Ирина Кисельгоф

Журавлик по небу летит

Лиза

Я сижу и смотрю в окно своей комнаты. Прямо на торцевую стену соседнего здания, прячущую от меня небо. Стена совсем близко, метрах в двух от меня. Она сложена плитами, спрессованными из мелких терракотовых камней, похожих на гречку. В солнечных лучах гречка светится лакированными яблочными семечками и кедровым орехом, а при луне мерцает колотым рафинадом. Стена всегда казалась мне красивой. Думаю, я увлеклась самодельными куклами из-за нее. Или из-за маминых бисерных бус. Не знаю. А может, я научилась делать тряпичных кукол оттого, что у меня не было ни брата, ни сестры. Мне просто не с кем было играть, а мама с утра до вечера пропадала на службе. Она работала в двух шагах от меня, в доме со стеной из прессованной каменной гречки. В этом здании была расположена государственная палата мер и весов, моя мать служила в ней поверителем.

– Кто такие поверители? – как-то спросила я. Мне тогда было лет восемь-девять.

– Поверители? Это… – мама задумалась, – служба безопасности, оберегающая человечество от дезинформации.

– Так ты разведчик? – поразилась я.

– Нет, – мама рассмеялась. – Я хранитель идеальных вещей и контролер безупречности реальных вещей. Длина, вес, цвет, вкус любой вещи должны быть как можно ближе к своему идеалу. Это называется поверка или проверка. Так тебе проще понять.

Я взглянула на свои ноги в шерстяных колготках. На большом пальце виднелась дырка. Я подвигала пальцем, он блеснул фарфоровым ногтем в синей нитяной рамке. Мне покупали только шерстяные и хэбэшные колготки, дедерон я рвала моментально. Колготки всегда на вырост, потому сначала они собирались на щиколотках гармошкой и пузырились на коленках, а к следующей зиме становились уже малы. Выходит, их свойства менялись нереально быстро. У дырявых колготок мог быть только один идеал – целые, дедероновые. Я о таких мечтала.

– А какие вещи ты проверяешь?

– Воздух, – ответила мама.

Я хорошо это запомнила, хотя позже мама говорила, что я все выдумала. Она проверяла измерительные приборы, ставя на них клеймо. В переносном смысле. Но разве можно выдумать, что воздух – вещь? Для меня вещи были вещами в прямом смысле слова – одежда, обувь, посуда, скатерти, простыни. В общем, все такое. Поэтому воздух в мои представления о материальном мире не укладывался. С тех пор я не давала матери покоя, ей приходилось много рассказывать о своей работе. И я почему-то решила, что мама изучает облака – самые идеальные на всем свете вещи. А облаков из моего окна не увидишь. Зато мерцала каменной крошкой стена, спрессованная из не прошедших отбор вещей – воздуха, света, цвета, вкуса. Что может быть более подходящим, чем такая стена для здания, где изучали идеальные вещи? Наверное, именно тогда в моем воображении слились воедино сказочные люди, обращенные в камень хранителями магических знаний, и реальная каменная крошка, выброшенная за ненадобностью контролерами идеальных вещей. Я бывала у матери на службе, где хранители и контролеры в хирургических одеждах и шапочках работали среди стерильной чистоты и тишины. Как в операционной. И я решила, что поверители – это целители, только врачуют они реальные вещи. Не подогнали под идеал, стало быть, не вылечили. Значит, тогда – под пресс и на кладбище из каменной крошки.

Мы жили на последнем этаже старого четырехэтажного дома, два окна во двор и мое окно, смотрящее в стену палаты мер и весов, построенную позже. В торцевых квартирах моего дома только на последнем этаже были окна, упертые в лакированную гречку. Провал между домами заложили кирпичом и зацементировали, так под моим окном четвертого этажа оказался длиннющий балкон, засыпанный гравием. Он походил на каньон. Перелезь через подоконник и смотри на двор с юга или свесься с северных перил и гляди на автомобильные реки широкой улицы. Лазить через подоконник мне запрещали, потому я лишь глядела на стену, пока в соседней квартире не поселился Мишка. Они переехали зимой. Я увидела Мишку в зимних сумерках. В круге света настольной лампы я ждала маму, мастеря тряпичную куклу. Распатронила дедушкину толстовку и набила синтепоном. Получился долговязый, нескладный типчик с кожицей из небеленого льна. У него уже были туловище, голова и длиннющие руки-ноги. Теперь осталось вдунуть в куклу жизнь – дать характер, другими словами. Я покачала кукольными руками-ногами.

– Ты кто? – спросила я и согнула его ногу. Нога вернулась назад пинком.

– Пинаешься? – возмутилась я.

Типчик развел синтепоновыми руками.

– Арлекин?

Долговязый типчик чуть склонил голову в насмешливом поклоне.

– Попался! – торжествующе сказала я.

Он промолчал. Говорить ему было нечем, у него не было ни глаз, ни рта. А это важно. Арлекины разные есть. Я бы этого не узнала, если бы не мама. Она придумала создать северный квартет театра дзанни[1]. Повторить точь-в-точь. Я согласилась сразу же. У масок комедии дель арте были все признаки идеальной вещи, типичное съело личное. Я решила вернуть Арлекину индивидуальность. Мама говорит, что дзанни – это актерская маска, она почти не меняется столетиями. Но актеры всегда разные, хотя играют одну и ту же роль всю свою жизнь.

– Даже один и тот же актер может выйти на подмостки в особом настроении, не похожем на вчерашнее или позавчерашнее, – сказала она. – За ним его семья, привычки, словечки, любимые мозоли и нелюбимые скелеты из старого шкафа.

Короче, у каждого свой неповторимый бэкграунд. Мой Арлекин должен получить прошлое и характер, а значит, лицо, и тогда он наполнит идеальный образ самим собой. Если запараллелить с настоящим, то Арлекин – это гастарбайтер из Бергамо в большом городе Венеция. Приехал и остался, чтобы смешить столицу своими нелепыми ухватками и акцентом. Потом пообтерся, пообтесался и теперь смеется над другими, новыми дзанни, такими же точно, каким он был прежде.

Какие северные итальянцы? Черные? Синтепоновый типчик бессильно уронил руки. Я подумала и решила, что северный итальянец из деревеньки под Бергамо вполне может быть высоким голубоглазым блондином.

– Как тебе эта идея?

Типчик задрал синтепоновую голову и задрыгал руками-ногами. Я засмеялась. Решено, у моего северного Арлекина будут синие глаза. Я взяла пару крошечных синих пуговиц и стала нашивать на льняную кожицу лица. И вдруг услышала шум за окном. Обернулась и обмерла. Из черного квадрата на меня смотрело конан-дойловское белое лицо, расплющенное стеклом. Волосы на моей макушке встали дыбом и зашевелились сами по себе. Кажется, целую вечность я смотрела на конан-дойловское лицо, а оно – на меня. И вдруг из белого лица вынырнул кроваво-красный язык. Я выронила куклу и заорала дурным голосом. Белое лицо растворилось во тьме, словно его и не было.

Я лежала с мамой и тряслась от страха всю ночь. Глаз не сомкнула! А утром к нам пришли знакомиться новые соседи – Мишка и его родители. У него в руках был торт «Сказка». Он протянул его мне, подцепив пальцем веревку, и высунул красный язык. Я размахнулась и треснула его по голове коробкой с тортом.

– Лиза! – воскликнула мама.

– Конан Дойл! – крикнула я, размахнулась и треснула по его башке еще раз.

– Здравствуй, Лиза Конан Дойл, – потрясенно сказал Мишкин папа.

– Миша – Конан Дойл! – возмутилась я.

– Да? – потрясенно спросила Мишкина мама.

Мишка захохотал. Я дала ему по башке в третий раз.

Так мы с Мишкой и познакомились. После потасовки. А потом на кухне мы все вместе ели сладкую тортомассу, соскребывая ее со стенок коробки.

– Он у нас проказник, – созналась Мишкина мама. – Но его никто не бьет. Может, возьмешься, Лиза? У тебя хорошо получается.

Мишкин папа засмеялся. Мне в живот уткнулся кулак, и я согласилась не глядя.

Мишка поскребся в мое окно тем же вечером. Я как раз доделывала свою куклу, нашивая кругами на ее голове желтую льняную бахрому. Желтая бахрома по моей задумке должна была стать кукольными волосами с хипповой челкой до подбородка. Мишка расплющил лицо по стеклу и смешно разинул рот в океанариуме за моим окном. Я влезла на подоконник, открыла форточку, и в меня полетели замороженные электрические снежинки.

– Сидишь?

– Стою. Не видишь, что ли?

– Вылазь. Гулять пойдем.

– Мне сюда нельзя.

– Маму боишься? – насмешливо спросил Мишка.

– Никого я не боюсь, – холодно ответила я. – Просто не хочу.

– Боишься, – убежденно сказал Мишка.

Я поджала губы, он наклонил голову. Тогда я дернула шпингалет и раскрыла окно. Мишка ввалился ко мне в комнату вместе с морозом и снегом.

– Страшила? – Он взял мою куклу в руки, и желтая бахрома свалилась на синие пуговицы с двумя зрачками в каждой. Мишка наклонил к кукле голову, его желтые волосы свалились на его синие глаза. Я засмеялась.

– Чего смеешься?

– Вы похожи, – смеялась я. – Два Страшилы.

Мишка взглянул на свое и куклино отражение в зеркале.

– Не похожи. Я красивый Страшила.

Мишка откинул назад голову и развел руки в стороны вместе с куклой. Желтые волосы и желтая бахрома взлетели вверх и вновь упали на две пары синих глаз.

– Ага, – смеялась я.

– Фекла, – беззлобно сказал Мишка.

– Ага! – хохотала я.

Когда Мишка ушел, я заглянула в синие кукольные глаза.

– Похожи? Как думаешь?

Мишкина копия вместо ответа тряхнула желтой бахромой, завесив синие пуговицы с двумя зрачками. А я подумала: «Странно, что я сделала похожую на Мишку куклу в тот день, когда мы познакомились. Что бы это значило?»

Вот так у меня появился друг. Тогда мне было четырнадцать, ему – пятнадцать. Мне повезло и не повезло. Я познакомилась с Мишкиным папой и захотела увидеть родного отца, но маме решила ничего не говорить, чтобы не волновать попусту. Ей и так нелегко.

Мила

Ну, вот и переехали. Я вечером прошлась по своей латифундии, переделанной из двух квартир в одну. Теперь у нас были четыре комнаты на троих. Красота! У Мишки получилась своя отдельная жилплощадь с автономным санузлом и кошмарной стеной перед окном. И маленький тренажерный зал на месте бывшей кухни. Будет куда ходить худеть. Я взглянула на тренажеры, и мне сразу стало лень. Они всегда на меня так действуют.

Мишка с Сергеем чуть не подрались из-за комнаты. Сергей решил сделать там свой кабинет и поставить диван.

– Ты должен мне уступить! – воскликнул отпрыск.

– С чего это? – возмутился Сергей.

– Я ребенок!

– Раз ребенок, будь при мамке!

– Мама! – басок ребенка сломался слезами.

Я взяла за руку отца пятнадцатилетней дылды и привела в спальню. В спальне стояла новая двуспальная кровать. Я искала и нашла кровать больше предыдущей. Специально. Ночью Сергей всегда скатывается на меня, и я сплю под своим одеялом, мужем и его одеялом.

– Моя тройная унция, – шучу я.

– Золота, – шутит средняя часть унции весом в девяносто килограмм, ростом сто девяносто сантиметров.

Шутки шутками, но я хочу спать морской звездой, разбросав руки и ноги в стороны. Со старой кроватью мечтать об этом было нечего.

– Кровать. – Я указала на супружеское ложе отцу плаксивой дылды.

– Что кровать? – удивился он.

– Ты не хочешь со мной спать? – спросила я.

– С чего ты взяла? – подозрительно переспросил он.

– С отдельного дивана, – подозрительно ответила я.

– Черт с вами! – на всякий случай испугался мой муж. – Вымогатели!

Муж проиграл, мы выиграли. Хочешь добиться своего – ходи конем, то есть зигзагом. Найди косвенные улики и обвини в нарушении обязательств. Свое упадет тебе в ладони как спелое яблоко. Чем причудливее улики, тем больше шансов получить желаемое. Главное, чтобы яблоки не били по голове, если вы не Ньютон. Если яблоко все же упало на голову, не забудьте его снять и спрятать получше: на вашем пути может оказаться снайпер Вильгельм Телль. Вам это надо?

Соседи наши будто ничего, но живут бедно. Сразу видно. Шкаф в прихожей модный для пятидесятых. У моих родителей был такой. Трехстворчатый, рыжий, с зеркальной дверцей посередине. Зато из дерева, а не из ДСП. Не поднять, не сдвинуть. И кухня старая, без всякой современной бытовухи. Но симпатично. Больше скажу, уютно! Так бы и просидела весь день. А у нас на кухне хай-тек, выкраденный из операционной. Сама выбирала. Чего меня к нему потянуло?

Где мой муж? Спать пора.

– Сережа! – закричала я. – Спать!

Ни ответа, ни привета. Где его носит? Не семья, а черт-те что! Даже поужинать не можем вместе. Сын где-то болтается, муж у телевизора ест, пьет, живет. Все же нужно было согласиться на телевизор в спальне. Чаще видела бы. У наших соседок наверняка не так.

Дочка, кстати, похожа на маму. Обе тоненькие, стройные. В турецких джинсиках. Почему нет, если ноги позволяют? Мои не позволяют, поэтому я ношу широкие домашние штаны и брюки. Растолстела. Гадство! Может, отдать им свои старые вещи? Сама не влезу, а выбрасывать жалко. Или похудею? Я вспомнила дорогущее черное платье с вырезом на спине и решила худеть. К тому же как предложить старые вещи, хоть и в хорошем состоянии? Неудобно. Что они подумают? Богатеи приехали, носите наши обноски? Решено, буду худеть из уважения к соседкам. А девочка хорошая. Сразу видно.

– Не найдете мне женщину для уборки? – спросила я Ольгу.

– Давайте я! – загорелась девочка, даже вперед подалась. – Я все умею. Все-все!

Кто бы из одноклассниц сына согласился? Коровы со жвачкой во рту. Звонят с утра до ночи моему балбесу. А у него в голове не девочки, а дурь детская.

– Зачем тебе это, Лиза? – спросила Ольга.

– Тебе помогать, – удивилась Лиза. – Кто тебе поможет, кроме меня?

Искренне удивилась. Хорошая девочка! Жаль, что у меня нет дочки. Одни мужики. Увидела Лизу, захотела дочку. Сил нет! Кто мне поможет, кроме дочки? А дочки нет.

– Не надо мне помогать, Лисенок, – смутилась Ольга и виновато взглянула на нас. – Я сама справлюсь.

– Мама, позволь. – Лиза умоляюще смотрела ей в глаза.

– Потом поговорим, – тихо, но решительно сказала Ольга. Дочка не согласилась, но послушно замолчала.

Хорошая семья. Сто раз повторю. Воспитанная девочка, а мама смущается и краснеет. Как ребенок. Дочка взрослее ее, ей-богу! Кто кого воспитывает?

Сергей улегся рядом и включил свет со своей стороны.

– Почему в темноте?

– Дочку хочу, – сказала я.

– Прямо сейчас? – засмеялся он.

– Я серьезно. Помнишь, как Мишка на нее смотрел?

– Когда она его тортом била?

– Оказывается, его нужно воспитывать Конан Дойлом, – засмеялась я. – Нет. Я не об этом. Может, он наконец повзрослеет?

– Красивая девочка, – согласился Сергей, – в маму.

– Ты и маму заметил? – возмутилась я.

– Я папу не заметил.

Он положил мне руку на живот, и я решила тряхнуть стариной. Вернее, мы оба тряхнули стариной. Может, он тоже хочет дочку?

Миша

Мы переехали в новый дом. То есть дом был старый, но для нас новый.

– Мы жили в бетонной коробке, – сказал отец. – Теперь будем жить в кирпичном доме, построенном в стиле модерн. В самом центре.

– И что такое модерн? – скучно спросил я.

Переезжать мне было неохота. С какой радости? На старом месте остаются все мои друзья. Не пилить же к ним через полгорода?

– Архитектурный винегрет, – ответил отец.

Архитектурный винегрет превзошел все ожидания. Я увидел окно с видом на самодельную террасу, зависшую на высоте четвертого этажа. Я повертел головой, терраса прошлась передо мной заснеженной улицей.

– Моя комната, – безапелляционно заявил я.

– Здесь же нет воздуха, – ужаснулась мама. – Там стена. Ничего не видно.

– Зато здесь есть моя собственная улица. На ней полно воздуха.

За окном взвыл ветер, и перед нашими глазами промчалась целая толпа бешеных снежинок. Подумала, вернулась назад и рухнула на подоконник.

– Вот видишь, – сказал я. – Здесь полно воздуха, ветра и снега.

– Папа выбрал эту комнату себе под кабинет.

– Мама! – Я добавил в голос слезу. – Ты же поможешь?

– Миша, помогать! – закричал отец.

– Щас. – Я открыл окно. Бешеные снежинки вломились в комнату вместе с ветром.

– Не ходи, – взмолилась мама. – Это может быть опасно.

– Угу. – Я вывалился наружу и пошел по аэродинамической трубе, в которой хозяйкой шлялась метель. А мама чуть не отправилась вслед за мной.

Я шел, мерзлый снег трещал под ногами, лицо хлестала взбесившаяся метель. Я успел почувствовать себя покорителем Севера, когда добрался до чужой стоянки. Вокруг стоянки кружили электрические снежинки, в их центре по-турецки сидела девчонка и нашивала синюю пуговицу в пару к такой же. На толстых красных щеках длиннющие ресницы, на макушке хохолок типа «бант сняли, расчесать забыли»; язык высунут так, что слюна чуть не капает. Я захохотал, она повернула голову и вытаращила свои лупарики. Я чуть не умер от смеха. Вместо лица огромные блюдца глаз и язык!.. Она язык засунуть забыла! А-а-а! Фекла! Я симметрично выпучил глаза и высунул язык. Она заорала, и на ее лице получились три огромных блюдца. Я упал в снег и умер от смеха окончательно и бесповоротно.

А на следующий день она отдубасила меня моим же тортом. Меня давно никто не бил, тем более по голове, тем более тортом. А она отдубасила. Хотя в этом не было ничего странного. Ее фамилия была Конан Дойл. Лиза Конан Дойл из Баскервиль-холла. Она сама так сказала. Умереть, не встать! Но если бы не она, я никогда бы не познакомился…

На следующее утро мы пошли знакомиться с новыми соседями. Дверь открылась, и я обалдел. Шел к соседям и офигенски припандорился. Наша соседка оказалась красавицей с инопланетянскими глазами вполлица. Да… Прям Нейтири[2] в бело-розовом варианте. Все знакомились, я был в ступоре. Мама подтолкнула меня в спину, и я очнулся.

– Михаил. – Я ни с того, ни с сего поклонился и покраснел как дурак.

И тут я заметил вчерашнюю девчонку. Она хихикала и таращила на меня лупарики, читая своим лазером мои мысли. Я испугался, потом разозлился и показал ей язык, чтобы напомнить, кому здесь надо бояться. Вот тогда она и двинула по моей башке тортом. И так восемь раз. Фекла! Если бы не инопланетянка, я бы ей показал. А так я был в бесконечном ступоре-штопоре и молчал как зомбовоз. Я вообще не краснею, и мне всегда есть что сказать, но это был не мой день.

– А при чем Конан Дойл, Лиза? – неожиданно спросила моя мама.

– У вашего Миши налицо белое лицо, – ехидно сказала девчонка. – А у Конан Дойла есть рассказ «Белое лицо». О больном проказой. Он плющил свою физиономию оконным стеклом, – и она с сарказмом добавила: – Хотя язык не показывал, он уже вырос из коротких штанишек.

Из коротких штанишек?! Ты что себе позволяешь, малявка? – Я обозлился донельзя. Так опустить меня при…

– Какая связь между проказой и Мишей? – удивился отец.

– Прямая, – отрезала мама. – Он у нас проказник, но его никто не бьет. Может, возьмешься, Лиза? У тебя хорошо получается.

Кто? Проказник?! Что за дебильное определение? И мама туда же? Предлагает меня бить какой-то посторонней малявке? Я чувствовал себя оплеванным. Всеми! Я незаметно сунул девчонке кулак в живот. Кто-то должен был получить. И это будет она!

– Запросто, – согласилась девчонка и вредно прищурилась.

Я стиснул зубы и бросил взгляд на инопланетянку. Она открыла коробку с тортом и покраснела, как я. Мне стало легче.

– Что за торт… – девчонка заглянула в коробку, – был?

– «Сказка», – холодно ответил я.

– Взбитая о твою голову, – прыснула со смеху девчонка и ковырнула пальцем гомогенную массу.

– Я уже понял, как у вас встречают, – сощурился я. – Обряд проводов соответствует?

– Миша! – возмутилась мама.

Инопланетянка снова покраснела, и я замолчал навеки. Мне стало стыдно. При чем здесь она?

Я вернулся домой и лег на диван. Ужасно! Я вел себя как последний щегол. Я даже не сразу понял, что инопланетянка – девчонкина мама. Это было хуже всего. Или лучше. Не представляю. Зато она краснеет, как я. Я засмеялся. Вспомнил, мы пришли, а в коридоре – дурацкие ботинки, похожие на двух брошенных бассет-хаундов. Стоят себе на газете, а под ними лужицы. Бассет-хаунды описались! Я захохотал как придурок. Сейчас захохотал, тогда я молчал как сыч. Короче, мы вошли, инопланетянка покраснела и попыталась задвинуть ботинки ногой за спину. Газета порвалась, бассет-хаунды остались на месте. Мы так и разговаривали, стоя вокруг описанной ботинками газеты, пока не перешли на кухню. А инопланетянка держалась ладонями за красные щеки. Я вдруг поежился. Такую щеку хочется поцеловать, но лучше губы. Я ни с того, ни с сего заржал как жеребец и еле-еле успокоился. Какие у нее губы? Мне стало жарко-жарко. Я заложил руки за голову и закрыл глаза; передо мной явились два инопланетных глаза и тут же стали уплывать, а я даже не понял, какие они. Я задрал ноги вверх и облокотил их о стену. Так лучше думается, кровь приливает к голове. Я давно это практикую. Это ж физиология. Я вспомнил о своей физиологии, и настроение сразу испортилось. Упало до нуля. То есть до меня. Я был ноль в прямом смысле слова. Малявка! Раскуроченный инвалид Джейк Салли! Что делать? Нет, я понимал, что инопланетянке на меня наплевать, потому как я малявка в любом смысле слова. Но я все равно был унижен. Донельзя! Что делать? Что? И тут я вспомнил о Машке Сарычевой. Она гуляла с Вовкой из десятого «Б», и у них было все. Она сама мне так сказала. При этом она хихикала и стреляла глазами. Не стоило даже напрягаться, у нас с ней тоже могло быть все. Чего я тогда испугался? Придурок! Придурок! Придурок!

– Миша! – закричала мама.

Я вытаращил глаза и припечатал лоб к обоям.

– Ты почему бьешься головой о стену? – трагическим шепотом спросила мама.

– Вспоминаю квадратный корень из восьми, – медленно ответил я и заорал: – Ты почему не стучишь в дверь? Может, я голый!

– Голый? – мамин голос сел до нуля по Кельвину.

– Да!!! – озверел я и вскочил с места как бешеный.

Мама попятилась и закрыла за собой дверь. Я взглянул на себя в зеркало. Блин, похож на полоумного вампира из полоумных «Сумерек» с полоумным зеленым патиссоном в главной роли. Я рухнул на диван и закрыл глаза. Передо мной явились два инопланетных глаза, я отмахнулся от них рукой, а они решили остаться со мной навсегда. Что делать?

Я решил отправиться к вредной малявке. Просто так.

Лиза

Мама стала моей лучшей подругой в тот день, когда я родилась. Я чувствую себя большой, такой же взрослой, как мама, ведь мы были и остаемся подругами. Она никогда меня не ругала, позволяла разбрасывать и не собирать игрушки, мы ходили вдвоем в кино, отмечали мой день рожденья в кафе как настоящие взрослые. И мы вместе выдумывали и мастерили куклы. Конечно, куклу можно было купить, но это оказалось интереснее. Так мы и жили в тишине и покое, пока в наш дом не переехали Прокопьевы. Они только расставили мебель и тут же пригласили нас на новоселье.

– Прямо сейчас? – испугалась мама.

– Прямо сейчас, – весело сказал Мишкин папа из-за плеча Мишкиной мамы.

– Мы, наверное, не сможем.

– Почему? – удивилась тетя Мила.

– У нас нет подарка, – смутилась мама.

– Чего нет? – Сергей Николаевич сделал страшное лицо, мама покраснела.

– Подарка, – членораздельно сказала я. Маму надо было защитить.

– Без подарка нельзя, – вынырнув из-за отцовской спины, заявил Мишка.

– Миша! – укоризненно протянула тетя Мила, отцовская рука отвесила ему подзатыльник, Мишка скорчил страшную рожу.

– Конан Дойл, – усмехнулась я.

– Весь твой словарный запас? – усмехнулся Мишка.

– Миша! – возмутилась Мишкина мама. – Не обращайте внимания на нашего пустомелю.

– С этого момента, – я поджала губы, – мой словарный запас увеличился на одну единицу, равную одной пустомеле.

– Лиза! – умоляюще сказала мама.

– Негусто, – хохотнул Мишка.

– Лучше негусто, чем совсем пусто, – отрезала я.

– Дружить. – Сергей Николаевич легонько стукнул нас лбами.

– А я чего говорю? – Мишка сделал честные глаза.

– Ахинею! – отрезала тетя Мила. – Никаких подарков и никаких отговорок мы не принимаем. Немедленно к нам. Ужин остывает.

– Кроме нас, у вас никого не будет? – тихо спросила мама.

– Никого. Но на официальное новоселье мы вас тоже пригласим. – Сергей Николаевич широко улыбнулся и угрожающе добавил: – Готовьтесь.

– С подарком? – ехидно спросила я.

– Лиза! – умоляюще сказала мама.

– Конан Дойл! – хором прокричали Мишка с отцом. Я решила не дуться. Глупо это.

Мы подарили две фарфоровые саксонские чашки, остальные разбились. Мне давно они нравились. Если долго смотреть сквозь молочную белизну чашек на солнце, можно увидеть, как шевелятся розовые лепестки расписных цветов. Я уже тогда мечтала о фарфоровых куклах, и мне нужен был образец. Я чашки пожалела, но так решила мама, и я промолчала.

Мы вошли в Мишкин дом, и нас окатила горячая волна воздуха с терпким запахом ванили. Ноги сами понесли к нему. Прямо к праздничному столу, стоящему в эпицентре невидимого тропического облака. Во главе стола сидела немолодая, худощавая женщина. Голубые глаза прищурены, властный подбородок вздернут, в руке мундштук с сигаретой.

– Знакомьтесь, – весело произнес Сергей Николаевич. – Моя мама, Елена Анатольевна. Ученый секретарь.

– Бывший, – веско поправила она.

Мишкина бабушка говорила густым, прокуренным басом. Мне она показалась знакомой. Где-то я ее видела. Не помню.

– Но филолог, – улыбнулся Сергей Николаевич, – ныне, присно и во веки веков.

– Ольга. – Мама протянула руку, вдруг спохватилась и опустила. – А это моя дочь Лиза.

– Красивая у вас соседка, – сказала Елена Анатольевна, глядя на мою маму. – Вербочка белая.

Мама смутилась и покраснела, а я не поняла, то ли Мишкина бабушка маму осуждает, то ли хвалит. Мне она не понравилась. Ученый секретарь… Чему ученый? Ерунда какая-то.

– Ладушка и павушка, – подхватил Сергей Николаевич и пододвинул маме стул. – Садитесь, Вербочка.

– Балабол, – констатировала Елена Анатольевна.

Я снова ничего не поняла, осуждает она своего сына или нет. Зато он рассмеялся весело, от души. Мама не удержалась и улыбнулась в ответ. Сергей Николаевич вдруг перестал смеяться и уставился на маму во все глаза. Ничего удивительного, у мамы необыкновенная улыбка. Она стоит миллион и похожа на солнечный ветер, сияющий и легкий. Мамина улыбка клеймит на всю жизнь, венчая твою голову солнечной короной и надувая твое сердце солнечным парусом. Ее не забыть, ей нельзя сопротивляться, остается лишь поднять руки вверх. Вернее не бывает. Вот Сергей Николаевич и поднял руки вверх. В переносном смысле, конечно.

– Под вашей пятой ключ золотой, Вербочка! – воскликнула Елена Анатольевна. – Вы знаете?

– Знает, – вместо мамы ответила я. – А мне стул? Я тоже, между прочим, женщина.

– Лиза! – умоляюще воскликнула мама.

– Молодец! – восхитилась Елена Анатольевна.

А секретарь ученого ничего, хоть и воображает.

– Садись, маленькая женщина, – очнулся Сергей Николаевич, подвигая мне стул.

– Ха! – из тьмы коридора выпал Мишка. – Давай на кухню помогать, маленькая женщина. Надо пироги таскать.

Я объелась вкуснющими пирогами так, что чуть не лопнула. Мишкина мама оказалась волшебницей от кулинарии. Нам с Мишкой накапали вишневой наливки, и я опьянела – то ли от вина, то ли от обжорства, то ли от непривычного, радостного шума, то ли от странных историй, рассказанных Мишкиной бабушкой. Я слушала ее и заслушалась. Ее речь была непривычной, старинной, певучей, а люди и вещи необычные, даже фантастические, совсем не такие, как в жизни. Я и не заметила, как Мишкина бабушка распалила тоску и сожгла ее в трех сказочных печах – железной, кирпичной и медной. Я вдруг узнала, что тоска так близко, что ее можно даже потрогать. В моей голове посреди черного поля и черного неба неожиданно выросло огромное дерево прямо под лунем Господним, рогатым месяцем с двумя золотыми ножками. Ни ветерка, ни дуновения, а дерево шумит и шумит всеми своими листьями, горюет, тоскует, печалится. Будто поет песню тихую и безрадостную, такую жалобную, что плакать хочется. Я погладила поникшие листья ладонью, они впились в меня крошечными, острыми зубками. Я отдернула руку, а тоска меня уже укусила, успела. Въелась в мои легкие, сердце и кровь. Так дерево одним листочком отрезало мне свой маленький кусочек грусти. Я этого совсем не хотела.

– А я и не знала, что у тоски есть свое дерево, – зачарованно сказала я.

– Тебе и не надо знать, – засмеялась тетя Мила. – Рано еще.

– А это обязательно? – Во мне шевельнулся страх. – Ну, узнать потом… Разве у всех так?

– Как повезет, – улыбнулась Мишкина бабушка.

Я вдруг подумала о маме. Ее дерево тоски выросло давным-давно, и я не знаю, кто его посадил. Во мне тоже живет маленький кусочек грусти, я знаю почему, только думать об этом не хочется. Вот так тоска стала в моем воображении реальной вещью из живого дерева. А дерево можно сжечь хоть где, это все знают.

– Мам, мне чудится, будто я знаю их всю жизнь, – сказала я.

Мы лежали в темноте и молчали. Не знаю почему. Может, потому что редко бывали в гостях.

– Да, – согласилась мама.

– Тебе тоже?

– Да. Давай спать.

– Давай, – вздохнула я.

Я повернулась спиной, мне было грустно. Мама обняла меня, и мы долго не могли заснуть. Уверена, мама думала о том же, о чем и я. У нас с ней самая лучшая семья, но такая маленькая, что будто и нет.

Мила

К о мне пришла в гости Бухарина. Это ее фамилия по мужу. Еще до замужества я переименовала ее благоверного в Троцкого. Не специально, просто срифмовалось само собой. В общественном сознании это имя закрепилось за ним сразу же, даже среди его друзей – и пары месяцев не прошло. Он поначалу злился, потом перестал. Я вышла замуж позже Бухариной и пока замужем. Надеюсь, навсегда.

Полгода назад они развелись. Другими словами, Троцкий взял да и бросил мою подругу с двумя детьми. Ни с того, ни с сего. И ушел к Савельевой. Эту Савельеву я видела несколько раз в доме у Троцких. Савельева была стильной женщиной. Она носила шляпки с колосьями, цветами, фруктами и овощами. Шляпки были ее фишкой, потому что, кроме нее, их никто не носил. Для всех остальных шляпки были не роскошью стиля и вкуса, а обыденной необходимостью. Их надевали либо солнцем палимые, либо снегом гонимые.

Бухарина никак не могла прийти в себя после развода. У нее была нескончаемая депрессия и гигантский комплекс вины. Она полагала, раз муж от нее ушел, значит, виновата она. Какая ересь!

– В чем я виновата? – в сотый раз спросила она меня.

– Женщина не бывает виноватой. Никогда и ни в чем, – в сотый раз ответила я. – Если женщина ушла от мужа, значит, виноват муж – не смог удержать свою добычу. Если муж ушел от женщины, значит, виноват тоже муж – сам стал добычей. Это азбучная истина.

Бухарина в сотый раз разрыдалась, я перевела взгляд на экран телевизора. Шла программа борьбы за общественную нравственность. Все кампании, организованные телевидением, смахивают на буйное помешательство. Все участники буйного помешательства смахивают на буйнопомешанных. Я смотрела на белобрысую тетку среднего возраста. Причем «среднего возраста» – это еще мягко сказано. На ее лице было написано:

«Я верна своему мужу. И буду верна ему по гроб жизни, чтоб он провалился!»

В смысле муж, а не гроб. Для гроба тетка была чересчур энергична, для мужа сил у нее уже не осталось. Тетка была из серии тех людей, которых «выдвинули, а задвинуть никак не могут». Мне захотелось пожелать ее мужу царствия небесного еще при его жизни.

– Я похожа на эту тетку, как однояйцовый близнец с разницей в двадцать лет, – хлюпая носом, сказала Бухарина. – Двадцать лет в нашей жизни ничего не решают. И у нее, и у меня уже все позади. Можно со спокойной душой бороться за чужую нравственность.

– Да? – удивилась я.

– Да, – подтвердила Бухарина. – Я всегда была высоконравственной. В школе и в институте с мальчиками только за ручку. На последних курсах все девицы сошли с ума. Они выходили замуж одна за другой. Я могла бы остаться старой девой, если бы на горизонте не замаячил Троцкий. Я вышла за него замуж, чтобы не отстать от других.

– Я-то не вышла, чтобы не отстать от других, – не согласилась я. – Я выждала и вышла по любви.

– Ты – тормоз, – вредно сказала Бухарина.

– А ты – чайник! – разозлилась я. – Кто садится за руль, не зная правил движения? Чайники! Поняла?

