времена до прихода Тьмы, если даже злые духи были в ту пору сущими дураками, трусливыми притом! Не думаю я, что нынешние твари им чета! – воскликнул ланцтрегер.

– И тем не менее, – поддержал любимую Кальпурций. – Огромная процессия беззащитных людей прошла мимо нас – казалось бы, лакомый кусок! Но ни одна тварь не попыталась на нее напасть! Не исключено, что их отпугнул шум.

– Тогда скорее уж запах и внешний вид! – усмехнулся Йорген. – Нужно совсем ошалеть от голода, чтобы позариться на этакую мерзость. А звуками тварь испугать нельзя, уж поверьте моему опыту.

Но младший брат не поверил и вознамерился забрать себе таз покойного.

– Не тронь! – в один голос вскричали ведьма и альв. – Мало ли какая на нем зараза!

На этом тема была исчерпана. Семиаренс Элленгааль все ждал, когда же его спутники задумаются о трагической судьбе несчастных безумцев, о том, сколь тонка грань, отделяющая человека от животного, и как важно через нее не переступать ни при каких обстоятельствах… Нет, не дождался.

…Стрела прилетела из дальнего перелеска и вонзилась в бедро Кальпурция Тиилла. Красивая белая стрела с серебряным оперением, будто бы нарочно созданная, чтобы творить добро и справедливость. За ней была вторая, ничуть не хуже первой, но в цель она уже не попала, «мишени» ушли из поля зрения неизвестного стрелка, умело используя рельеф местности, очень кстати холмистой и овражистой.

– За что он меня?! – простонал силониец, зажимая руками обильно кровоточащую рану. Ему не столько даже больно было, сколько обидно: шел себе человек, никого не трогал. И в лес, тот, откуда была выпущена стрела, сворачивать не собирался. И никакого зла в уме не держал. Просто так, без всякого повода и предупреждения, нарвался на стрелу. Разве не досадно? Хорошо еще, что в ногу. А то ведь могло быть и хуже! В сердце, к примеру! Или, упасите Девы Небесные, в Гедвиг Нахтигаль!

– Держите-ка его, крепко! – велела упомянутая выше особа. – Буду стрелу вытаскивать.

– Н…не надо! – лязгнул зубами Кальпурций, его начинало трясти. – Не надо д…держать, я в…вытерплю!

– Ты что? Знаешь как больно будет!

Йорген чуть не плакал от сострадания. Однажды, в ранней молодости (если не сказать прямо – в детстве) пришлось ему подобную процедуру перенести – угодил под шальную серебряную стрелу, в вервольфа выпущенную. Эх и орал же он тогда и славный род фон Раухов опозорил на веки вечные! По крайней мере, отец уверял его в этом потом, когда объяснял, как должен сносить телесные невзгоды воин достойный и благородный. Правда, урок этот пропал даром. Вместо того чтобы устыдиться, измученный болью Йорген огорчился: ну зачем он не родился конюхом или оруженосцем, вот уж тогда можно было бы голосить вволю!

– Зачем же ты его прежде времени пугаешь! – отругала Йоргена Гедвиг. – Кальпурций, милый, ну конечно ты вытерпишь, не слушай его!..

– Палку, палку надо в зубы вставить, так всегда делают. Чтобы язык не откусил! – высунувшись из-за ее плеча, оживленно воскликнул Черный Легивар, медициной он интересовался лишь немногим менее колдовства, а владел точно так же, то бишь чисто теоретически.

Кальпурций, и без того бледный как полотно, от этих его слов побледнел еще больше, закатил глаза.

– Да уймитесь же вы! – вконец рассердилась ведьма. – Не то я сама кого-то по шее палкой!.. Готовы? Держите?

На самом деле силонийцу повезло. Хоть и ударила его стрела на излете, но плоть пробила почти насквозь, самую малость пришлось протолкнуть. Дальше пошло проще – наконечник отрезали, древко извлекли, рану прижгли раскаленным железом, чтобы зараза не завелась… И бедный Кальпурций потом, когда смог хоть немного соображать, долго удивлялся: и как это он еще жив остался?!

Но, к чести его, надо заметить – все манипуляции он перенес стоически: один раз только взвыл, когда прижигали, и то приглушенно. Куда до него было Йоргену! Тот сам сказал с восхищением:

– Ну, друг мой Тиилл, воистину ты продемонстрировал нам торжество духа над бренной плотью и славный род свой не посрамил! Сразу видно воина достойного и благородного!.. А я в свое время так орал. Говорят, даже Девам на Небесах слышно было и конюху в конюшне. Он потом спрашивал отцовского оруженосца: кого там в господских покоях резали?

– Ах, друг мой, я не могу тебя за это осуждать! – от души выпалил страдалец, а сам подумал: «Если бы не было рядом любимой, меня не то что на Небесах – в самом Хольгарде услышали бы, шторб его раздери!»

А Черный Легивар вдруг очень заинтересовался:

– Да? И когда же это было?

Просто в голову ему пришел вопрос: как бы он сам повел себя, окажись волею судеб в подобном положении? Удержался бы от крика или дал себе волю? И как-то приятно было узнать, что ланцтрегер фон Раух, которого все считают образцом воинской доблести, – «орал». Если даже воины так поступают и не стесняются в том признаваться, какой тогда спрос с магов?

– Так давно это было?

– Ну… – задумался, припоминая, Йорген, – тогда еще Тьма была не остановлена… Значит, лет семь назад. Или восемь? Прости, запамятовал.

– Ах, да какая разница, семь, восемь ли, – не сумев скрыть досаду, отмахнулся бакалавр.

– Мальчики, хватит болтать, – взмолилась ведьма. – Мне ворожить надо, чтобы быстрее заросло, а вы отвлекаете! Господин Элленгааль, вы мне поможете?

Светлый альв кивнул в ответ, но не проронил ни слова, чтобы не тревожить разбитые в кровь губы. На самом деле Семиаренсу самому не помешала бы помощь. Когда извлекали стрелу, ему было поручено удерживать раненого за плечи. И в один момент Кальпурций так дернулся от боли, что затылком шарахнул его прямо в лицо. Не повезло. Бывает.

– …И что, скоро оно зарастет от вашего колдовства? – вяло пробормотал силониец. Ему вдруг страшно захотелось спать, все поплыло перед глазами.

– Рана небольшая, – прикинула ведьма, – кость цела. Часа через три, я так думаю.

– Что?!! – Сон как рукой сняло. От возмущения сил хватило даже на локтях приподняться, хотя секунду назад казалось – пальцем не пошевелить. – Так скоро?! Зачем же было тогда меня жечь?!! Какая зараза может завестись за три часа?!! Мучители!!!

Гедвиг силой заставила его лечь, потом пояснила снисходительно:

– Во-первых, зараза в открытых ранах порой заводится удивительно быстро. Во-вторых, прежде чем начать ворожить, должна же я была остановить кровь? Или пусть бы ты истекал?

– Милая, – силониец поймал ее за руку, поцеловал, всхлипнул жалобно, – любовь моя, я тебя просто умоляю! В другой раз оставь истекать, ладно?! Только не жги!

– Не валяй дурака, спи лучше! – отрезала ведьма.

И он заснул.

– Все-таки интересно, кто же в нас выпустил стрелу? – тихо, чтобы не разбудить друга, произнес ланцтрегер. – И зачем? Кому мы помешали? Шли себе мимо…

– Сходи узнай! – усмехнулся маг кривовато.

– Может, и вправду сходить, на разведку?

– Сиди!!! – Гедвиг сдернула его за ремень. – Не вздумай! Твоей гибели я не переживу! – Хорошо, что влюбленный силониец спал и не слышал этой фразы, вряд ли она ему понравилась бы, как бы хорошо он к другу ни относился. – Господин Элленгааль, скажите им! Они сегодня вконец ошалели!

– В фамом деле, ланфтрегер, не фтоит рифковать понапрафну! – прошамкал разбитыми губами светлый альв. – К тому же я жнаю, кто это был.

– Кто? – подскочили все, едва не разбудив раненого – тот вздрогнул во сне и застонал.

– Фветлые альфы. Фоплеменники мои!

Некоторое время спутники молчали. И без того подорванная репутация лесного народа в их глазах погибла окончательно.

«Вот вам и Хаген Мудрейший! Вот вам и священное равенство! Разве можно после этого относиться к нелюдям как к людям, если они Тьма знает что творят!» – с горечью подумал Йорген, а вслух сказал:

– Ну и манеры у ваших соплеменников! Хотя чему я удивляюсь? Что значит пара-тройка подбитых прохожих для тех, кто вверг целый мир во Тьму? Пустяк, детская забава! Удивительный вы народ – светлые альвы!

Это было жестоко и, может быть, даже несправедливо. Кальпурций Тиилл непременно осудил бы друга за такие речи. Но он спал, и ланцтрегер фон Раух мог говорить, что хотелось. Черный Легивар сделал ему страшные глаза, но плевать он хотел на Черного Легивара! Гораздо важнее, что Гедвиг Нахтигаль ничего не возразила, а наоборот, пробормотала «угу!».

– Твоя «любимая мачеха» тоже принадлежит этому народу, – тихо, отведя глаза, напомнил Семиаренс Элленгааль, хотя и сам понимал, что не стоило ему этого говорить.

– Моя приемная мать – исключительно благородная, добрая и честная женщина! Недаром она предпочла вашему порочному обществу человеческое! – отчеканил Йорген и отвернулся. Скверно было на душе, будто кусок мыла съел. Однажды, в голодные годы, было дело: нашел старый, потрескавшийся обмылок и подумал: раз на жиру приготовлено, вдруг можно есть? Откусил. Долго плевался потом. И теперь хотелось плеваться. А тут еще Фруте вдруг расплакался, этого не хватало! Вот оно – воспитание альвов!

– Прекрати! – свирепо велел старший брат. – Чего это ты вдруг расхлюпался? Отец бы не одобрил. Если бы я в твоем возрасте вздумал реветь при посторонних, он дал бы мне по шее и стал рассуждать о чести нашего рода. Не вынуждай меня следовать его примеру!

Да, так всегда и бывает в жизни: разозлишься на «посторонних», а срываешь дурное настроение на самых близких.

Но на юношу угрозы не подействовали, он продолжал заливаться слезами, горько и безутешно.

Тут уж Йорген испугался:

– Да что случилось-то?! Объясни толком!

– Я альв! – всхлипнул Фруте. – Я наполовину альв! Теперь… после всего… ты больше не будешь меня любить! Перестанешь считать братом!

– Вот дурень! – проворчал Йорген все еще сердито, но уже мягче. – Я не перестал бы считать тебя братом, даже если бы ты был мохнатым вервольфом и боялся серебра! Или там цвайзелем каким-нибудь! Тьфу-тьфу, чтобы не накаркать!

– Гы-гы! – совсем не по-альвийски сказал мальчишка, ему стало смешно. Слезы высохли.

Вскоре проснулся Кальпурций, все еще бледный, но заметно посвежевший. От кровавой раны на бедре осталось розовое пятно и рваная штанина.

– Какая жалость, – вслух подумалось ему, – что с помощью колдовства излечивается плоть, но не срастается ткань одежд. Иначе как было бы ловко…

– Штаны я тебе и без колдовства зашью, – рассмеялась ведьма.

А больше никто не рассмеялся.

– Эй, а что это вы как на похоронах сидите? – удивился силониец, только теперь заметив подозрительные светлые разводы на запыленном лице Фруте. – Что у вас произошло?

Гедвиг Нахтигаль, понизив голос, описала ему ситуацию.

– Друг мой Йорген, твой упрек был несправедлив, – выслушав ее, рассудил силониец. – Если Тьма превратила в уродов и безумцев людей, она могла дурно сказаться и на местных альвах. По ним нельзя судить о народе в целом… Кроме того, Семиаренс, вы уверены, что это были именно ваши соплеменники? Никогда не слышал, чтобы альвы селились так далеко на востоке!

– Уверен, – печально подтвердил тот. – Стрела, поразившая тебя, – альвийской работы. Попасть в цель на таком расстоянии способен только альв, да и луки человеческие так далеко не бьют. И потом, мне точно известно, что в этом лесу есть наше колониальное поселение. Мы гостили в нем на пути… туда. К слову, его обитатели были настроены против приближения Тьмы. Некоторые даже хотели нас остановить, нам пришлось бежать.

– О! – обрадовался догадке ланцтрегер. – Тогда понятно! Стрелок вас узнал и решил отомстить. Целился в вас, а попал в Кальпурция! Случайно!

– Если бы он целился в меня, то в меня бы и попал, – не согласился альв. – Наши луки не знают промаха.

Это была чистая правда.

– От Тьмы любой может окосеть! – проворчал Йорген. – Или он решил прикончить всех нас, застигнув в вашем обществе. Что ж, не возьмусь его осуждать! На его месте…

– Друг мой, сейчас не место и не время для раздоров! – напомнил благородный силониец. – Хвала добрым богам и хайдельским ведьмам, я вновь здоров и бодр, пора покидать эту благословенную лощину. Если мы сможем короткими перебежками добраться во-он до того холма, – он указал рукой направление, – то дальше, думается, будем недосягаемы для стрел и сможем спокойно продолжить путь.

Это было вполне разумное, взвешенное предложение, и Кальпурций ни на секунду не усомнился, что оно будет принято. Ах, как он ошибался!

– Ни за что! – заявил ланцтрегер фон Раух воинственно. – Не для того мы потратили уйму времени, высиживая в этой отвратительной яме, чтобы так просто уйти!

– И что ты предлагаешь?! – опешил Тиилл. – Пойти на местных альвов войной?!

– Нет, конечно. Это было бы неразумно. Мы пойдем в их стан ночью, под покровом темноты и…

– Глотки им перережем?! – воскликнул бакалавр с увлечением, похоже, он не видел в таком поступке большого греха. – Чтобы не пускали стрелы в мирных прохожих?

– Боюсь, Семиаренс будет против, – заметила ведьма, а силониец добавил очень твердо:

– И не только Семиаренс!

Йорген смерил их скептическим взглядом – типа в своем ли вы уме, друзья мои?

– Ерунда! Нужны нам их глотки, как гифте подвенечный наряд! Еду мы будем у них красть, вот что! У светлых альвов всегда есть еда!

Глава 32,

в которой Семиаренс Элленгааль вспоминает дядюшкины пироги, юный Фруте пренебрегает головой, а Йорген фон Раух демонстрирует окружающим редкую честность

– У светлых альвов всегда есть еда! – сказал Йорген фон Раух и стал ждать возражений от благородных спутников своих. Но вместо этого услышал вопрос.

– Откуда ты знаешь? – с живым интересом спросил Кальпурций Тиилл. – Ты уверен?

Ланцтрегер фыркнул:

– Можно подумать, я никогда не… Короче, доверься моему опыту, друг Тиилл. Не знаю, где они ее берут, может, боги любят их паче иных народов и одаривают щедрее или это такое колдовство, но еда у них в достатке даже в самые голодные времена. Проверено.

Семиаренсу Элленгаалю стало смешно.

– Ну-ка, ну-ка, поведай нам, о благородный отпрыск славного рода фон Раухов, каким же именно способом ты это проверял? Помнится, во времена Первого Противостояния мой дядюшка Аверрес сетовал порой, что из шатра его таинственным образом исчезают пироги с начинкой…

– Красивый такой шатер, – сказал Йорген, глядя себе под ноги. – Красный и расшит драконами…

– Именно! – подтвердил альв.

– Было дело, – смущенно признался ланцтрегер, – заглядывал я туда! – И поспешил добавить в свое оправдание: – Но я никогда не грабил подчистую. Всегда оставлял ему кусочек. Он об этом упоминал?

– Упоминал, а как же! – поспешил заверить Семиаренс, кривя душой и не стыдясь этого.

– Значит, решено? Ночью идем? – воодушевленно переспросил Йорген, уяснив, что племянник обворованного дядюшки на него вроде бы не сердится.

В общем, этическая сторона дела наших друзей не волновала. Самые праведные из них с собственной совестью поладили очень легко. Альвы в них выпустили стрелы? Выпустили. Значит, они, по сути, враги. А потому не воровством будет считаться предстоящее предприятие, а благородной охотой за трофеями. Так сказал Кальпурций Тиилл, и Семиаренс Элленгааль согласился с ним в душе. Что ж, пусть осудит их тот, кто никогда не голодал, а мы не станем. Но был еще чисто практический вопрос.

– Думаете, это не слишком опасно? – вздохнула Гедвиг Нахтигаль. – По мне, так чистое безумие!

Видят боги, как нелегко дались юной ведьме эти слова: пирог с начинкой уже стоял перед ее глазами, и даже запах вроде бы чувствовался – горячее тесто и корица (потому что воображаемая начинка была яблочной, по старому хайдельскому рецепту).

– Ничего страшного! – Йорген был полон оптимизма. – Дорогу мы знаем… вы ведь знаете? – Он обернулся к Семиаренсу, тот утвердительно кивнул. – Знаем! Выбраться тайно оттуда получилось, значит, и туда пробраться сможем!

– Не забывай, тогда были мирные времена, – умерил его пыл светлый альв. – Теперь поселение может быть надежно защищено. Взять того же стрелка – не зря же он оказался на опушке? Наверняка дозорный.

Это был весомый аргумент, Йорген заметно помрачнел. Потом вспомнил:

– В лагере вашего дядюшки тоже были дозорные, и я их обходил. Боги дадут, и теперь справимся. А нет – ну, значит, нет. Попытаться все равно стоит. Пирога хочется до жути! Чую прямо – рыба!

– Какая рыба?! – невольно вырвалось у Гедвиг. – Корица же! И яблоки!

– Козий сыр! – мечтательно вздохнул силониец.

– А я думал, капуста квашеная… – В голосе бакалавра послышалось разочарование.

– Просто вы уже одурели от голода, вот вам и мерещится всякое, – поставил диагноз ланцтрегер. – А дядюшкины пироги были с рыбой хариус, мне лучше знать!

– А вдруг эти альвы вовсе не пекут пирогов? – робко подал голос Фруте.

На него посмотрели как на врага, и он притих.

Решение было принято.

Потом, задним числом, Семиаренс Элленгааль ругал себя: ладно спутники его – почти еще дети, хоть и числятся воинами, ведьмами и магами, – глупость им простительна, но он-то в свои сто пятьдесят мог быть умнее. Нет! Тоже позарился на чужие пироги! Должно быть, Тьма и вправду лишает разума!

…Потянулись долгие часы ожидания, но они были не в тягость – воспринимались как желанный отдых. Ноги гудели от бесконечного пути, плечи ныли – так приятно было дать им покой, растянувшись в колючей седой траве.