– Да. Я – чайник! – снова зарыдала Бухарина. – Я ни разу не изменяла мужу. Мне было некогда. Работа, дом, работа. Муж, дочь, сын, муж. Как белка в колесе. Колесе с тремя ступеньками под названием киндер, кюхе, кирхе. Потом снова киндер, кюхе, кирхе! И так до гробовой доски. И что в итоге? А в итоге то, что Савельева меняет не только имидж, но и любовников. Она живет бурной, безнравственной жизнью. Но она живет! В отличие от меня и занудных поборников нравственности. Как я их ненавижу!

Я перевела взгляд на поборников нравственности. Они начали кампанию в неудачное время. Их благие намерения разбились о личную жизнь бывшей жены Троцкого.

– У Троцкого круглые глаза, – злобно сказала Бухарина. – По циркулю!

– Сделай их квадратными, – посоветовала я.

– Поздно! – зарыдала она.

Сочетание личной жизни Бухариной и программы борьбы за нравственность привело меня к важному умозаключению. Иногда полезно отстать от других, чтобы финишировать первым.

Хлопнула входная дверь – значит, домой явилось мое чадо. Странно, что так рано. Обычно его не дождешься. Гуляет до ночи, приходит позже отца. Мой сын взрослеет, у него даже глаза стали умными. Точнее, почти умными.

– Миша! – я побежала в его комнату. – Будешь обедать?

– Ма, – басом сказал сын. – Сделай вид, что тебя нет. Ко мне сейчас придет Маша.

– Какая Маша? – Мой голос сел.

– Одноклассница, – пробурчал он, перебирая свое барахло.

– А как же Лиза?

– При чем здесь Лиза? – Мишка оторвался от своих тряпок и выпучил на меня глаза. – Она малявка. В куклы играет. Типа, возьми совок, поиграй в песочнице. Поняла?

– Поняла, – разозлилась я. – Барахольщик!

– Че? – не обиделся Мишка, надевая на себя блескучую шелковую рубаху за сто пятьдесят баксов. – Нормально?

– Так себе, – вредно ответила я.

– А эта? – Он ткнул пальцем в рубашку за двести баксов с флоральной аппликацией на манжетах. Какого черта я купила это уродство нормальному парню? Собственноручно делаю из сына редкостного балбеса…

– У вас с Машей намечается клоунада?

– Че? – обиделся сын.

– Ниче. – Я пошла к Бухариной.

– Тебя нет, – напомнил он мне в спину. Я молча закрыла дверь.

Чего я так злюсь? Будто Лиза моя невестка. Пусть живет, как живется. Хоть с Машей, хоть с Лизой. Все равно беспокоиться пока нечего. Но на Машу стоит полюбоваться. Первый раз свидание у сыночка. Что за невидаль такая?

– Бухарина, пойдем бутерброды делать. Сейчас к Мишке девочка придет.

– Кто такая? – У Бухариной загорелись глаза.

– Сделаем бутерброды, увидим, – засмеялась я.

Я делала бутерброды и представляла Машу с длинными ногами, с короткими ногами, с большими глазами, с маленькими глазами, в черной коже, в розовых бантах и рюшах… Но почему-то все время с большой грудью. Самое интересное, комментарии Бухариной в точности совпадали с моими мыслями.

– Бери чайник, – велела я Бухариной и подхватила поднос с бутербродами.

Мы застыли у двери, за ней было тихо. Я вежливо постучала и сразу открыла дверь. О боже, боже, боже! Они целовались! Взасос! На диване! Почти лежа! Кошмар!

– Здравствуйте, дети, – сказала Бухарина за моей спиной, и я пришла в себя.

– Занято! – фальцетом взвился голос моего отпрыска.

– Занято? – Бухарина подняла брови. – Ты что, видишь в нас конкурентов?

Отпрыск задохнулся негодованием и побагровел.

– Здрасте! – испуганно поздоровалось кукольное личико на длинных ножках и подскочило с дивана.

– Бутерброды, – почти прошептала я. Поставила блюдо на стол и вышла на автопилоте.

– Я же сказал, тебя нет!

Я вздрогнула и оглянулась. За мной торчала половозрелая дылда, кипя от бешенства.

– Меня нет? – внезапно взбесилась я. – Я есть! Есть! Повтори!

– Я есть, – повторила дылда, и я дала ей по лбу. Ладонью. С размаха.

Мой сыночек встал в позу и ушел из дома с кукольным личиком, а я сидела и плакала на кухне.

– Зря, – Бухарина укусила бутерброд. – Были бы под твоим неусыпным оком, а теперь будут шляться по подворотням. Жди подол.

– Какой подол? – хлюпая носом, прогундела я.

Бухарина руками очертила огромный живот, и я зарыдала взахлеб.

– Чего ревешь?

– Я Лизу хотела-а-а, – плакала я.

– Какую Лизу?

– Девочку соседскую… Хоро-о-ошую! А он… С этой… на тощих ножка-а-ах…

Я рассказала Бухариной о наших соседках. О девочке Лизе, о ее маме. О том, как нам с ними повезло.

– Сколько маме лет? – внезапно заинтересовалась Бухарина.

– Столько же, сколько мне. – Я задумалась.

Ольга выглядела моложе меня лет на пять. Нет, что я говорю! На два года. Не больше. Но если быть честной… Я подумала и решила стать честной. На самом деле Ольге дашь не больше двадцати. Смотрится почти как дочь.

– Вот и хорошо, – пропела Бухарина. – Нет Лизы, значит, нет ее мамы, значит, нет проблем.

– Что ты имеешь в виду?

– Терпеть не могу баб! – злобно отрезала Бухарина. – Чем меньше их крутится вокруг тебя, тем спокойнее кругу вокруг тебя.

– Я баба.

– Бабой ты будешь после подола «Миша плюс Маша», – мрачно сказала Бухарина, и я опять зарыдала.

Мой пятнадцатилетний сын занимался клоунадой с куклой Машей! Лежа на диване в рубашке с флоральными манжетами за двести баксов. Выбросить ее к чертовой матери!

– Хорошо, что вовремя зашли. Раздеться не успели. – Вредная Бухарина читала мои мысли.

Вечером ребенок мотал мне нервы. Я все время бегала к входной двери, ожидая, когда придет малолетний бабник. А муженек как ни в чем не бывало пялился на соревнования по биатлону.

– Что ты бегаешь? – наконец спросил он. – Придет, куда денется?

– Как ты можешь? – страдальчески прошептала я. – А наркотики, подворотни, развратные девицы, бандиты-старшеклассники?

– Сам он бандит. Сколько можно со школой разбираться? То побил, то нахамил, то контрольную завалил. Сопляк, – невозмутимо сказал Сергей и засмеялся. – Сам был таким. А до разврата нос не дорос.

– Не дорос?! – Я чуть не задохнулась. – Знаешь, что сегодня было? Знаешь?!

И я рассказала ему все. До последнего словечка, до самого крошечного эпизодика.

– Отодрать его ремнем! – в сердцах крикнула я.

– И объяснить, как пользоваться презервативами, – хохотнул муженек.

Я размахнулась и дала по лбу сорокатрехлетнему недорослю. Кулаком, а не ладонью.

– Ты что? – возмутился он.

– Ничто! – взбесилась я. – Хочешь раньше, чем позже?

– Что раньше, что позже? – заорал муж.

И у нас случился скандал, который плавно перетек вместе с мужем в комнату сына, когда он за полночь явился домой. В расхристанной одежде! Что он делал с этой бесстыдной девицей? Что?!

– Ты была неправа, – сказал Сергей, ложась спать.

– Да. – Я помолчала. – Ты тоже.

– Да, – согласился он.

– Что делать? – Я вспомнила детские слезы в глазах моего взрослого сына, и у меня дрогнуло сердце.

– Очертить его личное пространство и не переступать.

– Хорошо.

Ночью мне приснилась уйма улыбающихся младенцев. Это было не к добру. Мне оставалось молиться на продвинутое министерство образования. Школьная программа авангардно перешла от пестиков и тычинок к презервативам, что в переводе на язык общедоступной логики означало «Миша минус Маша». Неужели не ясно? Родители не могут говорить на такие темы со своими половозрелыми младенцами. Пусть это делают посторонние. Им проще.

– Прости, сыночек, – непедагогично сказала я утром. Он вскинул голову и промолчал.

– Если хочешь, дружите с Машей, – и я зачем-то добавила: – Голодные.

– Маша ела кашу! – сощурил глаза отпрыск, и мне не понравилось выражение его лица.

– Что это значит? – напряглась я.

– Мама, мой раму! – Он захлопнул за собой дверь и убыл в неизвестность.

Я без сил упала в кресло и схватилась за голову. Мой сын прочно застрял в начале школьной программы. Он даже не был ботаником!

Миша

Все закончилось, хотя только что началось. К нам пришла Она. У меня язык не поворачивается назвать ее чьей-то мамой. Она выглядит моложе одиннадцатиклассниц! Не представляю почему. А мне нужно было выглядеть старше одиннадцатиклассников. Я перемерил кучу одежды. Все не то! И я залез в гардероб отца.

– Какого черта ты в моем лучшем костюме? – заорал он за моей спиной. – Он стоит уйму денег!

Я чуть не выпал из штанов, сшитых на заказ Кинг-Конгу.

– Тебе надо худеть, – не оборачиваясь, сказал я. Лучше нападать, чем обороняться. Это все знают.

– А тебе – накачать массу, – усмехнулся Кинг-Конг, поигрывая мускулами внутри белой майки.

Меня пронзила острая, черная-черная зависть. Он заметил мой взгляд в отражении зеркала и засмеялся.

– Хочешь произвести впечатление?

– Ничего я не хочу!

Я испугался и разозлился. Все читают мои мысли. Лазеры!

– Хочешь. – Отец покровительственно похлопал меня по плечу, я дернулся в сторону. – Красавица. Нам она с мамой понравилась.

– Да?!

Я вытаращил глаза. Мои предки такие продвинутые? Меня благословляют? Ничего себе!

– Хочешь совет?

– Ну, – безлично ответил я.

– Не выпендривайся. Чем проще, тем лучше. И она твоя.

– Материться, плеваться? – хохотнул я, представив распахнутые ужасом инопланетные глаза.

– И через каждое слово говорить «йо», – засмеялся отец.

– Йо! – захохотал я, инопланетные глаза опустили ресницы, мне стало жарко-жарко.

Отец потрепал меня по голове, я отдернул ее в сторону. Что за дебильные нежности?

Но, несмотря ни на что, спасибо батяне! Мое настроение взмыло вверх. Я потусил сам на сам под рэпяру. Руки прочь от Джеймса Брауна и Айзека Хейса! Another good times!

Короче, я попрыгал в тренажерке на клевере чиковских добрых времен[3]. С закрытыми глазами. Перед зеркалом! Кстати, зеркало мне и пригодилось. Я придирчиво изучил свою физию и остался доволен. Прыщи слизало беспощадное время. Клево! Йес!

Наступило время «Ч», Она из тьмы явилась светлой тенью. Со своим вредным довеском! Я бодро выплыл навстречу в черном прикиде. Черные джинсы, черная футболка и растаманский пояс в черно-белую клетку. Просто и со вкусом. Бабка показала мне большой палец, я расслабился. Я ее мнение уважаю. Я был готов к бою на все сто, но увидел инопланетные глаза, покраснел как дурак и скрылся на кухне как последний щегол. Лузер! Я вернулся в гостиную уже к раздаче. Мой собственный батяня окучивал Ее, а она краснела и краснела. Он просто мучил Ее своим вербальным выпендрежем! Чем проще, тем лучше? Ничего подобного! Вредная малявка превратилась в солнце красное-распрекрасное, а Она – в луну нежную-безмятежную! «Ладушка Лиза, вот вам настоящие сибирские расстегаи. Павушка Оля, может, вам рассыпчатый курник? Глядим на вас с Лизой как на кресты да на маковки!» Что за бред! Девушка – крест да маковка? И бабка его бреду подпевала, и мама. Здесь что, фольклорные посиделки жителей Жигаловского района? Позорище!

– Девочки, не хотите ли посмотреть мою коллекцию трубок? – спросил отец.

– Мой отец собирает трубки, чтобы не курить, – сказал я, ни к кому не обращаясь. – Тупо!

Все замолчали. Зловредная малявка открыла рот:

– Лучше собирать, чем курить, – и она взглянула на отца с обожанием. Кинг-Конг распушил перья как индюк.

– Лизхен, чего тебя к трубкам тянет? Куришь? – сощурился я.

– Не-а, – захихикала она. – Выкуриваю.

– Кого? – засмеялся отец.

Все захохотали, и Она тоже. Я замолчал навеки. Да… Это был день моего отца, а не мой.

Поздним вечером он ко мне зашел. Мне не хотелось с ним разговаривать, и я отвернулся к стене. Предатель!

– Учись, как надо ухаживать за девушками, – заявил он моей спине.

– Что? – с сарказмом спросил я и развернулся. – Если бы я хоть одну девчонку сравнил с зорюшкой-лебедушкой, она поставила бы крест на моей маковке. Меня захохотала бы вся школа. До смерти!

– У каждого поколения свои приемы. Подходи творчески. Сравнивай с Анджелиной Джоли, к примеру. – Глаза отца мечтательно затуманились. – А она настоящая красавица.

– Кто? Анджелина Джоли? – Я весь сжался, и на душе моей стало муторно.

Отец быстро взглянул на меня.

– Лиза.

– Кто?! – Я вытаращил глаза. – Да у нее щеки толстые. Красные-распрекрасные!

– Ревность – плохой советчик, – засмеялся отец.

А я почувствовал облегчение. Они вообще ничего не поняли. Весь спектакль был рассчитан на меня. И меня осенило: надо подружиться с малявкой, тогда все будет ништяк. Инопланетянка рядом, а я под прикрытием тени от Баскервиль-холла. Надо решить только одну проблемку. Порешить свою физиологию окончательно и бесповоротно.

В итоге я чуть не порешил Сарычеву. Она все наврала. Тупила так же, как и я. Мы целовались языками, и я чуть не задохнулся от жары и всего остального. А когда мне стало совсем жарко, она заявила, что передумала. Мама ее, видите ли, скоро придет!

– Дура! – Меня корежило от злости и всего остального.

– Сам дурак! – заревела Сарычева.

– Не трепись! Хуже будет! – С этими словами я убрался до прихода ее мамаши, мне своей хватило по горло.

Да я вообще ничего такого не собирался делать в собственной хате. При наличии родаков-то! Я же не тупой. Это был просто ознакомительный тур по сарычевским местам. Но получилось как всегда. Башню снесло, упал, очнулся, мать моя… В прямом и переносном смысле. Усё!!! Н-да… Кино.

– И че? – спросил Сашка.

– Отстой! Сарычева – патологическая лгунья и девственница. – Я пнул свою сумку, она улетела на метр.

– А ты? – тупо спросил он.

– Дебил! – обозлился я.

– Не смог? – Сашка заржал, как больная лошадь.

– Ты тупой! Не дала! – заорал я и дал ему по физии. – Понял?

– Понял! – заорал он. – Не дала – ты тупой!

И мы свалились в драке в вечную мерзлоту. Я пришел домой в настроении хуже некуда, мечтая не встретиться со своими предками. Но встретился, и мы свалились в драке. Фигуральной. Когда они, наконец, ушли, я закрыл веки и увидел, как от меня уплывали два инопланетных глаза. И я заплакал, как последний щегол.

Лиза

Мишка познакомил меня с его лучшим другом Сашкой. Глянешь на них – совсем разные человеки. Но стоит им только открыть рот, и передо мной два близнеца. Мимика, жесты, манера говорить – общие на двоих. Наверное, оттого что с пеленок вместе росли. Мы теперь все время были втроем.

– Зачем нам эта салага? – пытался сопротивляться Сашка.

– Затем, – весело отрезал Мишка.

– Понял, малага? – поставила я точку, и Сашка сдался.

Так у нас сложилась компания из Салаги, Малаги и Страшилы. Хотя Мишка не был Страшилой в прямом смысле слова. Он оказался очень даже ничего. Ведь для него я не была салагой.

Мы бродили по городу, хлюпая ногами по снежной каше. Каша пахла арбузами и огурцами, обещая лето. Она копилась внутри облаков, в просвете которых виднелось синее-синее, совершенно новое небо. А вокруг чабаном носился солнечный ветер, собирая облака кучей лохматых белоснежных мериносов. Наша компания шаталась по улицам и искала особенные места. Просто так, от нечего делать. Мы набрели на гороскопический фонтан, летом он поливал водой из раскрытых ртов двенадцати мифических связок звезд. Сейчас зима насыпала в бассейн яблочно-зеленый снег по колено. Никогда такого не видела. Я оглянулась; через тонированные стекла машин несся солнечный свет, падая яблоками в бассейн, а между ними в тени синела голубика.

– Здорово! – прошептала я. В моем городе был разноцветный снег – яблочно-голубичный. Где еще найти такой?

Мы залезли в яблочный снег и подошли к поясу из двенадцати металлических тотемов.

– Это неправильный фонтан, – сказал Сашка. – Он поливает прохожих, а не бассейн. Я здесь был.

– Надо прийти сюда летом. Пошататься под звездным дождем. – Я погладила отполированный зимним солнцем скорпионий хвост. «Жаль, что людям не приходит в голову сюда ходить. Полировать ладонями свои тотемы, чтобы они целый год несли удачу». Я повозила рукавичкой по своему тотему, удача засветила мне ярким хитиновым солнцем.

– Мой идолище. – Мишка обнял Козерога и открыл рот, как и он.

– А тебе рог идет, – сказал Сашка.

Мишка усмехнулся, Сашка разозлился, а я засмеялась. И они разозлились на меня оба. Не поняли, над кем я смеюсь. Дуралеи!

Мы нашли дом с мезонином, украшенный каменным кокошником со сквозным круглым окном. Через круглое окно на нас с неба смотрела луна, а мы на нее, стоя в столбе лунного света. Я постояла внутри луча лунной призмы и захотела жить в теремке на крыше. И он со мной согласился. Темное окно мезонина вдруг засветилось живым огнем сквозь решетку деревянного оконного переплета.

– Кто здесь живет? – мечтательно спросила я.

– Я, – ответил Мишка.

– Твоя явочная квартира? – поддела я.

– А где фиалки ботаника Плейшнера? – расхохотался Сашка. – Свалились с подоконника?

– Пока нет. Разбогатею – куплю и дом, и фиалки. Устрою обсерваторию. Буду валяться на крыше и смотреть сквозь круглую дыру на облака.

Я вдруг разозлилась. Мишка пытался перекупить мою собственную мечту. Это мне подмигнул сказочный теремок! Подмигнул светом нормальной электрической лампы. Той самой лампы, которая скоро станет раритетом. Это мое окно в деревянных завитушках, это мой круглый глаз в небо, и это я буду изучать облака! Без посторонних!

– Тебе этот дом не подходит, – сказала я.

– С чего это?

– С того! Посмотри на себя в зеркало. На свои тряпки, на свою стрижку. На все!

– И что в них такого? – Мишка сощурил глаза.

– Они похожи на энергосберегающую лампу. – Я злилась уже в открытую. – Да ты сам на нее похож! Искусственник!

– Зависть корежит? – процедил Мишка. – Что скажешь, сарафанный кокошник?

– Сарафанный кокошник! – захохотал Сашка. – Сдохнуть можно!

Я круто развернулась и пошла домой. Мои глаза жгли слезы, а я не показываю слезы посторонним. Слезы – мое личное дело, и других они не касаются! Я шла впереди, за мной шли Страшила и Малага, переговариваясь и смеясь. А я думала о том, что Мишка трижды угадал мои мысли. Мы думали параллельными прямыми, сходящимися в одной точке вселенной. Мы, не сговариваясь, нашли свои гороскопические тотемы, захотели жить в теремке и вспомнили вымершее слово «кокошник». Это было чересчур для двух обычных людей. Мне стоило присмотреться к Мишке. Я присматривалась к нему, пока он провожал Сашку на троллейбусной остановке.

Я не обращаю внимания на пацанов в классе, все девчонки не обращают внимания на этот детский сад. Мишка старше меня на год, но от нашего детского сада не отличался ничем. У него были губы треугольником. «Типа, возьми совок и поиграй в песочнице». Это Мишкины слова, не мои, но ему они подходили как никому другому.

– Чепухистика какая-то! – Я посмотрела на вселенную; она начертила одну прямую абрикосового фонарного света, внутри которой кружились мелкие абрикосовые снежинки, укладываясь в морозный расходящийся к земле аргоновый конус, а где-то в космосе терялась его одинокая верхушка.

– Совпадение. Ничего в нем особенного, – решила я, и черные ветки куста ощетинились настоящими снежными иглами. Мелкими, колючими, северными. Я подышала на них паром, они вытянулись тонкими, острыми пиками с одной стороны. С моей.

– Делаешь дереву искусственное дыхание? – Рядом со мной возник Мишка.

– Изучаю сублимацию воды в снежные иглы.

– Типа «салон древесных ногтей»? – хохотнул Мишка.

– Уйди, ты мне мешаешь.

– И не подумаю. Ты же мешала мне провожать Сашку.

Мишка стал дышать на куст, как паровоз. Мы дышали на ветку до тех пор, пока не растаяли снежные иглы.

– Теперь она погибнет, – сказала я. – Мы создали тепличные условия. В лютый мороз.

– Фекла! Сейчас пар сублимируется на ней в ледяную броню.

– Да?

– Да. Пойдем?

– Угу. – Я оглянулась на ветку, она заблестела абрикосом; значит, на ней точно сублимировалась ледяная броня.

Мы дошли до нашего подъезда и остановились. Мишка задрал голову к небу.

– Там живут антиподы, – сказал он. – Ходят вниз головой. Видишь белые войлочные шапки? Все скифы попадают на небо. Пять тысяч всадников и пехота. Всего двадцать тысяч в битве при Фермопилах.

Я посмотрела на небо. В нем шагали ногами вверх тысячи далеких облачных шапок. Или седые головы скифов, погибших в сражении при Фермопилах.

– Моя мама изучает облака, – зачем-то соврала я.

– Да?! – поразился Мишка.

– Да, – легко ответила я.

Мишка посмотрел на меня с уважением, а я прочертила на снегу дугу носком своего ботинка.

Миша

Я теперь пасусь в Сети в непривычных местах. Читаю про облака. Решил быть на уровне, чтобы… Ладно, облака бывают разные, но меня зацепили перистые. Циррусы. Почти цитрусы. Они самые высокие, самые далекие и самые красивые. Выше только серебристые и перламутровые. Но они выглядят ненастоящими, а перистые – настоящими. И похожи на крылья белых лебедей на взлете. Я закрыл глаза и представил лебединое крыло, вытянутое на несколько сотен километров. Лебединое крыло засветилось ледяными кристаллами и унеслось в верхнюю тропосферу. Почему меня тянет к самым высоким, ледяным облакам? Потому что я малявка и мне до них далеко, дальше не бывает?

– Я тучка, тучка, тучка! Я вовсе не медведь! – заорал я.

– Что поделываешь, тучка? – спросил отец за моей спиной.

Я втянул голову в плечи, потом опомнился и развернулся. У меня теперь мания преследования. Мне кажется, все читают мои мысли.

– Сколько раз просить стучаться? – злобно сказал я. – Я замок врежу!

– Хочешь маму доконать?

– Вы меня доконаете! Вы! – снова заорал я.

– Что с тобой? – Отец смотрел на меня как на больного проказой. – Ты последнее время не в себе. Или мне кажется?

– Кажется, – буркнул я, решив сбавить обороты. С отцом мое настроение проканает, с мамой – нет. Шпионаж тогда обеспечен, провал тоже.

– Что это? – Отец смотрел на монитор. На нем улетали в тропосферу лебединые крылья.

– Облака. Лизкина мама изучает облака, – я еле выговорил слово «мама».

– А я думал, ты реферат пишешь.

Блин! Лучше бы я так сказал. Меня застали врасплох, я совсем перестал соображать. Теперь провал обеспечен.

– О чем говорить с малявкой? – небрежно бросил я. – Только о том, что она знает.

– Молодец! – Отец засмеялся. – Готовишься к встрече с девушкой по-научному. Надо перенять твой опыт.

Трындец!!! Я лузер, лузер, лузер! Я вовсе не медведь! Меня надо забанить до конца жизни.

– Перенимай, – еле выговорил я, и меня забанило по-настоящему.

Я веду себя как последний идиот. Торчу у дома и жду Ее. Чтобы просто подняться вместе вверх по лестнице. Я молчу, говорит Она. А я просто слушаю. И ничего не помню. О чем мы говорим? О Лизке?.. Точно. О ней.

– Зайдешь? – каждый раз спрашивает Она меня.

Я отрицательно машу головой, и мы входим в квартиры одновременно. Я закрываю дверь и жду, когда щелкнет Ее замок. У них старый замок, часто заедает. Надо его починить, а я не умею. Залезть в инет, посмотреть замки? А если не смогу? Посыплю голову пеплом… Вот олух! Нет, я не олух. И не малявка, я выше Ее на целую голову. Между прочим, кучи пацанов влюбляются в своих училок. И ничего. Некоторые даже женятся. Чем я хуже? Женюсь, удочерю Лизку. Я представил себя Лизкиным папиком и заржал. Она всю жизнь простоит в углу! Хотя, если честно, в небольших количествах она ничего. Мне она даже нравится. Или мне Лизка нравится, потому что нравится Она? Нет, у них глаза одни на двоих. Потому я люблю смотреть в Лизкины глаза.

Лизка меня как-то застукала во дворе.

– Что стоишь, мерзнешь? – спросила она.

– Ключи забыл. – Я сказал первое, что пришло в голову.

– Пойдем ко мне. У тебя нос синий, а под ним сопля блестит.

Я разозлился, она засмеялась. Пока она смеялась, я испугался. Вдруг у меня под носом всегда сопли? И Она это видит?! Вот позорище! Я был унижен. Я до сих пор унижен.

Я грелся котлетой и чаем у них на кухне, когда пришла Она.

– Не буду вам мешать, – сказала Она.

– Ты нам не мешаешь, – воскликнула Лизка, а я промолчал. Был в ступоре. Как обычно. И Она ушла, решив, что мешает мне. Придурок!

Я дал себе кулаком по физии и пошел к отцу. Он таращился в монитор на облака.

– Готовишься к встрече с Лизой по-научному? – насмешливо спросил я. Он втянул голову в плечи, а потом развернулся ко мне.

– А ты почему без стука?

– У нас это не модно, – вредно сказал я.

– Пора менять моду. – Он сощурил глаза.

– Пора, – согласился я. – Надо охватить и маму. Я хочу, чтобы она тоже была на гребне.

Отец молча отвернулся к монитору. Я ушел, выиграв одно очко. Это лучше, чем ничего.

Мила

Меня заманила к себе Бухарина. Я не хотела к ней идти. Ее личная жизнь плохо действовала на мою. Но она заклеймила меня именем Иуды. И мне пришлось тащиться. Кому хочется числиться Иудой?

У Бухариной был странный вид, счастливый и виноватый одновременно. Это было интересно и заманчиво. Очень!

– Раскалывайся! – велела я.

– Я изменила мужу, – созналась она.

– В смысле? – поразилась я.

Бухарина была не замужем. Уже полгода. И несмотря на это, продолжала мыслить стереотипами.

– С Савельевым.

– С Савельевым? – Я потеряла дар речи.

– Думаешь, это глупо? Перепих по диагонали? – смущенно улыбнулась Бухарина, глядя в стол.

Оказывается, Бухарина не мыслила стереотипами. Она вышивала крестиком по диагонали. Это был высший пилотаж! Таких, как она, после разводов раз-два и обчелся.

– Высший класс! – воскликнула я.

Бухарина раскраснелась как маков цвет. Еще бы! Самая искренняя похвала – это похвала от зависти. Точно!

– Как ты его заманила?

– Он сам пришел. Но это не важно. Важно было, смогу я с другим мужчиной или нет?

Бухарина сделала паузу. Могла и не делать. По ее лицу все было ясно.

– Я смогла! – торжествующе рассмеялась она. – Запросто!

– А он? – вредно спросила я.

– Тормоз! – разозлилась Бухарина. – Само собой!

Казус в том, что женщина может всегда, а мужчина – нет. Женщина может не хотеть, но может мочь. А мужчина может только при наличии двух условий – хотеть и мочь. Но самое печальное бывает тогда, когда мужчина хочет, но не может. Это все равно, что мечтать выйти замуж за олигарха, живя и работая в Урюпинске. Другими словами, мужчина – создание нежное, его обижать нельзя. Потому мой вопрос был закономерным. Савельева обидела жена, уйдя к Троцкому. Савельев мог мочь, а мог и не мочь. Хотя этот вопрос я могла и не задавать. Все было заранее ясно, принимая во внимание выражение лица Бухариной. Та прочла мои мысли и захихикала.

– Что-то еще?

– Да! – давясь от смеха, воскликнула она. – Троцкий явился ко мне во время адюльтера с Савельевым. Вообрази!

– О!

– Савельев только закурил, и тут раздался звонок в дверь. Меня подбросило над кроватью. От неожиданности. И от страха. Я испугалась, что меня застукают в постели с другим мужчиной.

С ума сойти! Бухарина боялась изменить мужу, который не просто изменял ей – он с ней развелся полгода как!

– А дальше что? – Я изнемогала от любопытства.

– Савельев просил не открывать. А я натянула одеяло на голову и услышала, как щелкнул входной замок. Это был конец! Собственно, это было последнее, о чем я подумала.

– Рита! Рита! Открой! – Бухарину звал голос ее бывшего мужа.

– И в его голосе была тревога! – торжествующе крикнула Бухарина. – Он дергал и дергал дверь, она ходила ходуном вместе с железным лязгом. А я хихикала под одеялом, сотрясаясь всем телом так, что тряслась кровать с Савельевым вместе.

Вот это да! Неверный бывший муж Бухариной был озабочен тем, как бы с ней чего не случилось. Он рвался помочь и не мог ничего поделать, потому что на дверь она накинула цепочку. Совершенно машинально! Ее неверный бывший муж раздирал цепочку и рвался к ней третьим лишним!

– Со смеху умереть! – хохотала я.

– Я дверь взломаю! – кричал Троцкий. – Рита, что с тобой?

Муж Савельевой стал натягивать брюки.

– Куда? – зашипела Бухарина. – Только посмей меня позорить!

– Лучше открыть.

Савельев встал с кровати. Бухарина посмотрела на его руки, они были сжаты в кулак. Тогда Бухарина вцепилась Савельеву в брюки.

– Сесть! Хочешь, чтобы нас обхохотал весь город? Сесть, я говорю! – шепотом рычала она.

Савельев тихо выругался и сел, Бухарина, путаясь в рукавах, еле надела халат и вышла в прихожую. В дверной щели она увидела глаз. Один-единственный. Круглый-круглый. Бешеный-бешеный. И ее вновь разобрал смех. Бухарина захохотала и поползла по стене вниз.

– Ты что? Напилась? – грозно спросил ее круглый глаз.

Бухарина кивнула, потому что говорить не могла. Она была занята. Хохотала.

– Идиотка! – рявкнул круглый глаз. – Я чуть с ума не сошел! Дура несчастная!

Бухарина снова кивнула и захохотала. Она хохотала и сейчас. Как ненормальная. А у меня не было слов. Бухарина была счастливой дурой, от которой ушел один муж и тут же пришел другой. Вдумайтесь! Коловращение чужих мужей в природе. Умереть, не встать!

– Ты помнишь о собственном муже? – спросила Бухарина, и я отвлеклась от мыслей о ней.

– Конечно, – удивилась я.

– Как о мужчине, – раздельно произнесла Бухарина.

– Конечно, – я отчеканила букву «ч». Что за бесцеремонные вопросы?

– Когда у вас был последний секс? – пытала Бухарина.

– Ха! Недавно мы тряхнули стариной. – Я вдруг засмущалась как маленькая.

– Вы не должны трясти стариной! – Голос Бухариной взвился до небес. – Вы должны трясти кровать! – и Бухарина в исступлении зарычала: – Рррегулярррно!

– Чушь! – оскорбилась я. Нечего лезть мне под одеяло третьим лишним!

– Я тоже так думала, – мрачно сказала Бухарина. – А этти так не думают.

Слово «эти» в словарном запасе Бухариной теперь означает мужчин, а удвоенная буква «т», произнесенная с двойным ударением, призвана оттенить период ее глобального презрения к «эттим».

– После развода я не могла вспомнить, когда мы с Троцким последний раз занимались любовью. Почти всю жизнь проходили, взявшись за руки, как пионеры. Мне этого было достаточно. Как оказалось, ему нет! – Бухарина смачно выругалась. – Я вдруг поняла очевидный жизненный казус. Я все купила и подарила своему мужу. Так получилось по ходу жизни. Даже не помню, покупал ли он себе какие-нибудь вещи. Знаешь, в чем именно жизненный казус?

Я отрицательно покачала головой. Фантом Троцкого вытеснил живого Савельева в одну секунду. И это уже надолго. Бухарина не слезет с этой темы, пока я не улизну домой. Мне оставалось только терпеть и пить чай.

– Жизненный казус заключается в том, что неверные мужья надевают на свидания с посторонними женщинами одежду и обувь, купленную их женами. Ересь! Думать об этом – все равно, что думать о том, почему у табуретки четыре ноги.

Я тоже абсолютно все покупаю своему мужу. И сыну. Что здесь такого? Ересь! Именно!

– У моего мужа оказалось больше вещей, чем у меня. Я распихала его вещи по сумкам и чемоданам. У меня не осталось ни одной сумки и ни одного чемодана. Представь! Я обделяла себя, даже не задумываясь над этим! – кипела Бухарина. – В моем беличьем колесе была еще одна ступенька – четвертая. Под названием «хазбэнд»! И где мой хазбэнд? Слился в безнравственном экстазе с Савельевой. Вот где! Почему борцы за нравственность существуют только в телевизоре, а в жизни их нет? Сволочи! – Бухарина стукнула кулаком по столу.

– Да, – протянула я и отодвинулась подальше.

– Знаешь, что было, когда мой муж не явился первый раз ночевать? Ни-че-го! После восемнадцати лет вместе он наконец выяснил, что я не любовь всей его жизни. И объяснил это своим друзьям, чтобы получить разрешение на внебрачную связь. И они дали ему индульгенцию в одну секунду. Их даже не нужно было упрашивать! Его друзья нравственные или нет? Что скажете, борцы за нравственность? Или борьба за нравственность – это ваша служебная обязанность, а в жизни вы раздаете грешникам индульгенции направо и налево? Всем, кто попросит?

– Я не борец за нравственность, – осторожно сказала я. – Даже наоборот. И я не давала никаких индульгенций. – Я подумала и зачем-то добавила: – Никому не давала.

– А надо было! – крикнула Бухарина. – Даже в случае потенциальной измены вы были бы квиты. Упреждающий удар – залог морального удовлетворения в тяжком будущем!

– А как же мышкины слезки?

– Это наши мужья – мартовские коты, а мы по жизни демисезонные мышки! Троцкий в поте лица желал жену ближнего своего! А моя жизнь покатилась под откос под аккомпанемент моей высокой нравственности. На черта она мне облокотилась? – Бухарина уронила голову на руки и зарыдала.

– Слава богу, теперь у тебя есть Савельев. – Я деликатно погладила ее по плечу. – Когда вы снова встречаетесь?

– Я и не собираюсь с ним встречаться! – вскипела Бухарина и сбросила мою руку. – Савельев – это тест. Понятно?

Я уткнула глаза в стол. У меня действительно не было слов, но какие мысли! В этом нелепом четырехугольнике Савельев оказался виртуальным углом. Он играл роль теста. И все!

Из всего вышеуслышанного я вывела важное умозаключение. Все мужчины – тест. Кто-то сдает его с первого раза, кто-то – никогда. Кому как повезет. Мне – повезло?

Лиза

Сашка и Мишка отыскали павильон, оставшийся от старого, заброшенного рынка. Павильон был расписан граффити в четыре уровня. А я нашла свою стену и показала им. Моя стена выросла выше голов из старого темно-красного кирпича, сшитого грубыми, серыми швами. В стене зачем-то вырубили арки, а потом заложили их кирпичами в ранах и выбоинах, как в следах пуль. Так у нее получились двери, которые никуда не вели. Вдоль молчаливой стены дребезжали редкие трамваи, похожие на машины времени из далекого прошлого. За такой стеной обязательно должна была скрываться тайна.

– Что за ней? – спросила я.

– Стадион, – ответил Мишка.

– Не может быть, – не поверила я. Старая стена казалась больной и старой и никак не вязалась с культовым местом здоровья и спорта.

– Пойдем, увидишь.

Они схватили меня за руки, и мы побежали. Старая стена обогнула один квартал, потом второй, и мы оказались у частокола чугунных пик. За ними стучали клюшками хоккеисты. Я тогда почувствовала разочарование: старая стена манила тайной, а реальный стадион слопал тайну за просто так.

У школы почти каждый день меня теперь ждали красная куртка и синяя куртка. Мишка подбрасывал монетку вверх, выпадал орел – направление север-юг, решка – запад-восток. Они складывали руки стульчиком, я на него садилась, и они тащили меня целый квартал до троллейбусной остановки, а я хохотала и болтала ногами.

Грелись мы в кинотеатрах, моря голод попкорном. Первый раз мы попали на фильм «Мы так любили друг друга». Мы бы на него не пошли, если бы не замерзли до черта.

– Коммунистическая жвачка, – скривился Сашка. – Санитары всех стран, объединяйтесь.

– А мне понравился, – не согласилась я.

– Чем? Лямурками-тужурками? – засмеялся Мишка, запрокинув голову вверх.

Он всегда смеется, запрокинув голову вверх. Тогда его соломенные волосы взлетают и падают на пару синих глаз. Как и сегодня.

– Не-а. Черно-белыми танцами, – ответила я.

А на самом деле, мне фильм понравился совсем другим. Я захотела донельзя, чтобы мы так же любили друг друга. Во время просмотра на меня вдруг накатила тоска. Такая сильная, что защипало в глазах. Я незаметно вытерла выступившие слезы кулаками и закрыла глаза. Со мной это случалось, когда я слышала за окном чужой смех, веселый и беззаботный. Чужой беззаботный смех пролетал мимо, и мне оставалось ждать, когда же он заденет меня. У меня странный характер: даже когда я веселюсь, во мне остается кусочек грусти. Я мечтаю научиться смеяться от души, запрокинув голову к синему-синему небу. И ничего не выходит. Наверное, потому что моих губ еще не касался солнечный ветер.

– Мишка, обещай мне одну вещь, – как-то сказала я.

– Какую?

– Обещай, что никогда не станешь камнем на этой гречневой стене.

Мишка взглянул на стену, она блеснула гранатовыми зернами в лучах закатного солнца.

– Что в этой стене такого?

И я рассказала о хранителях идеальных вещей, контролерах дезинформации и кладбище реальных вещей, не дотянувших до идеала.

– Значит, я прошел отбор? – засмеялся Мишка. И мне вдруг стало тревожно.

– Не знаю, – медленно произнесла я.

– А потом не отбракуешь?

– Посмотрим. – Я жалела об откровенности. Мишка, видимо, это понял.

– Трусиха, – насмешливо сощурился он.

– Шутка, – сощурилась в ответ я. – Разве не ясно?

Я махнула рукой, но осадок остался. Конечно, люди не вещи. У идеальных вещей есть одно существенное достоинство – раз и навсегда заданные, неизменные свойства. К ним ничего не прибавить и ничего не отнять. Потому ты всегда знаешь, чего от них ожидать. Это, наверное, хорошо. Но у идеальных вещей есть один существенный недостаток – раз и навсегда заданные, неизменные свойства. Это скучно. Хотя одна и та же идеальная вещь может отличаться от себя самой. Нельзя повторить в точности эталонный килограмм, они все равно будут разными. Потому идеальных людей и вещей в реальности нет и не будет. Главное, выделить самое важное свойство, чтобы равнять человека с идеалом. Я решила, что идеальные люди – это те, кому доверяешь. И все. Больше от них ничего не требуется. Мой идеальный человек – мама, Мишка отбор не прошел. И ладно. Не важно. У меня есть мама, этого вполне достаточно. И у меня есть куклы. Этого тоже достаточно, чтобы не жалеть о словах.

– Ты же не болтун? – спросила я Арлекина. Он промолчал.

– Я тебя забросила, и ты обиделся?

Я потрясла его желтыми волосами, он беспомощно свесил руки.

– Разговариваешь сама с собой? – засмеялась мама. Я и не заметила, как она вошла.

– С Арлекином. Он на меня в обиде.

– Почему? – Мама села рядом со мной по-турецки. Как я.

– Потому что голый и беспомощный. Ему не хватает уверенности.

– Тогда ему нужна маска, – сказала мама. – Черная, кожаная, с маленьким рогом, похожим на бородавку.

– Зачем?

– Затем, что на самом деле Арлекин – это Эллекен – предводитель бесов и чертей, а не глупый, деревенский увалень.

– Да? – Я уставилась на Арлекина. – А все же, кто он на самом деле? Бес или простофиля?

Мама взяла Арлекина в руки, он весело тряхнул желтыми волосами, и они свалились на его круглые, глупые глаза. Мама засмеялась.

– Зачем ему прятать лицо за маской с рожками?

– Для уверенности?

– Конечно.

– Значит, простофиля! – торжествующе воскликнула я.

– Это важно?

– А как же? От характера зависит одежка. Хороший парень – желтые панталоны, плохой – красные.

– В жизни так почти не бывает, – задумчиво произнесла мама. – Только в театре.

– Получается, все маскируются?

– Не все. Начнем с желтых панталон?

– Ага, – весело согласилась я.

Мама смастерила безработному лентяю из Бергамо роскошный костюм из желтого атласа и шапочку с заячьим хвостиком. А я пришила к рубахе и панталонам кучу треугольных атласных заплаток, голубых и зеленых. Разряженный Арлекин взметнул вверх волосы и горделиво расставил ноги. Разноцветные костюмные заплатки затрепетали как листья, а соломенные волосы упали и скрыли синие глаза. Арлекин теперь излучал уверенность, и он оказался любителем модных тряпок.

– Он похож на Мишку, – вдруг сказала я.

– Он тебе нравится?

– Кто?

– Миша, – улыбнулась мама.

– Не знаю, – медленно ответила я. – Мне он нравится условно.

Я действительно еще не разобралась. У него рожки родные или накладные?

– А как безусловно?

– Надо быть со мной честным.

Мама обняла меня, и мы упали на ковер, чтобы смотреть на гречишную стену. Она мерцала электрическим живым светом с нимбом из лунно-сахарной крошки. А вокруг морозная чернота. Получилось, что мы с мамой жили внутри теплого электрического апельсина с магической границей из лунного рафинада. Кто нам нужен? Никто.

Миша

В Сети я откопал клубы любителей перисто-слоистых монстров. Оказывается, толпы людей зависают головой в облаках. Среди них полно моих ровесников. К тому же я сделал эпохальное открытие. Самому изучать облака интереснее, чем долбить географию в школе. Я перелопатил кучу информации за просто так, на интерес. Тем более у меня такой стимул! Может, уйти на домашнее обучение? Красота! Днем спи до посинения, ночью учись. Изучай облаковедение. Йес! Я решил найти отцовский бинокль, мощный как танк. Решил, нашел и перешел к практическому изучению облаков. Мама посмотрела на меня с уважением, отец хмыкнул. Я вызывающе глянул в его глаза, он поднял руки вверх.

Я навел бинокль на небо, стоя в аэродинамической трубе моей собственной улицы, и ахнул. Я попал на Южный полюс, будучи покорителем Севера, и ничего не понял. Ко мне в окуляры шагали бело-голубые гряды кучевых облаков. Они наползали друг на друга торосами и проваливались в синие просветы антарктических вод. Они были воинственными, а не дружественными. Невидимые солдаты Южного полюса укрывались за снежными башенками и целились в меня сквозь небесное решето. Мне могло повезти, а могло и не повезти. По крайней мере, солнцу не повезло – они его уже окружили и забрали в светящееся кольцо.

– Ну надо же! – и я вдруг заорал: – Гало!

– Гало? Что это? – Рядом со мной возникла Лизка.

– На! – Я протянул ей бинокль.

Я готов был делиться восторгом со всеми. Тем более с девчонкой, чья мама всю жизнь живет в такой красоте.

– Ух ты! – прошептала Лизка.

– Видела? – торжествовал я. – Офигеть!

– Да. – Она пялилась в бинокль, не отрываясь.

Я выдрал окуляры из ее рук и снова застыл в экстазе.

– Вот бы туда на воздушном шаре.

– Да, – мечтательно протянула Лизка.

– Или на дельтаплане.

– На дельтаплане, – эхом отозвалась она.

Я оглянулся. Ее расширенные глазенапы смотрели в небо, а в них плавали белыми рыбами облака. И я обалдел оттого, что впервые в жизни увидел два неба сразу. В чужих глазах. В Ее глазах! Я наклонился, и среди облаков вынырнули сразу две мои головы. У моих голов был огромный лоб, точки глаз и полное отсутствие подбородка. Я прыгнул в Ее глаза и стал пришельцем из космоса! Не знаю, сколько бы я таращился в инопланетные глаза, если бы не Лизка.

– Ты чего? – спросила она и покраснела.

Я испугался сразу. Она могла прочитать своим лазером все мысли в моей голове.

– Ничего. – Я сделал два пальца штепселем и поднес к ее лупарикам.

В ее глазах вдруг заблестели слезы. В Ее галактических глазах! Она молча развернулась и пошла.

– Ты чего? – дурашливо вякнул я ей в спину. Мне стало стыдно.

– Ты отстаешь в развитии, – не оборачиваясь, ответила она. – Салага!

Она полезла к себе через подоконник, я поймал ее за ногу.

– Ну?

– Я собираюсь купить телескоп «АстроМастер».

– Валяй!

Она попыталась освободить ногу, я зажал ее двумя руками.

– Собираюсь изучить облака вплотную. Знаешь, что такое цирростратус?

– Нет. – Она дернула ногу, тапок свалился на мою улицу, я засмеялся.

– У «АстроМастера» девяностомиллиметровый объектив. Это круто! Можно увидеть Юпитер в двух шагах от себя. Шаришь? А еще у «АстроМастера» ахроматическая рефракция, встроенный искатель, оборачивающаяся призма…

– Чихала я на призму! Понял, оборачивающийся искатель? – Она двинула мне ногой по голени.

– Вредина! – захохотал я. – Будешь корячиться, не возьму с собой в небеса.

– А мне и не надо. – Она подняла на меня Ее глаза. В них были слезы, и я отцепился.

Лизка захлопнула окно и задернула шторы. Я поднял тапок; у него были заячьи уши, но они висели, как уши брошенного бассет-хаунда. Я посмотрел на зайце-тапок и поклялся Ей никогда не трогать Лизку. Мне было стыдно. Я вел себя как последний щегол. И у меня испортилось настроение.

– Что ты хмурый? – спросила мама.

– Мне нужны деньги, – неохотно ответил я.

– Зачем? – испугалась мама.

Она теперь все время пугается. Чего она боится? Что я подсяду на анашу, собьюсь в стаю лысых фашиков или запью оттого, что я последний городской девственник?

– Хочу купить телескоп.

– А, – облегченно выдохнула мама. – Я скажу папе, мы купим.

– Угу.

Мы замолчали. Я смотрел в стену, мама на меня. У нее был странный вид.

– Миша, – вдруг сказала она. – Вы проходили контрацептивы по школьной программе?

– Что проходили? – Я чуть с кресла не упал.

– Презервативы, – прошептала мама.

Я всмотрелся в ее лицо и захохотал как ненормальный.

– Проходили?

Я кивал, не в силах сказать ни слова. Трындец! Мои предки были продвинутей, чем я мог себе представить. Мы проходили презервативы у Сашки дома. Нашли у его родаков в постельном белье и поделили поровну, чтобы использовать, когда приспичит. Один до сих пор валяется в ящике моего стола. Не приспичило. Н-да… Чего я вспотел?

– Если что, папа тебе поможет, – запинаясь, сказала мама.

– Чем? – Я свалился с кресла и умер от взрыва смеха.

– Нечего веселиться! – разозлилась мама. – И помни, тебе еще два с половиной года учиться!

Итак, мама тоже думает, что я отстаю в развитии. А я и отстал. Чего я так ржу? Придурок!

У меня улучшилось настроение, и я пошел к Лизке отдавать тапок. Заодно зигзагообразно извиниться. Подумал, вернулся назад и засунул зайце-тапок в птичью клетку. Чем глупее выглядят извинения, тем легче тебя извинят. Это знаю только я. Тапок в клетке радостно поднял заячье ухо и сделался похожим на шариковатого Тузика. Я полюбовался делом рук своих, посмеялся и пошел. Дверь открылась, и на пороге явилась Она. В облегающей водолазке и обтягивающих джинсах. Глаза впол– лица, ноги от шеи. А у маленьких ушей кудряшки вьются пушистыми завлекалочками. Мягкими-мягкими. Я чуть руку не протянул, чтобы их потрогать.

– Тапок, – вместо «здравствуйте» тупо сказал я.

– Откуда? – изумилась она.

– С ноги. – Я протянул клетку и покраснел. Как обычно.

Она взглянула на клетку, ее глаза расширились, и Она засмеялась, как… кто-то с неба. А я увидел ее улыбку и попал в замкнутые пределы светящегося гало. Она смеялась, мой смех плавно вливался в ее и уносился в открытую форточку к прирученным облакам. Вот тогда я понял, кто Она. Небесная пастушка бесконечного стада овечьих облаков, а я их шариковатый Тузик.

– Лисенок! Иди сюда! Посмотри! – закричала Она.

Лизка выпрыгнула из комнаты, как бес из коробочки.

– Это что? – Она уставилась на клетку с зайце-тапком.

Я испугался, что она меня не простит, и я больше никогда сюда не приду. Что делать?

– Ему нужна морковка, не то он помрет от голода, – брякнул я.

– Будет ему морковка, – улыбнулась Она. Лизка прыснула со смеху, я расслабился.

Мы пили чай у них на кухне, я решил завести светскую беседу. Чего тянуть резину? Нравиться так нравиться.

– Вы читали теорию происхождения видов в оригинале? – спросил я.

– Нет, – засмеялась Она.

– И я нет! – Я заржал как жеребец, ужаснулся сам себе и захлопнул рот. – Никак не могу решить, как человечество должно относиться к своим обезьяньим корням?

– По-человечески, – улыбнулась Она.

– Точно. – Я замолчал, не зная, что сказать. Олух!

– Что молчим? – ехидно спросила Лизка. – Прочесываем свои обезьяньи корни?

Я тупо посмотрел на нее и ничего не ответил. Она захихикала, я разозлился. Н-да… Старею, тупею. Мысли мгновенно улетучиваются из моей головы, как облака. Облака! Точно! Надо говорить с людьми о том, что их интересует, и они у тебя в кармане. Тепленькие. Это все знают.

– Я изучаю облака, – скромно сообщил я.

Она должна была попасться на мой айкью, как на крючок. Обязана попасться!

– А я изучаю оптические приборы, – ответила Она.

Осподи! Я не зря откопал отцовский бинокль, и я не зря думал о телескопе. Именно сегодня думал! У нас с Ней мысли совпадают, что ли?

– Мам, это неинтересно! – воскликнула Лизка, ее щеки стали красными-распрекрасными.

– А как изучают телескопы? – перебил я ее.

– Скучно, – засмеялась Она. – Пользоваться намного интереснее.

– Не может быть! – Я имел в виду – все, что делает Она, интересно.

– Может, – не поняла Она. – Быть ловцом комет и астероидов заманчивей, чем ловцом соответствия технических характеристик.

– А из телескопа видно облака? – снова встряла Лизка.

Что она перебивает, что дергается? Фекла!

– Да. – Ее глаза заманчиво затуманились. – Серебристые облака…

– Какие они? – закричала феклообразная Лизка.

А я приготовился тоже кое-что сообщить, чтобы повысить свои акции в Ее глазах. Не зря же я торчу в Сети, как репка!

Она рассказала нам о самых высоких облаках. Они летят над Землей в мезосфере с бешеной скоростью, за пять минут меняя небесную картинку. Расплескиваются голубыми волнами, кружатся желто-оранжевыми вихрями, распадаются на прозрачные полосы, внутри которых светятся звезды. Черное ночное небо пылает от их ярко-белого света, когда все остальное в тени. Я видел все, о чем Она рассказывала, а моя голова парила над вихрями серебристых облаков в Ее глазах.

– Как они появились? – зачарованно спросила Лизка.

– После того, как прошел солнечный дождь, – ответила Она.

– Что? – поразился я. Об этом в Сети я не читал.

– Это гипотеза, – вдруг смутилась Она, – но красивая. Удар протона солнечного ветра и метаморфоза атмосферного кислорода в водяной пар.

Она взглянула мне в лицо, и Ее глаза наотмашь ударили меня протонами солнечного дождя. Я превратился в пар и умер от внутреннего ожога.

Мила

Я посмотрела на пачку соли и решила познакомиться с Олей поближе.

– У вас соли не найдется? – спросила я. – Крупной?

– Конечно, – она распахнула дверь на кухню. – Проходите.

Я прошла на кухню, споткнувшись о маленькие ботинки. Они стояли на газете, под ними лужицы. Я про себя рассмеялась. Хорошо придумали.

Оля расставила чашки, я посмотрела на вазочку с печеньем «Крокет» и барбарисками. Негусто. Как им живется? Трудно, наверное. Мы говорили ни о чем, и я поймала себя на мысли, что Ольга хороший, но не мой человек. Слишком закрытая, застенчивая, малообщительная. Мы другие – шумные, компанейские, даже крикливые. У нас типичная итальянская семья. Ссоримся, миримся, ругаемся, целуемся, плачем, смеемся. У всех на виду, не стесняясь. Вот и сейчас, я говорю, она больше молчит.

– Ну, я пойду. – Я взяла соль.

Она не стала меня удерживать, но отчего-то смутилась. Она легко краснеет, это придает ей очарование. Ей все придает очарование. Большие выразительные глаза, красивые губы, гладкая кожа, стройная фигура. Слишком много плюсов для того, чтобы быть одинокой женщиной. Где ее муж? Сбежал?

Я вспомнила Бухарину, и мне стало грустно. От нее ушел отец, когда ей было пять лет. Ее мать вышла замуж и нарожала детей другому мужу. Ритка была чужой и в семье своей матери, и в семье своего отца, хотя у него больше не было родных детей. Но чужого сына он любил больше, чем родную дочь. Она прожила всю жизнь с этой нелюбовью и живет с ней до сих пор. Когда она вспоминает об этом, на ее глаза набегают слезы. Невольно. И еще. Она не любит ни мать, ни отца. Она уехала в другой город, и ее забыли. У нее есть своя маленькая семья, а она живет нелюбовью своих родителей. Позабытая, позаброшенная, она плачет, когда вспоминает о них. Теперь она плачет оттого, что ее забыл муж. Это несправедливо.

В коридор вышла Лиза, у нее в руках была тряпичная кукла в атласном костюме.

– Боже, какая прелесть! – воскликнула я. – Можно посмотреть?

Я держала в руках настоящее произведение искусства. Все детали, даже самые мелкие, выполнены безукоризненно и со вкусом. Веселый нос, ладошки с отставленным большим пальцем, атласные башмачки с бантами и пуговичкой из бисера. Забавный меховой помпон на шапочке. А костюм из атласа?.. Закачаешься! Даже пуговичные глаза не портили впечатления. Кого он мне напоминает? Синие задорные глаза и длинная соломенная челка…

– Похож на Мишку, – засмеялась я.

– Правда? – улыбнулась Оля. – Вообще-то это Арлекин.

– Где купили? Хочу такого же! – моментально загорелась я.

– Нигде. Сами сделали, – важно ответила Лиза.

– Вы? – Я потеряла дар речи.

Оля вопросительно посмотрела на дочку.

– Потом! – жалобно сказала та. – Когда полный квартет соберем. – Она обернулась ко мне и горячо воскликнула: – Мы подарим вам обязательно! Но только когда будет полный состав труппы дзанни.

– Что за труппа? – удивилась я.

– Итальянские комедианты. Мама выдумывает идею, а потом мы ее воплощаем как в жизни. Это трудно.

Оля застенчиво улыбнулась, и ее лицо засветилось.

Мой человек, поняла я. Но девчонка. Совсем девчонка. И улыбка у нее детская. В куклы не наигралась, а мужа нет. Мне стало ее жаль, как и Бухарину.

– Оля, немедленно ко мне! – велела я. – Чай пить.

– Мы же пили, – засмеялась она.

– Значит, будем есть.

– Заварку? – весело спросила Лиза.

– Да, – улыбнулась я.

– Я не могу, – сказала Оля, ее щеки снова порозовели.

– А ты моги! – крикнула Лиза и объяснила: – Мы мало к кому ходим. Не привыкли.

Я засмеялась ее детской непосредственности, а Оля по-детски смутилась. Не семья, а детский сад! Оказывается, вот почему они не пришли на наше грандиозное новоселье. Из-за ребяческих комплексов. А я обиделась. Зря.

– Привыкайте! – грозно сказала я. – Надо ломать стереотипы.

Оля освоилась у меня не сразу, застенчиво мямлила только «да» и «нет», сложив руки на столе как школьница. Как она умудряется работать с таким характером? Волки и овцы в одной рабочей банке не уживаются. Кого съели, а кого не съели, затоптали. Раз – и нет работки для овечки!

Я решила использовать естественную для нее приманку – куклы.

– Что такое комедия дель арте? – спросила я. – Слышала, но лишь в общих чертах. Расскажите, мне интересно.

– Это собрание типичных характеров, – ответила она. – Не больше двенадцати. Искусная вечеря на людной площади вместо подмостков.

«А кто тринадцатый?» – спросила я себя и сразу отвлеклась.

– Это был импровизационный театр, – сказала Оля. – Каждый день канонический сюжет, разыгранный по-новому. Все последние городские новости в угоду публике.

– Типа ежедневной газеты? – уточнила я.

– Да, – улыбнулась она. И я позавидовала ее улыбке. А потом заслушалась.

– … Мужественный голос сменяется опять дискантом детским, пищит, как флейта… – продекламировала она. – Это о Панталоне.

– Нет, – рассмеялась я. – О Мишке.

Она рассказывала мне о масках комедии дель арте. Ее глаза горели азартом, а я думала, какая баба пропадает. Зачем ей эти Бригеллы и Панталоне? Ей жить надо, а не в куклы играть.

– Сколько вам лет? – спросила я.

– Тридцать три.

А мне тридцать восемь. Надо же! Родила дочку так рано. В девятнадцать. А муж где? Или она так и не вышла замуж? Кто ей помогает?

– Вам трудно, наверное? – сказала я.

– Да, – искренне ответила она. Не ломаясь. Мне это понравилось.

– Ваши родители вам помогают?

– Уже нет. Я поздний ребенок. – Она медленно провела пальцем по столу. – Ни брата, ни сестры.

– А где Лизин папа? – осторожно спросила я.

Ее лицо вмиг замкнулось, и она отвернулась к окну.

– Простите, – пробормотала я. – Зря я спросила.

– Он умер, – просто сказала она, глядя в окно. – Совсем молодым.

– Вы его любили?

– Очень. – Ее плечи вздрогнули, и она закрыла лицо ладонями. А я прокляла свое любопытство.

Я не могла заснуть, думая о Лизе и ее матери. Бросить все, пожилых родителей, институт и уехать за мужем в чужой город. Ей еще восемнадцати не было. Что в нем было такого? Она сказала, что он любил дождь. И замолчала, будто спохватилась. Почему меня это так зацепило? Потому что я сама люблю солнце? Когда все понятно и ясно? Я вдруг вспомнила, она произнесла «он любит дождь» в настоящем времени и тут же поправилась: «Я сама люблю дождь. У него всегда разное настроение и не всегда совпадает с моим». Она улыбнулась, но настроения ее губ и глаз не совпали. Мне вдруг захотелось сжать ей руку, а она уже отвернулась. Ей нужно было остаться одной. У меня в гостях.

Как ребенку расти без отца? Разве это справедливо?

– Знаешь, – сказала я. – Лиза сирота. Ее отец умер совсем молодым.

– Мм, – сонно ответил Сергей.

– И Ольга тоже сирота. Ужас! Как так жить, ни на кого не надеясь? Не ожидая помощи ниоткуда? – Я помолчала. – Надо быть к ним поближе. Окутать своим теплом.

– Не надо.

– Почему?

– Как хочешь, – невпопад ответил он и повернулся спиной.

А я хотела спросить, что любит он. Но так и не спросила, забыла.

Лиза

Ночью мне приснился зимний дождь. Он трясся шаткими железными вагонами по рельсам маминого подоконника. А утром я увидела нашествие заснеженных деревьев за деревянной рамой нашего окна. Деревья снова натянули снеговые полушубки, закутавшись по самый нос лохматой, толстой снежной шерстью. Над ними зависли серым, рыхлым небом тяжелые и волглые облака. Дождь скорым поездом привез в мой город снег и навалил его по самое колено. Так город изменился за одну ночь, надо было узнавать его заново. Мы пролезли в дыру чешуйчатого бетонного забора Ботанического сада и пошли, утопая в снегу. Ни одной дорожки, ни одной тропинки, только хмурые, замерзшие елки, сосны, лиственницы и невиданные деревья в белых маскировочных халатах.

– Лето! – восхищенно выдохнул Сашка.

Мы прижали ладони к стеклу и расплющили носы. За граненой стеной из стекла в заснеженной глуши Ботанического сада скрывалось тропическое лето. Оно лезло к свинцовому небу зеленым зонтиком нахальной южной пальмы, а под зонтиком развалились шампурами стволы, стволики, ветки с нанизанными на них нездешними цветами и листьями. В стеклянной клетке в сумеречном зимнем воздухе во все стороны летели, сыпались гроздьями, пушились метелками полыхающие обрывки небывалых краев. Мы глядели через прозрачную тепличную скорлупу на тропические пиры, а прямо на нас смотрели сложенные накрахмаленными салфетками огромные белые цветы.

– Что это? – спросила я.

– Магнолия, – ответил Мишка. – Ее в Сочи полно. На Бали тоже.

– А я не была на море.

– Я тоже, – не слишком весело сказал Сашка. – На Иссык-Куле был, на море не был.

– Ниче особенного, – небрежно бросил Мишка.

Мы улыбнулись, Мишка пожал плечами. Мы снова расплющили носы и увидели в оранжерее воробья. Он повертел головой и уставился на нас одним глазом. Я подышала на тепличную скорлупу и нарисовала зрачок на круге из пара. В подзорной трубе из конденсированной воды воробей оказался один-одинешенек. Такой вот грустный воробей на веселом, праздничном пире.

– Что он там ест? – спросила я.

– Ему не нужна жрачка! – засмеялся Мишка. – Он уже умер! Мы напали на воробьиный рай.

Я ушла из Ботанического сада с твердым убеждением: рай можно создать самому и запереть в стеклянной клетке. Только воробьем мне быть не хотелось. Тем более одиноким. Ну, или голодным. Но только… Мне очень-очень захотелось очутиться в раю, где под жарким солнцем живут идеальные вещи, чудесней которых мне вживую видеть еще не случалось.

В дверь позвонили, я пошла открывать. За порогом был Мишкин папа.

– Моей жены у вас нет? – И он, извиняясь, добавил: – Она теперь все время у вас пропадает.

– Нет. Они с мамой ушли гулять.

– А… – Он затоптался на месте.

– Ключи забыли?

– Нет. То есть да.

Я засмеялась, он улыбнулся глазами. Нетрудно догадаться. От углов его глаз вытягиваются кверху крошечные морщинки. И получаются добро-веселые глаза.

– У нас вкуснющие капустные шницели. Не зайдете попробовать? – церемонно спросила я.

– Зайду, – улыбнулся он. – Никогда не ел капустные шницели. Надо восполнить этот пробел.

Он вошел на кухню и увидел Арлекина на подоконнике.

– Похож на Мишку.

– Есть немного. Это Арлекин.

– Ты настоящий художник. – Он осторожно провел пальцем по лицу Арлекина.

– И мама, – согласилась я. – Мы собираемся создать всю труппу, кроме влюбленных.

– Почему кроме?

– Неинтересно. Они нудные, и в них нет жизни. Совсем беспомощные.

– Почему? – повторил Сергей Николаевич. У него сделалось такое серьезное лицо, что я чуть не рассмеялась.

– Ну, – протянула я. – Если бы не слуги, влюбленные остались бы на бобах. В общем, конец всегда известен. Это скучно.

– По-разному, – невесело сказал Сергей Николаевич. – Это любовь делает людей беспомощными.

– Да? – удивилась я.

– Да. – Он снова улыбнулся глазами, а я поняла, что он понял, что я никогда не влюблялась.

– Влюбленные самим себе кажутся глупыми и нудными. Приходится это скрывать, чтобы кого-нибудь не обидеть… – Он вдруг запнулся и зачем-то добавил: – Насмерть.

Я никогда не влюблялась, и не надо. Не хочу стать нудным посмешищем. И тем более не хочу никого обижать до смерти.

– У нас Бригелла на подходе. Только шапочки не хватает. Хотите посмотреть?

– Очень, – засмеялся он.

Бригеллу мы с мамой нарядили в белый атласный костюм. С зелеными галунами на груди и бортах ниже пояса по числу зеленых бисерных пуговиц. И с такими же галунами на панталонах до колен. На ногах желтые суконные башмаки. Это не слишком точно, но что тут поделаешь. Желтой кожи для башмаков мы не нашли. На боку белая пластмассовая шпажка для канапе. Я выпросила ее у Зинки, своей подружки.

– Свирепый малый, – сказал Мишкин папа. – Из-за черной бороды? Или роль обязывает?

У Бригеллы не было настоящего лица, только черная кожаная маска, вся заросшая волосами. Наш Бригелла родился злым и безжалостным и не думал скрывать это маской.

– Из-за того, что он интриган, – ответила я. – Я таких терпеть не могу.

– Я пойду? – вдруг расстроился Мишкин папа. Ни с того, ни с сего.

– А как же шницели? – огорчилась я. – Вы хотели восполнить капустный пробел.

– В другой раз.

Он закрыл дверь, а я пошла в свою комнату смотреть на гречишную стену. Во мне проснулся мой кусочек грусти. Я знаю почему. У меня нет отца. В этом нет ничего особенного. У нас в классе таких полно. У кого-то совсем нет, у кого-то есть отчим. Отчим хуже. Зинкин отчим любит своего младшего сына, а Зинку не любит. Ругает, учит жизни, а она плачет. А я не плачу.

И я вдруг заревела. Вспомнила ботинки. Огромные, со шнурками, на толстой подошве. Это все, что я помню об отце. Потому я ношу ботинки в его честь. Он умер, это все, что рассказала мама. Я ей не верю, потому что она молчит. Значит, он жив. И я его жду. Зря, наверное.

Я услышала мамины шаги и быстро вытерла слезы. Не хватало ее расстраивать по пустякам!

– Ты что, Лисенок? – Она обняла меня сзади.

Угадала мое настроение сразу, хотя я сижу к ней спиной. Всегда так, хоть какую маску надень, она все равно догадается. И я всегда знаю, какое у нее настроение, потому что мы яблоки с одной яблони.

– Мам, давай возьмем щенка или котенка.

– Я тоже хочу, но у тебя аллергия на шерсть.

– Тогда канарейку. Она будет петь целыми днями.

– Кенар может петь только один. Без подруги.

– Разве поется от одиночества?

– Это другая песня. Красивая, но печальная.

В моей голове посреди заснеженного леса выросло волшебное дерево с огромными белыми цветами, похожими на накрахмаленные, сложенные салфетки. С дерева сыпались цветы один за другим в сумеречный, ледяной, зимний воздух. Безрадостно, терпеливо, бессрочно, беззвучно. Дерево тоски оказалось прекрасным и вечным, но петь оно не умело.

– Несправедливо, – вздохнула я.

– Да, – согласилась мама.

Я заглянула в ее глаза. Они были красивые, но печальные. Так мой кусочек грусти переселился в маму. Зачем я ее мучаю?

Миша

Ко мне подкатилась Танька из десятого класса. Сама. Я шел из школы, она пристроилась к нам с Сашкой.

– Погуляем? – спросила она, глядя на меня.

– Ээ. – Я заблеял от неожиданности.

– Что э? – хохотнула она.

– Погуляем. – Я пришел в себя и выгнул грудь колесом. Ай, молодец!

Сашка увязался за нами.

– Тебя звали, дуэнья? – Танька воткнула в Сашку черные стрелки своих век.

– Че? – пролепетал он.

– Ниче! – рявкнула она как мама. – Вали в песочницу!

Оскорбленный Сашка повалил в песочницу, а мы повалили шататься по улицам.

«Что ей от меня надо? – спросил я себя и сам себе ответил: – То надо». И мне стало жарко.

– Что вылупился? – грубовато спросила Танька.

– Моих родаков сегодня нет. – Я решил ковать железо, пока куется и пока мне горячо.

– У, какой быстрый! – восхитилась она.

– Родаки могут оказаться быстрее, – прагматично сказал я. – Пошли?

– Так ты?..

– Угу, – развязно ответил я.

А что? Сейчас все знают, как это делается. Спасибо телекультпросвету. Просветили. Зачем говорить Таньке, что дальше зажиманий дело не идет?