Воздух над пустошью плыл дрожащим маревом, пах горькой полынью и далеким дымом. Красный глаз солнца сердито таращился с грязного неба, гибельно верещали цикады, время от времени какая-нибудь мелкая тварь сваливалась в овраг, ее лениво приканчивали, если она не желала понимать слово «кыш».

Хотелось дремать, разговоры не клеились: о чем бы ни заходила речь, в конечном счете обязательно сводилась к еде, даже противно. Сколько можно вспоминать булки, плюшки, окорока, колбаски, штрудели, кнедли, сыры, яйца и матушкины оладьи? Сытнее от этого не становится, только настроение портится. Лучше лежать молча, смотреть в небо, не думать ни о чем. Поспать перед «делом» тоже неплохо, потом вряд ли придется…

Уже начинало темнеть, когда Кальпурций Тиилл придумал глупость. Мол, не все должны идти в опасную ночную вылазку, а только трое: он сам, Йорген и Семиаренс Элленгааль в качестве проводника. Остальные пусть дожидаются их возвращения в надежном месте.

У Гедвиг Нахтигаль от возмущения волосы стали дыбом, отчего ведьминская ее природа стала очевидна как никогда.

– Ответь-ка ты мне, о достойнейший отпрыск славного рода Тииллов, что именно подразумеваешь ты под «надежным местом»?! – В голосе ее было столько яду, что очередная тварь, свалившаяся им под ноги, сдохла сама, без посторонней помощи.

– Как – что? – невинно переспросил силониец. – Этот овражек…

– Ах вон оно что! Овражек! Ну конечно! Тихое, славное местечко, ну прямо дом родной! Твари, правда, на голову валятся, так ведь не чаще двух-трех за час! Такая безделица! Определенно для бабы, юнца и бакалавра лучшего убежища не найдешь! А даже если и сожрет их кто по ночной поре – не беда, славным нашим добытчикам больше пирогов достанется!

Бедный Кальпурций даже побледнел от таких слов любимой, принялся оправдываться:

– Ты не понимаешь! Мы оставим вас под надежной магической защитой, а от недругов из плоти и крови вас будет оберегать Легивар!

– Кхе-кхе! – сказала упомянутая персона. – Не хочу показаться трусом, но ты уверен, что я справлюсь в одиночку?

Он на самом деле не был трусом. И случись в том нужда или даже пустая блажь приключись (да хоть на спор!), без колебаний остался бы в овраге один. Однако при всей своей любви к внешним эффектам, при всем стремлении выглядеть значительнее, чем есть на самом деле, молодой маг умел достаточно четко оценивать собственные возможности. Другое дело, что амбиции его обычно брали верх над благоразумием. Но не в том случае, когда речь шла о чужих жизнях. Своей рисковать – это пожалуйста! Подвергать опасности других – увольте! И как ни льстил Черному Легивару образ бывалого рубаки, на разочарованный вопрос силонийца: «А что, разве не справишься?» ответил с заслуживающей похвалы прямотой: «Боюсь, что нет!»

– И как же быть? – Кальпурций беспомощно оглянулся на Йоргена, он и мысли не желал допустить, чтобы лезть во вражеский стан всей толпой, с женщинами и детьми.

Но у друга-северянина был свой взгляд на проблему, как всегда странный.

– Множество славных героев окончили свои дни прежде назначенного природой срока только потому, что в минуту опасности им приходило в голову разделиться и действовать порознь! – веско молвил он. – Лично я не намерен бросать своего брата одного во Тьме, и кажется мне, что галантный кавалер… – тут он бросил выразительный взгляд на друга Тиилла, – поступать так с дамой сердца тоже не должен. Мы пойдем все вместе – и будь что будет!

– Золотые слова! – воскликнула ведьма, громко чмокнула ланцтрегера в щеку, а потом обернулась к Кальпурцию: – А тебя, друг мой, целовать не стану, ты меня обидел! Бросить беззащитную женщину на произвол судьбы – это надо же такое удумать…

Тут она не выдержала и хихикнула. Потому что вовсе не опасением за свою жизнь были вызваны ее протесты. Просто ее отчаянно потянуло на приключения – это во-первых. А во-вторых, она представила себе часы ожидания (живы – нет ли, вернутся – не вернутся?) – и жутко сделалось до невыносимости. Зарок себе дала: даже если настоит на своем бессовестный Кальпурций, все равно пойдет следом, тайно, и плевать ей на мальчишку с бакалавром, что останутся без ее защиты. Любовь дороже!.. Эх, знать бы еще, к кому она, та любовь!

– Ну всё, стемнело! – объявил ланцтрегер фон Раух. – Пора! Хватит рядиться, а то собираемся, как воры на ярмарку!

– Что, воры на ярмарку обычно собираются так долго? – удивился силониец, его всегда интересовали тонкости чужеземного быта (уточним, что в родной его Силонии ни ярморочных воров, ни самих ярмарок не было). – А почему? Ну ладно торговцы, им надо товар приготовить, погрузить, лошадей запрячь. Но воров-то что задерживает?

– Откуда мне знать? – с легким раздражением пожал плечами Йорген, он считал, не время теперь для пустых разговоров. – Может быть, они какие-то свои воровские принадлежности собирают или страшно им, вот и тянут время. И вообще, это не я придумал, это отцовский конюх Фрош так говорит. Вот вернемся, дадут боги, живыми – у него и спросишь, он, надо полагать, в воровстве смыслит. А я – нет.

– Ты не смыслишь в воровстве?! – Тиилл снова был удивлен, на этот раз неприятно. – Но, друг мой, ведь ты нас уверял, что имеешь опыт… Как же мы пойдем…

– Мы идем не воровать, а брать трофеи, ты сам сказал! Это я умею, не переживай!

Насчет «идем» – это было, конечно, громко сказано. Не шли они, а ползли, животом по колючке, от холма к ложбинке, от овражка к пригорку, прикрывшись щитами на манер пресмыкающегося зверя черепахи, что носит костяной панцирь на спине своей. Вот только закрывает он, панцирь этот, куда больше, чем щит, поэтому не стоит перед его обладательницей вопрос, что важнее защитить от случайной стрелы – голову или другую, более мягкую часть тела. Щит же приходится смещать в ту или иную сторону в зависимости от личных предпочтений, а с ними определиться не так легко. Потому что голову, конечно, жалко, без нее не проживешь, но рана пониже спины – такой позор для воина, что сам жить не захочешь. В результате о голове позаботились лишь двое из шести: Гедвиг Нахтигаль, на звание воина не претендовавшая, и Фруте фон Раух, на которого грозно зашипел старший брат:

– А ну живо прикрыл башку!

– Да-а, а сам-то ты! – прохныкал юнец.

– Я ползу первым, мне надо видеть дорогу, а щит закрывает обзор. Тебе же достаточно за моими ногами следить. Прикройся немедленно! Не то все потом матушке расскажу!

Насчет матушки – это был весомый аргумент. Фруте надулся, но щит сдвинул, как велено было.

Но все предосторожности оказались лишними, никто в них не выпустил ни стрелы. Живые и здоровые вползли они в лес.

До сих пор мы как-то не упоминали о странном свойстве восточных ночей. Казалось бы, раз уж Тьма – то полная, хоть глаз выколи. На самом же деле как не было здесь настоящего света, так не было и настоящей, непроглядной темноты. Затянутое колдовской пеленой небо мерцало тускло и неприятно, и в мертвенном этом свете было прекрасно видно все, что творится вокруг. А творилось ужасное.

Совершенно дикими были деревья в этом лесу, с большим трудом опознал в них Семиаренс Элленгааль обычные дубы и клены. Прежде они устремляли свои могучие кроны к солнцу, но с наступлением Тьмы будто переставали понимать, куда надо расти. Теперь сучья и ветви их торчали в разные стороны: одни стелились горизонтально, другие образовывали острые углы, изгибались зигзагами, третьи и вовсе врастали в землю, а оттуда, из земли, им навстречу лезли узловатые больные корни. Из-за этого деревья напоминали безобразные, неопрятные вороньи гнезда, они сплетались ветвями, образуя непроходимые заросли, и длинные бороды светящегося в полумраке лишайника свисали с них.

Несмотря на летнее время, все ветви были почти голыми – один-два листа на элль. Голой, ни травинки, ни былинки, была и земля, только у самых стволов теснились сростки поганых грибов непотребного изумрудного цвета, они тоже умели светиться. Должно быть, грибы эти тянули соки прямо из деревьев, потому что извлечь хоть каплю влаги из сухой, растрескавшейся почвы им вряд ли хватило бы сил.

Никакой живности тут, похоже, не обитало – ни шороха крыл, ни резкого вскрика ночной птицы, ни горящего глаза зверя. Только гадкая прочная паутина была натянута между стволами, и в центре каждой сети спал, поджав мохнатые ноги, крупный, девственно-розовый паук.

В общем, на настоящий природный лес это место походило так же, как походит на живого человека восставший из гроба мертвец. Семиаренс Элленгааль чувствовал к окружающему почти физическое отвращение и вздрагивал каждый раз, когда прикасался к ветке или сучку голой рукой, будто они жгучим ядом были покрыты или могли укусить.

И все же врожденное чутье светлого альва не позволяло ему сбиться с пути в этой немыслимой растительной мешанине, он уверенно вел своих спутников вперед, в самую чащу, в самую глухую глушь.

И довел бы, пожалуй, и дело удалось бы, не расчихайся вдруг отчаянно и неудержимо черный маг Легивар. До этого момента им удавалось перемещаться бесшумно. Несмотря на царящую кругом сушь, даже те ветки и сучья, что валялись мертвыми на земле, сохраняли удивительную гибкость, будто не из древесины состояли, а из густой патоки были сварены. Не трескались они под ногами, не хрустели – пружинили мягко и странно. Беззвучно, за что и спасибо им. А лишайнику, свисающему до самых корней и немилосердно лезущему в нос, – не спасибо, это он был всему виной.

Надо сказать, что грибы, лишайники, мхи и прочие изгои растительного царства испокон веков служат неотъемлемым компонентом колдовских настоев и взваров. И те дни, когда реоннских студиозусов заставляли практиковаться в зельеварении, были худшими в жизни Хенрика Пферда. Такими слезами и соплями заливался бедный, что, изучай он не боевую магию, а черную, собирать впору было – как раз еще на одно зелье хватило бы. Сенной лихорадкой страдал молодой маг Легивар, и не что иное, как лишайник, вызывал ее! Так вправе ли мы упрекать его за неосторожность? Он и так крепился, сколько мог, зажимал нос и рот руками, кулаки грыз. Но, знать, судьба такая – не справился. Разнесся над безмолвным лесом его богатырский чих.

Спутники замерли, вжались в стволы, стараясь сделаться маленькими и незаметными. Но в первые минуты ничего не случилось, и они решили – обошлось. А потом вдруг сразу – резкий оклик на наречии светлых альвов: «Стой! Ни с места!» И частокол стрел, направленных им в лицо.

– Стоим, стоим, как скажете! – миролюбиво согласился Йорген фон Раух и добавил вполголоса: – Ох, чую, плакали наши пироги…

Впрочем, особого огорчения он не испытывал. Знал: раз не пристрелили сразу – уже хорошо, есть надежда если не отужинать, то по крайней мере сохранить жизнь.

– Кто вы такие и зачем явились в наши земли? – последовал вопрос.

Лица говорящего видно не было – оно осталось в тени. Пленники же стояли внутри ярко освещенного колдовского круга; даже непонятно, что именно испускало этот свет: земля под ногами или, может быть, воздух вокруг? В общем, сами они были видны как на ладони, вокруг себя же могли различить лишь темные очертания высоких фигур и грозно поблескивающие наконечники стрел. Очень неприятное ощущение!

– Отвечайте!

– Честь имею представиться, – церемонно начал силониец, и Йорген сразу понял: «О! Это надолго!» – Кальпурций из рода Тииллов, старший сын государственного судии благословенной Силонийской империи Вертиция Тиилла к вашим услугам. Позвольте отрекомендовать спутников моих. Фройляйн Нахтигаль, дочь Франца Нахтигаля, аптекаря, потомственная ведьма шестой ступени, выпускница Хайдельской оккультной семинарии по классу целительства и родовспоможения… – (Тут девушка сделала книксен.) – Мой друг, благородный Йорген эн Веннер эн Арра фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, сын ландлагенара Норвальдского, начальник столичного гарнизона гвардейской Ночной стражи Эренмаркского королевства, и младший брат его Фруте фон Раух, богентрегер Райтвис! – (Упомянутый богентрегер вежливо раскланялся тем особым придворным манером, коим Йорген так и не сумел овладеть. Поэтому он лишь кивнул, и то запоздало и небрежно.) – Легивар Черный из Реонны, бакалавр магических наук, боевой маг третьей ступени, сын… – Тут Кальпурций вспомнил, что об отце названной особы ему ровным счетом ничего неизвестно, и поспешил исправить положение: – Сын подданного Эдельмаркской короны! – (Показалось ему или в глазах мага мелькнула благодарность?) – Семиаренс Элленгааль, младший тан светлых альвов Нидерталя! – Этого Кальпурций оставил под занавес, как-то боязно было называть – вдруг сразу стрельбу начнут?

Нет, зря силониец тревожился. Едва он успел произнести последнее имя, в кольце альвов произошло некоторое движение, пять или шесть стрел, тех, что были направлены на Семиаренса, опустились наконечниками вниз. Значит, вовсе не хотели светлые убивать соплеменника… Что же тогда случилось днем, на пустоши?

…Друг Тиилл говорил, говорил, а Йорген все больше удивлялся долготерпению светлых альвов. Он сам на их месте давно стукнул бы пленника по затылку и потребовал отвечать по существу, без лишних биографических подробностей. Те же выслушали монолог силонийца до конца, и только когда он умолк, прозвучал новый вопрос, не без иронии заданный, видно, не впечатлили местных жителей чины и регалии пришельцев:

– Так что же привело в наши скудные земли столь важных особ?

Кальпурций, Семиаренс, Гедвиг и Легивар – каждый хотел сказать что-то торжественное, о борьбе с Тьмой. Они уже и рты открыли, но Йорген всех опередил – выдал с обезоруживающей прямотой:

– Да вот надеялись у вас еды украсть.

– О боги!!! – возведя очи горе, простонал друг Тиилл. – Теперь нас точно прикончат!

Ничего подобного. Йорген знал, что делал, недаром же в его любимых мачехах ходила светлая альва! Сколько раз она учила его: лучше самая скверная правда, чем самая красивая ложь. Лесной народ ценит честность превыше всего, и ждут ее если не от самих себя (сами-то скрытничают почем зря), то уж от других – непременно. Вот почему, когда был задан третий вопрос, в тоне говорившего насмешки больше не слышалось – только понимание и искреннее сочувствие:

– Так вы голодные? Что ж, пройдемте к костру…

Альв сделал приглашающий жест, и под ноги собравшимся легла тропа, узкая, но даже в сумраке хорошо заметная: то ли умела она слабо светиться, то ли просто очень светлой была здешняя земля. Хотя без колдовства точно не обошлось: деревья двигались как живые, безобразные заросли расступились впереди и тут же смыкались позади путников, образуя непроходимую стену: беги – не убежишь! Альвы шли, опустив оружие.

Около четверти часа длился путь, и чем дальше, тем отчетливее понимал Семиаренс Элленгааль: напрасно было затеяно дело, не справился бы он с ролью проводника. Странные, искаженные чары владели этим лесом, и не разобрался бы он в них, не смог открыть тропу – ту единственную, что ведет в стан. Или из него выводит.

Поселение было бедным – сразу бросались в глаза залатанные, выцветшие шатры, да и мало их было. Большинство местных жителей селилось в дуплах, поневоле вспомнив почти ушедший обычай предков. Вот только те, исторические, дупла были огромны, как настоящие дома, и красивы, как парадные залы дворцов. В здешних же альв едва ли мог вытянуться в полный рост, должно быть, так и спал всю ночь поджав ноги. Постелью ему служила куча странного, упругого хвороста, никаких украшений в жилище не было – голая древесина, потраченная жуком. Чтобы обзавестись достойным дуплом, нужны были мощные чары, на них у полуголодных поселенцев не хватало сил. Напрасно несостоявшиеся воры мечтали о пирогах – пирогами здесь и не пахло. Пахло кореньями, грибами, еще какой-то съедобной растительностью. Было немного мяса, неизвестно чьего: жестче кабанины, зато не такое вонючее. Были яйца – странно, откуда? Не летали птицы во Тьме, ни одной не видели. Может, тварь какая их снесла? А, неважно, с голоду что угодно съешь!

Костер горел посреди поляны белым колдовским огнем. Вокруг него вращалась вся жизнь маленького поселения. Обед на нем не варили – для хозяйства были костерки отдельные, а этот служил символом неугасающей жизни и оберегал от зла.

– Прошу! – Один из альвов, видно главный, сделал приглашающий жест. – Присаживайтесь к огню, странники.

Значит, их перестали считать пленными, раз принимают как гостей, понял Семиаренс. Уже легче.

…Когда-то их всех учили хорошим манерам: и мага, и ведьму, братьев фон Раух, о силонийце и альве говорить нечего. Впрочем, не надо жить во дворцах, чтобы знать: в гостях неприлично волком набрасываться на еду, трапезе должна предшествовать неспешная беседа о приятном. Но после нескольких дней вынужденного поста – какая там беседа! Не ели они – жрали, приличия позабыв. Корешки, черешки, хвосты – все вкусным казалось, что подали. Какие хвосты, спросите? Да Тьма его разберет! Может, и пресмыкающиеся, Йорген нарочно спрашивать не стал, чтобы не расстраиваться. Как говорится, многие знания – многие печали. Отказаться все равно не смог бы, так уж лучше и не знать, что за дрянь съел, не на радость ли злым богам? Наелся в кои-то веки – вот главное!

Только покончив с полуночной трапезой, незваные гости наконец перевели взгляд с опустевших мисок на щедрых хозяев… Да! Такого они прежде не видели! Лучше бы и не видеть никогда.

Люди говорят: «прекрасен, как альв». Светлые альвы – красивый народ, потому что добрые боги создали их по образу и подобию своему. А создав, поняли, что перестарались, и всех прочих: людей, нифлунгов, гномов всяких-разных – сляпали попроще, лишь бы руки-ноги двигались и голова держалась – слишком много красавцев на свете ни к чему.