Пока мы шли, Танька говорила, я отвечал бессвязно и односложно. Опять испугался. Так испугался, что коленки затряслись. Вдруг не смогу? Школа меня обхохочет. Ясен пень. Сарычева меня не сдала, я ее тоже. Оба боимся одного – падения с пьедестала. Да… Раньше правильные отцы водили сыновей в публичный дом уму-разуму учить. А сейчас? Телекульттеория и СПИД. Я представил, как батяня ведет меня в публичный дом, взяв под белы рученьки. Да уж! Скорее я его туда отведу. Хорошо, что вспомнил о СПИДе, надо презик не забыть. Черт! Вспомнил – и опять испугался. Вдруг не смогу?

Я быстро глянул на Таньку. Точно не смогу. Страшилище еще то. Если бы не бесплатный тренинг, я бы близко не подошел.

– Что? – кокетливо захихикала Танька, в меня воткнулись черные стрелки ее век.

Я перетрусил до холодного пота. Вдруг прочитает мои мысли? Позорище!

– Я от тебя тащусь, – писклявым голосом ответил я.

Прям Фаринелли-кастрат! Елки-палки! Да за что мне это?

– Не волнуйся. – Она наклонилась ко мне. – Все будет о’кей.

Я увидел ее губы близко-близко, и меня хватил тепловой удар.

Я пребывал в тепловом ударе, пока целовался с Танькой в своем подъезде. И вдруг услышал шаги совсем рядом. Сверху. Я не успел испугаться, а мое тело отнесло от Таньки на метр.

– Что? – захихикала она.

– Родаки, – еле выговорил я.

– Боишься? – сощурилась она. У нее был такой ехидный голос, что я срочно пришел в себя.

– Берегу, – небрежно ответил я. – Они староверы.

– Сектанты! – Танька выпучила свои крошечные глазки.

– Не-а. Идеалисты. Верят в порядочных девушек.

– Потянуло постебаться? – процедила она, сощурив черные стрелки глаз.

– Вроде того, – усмехнулся я.

– Не пожалей, чувачок!

– Уже.

– Ну, я пойду! – Она сплюнула. – Детка!

– Иди, – вежливо сказал я.

Она дернула дверь, я бросил ей в спину:

– И помни, мы еще не закончили!

– Пошел вон!

– Уже! – захохотал я. Как последний придурок!

Она ушла, я остался среди обломков малины. Фигурально выражаясь. Сам обломал с перепугу. Что теперь? Она будет трепаться? Будет. Я даже не взял Танькин телефон, чтобы что-нибудь наврать. Да… И пришел тебе, Мишечка, полный трындец.

Я потащился домой, униженный и оскорбленный самим собой. В настроении ниже плинтуса. В таком настроении меня и застукала мама.

– Что с тобой? – Она кинулась ко мне, как МЧС.

– Ничего, – мрачно ответил я. – Я могу побыть один?

– Почему один? – дрожащим голосом спросила она. – Я тебе мешаю?

– Да! – заорал я.

Мама уселась в кресло у моего стола и начала молчать. Так молчит МЧС, если помощь уже не требуется. Пациент умер, почтите память молчанием. Надо сбавить обороты, иначе провал обеспечен. Осподи, кто снимет с меня оковы?

– Что? – процедил я.

– Проблемы с Машей? – Она даже вперед подалась.

– Маша – яойщица[4]. – Я решил отвязаться попроще, получилось как всегда.

– Кто? – У мамы глаза полезли на лоб.

– Тебе лучше не знать.

– Не знать? Почему? Это болезнь? – Ее голос снова задрожал.

– Приблизительно! – захохотал я.

Ой! Умора! Нет. Предки – это лекарство. Самое лучшее в мире лекарство. Поговорил, умер от смеха – и родился заново.

– Перестань ржать и скажи правду! – взбесилась мама.

– Правда в том, что Маша подсела на Интернет, ей нормальные, здоровые парни не нужны.

– Зачем она к тебе приходила? – не верила мама.

– Чтобы лечиться. – Я картинно развел руками. – Но я не помог. Болезнь у Маши слишком запущена.

– Значит, у вас с Машей ничего нет?

– Клянусь! – Я поднял два пальца вверх. – Чтоб я сдох.

– Так нет или да? – вязко переспросила мама.

– Нет! – торжественно ответил я и прочитал «слава богу» на мамином лице.

Она ушла окрыленной, я остался удовлетворенным. Хоть предкам будет хорошо сегодня спаться.

Тупо любить своих ровесниц. Они все не догоняют. В нашей школе девчонки подсели на яой. Сутками сидят в Сети. Осподи! Куда мир катится? Что делать нам, нормальным парням? Кто-нибудь скажет?

Пойти, что ли, к Лизке?.. Да ну! Лизка оказалась не той, за кого себя выдает. Учится еще и дома. Она подтягивает Лизку по математике вместо того, чтобы жить в свое удовольствие. Лизка желает пойти по Ее стопам. «Мне надо сдать ЕГЭ на отлично». Малолетнее мудрило! ЕГЭ за ней придет лет через сто!

– Знаешь, что такое математика? – Лизка самодовольно надулась, я чуть не умер от смеха – малявка на понтах! – Это учение об отношениях между объектами, о которых ничего не известно, кроме их некоторых свойств.

– И че? – скучно спросил я.

– А то, что математика – наука о человеке! – Она выкатила свои глазенапы как блюдца. – Мама говорит, что лучше об отношениях людей и не скажешь. Мама знает! Математика – ее хлеб.

– А, – протянул я и сник.

Я был пигмеем, а Она изучала облака и кормила Лизку математикой вместо хлеба. Потому у Лизки были такие толстые щеки. За одной щекой – икс, за другой – игрек.

К Лизке я не пошел, у нее на сегодня другая диета – оцифрованный хлеб. Я был третьим лишним. Точнее, четвертым, если считать науку о человеке.

На ночь глядя позвонил Сашка, его распирала любознательность.

– И че? – тупо спросил он.

– Сделай обрезание носа, Барби! – обозлился я.

– Че? – оскорбился Сашка.

– Ниче! Возьми совок, поиграй в песочнице!

– Пошел на…!

Я надел наушники и врубил альбом Селины Плейс «Lost in Space». Мне надо было залечить разодранные нервы. На третьей композиции я оторвался от Земли и затерялся в космосе, полном Ее галактических глаз. И меня потянуло к телескопу в компании с Селиной Плейс. На моей аэродинамической улице выл ветер, было холодно и темно. И я один внутри черного неба, запорошенного звездной пылью. Мне в глаз упали синие-синие звезды с ярко-голубым светящимся шлейфом, похожим на водопад из мириад люминесцирующих бабочек, танцующих волков и говорящих деревьев. Я шагнул вправо и провалился в черную дыру. Она была в форме кулака с поднятым вверх большим пальцем, а вокруг большого пальца сияли всеми цветами радуги копи царя Соломона. Да… Это было нечто!

Мила

Меня вызвали в школу. Мое великовозрастное чадо состряпало взрывпакет из карбида и подорвало его на уроке физики. Воняло карбидом, урок был сорван, ученики в восторге, физик, завуч и директор в бешенстве.

– Сегодня карбид в школе, завтра тротил в автобусе! Вы думаете заняться его воспитанием или вам все равно, по какой дорожке он пойдет? – Стальные глазки завуча вырезали на мне клеймо изгоя.

– Думаю, – мрачно ответила я.

– Надо не думать, а действовать, – рекомендовала завуч, по совместительству классный руководитель моего сына.

– Как? – спросила я.

Мне посоветовали поменять его свободное время на музыку, пение, спорт, моделирование, рукоделие и прочая и прочая. Причем прочая-прочая лучше во всеобъемлющей совокупности.

– Он увлечен астрономией, – ответила я. – Мы купили ему телескоп «АстроМастер» девяносто эй-зет. Все свободное время он проводит на балконе.

– Не все, – отрезала завуч. – У него полно времени на то, чтобы залезть в электрощит и обернуть пробки мокрой салфеткой.

– Зачем? – удивилась я.

– Мокрая салфетка высыхает, свет отключается, – пояснил физик.

– О! – восхитилась я. – Ни за что бы не додумалась.

Мои визави насупились, я извинилась.

– Он сорвал урок по литературе! – возмущенно воскликнула завуч. – Второе занятие за неделю.

– Как? – заученно спросила я.

– Он не хочет уважать Есенина!

– Есенина? – поразилась я. – Что он ему сделал?

Оказалось, им задали учить стихи на выбор, мой сын выбрал стишок по собственному вкусу. О корове!

Старая, выпали зубы,

Свиток годов на рогах…

Он пять раз начинал и пять раз застревал на коровьих рогах. Класс визжал и катался от смеха, кроме учителя словесности, страдающего отсутствием юмора. Пристрастие моего сына к пасторальной тематике совершенно неожиданно обернулось парой в журнале. Я прикинула: двойка по физике, двойка по литературе, а в четверти что? Прикинула и решила обороняться.

– Скажите, – елейным голосом произнесла я. – Карбид был до или после коровы?

– Какое это имеет значение? – подозрительно спросила завуч, ей не понравился мой тон.

– Не знаю. И все же?

– После, – помолчав, ответила она.

– Понятно. – Я угрожающе забарабанила пальцами по столу. – Это обычная реакция протеста. Вы третируете моего сына, он вынужден обороняться.

– Мы?!

– Естественно! Класс смеялся над моим сыном, а не наоборот. Это класс нужно было выгнать с урока, а не моего сына!

– Что за нелепость? – вскипела завуч.

– Нелепость? – возмутилась я. – Если бы вы отнеслись к этому серьезно и своевременно, то не было бы ни пробок, ни карбида, ни гипотетического тротила! Я требую, чтобы двойку по литературе аннулировали. Не вина моего сына, что ему не дали закончить стихотворение преподаватель и одноклассники. И двойка по физике тоже лишняя. Мокрые пробки и карбид – это, по меньшей мере, четверка по физике и химии. И нельзя оценивать предмет по поведению, это смахивает на должностную небрежность! – Я откинулась на спинку стула и спокойно сказала.:– Аннулируйте двойки.

– Это невозможно!

– Я буду жаловаться! У меня есть связи!

Я победила, они проиграли. Я вышла в коридор, у кабинета завуча торчал мой недоросль.

– И че? – с олимпийским спокойствием спросил он.

– Ниче! – рявкнула я. – При чем здесь корова?

– Ржачно! – Мой недоросль заржал как жеребец.

– Еще раз сорвешь урок, – я приблизила к нему лицо, кипя от гнева, – кабинет твоего отца будет в твоей комнате!

– Не выйдет!

– Хочешь, чтобы выпали зубы?

Мне зааплодировали. Я обернулась; завуч вырезала на мне клеймо Павлика Морозова.

Я пригласила Бухарину в кафе. Мне надо было кому-нибудь пожаловаться. Почему не лучшей подруге? К тому же надо вытаскивать Бухарину из бесконечной депрессии.

– У нас порочная система образования. Оценки по поведению заменяют знание предмета, – сказала я. – Знаешь, что сегодня случилось?

– Что? – промычала Бухарина набитым ртом. Я горестно вздохнула и рассказала о школьных мытарствах моей кровинушки.

– Ерунда! – резюмировала Бухарина. – Все намного хуже. У нас ужасная школьная программа.

– Отличная. – Я вспомнила пестики, тычинки и презервативы.

– Патриотичная! – захохотала Бухарина, на нас оглянулись. – Вообрази, что случилось с моим Шуркой.

Я махнула рукой. Бухарину все равно не переговорить. Бесполезное занятие. Давно поняла.

Я вдруг засмеялась и быстро отвернулась. Вспомнила Капитана из Ольгиной труппы дзанни. Они с Бухариной чем-то близки. Если ее обрядить в военный костюм, получится солдат Джейн, воюющий со всеми на свете – бывшим мужем, его любовницей, всеми мужчинами, борцами за нравственность, телевидением, школьной программой… С самой собой, в конце концов. Они даже внешне похожи с Ольгиной куклой! Стоит только убрать усы и бородку. Вылитая Бухарина!

– Ты меня слушаешь? – подозрительно спросила Бухарина.

– Слушаю и воображаю. – Я перестала смеяться и приготовилась внимать.

И Бухарина рассказала мне эпизод из жизни ее восьмилетнего сына Шурки.

– Мам, у нас завтра урок патриотизма, – жуя, сообщил он.

– Чего? – поразилась она.

– Патриотизма.

– Закрой рот и прекрати чавкать, – машинально сказала Бухарина. Ее сын жует и чавкает, как Троцкий.

– Надо рассказать какую-нибудь историю. Патриотическую, – пояснил Шурка. – А я не знаю, какую.

– Читать надо больше, – сварливо сказала Бухарина. – Может, хоть одна мысль явилась бы в твою голову.

– Я не нотаций прошу, а помощи, – заявил восьмилетний сын Бухариной. Совсем как взрослый. В голову Бухариной вломился Павка Корчагин, и у нее свело зубы.

– Островский – хороший человек, у него была тяжелая жизнь, не в пример моей, – застенчиво призналась мне Бухарина. – Но я с содроганием вспоминаю уроки литературы. Мы разбирали писателей по косточкам, как грифы. Что хотел сказать? Зачем хотел? Каков социальный контекст? Как основная идея соотносится с мироощущением народа? Я до сих пор не могу открыть книги известных, очень хороших писателей. Меня по сию пору от них тошнит. Я даже не знаю, потянет ли меня когда-нибудь перечитать их после школы. Теперь министерство образования решило добить патриотизм. Разобрать по косточкам до оскомины на языке. Вообрази!

Интересно, у Мишки бывали уроки патриотизма? Что-то он мне ничего не говорил.

– Патриотизм – это любовь к Родине. Любовь к Родине – это чувство. Уроков по чувствам не бывает, – объяснила сыну Бухарина.

– Бывает, – не согласился Шурка. – У нас было уже два урока. Так что мне рассказать?

Бухариной ничего не лезло в голову, кроме Павки Корчагина. Хоть убей!

– Сиди и слушай одноклассников, – посоветовала она. – А потом повтори все, что они сказали. Начало и конец поменяй местами, середину сделай финалом. В общем, подходи творчески.

– Ясно. Все переколбасить. А если меня вызовут первым? Я же в начале списка.

Умереть, не встать! Ненормальная школа сына Бухариной внедряла детям патриотизм согласно списку. В порядке строгой очереди!

– Я подумаю, – пообещала Бухарина и повела сына в прихожую.

Он надел рюкзак и застрял у двери.

– Так что мне рассказать? – с отчаянием повторил он.

– Песню спой, – буркнула Бухарина.

– Какую?

Бухарина изо всех сил выпучила глаза и замаршировала в прихожей.

Я, ты, он, она!

Вместе дружная страна!

Вместе целая семья!

Вместе нас сто тысяч я!

Бухарина маршировала и пела в прихожей, ее сын визжал и катался от смеха. Бухарина не маршировала, но пела в кафе, я хохотала все громче и громче. На нас все оглядывались уже открыто.

– И помни, – сказала Бухарина сыну голосом доброй феи из «Золушки», – эту песню надо петь с видом лихим и придурковатым.

– Почему? – простонала я, давясь от хохота.

– Чтобы не заподозрили в отсутствии патриотизма!

Бухарина смачно поставила восклицательный знак, и я умерла от смеха.

Выпроводив сына в школу, Бухарина поняла, что источником тлетворного влияния в ее семье является она. Собственной персоной.

– Хотя это еще как посмотреть! – возмущенно сказала мне Бухарина. – Если о моей Родине кто-нибудь скажет плохо, я его с землей сровняю.

– Точно, – согласилась я, вытирая слезы. – Со мной такое уже было. В Турции. Чуть не прибила одного словенца. Какая нелегкая его туда занесла? С Адриатики-то?

Самое смешное, что у нас не было уроков патриотизма. И у великих писателей их тоже не было. Как мы умудрились Родину полюбить? Ума не приложу.

– Родину надо любить по-человечески, а не в состоянии аффекта, чтобы Родину не напугать. Родина у нас одна, – величественно констатировала Бухарина.

– За человечность! – Я подняла рюмку, и мы лихо чокнулись.

Перед моим мысленным взором явилась белобрысая тетка и укоризненно покачала головой. Я отогнала ее одним взмахом руки.

Мне думается, великое нельзя прибить к человеку кучей обычных гвоздей. Великое приходит тихо. Само собой.

Лиза

Мне было тоскливо, и тогда я пошла на балконный каньон. Ночной город походил на звездное небо в Мишкином телескопе. Электрические звезды горели окнами домов и мигали аргоновыми дорожками рекламных щитов, строились шеренгами уличных фонарей и неслись автомобильными фарами. Даже на горных прилавках мерцали россыпи света. Я подумала, что в зимних горах живут люди, которые прячут свою грусть, как я. Чтобы никто не видел. Даже мама.

Я увидела, как Мишка целуется с девицей в нашем подъезде. И сбежала, испугалась, что меня заметят. А меня никто не заметил. Теперь мне грустно, даже плохо. Я боюсь, что Мишка уйдет, и его больше никогда не будет. Он не прошел отбор, но мне все равно плохо. Почему у меня нет мальчика? Даже Мишки. Потому что я салага? Или некрасивая?

Я вернулась домой, посмотрела на себя в зеркало и ничего не поняла.

– Мам. – Я забралась к ней под одеяло. – Я красивая?

– Очень.

– Ты так говоришь, потому что ты моя мама.

– Нет, – серьезно сказала она. – Это правда.

– Тогда почему я одинокий кенар?

– Кенар? – Я почувствовала, что мама улыбается.

– Ничего смешного! – обиделась я.

– Я и не думала смеяться, – засмеялась мама.

– Моя жизнь летит кувырком, а ты смеешься! – закричала я.

Мама защекотала мне ребра, а я не ответила. Даже мама меня не понимает! Никто не понимает, что со мной!

Я закрыла глаза и вдруг увидела цветы турецкой фасоли. Их бутоны походили на высоколобых розовых младенцев с толстыми гладкими щеками, а цветки на бродячих монахов в широкополых шляпах с развевающимися на ветру рукавами-колоколами. Я видела это, когда лечилась солнцем. Если бы я часто не простывала, мне не назначили бы гелиолечение и я не увидела бы в горах солнечные призмы. В первый день мы с мамой долго ехали в сторону гор, мне хотелось спать, я клевала носом до тех пор, пока не увидела в зарослях высокой травы сверкающие солнцем стеклянные вафли.

– Что это? – потрясенно спросила я.

– Солнечная лечебница, – ответила мама.

Мы шли по узкой тропинке, проложенной бетонными плитами внутри горячей от солнца травы. Она глядела на меня розовыми человеческими мордочками цветочного народца.

– Кто это? – уже ничему не удивляясь, спросила я. – Травяные человечки?

– Турецкая фасоль, – ответила женщина в белом халате и обратилась к маме.:– Заходите с девочкой в кабинку, чтобы ей одной не было страшно.

Мы с мамой покрывались коричневым загаром, стоя в черных водолазных очках под солнечными жаркими вафлями. А я смотрела на кусок синего неба, прямоугольником врезанного в кабинку гелиолечебницы. Мы ходили туда долго, пока цветочный народец не вырос и не стал бродячим монахом. Так в моей памяти осталась идеальная вещь – солнце, запеченное стеклянными вафлями, и цветы, повзрослевшие раньше меня. Конечно, тогда я об этом не думала, но запомнила на всю жизнь и потом изобрела объяснение. Сейчас я вспоминаю о солнечном лекарстве, когда хочу, чтобы меня понимали. И не стоит спрашивать, какая здесь связь. Я и сама не знаю. Может, оттого, что мама несла меня назад на руках. Я близко чувствовала ее, и мне было спокойно. Мы до сих пор спим с ней вместе, и я не хочу, чтобы что-то менялось. Мне от этого будет только хуже.

Следующий день начался неудачно. Математичка вызвала меня к доске, а я не выучила линейные неравенства. Хотя я знаю, что такое линейные неравенства. Это горизонтальная пирамидка, где побеждают те, кто вырывается вперед. Но математичку не интересовала теория, ее волновала практика, а я не сделала домашнее задание.

– Двойка, Ромашова? – спросила она меня. Зачем спрашивать? Будто я могу изменить и мир и ее.

– Неконструктивно и противоречиво, – вредно ответила я. Нечего спрашивать, если и так знаешь ответ!

– И в чем противоречивость? – усмехнулась она.

Мама смеется, говорит, я хочу стать Эйнштейном. Наверное, поэтому меня тянут заоблачные высоты. А моя голова, как назло, запоминает не неравенства, а заоблачную математическую пудру.

– Невыученный урок не является признаком незнания алгебры вообще.

– О! – неясно выразилась математичка.

– Двойка приравнялась к нулю. Это называется кидалово.

Все засмеялись под свист Аркашки Зудина. Математичка небрежно махнула рукой, и все меня кинули.

– И что? – подняла брови математичка.

– Нуль идеален, он обозначает реальное «нет», двойка не означает ничего. Она должна вымереть, как динозавры. Короче, из двоек ничего не построишь.

– Молодец, Ромашова, – раздражилась математичка. – Садись.

Тон математички не совпал с ее словами, что явилось признаком ее отношения ко мне.

– Так что? – все же с надеждой спросила я.

– Два, – подняла брови математичка. – Строить не из чего. Дневник возьми.

В дневнике красовалась двойка, выставленная неконструктивной математичкой. Если бы она больше соображала, я стала бы ее любимчиком, а так я оказалась выскочкой.

После урока ко мне подплыли наша суперстар Реброва со своими прилипалами – Мотовиловой и Руденко.

– Слушай, нуль, что за блондинчик все время с тобой? – заинтересованно спросила Реброва.

– О чем речь? – хмуро переспросила я, хотя отлично поняла, кого она имеет в виду.

– Не догоняет! – засмеялась Мотовилова. – У нее ж сладкая парочка. То что-то беленькое чернеется, то черненькое белеется. Не слишком, Ромашова? Делись!

– Обоих давай! – захохотала Руденко.

– Тихо! – цыкнула Реброва, прилипалы замолчали. – Ромашова, с ним познакомь, лучше будет.

– Давай, – согласилась я. – Подойди к нему и скажи, что от нуля. Так и познакомитесь.

Я круто развернулась и пошла, Реброва молчала мне вслед. Ее надежда еще не умерла.

Я вышла из школы в настроении хуже некуда. Погода была под стать настроению. Белесая туманность на месте небес и дымный смог вокруг меня. За забором школы в сизом тумане я увидела Сашкин силуэт и решила сбежать, но он меня заметил.

– Мишка не здесь? – спросил он.

– Нет.

– А. Ну я пойду.

– Угу, – ответила я.

Надо мной в белесом тумане светил молочный шар холодного февральского солнца, а я смотрела в уходящую Сашкину спину. Мне вдруг стало жаль себя до слез. Всех нас стало жаль. Мы разбежались солнечными протонами и сгорели в атмосфере за пять секунд. Вся наша компания развалилась из-за Мишки и превратилась в пар, сублимированный в серебристое облако. Значит, мы не так любили друг друга.

– Сашка! – отчаянно закричала я. – Постой!

Он повернулся ко мне, а я побежала к нему со всех ног.

– Что? – хмуро спросил он.

– Где Мишка?

– Мы разбежались. – Сашка задрал голову к молочному шару солнца. – А к тебе он почему не пришел?

– Тоже вроде поссорились, – ответила я. – Правда, он об этом не знает.

Сашка хмыкнул.

– Пошляемся?

– Давай, – согласилась я.

Мы плыли в пепельно-синей дымке как два летучих голландца, а навстречу нам плыли кирпично-красные стволы деревьев и бесследно исчезали за нами.

– Саш, ты целовался? – спросила я. Ни с того, ни с сего.

– А ты?

– Нет. – Я вдруг покраснела и схватилась ладонями за щеки, а сумка моя упала. Сашка ее подхватил и повесил себе на плечо.

– Хочешь попробовать поцелуй языком?

– Бе!

– Салага, – беззлобно сказал Сашка.

Он проводил меня домой, по дороге купив жвачку. Мне банановую, ему черничную. И мы зачавкали, глядя на небо. Прямо над нами висела узкая синяя-синяя полоса свежевыстиранных небес, а вокруг нее пушились важные облака с голубой каемочкой по круглому толстому боку.

Мы чавкали и глазели на небо, пока совсем не замерзли.

– Я пойду? – извиняясь, попросила я. – У меня ботинки промокли.

– Ладно. – Сашка замялся. – Слушай, давай я скажу Мишке, что мы целовались. Если что.

– И обнимались, – засмеялась я.

– Ну, – засмеялся он.

– А… – я замялась, – как это языком?

– Рот открой. – Сашка бросил наши сумки в снег, а я открыла рот. Мы стукнулись замерзшими носами, и в меня потекла черничная речка.

– Ну как?

– Смешно! – Я засмеялась. – Бананово-лимонный Сингапур.

– Салага! – обиделся Сашка.

– Я скажу Мишке, что было здорово. Если что.

Сашка улыбнулся, и я поняла, что он красивый. Очень. Не похожий на Мишку. Глаза карие, а нос курносый. Разве бывают черные волосы, карие глаза и курносые носы вместе?..

– Может, еще раз? – Сашка вдруг покраснел и совсем смешался.

Я согласилась. Запросто. И забыла про мокрые ботинки.

Домой я прискакала, прыгая через три ступеньки. Как счастливый кенар. На меня посмотрело мое отражение в зеркале. Из моих зеркальных глаз текла черничная речка прямо ко мне.

– Почему у меня нет мальчика? – передразнила я саму себя и жеманно сказала: – Бойфренд. – И вдруг закричала как ненормальная: – Френду бой!!!

Я еле дотерпела до прихода мамы. Еле дотерпела, пока она сядет за стол.

– Мама, – таинственно сказала я. – Знаешь, что сегодня случилось?

– Пока нет, – испуганно улыбнулась она.

– Я целовалась!

– С Мишей?

– Да ну! – Я отмахнулась. – С Сашкой. – И засмеялась, как самый счастливый на свете кенар.

– Моя жизнь летит кувырком, а ты смеешься! – грустно сказала мама.

Я ее обняла и услышала, как бьется сердце, общее для нас двоих. Мне так хотелось передать маме кусочек своего счастья, что я заплакала, а мама испугалась. Что со мной творится? Вся жизнь кувырком! Я закрыла глаза, в мои губы потекла черничная речка, а на глаза упала чья-то соломенная челка.

Миша

Я помирился с Сашкой; можно радоваться, но настроения нет. У меня простой, и мне это не нравится. Я засыхаю на корню в прямом и переносном смысле слова. До нового года я ходил с Жихаревой из параллельного класса. Мне нужен был бесплатный тренинг, ей тоже, потом она запала на объект тренинга, то есть на меня, чем, собственно, меня и утомила. Девчонок из своего класса не замечаю принципиально. Не люблю плебисцит в смысле всенародного обсуждения. К тому же сводит скулы, когда вспоминаю Сарычеву. Нет, ну надо было так лохануться. Олух! Хорошо, что Сарычева молчит, это и ей на пользу. И хотя Сарычевой нужно было бы угомониться, она завалила меня записками. Причем записки – слабо сказано. Это посты формата «А-четыре». Мы с Сашкой их читаем и ржем, как больные лошади. Она пишет типа «гляжу в твои озера синие и для тебя ромашки рву». Блин! При чем здесь бабкина любимая песня? Короче, Сарычева намекает отдать мне все, даже самое дорогое. Умереть, не встать! Кто скажет, что эта Маня имеет в виду? Сашка имеет в виду то, что я имел в виду до прихода к ней домой. Я имею в виду то, что имел. Увы, детка! Вы опоздали. Мой мозг поставил на вас шлагбаум.

Мне все это надоело, и я отправил на встречу с ней Сашку, чтобы Сашкой же и поставить точку. Имеющий уши да услышит, имеющий мозг да узнает. Следовало выяснить, есть ли у Сарычевой мозг. С этой целью Сашка взял с собой Парамонова как независимого арбитра. У Сарычевой мозга не оказалось, она не поверила двум свидетелям, но на всякий случай заревела. Кроме того, она отказала двум свидетелям в руке, ноге и во всем остальном. Так я остался с Сарычевой, ее ревом, ее записками и с тем, что имел. Осподи! Куда катится мир? Что делать нам, нормальным парням?

Н-да… Хорошо, что есть Лизка. Она молчит так, что хочется слушать, как она молчит. Охо-хо-хоньки-хо-хо… В последнее время мне себя жаль. Так жаль, что я чуть не плачу. Не пойму вообще, что со мной. По-моему, я заболел… Чем-то.

Н-да… Облака. Что же меня это так зацепило? Что мне думается о них и думается? Думается и говорится… Хотя думать и говорить с самим собой – совершенно разные вещи. Я понял это сейчас. Когда ты думаешь, мысли несутся с бешеной скоростью. Ты ныряешь в них с головой, тебя закручивает и тащит черт-те куда. И тебе плевать, как ты выглядишь в собственных глазах. Но сейчас я не могу думать о Ней как раньше.

Я пришел к ним, Она встретила меня у порога, спокойная и улыбчивая, как всегда. Я наклонился, чтобы снять ботинки, и увидел сначала ее косточку на щиколотке, а потом голую розовую пятку, и у меня случилось все остальное.

– У тебя болит спина? – спросила она. Или сказала что-то в этом духе, не помню. Меня скрутил невозможный стыд. Я весь был в жару и боялся разогнуться, чтобы она не заметила, как мое взбесившееся тело ушло в самоволку.

– Вы идите. Я сейчас, – просипел я, а она продолжала стоять.

– Идите! – заорал я, Она ушла, и меня отпустило.

Я отправился к Лизке и промолчал почти все время, пока сидел в ее комнате.

Как смотреть Ей в глаза? У меня была божественная любовь к галактическим, инопланетным глазам, а сейчас она рискует превратиться в грязь. На Нее реагирует не просто моя физиология, на Нее реагируют мои мысли, а я их осознаю. Теперь до того как начать думать о Ней, я думаю о маленькой белой косточке с голубой прожилкой, а потом обо всем остальном, о чем не скажешь. И меня снова и снова скручивает стыд. Я в жару и в поту и не могу говорить сам с собой. Раньше ржал, как больная лошадь, над своими дурацкими мыслями, а сейчас мои дурацкие мысли ржут надо мной. У меня раздвоение личности, и моя вторая личность – сволочь!!!

– Чем ты занимаешься? – спросила мама. – Сидишь вечерами дома, тебя не видно и не слышно. С Сашей не общаешься. Даже телескоп забросил. Зачем мы тратили на него деньги?

– Надоело.

– Ну, скажи, чем ты занимаешься все свободное время?

– Ничем, – ответил я.

– Хоть бы увлекся чем-нибудь, – проворчала она.

– Неохота.

– Все чем-то заняты, – пристала она. – Ходят на дзюдо, играют на гитаре… Собирают постеры с любимыми певцами или спортсменами, в конце концов! Идут на их концерты, таскаются за ними хвостом. А ты? Что тебе интересно?

– Ничего, – вяло ответил я. – Терпеть не могу группис. Это тупые амебы. Я несоизмеримо выше толпы.

Я действительно не перевариваю полоумных фанатов того, не знаю кого. Таскаться на футбол, чтобы тебя долбанули по башке железной трубой? Тупить на престарелых Иванушках? Пускать слюни и сопли из-за несъедобного зеленого патиссона, как это делает Сарычева? Сэнкс!..

– Чем ты выше? Ростом? – возмутилась мама. – Найди себе хобби! И будь как все нормальные дет… – она запнулась, ее лицо сделалось виноватым, и она тут же поправилась, – люди!

– Хорошо. – Я сощурил глаза. – Если ты так настаиваешь, я найду себе хобби – увлекусь мухоморами. Устраивает?

– Издеваешься? – трагически спросила мама.

– Не мешай жить! – заорал я. – И уйди!!!

Она ушла, хлопнув дверью, а я распластался в кресле как амеба. Лень все, даже думать, тем паче делать уроки. У меня куча пар по всем предметам. Если родаки узнают, съедят с потрохами. Мне некогда учиться. В ящике письменного стола лежит журнал с голыми девицами, предки заходят, я задвигаю ящик животом и делаю вид, что учусь. В моем компе открыто окно с голыми телками, родаки заходят, я сворачиваю окно и снова делаю вид, что учусь. Таращусь в учебники, а сам думаю о чем попало. Мне прислали эмэмэской фотку Сарычевой в бюстике. Сама прислала? Раньше я бы ее захохотал, забил непристойщиной вместе с пацанами, теперь промолчал. Меняюсь в худшую сторону. Что делать?

Я врубил «Nino Zombi», ударные вместе с воплем пробили череп, прошлись по всему телу и отозвались ниже пояса. Честное слово, я чуть не заплакал. Сколько можно моим телесам надо мной издеваться?! Ё-моё!!!

Я вдруг вспомнил слова моей бабки. Она говорила что-то вроде того, что музыка действует возбуждающе. Она, видите ли, бывает робкой и женственной, любовной и страстной и… Любовной и несчастной? Кажется, да. Одно знаю точно, скриминг[5] «Nino Zombi» – любовный и страстный. Факт. Я опробовал его на своей шкуре. А все почему? В музыке скрыт эротизм, одни чувствуют, другие нет. Я, выходит, чувствую. Но не хочу. В общем, пришла беда, снимай трузера! Я заржал неожиданно для самого себя. Н-да… Мозг тронулся, господа присяжные психиатры.

Я вспомнил о бабке и параллельно – о заговорах на любовь. Она жизнь положила на фольклор, включая любовно-заклинательные традиции. Получить две ученые степени за заговоры на любовь. Смехота! А что если?.. Или глупо? Глупо и тупо. Стоп! Мне уже жарко. Короче. Я смог бы?

– Я смогу? – громко спросил я себя и вдруг испугался до холодного пота.

– Не сможешь! – злорадно заржало мое второе сволочное «я».

Я понял, что не смогу. Дальше розовых пяток и косточки у щиколотки мое ненормальное «я» в своих фантазиях не заходит. Я пугаюсь и сбрасываю шлагбаум. Мне страшно – не потому, что я малявка, а потому, что ясно вижу пропасть, и мне ее не перешагнуть. Любить грязно – значит опошлить мою божественную любовь. Поставить крест на высоком, на серебристых облаках и солнечном дожде. Я этого не хочу! Не хочу! Не хочу! Что делать?

– Ба, привет! Я реферат пишу на свободную тему. Короче, мне надо тексты заговоров на любовь. Намекни, я разовью.

– Что тебя потянуло на эту тему? – засмеялась она. – Не скажешь, в чем кроется истина?

– В чем кроется истина? Хочу блеснуть оригинальностью своего интеллекта, – буркнул я. – Нырнуть в родную историю. Сейчас это модно.

– Блещи, – легко согласилась она. – С чего планируешь начать? С присушения красной девицы?

Как мне с ней повезло! Единственный нормальный человек в городе, кроме меня. Не нудит, не пристает, не воспитывает, не пытает.

– Присушим девицу, потом решим. Диктуй, – я сел за комп и забегал по клавишам.

– А все же, зачем тебе это надо? – спросила бабка, когда мы закончили. В ее голосе сквозило неприкрытое любопытство. – Для Лизы?

Осподи! И она туда же. При чем здесь малявка?

– Для реферата, – оскорбился я. – Лиза для любовно-заклинательной традиции репой не вышла.

– Не зарекайся, – зловеще сказала бабка. – Ее репа репьем к тебе прирастет. Не отбояришься. И начни говорить на нормальном русском языке.

– Лепо бяшети на древнеславянском? Хочешь, чтобы меня захохотала вся школа?

Я бросил трубку, пока она не начала нудить. Не хотел разочароваться в единственном нормальном человеке. Между прочим, я использую правильную литературную речь, когда мне самому это нужно. И я никого не обижаю намеренно, это получается само собой. К тому же Лизка мне нравится. Она выгодно отличается от девчонок в моем классе. Умеет молчать и, более того, умеет думать. Не болтает о тряпках, не треплется о парнях типа: «он сказал – я сказала, он сказал – я сказала». Уши сохнут от их бесконечного «он сказал». Знал бы этот «он», замолк бы навеки.

Я улегся на диван, положил ноутбук на живот и принялся читать заговоры на любовь под старый добрый британский рок. С чего-то решил его вспомнить. Западноевропейский музон и русская любовно-заклинательная традиция сложились в непередаваемую виртуальную композицию. Я затащился после первых же аккордов. Прыгнул со сцены и поплыл по рукам.

Разжигаются и небо и земля и вся подвселенная. А-а-а!!!

Я идиот! От!

Недоговорены, переговорены, прострелите мои слова пуще вострого ножа. Йо-ха!!!

Я идиот! От!

Мила

Мне позвонила Бухарина, ей требовалось лекарство от депрессии. Она решила извести депрессию обычным и общеизвестным способом – шопингом. У меня все есть, но я пошла ради Бухариной. Она все равно бы не оставила меня в покое. Увидев Бухарину, я чуть не поперхнулась. Она лечила депрессию не только шопингом, но и стильными прическами. У нее была укладка в стиле Одри Хепберн, и даже концептуальная лента, как временной водораздел между начесом шестидесятых и челкой девяностых. Такие прически вернулись в настоящее не так давно, но для Бухариной… Впрочем, не важно. Когда душе покоя нет, любая терапия хороша.

– Сдается мне, – сказала я, – твое настроение чувствует себя значительно лучше, чем твоя депрессия.

– Мое настроение жаждет войны, – созналась Бухарина. – Дерябнем по чашке кофе?

– Дерябнем, – обреченно вздохнула я.

И мы с Бухариной отправились лечить натруженные ноги в кафе, концептуально разделившее мужское и женское крыло второго этажа огромного гипермаркета, торгующего брендами и их дженериками. В концептуальном кафе в бразильском стиле не наблюдалось ни одного человека, за исключением нас.

– Здесь цены как в самом лучшем ресторане! – возмутилась Бухарина, изучая меню.

– На первом этаже фастфуд, – безлично ответил официант.

– Любезнейший, – елейно произнесла Бухарина, – вам нужно было открывать кафе на входе. На входе кошельки еще полны.

– Я передам, – так же безлично отозвался официант.

– Два капучино, – заказала я. – И две рюмочки «Бейлис».

Официант ушел, мы скучно проводили его взглядом. Я вытянула ноги, ноги задели стул, с него упали пакеты с двумя толстовками и джинсами для моего недоросля. Официант расставил чашки с кофе и рюмки с ликером, концептуально не заметив падения одежды.

В кафе был изумительный барриста. Взбитое молоко пухло белым зефиром, укрывая аромат корицы и бразильского свежесмолотого кофе от инквизиции. Ее времена прошли, но привычка осталась – прятать простые земные радости от вездесущего «слова и дела». Запрет на бодрящий дьявольский напиток взломала изнутри сама католическая церковь. Капуцины подписали мирный договор между раем и адом; так земные радости всегда выигрывают, такова человеческая натура.

Мы только сделали первый глоток кофе, горячего, как сама преисподняя, когда в кафе вошел хорошо одетый мужчина лет пятидесяти. Он уселся неподалеку от нас и бросил на столик портфель и букет цветов. Мы проследили его взглядом.

– Держу пари, – прошептала Бухарина, – у него здесь свидание.

– Не стоит его держать, оно уже упало, – откликнулась я. – Вместе с букетом.

– Не с женой, – зашептала Бухарина. – Цветы женам не носят. Подлецы!

– Да, – я отпила кофе, потом ликер, потом снова кофе. Прелесть! С ликером, как я люблю.

– Торопится на работу, – зашипела Бухарина. – Видишь, смотрит то на цветы, то на портфель. А ее все нет.

– Обеденный перерыв, – согласилась я. – Надо успеть, не то цветы завянут.

Мы переглянулись и захихикали. Внезапно лицо Бухариной омрачилось.

– Представляешь, – с иронией сказала она. – Они легко находят время, чтобы нам изменять, и не могут выкроить ни одной свободной минуты, чтобы помочь по дому. Вечно им некогда, не к месту, ни к чему… С утра до вечера старая песня: было много работы, я устал, занимайся домом сама, завтра у меня тяжелый день… Где свежие газеты?.. – Бухарина вдруг закричала шепотом. – Это мы устали! Сначала работа на работе, потом дома. Магазины, плита, уборка, стирка, дети, уроки. Все на свете! Круглыми сутками! Мы забываем, что мы женщины, оттого, что провели всю свою жизнь на кухне, а не в спальне!

Наш сосед бросил отчаянный взгляд на портфель, затем на дверь.

– Вам нужен секс? – Бухарина взглянула на соседа исподлобья. – Взгляните с кухни на него!

Сосед наморщил лоб, его губа отвисла. Я чуть не рассмеялась вслух.

– Хотите скромную распутницу в одном флаконе? – Бухарина сощурила глаза. – Смените позу вашему флакону, она давно не блещет новизной!

Сосед растерянно провел ладонью по лицу. Во мне проклюнулось злорадство.

– Вас тянет отдохнуть от нас? – глядя на Бухарину, спросила я соседа. – Отправьтесь на Бали, тогда другой от нас устанет!

Сосед пошевелил губами жалко, мы шепотом захохотали.

– Хотите, чтобы вас любили? – давясь от смеха, еле выговорила Бухарина. – Любите сами иногда. Кого-нибудь и как-нибудь! Но и до среднего ваш разум не дотянет!

Сосед вздохнул, мы лихо чокнулись ликером.

– Желаете, чтобы мы вас понимали? – Я залпом выпила ликер. – Меняйте пол и выходите замуж!

Сосед оторвался от букета и бросил взгляд на нас, мы спрятали улыбки в чашке с кофе.

– Хотите оградить свое пространство? – сказала в чашку кофе я. – Не стоит даже вспоминать свой пол, вы лучше не женитесь никогда!

Сосед вскочил, мы засмеялись в голос.

– Вам нужно, чтобы женщина молчала? – Бухарина мне подмигнула. – Идите в монастырь, казарму и тюрьму!

Сосед схватил портфель и вышел из кафе, забыв букет. Мы не таясь пожали руки. Победили!

По дороге домой мне встретилась Оля. Я весело помахала ей рукой, она меня не заметила. Шла, опустив голову. Ногами то в снег, то в лужу, то в грязь. Вышло так, что она смотрела себе под ноги, чтобы не смотреть.

– Зайдем ко мне? – предложила я.

– Мне нужно ужин готовить, – улыбнулась она.

Настроение ее губ вновь не совпало с настроением глаз. Я нерешительно замолчала, она пригласила меня к себе. Оля жарила картошку с грибами, а я жалела, что редко ее готовлю. Лень. У меня есть фритюрница.

– У Лиски ботинки промокают, – вдруг сказала она. – Думаю купить… Или она еще в них походит?

– Не стоит. Сезон уже кончается.

Я ногой задвинула пакеты с покупками под кухонный стол. Пакеты прошуршали по полу и упали. Оля оглянулась и покраснела. Мне стало неловко. Зачем лишний раз обращать внимание на то, что и так очевидно?

– Появились новые куклы? – фальшиво и бодро спросила я.

– Да.

– Покажите! – воскликнула я.

Я еще не успела спросить, как мне страстно захотелось их увидеть. Оля не стала отказывать и привела меня в комнату Лизы.

– Великолепно, – искренне сказала я.

У меня на колене сидела тощая кукла в черном плаще, красном облегающем костюме и желтых башмаках. Матерчатые руки разведены бессильным жестом, а ноги сшиты так, что, кажется, вот-вот он упадет на два колена. Но меня зачаровала ее голова. Под красным колпаком грустное лицо больного старика. Каждая простроченная морщинка – глубокий след болезней и обид. И все морщины на своем законном месте, как в жизни. Унылый, вислый нос, поникшие козлиная бородка и усы из седого льна. Углы губ скорбно опущены, а нижняя губа отвисла, как будто он не понимает и потому недоумевает. Но главное глаза. Зрачок смотрит прямо в лицо: за что?

– Это Панталоне? – не веря, спросила я, вспомнив, что Оля мне рассказывала.

– Да, – улыбнулась она. – Похоже?

– Не очень. Если бы не костюм, я бы не догадалась. Это не комический персонаж…

– Мне почему-то его жаль, – смущенно засмеялась она. – У него есть мечта, которую нужно сберечь. Но он проиграет. Нет ни сил, ни везения. Все в прошлом. Его обманывают, ему приходится поступать нечестно. Над ним смеются, он просит, чтобы его пожалели. Он не болеет, он просит внимания и сочувствия. По-моему, он знает, что не успеет, в его распоряжении всего двадцать четыре часа. И потому ведет себя как шут.

– Да, – согласилась я. – От отчаяния люди совершают глупые поступки.

Я неожиданно вспомнила: Савельев узнал, что жена изменяет ему с Троцким, именно от Бухариной.

– Зачем мне это знать? – спросил он.

– Поставь ее на место, – потребовала Бухарина.

– А ты своего уже поставила?

Бухарина промолчала, ей нечего было ответить. Савельев поставил жену на место, она сменила место, уйдя к Троцкому. У Савельевой и раньше были любовники, ее муж об этом знал, но никто не осмеливался говорить с ним в открытую. Так часто бывает. Все так бы и текло, если бы не Бухарина. Она оказалась первой. Так Бухарина, сама того не желая, стронула снежный ком, который и похоронил ее семью. Хотя, может, случилось так, как случилось. И вины Бухариной в этом нет. И она, конечно же, не шут.

– Удивительно, что у итальянцев почти нет персонажей, подобных Панталоне, – сказала я. – Таких женщин полно в реальной жизни.

– Да. Странно, – удивилась Оля. – Мне это в голову не приходило.

– А у французов есть, – засмеялась я. – Марселина из «Безумной женитьбы» Бомарше.

– Насколько я помню, ей все же повезло.

– Да, – весело сказала я. – Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

– Не знаю, – не согласилась она со мной. Вежливо.

– А вы максималистка! – засмеялась я.

Оля промолчала, а я поняла, почему ей плохо живется. Как там говорил ее муж, любитель восточной поэзии? Разлука не имеет цвета? А жизнь имеет! Сила в ней могучая, и силе той нет конца. Ей тридцать три, пора бы и понять.

Мой недоросль обрадовался тряпкам больше, чем мне. Я разозлилась.

– Барахольщик! Хоть бы книги читал! За всю жизнь ты прочитал только две. О Фритьофе Нансене и о скифах. Возьми хотя бы Гарри Поттера, его уже давно все прочитали.

– Там слишком много букв, – пробурчал недоросль, изучая стильные карманы на коленях у стильных джинсов.

– Буквы считаешь? – ехидно спросила я.

– Не-а. Я их нюхаю! – захохотал недоросль.

– Балбес! – возмутилась я.

– Так точно, полковник Кворитч!

Уже ложась спать, я рассказала Сергею, что Бухарина беседует с посторонними мужчинами глазами, а наш сын нюхает буквы.

– Нюхает буквы?! – потрясенно спросил муж.

– А мы их чихаем! – захохотала я.

Мой муж пытал меня, требуя рассказать, что творится с нашим сыном, забыв о Бухариной. Я хохотала как ненормальная. Мы все помешаны на детях. Личная жизнь других персонажей в нашу комедию не вписывалась. Жизнь виртуозно обходилась бородатыми шутками и заученными трюками. Как у всех.

Лиза

После переезда Мишкиной семьи в гречишном каньоне появился большой стол и скамейки. Мишкин папа предложил начать балконные сезоны и продолжать их с марта до ноября без антрактов. Зимой – по желанию, но в Новый год обязательно. Гостям полагалось перелезать через подоконники и гулять дни и ночи напролет под солнцем, а потом под звездным небом. Первый балконный сезон Сергей Николаевич затеял восьмого марта, заманив нас ароматом шашлыков. Мама стояла на моем подоконнике, не решаясь прыгнуть.

– Что же вы, Вербочка? – пробасила Елена Анатольевна. – Я старуха, и то не боюсь по окнам прыгать. Ну же!

– Трусишка! – крикнула я.

– Прыгайте, Оля. – Мишкин папа протянул руки. – Я поймаю.

– Я тяжелая, – неуверенно произнесла мама.

– Не урони! – закричал Мишка. – Я Лизку боюсь! Она драться будет.

– Чушь! – отрезала я. Мишка пихнул меня в бок, я его. Как обычно.

Все засмеялись. Мама худенькая, как девчонка. Совсем как я. А я не тяжелая нисколько.

– Я сама. Отойдите, – сказала мама и прыгнула прямо в раскинутые руки Мишкиного отца. Он покачнулся и прижал ее к себе. Мама отшатнулась назад и покраснела. А у Мишкиного папы сделался странный вид. Он растерянно стоял возле мамы, будто не знал, что делать.

– Оль, живая? – спросила тетя Мила и засмеялась.

– Да. – Мама мягко убрала руки Сергея Николаевича и направилась к столу.

– Нет. Сначала экскурсия. – Мишкин папа вдруг очнулся и взял ее за локоть. – Вы же здесь никогда не были.

– Потом, экскурсовод, – решительно сказала Елена Анатольевна. – Сначала шашлык.

Мы ели шашлык, замаринованный в белом вине и помидорах, и хохотали обо всем и ни о чем. Ветер шевелил наши волосы, надувая их солнечным парусом, а стена хранилища идеальных вещей сверкала сахарским песком и осколками египетских пирамид над вспухшим от весенней жары пупырчатым снегом.

«Здорово! – думала я. – Всегда бы так».

Елена Анатольевна разглядывала полный квартет дзанни. В нем появился новичок. Доктор медицины, а не правоведения. Мы с мамой так решили. Без белого халата, зато в черном шерстяном костюме, длинной мантии и кожаных башмаках с огромными атласными бантами. Вместо полотенца на поясе белый шелковый платок и белые воланы воротника и манжет. И множество пуговок из черного зеркального бисера на его курточке.

– Боже, какая чудная работа! – восхитилась Елена Анатольевна. – Вы просто кудесницы!

– Носатый толстяк с огромным животом – это доктор Грациано. Наша новая кукла, – гордо сказала я. – Такой дурачок с понтами. Калечит больных и несет медицинскую ахинею. Он обжора и пьяница, потому у него красный нос. Видите?

– Я тоже люблю выпить, – засмеялась Елена Анатольевна. – И люблю калечить своих родных.

– Помню, помню! – засмеялся в ответ Мишкин папа. – Меня с детства лечили наговорами и ведьмовскими зельями. Все болезни заберите, закройте, не отпускайте. За тридцать три замка, за тридцать три горы, за тридцать три дороги, на пса лохматого, на кота усатого!

– На куда? – удивился Мишка.

– На черта лысого! – захохотала тетя Мила. – Забыл, как ты в детстве простудами болел? Как сейчас помню, сидит в кроватке, маленький такой, щеки толстые, а глазенки испуганные-испуганные. Сидит и повторяет: «Осина, осина, возьми мою трясину, дай мне леготу!»

– Да хватит! – возмутился Мишка. – Здесь что, день моей памяти?

Все засмеялись, он разозлился и замолчал. Я загляделась на вечернее небо. Солнце набросило на запад прозрачную, красную мантию, а само превратилось в желтый волан и высветило вокруг себя пуговички крошечных кучевых облаков.

– Какие еще есть заговоры?

Я услышала мамин голос и обернулась к столу.

– Мне вечера не хватит, чтобы рассказать, – улыбнулась Елена Анатольевна. – Если коротко: от черной немочи и зла жгучего, от родимца и скорби, от тоски и болезни, от уроков и призоров, страхов и переполохов, завидного и постыдного. От бабы-самокрутки, от двоемужной, от троемужной. От костей и от кровей, от судьбины всей…

– От судьбины всей, – как завороженная повторила мама.

– Да, – невесело согласилась Елена Анатольевна. – Но мне не слишком помогло. Я сапожник без сапог.

Все замолчали, и мне сделалось грустно. Я думала, отчего везет не всем? И песня, которую пел Мишкин папа, тоже грустная, даже жестокая. Таких песен о любви не бывает и быть не должно. Разве может любовь убивать шутя?

Мишкин папа оказался настоящим золотоискателем. Я узнала об этом, просто спросив:

– Кем вы работаете?

– Я старатель. Ищу золото, – ответил он.

Я бы не поверила, но вдруг увидела его лицо в другом свете. Обветренная смуглая кожа и ярко-синие глаза над воротом толстого свитера. И большие, мужские руки в цыпках. Такими руками вполне можно мыть золото на Аляске. Мишкин папа рассказывал, как золото можно плавить, дробить, плющить, катать, формовать. Как металлическое золото растет кустами и набивает кварцевые карманы, распыляется в земле и течет с океанской и речной водой, даже селится в растениях и человеке. Он сказал, что все на свете содержит семена золота. «Семена золота», – повторила я и закрыла глаза. Семена золота выросли осенними плакучими березами под маминым окном. Каждую осень березы плачут тонкими ветками с золотыми от солнца и времени листьями, а весной березы надевают сережки и все равно плачут березовым соком. Как странно…

– Лиза – золотая девочка. – Мишкин папа улыбнулся, и морщинки у его глаз весело поднялись вверх. – И в прямом и переносном смысле.

– Надо поставить в Лизке землечерпалку. Чего добру пропадать? – хохотнул Мишка.

– Расстарался, старатель, – беззлобно откликнулась я.

Хорошо! Всегда бы так!

Я даже не разочаровалась, когда поняла, что золотоискателей-одиночек сейчас почти не осталось.

– Много намыли? – с любопытством спросила я.

– Пристегни губу булавкой, – хохотнул Мишка. – Это фамильное золото.

– Миша! – Тетя Мила покачала головой.

– Нелепо бяшешь! – глядя на Мишку, рассмеялась Елена Анатольевна и обернулась ко мне. – Не обижайся, Лиза. Он еще не умеет кокетничать.

– Я и не обижаюсь, – важно ответила я.

– Кокетничать? – внезапно вскипел Мишка. – Я вам что, красна девица?

– Ты мальчик с большой пальчик, – засмеялась тетя Мила, Мишка побагровел и затих. – Сколько у нас фамильного золота, Сережа?

– Тонны, – признался Мишкин папа.

– Так везет? – Мамино лицо озарилось улыбкой. И я поняла, что такое «озарилось», воочию. Удивительно!

– Конечно. – Мишкин папа улыбнулся глазами. – Мы под покровительством Хоруса и Хелиоса – богов золота в Египте и Греции. Они были еще и богами солнца. Выходит, нам повезло вдвойне, мы под покровительством и солнца тоже. – Сергей Николаевич, будто извиняясь, виновато пожал плечами. – Что-то я расхвастался! Вообще-то моя работа тяжелая и грязная. Сугубо мужской коллектив из неотесанных старателей и длительные командировки в Тмутаракань. На самом деле мы занимаемся добычей золота в промышленном масштабе. Режем горы водой.

– Как разрезать гору водой? – удивилась мама.

Я взглянула на маму и замерла от неожиданности. Солнечный ветер прошелся по всем, но лишь в ее глазах мчался ему навстречу солнечный парус. Она была такая красивая! У меня даже горло схватило.

– Что ты, Лисенок? – спросила она.

– У тебя в глазах целая тонна улыбок! – воскликнула я, а мама смутилась как маленькая.

– Выходит, я искал золото совсем не там, – невесело произнес Мишкин папа.

Я перевела взгляд на него, он отвернулся. Отчего у него испортилось настроение? Ведь все так здорово! Лучше не бывает!

– Холодает, – невпопад сказала Елена Анатольевна и зябко поежилась. – Налейте-ка мне беленькой.

– Мясо остыло, искатель! – вдруг заторопилась тетя Мила, наполняя рюмки. – Иди-иди, жарь новое! Не сиди, старатель!

– А как же золотые горы, разрезанные водой? – разочарованно протянула я.

– Потом. – Мишкин папа тяжело поднялся из-за стола. – Это совсем неинтересно.

Он ушел жарить шашлыки, а я подумала, что нашла еще две идеальные вещи. Солнце, превратившееся в золото, и водяной нож, режущий камень. Я думала об этом и о другой жизни, которая началась. Другая жизнь пахла терпкой ванилью, несущейся из Мишкиного окна на волю, я дышала тропиками среди талого снега. Наша с мамой жизнь была замечательной, но ее расписали в пастельных тонах. Как белые саксонские чашки со скромными розовыми цветами шиповника. Теперь она стала яркой и жаркой, и дикий шиповник сам собой превратился в садовые розы, подойдя к своему идеалу на расстояние вытянутой руки.

– Мама моет пол горячей водой, добавляя в нее ваниль, – сказал Мишка.

– Не может быть, – не поверила я.

– Может. Нас всех воспитал ученый секретарь, – рассмеялся Мишка. – Дети должны хорошо питаться. Между прочим, запах ванили сделал меня эмпириком.

– Кем?

– Верующим на зуб. Если в воздухе пахнет ванилью, совсем не обязательно, что тебя ждут горячие плюшки. Надо все пробовать на тот самый зуб.

– Ясно.

– Что ясно? – усмехнулся Мишка.

– Что запах ванили – признак идеальной вещи.

– Запах – признак вещи? – удивился Мишка.

– Тебе не понять, – усмехнулась я.

– Попробуй намекнуть.

Мишка навел меня на странную мысль. Признак идеальной вещи может оказаться обманкой и обозначить то, чего нет.

– Да, лучше все пробовать на зуб, – согласилась я.

– Только зубы не обломай, – хохотнул Мишка.

– О запах не обломаешь.

– Зато обломаешь о черствую плюшку.

Признаки идеальных вещей были прекрасны тем, что заставляли мечтать. Я ясно это почувствовала, когда услышала песню. Наши родители сидели в желтом квадрате света, падающего из окна Мишкиной комнаты. Елена Анатольевна запела, Сергей Николаевич подыгрывал ей на гитаре. Песня потекла медленно и вдруг закружилась, разлетелась, взвилась скороговоркой и неожиданно закончилась мольбой.

Ой вы, все: князья, бояре, простые крестьяне,

Старые, молодые, женатые и холостые, —

Всем бы вам с меня очей не сводить,

Все бы вы зрели, смотрели,

Отводить от меня взглядов не хотели:

На тело бело, щеки румяны,

Волосы пышны и духомяны.

Заря ясная, на мое тело спустись,

Солнце, в моих глазоньках отразись.

Белый свет белилом на лицо,

Выйду я на крыльцо,

Павой пойду, красоту найду.

Сойдись на мне, красота,

Чтобы я была такая одна.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Слово «аминь» раскололо горящую головешку в железной чаше костра и унеслось ветром вместе с вихрем обжигающих апельсиновых искр в черное весеннее небо. А я все чего-то ждала.

– Странная песня, – зачарованно сказала я. – Что это?

– Это не песня, а молитва на красоту. Моя бабушка – колдунья с ученой степенью.

– Врешь!

– Нет. Будешь драться, она превратит тебя в идеальную вещь. Навсегда.

Я посмотрела на Елену Анатольевну. Ее голова была высоко поднята, седые волосы забраны в строгий пучок, меховой воротник модной куртки встал испанскими брыжами. Елена Анатольевна не молила, она требовала красоты. И я вдруг подумала, идеальные вещи приходят к тем, кто требует, а не ждет. Мы с мамой всю жизнь чего-то ждали. По-моему, мы ошиблись.

– Мам, зачем Елена Анатольевна пела молитву на красоту?

– Ты не поверишь, это ее работа.

– Так она правда колдунья? – изумилась я.

– Нет, – рассмеялась мама. – Она филолог.

Я засыпала, думая, что все так и не так, как я привыкла. Колдовской заговор явился мне песней, а филологи изучают нерукотворные молитвы о красоте. Красота – идеальная вещь, но ее можно попросить, тогда она придет и станет реальной. И мне так захотелось улыбки, похожей на солнечный ветер, что я прошептала:

– Солнце, в глазоньках моих отразись. Красота на мне сойдись. Аминь.

В глазах моих стало светло, и я увидела весеннее утро в маминой комнате. Солнечный ветер натянул шторы солнечным парусом, вызолотил фужеры и вазы, отполировал глянцем старую мебель и зажег хрустальные подвески в миллион своих градусов. Не веря себе, я резко присела, и солнце с размаху плюхнулось мне прямо в глаза. Я запрокинула голову и рассмеялась весело, беззаботно, от всей души. В нашей квартире свободно гулял солнечный ветер с запахом вымоленной красоты.

Мила

Я не спала всю ночь, а утром мне приснились маски. Безумный хоровод двенадцати апостолов подмостков в атласных клоунских костюмах. Они в галерке, я на сцене. Я в круге света – и совсем одна на людной площади среди толпы. Они смеются, я реву. Они все знают про меня, я ничего не знаю, потому реву. Все в черных масках, абсолютно все. Черным-черно от черных лиц. А в прорезях я вижу синие глаза.

Я проснулась, а со мной никого нет. Синих глаз тоже. Струсили! Ушли, сбежали прочь! Чтобы искать клады в других местах. Мерзавец!

Я – Марселина. Смешная тетка из «Безумной женитьбы», помешанная на собственном сыне. Баба среднего возраста, настолько зацикленная на детях, что пропустила все на свете. Сама виновата!

Я прошла в кабинет сразу к книжному шкафу и стала рыться на полках. На нижних, на верхних, на средних.

– Где этот чертов писака?

Я вываливала книги с полок, швыряя на пол, и без конца повторяла:

– Где же ты? Черт тебя подери! Где? Ну где?.. Вот!

Я дернула за том, суперобложка хрустнула и разлетелась трещиной. Мне некогда было смотреть содержание. Я листала страницы как одержимая. Так было быстрее. Точно! Я же помню… «И сердце, исполненное уверенности, всего лишь надутый пузырь. Один булавочный укол – и весь воздух выпущен!» Точно! Я засмеялась.

– Интеллект развиваешь?

Я вздрогнула, Бомарше и его проклятые французские искусники упали на пол.

– Ма, ты че?

– Ничего, – медленно сказала я.

– Бутерброд дай, я в школу опаздываю.

Я пошла за ним на кухню, как автомат. На автопилоте нарезала хлеб, сыр, огурцы.

– Ма, ну быстрей же! Я опаздываю!

– Опаздываешь? – тихо повторила я и фурией развернулась к нему. – Я опоздала! Понял?! Бездарь и двоечник! На шее моей сидеть? Не выйдет!

– Ты че?

– Урод! – крикнула я, меня трясло от злобы. – Только посмей меня позорить! С глаз моих! Вон!

Он хлопнул дверью, я посмотрела на бутерброды и зарыдала. Вспомнила слезы в глазах моего взрослого сына. Меня трясет от злобы, я отыгралась на нем и за себя и за отца. Отправила в школу голодным и оставила себя несчастной с комплексом безразмерной вины.

Меня и сейчас трясет от злобы. И мне не жаль сына. Мне жаль себя! Я все делала не так! Что думаешь, милашка Бомарше? Французский сказочник в комедии дель арте. Как тут у тебя? Так любила, так любила, что милого от скуки затошнило? Значит, надо не так любить друг друга! Учиться искусству поддерживать в вас влечение? Обойдетесь! Быть услужливой – к черту! Понимающей – туда же! Любящей – еще дальше! И не стоит требовать, чтобы вас каждый день любили по-новому. Это вам надо трудиться, чтобы поддерживать в нас влечение. Где ваше особое обаяние и задор в общении? Куда они испарились? Будьте же сами изобретательней. Мы каждый день желаем праздновать свой день рождения, а у вас хватает воображения на дежурный букет только раз в году! Я сама покупаю себе подарки. «Купи, что нравится», – говорите вы, давая свой кошелек. И я покупаю, потому что вы не сможете сделать этого сами. Вы даже не удосужились выяснить мои вкусы, пристрастия, предпочтения, мои явные и тайные желания. Мои мечты, в конце концов! А нужно было просто спросить и забить колышек в своей памяти. Все!

Почему меня волнует больше ребенок, чем секс? Почему у меня самой нет желания? Не ваша ли это вина? Помните, как мы друг друга любили? Жить друг без друга не могли! А теперь мне нужно только киндер, кюхе, кирхе! Но вы сами выдумали этот бред сотни лет назад, исключив из него самого себя – ступеньку под названием «хазбэнд»! Ждали? Получили! Я ложусь спать, чтобы спать. Вы тянете ко мне руку, а я говорю, что устала и у меня болит голова. Знаете почему? Потому что я устала! И у меня болит голова! Болит голова о моем ребенке. Как там ему в школе?

Это вы говорите «давай я тебе помогу» таким тоном, что хочется помочь вам уйти! В одном и том же уравнении мы всегда получаем разный остаток. Вы делите себя между семьей и работой; мы не делим, мы вычитаем работу, оставляя семью. Вы приходите на работу, чтобы работать, мы приходим на работу, чтобы уйти. У нас есть дела поважнее – наш ребенок и собственно вы! Но кто вы на самом деле? Желаете знать? Отлично! Вечные виртуальные углы в семейных многоугольниках! Хотите правду? Именно мы – экзаменационный тест, который сдают только раз, а вы – лакмусовая бумажка! Бумажка!!!

И это ваше дело – добиваться взаимности. Может, тогда будет смысл вас удержать?

Зазвонил телефон, я машинально взяла трубку.

– Приезжай ко мне, – мрачно сказала Бухарина. – У меня снова депрессия.

– А у меня депрессий не бывает! – крикнула я. – Я и слова такого не слышала!

– Тем более приезжай. Я тоже хочу оглохнуть.

Я наскоро оделась и поехала к Бухариной. Обед не готов? Готовьте сами!

– Мне нужен Сталин! – злобно сказала Бухарина, разливая водку.

– Зачем? – Я захрустела огурцом.

– Капнула бы куда надо, и Троцкий в лагерях! Всегда найдется, чем прищучить. И была бы не Савельева, а десять лет счастья в клеточку!

– А если бы он капнул раньше? Тебе несчастье в клеточку?

– Успела бы! – демонически улыбнулась Бухарина.

– Вряд ли, – не согласилась я.

– Это еще почему?

– Троцкий узнал, что изменяет тебе, значительно раньше, чем об этом узнала ты.

– Спасибо! – оскорбилась Бухарина. – А я надеялась оглохнуть.

– Выпьем?

– Давай!

Мы выпили бутылку водки, а я не опьянела. Поехала домой затемно. Пришла, мой муж стоял в прихожей.

– Где ты была?

– Который час? – спросила я.

– Ты напилась?

– Давно ты дома?

– Ты у кого была?

– А Мишка ел?

– Хватит отвечать вопросом на вопрос! Ты где была? – повысил он голос.

– Ты что, ревнуешь? – закричала я.

– Вы че? – Из кухни вышел Мишка.

– Ниче! – сказали хором мы.

Я не могла уснуть, в моей крови бродила водка, перемешанная с моей жизнью. Мой муж мог меня ревновать, а мог и не ревновать. Или делал это по привычке. Я вспомнила, как Сергей подрался с другом только потому, что тот сидел рядом со мной за столом и ухаживал, как все нормальные люди. Подливал вино, подкладывал закуску и шутил. А я чуть-чуть смеялась. Он пригласил меня потанцевать, я согласилась. Что здесь такого? Ну и что, что он шептал мне на ухо? Я даже слов не помню, я помню только тему – мои глаза и губы. Но ты же этого не слышал. Чего взбесился так?.. А я чего бешусь?

Я вздохнула и закрыла глаза. Надо спать. Утро, как говорится, вечеру не пара. А мы все еще пара? Я прислушалась и впервые в жизни пожалела, что мой муж не храпит. Я абсолютно не понимала, что творится с моим мужем. Зато я наконец-то поняла, зачем людям так нужен Сталин.

День начался ужасно, к вечеру лучше не стало. Меня мучили похмелье и моя жизнь. Я думала, что Сергей не очень счастлив. В последнее время он сам не свой. То хмурый и пасмурный, то радостный и даже… виноватый. Я не придала этому особого значения. Только раз мелькнула мысль, что у него могут быть проблемы на работе. Хотела спросить и забыла. Привыкла к равномерному «все хорошо» и разучилась различать оттенки. И вдруг меня зацепила фраза – «выходит, я искал золото совсем не там». Даже не фраза, а тон, с которым она была сказана. Тон стал спусковым крючком, чтобы пытаться вспомнить оттенки. Уже тогда мне пришло в голову, не мог ли он увлечься нашей соседкой? Праздник был испорчен, я украдкой наблюдала за ними, и мне было стыдно и страшно. Вдруг я права? Я наблюдала, все казалось знакомым и привычным. Она – красивая и милая, он – уставший, но прежний. Ей – все равно, можно понять без труда, ему – не знаю.

В комнату вошел Сергей, я бросила на него мимолетный взгляд, боясь встретиться глазами. Я стала стесняться собственного мужа, и мне это не нравилось. Более того, я была напугана и не знала, чего мне бояться. Такого со мной не случалось.

– О чем думаем? – спросил Сергей, усаживаясь рядом со мной на диван.

– Ни о чем.

– У тебя волосы все еще шашлыком пахнут. – Он коснулся моих волос, я невольно отстранилась.

– Это неприятно?

– Нет, – он засмеялся. – Вспомнил, как сплавлялись на плотах. Ты пожарила рыбу с чешуей. Мы были такие голодные, что съели вместе с чешуей за здорово живешь, а ты распустила нюни.

– Меня засмеяли.

– И меня. Поздравили с удачной женитьбой!

– А она оказалась удачной? – вдруг спросила я.

– Что ты имеешь в виду? – Он испугался, я ясно это поняла.

– Что я имею? – Я бросилась в омут, очертя голову. – Тебе нравится Ольга?

Я ждала, он молчал. И мне действительно стало страшно. Я смотрела на стенные часы, их секундная стрелка с каждым шагом казалась все тяжелее и тяжелее. И на сердце все тяжелее и тяжелее.