Здешние альвы тоже были красивы – когда-то. Десять лет назад. И до сих пор многие лица хранили прекрасные черты. Но у каждого (у каждого!) из жителей поселения было свое отличительное увечье. Горб или сразу два, на спине и на груди. Хромая нога, высохшая рука, кривые бока. Косоглазие, слепота, заячья губа, карликовый рост, бороды у женщин – всего не перечислишь. «Ой-ой! Не напрасно ли мы позарились на те хвосты?! С чего их всех так перекосило?!» – мелькнула у Йоргена паническая мысль.

Каждого из них когда-то учили хорошим манерам, и не все уроки пропали даром. Ни один из гостей ни словом, ни возгласом, ни взглядом не выдал своего ужаса. Но альвы и сами понимали, какое впечатление должны производить на посторонних.

– Вас, должно быть, удивляет наш облик… – заговорил с горечью тан Эрианис – высокий, статный мужчина с правильными и благородными чертами правой стороны лица, левая же выглядела так, будто принадлежала мертвецу: была совершенно неподвижной, угол рта оттянулся вниз, и веко висело.

Ответом ему было молчание. В самом деле, что тут скажешь? «Ой, правда, мы так испугались!»? Или: «Да что вы, все в полном порядке, так и должно быть!»?

Но альв и не ждал ответа, продолжал дальше.

– Это Тьма, – молвил он печально. – Она уродует природу вокруг нас, а мы – часть этой природы. Вы видели деревья в этом лесу? Безобразные, искалеченные… Мы – им под стать… Хотя это еще не самое худшее…

– Слышал предание о короле Обероне? – улучив момент, шепнул Йорген другу. – Я думал, это сказки, не бывает в природе горбатых альвов. Теперь понятно: тот Оберон родился тысячу лет назад, значит, как раз во времена прошлой Тьмы. Вот почему его, бедного, скрючило…

Глава 33,

повествующая о проклятии поселения Айо и тяготах борьбы с оным

И брат от брата побежит,

И сын от матери отпрянет.

А. С. Пушкин

О самом худшем они тоже узнали, и очень скоро. Кальпурций Тиилл не справился с любопытством. Не стоило, конечно, после доброго приема старое поминать, но он все-таки спросил осторожно: не знают ли почтенные хозяева, как получилось, что в мирных прохожих днем пускали стрелы из леса?

Ну конечно, они знали. И очень, очень сожалели. Именно в этом и заключалось главное несчастье поселения Айо. Оно тоже пришло с Тьмой, и прежде чем с ним научились жить, немало народу полегло. Вот уже семь лет подряд каждую полночь в одного из обитателей поселения вселяется безымянное зло. И начинает убивать все живое и неживое, без разбору. Свои, чужие, близкая родня, темная тварь – одержимому все едино, он хочет крови, боли и страха, сам же не боится ни боли, ни смерти, как северный воин-берсеркер.

За первые месяцы этого кошмара население колонии сократилось вдвое. Скольких-то положили одержимые, сколько-то было в этом состоянии убито. Так продолжалось до тех пор, пока жених взбесившейся леди Инноли, не в силах причинить вред любимой, догадался замуровать ее в тесном дупле. Чудо, но разомкнуть дерево одержимая не смогла, обычные способности ей отказали. Всю ночь она билась внутри, выла страшно, сыпала угрозами, проклятиями и такой непристойной бранью, что невольные слушатели диву давались, где могла набраться такого невинная девушка-альва, вся жизнь которой прошла в почти полной изоляции от грубых инородцев? (Здесь нужно уточнить, что бранилась она на нескольких человеческих языках, в наречии светлых альвов таких слов не существовало вовсе.) Настал день, но дева продолжала бушевать, и так до полуночи.

В полночь, как полагается, озверел еще один альв, и его всем миром заточили в соседнем дупле. И буквально минуту спустя первое дупло разомкнулось. Леди Инноли, бледная, всклокоченная, как злая ведьма, с разбитыми в кровь кулачками и сорванными ногтями, пошатываясь выбрела на волю. К ней бросились, чтобы вернуть в темницу, – и вдруг поняли, что она совершенно нормальна, от недавнего безумия в душе не осталось и следа, бедняжка не помнила ничего из того, что творила. О случившемся, впрочем, догадалась сразу и горько плакала, потому что успела убить двух добрых подруг.

Постепенно альвы освоились со своим проклятием. Безумие длилось ровно сутки. Поэтому каждую ночь все поселение собиралось у костра и ждало, кто из соплеменников одичает на этот раз. Как только замечали дурной взгляд, злобный оскал или другой признак – наваливались и запирали. Они приспособились к злу.

Но приспосабливалось и зло. Оно научилось затаиваться, все труднее становилось вычислить одержимого и все труднее удержать. Если прежде тот сразу бросался в атаку, теперь первым делом пускался наутек. Не догонишь – будет охотиться на соплеменников и чужаков целые сутки…

– Вот как я сегодня! – вклинился в рассказ тана худенький бледный паренек с большим горбом на спине. – Это, верно, я вас сразил стрелой, простите… Упустили меня…

– Да, это новая уловка зла, – подтвердил рассказчик. – Прежде, вселившись в альва один раз, оно не возвращалось к нему по крайней мере до тех пор, пока не сменится луна. Но последнее время стало нападать на одного и того же и пять, и даже три дня спустя. Не угадаешь.

– А нынче? – забеспокоился Фруте. – Ведь полночь минула, очередного вы изловили?

– В дупле она сидит, поодаль, чтобы спать не мешала, – успокоил тан. – С девами проще, они быстрее себя выдают – начинают рычать…

– Какой ужас! – деликатно вздохнула ведьма, хотя на самом деле ей хотелось сказать «какая пакость!». – А вы не пробовали избавиться от этой напасти совсем? Ведь ваш народ сведущ в колдовстве.

Вопрос был праздным. Ну конечно они перепробовали все доступные способы – но злу не было никакого дела до их усилий. Чары альвов оказались бессильны пред ним…

…Тан говорил, говорил о беде народа своего, но с каждым его словом Йорген все отчетливее чувствовал: ох, чего-то он недоговаривает. Другие это тоже понимали: многозначительно переглядывались ведьма с магом, Семиаренс Элленгааль отводил глаза. Кальпурций, уж на что не силен был в колдовстве, и тот поглядывал с беспокойством.

Потому что не было на самом деле никакого загадочного зла, и к нашествию Тьмы это явление, старое как мир, прямого отношения не имело, хоть и напоминало внешне двоедушие. «Вандергайст» называлось оно. Блуждающий дух. Своего рода проклятие, неудивительно, что искушенные в тайных знаниях альвы не могли с ним справиться. Ведь избавиться от проклятия без посторонней помощи невозможно в принципе. Только сам проклявший может его снять или хороший колдун.

– Почему же вы не обратились к колдунам? – спросила Гедвиг в лоб.

Альв смерил ее тяжелым взглядом, потом махнул рукой: дескать, какая теперь разница, какой смысл скрывать очевидное? Ответил с горечью:

– Какие колдуны, на третий-то год Тьмы? Кто из них на ее сторону не перешел – те полегли, все до единого…

– За Сенессами полно колдунов, живых и здоровых! – удивился Кальпурций. – Дорога тяжела, но не настолько, чтобы ее невозможно было преодолеть, мы тому живой пример…

Тан поселения Айо не дал ему договорить.

– Что ж, значит, пришел и ваш черед узнать о самом худшем…

Спутники с недоумением переглянулись, они-то думали, главная беда альвов в проклятии состоит!

– …Покинуть пределы этого леса не способна ни одна живая душа! Мы – пленники его, уже много лет. А теперь – и вы.

Вот это был удар.

– Поели, называется, краденых пирогов! – нервно рассмеялся Йорген фон Раух, он первый смог говорить. – Правильно говорят хейлиги в храмах – за греховные помыслы тоже приходится платить.

– Правильно, – подтвердил Кальпурций Тиилл. – Да только цена высоковата, ты не находишь, друг мой?

– На все воля Дев Небесных! – Голос ланцтрегера звучал цинично и зло. – Это я во всем виноват.

– Ничего подобного, – возразил великодушный силониец. – Все мы хороши.

Больше они в тот день о делах не разговаривали – спать легли. «Утро вечера мудренее» – было такое присловье у торговцев, наезжавших в Эренмаркское королевство из восточных земель. Йорген часто слышал его на рынке, но смысла не понимал. Лично ему сколь-нибудь умные мысли начинали приходить в голову не раньше полудня. По утрам же начальник столичного гарнизона Ночной стражи ощущал себя совершенно безмозглым и очень боялся, что это однажды заметят подчиненные. Вот почему все проблемы ланцтрегер предпочитал решать с вечера.

Но теперь он был согласен с остальными: нужен отдых, нужно время, чтобы страсти улеглись и вернулась способность рассуждать здраво. Пока же всем им хотелось одного – рвать и метать с досады. Заниматься колдовством в таком состоянии не рекомендуется категорически, во избежание разрушений и жертв. А без колдовства здесь было не обойтись, это уж к гадалке не ходи.

И заснули они вповалку, у чужого бездымного костра, под мерный вой, несущийся откуда-то издали, – должно быть, это одержимая дева бушевала в своем дупле.

За ночь Кальпурций Тиилл успел счесть происшедшее дурным сном – ну не может же такого быть на самом деле, чтобы отпрыск славного рода Тииллов вознамерился промышлять кражей пирогов! Но открыл глаза – и убедился в собственной порочности. Под бледным рассветным небом, проглядывающим в прорехи угловатых ветвей, бесцветным, почти невидимым пламенем горел костер. Спутники спали вокруг, подложив под голову дорожные мешки. Всхлипывал жалобно Фруте, его нежное личико выглядело совсем детским и несчастным. Черный Легивар неудобно завалился навзничь и храпел. Гедвиг сжимала в ладони руку Йоргена, и это зрелище Кальпурция не порадовало, но он их простил. Семиаренса на месте не оказалось, он любил просыпаться раньше всех… А дева в дупле все выла и выла, нагоняла смертную тоску…

Спать расхотелось, захотелось вырваться как можно скорее из этого унылого, полуживого места пусть назад, во Тьму, но в нормальную, привычную Тьму!

– Вставайте! Хватит дрыхнуть! – Он безжалостно растолкал спящих. – Нечего время терять, надо что-то решать!

– У! – сказал Йорген, перекатываясь на бок. – Попозже!

Силониец был непреклонен:

– Подъем!!!

Эта короткая команда всегда действовала на ланцтрегера фон Рауха безотказно. Он резво вскочил и спросонья чуть не угодил в костер, хорошо Легивар удержал за пояс.

– Спасибо! – сказал ему Йорген с чувством. – Ты настоящий друг! Не то что некоторые из будущих шуринов!

…Первым делом они решили убедиться в достоверности сказанного накануне. Горбатый паренек по имени Виалир, вчерашний стрелок, вызвался их проводить. Проводил. До самой опушки дошли нормально, и знакомая пустошь уже проглядывала меж стволов. Вот только выйти на нее не удалось. Тропа вилась под ногами, расступались, давая дорогу, древесные стволы… И так до бесконечности. Не желал выпускать своих пленников зачарованный лес! Два шага, не больше, оставалось до его кромки – преодолеть их так и не удалось.

– Ну, теперь верите? – печально усмехнулся молодой альв. – Отсюда возврата нет.

– А если напролом, без вашей тропы? – не желал сдаваться ланцтрегер.

Виалир пожал плечами:

– Попытайтесь.

Попытались. Исцарапались еще больше, одежду изодрали, а толку никакого.

– Ладно, – решил боевой маг, – идемте назад, в поселок. Я подумаю, как снять проклятие вандергайста. Вдруг оба явления как-то связаны и, устранив одно, мы попутно избавимся от другого?

– Ты сможешь снять проклятие? – усомнилась Гедвиг Нахтигаль и напомнила, не щадя самолюбия молодого мага (не до сантиментов ей было в тот момент): – С твоей-то третьей ступенью?

– Не смогу, – был спокойный ответ. – Я надеюсь только вспомнить, как это делается. А снимать будешь ты.

Провожатый слушал их разговор молча, с непроницаемым лицом. Он-то знал, что надежды нет.

…Шел третий год Тьмы. Уже окончился короткий период кровопролитных войн, и тела павших бойцов дожирали их победители. Больше не перекатывались с места на место волны беженцев: люди поняли, что спасения нет. Голод и мор гуляли по городам, дымились пепелищами села, зарастали диким бурьяном, превращались в пустоши поля. Жизнь гибла или превращалась во что-то злое. Сытая нежить плодилась без счету.

Но до заповедного леса Айо Тьма еще не добралась, не так-то просто ей было подступиться к нему, хранимому силами более древними, чем весь этот мир. И под защитой своей зеленой крепости светлые альвы надеялись переждать темные времена. На то, что творится снаружи, они старались закрывать глаза: зачем терзать душу, если все равно не можешь ничего изменить? Но отголоски беды доходили и до них. Прекратилась торговля с людьми, и хлеба не стало, пришлось жить как в старину, одними лишь дарами природы, с каждым месяцем все более скудными. Голода не было, но во всем чувствовался недостаток. Бедной стала жизнь, и радость ушла из нее.

…Человек шел через пустошь, шатаясь как пьяный. Был он молод, истощен и плохо одет. Чумное безумие металось в запавших глазах. К нему подходили твари, тянули носом – и уходили прочь, они были разборчивы тогда, не желали жрать всякую заразу, хватало еще свежей, здоровой еды… Жить человеку оставалось считаные часы, но он не хотел умирать. Он из последних сил волок свое непослушное тело к заповедному лесу. О светлых альвах ходила по свету добрая молва: они благородны, чисты душой, мудры, искушены в науках тайных и древних. Они не откажут в помощи страждущему.

Отказали.

Светлые альвы не умирают от чумы. Но и для них эта хворь весьма и весьма неприятна. Зачем в придачу к старым бедам наживать новую? Идти на риск ради чужака? И какой смысл в одной спасенной жизни, когда вокруг гибнут тысячи?

Его встретили стрелами: «Ты не войдешь, человек…»

Зачумленного не пустили в лес. Он умирал, лежа у опушки и выкрикивая проклятия. «Будьте прокляты вы все в этом лесу! – кричал он в полубреду, не стараясь, да и не умея, должно быть, подбирать слова. – Я не войду – и чтобы вам не выйти никогда, ни одной живой душе…» Ровно в полночь юноша умер и целые сутки лежал в сухой траве, пока не сожрала его тело какая-то особо неприхотливая тварь.

Тогда все и началось.

И теперь не кончится. Всяк вошедший в лес становится про́клятым – не избавиться ему от проклятия без посторонней помощи. Замкнутый круг.

Как-то бестолково и мутно прошел день. Бесцельные блуждания. Полусон. Тоска. Жизнь без надежды и смысла. Зачем?..

На ночь выбрели к знакомому костру. Их уверяли – тварей в лесу нет, опасаться некого. Но у жилья было как-то уютнее.

– Хорошо, что пришли, мы бы все равно разыскали вас, – одобрил тан. – В полночь никто не должен оставаться один. Будьте рядом, держите друг друга крепче.

Полночь близилась. Альвы расселись вокруг костра, вцепились друг другу в руки, образовав кольцо, замерли в напряженном ожидании. Каменные лица. Подозрительные взгляды. Гробовое молчание. И вой, замогильный вой, доносящийся из-за деревьев…

Вдруг он смолк, резко, будто оборвали. Повисла тишина. Напряжение было таким, что воздух, казалось, звенел… Здесь каждый боялся каждого, никто никому не мог верить, зверем мог оказаться любой… Брат вцепится в горло брату, сын вонзит нож в отца, мать загрызет дочь свою…

И Йорген вдруг понял, КАК ОН ИХ ВСЕХ НЕНАВИДИТ!!! Убить! Всех, всех убить!!! Пусть они умрут – ВСЕ!!!

«Эй, да что это я? – одернул себя ланцтрегер. – Что за дикие мысли? Откуда?.. ОЙ! ОЙ-ОЙ!»

– Тиилл, друг мой! – позвал он тихо. Силониец обернулся – до чего же гнусная южная рожа, разве можно называть этого выродка другом? Убить, убить, чтобы не видеть никогда… – Слушай, не хочу вас пугать, но ОНО – ВО МНЕ…

Тот даже не понял, о чем речь.

– В смысле?

– В прямом!!! – Вот безмозглая тварь, убить, убить! – Вандергайст. Во мне! – Говорить становилось труднее, ненависть сводила челюсти. – Не сиди как… пень. Свяжи! Убивать хочу. Всех!

– А почему тогда не убиваешь? – испуганно спросил тот, он еще не мог поверить.

– А что, надо?.. Эй, вы, ур-роды! – Йорген вскочил на ноги. – Ну где, гром р-разрази, ваше дупло?!! Не видите, я…

Тут на него кинулись. Прижали к земле. Очень умело скрутили веревками – жить стало легче. Не надо держать в узде тело, которое так и рвется вскочить и крушить все живое без разбора, можно спокойно заняться тем, кто внутри.

Это было очень странное, неправильное состояние. Одна половина его «я» исходила дикой злобой, другая наблюдала за ней с холодным интересом. Одна хотела рычать, плеваться, ругаться и биться в путах, другая говорила: «Йорген, не будь идиотом, веди себя прилично!» Наверное, из-за этой внутренней неразберихи связь с внешним миром ослабла, происходящее вокруг было как в тумане – картины плыли, голоса звучали иначе и будто бы издалека доносились, чужая речь воспринималась обрывками: «Не может быть… невероятно… контролирует… разве такое возможно?.. почему не стал убивать?.. ему хочется…»

Ну, на последний вопрос он смог им ответить.

– Если бы я убивал всякий раз, когда мне этого хотелось, – население Эренмаркского королевства сократилось бы вдвое! Человек должен уметь справляться с дурными желаниями… – очень здраво сообщил одержимый, но закончил фразу яростным змеиным шипением.

Его не стали помещать в дупло, решили сторожить. Слишком невероятным было это явление, чтобы оставить его без внимания. И Черный Легивар, и ведуны поселения Айо уверяли в один голос: за всю историю магических наблюдений не было случая, чтобы собственная личность одержимого могла сопротивляться внедрившемуся в его разум духу.

Йорген фон Раух был первым и справлялся с задачей неплохо. К примеру, он смог нормальным, разве что немного хриплым голосом попросить Гедвиг, чтобы та подложила ему под голову мешок: «Лежать неудобно». Правда, попытался при этом укусить ее за руку, но тут же извинился. До полудня вел себя очень смирно, будто дремал. Потом, должно быть, проголодался и пообещал «сожрать всех с кишками и потрохами заживо, дайте только волю». Волю ему не дали, заменили отваром из грибов – Гедвиг Нахтигаль покормила с ложечки, хорошо у Черного Легивара в мешке нашлась латунная, деревянную альвийскую он перекусил одним махом и сам же восхитился: «Эх! Вот это у меня хватка! Волчья! Жаль не навсегда!» Поев, он снова утих.