– Да, – после паузы ответил он.

Я вздрогнула оттого, что ответа уже не ждала. Или, может, испугалась потому, что ждала… Вернее, надеялась на другой ответ.

– Но люблю я тебя. – Он притянул меня к себе и сказал, глядя в глаза: – Это разные вещи. Понимаешь?

– Нет.

– Бестолочь! – засмеялся он. – С чего тебе это в голову пришло?

– Из-за твоего тона и паузы, – серьезно сказала я. – Ты думал перед тем, как мне ответить. Знаешь, что это значит? Ты не уверен, нравлюсь я тебе или ты любишь меня.

– Ну почему ты так решила?

– Потому, что тебе пятый десяток, а врать ты так и не научился. Зачем отвечать правдой на вопрос, когда не хочется правды? Здесь же не американский фильм! Зачем переносить глупости в реальную жизнь? Чем больше горькой правды, тем хуже и горше! Обоим! Ну зачем ты не соврал, что она тебе не нравится, если ты любишь меня? Зачем, скажи мне? Зачем?!

– Затем, что мне нравится и она, и Бухарина. И мое «нравится» равно средней температуре по больнице. Ни больше и ни меньше. Ты задала провокационный вопрос, хотела ты этого или нет. Как отвечать на такой вопрос? Любой мой ответ мог для тебя оказаться с подтекстом. Разве не понятно?

– Хочешь сказать, что я виновата? – спросила я, и мой голос сорвался.

– Прости! – Он прижал меня к себе крепко-крепко, крепче не бывает. – Я дурак на пятом десятке лет. Я просто не подумал. Для меня не важно, нравится она мне или нет. Для меня важно, чтобы ты улыбалась. Веришь?

– Бестолочь! – в сердцах воскликнула я.

– Не повезло тебе.

– Не повезло. – Я потерлась головой о его грудь. – Обещай мне…

– Что?

– Обещай, если я… – я собралась с духом и торопливо сказала, – начну тебе нравиться, ты мне обязательно скажешь. Обещаешь?

– Нет.

– Почему? – Я опять испугалась.

– Не скажу, потому что… – он помолчал. – Этого никогда не будет. Слышишь? Никогда!

– Правда? – У меня на глаза набежали слезы.

– Правда. – Он улыбнулся и вздохнул. – Эх, Людмила, сердцу мила. Как мне без тебя? Никак.

Мы сидели обнявшись и молчали. Рядом с нами примостилась тишина родом из прошлого. Добрая тишина, когда хочется, чтобы она не кончалась. Тогда можно вспомнить то, о чем стал забывать, а забывать не стоило. Нельзя.

– А помнишь, как мы в Екатеринбург летели, а самолет застрял в Челябинске?

– Помню, – засмеялся Сергей. – Мишке еще только два месяца было. Я еле договорился, чтобы тебя взяли в комнату матери и ребенка…

– Я спала у его кроватки, сидя на стуле, а ты – на лестнице. Мест вообще не было!

– Меня всего обтоптали!

Мы переглянулись и расхохотались.

– Какую я люстру тогда купила! – мечтательно протянула я.

– А какую люстру я разбил!

– Разве ты виноват? Нам просто повезло. Объявили дополнительный рейс; если бы не Мишка, нас бы там не было.

– Ты несла Мишку, а я – наши вещи и дурацкую люстру…

– Не дурацкую!

– Хорошо! Будь по-твоему. – Сергей рассмеялся. – Я нес твою недурацкую люстру… Как мы бежали по летному полю! Помнишь?

– Еще бы! Ты поскользнулся, упал и…

– И люстры не стало. Упс! – Он развел руками, и мы захохотали.

Это был самый лучший мой вечер за последние пять лет. Он закончился любовью на новой двуспальной кровати. И ничего лучше не было у меня за последние пять лет! Я лежала на новой кровати под своей золотой унцией и думала, зачем мне спать морской звездой? Так я рискую потерять память. Кому от этого хуже? Мне.

Утром я посмотрела на себя в зеркало и распушила волосы. Они пахнули ароматом ангельских крыльев с привкусом серы. Я засмеялась. А что? Я вполне ничего. На лице кожа гладкая, без единой морщинки. Располнела? Ну и что. Я аппетитная булочка, которую хочется съесть. Как там говорит моя свекровь? И плечами плечиста, и грудями грудиста, и речами речиста, и волосы пышны и духомяны. О как! Все про меня.

Я повертелась перед зеркалом и запела во весь голос:

Кто на меня взглянет,

Тот влюбится и не отстанет.

Господи, пусть буду я всех бяше и краше.

Аминь!

Миша

Сашка затих как диверсант перед прыжком с парашютом.

– Прошвырнемся куда-нибудь? – предложил я.

– Некогда, – ответил Сашка и умчался.

Делать было нечего, я поехал за Лизкой в школу. Я только подошел к ее школе, как увидел их. Они прошли мимо меня, будто я памятник. Они улыбались от уха до уха, как два ходячих смайлика. Я обозлился донельзя. Даже не знаю, на кого больше. Лизка оттяпала у меня друга, друг оттяпал у меня девчонку, которая была нужна мне как воздух. С этим следовало кончать. Я решил сначала покончить с Сашкой, а потом с Лизкой. Не из особых предпочтений. Просто Сашка был от меня на расстоянии вытянутой руки. Мы вместе курили за школой.

– Я видел тебя с Лизкой у ее школы.

– И че? – Он сощурил глаза.

– Не хочу, чтобы ты с ней тусовался. Найди себе другую телку.

– С какой радости?

– Считай меня ее братом. – Я выбросил недокуренную сигарету.

– А не пошел бы ты на… брат!

Я вдруг обозлился до пяток. Сам не пойму отчего. У меня даже в глазах все стало красным.

– Слушай, ты! – Я дернул его за грудки так, что он упал на меня. – Хочешь, чтобы я рассказал ей про твой сладкий перчик?

– Сволочь! – Он дернулся, я припечатал его к стене.

– Не заставляй меня выбирать, – процедил я, – между сволочью и мной. Или хочешь обделаться со своим карликом на пару?

– Да я сделаю ее раньше, чем ты другую телку! Понял, чмо?

– Что?! – Я задохнулся от бешенства, и в глазах моих стало темно. Мой кулак пролетел мимо моего сознания и врезался в Сашкин нос. И я услышал хруст.

– Йес! – заорал я как бешеный.

Я бил его до тех пор, пока он не свалился в снег. А потом бил ногами внутри черно-красного шара моей взбесившейся башки. И бил бы до конца жизни, если бы меня не отшвырнуло в снег.

– Оборзел, щегол?

Я очнулся от своего бешенства из-за боли, под носом было мокро от моей собственной крови. Рядом со мной стоял Коноплев из одиннадцатого класса по прозвищу Анаша. Я вытер нос рукавом и услышал, как застонал Сашка. Я перепугался до смерти! Я полз к нему на коленях по снегу и грязи, как последний урод. Все его лицо было в крови. Белое-белое лицо в красной крови.

– Сашка, ты чего? – Я услышал себя со стороны. Я плакал как.

– Ща будет нормалек. – Анаша потряс Сашку за плечи.

– Пошел вон, – простонал тот.

– А я что говорил! – захохотал Анаша. – Глазки открывай, мальчик, баю-бай!

Мы взяли тачку и довезли Сашку до дома. Я попросил Анашу уйти, надо было поговорить. Мы остановились у подъезда, и Сашка припал к стене. Ему было плохо, мне страшно.

– Сашк, может, все же в больницу?

– Нет, – угрюмо ответил он.

– Ты это… – Я потоптался. – Не знаю, что на меня нашло. В общем, ты того…

– Что того?

– Прости, – проблеял я. Он промолчал.

– Сотряса, переломов нет?

Он пожал плечами, я полез к нему под куртку.

– Ты че? – дернулся Сашка.

– Больно? – испугался я.

– За себя боишься? – прищурился Сашка.

– Блин! – возмутился я. – Я говорю, переломы есть? Может, в больницу надо?

Сашка вдруг захохотал. Я вытаращил на него глаза.

– Ты бы видел свою физию, когда у меня под курткой шарил! – хохотал Сашка. – Светло-синие отдыхают!

– Тупой! – сплюнул я.

– Сам такой! – хохотал Сашка.

– Короче, – сказал я. – Мы друзья с первого класса, не фиг телкам между нами клиниться. Мы отдельно, Лизка от нас отдельно. Идет?

Сашка согласился, и мы, можно сказать, ударили по рукам. Хеппи-энд! Оставалась одна маленькая проблемка – малявка. Но ее я решу-порешу. Йес!

Я наткнулся на Лизку дня через три. Она сидела во дворе на лавке и гребла ногами горки снега и грязи.

– Привет, Лизон! – бодро сказал я. – Как делишки?

– Нормально, – ответила она, изучая грязь. Я сел рядом доделывать грязно-снежные горки.

– Насморк?

Она не ответила, наши ботинки встретились на грязно-снежной гряде. Я боднул ее бассет-хаунда, он без звука убрался прочь. Мы сидели и молчали, пока мне не надоело.

– Я пойду. – Я встал. – Мне еще уроки делать. У нас завтра контрольная.

– Миша, – позвала она мою спину тоненьким голосочком. – Саша не заболел?

Вот черт! Я и забыл о маленькой проблемке. Я решил сделать вид, что не слышу. Да и зачем мне говорить? У меня контрольная. Некогда.

– Миша, – снова позвала она, я пошел быстрее. Она догнала меня у подъезда, я нехотя обернулся.

– Он не заболел? – повторила она. В ее глазах были слезы. А я терпеть не могу смотреть в ее глаза!

– Заболел, – буркнул я. – В школу не ходит.

– Что у него? Грипп? – спросила она. Клянусь, в ее глазах была радость!

– Избили.

– Кто?

– Слушай, какая тебе разница? – обозлился я и рявкнул: – Ты че, милиция?

– Нет, – испугалась она. А я понял, что она испугалась меня. Мне стало противно.

– Я ему позвоню. Можно?

– Отвянь от него! Ясно? – Я резко развернулся и помчался наверх.

У меня было поганое настроение три дня и три ночи. Как в плохой сказке. Я думал, думал – и до меня наконец дошло. Я полез не в свое дело, хреново теперь всем. Я – Бригелла из Лизкиного цирка. Злой и безжалостный, хитрый и наглый. Короче, изобретательный интриган. Решил устроить свои делишки, в итоге делишки расстроились на троих.

Сашка, по-моему, думает о Лизке. И я думаю о ней тоже. Черт-те что!

У меня отвратное настроение, я слушаю «Dire Straits», вынимая диск из конверта с рисунком грозы. Черное небо и молния сквозь черные кучевые облака. Самое то для такого настроения. Каждый раз Нопфлер спрашивает меня: «Где кроется истина?» А я не знаю ответ. Я брожу по кругу внутри своей тупой башки и не пойму сам себя. Чего меня потянуло психовать из-за Лизки? Это вообще не ко мне. Я гордый и наглый пофигист. Тем и живу. И мне, между прочим, всегда хорошо.

Я сто раз стучал Лизке в окно, ее не было дома. Наконец она явилась домой; я забарабанил пальцами по стеклу, она залезла на подоконник и открыла форточку. Первое, что я увидел, были ее ноги. Черные ноги, сквозь которые шел электрический свет. Ноги начинались от потолка и росли прямо ко мне. В черную, аэродинамическую трубу моей улицы.

– На звезды пойдешь смотреть? – спросил я.

– Я замерзла, – ответила она тоненьким голосочком, и я вспомнил слезы в ее глазах.

– Ну, че ты? Пошли, по Луне пошляемся. – Я услышал себя со стороны, и мне стало противно. Я чуть не хныкал, типа «Лизон, прости, я больше не буду».

– Нет. – Она переминалась с ноги на ногу, ей хотелось уйти, а мне хотелось… Не знаю чего!

– Я тоже мерзну! – грубо сказал я. – Давай туда или сюда.

– Ладно, – покорно ответила она своим тоненьким голосочком. Я чертыхнулся и послал себя в баню.

Она смотрела в телескоп в одном свитерке и дрожала. Не знаю, что на меня нашло, но я снял куртку и протянул ей.

– На! Замерзнешь.

– А ты? – Она развернулась ко мне, ее глазенапы сверкнули телескопическим светом.

– Тебе какая разница? Предлагают, бери!

Что я так ору? Как больной слон. Если бы она не согласилась, я бы, наверное, ее прибил. Она нацепила куртку, ее глазенапы снова сверкнули телескопическим светом.

– Давай вдвоем. Ты же мерзнешь, – сказала она.

Я решил не корчить из себя красну девицу, и мы оказались под одной крышей, то есть под моей курткой. Она глазела в телескоп, и от нее пахло молочными ирисками. Этот запах пригнало ко мне не ветром, а девчонкой по кличке «Малявка». Чего он отозвался в моих телесах? И не ниже пояса, а выше. Со мной такого раньше не случалось, и я не мог понять, хорошо это или плохо. То есть и не старался понять, а просто дышал запахом молочных ирисок, пока малявка, как ни в чем не бывало, глазела в телескоп.

– Я нашла на ней дорогу, – сказала она. – Она начинается в чистом поле и заканчивается в горах. Зачем она?

– Дай, гляну.

Она подвинулась, запах молочных ирисок стал сильнее и ближе. Я сразу нашел черно-синюю дорогу на серо-голубой лунной земле. Дорога была узкая, с Земли на ней не развернуться, а там… Фиг знает.

– Нашел. И че? – спросил я.

– Как думаешь, кто по ней ходит?

– Пока мы с тобой, – хохотнул я.

Она засмеялась, я тоже. Хеппи-энд!!! Точнее, зе хеппенд. Англосаксы – народ-позитифф. Спрашивают, что случилось, заранее намекая на счастливый конец. Или неохота слушать чужое нытье?

Все должно было пойти по-прежнему, но почему-то мне все время не по себе. Я засыпаю, и мне снятся дурацкие сны. Я парю в открытом космосе без гермошлема и вижу перед собой четыре галактических глаза, они вращаются с бешеной скоростью и уносятся черт-те куда. Глаза с виду одинаковые, но я знаю, что это не так. У меня миссия – найти между ними разницу, а я не могу. Я каждую ночь слышу занудный манок – где кроется истина? И выхожу как зомби в черный космический вакуум, где нет ни капли солнечного дождя. Я ищу галактические глаза, а они улетают все дальше и дальше, чтобы затеряться в открытом космосе под музыку «Dire Straits». Короче, миссия невыполнима. Блин!

Лиза

Мишке досталась от дяди коллекция винила и проигрыватель «Вега» с двумя колонками. Они пылились на шкафу до поры до времени, пока Мишка не засунул туда свой нос. Он засунул туда свой нос и подсел на «Dire Straits». С утра до вечера обволакивающий, вкрадчивый тембр Марка Нопфлера. Раз за разом частное расследование по замкнутому кругу черного винила. И Мишка, сидящий на диване с поджатыми ногами. Глаза закрыты, колени под подбородком, голени туго спеленуты руками. Ночь напролет. Без света.

– Что там такого? – спросила я.

Он открыл глаза, его невидящий взгляд проскользнул сквозь меня тихой двухголовой змейкой. Я ждала, он молчал.

– Там не бывает дождя, – наконец ответил он.

– Где?

– В местах, где надо искать истину.

Я представила великую сушь. Ни единого деревца, ни крошечного кустика. Валуны, мелкие камни, выжженная, красная земля, упертая в прожаренное солнцем красное небо. И тихие двухголовые змейки, тянущие самих себя в разные стороны. Как Тянитолкай. Бац! Солнечный удар в чешуйчатую кожицу, змейки сцепились головками и покатились раскаленными свернутыми кольцами. Шурш-шурш-шурш. Прямо к солнечной призме, в которой кроется истина.

– Ты ищешь истину в музыке Нопфлера?

– Нет, – нехотя ответил он. – Там ее быть не может. Просто для каждого свой манок.

– Какой еще манок? Расскажи, – попросила я.

– Потом.

Он закрыл глаза и ушел туда, где нет дождя. Я потопталась и ушла. Гравий шуршал мне след в след, как тихие шаги в «Private investigations» Нопфлера. Я заснула под тихий шорох гравия, вывезенного из мест, где никогда не бывает дождя. Но всегда есть ночное, предгрозовое небо, разорванное тысячевольтным разрядом телеграфного провода.

– Хочешь быть со мной? – шепнула тайна.

Я не промолвила ни словечка, даже не кивнула. Струсила. Прямо во сне. И моя тайна ушла, а я не узнала, какая она. И поняла, что упустила что-то очень важное.

Теперь я думаю о Сашке, а вижу Мишку. Начинаю думать о Мишке, а вижу Сашку. У меня в голове каша, и я не знаю, как быть. Мне позвонил Сашка и стал что-то мямлить.

– Короче, – сказала я.

– Мы с тобой больше не увидимся, – ответил он. Как в кино!

Мне стало смешно. Я уже не плачу, я думаю о лунной дороге, которая начинается и кончается там, где никого нет. Тайна дороги в том, что она не достроена. Значит, по ней не дойти? Как искать свою тайну?

Я решила дождаться Мишку во дворе, чтобы поговорить. И отыскала дорожку, которая никуда не вела. Она набухла мокрой глиной и стала скользкой, как лед. Я дошла по ней до грязного снега, развернулась назад и пошла к грязному снегу, туда, где кончалась дорожка.

– Лиза!

Я оглянулась и увидела Мишкиного папу. Он шел по дорожке из глины, которая теперь вела ко мне.

– Здравствуй! – Он улыбнулся, и глазные морщинки прыгнули вверх.

– Привет! – Я улыбнулась в ответ, и мои глазные морщинки тоже скакнули вверх.

– Гуляешь? – спросил он.

– Вроде того.

– Посидим? – он кивнул на скамейку.

– Посидим, – удивилась я.

Мишкин папа, оказывается, тоже маялся от безделья. Зачем ему я? Но мне вдруг стало приятно, и я улыбнулась опять.

– У тебя мамина улыбка, – сказал он.

– Ага. – Я села на скамейку вместе с ним. – Я яблоко от маминой яблони.

Он рассмеялся и замолчал. Он молчал, я не знала, о чем говорить, и потому сказала:

– А Мишка от вашей.

– Вроде того, – он улыбнулся. – Такой же хулиган, как и я.

– Вы хулиган? – засмеялась я.

– Был, – поправился он. – В школе. Потом все вырастают и становятся…

– Нудными, – подсказала я. – Ведь все тайны уже разгаданы. Жить становится неинтересно.

– Нудными? Можно сказать и так. А вот тайны никуда не деваются.

– У вас тоже есть тайна? – поразилась я.

Мишкин папа симпатичный, но он обычный взрослый в правильном пальто, костюме и галстуке. С портфелем!

– Кажется, да. – Он отвернулся. Короткий ворс на его черном пальто заблестел синим на солнце.

– Вы ее ищете? Вашу тайну? – Меня охватило неудержимое любопытство. Может, он что-то знает, чего не знаю я.

– Нет, – медленно ответил он. – Я ее нашел.

– А если я тоже хочу узнать свою тайну? Где и как ее искать? – Я засмеялась, потому что смутилась. Вопрос прозвучал глупо.

– Совсем не там, где ты думаешь. Или она сама тебя найдет. – Он тоже улыбнулся, но глазные морщинки остались внизу. Я впервые видела, чтобы человек улыбался только губами. Это было неприятно, будто тебе врут.

– Я вас не понимаю. – Я отвернулась в сторону дорожки, которая никуда не вела. Мокрая глина светилась красным в лучах заходящего солнца.

– Не понимаешь?

И он рассказал мне о рыцарском ордене ассасинов[6]. О воинах ислама, идущих на верную смерть во имя Аллаха, а на деле ради истины Заратуштры. О девяти ступенях посвящения в средневековый рыцарский орден профессиональных заговорщиков и убийц, где главари вместо ислама исповедуют зороастризм и коварство, а рядовые погибают, так и не узнав, что их жертва напрасна. Я хорошо это запомнила и думаю об этом даже сейчас.

– Зачем мне это знать?

– Ты же сама этого хотела.

– Хотите сказать, что истины нет?

– Есть. Только она перевертыш.

Я ему почему-то поверила. Наверное, потому что каждый день через свое окно я видела спекшееся кладбище реальных вещей, недотянувших до своего идеала. Если бы я не узнала Мишкиного папу, я бы не поняла, что такое идеальный отец. А теперь мне нужно было узнать, каков мой реальный отец. И отправить его на кладбище или канонизировать.

– Мам, – наконец решилась я. – А кто мой отец?

Мама испуганно вскинула на меня глаза.

– Не хочешь, не говори, – отступила я. – Я просто так спросила.

– Потом, – она прятала глаза. – Когда повзрослеешь.

– Ладно. – Я помолчала. – А разве четырнадцать лет еще не взрослость?

Мама неопределенно повращала рукой в воздухе. Я решила ее не добивать и ушла к себе. Замесила кукольное тесто и посмотрела на себя в зеркало. У моей мамы нормальные щеки, у меня толстые. В отца? У мамы карие глаза, у меня почти черные. У нее мягкие волосы, у меня жесткие. Они вьются на концах и топорщатся над ушами полукольцами. Мне приходится приглаживать их водой, они высыхают и расправляют крылышки. Крылышками их называет Мишка.

Я позвонила Мишке и велела ему прийти.

– Сними с меня маску, – попросила я.

– Ты ж еще не померла, – засмеялся он.

– Болван! – крикнула я и вдруг заплакала.

– Ты что, Лизка? – испугался Мишка. – Я ж пошутил. Не реви.

Я ревела и терла кулаками глаза, а слезы все не кончались.

– Лизка, ты чего? – бубнил Мишка. – Да я десять масок с тебя сниму. Не реви, Фекла.

– Я не Фекла! – закричала я. – Уйди! Уйди отсюда! Болван!

Мишка протянул ко мне руки, я горстью схватила кукольное тесто и запустила им в его лицо. Оно попало в лоб и потекло вниз. Мишка прихлопнул тесто ладонью и медленно размазал его по всему лицу.

– Сними с меня маску, Ромашова, – серьезно сказал он. – Посмертно.

– У тебя на носу бородавка, – сквозь слезы ответила я.

– У всех болванов на носу бородавки. – Он сковырнул ногтем бородавку из теста.

– Дурак, – проворчала я.

– Болван. – Он собрал глаза в кучку и свесил набок красный язык.

– Дурак, – не согласилась я. – Только дураки в твоем возрасте показывают язык.

– Что приключилось?

– Ничего. Иди, – попросила я и отвернулась. Разговор был окончен.

Мишка потоптался и ушел. Разве можно объяснить, что случилось? Рассказать именно ему, Мишке. Счастливому парню из счастливой семьи. Он все равно не поймет.

Я лепила уменьшенную копию своего лица весь вечер и всю ночь, пока не получилось похоже. Потом высушила феном и наклеила из черного каракуля шевелюру и усы, а на место глаз – черные бусины. Мой воображаемый отец получился похожим на упитанного конокрада. Тогда я постригла его усы щеточкой и подровняла кольца у шевелюры. И он стал копией Гитлера, страдающего базедовой болезнью. Я полюбовалась больным Гитлером и решила отца не искать. Зачем мне такой отец?

Я заснула под утро. Мне снилось, что я иду внутри огромных песочных часов, где вместо песка – гравий, собранный в балконном каньоне. Гравий прогибался под тяжестью тела и шуршал под ногами след в след. Шурш-шурш-шурш.

Мой сон стал моим частным расследованием, только я забыла, что нужно искать. Потому мой сон повторялся вновь и вновь, чтобы я вспомнила свою тайну. Но она так и не вернулась, а времени в песочных часах совсем не осталось.

Мила

Мне повезло, у меня отличные отношения со свекровью. Могло случиться иначе, но случилось, как случилось. Мой муж из профессорской семьи, а я простая девочка из провинции. Его мать уже тогда была ученым секретарем, отец заведовал кафедрой на геофакультете. В первый раз, когда я попала к ним в дом, меня поразила коллекция камней. В кабинете отца Сергея полки ломились от книг и отполированных обломков камней, больших и маленьких, округлых и угловатых, красно-коричневых и желтовато-бурых, зелено-голубых и черно-белых. Я прошлась вдоль стеллажей, провела пальцем по полкам и загляделась на камни, внутри которых росли деревья. На сколах камней поднимались в коричневую горку осенние деревья с пылающей красным рыжей листвой. Виднелись заливные луга, опушки и редкий зеленый лесок на фоне голубого неба. На черных ветках каменных деревьев лежал пушистый снег, а под ним – замерзшие озера, закованные бледно-серым, дымчатым льдом. Я разглядывала их от нечего делать, а потом увлеклась.

– Ты что делаешь? – воскликнул Сергей, войдя в кабинет. – Их нельзя трогать!

Я вздрогнула, и большой камень упал на пол. Я так перепугалась! Мне казалось, никогда больше мне не дождаться сюда приглашения. Сергей подобрал камень двумя пальцами и осторожно поставил на место.

– Это радиоактивные камни, – сказал он. – Знаешь, что теперь будет?

– Нет, – пролепетала я.

– У тебя выпадут волосы, – серьезно сказал он. – Все. Мой отец лысый, как глобус.

– Все? – с ужасом спросила я, а он захохотал как сумасшедший. Он хохотал до тех пор, пока я не треснула его кулаками в грудь.

– Смеешься?

– Видела бы свое лицо, – хохотал он. – Сама бы смеялась.

Я развернулась, чтобы уйти домой и никогда сюда не прийти, а он дернул меня за руку, и я чуть не упала. Мы целовались как сумасшедшие у полок с радиоактивными камнями, внутри которых росли весенние и зимние деревья. Целовались так долго, что я могла потерять не волосы, а последнюю каплю разума, если бы в кабинет не вошла Елена.

– Здравствуйте, – спокойно сказала она.

Я отпрянула от Сергея, и меня обдало жаром.

– Люда в восторге от мохового агата, – с вызовом сказал Сергей.

– Я так и подумала, – засмеялась Елена. – Так вас зовут Людмила?

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Она протянула мне руку; на ней было только обручальное кольцо, и все. Никаких других украшений, слишком скромно для профессорской жены. И слишком простая одежда для секретаря ученого совета. Так мне тогда показалось.

– Елена Анатольевна. Рада знакомству. Пройдемте к столу.

Я вышла в коридор, и меня обдало запахом сдобы. Таким ядреным, что слюнки потекли прямиком на кухню. Елена угощала меня пирогами, пышными и нежными, как бывает только тогда, когда готовишь с душой. Она кормила меня и приговаривала:

– Ешьте, милочка, ешьте. Не то остынут.

Слово «милочка» в ее устах звучало не унизительно, а, напротив, ободряюще. И я успокоилась.

– Какие пироги у вас пушистые и душистые! – воскликнула я.

– Духомяные, – не согласилась она. – Все нужно делать с душой. Готовить тоже. Тогда и пироги всегда будут пышные и духомяные. Духом нашим сильные.

Елена и научила меня печь сдобу, и на готовку мне времени нисколько не жаль. Я оставляю в каждом блюде каплю своей души, чтобы мужикам моим было сильно, тепло и сытно. А «милочка» ко мне приклеилось навсегда. Вот так я и превратилась в Милу – сердцу милу.

Елена пригласила меня к себе составить партию в бридж. Я с удовольствием согласилась поддержать традицию и заменить приболевшую Наталью Николаевну. Традиция сложилась давно, компания тоже. Елена и три ее подруги, Наталья, Анна и Софья. А мужья их давно умерли.

Каждую неделю по пятницам одна из них приглашает к себе. Всякий раз новое блюдо, хорошее вино и повод надеть нарядное платье. Не скажу, что Елена страстный игрок, но она любит принимать гостей и любит ходить в гости. А также она любит ходить на спектакли, концерты, теннисные матчи и даже на лыжах. Моя свекровь все еще красива, подтянута и выглядит не старше полсотни лет.

– Это гены, – говорю я.

– Это фитнес, – смеется она.

Вот так моя свекровь ведет активный образ жизни, куда активней моего. Я хочу точно такую же старость, только чтобы милый рядом.

Елена сдала карты, стороны света игру приняли. Я никудышный игрок: если объявляю игру без козырей, всем ясно, что у меня на руках сильная карта. Если пасую, значит, играть нечем.

– У тебя все на лице написано, – смеется Елена.

– Не боги горшки обжигают, – обижаюсь я.

Анна объявила малый шлем на пиках, Елена – вист и выложила девятку червей. Софья открыла карты, Анна оглядела карты и задумалась.

– Пауза затянулась, – засмеялась Елена. – Надо было у Сени учиться рисковать, пока он был жив.

– Мой Сеня рисковал только в азартных играх, в отличие от твоего, – не поднимая глаз от карт, сказала Анна.

– У твоего Сени было больное сердце, – усмехнулась Елена.

– У твоего Миши – горячее и большое, – откликнулась Анна. По ее губам скользнула улыбка, она скрыла ее, подняв веер из карт к лицу.

– Девочки! – воскликнула Софья и бросила быстрый взгляд на меня. – Давайте играть. Время – деньги! Припозднимся, мне придется брать машину.

– А мы и так играем, – Елена вставила сигарету в мундштук, – сердечками, пробитыми пичками.

– О боже! – Софья щелкнула ногтем по своим открытым картам и откинулась на спинку стула.

– Я не играю сердечками, как и сегодня. Сердечки остаются у других.

Реплика Анны прозвучала иронично. Я видела ее столько раз, но мне никогда не приходило в голову, что у Елены с ней могут быть отношения, выходящие за рамки просто дружеских. На семейных фотографиях Елена выглядела самой красивой и яркой женщиной, Анна и тогда казалась ничем не примечательной блондинкой. И как человек она была неинтересна, я хорошо ее узнала.

Я украдкой взглянула на Анну. Всегда блеклая, заурядная блондинка сейчас выглядела иначе. Ее осанка изменилась за несколько минут, глаза блестели, подбородок приподнят и снисходительная улыбка. Такая улыбка легко читается, даже если ее трудно заметить.

– И я о том же, – широко улыбнулась Елена. – Кому пички, а кому сердечки.

Анна забарабанила пальцами по столу. Игра могла не получиться, малый шлем в режиме настоящего времени всухую проигрывал воспоминаниям.

– Крой тузом! – раздражилась Софья. – Или привычка думать так и не стала привычкой?

– И ты, Брут? – Губы Анны капризно надулись.

Мне захотелось улыбнуться, я впервые видела ее кокетничающей со своим возрастом. Сегодня Анна прочно застряла в прошлом. И мне она не нравилась!

– Отличная идея! – воскликнула Елена. – А не охладить ли нам «Брют»?

– Охладить не помешает, – засмеялась Софья.

Три подруги рассмеялись весело и непринужденно. Я зааплодировала про себя.

Я осталась у Елены помочь и просто поболтать. Елена курила, стоя у кухонного окна. И я позавидовала ее фигуре. За ней не угнаться, хорошо бы сохранить то, что имею.

– Мой муж был мерзавцем, каких поискать, – не оборачиваясь, вдруг сказала она. – Знаешь, о чем я думала? Слава богу, умер. Наконец отдохну. Он любил очередную женщину как в первый раз, – она запнулась, и ее голос дрогнул, – и рассказывал мне об этом во всех подробностях…

Я промолчала. Иногда так лучше. Да и что я могу сказать? Все и так ясно. Мое первое знакомство с их семьей состоялось без отца Сережи. Он уходил из семьи, возвращался, снова уходил. И это стало его привычкой. Совсем необременительной для него. Его всегда прощали. Тоже необременительно. Сегодня его нет, а завтра, как ни чем не бывало, ужинает с семьей. Чувства кипят, но на лице улыбки.

– Я ему предложила оставить вещмешок с его тряпками в прихожей. Кто знает, когда за ним пришли бы… – она стряхнула пепел и произнесла сквозь зубы, – чувства!

Мне подумалось, что со дня смерти мужа прошел десяток лет, но для Елены это все еще в настоящем. Иначе бы ей было все равно.

– Знаешь, как он отреагировал? – спросила она. – Расхохотался. И тоже пошутил. Я для него – пунктир, все остальные – точки, и от меня он не уйдет. – Она усмехнулась. – Я тоже изменяла своему пунктиру, ставя точки. Делала аборт, даже два. Сейчас жалею. Была бы, может, дочка.

– Отчего вы не ушли? – спросила я и осеклась. Зачем спрашивать, если ответ известен.

– Любила, – медленно произнесла она и внезапно хрипло рассмеялась. – Любила старого, лысого пердуна!

Мы замолчали. Елена смотрела в темень за окном, забыв стряхнуть пепел. Серый рыхлый столбик упал на подоконник, она аккуратно собрала его салфеткой и сбросила в пепельницу.

– Я хочу дочку, – вдруг сказала я. – Очень.

– Рожай! – Елена резко развернулась ко мне. – Еще не поздно. Сережка не такой. Плохой пример учит. Отца он невзлюбил и стал моим хорошим другом.

– Мне почти сорок, – вздохнула я.

– Глупости! – Елена обняла меня. – Вместе будем нянчить двух зайцев сразу. Твою и мою мечту. Давай?!

Мы переглянулись и рассмеялись.

Мне с Еленой легко. Я люблю свою свекровь. Она моя кровь через мужа.

Я надевала туфли, Елена принесла мне ажурную брошь в подарок. Золотую гроздь, сердоликовые ягоды уже созрели, хризопразовая завязь зеленела молочным соком, а на веточке сверкали капли бриллиантовой росы.

– Бери, – сказала она. – Не слишком дорогая, но сделана на заказ. Таких ни у кого не встретишь.

– Вы меня задарили, – смутилась я.

– Мой муж просил прощения, оформляя его ювелирными изделиями. Я была самая дорогая женщина из нашего круга. И вышло так, что часто оказалось много лучше, чем редко!

Она засмеялась, я тоже. Но смешно мне почему-то не было.

Лиза

Апрель привел за собой жару и устроил солнцепек на нашем балконном каньоне. Мишка перетащил туда кровать со смешными никелированными шарами и старый матрас. «Насовсем переехал на свою аэродинамическую улицу, – сказал он. – Буду здесь спать». А мне пришлось повесить плотные шторы и приклеить на оконное стекло желтый треугольник с черным черепом. Мишка заглянул в мое окно и вытаращил глаза.

– Кого я вижу? – засмеялся он. – Конан Дойл!

– Да, – вежливо согласилась я. – А ты его копия.

– Здесь слишком много моих копий.

Мишка забрал Арлекина себе, не спросив разрешения. Но я бы сама отдала. Тем более что мой Арлекин сам собой превратился в Страшилу. У него появилась синяя вязаная шапка и свитер в дополнение к смешным клетчатым штанам. Как у Мишки.