– Спишь? – шепотом, с опаской спросил Кальпурций Тиилл, нагнулся посмотреть…

Йорген дернулся ему навстречу, заставив отшатнуться, лязгнул зубами возле самого носа силонийца, прорычал ругательство, сообщил: «Спят шторбы в могилах, а я думаю, раз некому больше! – И добавил, помолчав: – Пошли бы все…» – а куда, не уточнил.

Прошло еще несколько часов, прежде чем он заговорил снова:

– Эй! Где вы есть? Ко мне, быстро! Не то…

– Ты что-то хочешь? – с трепетом спросила Гедвиг Нахтигаль, добровольно вызвавшаяся на роль бессменной сиделки.

Почему с трепетом? Да потому что, по расчетам ее, у Йоргена должны были бы уже появиться некоторые желания деликатного свойства, удовлетворить которые в его связанном положении было бы крайне затруднительно.

К счастью, речь пошла о другом.

– Не стой как дура. Зови всех.

«Все» пришли.

– Тащите… меня на опушку! Ну, живо! – сквозь зубы приказал одержимый и отвернулся.

– Зачем?!

– Сказано – делайте! Надо так! Я не намерен объясняться с безмозглыми идиотами!

Семиаренс Элленгааль склонился над ним, не обращая внимание на злобное шипение, заглянул прямо в полыхающие ненавистью глаза. Заговорил очень спокойно и твердо:

– Йорген фон Раух, ответь немедленно – ЗАЧЕМ?!

Ланцтрегер оскалился по-звериному:

– Сам поймешшь, если захочешшь, смертный! Это просто!

И он понял! Это действительно было ПРОСТО, до смешного просто!

Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, совершил то, что до него никому не удавалось целых семь лет!

Он придумал, как обойти проклятие.

– Делаем, как он хочет! – вскричал Семиаренс Элленгааль, едва сдерживая ликование.

…Никто не назвал бы этот путь приятным. Весил ланцтрегер фон Раух совсем немного, и нести его было бы легко. Если бы только он при этом не извивался ужом и не сообщал окружающим все, что думает о них в данную минуту: «Вот выродки! Осторожней, не дрова несете! У, поубивал бы… Ну, что спотыкаешься! Под ноги в детстве смотреть не научили?! Убью!!!» При этом некоторые его советы оказались весьма полезными: «Ну, куда руками хватаете! Порву же я вас. Палку под веревки протолкните и несите, как тушу… Ну! Давно бы так, бестолочи!»

Через два часа процессия достигла заветной опушки.

– Замечательно! – прокомментировал ланцтрегер злобно. – Года не прошло! Ну, что замерли? Выкатывайте меня как-нибудь! Ах чем?! Разве жердей длинных в лесу не найдется? Или мне самому встать поискать?!

– Йорген, милый, а ты катиться сам не можешь? Обязательно тебя толкать? – спросила Гедвиг, кусая губы. Она уже с трудом сдерживалась. Ей было просто нестерпимо смешно! На нервной почве, должно быть.

– Ага! Щас как покачусь колесиком! Да только в обратную сторону! Эта дрянь во мне – думаешь, так легко с ней справляться?! Вот в вас переселится – посмотрим, как вы будете «сами»!

Тут ведьма не выдержала, прыснула и узнала, что смех без причины – признак дурачины. Но настроение ее от этого замечания не ухудшилось. Таким забавным казался ей Йорген в своем злобно-сварливом состоянии, что расцеловать готова была, если бы не кусался!

С замиранием сердца следили за происходящим светлые альвы. Если честно, не все желали чужакам успеха. Досадно было: семь лет мучений, а избавление – вот оно, на поверхности лежало! Пришлые догадались – дня не прошло!

«Будьте прокляты вы все в этом лесу, – кричал, умирая, будущий вандергайст. – Чтоб не выйти никогда, ни одной живой душе…» Он ненавидел всех и проклинал всех. Но только не самого себя!

Выпихнуть Йоргена из лесу оказалось не так-то просто. Этот вандергайст был не дурак, он свою ошибку тоже понял. Он сопротивлялся что было сил, и Йоргену все труднее становилось его сдерживать. Несколько раз дух брал верх и заставлял связанное тело откатываться назад – никакими жердями было не удержать.

– У меня уже все бока из-за ваших палок болят! – жаловался Йорген в короткие просветы между атаками, упрекал друзей: – Никакой от вас пользы! Опять упустили!

Трудно сказать, сколько бы они еще провозились и чем бы это закончилось для одержимого, если бы Черный Легивар не предложил новый способ, грубый, но действенный.

– Надо его оглушить, – сказал маг веско. – По голове!

– А вдруг, пока он будет без памяти, вандергайст завладеет им окончательно?! – испугалась Гедвиг.

Но идея бакалавра нашла поддержку с неожиданной стороны.

– Ну и что? – проворчал Йорген устало. – Какая разница? Хуже все равно не станет. Глушите скорее, сколько можно меня туда-сюда катать? Замучили совсем!

– Сей секунд! – обрадовался маг и принялся подыскивать бревнышко потяжелее. Поднял, прицелился…

– Не смей! – взвизгнула ведьма, перехватила его руку. – Сгинь! Я сама! Я его усыплю!

– А сразу не могла?! – разозлился одержимый.

– Не могла! Боялась! Но раз уж вас потянуло на крайности… Спи, спи…

Давно бы так! Одержимый затих, дергаться перестал. Спутники медленно-медленно проталкивали вперед его неподвижное, безвольное тело. Оно больше не могло сопротивляться им, но теперь, как назло, стало цепляться за какие-то коряги, задевать за стволы и тому подобные препятствия, которых прежде, в пылу борьбы, никто не замечал. Приходилось разворачивать, перекатывать с помощью тех же палок…

– Ах ты ж! – пыхтел бакалавр. – Теперь ноги застряли! Опять! Сколько можно!!!

– Ты снизу, снизу подцепляй! – поучал Кальпурций Тиилл. – Да посторонись, я сам!.. Вот как надо, видал? И чему вас только в академии учили!

– Да уж ясно, не сонных ланцтрегеров по лесам жердями катать! – парировал Легивар.

А Гедвиг Нахтигаль причитала, не зная, плакать ей от сочувствия или смеяться над нелепостью происходящего:

– Бедный! На нем живого места не останется после ваших жердей! Истыкали всего! Осторожнее надо! Хоть бы догадались наконечники тряпками обмотать!.. Фруте, ты что хихикаешь, негодник! О твоем брате речь идет! Легивар!!! Куда ж ты ему прямо в лицо палкой!!!

– Сам виноват!.. В смысле сам придумал!.. А ты под руку не смотри, лучше следи, чтобы не проснулся, не то опять вся работа насмарку! И вообще, пусть скажет спасибо, что возимся! По-хорошему – за ноги, за руки, раскачать и…

– Правильно! – подхватил силониец. – С тобой так и поступим! Спасибо, надоумил!

…Вот так постепенно, элль за эллем, с перебранками, взаимными упреками и сердитыми шутками, чужаки подтаскивали тело одержимого к заветной черте. А позади в глухом, тяжелом молчании замерли про́клятые альвы поселения Айо. Они знали: здесь и сейчас решается их судьба…

Глава 34,

в которой Йорген путает трикселион с триквертой, воду с рыбой, но, вопреки его невежеству, проклятие оказывается снятым

«Скажи, какие заклинанья

Имеют над тобою власть?»

А. С. Пушкин

В успех этого замысла верил не каждый. Были среди зрителей и те, кто полагал: если и удастся вытащить тело одержимого из леса, то это будет именно тело. Мертвое. Ведь сказано в проклятии: «ни одна живая душа…» Наверное, по-хорошему, они должны были поделиться своими опасениями с пришельцами. Но – не стали. Им было интересно посмотреть.

Любое проклятие – это только месть, оно никого не делает лучше, добрее. Альвы селения Айо за семь лет так и не научились ценить чужую жизнь. К счастью, на этот раз обошлось без гибельных последствий.

Еще одно усилие, последний рывок – и граница, нерушимая в течение семи долгих лет, была преодолена! Связанное тело выкатилось из-под деревьев.

Сразу стало ясно, что оно живое: дернулось, проснулось, попыталось сесть. И в тот же миг кто-то из альвов, истошно взвыв, умчался в чащу. Только те были прокляты, кто обретался в лесу. Йорген вырвался из плена, и вандергайст, более не властный над ним, нашел себе новое вместилище…

Часа четыре ушло на все предприятие. Еще сколько-то времени потребовалось, чтобы перерезать прочные путы. Так надежно альвы запаковали Йоргена, что освободиться самостоятельно он ни малейшей возможности не имел – руки были прикручены к телу, ноги связаны по всей длине.

– Эх, вы меня прямо как колбасу вареную обмотали! – очень точно определил он. – Надо же было постараться! Спасайте теперь!

А спасать было от чего. Сразу несколько тварей устремилось к лежащему с явным намерением закусить свежим ланцтрегером. Были они некрупны, но очень зубасты, немного смахивали на двуногих, длинноруких щук, но природу имели, пожалуй, человечью. Еще одна дикая фантазия Тьмы…

Их остановили стрелами, сразу наповал. А потом долго и мучительно пилили веревки ножом, прикрученным к длинной палке. Прочное волокно поддавалось плохо, орудие то и дело срывалось. «Нет, вы меня сегодня точно добьете! – каркал Йорген. К его живописной россыпи синяков и ссадин прибавилось несколько глубоких порезов. – Я, пожалуй, кровью истеку!»

Ничего, обошлось. Петли ослабли, пленник был свободен окончательно. Сел, потянулся…

– Ну и дальше что? – спросил Черный Легивар не без сарказма. Потому что была во всей их затее одна неприятная деталь, и он ее ясно видел, только говорить раньше времени не хотел.

Чуть менее трехсот душ насчитывается в поселении Айо. Освобождать можно не более четырех-пяти в день, это при условии, что каждого нового одержимого удастся сразу повязать. То есть даже при самом лучшем раскладе это дело займет пару месяцев, к тому же чужаков, разрушивших его мир, вандергайст наверняка прибережет напоследок. Если еще какой-нибудь пакости не придумает… Неужели придется ждать так долго?!

– Да, вот оно, несовершенство человеческой природы! – молвил Семиаренс Элленгааль с напускной важностью, на самом деле ему было забавно. – Еще утром вы готовились провести в окаянном лесу остаток жизни, а теперь, вместо того чтобы благодарить ваших богов за указанный путь к спасению, ропщете из-за нескольких недель!

– Ну, допустим, боги тут ни при чем, это я лично путь указал, – без ложной скромности поправил ланцтрегер. – А что до нескольких недель… Нет, нет и нет! Лично я не намерен столько ждать, мне тут неуютно одному! Мы будем решать проблему радикально!

– То есть?!

– Проклятие надо снимать, вот что! Вы мне будете говорить что и как, а я – делать!

– Что за чушь! – вспылил Легивар Черный, самонадеянные слова мальчишки-северянина задели его за живое. – Только сильный и опытный колдун способен снять проклятие такого рода!

– Ну, попытаться-то можно, – возразил Йорген легкомысленно. – Тем более меня в свое время целый год учили колдовству!

…Традиционно считается, что нифлунги – мрачный, загадочный и опасный народ, искушенный в науках и чародействе и весьма к оным склонный по природе своей. Что ж, так оно и есть, если речь идет о персонах, достигших зрелости. Но молодость есть молодость, и между детенышами людей и нифлунгов разница до обидного мала.

Долгие месяцы жил Йорген в Нифльхейме. Сразу после памятной битвы с Тьмой он был отобран в числе пятнадцати сверстников для обучения колдовству. Вообще-то это была большая честь, признание их выдающихся врожденных способностей к тайному делу. Но какой тринадцатилетний юнец захочет корпеть над формулами, твердить руны и заклинания, в то время как большинство его ровесников скачет по ристалищу с мечами и копьями? Правильно! Только самый хилый и болезненный, к ратному труду неспособный, притом весьма честолюбивый, желающий хоть в чем-то превзойти других. Ни Йорген, ни товарищи его «по несчастью» таковыми, хвала богам, не были, а потому обучение шло через пень-колоду, лишь бы отделаться поскорее и удрать с занятий на волю. Напрасно наставники колотили их палками по головам и бранили нынешнюю молодежь. Ни один из юных, чудом выживших участников Великого Противостояния стать выдающимся колдуном не обещал. «Куда катится мир?» – сетовали старшие, повторяя горькие слова своих собственных учителей, боги знают сколько лет, а то и столетий назад впервые сказанные… И ничего, не «укатился» мир, стоит пока…

А Йорген запросился домой, к людям. Надоела ему постылая темная наука. Раз не выйдет из него великого колдуна – сами сказали! – нечего и время даром тратить, поважнее есть дела. Его пытались удержать – не смогли. Ушел. Нифлунг-полукровка, чародей-недоучка…

И все-таки целый год он учился колдовству. Темному. Древнему. Он изучал сейд, и галдр, и мэйн, и ведербэльгр[22] и еще одно, неназванное. И учат в Нифльхейме не так, как у людей или альвов. Гораздо… лучше? Нет, не так. Страшнее – вот верное слово. Человечья наука постигается разумом. Альвийская – сердцем. Наука нифлунгов впитывается кровью. Можно забыть формулы, перепутать руны и заклинания, но самого главного, того, что составляет тайную суть колдовства, – уже никакая сила не вытравит…

Вот что значит прекрасное академическое образование! Всю процедуру Черный Легивар помнил отлично, до самых незначительных на первый взгляд мелочей (впрочем, в тайном деле мелочей не бывает). Йорген старался выполнять его указания как можно точнее – получалось плохо.

– Очерти ровный круг пять морастских эллей в поперечнике… – вещал бакалавр нараспев.

– Каких эллей?!

– Морастских! Ты морастский элль не знаешь?! Это же основная магическая единица расстояния!

– Не-а, не знаю. А чем он от нормального отличается?

– О-о-о! Неуч!!! С кем я связался!!!

Но, хвала богам, выяснили, «очертили».

– Поставь по центру оного знак «вин»… Покажи, как нарисовал! ТЫ С УМА СОШЕЛ!!! Ты же «торн» начертил!!! От него проклятие в десять раз усилится!!! Ты вообще руны хоть немного знаешь?!

– Конечно! – с большим апломбом подтвердил горе-колдун. – Я знаю ис – лед или смерть, хагалаз – разрушение, наутиз – нужда, каун – виселица или чума, гагль – распятый на столбе, хагаль – неизбежная беда…

– Достаточно! – замахал руками маг. – Чудесный набор! Мечта некроманта! Тебе, друг мой, не проклятия снимать, а порчу наводить или моровые поветрия… Верхний хвостик сотри! Вот так! Теперь это «вин», запомни на будущее… Ну, едем дальше. Обведи знак «вин» двойным кольцом и направь от него лучи трикверты[23] к внешнему кольцу… Что?.. Ну-ка посторонись… ТРИКВЕРТЫ, я сказал!

– А я…

– А ты трикселион[24] изобразил, и то обратный! Невежа! Лучи не заламывай, плавно веди! И в другую сторону!

В таком вот духе.

Ну ничего, справились как-то, общими усилиями. В последний раз придирчиво осмотрев чертеж, Черный Легивар счел его удовлетворительным и свалился с дерева… Почему вдруг с дерева? Залез он туда для лучшего обзора. А спускаться стал – уцепился за ветку, забыв о ее неестественной гибкости, сорвался и рухнул. Зад отбил, штанину порвал – виноватым остался опять же Йорген с «его безумными затеями».

– В будущем тебе ни в коем случае нельзя иметь учеников, – заметила Гедвиг Нахтигаль. – Ты слишком нетерпим к чужим ошибкам.

Как ни странно, но замечание ему польстило. Подумалось: «Значит, она допускает, что у меня, при моих-то скромных способностях, могут быть ученики…» Приятно! Сердце Черного Легивара оттаяло, он перестал браниться, и дальше пошло ровнее. Тем более что память у Йоргена была цепкая, нужное заклинание затвердил быстро, хоть и было оно на языке древних тарберов и для эренмаркского слуха звучало как полнейшая бессмыслица, труднопроизносимая притом.

Но чертежи и заклинания – это даже не полдела. Это самое его начало. А дальше все зависит от персоны колдуна. Сможет ли он сосредоточить в круге нужные силы и, пропустив их через себя, направить в иное русло?

Справится или нет?

Наблюдатели ждали затаив дыхание. А внутри круга полыхали молнии, трещали голубые искры, волосы Йоргена стояли темным нимбом вокруг головы, с кончиков пальцев лились струи жидкого огня и сыпались почему-то крупные рыбины… Красота!

Кальпурций подтолкнул Гедвиг в бок, спросил напряженным шепотом:

– Это так и должно быть?! Все правильно идет?!

– Ты о чем?

– Да о рыбе же! В ней есть тайный смысл, да?

– Н…не знаю, – пробормотала ведьма очень неуверенно, – может, это какой-то побочный эффект?

– Это не рыба, это ваш колдун – побочный эффект творения! – прорычал Черный Легивар. – Вода должна была быть! Огонь и вода! Стихии! Откуда он рыбу взял?!!

«Ну, может, есть я хотел, вот и родилась ассоциация, – пояснил позднее горе-чародей. – Подумаешь! Ведь сделал я дело? Сделал?»

Да, сделал. Отгорели огни, отсверкали молнии. Йорген фон Раух, чуть пошатываясь, выбрел из круга и крикнул:

– Ну, пробуйте! Получилось?

Легивар Черный первым шагнул вперед. Он не верил в успех, ни на йоту не верил! Вот сейчас замаячат деревья и снова сомкнутся перед носом, и не будет этому движению конца, как нет конца пути у белки в колесе… Шаг, другой, третий… Что?!!

Он стоял на равнине. Позади был лес. В лесу орали, восторженно и дико. А еще дальше, в чаще, молодой одноглазый альв опустил стрелу, нацеленную в чью-то спину. Проклятию леса Айо пришел конец.

– С ума сойти! – выдохнул Черный Легивар, сделал еще шаг вперед – как раз вовремя. Иначе не успел бы подхватить Йоргена и тот свалился бы наземь лицом вниз. Что-то не пошло ему на пользу это колдовство!