Мама смеется, говорит, что я совсем забросила гулянья по городу ради нашей аэродинамической улицы. А мне так интереснее. Днем мы валяемся на Мишкиной кровати, глазеем на облака и молчим. Но это не в тягость. Бывает такое молчание, когда тебе хорошо. Вот нам и хорошо. Иначе мы не были бы вместе. Мы лежим, облака стоят над нами или медленно-медленно куда-то плывут. И ты не устаешь на них смотреть. Облака сегодня похожи на растрепанные сорок тысяч косичек, а завтра рассыпаются коробочками хлопка. Сегодня лениво вытягивают когти прямо к горам, а завтра пенятся морскими барашками. А послезавтра ты видишь и на земле снежные горы, и на небе снежные горы. Почти точные копии друг друга.

Не знаю отчего, но когда я гляжу на облака, меня тянет сбежать, уехать, куда глаза глядят. Все равно куда… Такая грусть! Такая грусть!.. Скорее бы закончить школу! Или мне хочется… Не знаю чего… Платьев, похожих на облака. Воздушных и белых. Чтобы юбка была короткая-короткая и летела, а пацаны свистели вслед. И чтобы Мишка… Ерунда какая!

Я перелезла через подоконник в балконный каньон и посмотрела на небо в горах. Облака над ними взяли да и сложились рыбьей чешуей. Как бродячая скумбрия! Я засмеялась и задрала голову вверх. В мои глаза шлепнулась целая связка солнечных лучей и расплавила мне ресницы.

– Я солнечный человек! – крикнула я.

Небо моргнуло вместе со мной и уставилось на меня огромным синим глазом. И я вдруг вспомнила, солнце и Мишка родились в одно время. Во время Козерога. Может, это Мишка солнечный человек, а солнце его – идеальная вещь? Я вдруг схватилась за щеки. Что за напасть? Они опять красные-распрекрасные. Вообще не хочу о нем думать!..

Нужно попросить маму мне помочь. У меня только шорты и джинсы, юбка всего одна, совсем старая. Я из нее давно выросла.

– Мам, сшей мне юбку.

– Какую? – спросила мама.

Я заметила, что она удивилась, хотя вида и не показала. Она улыбнулась, я засопела. Так иногда бывает, когда я нечаянно обижаюсь или смущаюсь. Я срочно перестроилась.

– Белую, с оборками по подолу, – с деланым безразличием сказала я.

Не хватало, чтобы она думала, о чем я совсем не думаю. А мама ни с того, ни с сего меня поцеловала.

– Оно само засопелось! – закричала я. – Случайно!

– Я ничего не слышала, – нарочито удивилась мама и пожала плечами.

Мы покатились со смеху. Мы часто валяем дурака. Я несу всякую ерунду, а мама от меня не отстает. Вроде бы…. Ахх! Время тащится еле-еле. Как старикашка. Господи, ну когда будет конец этой несчастной школе! Поскорей бы каникулы, что ли…

У моей Коломбины белое платье из шелка и кружев, как у невесты. А на ножках атласные пуанты с лентой крест-накрест. Мне так захотелось. Я делаю кукол, а не они меня. Ее улыбка получилась лукавой сама собой, хотя это элементарно. Нужно просто приподнять уголки губ, и они сами изогнутся луком. Я теперь это часто практикую. На Мишке. Какой у него глупый вид! Ухохотаться! Я и сейчас смеюсь как… Фекла! Мама вышила Коломбине губы из переливчатых красных ниток, и они стали похожи на клубнику в пупырышках. Как у меня. Так сказал Мишка… А я не покраснела, а улыбнулась. Нарочно! Зато Мишка покраснел за меня. Вот так-то!

Мама наконец-то сшила мне и юбку и платье. Я завертелась перед зеркалом. Прямо внутри солнечного конуса, падающего из окна. Как на заказ! С этого дня всегда буду примерять платья внутри конусов света. Они смешат мои клубничные губы и раздувают юбки солнечным парусом.

– Ну как?

– Супер! – Мама подняла большой палец.

– Что супер? Платье или юбка?

– Ты, – ответила мама.

– Да? Тогда лучше без платья и юбки.

– Лиска! – закричала мама.

Я сделала большие глаза и важно сказала:

– Мне не хотелось бы, чтобы ты думала, о чем я совсем не думаю.

– Ну, Лиска! – восхитилась мама. – Ты просто казуист!

– Да, – скромно сказала я.

Кто такой казуист? С чем его едят? А, ладно. Обойдусь! Умнеть мне сегодня не хочется. Я желаю глупеть!

– А не пройтись ли нам по городу? – предложила мама. – Суббота. Такой день пропадает! Давай?

Я подпрыгнула вверх и расцеловала маму. Ни с того, ни с сего. Глупею!

Мы с мамой важно шли по нашему проспекту. Ветер холодил мои коленки и надувал оборки моей юбки белым облаком. Белое облако хлопало по моим ногам, а мое настроение хлопало в ладоши. Я загляделась на свое отражение в витрине и даже не заметила, как к нам подошел Мишкин папа.

– Ты красавица, Лиза, – отчего-то без улыбки сказал он.

– Да, – важно произнесла я. Зачем ломаться, если тебе говорят правду?

– Куда-то спешите?

– Нет, – ответила мама. – Просто гуляем. Вечер замечательный. Жаль сидеть дома.

Мишкин папа пошел за нами, хотя ему было не по пути. Он объяснял нам погоду, идя с нами по улице в центре этой самой погоды.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила я. – Если бы не вы, мы ни за что бы не догадались, как замечательна эта погода.

Мишкин папа смешался, а мама промолчала. Я бросила на нее взгляд, у нее было какое-то испуганное лицо. Я поняла, что сморозила глупость.

– Я не то хотела сказать, – пробормотала я. – Мне казалось, что я шучу.

– Ты сказала то, что я хотел услышать! – неожиданно разгорячился Сергей Николаевич и ни с того, ни с сего повторил: – Ты очень красивая…

Повторил, окончательно запутался и замолчал. У него сделалось такое же испуганное лицо, как и у мамы. Я поразилась. Мишкин папа вел себя так, словно хотел мне понравиться. Но он и так мне нравился, ему не стоило стараться.

– Благодарю вас, – церемонно ответила я. – Вы очень добры. Очень! – и вдруг захохотала. Мишкин папа смущенно засмеялся вслед за мной. Даже мама рассмеялась. А я думала, она будет меня ругать!

– Я чувствую себя клоуном, – признался он. – Глупым Арлекином.

– А я чувствую, что вы мне нравитесь! – Я стрельнула глазами и чмокнула его в щеку. Совершенно случайно. Я вовсе этого не хотела. Просто со мной случился весенне-юбочный удар. Я захмелела от него как от вина. И от солнца тоже! И от своих голых коленок! И от взглядов взрослых мужчин! От всего на свете!

– Лиска! – воскликнула мама. – Сумасшедшая девчонка!

Мама за меня покраснела, я за нее рассмеялась. А Сергей Николаевич сказал, что ему повезло несказанно. Так и сказал: «несказанно»! Я обожаю старые слова!

– Может, зайдем в кафе? – Сергей Николаевич просительно заглянул в мамино лицо.

– Да! – крикнула я. Мне хотелось шампанского. Три капли. Ну, или тридцать три.

– Это невозможно, – невежливо отказалась мама.

– Оля, я звоню Миле, и мы идем все вместе.

– Ма! – заканючила я.

Боже! Как мне хотелось в кафе в своей новой весенне-облачной юбке!

– Хорошо, – неохотно согласилась мама.

– Ура!!! – закричала я.

И Мишкин папа, по-моему, тоже был рад, он молчал и улыбался. Но моя радость была куда круче. Я смеялась, запрокинув голову к небу. И моя радость откликнулась шорохом пальцев по моей курточке. Я развернулась и увидела пару синих глаз за упавшей соломенной челкой.

– Что за вече? – спросила пара синих глаз.

– Мы идем в ресторан, – объявил Сергей Николаевич. – Твоя мама уже собирается.

– Мы не идем в ресторан, – не согласилась пара синих глаз. – Туда идете вы.

– Как? – Я чуть не заплакала.

Я уже захотела идти в ресторан с Мишкой, а он не хочет! И я уже не хочу. Совсем не хочу! Я хочу… Не знаю чего хочу, но очень хочу!

– Мы не ходим в общепит. Юность зажигает в других местах. – Мишка дернул меня за руку и потащил за собой, я даже не успела проститься.

– Ты что? – возмутилась я.

– Я заметил, что у тебя есть ноги.

– И что? – смутилась я.

– Надо их показать.

Мы отправились шататься по городу. По пупырчатым асфальтовым дорожкам, вдоль которых выстроились огромные карагачи. Они сейчас уже не такие угрюмые, как зимой, а наоборот, веселые. Солнце поблескивает на их корнях пряжками и отсвечивает лампасами на стволах. Мне они напоминают кукол, которых мы с мамой сделали прошлым летом. Придворные и челядь российского императорского двора. Придворные императорского двора занимают целую полку в моей комнате и сверкают бисером, стразами, золотым шитьем и пайетками. Все ахают, глядя на них, а я важничаю. Летом у карагачей такие же роскошные кафтаны в солнечных лентах, орденах и бранденбурах. Я задрала голову и увидела липкие почки, похожие на малюсенькие зеленые яички в коричневых, блестящих подъяичниках. Зеленые вегетарианские яйца! Такие смешные!

– Че хихикаешь? – спросил Мишка.

– Карагачи похожи на старых оберкамергеров, – сказала я. – Знаешь, какие они красивые летом? У них зеленые вицмундиры, а солнце блестит на них бранденбурами и позолоченными пуговицами. Помнишь моих дворцовых кукол?

– На фига мне твои бакенбарды, Ромашова? – скучно откликнулся Мишка.

– Бранденбуры – это узорчатая обшивка петель с ложными кисточками, – засмеялась я. – Их осенью распускают гусеницы. Тянут солнце к земле паутиной и качаются на ней крошечными гирьками.

– А мне поровну! – вдруг разозлился Мишка.

– И мне, – я отвернулась в сторону.

У меня было отличное настроение, Мишка его испортил. И мой весенне-юбочный удар взял и испарился. Я пришла домой и, глядя в зеркало, стянула юбку. Мне не идут юбки. Тогда зачем их носить? И я не красавица. Мишкин папа просто хотел понравиться.

Мама меня ни о чем не спросила. Да и о чем спрашивать, если отвечать нечего.

Я перелезла на балконный каньон прямо в пижаме и тапках на босу ногу. Мне хотелось замерзнуть и умереть. Я свесилась с перил и посмотрела вниз. И вдруг увидела, как меня хоронят. Лицо одухотворенное и бледное, как у Киры Найтли. И платье белое, как у невесты. И фата! Я вдруг заплакала, а потом заревела взахлеб. И вся похоронная процессия тоже зарыдала. Абсолютно вся! И мама плачет. И он тоже зарыдал! Все лицо в слезах! А в руках букет белых роз… А уже поздно! Поздно! Меня нет! Вообще нет!!! Умерла! Несчастная яаааа!

Не знаю, сколько я ревела одна на балконном каньоне. Ревела до икоты, пока не замерзла. А когда замерзла, пошла домой. Спать.

Миша

Я увидел своего отца, окучивающего сразу двух моих девушек. С чего у меня испортилось настроение? То ли я ревновал девушек к отцу, то ли наоборот. Но в любом случае я неожиданно почувствовал зависть и разобиделся как дитя. С чего я занервничал? У меня что, сохранился детский страх перед отцовским авторитетом? Или я малявка, как ни крути? В школе первый парень, а за пределами ноль? И родные стены помогают, как говорит наша географичка. Н-да…. Надо таскать с собой родные стены, и все будет зашибись. Я воочию представил, как волоку на себе школу, как панцирь, и заржал неожиданно для самого себя. Н-да… Дайте мне совок, я сам пойду в песочницу… Но эта пацанка Лизка! Нацеловывала моего батяню, как… Фекла! А батяня размяк… Еще бы! Не каждый день тебя лобзает Лолита в юбке короче пояса для брюк.

Мы шли по улице, все папики пялились на Лизкины ноги и все пускали слюни. Мне стало стыдно за своего отца. Зачем позорить так седую старость? Короче, дедушки, а не пошли бы вы к бабушкам! Лизка всю дорогу хихикала, гордилась собой и стреляла глазками в дряхлых папиков. Между прочим, удачно, иначе слюны было бы меньше. Мне это надоело, и я решил обучить ее хорошим манерам. Замолк навеки. Если правильно молчать, эффект тоже будет правильный. Я добился, чего хотел, мы обменялись настроением. Мое улучшилось, ее ухудшилось. Это тебе за слюни и Сашечку, Лизон! Спи спокойно, детка!

Я задрал ноги и облокотил их о стену. Кровь прилила к моей голове, и я увидел обтянутые прозрачными колготками Лизкины ноги, топающие рядом со мной. Во мне что-то екнуло и отозвалось, где попало. Что за хрень?! Я еле успокоился. Анализируя себя, я понял, что удар по моему воображению был нанесен неожиданно. Залповым огнем. Из-за кустов. Я всегда видел ее в джинсах и трениках с пузырями на коленках. А тут… Перед моим мысленным взором снова замелькали коленки и ноги в прозрачных колготках. Я от них отмахнулся, и моя бедная ручечка бессильно упала… Н-да…

На следующий день я увидел малявку в трениках с пузырями на коленках. Она сопела как карапуз и прятала глазки. Мы поговорили как обычно, и я снова стал нормальным человеком. Мое воображение угомонилось. В общем и целом. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Слушай, Лизка, – спросил я. – А че тебя мама Лисенком зовет? Ты хитрюга?

– Ага, – ответила она. – Я умею уходить от ответа.

– Покажи! Мне надо. Опыт буду перенимать.

Она склонила голову набок и умильно заглянула в мои глаза. Я вдруг рассмеялся, будто мне щекотали ребра, а потом ни с того, ни с сего разозлился.

– Не понял, – буркнул я. Она захихикала. Вот салага!

Вскоре я увидел ее стратегию и тактику в действии.

– Лиска, что за привычка оставлять свою обувь посреди коридора? – спросила ее мать.

– Зато на газете. И ни капли грязи на полу. Ни одной капелюшки. Видишь? – Лизка умильно заглянула ей в лицо, и из ее глаз выглянули рожки, по паре с каждой стороны.

– Вижу, – сказала ее мать, сдвигая в сторону газету с Лизкиными ботинками. – Неудобно получилось.

– Из-за ботинок? – притворно удивилась Лизка и скорчила прикольную физию. – Что наделали эти свинтусы?

Свинтусы! Я ухохотался внутри себя. Лизкина мама, по-моему, тоже.

– Я опять об них споткнулась, – засмеялась мама. К чему ей скрывать свои чувства? Она от них не зависит.

Лизка ускакала мыть ботинки, а я пошел в трубу своей аэродинамической улицы. Лег на кровать и стал думать. Я впервые назвал Лизкину мать ее матерью в прямом смысле слова, осознал это, но во мне ничего не екнуло. Я попытался вспомнить ее галактические глаза, а увидел по паре рожек с каждой стороны. И мне вдруг стало так фигово, словно я потерял что-то очень важное.

Надо мной висели облака в точности под мое настроение. Клубы дыма и фонарь красного заходящего солнца. Края облаков тоже отсвечивали красным, и мне было холодно от апрельского ветра. Пришла Лизка и уселась на край кровати. Я закрыл глаза, мне нужно было, чтобы она ушла, но она решила остаться. Сидела, молчала, дышала и скрипела кроватью. От нее несло молочными ирисками, киселями и детскими кашами. Мне хотелось заорать, чтобы валила отсюда, но вместо этого я подвинулся. Она улеглась рядом и затихла, забодав меня запахом молочных ирисок.

– Что вы делали с Сашкой? – спросил я. С чего спросил? Откуда я знаю!

– Ничего, – не сразу ответила она.

– Вообще? – я неожиданно разозлился. – Сидели, стояли, молчали? Все?

– Все, – как эхо повторила она. То ли неуверенно, то ли испуганно.

Я обозлился еще больше. Сам не понял почему.

– Значит, врал! – захохотал я.

– Что врал? – Ее голос дрогнул, мне захотелось дать ей по физии. Я был зол до черта!

Я перевернулся прямо на нее и навис крышей, зажав руками с обеих сторон. Выражение моего лица было под стать настроению. Собака Баскервилей отдыхает. Она вдавилась в матрас, и ее глазенапы стали как блюдца. Испугалась! Я почувствовал злобное удовлетворение.

– Ну-ка, покажи мне! – я засмеялся. – Как вы сидели, стояли, молчали? Опыт буду перенимать.

– Отстань! – пискнула она.

– Скажешь, отстану!

Она тряслась и молчала. Меня ее страх зажигал все больше и больше. Я был весь в жару от ее страха! Со всеми вытекающими подробностями!

– Вот так? – Я врубил свои губы в ее, и мой язык напоролся на стиснутые зубы. – Рот открой, бананово-лимонный Сингапур!

Она заплакала совсем тихонько, и я упал прямо на нее. Ни злости, ни жара, ни сил. Они испарились мгновенно. На щеке у меня было мокро от ее слез, а на душе мерзко, мерзее не бывает. Я отвалился как клещ и замолк. Я – дерьмо!!!

Она сидела на краю кровати, я на нее не смотрел. А она терла кулаками глаза, и мазала и мазала по лицу свои слезы. Моя щека замерзла, я вытер с нее чужие слезы. Мне было мерзопакостно, и я не знал, что делать. Вообще не представлял. Лучше бы она ушла! Че сидит? Звали?!

– Вали, – сказал я. – Это моя кровать.

Она встала и пошла. Ни разу не оглянулась. Я понял, она больше сюда не придет. Внутри меня варилась какая-то дрянь. Стыд, злость, жалость и почему-то тоска. Лизка ушла вместе с облаком детских ирисок, а я остался со своей тоской, так и не уяснив, что за важное я сегодня потерял. Мне нужен был ответ, и я пошел смотреть в телескоп. В черном небе стояли стоймя миллиарды звезд. Ни туда, ни сюда. Я навел телескоп на Луну. Она стала желтой, как желтушный больной, и выкатила свою толстую морду блином. А дороги на ней никакой не было. Я лазил по желтушной Луне целый час и не нашел ее. Кратеры, горы, моря, поляны, вулканы нашел, а дорогу – нет. Ну и ладно! Не очень хотелось. Я замерз и потащился домой, а моя тоска потащилась за мной. Из щели Лизкиного окна лился свет. Я заглянул просто так. Она лежала на своей кровати, даже не раздевшись. Круглый затылок и жалкий хохолок на белой подушке. Я сглотнул, и у меня защипало в глазах. Надо идти, а я стою и смотрю на ее дурацкий хохолок. Вдруг она пошевелилась и поднесла кулаки к глазам. Она терла и мазала по лицу свои слезы, а я смотрел, как трясется от плача ее спина. И тут я понял, что потерял. Четыре галактических глаза. Все!

Ночью я не мог заснуть, лежал и тупо смотрел в потолок. Мои щеки мерзли от слез, или я забыл закрыть окно. А рано утром полез на мою улицу проветрить башку. У моего телескопа стояла Лизка и пялилась вниз. Я только увидел ее, чуть с подоконника не свалился от страха. Чего испугался? Позорище! Я подумал, подумал и вразвалку направился к ней. Что я теряю, в конце концов? Если даст в морду, я успею отклониться. Хуже, если будет молчать…

Я подошел, шурша гравием, она сжалась и втянула голову в плечи. Мне стало противно. Я встал по другую сторону телескопа и бросил мельком взгляд на нее. На ее толстых щеках лежали длиннющие ресницы. Они подрагивали как от ветра.

– Стоим? – дурашливо спросил я.

Она не ответила. Глазела во двор, где уже орал детсад из нашего дома.

– Ты это… – вдруг заблеял я. – Того. В общем, я…

– Что в общем? – спросила она своим тоненьким голосочком.

– Не хотел ничего такого! – рубанул я. – Так вышло.

– Что вы обо мне говорили с Сашкой? – она круто развернулась, ее черные глаза блеснули красным, как глаза злющей сиамской кошки. – Гадости говорили? Да?!

– Да ни о чем мы не говорили!

– Мне он вообще не нужен! – крикнула она. – Плевала я на него! Ясно? И целовалась от скуки!

– А что ходили? – спросил я, и мне снова стало противно. Будто я чего-то боюсь.

– Просто так, – тихо сказала она.

Я вспомнил Сарычеву, Нинку, других девчонок – и промолчал. Мы смотрели на горы, мне было не по себе, ей, по-моему, тоже. Хотя мне всегда есть что сказать. Но не в этом году. Я тупею и тупею с каждым днем. Блин! Что за фигня? Но одно я знал точно: мне бы очень не понравилось, если бы моя девчонка целовалась с другим парнем даже от скуки. Лизка не была моей девчонкой, она была салагой, но я на нее злился и в то же время не хотел, чтобы она уходила. Короче, в моей голове была сплошная манная каша и молочный кисель.

– Лиза, прости, – тупо сказал я, и услышал со стороны свой хнычущий голос.

Я бы на себя разозлился, но не успел. Она улыбнулась до самых ушей. И я только сейчас заметил на ее носу и щеках веснушки. Оказывается, Лизка не зря торчала на нашем балконе. Она загорала под дырками высоких кучевых облаков! Мне стало легко, и я про себя рассмеялся.

– Ладно, – ответила она, и ее огромные глазенапы сверкнули красным.

Вообще-то я нормально отношусь к кошкам. И к сиамским тоже. Отношение к кошкам – это сигнал для женщин. Так говорит бабка. По ее теории, кошки – женщины, а любовь к ним – признак мужественности и женолюбия. Во мне полно практической мужественности и теоретического женолюбия. Жду не дождусь, когда теория станет привычной практикой. Главное, чтобы точили когти о мебель, а не об меня. И путались под ногами, когда мне самому приспичит, а не им.

– Лизка, пойдем на кровать. Надоело стоять. Я не памятник.

Лизка глянула на меня исподлобья. Я оскорбился и пошел отдыхать на место своей лежки, а она потащилась за мной. Фекла!

Она снова дышала рядом со мной и шуршала по гравию тапками. От нее несло молочными ирисками – ближе не бывает. А во мне колобродила манная каша. Почему я не могу ее поцеловать? Взять за шею и притянуть к себе? Что она мне сделает? И вообще… С Сашкой целовалась, со мной нет. Я ей что, детский чепчик? Я по разуму старше ее лет на десять… Брат по разуму! Старший! Верняк! Я заржал неожиданно для себя. Н-да… Крыша, крышечка моя, крышулька! Где ты? Ау! Папа тебя заждался.

– Слушай, Лизка, зачем ты меня просила маску с себя снять? – Я спросил ее об этом, чтобы разогнать свои дурацкие мысли, а она вдруг побледнела.

– Ты че? – удивился я.

– Ничего, – прошептала она.

Мне не понравился ее вид. Она тогда ревела и сейчас чуть не ревет.

– Кто-то достает? В школе, да? – спросил я. – Можно взять пацанов и реально завалить. Только скажи.

– Нет, – она отвернулась.

– Да не бойся ты. Если хочешь, никто не узнает.

– Нет! Не в этом дело.

– А в чем?

– Не твое дело! – грубо сказала она, встала и ушла.

Я остался сидеть как дурак. У Лизки были свои тайны, а мне захотелось их узнать. В чем там дело? Я закрыл глаза и увидел Сашкину физию. Она мне ухмыльнулась, я размахнулся и вломил кулаком в ее глаз. Сволочь!

– Шурец, че делаешь? Мм. Пошляемся?

Шурца было слишком много, и он путался под моими ногами. Я наточил когти и отправился драть их о Сашкину физию. Я был зол, и кто-то должен за это получить.

Мила

Пришел апрель, теплу не верь. Только была жара, все растаяло и успело высохнуть, как снова выпал снег. Днем жарит солнце, все течет, капает, хлюпает, зато утром и вечером приходит морозец и подмораживает мокрый асфальт. Мои ноги скользят в дорогущих белоснежных сапогах, а каблуки весело цокают. Я могу упасть, а им хоть бы что. Мне жарко в моем меховом полушубке с лисьим широким воротником, а вокруг меня молоденькие девушки в коротеньких, тоненьких плащиках. Они зябко ежатся, а мне жарко. Я одеваюсь, чтобы не замерзнуть, а они надевают разноцветные куртки и плащики, чтобы нравиться. Я смотрю на них, и меня гложет тихая тоска по прошедшему времени. Сейчас я все время вспоминаю молодость, будто щелкнул замок, и открылась дверь в моей памяти. Тогда морозы тоже были мне нипочем. На свидания – в короткой юбке и куртке, без шапки, и обязательно в осенних сапожках на каблуке, они были моднее зимних. Ноги стынут, сверху – черное полуночное небо, снизу – заснеженный бульвар, и мы то пропадаем, то появляемся в голубых кругах фонарного света. А вокруг искрят, сверкают снежинки, ложась на сугробы, деревья, мои волосы и его нелепую шерстяную шапочку. Так хорошо, как никогда не бывало!

Мне тогда приснился сон, что мы с Сергеем нашли совенка в сугробе.

– Возьми, – протянул он мне серый комочек.

Я взяла его в руки, чтобы согреть, а совенок изо всех своих сил долбанул клювом мне по ладони. Так сильно, что пошла кровь.

– К чему этот сон? – спросила я у будущей свекрови. – Я так испугалась. Это к добру?

– К скорому известию от родных, – ответила она.

На следующий день Сергей сделал мне предложение. Вот так я и получила известие человека, который стал мне родным. А принес его злющий птичий детеныш прямо из моего сна.

Я поежилась – морозы из моего прошлого ударили вместе с вечерним морозцем из настоящего. Скорее домой! Надо только перейти трамвайную линию, еще один квартал, и я уже дома, в тепле. Я остановилась у светофора, чтобы переждать поток машин, и увидела Сергея с девушкой в серой курточке, совсем тонкой, не по сезону. Он стоял напротив нее и что-то говорил, она молча слушала. Я сразу ее узнала, и мне стало жарко в моем меховом полушубке с лисьим воротником. Я смотрела, не отрываясь, на руки моего мужа. Каждый жест знаком до боли: восклицательный знак, запятая, тире… Он взял ее за руку – вопросительный знак, а для меня – двоеточие. Она равнодушно и вежливо сняла его руку – точка, а для меня – многоточие. Он остался стоять с бессильно опущенными руками, она пошла в булочную, а он смотрит ей в спину, не веря. На лице его надежда, разочарование, боль … Он замер на одной стороне улицы, на другой – я. И оба чувствуем одно и то же – крушение надежды, разочарование, боль. У меня ломит от боли горло, я держусь за него ладонью, и мне нечем дышать в моем жарком меховом полушубке с лисьим воротником.

Он ушел, бессильно опустив руки, я осталась стоять, а потом побрела через улицу. И снова осталась стоять в тесном пространстве между двумя грохочущими трамваями. Я вышла на тротуар вместе с ней. Трамвай захлопнул двери и взвизгнул колесами, я вздрогнула и пришла в себя.

– Здравствуй, – сказала она и улыбнулась безмятежной улыбкой, безжалостной, как тупой нож.

– Я вас видела, – вместо приветствия ответила я.

Она уронила руку с пакетом, бессильно, как он. И побледнела. Я впервые видела ее такой, и мне стало ее жаль.

– Пойдем. – Я пошла чуть впереди, она послушно за мной. Ее куклы ожили. Что теперь делать с ними?

– У меня был парень, – сказала я. – Мы должны были пожениться. Он любил меня без памяти и носил на руках. Так любил, что, когда я уронила туфлю, он поднял ее и поцеловал. На глазах у всех. Его засмеяли, я тоже. – Я помолчала. – Я была жестокой, но я была права, потому что его не любила. Я смеялась над ним, зная, что никогда не окажусь на его месте. Разве в такое будущее верят? У меня не было ни мук совести, ни сожалений, и я бы не вспомнила о нем, если бы сегодня я не увидела… – я запнулась, – вас. Сейчас я вспомнила, и мне его жаль. Так жаль, что хочется плакать. – Я остановилась и развернулась к ней. – Выть хочется, понимаешь?

Она молча смотрела на меня, стоя под аркой нашего дома, а на чугунной решетке змеились драконы. На ее бледном лице лишь глаза. Поодаль остановилась машина; черные глаза на мгновение ожили, отразив свет противотуманных фар, и снова погасли.

– Понимаю, – сказала она.

– Откуда тебе знать? – крикнула я и пошла вперед, не дожидаясь ответа.

Я пришла домой, надеясь, что никого не будет. Все должны были оставить меня в покое. Мне не до них. Мне нужно подумать. Я лежала на новой кровати без единой мысли в голове. На стенах моей спальни вспыхивали, скользили, менялись красные, желтые, зеленые, синие огни рекламы дома напротив. У меня самый лучший дом в центре, со светомузыкой для настроения. Красный – ненависть, желтый – ревность, зеленый – отвращение, синий – надежда. Синего – цвета надежды – чуть больше. А надежда – цвета весеннего неба. Весной все начинается. Все будет хорошо.

– Он ей не нужен. Надо терпеть. И все будет хорошо.

Я поднялась с кровати и пошла искать мужа. Он смотрел в монитор, на заставке которого мчались с невиданной скоростью белые облака. Безумный белый поток рваного клочковатого снега из никуда в никуда.

– Что смотришь?

Я обняла его сзади, и он сжал мои ладони. Так крепко, что пальцам моим стало больно. И не обернулся, завороженный белой небесной рекой.

– Облака, – ответил он.

– И что в них такого?

– Облака ставят границы.

Я убрала руки, он не стал меня удерживать.

– Между кем? – изменившимся голосом спросила я.

– Между отдельными планами картины.

– Какой картины? – мой голос готов был сорваться на крик.

– Обычной, – вяло ответил он. – Живописной.

– Ты никогда не интересовался живописью.

– Где-то читал. Не помню. – Он повернулся ко мне. – Пойдем спать. Я устал.

– А ужин?

– Пойдем. Я ел на работе, – он тяжело поднялся и вышел, не взглянув на меня.

Я осталась смотреть на беззвучный белый поток небесного снега. Постояла, выключила монитор и отправилась к сыну. Он, как обычно, валялся на диване, слушая музыку.

– Ты ужинал?

– Да.

– Уроки сделал?

– Да.

– Хорошо. – Я оглянулась, будто что-то искала.

– Мам! – раздражился сын.

– Спокойной ночи. – Я еще раз оглянулась и пошла в спальню.

Боже, если бы ты знал! Как мне не хотелось туда идти!

Мой муж стоял у окна, контуры его силуэта попеременно светились уличной рекламой – ненавистью, ревностью, отвращением и надеждой. Всего понемногу, но цвета надежды меньше, чем остальных.

– Ты еще не разделся?

– Сейчас.

Я смотрела, как раздевается мой муж, со смешанным чувством любопытства и стыда. Словно тайно, исподтишка наблюдала за наготой постороннего, абсолютно чужого мне человека. И во мне вдруг проснулось желание. Сильное, как никогда. Но облака поставили границу, я уснула одна в постели с собственным мужем.

Лиза

На улице меня нагнала наш участковый педиатр Галина Сергеевна. Раньше я часто болела простудами, бронхитами, в общем, всем таким. Сейчас не болею совсем. «Изрослась», – говорит Галина. Куда изрослась? Как изрослась? Что это такое? Мне неведомо, но, судя по всему, очень даже неплохо – не чихается, не кашляется, не сопливится.

– Лиза! – воскликнула она. – Ты хорошеешь с каждым днем.

– Спасибо. – Мне стало неловко, и я решила сбежать от нее поскорее.

Обычно я так и реагирую на комплименты, особенно от чужих людей. Терпеть не могу, когда мне неловко! И вообще я не выспалась…

– Я родом из Рязани, – ни с того, ни с сего созналась Галина. – Там полно таких красавиц. Глаза и брови черные, губки красные, а щеки пухлые, как яблочки. Кровь с молоком.

– Спасибо, – с нескрываемой иронией поблагодарила я.

Я ненавижу свои яблочки! И я ненавижу свой макияж! Я его ни у кого не просила! Кровь с молоком… Фу, гадость!

Галина засмеялась и ущипнула меня за обе щеки. Я разозлилась внутри себя и отодвинулась подальше от нее.

– Наливные яблочки! – смеялась она. – Лиза, твои яблочки – это комочки Биша.

– Комочки? Какого такого Биша? – буркнула я и собралась идти. Я опоздаю в школу! Сколько можно стоять?

Галина потрусила за мной, я ускорила шаг. Ей, что, делать нечего?

– Комочки Биша – младенческий жирок, он откладывается за щечками, – нудила она. – Потому все дети такие симпатичные. Биша первым их описал.

– Зачем откладывается? – раздражилась я.

Я вообще-то здорова! А ее симпатяги с комками ждут. Еще не описанные…

– На всякий случай! – засмеялась Галина.

А я решила на всякий случай уйти. Мне смешно не было. Мне еще в школе выживать целый день. С комочками Биша!

– Галина Сергеевна, я в школу опаздываю!

– Беги!

Я побежала в школу, мой взгляд споткнулся на стеклянном поезде витрин огромного магазина. Блондинка без щек, приоткрыв рот буквой «о», предлагала духи «Ј’adore». Мои губы прошептали сами собой, как в рекламе:

– Жадо-о. Ди?-?.

Магнитные двери заманчиво распахнулись, и меня окутал терпкий аромат планеты красоты. А я даже не успела произнести «сим-сим». На стеклянных стеллажах, распростертых многоярусными крыльями, толпились коробочки-колибри. Разноцветные колибри лоснились целлофановым глянцем и сверкали золотыми и серебряными лентами букв. Разноцветные колибри пахли просто божественно! «Ах!» – сказал кто-то внутри меня.

– Девочка, что тебе? – спросила продавщица, чуть старше меня.

– Мне… – очнулась я. – Этот… Как его…

Она снисходительно улыбнулась, я покраснела.

– Крем, – чуть ли не прошептала я. – Тональный.

– Какой?

– Бледный… Не знаю… Это для мамы, – замямлила я. Как салага! – Он дорогой?

– Здесь все дорого. С мамой приходи. – Она отошла от меня, потеряв интерес.

Я потопталась на месте и вышла. Мне почему-то было неудобно и даже стыдно прогуливаться вдоль стеллажей, разглядывать, нюхать, пробовать на руку, как это делали другие женщины. Они были они, а я была я. Потому и ушла. Я взглянула на свое отражение в витрине и все поняла. У меня не было парня, потому что у меня уже был проклятый Биша со своими комочками. Вот так и я узнала, кто виноват в том, что жизнь моя не заладилась с младенчества. Узнала и побрела в школу, потому что брести больше было некуда и не к кому.

Я стояла на школьном крыльце и ждала Зинку. Ее все не было, я уже собралась домой, как ко мне подошла Реброва со своими прилипалами.

– Где твой блондинчик? – спросила она. – Давно не видели. Запугала?

– Да, – согласилась я. – Я показала ему тебя.