Очнулся он несколько минут спустя и не без вмешательства Гедвиг Нахтигаль. Ведьма сидела рядом и гладила его по голове – так хорошо! А Семиаренс Элленгааль держал его за руку и очень внимательно рассматривал. Вид у альва был скорбный – под стать мыслям. «Вот оно! – думал он с ужасом. – Вот что мы не учли, решив ускорить приход Тьмы! Возраст тех, кому судьбой назначено выступить против нее! Через десять лет Йоргену было бы тридцать и собственные чары уже не причиняли бы ему вреда…»

– Мальчик, – сказал он, – если в ближайшие несколько месяцев ты вновь прибегнешь к колдовству – тебе не жить.

Руки Йоргена были прозрачными почти до локтя.

– Понятно, – рассеянно сказал он. – А где моя рыба? Вы догадались собрать? Ее можно есть?

… – Потрясающе! – объявил Семиаренс Элленгааль, сваливая добро в траву.

Все их мешки оставались в поселении, у костра, и возвращаться за ними никто не хотел – страшно было. Думалось: все-таки Йорген, мягко говоря, не выдающийся маг. Вдруг проклятие вернется? Вдруг все сначала? Лучше уж пожертвовать барахлом, чем рисковать свободой. Жаль, светлые альвы не догадались помочь своим избавителям, разбрелись кто куда… Тогда-то Семиаренс и вызвался сходить за имуществом и доставил его благополучно, но сам вернулся очень удивленным.

– Потрясающе! Я думал, получив свободу, они захотят немедленно покинуть это злое, насквозь прогнившее место! Вернутся на родину, в Гаар…

– А они?

– Они не собираются ничего менять. Им и тут неплохо. Особенно теперь, когда ничто не угрожает жизни и есть свободный выход…

– Здесь их дом, – пожала плечами Гедвиг Нахтигаль. – Зачем им уходить?

– Потому что здесь – чудовищно. Потому что они – альвы. Альвы должны жить в гармонии с миром. Взгляни на их мир, их лес – о какой гармонии может идти речь?!

– Взгляни на них, – хмыкнул в тон Черный Легивар. – Они – калеки, лесу под стать. Что их, уродов, ждет на родине, среди прекрасных соплеменников? Лично я на их месте тоже остался бы! Когда-нибудь Тьма уйдет, жизнь наладится и здесь…

– Вы судите как люди! – бросил альв в сердцах.

– Разумеется, – согласилась Гедвиг, – как еще мы можем судить?

– Хотите, рассужу как нифлунг? – весело предложил Йорген, он закусил-таки колдовской рыбкой (оказавшейся на поверку жирной макрелью) и заметно ожил. – Им надо вернуться в родные места с оружием в руках и перебить соплеменников, виновных в их беде. А потом, когда свершится месть, красивых альвов не останется, только сплошь покалеченные, и уродство этого народа станет нормой, каждый из них сможет сам выбрать, где жить. Вот.

– Глупости это, друг мой, – возразил Кальпурций Тиилл. – Здешних альвов слишком мало, чтобы перебить всех северных.

– Значит, им остается только сложить голову в честном бою! Это не я, это нифлунги так сказали бы… Между прочим, – он перебил сам себя, – я думал, местные захотят отомстить Семиаренсу…

– К счастью, они меня не узнали, – хмыкнул альв. – Должно быть, я сильно изменился за десять лет.

Остаток дня ланцтрегер фон Раух провел в тревоге. Он прекрасно помнил, как вел себя, будучи одержимым, и очень переживал, не наговорил ли чего лишнего другу Тииллу, Гедвиг Нахтигаль и брату. Приставал: «Нет, честно? Вы правда не обижаетесь?» (Что интересно, Легивару Черному и Семиаренсу Элленгаалю он подобных вопросов почему-то не задавал.)

– Никто не обижается, что ты, – отвечала за всех ведьма и бросала на окружающих весьма красноречивые взгляды, мол, только попробуйте обидьтесь, и будете иметь дело со мной! – Ты был очень милым, правда! Прямо поцеловать хотелось!

Кальпурций Тиилл ушам своим не верил. Спору нет, друг Йорген сопротивлялся злому духу стоически, и если бы не его невероятная выдержка – вообще неизвестно, чем бы кончилось дело. Но сказать, что он, злобный, кусачий и неуправляемый, был милым в тот момент… Право, это уж слишком! Это какие-то чудеса восприятия… или… Неужели она его все-таки любит?! Гедвиг любит Йоргена… Уж не пора ли начать ревновать? Нет, не теперь. Они правда милые, оба… Он выглядит таким бледным, огорченным и уставшим, глаза запали, страшная прозрачность еще не сошла с рук. И она на него смотрит, так смотрит… Неизвестно, каким окажется конец. Пусть они будут счастливы хотя бы сейчас. А дальше – поглядим, если будем живы.

… – Все равно не могу понять! Так ведь не бывает. Если одержим, то одержим целиком, не наполовину. Мне ли не знать!

Пока силониец размышлял о чужой любви, разговор, оказывается, зашел о другом. Йоргена заинтересовал собственный феномен, и он захотел узнать, что думают о его странной форме одержимости окружающие.

– А сам ты что чувствовал, когда вандергайст был в тебе? – полюбопытствовала ведьма.

– О! Это было так странно! Ощущение, будто делишь тело с незнакомцем, как одеяло или плащ: каждый тянет на себя. Или с лодкой можно сравнить: двое гребут в разные стороны.

– Только тело? В разум проникнуть он не стремился?

– Пожалуй, наоборот. Он только заставлял ненавидеть. Проникнуть в него хотел я, интересно стало, кто такой, что за человек… был. Но там ничего не осталось, никаких воспоминаний, мыслей. Одна ненависть… А потом он решил из меня сбежать.

– И?!!

– Я его не выпустил.

– Почему?!!

– Иначе как бы я смог выйти на волю? Пришлось держать в себе силой. Он так вырывался, не представляете! Утомил ужасно!

– В общем, это еще большой вопрос, кто кем был одержим: Йорген вандергайстом или вандергаст Йоргеном! – заключил с усмешкой Черный Легивар.

Ланцтрегеру в его тоне почудилось осуждение, и он обиделся.

– Вот и объясни, раз ты у нас мудрый и ученый, как так получилось? Это противоестественно!

Маг задрал нос. Не усматривал он в происшествии ничего особенного, ровным счетом ничего!

– Сошлись в одном теле два духа, один оказался сильнее, другой слабее, только и всего. Чему удивляться?

– Хотя бы тому, что вандергайст легко одолевал одного альва за другим, значит, слабым он не был, – напомнил Кальпурций Тиилл. – Почему именно Йорген оказался сильнее?

– Ах, да тому может быть множество причин! Я вам с ходу десяток назову! Во-первых, альвы здешние… гм-гм… сами видели. Тела их искалечены, возможно, и души тоже. Во-вторых, как ни крути словами, изначально проклятие предназначено было именно им, мы попали под него случайно, поэтому оно могло сработать не в полную силу. В-третьих, Йорген наполовину нифлунг, а что мы вообще знаем о нифлунгах? Это темный народ, возможно, они вообще не подвержены одержимости… Йорген, ты слышал хоть раз, чтобы в кого-то из твоих соплеменников вселился злой дух?

– Н…нет, ни разу…

– То-то же! В-четвертых, он склонен к колдовству от природы (признал-таки!), а колдуны уж точно имеют защиту от вторжения извне. Другое дело, к настоящему мастеру вандергайст и близко не подошел бы, а Йорген так, серединка на половинку, вот дух и не почуял в нем угрозы. В-пятых, он постоянно держит при себе эту ужасную вещь, собственность Эренмаркской короны! Только что в обнимку не спит с мощнейшим магическим артефактом – одним Девам Небесным известно, как тот на него влияет! В-шестых, если уж сами боги избрали нас для великого свершения, логично предположить, что они захотели хоть в какой-то мере обезопасить…

Но божественная версия уже не заинтересовала Йоргена, обрадованного толкованием рациональным:

– Точно! Это он! Все дело в окаянном жезле! Знаете что, давайте носить его по очереди. Легивар, ты первый. Ты маг, тебе полезно!

– Давай! – охотно согласился тот.

Чем Тьма не шутит – вдруг артефакт и с ним поделится силой? Размечтался: «Хоть бы на одну ступень еще подняться, этого недоучку догнать!»

Грызла, грызла его зависть, уж больно лихо разделался ланцтрегер фон Раух с проклятием, да еще столько рыбы попутно наколдовал! Ведьма сказала, того, что засолили (вот и пригодился фалькский запас!), хватит недели на две – до самой пещеры, и на обратный путь останется. Должно быть, и вправду милость послали нифлунгские боги! Йорген неучем был, неучем и остался, не мог он принести столько пользы лично, без вмешательства свыше! Определенно не мог!

Ну, что на это скажешь? Умел Легивар Черный себя любимого утешить, умел! Потому что на самом деле нифлунги не молились богам.

…Молодежь еще долго болтала между собой, Семиаренс Элленгааль их больше не слушал, думая о своем. Ох, невеселы были его мысли. «Во-первых, во-вторых, в-шестых…» Артефакты, Небесные Девы, нифлунги… Пустое! Все проще, намного проще и страшнее. Нерушимый магический закон: двойная одержимость невозможна. Если душа уже занята Тьмой – неудивительно, что простой вандергайст не сумел ею завладеть… И из плена они так ловко вырвались неспроста – это сама Тьма стремится, чтобы воплощение ее непременно достигло роковой пещеры… Боги великие, неужели все-таки Йорген?!!

Глава 35,

страшная

Но где же грешников варят?

Всё тихо. – Там, гораздо дале.

А. С. Пушкин

Выжженный темным солнцем, иссушенный жарой, мир вокруг совсем выцвел, будто умерли все краски, кроме серой и ржавой. Трава под ногами превращалась в труху, трещинами шла земля, и на деревьях съеживались, скручивались в трубочку и без того редкие листы. Тварей стало совсем мало – неужели и они страдали от зноя?

На другой день после спасения из лесного плена встретилось село, большое и вроде бы даже благополучное с виду: дома под кровлей, клочки огородов, коза где-то орет. Вот только лица у его жителей были совершенно крысиными, разве что без шерсти: глазки-бусинки, длинные рыльца, два зуба выдаются вперед – страх, да и только. Рука непроизвольно потянулась к оружию. Но нападать крысомордые не стали, лишь прицепились со странным вопросом: «Вы к нам, да? Грешники?» И – друг другу: «Эй, Стах, передай там старосте, кажись, уже грешники пошли!..»

– Мы не грешники, – терпеливо втолковывал им Йорген, – мы рыбой торгуем. Отменная рыба, сам… гм… ловил, сам солил! На хлеб меняем!

Выменял за три рыбины четыре добрые лепешки – давно такой роскоши не видали!

– Не знаю, можно ли их есть? Не опасно? – вдруг засомневался малыш Фруте. – Они, верно, колдовские…

– А рыба у нас, по-твоему, какая? – напомнил старший брат, никаких чар на хлебе он не чувствовал, и, что гораздо важнее, не чувствовала их и Гедвиг. – Ешь, не бойся. Это уж точно не пресмыкающиеся хвосты!

Честно говоря, Кальпурцию Тииллу тоже было не по себе принимать пищу из рук тварей. Он потом долго украдкой ощупывал лицо: все ли в порядке, не вытягивается ли в морду? Обошлось.

А потом целых три дня не видели вообще ни единой души, ни живой, ни мертвой. Полное запустение. Хотя когда-то здесь были красивые и изобильные места: тучные поля, холмы, перелески и белоствольные рощи… Леса кишели дичью, в лугах травы стояли по пояс, и жаворонки пели в поднебесной сини… Семиаренс Элленгааль хорошо помнил те времена и местность узнавал. Вон там, за дальним логом, стояла маленькая ферма, и старый хозяин пустил их на ночлег… Что-то с ним сталось, кем сожран?.. А направо, у леса, – мельница. Ох! Хорошо вспомнил! Надо обойти стороной! Любая мельница – странное место, она и в светлые времена притягивает всякую нечисть, можно представить, что там творится во Тьме!.. О! Неужели это уже Белый Курган?! Ведь от него до скал Хагашшая два дня пути!

…Один день…

…Завтра!

…Смотрите!!!

Они вставали впереди почти отвесной зубчатой стеной. Их неестественно острые черные пики упирались в серое небо и изгибались дугой, будто под тяжестью оного. Они не походили ни на одни горы на свете. Просто не бывает в природе таких гор: ветер, вода, летний зной и зимний мороз обязательно сглаживают очертания вершин, осыпи меняют угол склонов. Кривобокий каменный частокол Хагашшая больше всего напоминал неумелый детский рисунок или чьи-то гигантские хищные клыки, торчащие из-под земли. Те божественные силы, что когда-то создали их, будто нарочно (хотя почему «будто»?) позаботились придать им как можно более зловещий и мрачный вид, способный отпугнуть самого отчаянного смельчака. Они даже издали внушали безотчетный ужас. «Ступай прочь, смертный, это место не для тебя, это место не для живых!»

– Что-то как-то не хочется туда идти! – выразил общее мнение Йорген фон Раух, он один из всех не боялся показаться трусом.

– Здесь останемся? – надменно ухмыльнулся Черный Легивар.

– Я же не сказал «не пойдем», я сказал «не хочется», – очень миролюбиво возразил ланцтрегер. – Вот тебе лично – хочется разве?

Бакалавр умолк, чтобы не пришлось лгать.

– …Сначала мы должны миновать внешнее скальное кольцо, – принялся рассказывать Семиаренс Элленгааль, желая отвлечь приунывших спутников от дурных мыслей; он хорошо помнил, как сам стоял перед Хагашшаем впервые, как трепетала его душа и все движения сковывал страх. – Прежде это было нетрудно, между некоторыми пиками есть вполне проходимые ущелья. Внутри лежит огромная котловина, каменистая и голая. А в самом ее центре – еще одна скала, и в ней – та самая пещера, вместилище Тьмы. Если все пройдет удачно – будем там под вечер.

– А дальше? – вежливо поинтересовался Кальпурций Тиилл.

Светлый альв лишь удрученно вздохнул в ответ. Карты фатума о том молчали. Они предписывали лишь одно: войти в пещеру. Что будет дальше, никто не ведал.

– Понятно, – кивнул силониец. – Живы будем – поглядим.

Нужное ущелье Семиаренс Элленгааль опознал сразу, две скалы по обе его стороны были очень приметными, они так сильно склонялись одна навстречу другой, что едва не смыкались в арку. Десять лет назад он под ней проходил беспрепятственно.

Но теперь здесь поселилось ЭТО.

Оно вылезло из пещерки старого, полусумасшедшего колдуна-отшельника, что некогда коротал свой век в этом мрачном месте, занятый написанием трактата «О смысле бессмысленного» – что-то в этом роде.

Оно было кошмарно.

Огромное – в два человеческих роста высотой, коротконогое и длиннорукое чудовище с горбатым загривком шло им навстречу странной, раскачивающейся, будто лишенной центра тяжести походкой. Из его узкого зубастого рыла капала зловонная слюна, тянулась нитями. Голодное безумие сверкало в желтых глазах. Но самое главное – плоть твари была прозрачна… «Как тело пещерной рыбы», – подумал бы Семиаренс прежде. Теперь у него родилось другое сравнение – «как руки Йоргена после колдовства». И он ужаснулся.

– Это клар, – очень спокойно сказал ланцтрегер фон Раух. – Он боится огня.

Но это был не клар. Подумаешь – клар! Это было МНОГО КЛАРОВ.

Они выходили из-за скал, шли один за другим, опираясь руками о камень, низко, по-волчьи пригнув голову к земле, выставив кверху острые хребты. Они шли убивать. И они не боялись ничего – даже огня. Он убивал их – а они не боялись, потому что знали только одно чувство – голод. Все остальное им было недоступно. Стало недоступно. Потому что раньше они были другими…

…Ах, что же делать, ведь это конец! Ни смолы под рукой, ни горючего порошка, ни простого факела, чтобы тыкать в морды!

– Огненные шары! – сказал Йорген мертвым голосом.

Светлый альв. Ведьма-повитуха. Маг третьей ступени – одно название, что боевой. Трое против двадцати кларов. И разве это боевые шары? Красные огоньки. Детские хлопушки, воняющие паленой шерстью. Против клара. Смешно!

Умирать однажды все равно придется. Так почему бы не теперь? Один умрет или всех сожрут – есть разница? Конечно, они будут его ругать. Ничего, это недолго. Зато останутся живы.

Целый год учился колдовству нифлунг Веннер эн Арра! Это – война! Пусть видят люди, пусть видят твари, как воюют дети тумана и тьмы! И – эх, напоследок!!!

Ему было легко и весело. Огненные шары, огромные, добела раскаленные, сами срывались с пальцев, летели по красивой дуге, оставляя за собой искрящийся хвост, жгли, жгли беспощадно мерзкие прозрачные туши. И гибли твари одна за другой, корежились, исчезали в магическом пламени их тела…

И вдруг все кончилось. Огни догорели. Веселье битвы ушло. Мир окунулся в серость. Йорген фон Раух устало привалился спиной к скале.

– Хэй!!! – завопил радостно Фруте. – Победа-а… – и осекся.

Четверо молча смотрели на одного. Долго. Отчаянно. Потом заговорила ведьма.

– Йорген, что ты наделал, – убито выговорила она. – Ты понимаешь, что ты наделал?!

– А иначе нельзя было. Сожрали бы всех. Это же клары… – Он виновато опустил голову. – Они такие…

– Ты скотина! Ты не должен был! – сказала ведьма и тихо заплакала.

Рядом стоял Кальпурций Тиилл, и на него было страшно смотреть.

Стало совсем стыдно и тошно. Захотелось умереть быстро. Но так в его летах уже не бывает.

Подошел Семиаренс Элленгааль, обнял за плечи и повел куда-то: «Я сам все сделаю».

Раньше в этой пещере жил старичок-колдун. Имени его не помнил никто, и он сам не помнил, потому что годов насчитывал под три сотни, а может, и больше – сбился в какой-то момент. Ученик, что состоял при нем, звал колдуна просто, по-семейному: «деда». Молодой паренек, сирота. Он был способным от природы, страсть способным, но денег на обучение не имел, вот и пришлось приткнуться, где взяли. Казалось бы, чему может научить полусумасшедший отшельник, видевший смысл исключительно в бессмысленном? Но когда-то, во времена давние и лихие, он был самым настоящим боевым магом, каких теперь поискать. Годы шли, воин старел, глупел, но Сила – она и в дряхлом теле Сила, только крепнет, нерастрачиваемая боле.

И когда рванула из неведомых бездн Тьма, он вдруг отвлекся от бессмысленности своей и вывалил накопленное, отдал мальчишке: иди, сыне, рази! И умер. А тот, чувствуя в себе небывалую дотоле мощь, вышел навстречу Злу. Это был лучший день в его жизни: он бил, крушил и жег незнакомую погань, рвущуюся в мир, он рвал в клочья черную пелену, он захлебывался от восторга битвы, от ощущения собственной силы… Но ликование вышло недолгим. Не было тому парню двадцати пяти лет, и колдовство съело его.

Тогда он вернулся в пещеру и съел тело «деда». И многих потом съел, кто проходил мимо. Ел и ждал, ждал и ел…

Годы шли, приходили еще мальчики, хотели спасти мир. Многим тоже не исполнилось двадцати пяти.

Как и Йоргену.

Пещера была просторной и удобной, имела две камеры. За десять лет здесь мало что изменилось, разве что пыль покрыла все кругом, и некоторые шкафы ученик опрокинул своей неповоротливой тушей. «Хорошо, клары не гадят, – подумал Йорген сонно. – А то сколько помету накопилось бы за годы Тьмы – страшно представить. Где бы мы тогда расположились? Пришлось бы на улице помирать, при всех».

Теперь же они расположились удобно, в дальнем помещении, отделенном от переднего длинным коридором и грязной полотняной занавесью на входе. У стены лежал матрас, набитый овечьей шерстью, широкий и мягкий. «В нем блохи, – пришла новая мысль. – Это уж наверняка… Кусать станут. Глупо, глупо быть покусанным блохой на смертном одре! Или они сдохли от голода за десять лет? Одна надежда…»

– Сюда! – велел Семиаренс Элленгааль. – Ложись… Вот так. – Йоргена сильно шатало, пришлось поддержать. – Рубашку давай снимем…

Сняли. Прозрачными были руки целиком, плечевые суставы захватило и уже на шею поползло.

Альв достал нож. Красивый кинжал старинной работы, с гравировкой и инкрустацией – ах, какой прекрасный кинжал!

– Будет немного больно, ты потерпи.

Йорген закрыл глаза и закусил губу, собрался внутренне – он решил, уже пора. Но Семиаренс не ударил, только самым кончиком сделал на теле несколько неглубоких царапин, на расстоянии толщины пальца одна от другой. Первая – точно на границе прозрачной и неизмененной плоти. Последующие – все ближе и ближе к сердцу. В полумраке пещеры, в неверном свете лучинки, на бледной коже были хорошо видны пять кровавых бороздок. Очень скоро их стало четыре. Йорген уходил во Тьму. Больно ему не было – было страшно.

– Мне страшно, – сказал он и вцепился Семиаренсу в рукав, будто надеялся удержаться на этом свете. – Вдруг ты не успеешь? Давай не станем ждать?

Альв сел рядом, снова достал нож. Холодными пальцами нашел то место на шее Йоргена, где бьется в жилке кровь, приставил холодное лезвие, поудобнее устроил свой локоть, чтобы не затекал, и велел:

– Спи, мальчик. Я успею, не бойся.

И от этих холодных прикосновений Йоргену вдруг сделалось хорошо и спокойно, надежно. Он пожалел, что не ладил с Семиаренсом Элленгаалем при жизни, и заснул. Он знал, что никогда больше не проснется, хотел напоследок подумать о чем-нибудь важном, но не стал.

Что может быть тяжелее ожидания неминуемой беды?

В пещере было тихо, только вода капала где-то в глубине, отсчитывая минуты. У стола валялись две длинные скамьи, но они уселись прямо на полу, рядком, в одинаковых позах – уткнувшись лбом в колени. Сидели и ждали. Молча. Ждали, когда выйдет Семиаренс Элленгааль, и хотели, чтобы он не вышел никогда.

В мыслях было пусто, в душе было черно. «Так нельзя, – сказал себе Кальпурций Тиилл, – так не провожают воинов. Надо вспомнить о человеке все самое лучшее, чтобы ему легче было предстать пред ликом богов. Таков обычай северян». Он стал вспоминать, но в голову, будто назло, лезла всякая чепуха: фельзендальские животные, скользкие ярмарочные столбы, пестрый петух по кличке Молодой Видар, лягушки, которых есть можно, и ящерицы, которых есть ни в коем случае нельзя… Потом в памяти всплыл день, когда Йоргена покусал шторб – как они сидели и ждали: что-то будет? Тогда у них оставалась надежда. А теперь – нет… Стало совсем тошно. Он вдруг поймал себя на том, что тихо подвывает сквозь зубы.

Но больше никто этого не заметил – не до того было.

Рядом, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел Фруте, бледный как мертвец, и причитал: «Что же я дома скажу? Что я дома скажу? Так нельзя! Сделайте что-нибудь!»

Черный Легивар шепотом твердил простенькую формулу Трех Путей. Суеверие, пожалуй, но в среде молодых магов считалось, что она, хоть и предназначена изначально для другого (а именно для розыска заплутавшей скотины), попутно может отводить беду. До этого дня бакалавр Йоргена недолюбливал, считал легкомысленным и нахальным мальчишкой, которого природа одарила гораздо щедрее, чем тот заслужил. Но теперь ему почему-то совсем не хотелось, чтобы ланцтрегер умирал… Да что там – «не хотелось»! Он просто в ужасе был от этой мысли, прямо обрывалось все внутри – вот ведь странность какая! Казалось бы – с чего вдруг? Не брат, не сват, а поди ж ты! Привык, что ли? Не иначе… «Эрстэн вэг – нах иннен, цвайтен вэг – хинаус, дриттен вэг – нах Хаус»[25]. Эрстэн вэг… Суеверие, конечно, но вдруг поможет, чем Тьма не шутит?

Гедвиг Нахтигаль сидела, бессильно привалившись к плечу Кальпурция Тиилла – а он этого даже не замечал. Вот и хорошо. Она не ждала утешений. Она не хотела слов. Для нее ничего вокруг не существовало. Одна-единственная мысль неотвязно крутилась в голове. Даже не мысль – что-то вроде молитвы. «Пожалуйста, – беззвучно шептала она, – пожалуйста! Если Йорген останется жив… Я никогда, никогда…» Она никогда больше не подумает о нем. Она пальцем не шевельнет, чтобы сделать его своим. Она выйдет замуж за его друга и будет силонийцу преданной, любящей и честной женой. А от Йоргена – отречется навсегда, по собственной воле и никогда в жизни не попрекнет судьбу за то, что пришлось отказаться от счастья. Это – ее жертва. Богам, судьбе, смерти – кому угодно. Ничего больше она дать не могла. Ничего дороже у нее не было. Потому что теперь она ясно, ясно до боли поняла, кого именно любит.

Время шло. Медленно-медленно. Где-то монотонно капала вода – от этого можно было сойти с ума.

Семиаренсу казалось – это будет быстрее. Первая метка пропала, растворилась в прозрачности. Вторая, третья… Осталось две… Потом одна. Последняя.

Йорген спал беспокойно – вздрагивал и дышал тяжело, в двадцать лет так не дышат. Больше всего на свете Семиаренс боялся, что он проснется, и пошевелиться не смел. Рука с кинжалом совсем затекла, до боли – как бы не соскользнул удар… Несмотря на страшное напряжение ожидания, а может, по причине его вдруг стала наплывать дремота.

«Не смей! – приказал он себе. – Думай!»

Стал думать, холодно и цинично, сейчас так было нужно.

Путь Йоргена в этом мире окончен, он выходит из игры. Мелкая карта, введенная лишь затем, чтобы брат его, воплотивший в себе Свет этого мира, смог благополучно добраться до роковой пещеры и выступить против воплощения Тьмы. Остаются трое: ведьма, маг и человек. Кто из них?

Легивар Черный самонадеян, тщеславен и слаб. Представления о добре и зле у него размыты, как, впрочем, у всех, кто в том или ином виде практикует колдовство. Гедвиг Нахтигаль – не исключение. Но пока о Легиваре. Его заветная мечта – стать настоящим магом. Сила ему нужна не ради власти, не ради денег – ради славы. За нее он готов жизнью заплатить. А во Тьму ступить, если поманит? Не исключено…

Теперь Гедвиг. Хорошая, скромная девочка, и ремесло у нее самое мирное из возможных для урожденной ведьмы. Что могло толкнуть такую во Тьму? Вина. Две маленькие сестрички, ушедшие в ночь на зов ратфангера. Не уследила, не уберегла. Какими неосторожными словами она бросалась тогда, сама будучи еще ребенком, какими проклятиями себя клеймила? Любое слово ведьмы – это не просто слово…

Кальпурций Тиилл. Прекрасный молодой человек – смелый, великодушный, благородный и открытый. Побольше бы таких в этом мире – лучше был бы мир! Но – долгие месяцы рабства и внезапное счастливое избавление. Чем он за него заплатил?

Никакой ясности. Никакой… никакой…

Он вздрогнул как от удара. «Заснул! – обожгла мысль. – Как я мог?!» Рука судорожно стиснула нож. Бросил смятенный взгляд на спящего, уже не Йоргена ожидая увидеть, а чудовище из Тьмы… Но что это?! В глазах спросонья двоится?! Он долго моргал и веки тер свободной ладонью, смотрел так и эдак… Метки было ДВЕ. Снова две!

Он долго не верил, выжидал. Пока не проявилась третья запекшаяся кровью черта. Тогда он осторожно-осторожно, с замиранием сердца, отложил нож. Он чувствовал, что страшно, смертельно устал.

Гул шагов нарушил тишину пещеры. Семиаренс Элленгааль, пошатываясь, выбрел из темноты узкого коридора. Встал, привалившись боком к каменной стене. Стоял и молчал. Они глядели на него и тоже молчали. Просто все слова умерли в горле, не успев выйти наружу, и остались там лежать твердым шершавым комом – не выдавишь, не проглотишь.

Кое-как справился с собой Легивар. Прохрипел с усилием:

– Что? Все?

Светлый альв покачал головой. Отрицательно.

– А… что?!

– Там… – Альв сглотнул. – Идемте. Тихо.

Они тихо вошли. Йорген спал, дышал ровно и неслышно, как и положено в двадцать лет. И рука его, лежащая на груди, была самой обычной человеческой рукой, разве что у самых кончиков пальцев сохранилась слабая прозрачность – не будешь знать, так и не заметишь. Он был жив.

Тогда Гедвиг выскочила из пещеры, упала на колени, спрятала лицо в ладонях и расплакалась беззвучно, неудержимо. Все решили – от радости. Они не знали, что она оплакивает свою любовь. «Жертва принята, – твердила она одними губами. – Моя жертва принята!»

А Черный Легивар думал свое, причем вслух: «Вот вам и суеверие! Сработала формула-то! Хорошо, догадался применить! Какой я молодец!» (К чести его заметим, «молодца» он добавлял уже мысленно.)

И только один Семиаренс Элленгааль, тан светлых альвов Нидерталя, знал ПРАВДУ. Не в жертвах было дело и не в примитивных заклинаниях. Мертвый Йорген фон Раух не нужен был Тьме, как не нужен был преобразившимся в клара. Воплотить ее мог только живой.

Эту правду больше нельзя было скрывать. Он рассказал ВСЁ.

Глава 36,

последняя

Он сперва хотел победы.

Там уж смерти лишь алкал.

А. С. Пушкин

– Почему же ты меня не убил? – спросил Йорген с укоризной. – Я спал, все уже настроились… Самое время было!

– С чего ты взял, что убивать надо было именно тебя? – свирепо спросила ведьма.

– Нет, а кого еще? Все указывает на меня! У меня с Тьмой давно уже какие-то странные отношения: то я ее вижу, то я в нее ухожу… И природа у меня опять же темная.

Гедвиг Нахтигаль не хотела его слушать. «Кто угодно, – думала она, – кто угодно, может быть, даже я сама, но не Йорген с Кальпурцием! Я уверена!» Однако, если бы кто-нибудь спросил ее, на чем зиждется эта непоколебимая уверенность, девушка не смогла бы ответить.

– Разве ты чувствуешь в себе зло? – поддержал любимую силониец. В виновность дорогого друга он тоже верить не желал.

– Ах, да ничего я не чувствую, – отмахнулся Йорген с досадой. На самом деле он чувствовал очень много всего: усталость, голод, тоску и головную боль, но это к делу отношения не имело. – Вам же сказали ясно: воплощение может и не знать заранее о своей роли. Войдем в пещеру, там я и озверею опять! Семиаренс, право, зачем ты меня не убил?

– Представь на минуту, что это все-таки не ты, – очень мрачно потребовал альв.

– Допустим, представил. И что?

– Теперь представь, что я тебя убил и в пещере «озверел», как ты выражаешься, кто-то другой. Представил? И как, по-твоему, я должен в этом случае дальше жить, убив невиновного?

– Н-да, неловко получается, – признал Йорген, лично он врагу не пожелал бы оказаться в таком положении. – Значит, нам остается одно – выяснить все на месте… Не понимаю только, зачем ты скрытничал так долго? Почему сразу не сказал? Вечно вы, альвы, все таите – и что за народ!

– А было бы лучше, если бы ваши души были заранее отравлены взаимными подозрениями, если бы вы боялись друг другу доверять и в каждом видели врага?! Не уверен, что в этом случае мы добрались бы «до места» живыми! – в сердцах высказался альв, нервы его были на пределе.

Кальпурций Тиилл взглянул на него с состраданием.

– Да, – молвил он, – нелегко тебе пришлось все эти дни, светлый… Йорген, друг мой, прекратим этот разговор, раздоры нам сейчас ни к чему.

Йорген, как всегда, послушался и приумолк. Но потом вдруг снова подал голос, объявил без видимой связи с предыдущим разговором:

– Если после всей этой истории нам суждено остаться в живых, больше никогда в жизни не прибегну к колдовству! Клянусь! – помолчал минуту и еще прибавил: – Или наоборот!

– Что – наоборот? – не понял Кальпурций.

– Пойду учиться на колдуна!

– И где тут логика? – удивился силониец.

– В глубине! – последовал многозначительный, но совершенно бесполезный ответ.

Ночь спутники провели все в той же пещере, обезопасившись всеми возможными способами, от сменных постов до колдовских кругов. Ждали новой беды – а как иначе, ведь самое сердце Тьмы! Предосторожности оказались излишними. Покой их был нарушен лишь единожды, когда ближе к рассвету пришлепало откуда-то существо, больше всего напоминающее помесь маленького лесного карлика с большой розовой жабой, одетой в домотканую рубаху и без штанов. Эту тварь не смутили ни стража, ни чары, она их просто не заметила. Вошла как к себе домой и спросила без всякой преамбулы: «Повидла у вас где? Страсть давно повидлы не едал», из чего Кальпурций справедливо заключил, что не «она» это, а самец.

«Повидлы», у них, понятно, не имелось. Существо согласилось на кусок рыбы и, к немалому облегчению караульного, ушло восвояси. «Хоть и маленькая, а тварь, – думал силониец. – Скорее всего темная. Мало ли, что у него на уме?»

А потом настал новый день. Самое раннее утро, но после блаженной, давно забытой прохлады пещеры оно казалось особенно знойным, хоть наружу не выходи. Вышли, понятно, и с высоты седловины удивительный вид открылся им – зловещий и в то же время не лишенный мрачной красоты. Кольцом высились скалы, до противоположной его стороны было, на глаз, лиги полторы, но, как всегда бывает в горах, это впечатление могло быть обманчивым. Особенно искажал восприятие блеск. Если наружная поверхность черной каменной стены была шероховатой и имела хотя бы отдаленное сходство с обычной породой, то внутренняя блестела, будто намазанная маслом или, что вернее, оплавленная до состояния стекла. Солнце всходило за спиной, бросало на вершины красные блики, и казалось, это кровь стекает с них.

Таким же зеркально-гладким было и дно гигантской котловины – ни вывороченного камня, ни деревца или куста. Только что-то беловатое, бесформенное было разбросано по его черному глянцу. А в самом центре высилась та самая скала. Идеально ровный, остроконечный конус с отверстием в самой вершине.

– Это похоже на маленькую огнедышащую гору… – пробормотал Кальпурций Тиилл. – У нас на полуострове Аппро есть такие, только больше и положе. Не представляю, как мы взберемся наверх! У нас ни веревки, ни зубила… – Он знал толк в скалолазании.

– Там есть ступени, отсюда не видно, – пояснил альв. – Очень крутые, неудобные, но подняться можно. Если не будет сильного ветра.

– Ах, откуда здесь ветер, – безнадежно вздохнула ведьма. – Он, наверное, умер давно. Девы Небесные, какая же жара! Можно подумать, мы сидим в огромной сковороде, поставленной в печь… Или нет! Это не сковорода! Это форма для кекса, какой у нас в Гизельгере пекут, с дыркой посередине, – такое у нее сравнение родилось, чисто женское, но от этого не менее верное.

Ветра не было. Воздух плыл. Из-за бесчисленных красных бликов какая-то дурная зелень стояла в глазах. Ноги, вопреки опасениям, не скользили, ступали твердо – уже хорошо. Дна удалось достигнуть довольно быстро, должно быть, и часу не прошло. Спустились и увидели, что там белело. Кости это были, аккуратные кучки человечьих костей.

– Ой! – покачал головой Легивар. – Похоже, здесь еще какая-то дрянь гнездится. Надо соблюдать осторожность.

– Не похоже, – возразил ланцтрегер фон Раух. – Никакая тварь не станет специально раскладывать кости, она жрет, и все. Жертвы, вот что это такое.

– Какие жертвы? – не понял бакалавр, при всей его образованности и начитанности жизненного опыта ему не хватало.

– Человеческие, какие еще! – Йорген поднял череп, рассмотрел. – Лет десять тут лежит, пожалуй. Наверное, в первые годы Тьмы кто-то пытался ее умилостивить.

– А потом? – часто моргая, спросил Фруте.

– Потом она не умилостивилась, и все умерли. Некого и некому стало приносить. Это очень, очень старые кости… – Он сжал череп в пальцах, и тот развалился на части.

– Больше так не делай, – попросила Гедвиг, поморщившись. Ведьмам по роду их занятий не следует быть излишне чувствительными, но она такие вещи не любила.

– Не буду.

Йорген, как всегда, был покладист и мил, на воплощение Тьмы не походил решительно.

«И все же это он, – обреченно думал альв. – Больше некому».

На дне котловины стало совсем невыносимо, подошвы только что не дымились. Даже дышать было горячо. Черный Легивар свалился в обморок и в чувство долго не приходил. А когда пришел, Йорген прямо ему сказал, что думал, на правила хорошего тона наплевав:

– Да сними ты наконец эту черную хламиду, дурень! Сваришься ведь заживо!

Маг хотел по старой привычке обидеться, но вспомнил, что Йоргена могло уже не быть в живых, умилился и доброму совету внял. Жить сразу стало легче. «Давно бы так!» – подумала Гедвиг Нахтигаль. Хоть и казалось Легивару, что мантия придает его облику внушительности и таинственности, на деле же он смотрелся в ней довольно нелепо. Возможно, под сводами библиотеки или в колдовской лаборатории она выглядела бы органично, но в дальнем походе, измятая до неприличия, облепленная репьями по подолу, как хвост шелудивой собаки, украшением служить никак не могла. Кроме того, она просто не к лицу была своему хозяину, фасон ему не шел. Посмотришь издали – испугаешься: ну точно шторб из могилы вылез. А так – парень как парень, молодой, неплохо сложен. Зачем было себя уродовать?

…Должно быть, она думала слишком громко. Потому что следом за ее собственными вдруг пришла в голову совсем другая мысль, восхищенная: «Вот они, женщины! Нам жить, может, всего ничего осталось, а она рассуждает, к лицу бакалавру хламида или не к лицу!» И опять никто не понял, чего это перемигиваются и хихикают ведьма с будущим воплощением Тьмы.

А дальше начался подъем, и тут уж не до мыслей стало – только следи, чтобы не оступиться на крутом склоне, не сорваться со ступени вниз, не то костей не соберешь. А солнце печет, и воздух как кисель, и злая черная птица каркает над головой – откуда взялась? Неделями не видели ни одной, пустым и мертвым, как все вокруг, было небо! И вдруг нате вам напоследок – прилетела вещать беду… Кыш! Кыш, дрянь такая! Нет, не улетает…

…Нутро скалы разверзалось черным жерлом, винтовая лестница, сложенная каменными блоками, уходила внутрь. Там на дне – ужас и гибель, там гнездится вековечное Зло… Они рванули туда с таким воодушевлением, будто внизу их родная бабушка с пирожками ждала! Почему? Прохладой оттуда тянуло! Сыростью и тленом, если называть вещи своими именами. Пусть! Это лучше, чем безумная, испепеляющая жара. Скорее, скорее вниз – и будь что будет!

Была пещера, огромная – целый подземный зал. Дневной свет не мог в нее проникнуть, но сами стены излучали слабое, мертвенное сияние, что-то похожее они видели на тропе в проклятом лесу Айо. Каменный блок прямоугольной формы, высотой в два человеческих роста, стоял точно посередине пространства, узкая сквозная щель шла поперек него…

Семиаренс Элленгааль когда-то видел его целым, этот алтарь Тьмы. Десять лет назад он сам читал проступавшие на камне огненные письмена, это его собственный голос заставил глыбу расколоться пополам, и Тьма вырвалась из трещины, затопила все вокруг… Тогда его сердце трепетало, заходилось от ужаса, а спутники его, ныне покойные, стояли, замерев в молитвенном молчании, сраженные величием этого мрачного места…

Спутники нынешние повалились на пол вокруг алтаря, растянулись блаженно:

– Ах, как хорошо! Ах, как свежо!

А Йорген фон Раух без всякого трепета засунул в трещину палец и спросил с непосредственным любопытством:

– Выходит, оттуда она вылезла, да? – и палец зачем-то лизнул, будто не великого Зла им коснулся, а в муравейнике шарил или в банке с вареньем.

Довольно долго ничего не происходило. Вообще ничего. Просто лежали и отдыхали, поглядывая друг на друга, не воплощается ли сосед, не пора ли браться за мечи? Нет, спокойно, все спокойно…

– Ну что, – соскучившись, подал голос главный претендент на уничтожение, – кто-нибудь уже чувствует в себе Тьму? Я пока нет! Семиаренс, скажи, это всегда так долго? Может, мы что-то неправильно делаем?

Что мог ему ответить альв? Только руками развести. Выпускать Тьму в мир ему приходилось, обратно загонять – нет. Он ни малейшего представления не имел, как это делается. В первый раз все вышло само собой: спустились, увидели алтарь, и письмена проявились на нем… А теперь…

– Не знаю. Я не знаю, что делать.

– Давайте пообедаем, – предложила ведьма.

Прямо на месте, у алтаря Тьмы, привычно расстелила рогожку, собрала на стол: хлеб, рыба… Кальпурций Тиилл потянулся за куском…

– Фу-у! Что такое?!!

Не было в руке куска. Раскис, растекся свежей кровью! Рогожка потемнела на глазах, пропитавшись красным.

– Поесть не получится, – констатировал Йорген. – Началось, что ли?

Он прислушался к себе, надеясь уловить какие-то перемены, но все было по-прежнему. Не чувствовал он Тьму, хоть ты тресни. Но другие этого не знали.

– Йорген, это ты творишь? – сердито осведомился Легивар. – Неужели трудно было подождать пять минут? Дай поесть, а потом воплощайся в собственное удовольствие!

– А при чем тут я? – удивился тот. – Оно само…

– Да при чем тут Йорген?! – раздался вдруг голос откуда-то сверху. Очень, очень знакомый голос – и в то же время чужой. Злое, дикое торжество звенело в нем.

– Фруте?! – вскинул голову ланцтрегер. – Зачем ты туда взгромоздился?

Никто не видел, в какой момент это произошло. Вроде бы только что сидел рядом со всеми и вдруг…

Он стоял на алтаре, прямо над трещиной. Он был страшен. Куда девался хорошенький мальчик с открытым, светлым лицом?! Теперь оно было искажено ненавистью, но не той, что заставляет человека страдать, отдаваясь резкой болью в душе, а той, какую вынашивают и взращивают, холят и лелеют, упиваются ею, получая извращенное удовольствие.

Изменилось не только лицо. От всей фигуры мальчишки исходило кровавое сияние, светлые волосы стояли ореолом вокруг головы, развевались, будто на ветру – как у колдуна в момент высвобождения силы. Но особенно ужасны были глаза – совершенно черные, без белков. Тьма заполнила их. Тьма обрела свое ВОПЛОЩЕНИЕ.

– Это что же? – шептал Семиаренс Элленгааль в смятении. – Это я его привел?! Я сам?!

– Да, ничего не скажешь, светлые альвы – большие мастера бороться с Тьмой! – хмыкнул за спиной бакалавр.

А Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, казалось, не мог осознать всего ужаса происходящего.

– Фруте, слезай оттуда, – велел он буднично. – Что я родителям скажу?

Да нет, все он, конечно, осознавал не хуже других, просто не знал, как полагается себя вести братьям Тьмы, поэтому вел себя по-старому. К тому же он не видел в происходящем ничего ужасного. Фруте одержим злом – что ж, бывает, он и сам был недавно в схожем положении. Ничего, справился… Враг выбрал самого юного, слабого духом – и вселился. Вот и хорошо. Тем легче его будет изгнать, потому что Фруте воин никакой, равно как и колдун. Что-то даст ему Тьма, но взять от нее много он не сможет. Чистая душа сама отторгает зло, а он еще и альв наполовину. Альвы – светлый народ, Тьма противна самой их природе. Она сделала ошибку, избрала не того. Брата удастся спасти – был уверен Йорген.

О! Он многого не знал о своем брате! Ему еще только предстояло это открытие!

– Слышишь? Слезай! И как тебя угораздило связаться с Тьмой?!

Казалось бы, ничего не значащее восклицание, так, бросил в сердцах. Но Фруте вдруг дернулся, будто его стегнули плетью, лицо перекосилось еще страшнее, и огнем полыхнули жуткие глаза.

– Как меня угораздило связаться с Тьмой?! – расхохотался он. – Ты хочешь знать, братец? Ты правда хочешь это знать?!

– Хочу, – подтвердил Йорген, он решил, это будет полезно для предстоящего изгнания.

– Что ж, я тебе расскажу! «Связаться» – это ты правильно сказал, братец! Я призвал ее, три года тому назад, я сам впустил ее в себя! Сам, слышишь! Это было мое решение, не ее!

– Ну-ну. – Йорген не верил. – И зачем же ты это сделал? Три года тому назад?

В ту пору они часто виделись, и Фруте был абсолютно нормальным мальчишкой, без каких бы то ни было признаков сопричастности Злу.

– Зачем?! – Одержимый взвизгнул истерически, дискант резанул по ушам, усиленный эхом пещеры. – Да потому что я ненавижу! Родителей, Дитмара, тебя!!! Всех вас не-на-ви-жу!!!

Лицо Йоргена застыло. Сердце еще отказывалось верить, но что-то внутри холодным и ясным голосом сказало: «А ведь он не лжет. Не Тьма говорит устами твоего брата – это его собственные слова!» Уму непостижимо!

– И маму?! – вырвалось у него как-то очень по-детски. – Маму тоже ненавидишь?!

– Ее больше всех! – был резкий, как плевок, ответ.

Вот этого он уже не мог постичь!

– Почему?!!

– Да потому что вы украли ее у меня, а она позволила! Она предала меня, своего сына!

– Что за ерунда?! – Ланцтрегер тряхнул головой, ему казалось, он спит и видит сон, нелепый до смешного, потому что наяву такого просто не может быть. Леди Айлели любила родного сына со всей материнской самоотверженностью, она сделала все, чтобы в самые страшные годы он знал одно лишь счастье… – Ты дурак, что ли?!

– Она – моя, моя мать, не ваша! А я только и слышал, сколько помню себя: «Ах, наш Йорген такой умница! Ах, наш Дитмар так талантлив! Ах, какие чудесные мальчики…» – Он кривлялся, на него было гадко смотреть. – Не-вы-но-си-мо это было! Когда вас, раненых, приволакивали домой и мать сутками просиживала возле вашего изголовья и плакала – каково приходилось мне? Я богов молил, всех ведомых богов, чтобы подох хотя бы один из вас, а вы выживали раз за разом, будто заговоренные!.. – Он всхлипнул и сбился. – Она никогда не сидела так со мной…

– Сидела! – воскликнул Йорген так поспешно, будто слова его могли развеять Тьму в душе брата. – Днем и ночью! Ты не помнишь, у тебя черная лихорадка была…

– И что? Сиделки в палатах тоже сидят! Если бы она была настоящая мать, она избавилась бы от вас ради родного сына! Раз и навсегда!

– А мы-то чем тебе не угодили?.. Ну ладно, может, я тебя иногда дразнил. А Дитмар? Да он за тебя любому глотку перерезать готов!

– Ах, братец, братец, – насмешливо покачал головой Фруте, и не на мальчишку он был похож в тот момент, а на злобного, ехидного старика. – Думаешь, дело в глупых детских шалостях? Ты еще вообрази, будто я об отцовом наследстве пекусь, что не все его земли достанутся мне! Да не нужно оно мне! Просто мне надоело быть вечно в вашей тени! Ну как же – герои! Без страха и упрека! В песнях о них поют! Легенды о них ходят по землям Севера! А я кто такой? Вечный младший братец, слабый, нежный, ни на что не способный! Ни человек, ни альв…

– Ты и человек, и альв! – Йорген вклинился в его яростный монолог.

– Неправда, братец! Это ты у нас счастливчик – и нифлунг, и человек, и все тебя любят!..

Да, это была правда. Люди числят род по отцу, нифлунги – по матери. Йоргена фон Рауха люди считали человеком, в Веннере эн Арра нифлунги видели соплеменника.

– …А я – никто! Полукровка – вот кто я для людей! Сын отступницы – для альвов!

– Это только название, ты сам знаешь! Оно ничего не значит для нас, – дрогнувшим голосом, через силу произнес Семиаренс Элленгааль – почему-то очень трудно стало говорить.

– Для вас не значит! Но не для меня! Но теперь… – Фруте картинно воздел руки к потолку, и две молнии, слетев с его пальцев, ударили под ноги альву, едва не опалив сапоги.

«Ведет себя будто ярмарочный комедиант в роли злодея, – очень холодно и отстраненно подумал Кальпурций Тиилл. – Такого хочется не убивать, а стянуть с него штаны и отстегать ремнем! Но придется убить. Ах, бедный мой друг Йорген!»

– …Теперь все изменится! Я один буду решать, кому и как жить в этом мире! И все вы – ничтожества предо мной!

«…Ну точно! И слова как из дурной пьесы! Сколько можно слушать эту гадость, пора что-то делать!» Силониец потянулся за мечом…

Страшная сила подхватила его, швырнула, припечатала к стене так, что ни повернуться ни вздохнуть.

– Даже не думай! – оскалился в усмешке мальчишка. – Здесь я хозяин. А ты – никто. И пока жив братец Йорген, избранный мой противник, ни один из вас не сможет и пальцем пошевелить мне во вред! Таковы правила… Ну что, братец, сойдемся в поединке? Посмотрим, кто из нас сильнее теперь? Попробуй убей меня! Убей воплощение Тьмы! Ведь ты за этим сюда пришел? Ну? Что же ты медлишь?

Йорген медлил. Случись кому из подчиненных увидеть его в этот момент – не узнал бы своего командира в этом бледном, растерянном существе! Трусом счел бы, если бы прежде не видел его в деле.

А он не боялся, нет – даже в новом, грозном обличье брат казался ему не опаснее любой другой ночной твари. Он был не готов. Правду говорил Фруте – он был счастливым. И понял это только теперь. Голод, война, раны – это все не так важно, это уходит. Его на самом деле все любили – вот главное. Брат, мачеха, отец, пусть по-своему. Родня со стороны матери, хотя в ту пору он не желал этого замечать, а они не умели проявлять чувства явно. Слуги, кнехты, подчиненные и начальники, и король с королевой, и друзья, и совсем малознакомые люди… И он к этому привык, считал, так и должно быть, и любил всех в ответ. И жизнь за них готов был отдать – а как же? Долг!.. Удобный, милый, черно-белый мир, где враг – это враг, а свой – это свой. Война без перебежчиков и предателей. Ведь даже те несчастные, что впустили в душу Тьму, – они не союзники ее, а жертвы…

Он не ждал удара в спину. Он никогда прежде не сталкивался с такой НЕНАВИСТЬЮ. Просто не знал, что с ней делать.

– Убей!!! – стонали вдавленные в стену друзья. Те, кого он должен защищать.

– Ну что же ты, братец?! – хохотало дико ВОПЛОЩЕНИЕ и больно било его черными молниями – не насмерть, а чтобы помучить. – Убей меня, убей! Попробуй! Вставай! Сражайся! Ведь ты для этого здесь!

Да, он мог убить. Потому что целый год учился колдовству, изучал сейд, и галдр, и мэйн, и ведербэльгр, и еще одно, неназванное. И одного этого неназванного хватило бы на малыша Фруте, не так уж щедра к нему оказалась Тьма, как он вообразил по неопытности, впервые почувствовав в себе Силу. А можно обойтись и без колдовства, простым мечом – еще проще.

Но что скажет отец? Дитмар? Как мачехе смотреть в глаза? Как жить потом самому?

Вдруг вспомнилось ясно, будто вчера было. Няня выносит из родительской спальни что-то пышное, бело-голубое, все в лугрских кружевах. Кладет ему на руки – подержи, да не урони смотри. Откидывает покрывальце, а там внутри – человечек! Крошечный как лягушонок, разве такие бывают? А как же! Нынче народился! Брат!

И его – убить? Собственными руками?

А если этого не сделать – весь мир погрузится во Тьму на веки вечные…

– Бей!!!

– Убей меня!!!

– Бей!!!

Тьма клубилась в пещере, Тьма клокотала и ревела, и гудела гора, распираемая волнами Зла…

А Йорген вдруг понял, что устал и ничего больше не хочет. Это не его битва, пусть сражаются другие. «Я трус. Дезертир. Я не справился. Предал. Я так виноват, перед всеми. Но я – не могу!»

– Вставай!!! Сражайся!!! – Фруте красиво, зависнув на миг в воздухе, соскочил с алтаря, и не молния уже, а меч сверкнул в его руках…

– Отстань, – утомленно сказал Йорген и закрыл глаза. – Я не стану с тобой сражаться… – И, обернувшись к спутникам: – Простите…

– Ну что ж! – Жестокое лицо воплощения озарилось торжеством. – Ты сделал свой выбор, брат! Не захотел погибнуть с честью – умри с позором! Да пребудет с нами вечно Тьма.

За спиной отчаянно, не по-человечески взвыла ведьма.

Это был прекрасный меч из арсенала ландлагенара Рюдигера, любовно выкованный мастерами северного Вальдбунда. О том, чтобы брат содержал его в должном порядке, Йорген заботился лично. Сверкающее лезвие легко и глубоко проникло в плоть. «Почти не больно!» – мелькнула мысль. Красная струйка скатилась из угла рта по подбородку. Йорген улыбнулся счастливо – больше ему не надо было ничего решать. Он вышел из игры.

И что было дальше, видеть уже не мог.

Как богентрегер Фруте фон Раух, воплощение Тьмы, вдруг рухнул словно подкошенный, и выражение дикого торжества на его лице сменилось удивлением, а потом ужасом. Как жуткий черный вихрь ворвался, завывая, в пещеру, а трещина в камне озарилась дурным синим сиянием и стала со свистом втягивать в себя его черноту, пока не поглотила всю, без остатка. Как сомкнулась она потом, и на монолитной передней поверхности алтаря, вспыхнув на миг кровавым, проступили выжженные письмена. Как зашевелились спутники, с трудом отдирая свои измученные тела от стены. Как забился, зашелся отчаянным плачем мальчик Фруте. «Она обманула меня! Обманула! – выкрикивал он сквозь слезы. – НЕНАВИЖУ!!!»

Но ничего этого Йорген фон Раух не видел. Потому что умер – так ему показалось. И не ему одному.

Эпилог

– Лежи смирно, что ты возишься?

– Мне больно.

– Где тебе больно?

– В шее. Затекла.

– А, ну это не страшно… Господин Элленгааль, там, в моем мешке, кофта… Вот так. Лучше?

– Лучше. А почему я живой?

– Это Кальпурций. Он ткнул в тебя жезлом.

– И я ожил?

– Ты не успел умереть.

– Но в жезле не было силы, он не светился.

– Было немного. Он напитался, когда ты убивал кларов. Он счел их за людей.

– Ох. Это ужасно.

– Не думай о них… Знаешь, мы с Кальпурцием решили пожениться.

– Да ты что! Наконец-то раскачались!.. В смысле какая радость! Когда?

– Домой вернемся и поженимся. Сразу.

– А он где?

– Дом?

– Кальпурций.

– Я здесь.

– А почему я тебя не вижу?

– Потому что у тебя глаза закрыты.

– А! Ну, я попозже открою.

– Хорошо. Спи.

– Только ты не уходи, ладно?

– Да куда же я уйду? Спи.

… – Рыбу будешь? Мы обедать собираемся.

– Буду. А что с моим Фруте? Вы его… Он умер?

– Нужен он кому – убивать его! В передней пещере сидит, плачет. Не беспокойся, Легивар его стережет на всякий случай.

– Чтобы снова не напал?

– Чтобы не сбежал по глупости. Он не нападет, он больше не одержим. Тьма покинула его тело.

– Слава Девам Небесным! Совсем?

– Йорген, мальчик, я должен тебе это сказать. Твой брат больше не одержим Тьмой, лишен ее силы. Но все, что он сказал тебе вчера… Детские воспоминания, обвинения… Это все было по-настоящему. Он думал так задолго до своего решения стать вместилищем зла. И в Тьму он шел осознанно, движимый ненавистью. Ничего не изменилось, понимаешь?

– Понимаю. Мы так виноваты перед ним, вся наша семья…

– Йорген, друг мой!!! Опомнись! Надо же такое сказать! Если вы и виноваты, так только в том, что в свое время не пороли его как следует розгами! Может, был бы умнее, негодяем не вырос!

– Вот и я о том… Скорее бы его родителям сдать… Он сильно плачет?..

– Переживет!

… – Семиаренс, не могу больше, скажи честно, я все загубил, да? Теперь Тьма будет всегда?

– О господи, мальчик! Нет больше Тьмы. Она ушла.

– Не может быть!!! С чего вдруг?! Я же не смог убить ее воплощение!

– Не смог. Только это нас и спасло. Взгляни на алтарь. Видишь?

– Вижу. Закорючки проступили. Их не было раньше, да?

– Это надпись на языке древних сарамеян. «Недостоин жизни тот мир, где брат идет на брата». В этом суть испытания. Мы этого не понимали раньше… Считали, воплощение должно быть уничтожено – а Тьма только этого и ждала. Если бы ты ударил – конец.

– Девы Небесные, как же все запутано… Скажи, а почему именно мы? Я и Фруте? Мало разве других братьев на свете?

– Не знаю. Может, дело случая. А может, потому что в вас двоих – кровь трех народов… Или им показался забавным такой расклад: обратить светлого во Тьму, противопоставить ему темного от природы и посмотреть, что получится…

– Ну и не было бы ничего хорошего. Если бы Фруте стал убивать вас на моих глазах, я бы не выдержал и убил его… Интересно, почему он не поступил так? Не догадался, что ли? На его месте я… гм…

– Видишь ли, это была бы совсем другая морально-этическая проблема, видно, она ИХ не интересовала.

– Почему?

– Трудно судить. Смертным не всегда дано постичь замыслы высших сил.

– Знаешь, лучше бы они нас в свои дела не впутывали.

– Знаю. Но они нас не спрашивают.

… – А что мы здесь сидим? Я домой хочу.

– Ждем, когда тебе станет лучше.

– О! Мне прекрасно! Идемте отсюда!

– Ты уверен, что выдержишь дальнюю дорогу?

– Ого! Еще как выдержу! Конем поскачу!

– Фельзендальским?

Он не раз и не два представлял себе этот счастливый момент – конец Тьмы. Как оно будет? Всякий раз воображение рисовало одну картину: желтое солнце в безоблачно-синем небе. Действительность оказалась иной. Еще не завершив подъем, они услышали шум – мерный, бархатный. Голубое небо увидели – маленькое круглое окно, точно над конусом роковой скалы. А дальше, насколько хватало глаз, от горизонта до горизонта небо было затянуто сизыми тучами. Они клубились, гонимые порывами ожившего ветра, громоздились друг на друга, от столкновения их рождались зигзаги молний. И повсюду, от Северных пустошей до южных морей, гор Альтгренца до неведомых восточных далей, шел дождь. Он лил и лил, не утихая, словно сами небеса спешили смыть с лика земли ту мерзость, что накопилась под ними за десять лет Испытания. А в единственный голубой просвет били косо яркие солнечные лучи, образуя огромный купол, и целых семь радуг выгнулось над скалами Хагашшая. «Радуга – это лестница в небо, по ней праведные души, оставив земную жизнь, поднимаются в чертоги дивного Регендала», – учили хейлиги.

«А что, – подумал Йорген с одобрением, – Девам Небесным в здравомыслии не откажешь: сразу столько лестниц скинули, чтобы не вышло давки. Представляю, сколько бесприютных душ скопилось в этих краях за десять лет!»

– Там на дне, в котловине, должно быть, целое озеро разлилось! – покачала головой ведьма, опасливо поглядывая вниз, на крутую лестницу, скользкую от воды. – Не представляю, как мы через него переберемся?

– Вплавь! – бодро откликнулся будущий муж. И добавил невпопад, зато лихо: – Семь футов под килем!

Приложение

Дворянские титулы королевства Эренмарк (иерархия)

Лагенары (от нем. Lage – положение, состояние) – высшие дворянские титулы, обращение «ваша светлость»:

махтлагенар (от нем. Macht – власть) – титул представителя королевской семьи, королевского наместника;

ландлагенар (от нем. Land – край, земля) – титул правителя крупной провинции – ландлага;

лагенар – «титул учтивости» старшего сына либо назначенного наследника махтлагенара, по сути, соответствует шверттрегеру. (Дитмар носит титул лагенара, поскольку является единственным наследником махтлагенара фон Кройцера, деда по материнской линии.)

Трегеры (от нем. tragen – носить) – средние дворянские титулы обладателей земельных владений в составе ландлага, обращение «ваша милость»:

шверттрегер (от нем. Schwert – копье) – титул старшего сына ландлагенара;

ланцтрегер (от нем. Lanze – копье) – титул второго сына ландлагенара;

богентрегер (от нем. Bogen – лук) – титул третьего и последующих сыновей ландлагенара, старшего сына шверттрегера, ланцтрегера;

мессертрегер (от нем. Messer – нож) – титул младших сыновей шверттрегера, ланцтрегера. Земельных владений мессертрегеры могут не иметь.

Кригеры (от нем. Kriger – воин): низшие дворянские титулы, обращение «мой господин». Земельными владениями кригеры не наделены:

альткригер (от нем. alter – старший) – наследуемый титул;

кригер – ненаследуемый титул, дается за боевые заслуги.

Бестиарий

Ахрыкоюн (от тюркских корней «беда» и «баран») – степная темная тварь, имеет облик барана с хищными клыками. Разумен. Убивать не обязательно, охотнее пожирает других тварей, нежели живых существ.

Белая лошадь – разновидность гайста, встречается на кладбище и служит дурным предзнаменованием. Обязательному истреблению не подлежит ввиду отсутствия реально приносимого вреда.

Вандергайст, или блуждающий дух, – разновидность гайста, наделенная способностью вселяться в человека либо светлого альва. Способность к вселению в гнома и нифлунга не доказана. Возникновению способствуют предсмертные проклятия. Отличительной особенностью вандергайста от других духов является стремление часто менять тела. Одержимость данного рода редко длится долее нескольких суток. Уничтожают посредством колдовства.

Вервольф – темная тварь, днем схожая с человеком, ночью принимающая звериный облик. Убивают серебром, предпочтительно – стрелой с серебряным наконечником. Ближний бой крайне нежелателен, поскольку укус вервольфа представляет особую опасность.

Гайст – нематериальная темная субстанция, обладающая реликтами разума. Существует множество видов гайстов. Обязательному истреблению подлежат те из них, что имеют обыкновение вселяться в живых. Уничтожают посредством колдовства.

Гифта – ящеровидная, ядовитая темная тварь. Неразумна, малоактивна, относительно безопасна. Убивают простым железом.

Грим – разновидность гайста, принимает облик черного пса и пугает жертву до смерти. Истреблению не подлежит ввиду отсутствия реально приносимого вреда. Просто нечего бояться всякую ерунду.

Дракон – огромное змееподобное создание, часто многоголовое и крылатое. Изрыгает огонь, питается крупной добычей. Тьме не принадлежит. Убивают посредством великого героя.

Зойг – кровососущая темная тварь, имеющая вид очаровательного человеческого младенца и спекулирующая на родительских чувствах. При укусе может переносить заразу. Против зойга не действуют сталь и серебро, разрубленное на куски тело сбрызгивают грудным молоком.

Клабаутерманн – маленькое гномоподобное существо, одетое непременно в красную куртку и желтые штаны. Тьме не принадлежит. Селится в носовых фигурах кораблей, часто встречается в портах и доках. Встреча с клабаутерманном в море сулит кораблекрушение. Убивают сдуру или спьяну, о чем потом долго сожалеют, поскольку родня покойного обязательно добивается выплаты виры судебным порядком.

Клар – темная тварь больших размеров и отвратительной наружности: имеет прозрачную плоть, сквозь которую просвечивают кости, короткие ноги и длинные руки, горбатый загривок и узкое зубастое рыло, истекающее зловонной слюной. Одна из самых опасных. Кларами становятся колдуны, прожившие на свете менее четверти века, в случае неумеренного расходования сил. Убивают огнем.

Кур – крупная темная тварь, обитающая в степных регионах. Имеет вид огромного ощипанного петуха, отличается непомерной прожорливостью, поедает все на своем пути, нередко заглатывает несъедобные предметы. Погибает самостоятельно в результате переполнения и разрыва брюшной полости. Убивают только в случае прямого нападения или если не лень связываться. Боится простого железа.

Мизгир – темная тварь с серым паучьим телом, увенчанным печальной человеческой головой. Питается плотью, живой и мертвой. Убивают простым оружием.

Наввра, или «поющая смерть», – одна из самых опасных темных тварей. Ест все, что движется, – живое и мертвое, выедает душу. Выходит из-под земли и уходит в землю. Имеет узкорылую морду и тело, напоминающее паучье, но передвигается на четырех ногах. Против наввры бессильно любое оружие и простые защитные чары. Убивают только чудом.

Нифлунг – представитель одной из наиболее распространенных рас Континента, наряду с людьми, светлыми альвами и гномами. Размещен в данном разделе некорректно, поскольку является полноправным подданным Эренмаркской короны и исправно платит налоги в казну. С другой стороны, несомненно принадлежит Тьме. По росту и телосложению имеет внешнее сходство с человеком и светлым альвом. От второго отличается прямыми темными волосами, от первого – наличием заостренных ушей. Кроме того, имеет ярко-желтый цвет радужной оболочки глаза, прямые острые когти, бледную кожу, суровый нрав и врожденную способность к колдовству. Убивать настоятельно не рекомендуется, разве что в честном поединке при свидетелях, но тут у вас почти нет шансов.

Носферат – разновидность вампира, пользуется определенной популярностью в обществе благодаря романтической внешности и аристократическим манерам. Убивают осиной.

Одержимый – человек, в теле которого обретается темный дух, полностью или частично подавляющий разум и контролирующий поведение. Подлежит обязательному экзорцизму.

Ратфангер – темная тварь, имеющая вид необыкновенно худого человека в сером плаще, с дудочкой в руке. Выманивает детей из дому и уводит. Убить не удается – исчезает бесследно, растворяется в тенях, едва почувствовав опасность.

Тролль – северный великан-людоед, ведущий ночной образ жизни, однако принадлежность к Тьме не доказана. Боится солнечного света, оборачивается в камень. Убивать невыгодно, поскольку население, проживающее в местах обитания троллей, получает налоговое послабление.

Упирчи – разновидность вампиров, вместо зубов имеет жало, при нарушении целостности телесной оболочки из раны вылезает множество злобных мелких существ, если позволить убежать хотя бы одному, из уцелевшего возродится упирчи.

Цвайзель, или двоедушник, – человек, в чьем теле помимо собственной обретается вторая душа, сознательно (как правило, вынужденно) призванная из Тьмы. Днем ведет себя как всякий добропорядочный бюргер, по ночам вершит кровавые дела. Экзорцизму не подлежит, за исключением особ детского возраста. Уничтожается в обязательном порядке путем усекновения главы.

Шторб – самая вульгарная и примитивная разновидность вампира. Утверждение, будто шторбами становятся исключительно представители низших сословий, является распространенным мифом. На самом деле им оборачивается всякий укушенный, независимо от его происхождения. Убивают осиной.

Примечания

1

Здесь и далее см. Приложение.

2

от нем. Gift – яд. Необходимо заметить, что словообразование эренмаркского языка отличается от современного немецкого. – Здесь и далее примеч. авт.

3

от нем. sterben – умереть.

4

Длинное широкое одеяние с рукавами клеш, типа плаща.

5

Kalb – теленок (нем.). -б (-п) – парные согласные, близкие по звучанию в языке Эренмарка.

6

В описываемом мире известен только один материк – Континент, поделенный горами на западную часть – Фавонию от латинского названия западного ветра – и восточную часть – Вольтурнею от латинского названия восточного ветра. Остальные материки не исследованы и считаются островами.

7

Вручение меча символизировало признание раба свободным человеком.

8

от нем. Knecht – батрак, раб.

9

от нем. Ellе – локоть как мера длины.

10

Подкомит – помощник комита, начальника над гребцами.

11

от нем. heilig – священный.

12

от нем. Alteste – староста.

13

Декстер – часть щита, обращенная к правой руке воина.

14

В геральдике овца – символ кротости.

15

от нем. saugen – сосать, Säugling – младенец, Seuche – зараза.

16

Ср. нем. heilig – священный и Hölle – ад, преисподняя.

17

от нем. dienen – служить.

18

Реверенда – тип рясы с широким воротом и широкими рукавами.

19

В геологии такое явление называется «кольцами Лизеганга».

20

от нем. zwei – два, Seele – душа.

21

от нем. Rattenfanger – крысолов.

22

Формы колдовства в древней Скандинавии.

23

Трикверта – трехлучевая свастика с плавным изгибом лучей.

24

Трикселион – трехлучевая свастика с ломаными лучами.

25

«Первый путь внутрь, второй путь наружу, третий путь – домой» (нем. искаж.).

Content

Юлия Федотова
Тьма. Испытание Злом

Глава 1, в которой Йорген фон Раух совершает неожиданную покупку

Глава 2, в которой юному гвардейцу Вольфи выпадает немыслимая удача, раб лелеет кровожадные мечты, а ланцтрегера Йоргена фон Рауха хотят женить

Глава 3, из экскурсов в прошлое состоящая

Глава 4, в которой Йоргену фон Рауху сначала долго не удается познакомиться с собственным рабом, а потом он попадает в очень большую неприятность (хотя это еще мягко сказано!)

Глава 5, в которой Йорген и Кальпурций переживают один из худших дней в своей жизни, но в итоге принимают решение исторической значимости

Глава 6, о сути явления повествующая

Глава 7, в которой Йорген фон Раух портит отношения с отцом, разочаровывается в умственных способностях молодого короля Видара и радует брата напоследок

Глава 8, в которой Кальпурций Тиилл жестоко страдает на лошадиной почве, а Йорген фон Раух связывается с неведомым древним колдовством

Глава 9, в которой Семиаренс Элленгааль чудом избегает верной гибели, но Йорген с Кальпурцием хотят его похоронить

Глава 10, в которой Йорген с Кальпурцием днем творят добро, а по ночам практикуют темное колдовство

Глава 11, в которой ланцтрегер фон Раух торгует домашней птицей

Глава 12, в которой только потому остался жив Кальпурций Тиилл, что не умел обращаться с детьми

Глава 13, повествующая о жизни города Гамра и о дурном нраве его аптекарей

Глава 14, в которой Йорген с Кальпурцием целую ночь ведут себя не по-рыцарски, молодой маг Луулл обретает приятную компанию, а ланцтрегер фон Раух, заподозренный в принадлежности к Тьме, остается без пряников

Глава 15, в которой читатель знакомится с реалиями силонийской жизни, аквинарцы стремятся на родину, а ланцтрегер фон Раух вспоминает детство

Глава 16, в которой Кальпурция укоряют за то, что был плохим рабом, а Йорген получает двадцать крон долга и обзаводится условной невестой

Глава 17, в которой колдовская книга ведет себя самым странным образом и наводит Йоргена на дурные мысли

Глава 18, приоткрывающая темные страницы жизни ланцтрегера Эрцхольма

Глава 19, в которой колдовской жезл меняет цвет, Кальпурций хочет кричать на рыночной площади, а ланцтрегер фон Раух мыслит стратегически

Глава 20, в которой читатель узнает о горькой участи далигальских разбойников, а Йорген с Кальпурцием таковой участи избегают. Но ненадолго

Глава 21, в которой на голову Гедвиг Нахтигаль сваливается приятное знакомство, Кальпурций обретает даму сердца, а Йорген снова мыслит стратегически – и не напрасно!

Глава 22, в которой друг Тиилл мешает Йоргену изображать труп, динст по имени Сурж не хочет помереть достойно и еще много чего случается на пути к Степному Гарту

Глава 23, в которой речь идет все больше о еде и немного – о других вещах

Глава 24, в которой впервые объявляется некто Легивар Черный, но сразу же уходит прочь, а границы Нижнего Вашаншара оказываются нарушенными самым преступным образом

Глава 25, в которой Семиаренс Элленгааль с радостью обнаруживает, что перестал быть пупом земли, Кальпурций Тиилл и Гедвиг Нахтигаль предаются печалям по поводу мироустройства, но навстречу им выходит некто в черном плаще

Глава 26, в которой Легивар Черный сидит на дереве, Гедвиг Нахтигаль разочаровывается в рыцарстве, Кальпурций обижается на сочинителей книг и еще много чего происходит

Глава 27, в которой сначала случается НЕВОЗМОЖНОЕ, потом Йорген впервые в жизни сочувствует темной твари и под конец Легивар Черный удивляет всех

Глава 28, в которой от меча погибает прожорливый кур, ланцтрегер фон Раух уподобляется сиротке Эвелине и в результате ему приходится расстаться с беспечной юностью…

Глава 29, в которой речь идет о душевных страданиях и охоте на кабана

Глава 30, в которой Семиаренса Элленгааля ждет неприятная встреча и еще более неприятное объяснение, едва не стоившее ему жизни

Глава 31, в которой Йорген сожалеет о минувших временах, Кальпурций чудом остается в живых, а добрая репутация светлых альвов оказывается подорванной окончательно

Глава 32, в которой Семиаренс Элленгааль вспоминает дядюшкины пироги, юный Фруте пренебрегает головой, а Йорген фон Раух демонстрирует окружающим редкую честность

Глава 33, повествующая о проклятии поселения Айо и тяготах борьбы с оным

Глава 34, в которой Йорген путает трикселион с триквертой, воду с рыбой, но, вопреки его невежеству, проклятие оказывается снятым

Глава 35, страшная

Глава 36, последняя

Эпилог

Приложение

Примечания