– Ромашова, ты как ребенок! – снисходительно засмеялась она. – Я, может, дружить с тобой хочу.

– Хоти, – не стала возражать я.

Глаза Ребровой вдруг сузились, я оглянулась и увидела Мишку. Он вывернул из-за забора и шел к нам. У меня почему-то сжалось сердце. Может, оттого, что я его не ждала.

– Привет! – сказал он.

Он смотрел на Реброву, словно здоровался именно с ней. А меня будто бы не было.

– Привет! – засмеялась она.

Реброва глядела в его глаза, он – в ее. Их глаза образовали магический замкнутый круг из словосочетания «они – это они, а я – это я». Ключ «сим-сим» к нему не подходил. Я – тоже.

– Пойдем. – Я потянула Мишку за руку, мне хотелось скорее уйти.

– Познакомь с подругами. – Он засмеялся, его челка привычно взлетела вверх, потом упала.

– Это не мои подруги, – сказала я. Мой голос отчего-то дрожал.

– Ромашова, ты что? – нарочито удивилась Реброва. – Мы с тобой с первого класса дружим.

– Она ревнует! – заливисто рассмеялась Мотовилова.

– Лиза не знает, что такое ревность, – снисходительно бросил Мишка.

– А что такое любовь, знает? – томно спросила Реброва.

Они говорили обо мне в третьем лице! Меня будто бы не было!

– Надо спросить у нее, – хохотнул Мишка.

Раздался взрыв смеха. Без меня. Я резко схватила сумку и пошла, а потом побежала. Мне нужно было скорее уйти. Все равно куда! Я неслась, не разбирая дороги. Во мне бушевали обида, злость и что-то огромное, что не давало дышать. Мне нужен был воздух, а его в легких не было. Там торчала пара синих самодовольных глаз!

Мишка догнал меня за школьным забором.

– Торопимся? – Он дернул меня за рукав.

– Не смей говорить обо мне в третьем лице с посторонними! – Я с остервенением выдрала руку.

– У меня одно лицо! – хохотнул Мишка. – Я в нем и говорил с твоими подружками.

Подружками? Я чуть не задохнулась от негодования.

– Это не мои подруги и никогда ими не были! Ясно?

– Ясно, – засмеялся Мишка. – Моими подругами они тоже не были. До сегодняшнего дня.

– Вот и вали к ним! – крикнула я, не помня себя.

– Лизон, ты что, правда, ревнуешь? – расхохотался Мишка.

– Тебя?! – Я сощурилась от бурлящей во мне яростной злости. – Да Сашка лучше тебя в сто раз!

– Сашка тебя кинул! – вдруг взбесился Мишка.

– Он мне звонил!

– Вот и вали к нему! – процедил Мишка, круто развернулся и пошел. Прямо к проезжей части.

Раздался визг тормозов, я закрыла глаза. А когда открыла, то никого не увидела за сплошной стеной из автобусов и машин. Пара синих глаз исчезла под визжащими колесами без следа. И я вдруг поняла, что больше никогда его не увижу. Я растерянно оглянулась и подняла голову. Желтый небесный шар воткнул мне в глаз острый солнечный луч, и я зарыдала прямо на улице. В голос. А никто даже не обернулся.

– Лиза! Ты дома? – крикнула мама.

Я быстро перелезла через подоконник и захлопнула окно. Не хотела я никого видеть, даже маму. Мама раскрыла окно, я вжалась в стену за створкой и перевела дух, когда она наконец ушла. Мне нужно быть одной. Разве не ясно? Я посмотрела на сломанный ноготь и вспомнила тональный крем. Вспомнила и снова заплакала. Зачем он мне? И юбки короткие, как у Ребровой, мне не нужны. Тональный крем и короткие юбки – не мои пуговицы. И Мишка … Я вдруг опять заревела, а носового платка нет. И его тоже нет!.. Никого нет! Я вытерла слезы подолом футболки. Все равно стирать.

Мама говорит, что у любой пары точек можно найти одинаковые окрестности. Я ее сразу не поняла, я же не статистик. А, оказывается, она имела в виду, что для каждого горшка своя крышка, а для каждой петли своя пуговица. Вот и получается, что в жизни самое главное искать одинаковые окрестности друг у друга. А если это затянется? В смысле поиска… Сколько мне ждать? Я судорожно вздохнула и снова чуть не заплакала. Мама рассказывала, что ожидание можно вычислить. Все можно вычислить. Даже нижнее или верхнее бутербродное масло. Только предсказать точно для отдельной человеческой точки невозможно. Для толпы можно, а для меня нельзя… Я опять заревела. Я была случайной точкой без пары с ее одинаковыми окрестностями. Это несправедливо! Я так не хочу! Я хочу короткую юбку, худые бледные щеки и… Этого урода Мишку! И губы буквой «о»!

– Мама! – отчаянно позвала я и полезла через подоконник назад домой.

Мама должна мне помочь. Мне нужна моя мама. Очень!

Я побежала по коридору и вдруг остановилась как вкопанная у закрытых дверей кухни.

– Это невозможно, – сказал мамин голос.

– Почему? Из-за всего?

Я похолодела, еще ничего не поняв. У нас был Мишкин папа, а мама никогда не закрывала дверей. Вообще никогда. И у Мишкиного папы был странный тон, совсем непривычный для меня. Всегда – веселый и ироничный, сегодня – взволнованный, даже… даже молящий. И мамин голос – отстраненный и чужой.

– Из-за всего? – повторил Сергей Николаевич.

– Из-за всего, – ответила мама.

– Ты не понимаешь, – глухо сказал Сергей Николаевич. – Я сам не понял ничего. Мне поначалу просто нравилось смотреть на тебя, слушать тебя. С кем бы ни говорила… Я даже слов не понимал. Слушал, и все, – он помолчал. – Тебя не вижу, мучаюсь. Улыбку помню, глаза помню. Больше ничего… И все равно радость. Все вокруг нравятся, всё получается. А ночи не сплю. Ни о чем не думаю, тебя вспоминаю. Как вошла, как вышла, что сказала. Все помню. Лица твоего не помню. Разве так бывает? – спросил он. – Не перебивай! Не надо, прошу тебя…

Я схватилась ладонями за щеки, они горели от жара. Мне было мучительно стыдно оттого, что я слушаю то, что слышать нельзя. Но уйти не могла, меня пригвоздили к месту чужие, реальные вещи. Я закрыла щеки ладонями, не смея поднять глаз, и увидела внизу пол, крашенный коричневой краской, с маленькими выбоинами от каблуков. Я только сейчас заметила, что пол в коридоре рябой от отметин, а в отметинах запеклась черная тень.

– Я хочу быть с тобой вместе. Чувствовать тебя рядом. Знать, что ты со мной, где бы я ни был. Видеть, как улыбаются твои глаза, трогать твои волосы, держать твою руку. Я все хочу! Все! Ты понимаешь?!

– Иди, – тихо сказала ему мама. – Иди, пожалуйста! Пожалуйста! Я больше не хочу…

– А что ты хочешь? – Сергей Николаевич почти кричал. – Что? Я отдам тебе все, что у меня есть! Все, что захочешь! Все, что пожелаешь! – Он вдруг запнулся, а потом устало добавил: – Да ты все у меня забрала. Ничего не оставила. Ни сердца, ни души, ни семьи. Одну тоску. Я ухожу домой – я там один. Я болен, мне никто не нужен.

– Не все можно отдать, – жестко и невпопад сказала мама. – Есть то, что отдавать нельзя.

– Нельзя? Мне сердце жжет, понимаешь? Ты понимаешь? Хочу освободиться от тебя – и не могу! Я жить хочу, так дай мне жить!

– Живи! Я не люблю тебя. – Ее слова ударили наотмашь, и тут же разлетелось вдребезги стекло. Я вздрогнула, как будто бы сама разбила.

– Оля! Это ведь не так? – спросил Мишкин отец, я не узнала его голос. – Это неправда? Оля, скажи! Это не так? – будто не веря, молил он. – Да? Это неправда?

– Правда.

Отрывистое слово «правда» поставило точку, и началась тишина. Долгая тишина. Пока не зазвонил чужой мобильник. Ему ответили тяжелыми шагами. Я метнулась за шкаф и услышала, как хлопнула входная дверь. Я осталась стоять в коридоре под бешеный стук собственного сердца. И сердце достучалось до моей головы. А как же Миша? Я испугалась так, что вся вспотела. Он меня не простит. Ни за что… Как она может быть такой злой? Это нечестно!

Я схватилась за ручку кухонной двери, помедлила мгновение, рванула дверь и влетела в комнату. Мама сидела, отвернувшись к окну.

– Я все слышала! – крикнула я. – Ты не смеешь так поступать. Это нечестно!

– Не смею, – согласилась мама и закрыла лицо руками. Она ответила сразу, будто ждала.

– Пусть хотя бы одна семья будет счастливой! Пусть! – кричала я.

– Пусть, – Мамины плечи вздрогнули.

Я поняла, что она плачет. Совсем не слышно. И мое сердце не выдержало. Сердце думало, что ему худо, а оказалось, бывает еще хуже. Я бросилась к ней и обняла. Я ревела, как ненормальная, а она перестала. Она жалела меня, а я не жалела ее. Вот так.

– Ты не думай, я не против, – вытирая слезы, медленно сказала я. – Только Мишку жалко. И тетю Милу.

– Да.

– Ты думала о папе?

– Да, – помолчав, ответила мама.

– Что нам делать?

Мама обняла меня, спрятав лицо в моем животе.

– Не знаю.

– Скажи ему, чтобы он тебя не мучил. Не то я сама скажу!

Мама засмеялась мне в живот и подняла лицо.

– Хорошо, скажу.

У меня защемило сердце. Мама смеялась, а в глазах ее были слезы. И мое сердце опять думало, что ему худо, хуже не бывает.

Я не стала выходить на балкон, не хотелось встречаться с Мишкой. Я просто сидела в своей темной комнате и глядела на гречишную стену, блестевшую лунным рафинадом. Гречишная стена была сложена из реальных вещей, убитых своим идеалом. Больше об их отношениях никому ничего не известно.

Миша

Я пришел в школу на взводе. Это плохо. В этом случае не ты командуешь взводом, а взвод командует тобой. Собственно, так и произошло. Я не спал всю ночь и не был готов жить в школе. Это все равно что добровольно подписаться в токубэцу когэкитай[7], стать камикадзе и протаранить самого себя, начхав на вражеский корабль. У меня было мутное настроение; причин много, одна из них – мой лучший друг Сашка. Тихушник и первейшая сволочь. Ему повезло, что он опоздал, и ему повезло, что на перемене я ушел курить без него. Меня от него тошнило.

У туалета меня поймала Сарычева.

– Миша, можно с тобой поговорить? – залепетала она.

– Нет, – хмуро ответил я. – Я не могу говорить. Я умею только курить.

– Ну, можно мне с тобой покурить? – тупо попросила она. – Пожалуйста!

– Где? В мужском туалете? – раздражился я. – Там и без тебя тошно.

– Ну, пошли за школу, – заныла она. – Пожалуйста!

– Сарычева, иди куда хочешь. Без меня! – И я захлопнул дверь перед ее носом. Как бы женщина Сарычева осталась стоять у мужского туалета.

Если было бы можно, я бы на химию не пошел, но в зоне под названием школа трудовая повинность обязательна, самовольные отгулы поощряются смертной казнью через вызов родителей к директору. С отцом это проканало бы, с матерью – нет. Она водрузила бы крест на моей маковке еще при жизни. Моей жизни, надо заметить. Я покурил и пошел отбывать.

Мой лучший друг обретался в наилучшем настроении, я – в наихудшем. И я знал почему. И еще я знал, что мне хочется дать ему в зубы, но не можется. Настроения нет. Я сам себя по жизни еле волоку.

– Химички не будет! – заорала Феклистова, влетая в кабинет. – Заболела!

Раздался бешеный рев, и толпа ломанулась на волю. Я остался сидеть, с толпой мне было не по пути. Но перпендикулярно со мной думали не все, потому я снова оказался с Сарычевой, Сашкой и группой фанатов имени меня. Они ждали моих инструкций, я надеялся, что они уйдут в самоволку.

– Миша, ну пойдем за школу, – занудила Сарычева. – Мне надо с тобой поговорить.

– Сарычева, да не парь ты меня! – обозлился я. – Надо – здесь говори!

– Сарычева, давай! – захохотал Парамонов. – Мы все равно знаем, что ты скажешь.

– Миша, я люблю тебя, – передразнила Сарычеву ее лучшая подруга Пименова. Знаем мы лучших друзей!

Все заржали как больные лошади, я – нет. И Сарычева ошиблась.

– Люблю, – тихо повторила она и заглянула в мои глаза. Как овца!

– А я тебя – нет. Прости, Сарычева, – сказал я как нормальный человек. Мне было ее жалко, почти как себя.

– Почему? – спросила она дрожащим голосом.

– Нипочему! – рявкнул я. Какая ей разница? Я сам не знаю. Не нравится она мне! И мне ее не жаль.

– Урод! – Сарычева вылетела из кабинета в слезах, за ней Пименова. Лучший друг!

– Наш Миша любит девочку Лизу, – проблеяла лучшая сволочь.

– О! – возбудилась тусня. – Колись! Какая такая Лиза?

Я вдруг почувствовал, что меня морозит. От маковки до самой печени. Меня морозит от ненависти к самой лучшей сволочи, которую я знаю! Я схватил Шурца за грудки и припечатал его к столу.

– Заглохни, козел! Ты меня реально достал!

– А че тебя так колбасит? – усмехнулся он снизу, и его глазья царапнули меня ненавистью. – Лиза все еще девочка?

– Ха! – загоготала тусня. – А Миша все еще мальчик!

Мою голову взорвал красный туман, и мы свалились в бешеной драке. Я хотел его убить, и я его убил. Почти. Я сидел верхом на нем, воткнув его башку под лабораторный стол.

– Что, Сашок, – ухмыльнулся я, – ни в чем не везет?

– Сволочь! – с ожесточением крикнул он. – Ты мне никто! Я вас видел!

– И че? – засмеялся я. Я все понял, мне везло больше. Во всем.

– Пошел на…! – Он отдернул мои руки от своей груди. – Гонево – твой лучший друг!

– А! – заржал Лебедянский. – Телку не поделили!

– Какая она, эта Лиза? – загорелась сплетница Феклистова. – Ничего? Саш!

Сашка вдруг дернул головой, всхлипнул и заревел. Он плакал, закрыв лицо руками. Мы смотрели на него и молчали, а потом девчонки бросились его поднимать.

– Да идите вы! – крикнул он и ушел. Без сумки.

Я сгреб его шмотки и побежал за ним. Я думал, что потерял лучшего друга. И я не знал, что мне ему сказать.

– Что? – он обернулся.

На меня глядело лицо моего лучшего друга. Губа разбита, а у меня нет. Но это неважно. У меня было такое же потерянное лицо. Хоть и без разбитой губы.

– Ты не думай. У меня с ней ничего нет, – запинаясь, сказал я и зачем-то спросил: – Ты ей не звонил?

– Нет, – хмуро ответил он.

Я протянул ему руку, Сашка ее пожал. Вяло. И пошел в свою сторону. Не оглядываясь. Я долго смотрел ему в спину, а потом пошел в свою. Я потерял друга или нет? Она мне врала или Сашка? Я понял одно: разговор закончился бы не так, если бы у Сашки все было путем. И я знал точно – я тупой. Мне было паршиво, мерзее не бывает. Сволочью оказался я. И мое двойное «я» рухнуло к абсолютному нулю.

Я нуждался в аморфном сочувствии от любого объекта, потому пошел к маме и распластался на ее кровати.

– Что? – спросила она.

Я неопределенно повращал ладонью.

– Опять нахватал двоек?

– Нет.

– Сорвал урок? – напряглась она. – Снова в школу вызывают?

– При чем здесь школа? – Я начал заводиться. – Я вообще!

– У тебя вообще, у меня от тебя частности! – крикнула она.

– Ты че?

Блин! Я за помощью пришел, а меня отшивают. В грубой форме! И не кто-нибудь, а родная мать!

– Что ты опять натворил? – закричала она. – Что вы мне душу терзаете? Что вам всем надо? Что?!

– Да я просто пришел! – заорал я. – Иди ты, знаешь куда!

Я взлетел с кровати и хлопнул дверью. Мать стучала мне в дверь, я не открыл. Она извинялась, я нацепил наушники и врубил на всю мощь «The Cure». Заунывный готический рок с его мерным барабанным боем меланхолично влился в мое настроение, и я передумал жить.

Рядом со мной жила девчонка, из-за которой я почти потерял лучшего друга. Я должен ее ненавидеть, а вместо этого мне в голову лезет другое. Я как-то увидел Лизку на своей аэродинамической улице. Рано-рано утром. Солнце в голубой дымке, и она в голубом гало, как в светящемся шаре. Я подошел, она даже не обернулась. Смотрела мимо меня и водила пальцем по своим губам. Значит, о чем-то думала. Она всегда так делает.

– О чем думаем? – спросил я.

– Ни о чем, – не сразу ответила она.

– Вообще?

– Я чего-то хочу, – мечтательно произнесла она. – Очень хочу.

– Чего? – спросил я, как приклеенный глядя в ее глаза. Они туманились голубой дымкой, а моя голова туманилась от запаха молочных ирисок. – Скажи, чего?

– Не знаю, – горестно вздохнула она.

Так смешно! Я тогда рассмеялся. И сейчас смеюсь. Эхх! Голова моя, головенция! Короче, я попал. И так все ясно. Прости, Сашка.

Я засунул в рот молочную ириску и закрыл глаза. Вместе с запахом молочных ирисок ко мне пришла Лизка и глянула на меня своими огромными глазенапами. Во мне завиляла хвостом дурацкая щенячья радость. И я улыбнулся до самых ушей.

– Не знаю, – в ответ вздохнула она. Фекла!

А если она все же Сашку?.. Ой, я попал! Ой, попал! В малявку! Ну что с ней делать? Она же ни бе, ни ме… Ну почему мне так хреново, а я при этом улыбаюсь? Как последний придурок! Кто-нибудь скажет? Я вздохнул как старик. Голова вообще не варит. Как жить дальше?

Жить не хотелось, но приходилось. Я вышел в аэродинамическую трубу и увидел Лизку. Струсил, хотел уйти, но зачем-то остался. Она сидела на кровати, маленькая и худенькая. Голова опущена, хохолок поник, руки на коленях, а ладошки лодочкой. Я сел рядом и стал молчать. Нам обоим было не по себе, но ей хуже: она не повернула головы, а я повернул. У нее на ресницах висела прозрачная капля. Она сверкнула на солнце радугой, покатилась по распрекрасной щеке и упала на ее ладонь. И на меня накатило затмение мозга. Мне захотелось взять ее ладонь и дотронуться губами до того места, куда упала радужная капля. Честное слово! Я не вру!

– Ты как? – вместо этого прохрипел я.

Она заревела тихо-тихо. Лицо в ладошках, сложенных лодочкой. Плечи трясутся. И все.

– Лиз, ты чего? – я прокашлялся. – Скажи.

Она помотала головой, хохолок забился маленьким флажком.

– Кто-нибудь обидел? Скажи. Я тебя от кого хочешь защищу!

– Миша, – вдруг сказала она своим тоненьким голосочком. – Помоги мне, – и подняла голову.

Я обмер. Из ее огромных глаз вынырнули две моих головы с синими блюдцами. Ни лба, ни подбородка. Четыре синих блюдца. Все! Ее глаза наполнились слезами, четыре синих блюдца захлебнулись.

– Чем? – выдавил я.

– Мне нужно найти моего отца.

– Так он жив? – поразился я.

– Да, – не сразу сказала она, отвернулась и закорябала ногтем по спинке кровати.

– Так надо мать твою спросить. Она скажет, – неожиданно возгорелся я. – Надави, если что.

– Не надо! – крикнула она.

Я задумался. Как искать человека? Тем более Лизкиного отца.

– Может, спросить у родственников? У деда с бабушкой. Или они молчат?

– Они умерли, – еле слышно ответила она.

– Не все же родственники умерли. А со стороны отца? Ты их знаешь?

– Нет.

Вот это да! У Лизки имелась тайна, а у тайны была конспирация – дай бог!

– Ну, – протянул я. – Надо проверить документы. Письма старые. Фотографии. Они есть?

– Не знаю, – неуверенно произнесла она.

– Как? – удивился я еще больше.

Что такого, если кто-то из родных умер? Всегда что-нибудь остается на память. Это нормально. У моей бабки полно фотографий деда. И родственников, и друзей, и сослуживцев. Даже тех, кого она не помнит. У нее весь письменный стол и секретер забиты документами. Их можно часами изучать.

– Ты хоть что-нибудь об отце знаешь?

– Он был очень хороший человек. – Лизка с вызовом взглянула на меня. – Мне мама говорила.

– А больше ничего?

– Ничего, – Лизкин голос задрожал. – Я спрашивала, она начинала плакать. И я бросила это дело. Маму было жаль.

Я вдруг подумал, что мне повезло. У меня есть батя, мама, а у Лизки нет. Не по-человечески это…

Лизка прерывисто вздохнула. Я взял ее за руку. Ее ладошка была меньше моей раза в два, холодной и мокрой, совсем замерзшей от слез.

– Ты почему куртку не надеваешь? – спросил я, как мать родная.

– Забыла, – снова вздохнула она.

Я рассмеялся. Она подняла голову и уставилась на меня. Ее глазищи были красными от слез, нос сопливый, а губы сложились буквой «о». Мне в голову полезло черт-те что. Я разозлился сам на себя до жути. Олух!

– На! – Я сдернул с себя куртку и набросил ей на плечи, а получилось с головой.

Солнце заблестело вокруг Лизки синим светом моей старой куртки. И она затихла в синей палатке, как ее одинокий кенар. Один хохолок наружу. Я тихонько потрогал его пальцами, он закрутился вопросительным знаком.

– Лиз, – позвал я и раздвинул палатку.

На меня внезапно обрушились ее глазенапы и запах молочных ирисок. Мое сердце забилось и прыгнуло прямо в горло.

– Не надо! – жалобно сказала она. И я чуть не умер.

– Иди, – сказал я чужим голосом.

Она покорно встала, и старая синяя куртка свалилась вниз. Мне не хотелось смотреть, как она уходит. Я глядел на небо. Надо мной зависли облака, надув толстые щеки, а соломенное солнце шпарило вовсю. И чихать ему было на надутые облака. И на меня тоже.

Мила

Раннее утро, а мужа уже нет. Я даже не слышала, как он ушел. Теперь я засыпаю со снотворным, иначе меня будет мучить бессонница. Я хочу спать, а не думать, мучиться и вспоминать. Я спустила ноги с кровати и уставилась на свои бедра. В тридцать восемь лет у меня целлюлит, хотя у меня есть деньги, чтобы сделать все возможное и невозможное со своей внешностью. Разве такое бывает? Я вяло поднялась с кровати и посмотрела на себя в зеркало. До девушки с безмятежной улыбкой, живущей по соседству, мне далеко, дальше не бывает. До стильной Савельевой, разлучницы Бухариной с ее мужем и моей ровесницы, далеко тоже. У меня стиля нет. Я женщина без стиля. Вместо стиля у меня живот, он появился после родов – и так и остался. Я расстегнула халат и погладила свой живот. Кто сказал, что мужчины любят, чтобы женщины было много? Плюньте тому в глаза!

Я открыла шкаф и замерла. Что надеть, чтобы скрыть полноту? Что придумать, чтобы скрыть то, что раньше не замечала и спокойно жила? Я перерыла все в шкафу и не нашла ничего подходящего. Я стояла перед шкафом в одном белье, когда в спальню вошел мой муж. Он не ушел, он был еще дома! Меня обожгло стыдом. Впервые за много лет нашей жизни.

Я закрыла за собой дверцы шкафа, как створки ширмы. Мне хотелось спрятать за ними свой толстый живот, свои толстые ляжки, свои пылающие стыдом щеки. Я хотела, чтобы меня не было в прямом смысле слова. Мой муж дернул дверцу шкафа, и я сжалась от неожиданности.

– Не знаешь, где моя рубашка в полоску? – спросил он, не взглянув на меня.

– В какую полоску? – пробормотала я, горя от стыда.

– Нашел.

Он одевался, а я ждала, пока он не ушел туда, где меня нет.

Я огляделась вокруг себя. Зачем я вчера убрала квартиру? Было бы чем занять себя сегодня. И я позвонила Бухариной, заразившей меня своей личной жизнью. Мне нужен был профилакторий, но я выбрала лепрозорий. Решила ковырять свои раны их отражением. Молча.

– Мой муж любит сына. Но мужикам все равно, чьих детей любить. Сегодня они любят одних, завтра – других. Придет время, и мой муж забудет Шурку. Навсегда.

Бухарина вытерла слезы, а я подумала, что она стала меньше плакать. Может, и мне, в конце концов, станет все равно?

– Знаешь, – Бухарина промокнула слезы бумажной салфеткой. – Я вспомнила, как на первое свидание Троцкий принес мне три гвоздики. В декабре. Мы сидели в душном кинозале, я держала в руках эти чертовы гвоздики. Потом вышла из кинотеатра и упала на скользком тротуаре. Сразу у выхода. Сломанные гвоздики я выбросила в урну. Больше мой муж цветов мне не дарил, даже на восьмое марта. Он вообще не дарил мне никаких подарков. Никогда.

А мой муж поначалу дарил мне подарки. Я сама его отучила. Он приносил то, что было мне совсем не нужно. Не практично, не к месту, не вовремя. Он радовался, я злилась, он переживал. Ни объяснить, ни научить я так и не смогла. А оказалось, это было совершенно неважно, даже глупо. Нелепые подарки – это всего-навсего внимание. Такой большущий подарок, который нельзя потрогать, значит, и заметить нельзя. Пусть дарят все что угодно, иначе условный рефлекс отвалится сам собой.

– Выпьем. – Бухарина подняла фужер с коньяком.

– Выпьем.

– Он меня стыдился! – Бухарина отставила недопитый коньяк в сторону. – На поздних месяцах беременности он старался идти впереди или позади меня. Я тогда неважно выглядела. Отвратительно. Пигментные пятна на лице, отеки. Меня это коробило, я хорошо это помню. Но я почему-то не могла ему объяснить, что так бывает у беременных женщин. После родов это всегда проходит.

А моя беременность пролетела легко. И выглядела я – лучше не бывает. Мужчины на меня оглядывались, а Сережка ревновал. Дурачок! Ревновать женщину с пузом, которое на нос лезет! Смешно… Как хочется плакать! Он слушал живот, а Мишка пинался. Я и сейчас помню его лицо. Удивленное и смешное. Неужели теперь все? Больше ничего вместе?!

– С чего он на мне женился? – спросила Бухарина, а я промокнула слезы салфеткой. Бухарина ничего не заметила, она жила своей личной жизнью, а я – ее.

– Они с Савельевой были однокурсниками. Одна компания. Может, он уже тогда ее любил? Он ее любил, она вышла за другого. Старая история. Он женился на мне просто так, или ей в отместку, или пришло время жениться. Какая теперь разница? Может, обручальное кольцо он покупал ей? Оно не налезло мне на палец еще тогда, в загсе. Все очень смеялись по этому поводу. Даже я, а он – нет.

А какая у нас была свадьба! Сережка приехал за мной на пожарной машине! Прямо ко второму этажу. Я в свадебном платье на его руках. В люльке пожарной машины! Все нам свистели, кричали, хлопали. Целая орава у студенческого общежития. Даже пожарные!

Я засмеялась и испуганно прикрыла рот рукой. Бухарина снова ничего не заметила, а я вздохнула.

– Я вдруг поняла, что наши друзья были только его друзьями, – грустно сказала Бухарина. – Почему я это позволила? Сейчас мне было бы к кому приткнуться. И меня бы поняли. Пожалели. Было бы хоть немного легче. Хоть чуть-чуть.

Да я тебя жалею! А ты меня – нет! Из-за тебя моя жизнь пошла наперекосяк. Уничтожьте неудачников вокруг себя, и они не заразят вас несчастьем!

– Поначалу он стеснялся меня в своей компании. Как веду себя, что говорю, как одеваюсь… – Бухарина снова полезла за бумажной салфеткой. – Я стала говорить меньше, вести себя как можно скромнее. Время шло, и я стерлась – и как личность, и как женщина, потому что меня не любили. А я это позволила. Своей нелюбовью он научил других пренебрегать мной. Я и это позволила. – Бухарина вдруг закричала: – Притерпелась, привыкла! Сама виновата! Дура несчастная! Знала ведь, что так будет!

– Не ори! – заорала я. – Дура несчастная!

– Ты что?! – вскипела Бухарина.

Ее слезы испарились, будто и не было. Можно было начинать ненавидеть меня. Пускай!

– Мне надоело твое нытье! Понятно?!

Я осталась без Бухариной, но наедине с собственными мыслями. И удивилась. У меня нет ненависти ни к Сергею, ни к Ольге. Наверное, ненависть приходит позднее, когда ничего уже не осталось, кроме нее. У меня есть безразмерное чувство вины. Я вспомнила, как высмеяла его за пристрастие постоянно принимать душ. Высмеяла прилюдно. Он рассердился, я посмеялась. В этом не было ничего особенного. Мне просто осточертело гладить его рубашки! У него даже на работе не меньше двух запасных свежих рубашек. Он не переносит запах собственного тела. А я забыла его настоящий запах, от которого мне кружило голову. Я помню только чертов запах парфюма!

Я вдруг заплакала. И плакала долго, пока не устала. Я была виновата в том, что мне примелькался любимый муж. Так присмотрелся, что я забыла его и позволила забыть меня.

– Милка! Выходи! Я сейчас за тобой заеду.

– Зачем? – вяло спросила я.

– Узнаешь, – загадочно ответил мой муж.

Я надела самую свободную блузу и пошла узнавать.

– Ну, что вы отказываетесь? – спросила продавец ювелирного магазина. – Здесь не отказываются. Здесь просят, настаивают, требуют, соглашаются, благодарят.

– По-моему, здорово. – Мой муж мне улыбнулся, я посмотрела ему в глаза, он отвел взгляд в сторону.

На черном бархате переливалось бриллиантами дежурное белое золото. Ничего особенного, в отличие от цены. Стоимость измены оказалась приличной. Это было семейное. Я поднялась до уровня свекрови, хотя не была самой дорогой женщиной нашего круга. Сама берегла деньги для семьи. Таких ценных украшений у меня еще не было. Это случилось впервые, но лучше никогда, чем редко, а тем более часто.

– Что вы решили? – поинтересовалась продавщица.

– Беру, – коротко ответила я. Семейные традиции требовали продолжения и уважения.

Мой муж неожиданно обернулся, мы снова встретились глазами. У него вмиг изменилось лицо. Он все понял. Стер с лица улыбку. Я улыбнулась в ответ. Он медленно развернулся и пошел к машине. Мы ехали домой молча. Каждый думал, что делать дальше. И я надумала.

– Я вас видела, – рубанула я. – С Ольгой.

– У нас ничего не было, – помолчав, ответил он. – И нет.

– И не будет, – согласилась я. – Зачем ты ей? У нее была неземная любовь. Она мне рассказывала. Немного, но рассказывала. Любимыми стихами ее мужа. Как там звучит?

… там вдали – остается половина неба…

Снеговые облака.

Мои губы внезапно скорежило злостью.

– Но не ты – ее половина неба, а все еще он!

Его лицо скривилось, словно от боли, а мне захотелось его ударить. Кулаком по больному лицу. Изо всех сил.

– Хочешь предложить ей взамен прозу: котлеты, газеты, грязные носки? Так, что ли?

Он взглянул на меня глазами больной собаки, и мне стало его жаль.

– Все будет хорошо, – сказала я.

Кому сказала? Зачем сказала? Впрочем, какая разница?

– Прости, – тихо попросил он. – Я очень тебя люблю, но это другое.

Я улыбнулась и провела пальцами по его лицу. Осторожно и нежно. Он взял мои пальцы и коснулся их губами. Осторожно и нежно. И рассказал мне о своей любви к другой женщине. Подробно, трепетно, с чувством. Это было семейное, а традиции требовали продолжения. Я оказалась несчастной дурой. Сама виновата. Притерпелась, привыкла, позволила. Потому я не умерла, а пошла домой… Жить.

Миша

Я свернул на задний двор школы. Если пролезть через дыру в заборе и пойти через теплосети, можно прямиком вырулить к остановке. А потом домой одному. Без Сашки. Я теперь больше с Парамоновым. Неохота смотреть Сашке в глаза. Он все-таки прав. Я его кинул ради девчонки, хотя он на нее первый запал. Пока вижу его, тоска гложет по старой дружбе; гляжу на Лизку, думаю, правильно сделал. Запутался я вообще-то… Думаю о Лизке, а между нами всегда третий лишний – Сашка.

– Что, ты его целовала?

– Он – другое дело, – сказала она.

– Я хуже?

– Ты – наоборот, – она покраснела, как не знаю кто, но глаз не отвела.

– Салл-ллага! У тебя мозг наоборот! – взбесился я. Она заревела.

Что наоборот? Как наоборот? Чего она краснеет? Кто-нибудь скажет? Эхх!..

Теперь, когда я смотрю на Лизку, во мне бродит гремучая смесь. Сначала тупая щенячья радость, потом приступ непонятного страха, злость на себя, слюнявая тоска и снова тупая радость. И я опять злюсь и хамлю ей. Иногда нарочно, иногда нет. Вижу слезы в ее глазах, меня корежит стыд и долбит детская дурь. Типа встать на голову и подрыгать в воздухе ногами, чтобы она перестала реветь. Вместо этого что-то мямлю, чувствую себя идиотом, снова злюсь на нее и себя. Ну, не могу я понять свою дурацкую башку! И меня это раздражает донельзя. Что за бред?! Ни с одной девчонкой такого не было.

Я остановился и закурил между огромными хранилищами горячей воды, круглыми и блестящими, как балаган дурацкого Лизкиного цирка. Где мне еще стоять? Я не весельчак и бабник Арлекин, а бедняга Пьеро, которого дурят все кому не лень. Почему нет? У меня нет ни подбородка, ни лба. Я провалился в красные сиамские глаза, и у меня снесло башню и волю. Четыре синих блюдца. Все!

– Э, чувачок!

Я обернулся и понял, что попал. И еще как попал! Неподалеку стояла Нинка и трое парней не из нашей школы. Старше меня. Одного из них я знал. Сволочь еще та! Гребет чужие карманы в открытую и торгует дурью. Я перетрусил до холодного пота и оглянулся. Бежать было некуда, и я прижался к стене блестящего цирка. Самое то! На тебе арену, позорься с блеском. Они заржали и окружили меня. Не зайти, не выйти!

– Помнишь меня? – Она провела пальцем по моим щеке и губам. – Что молчишь? Красав-чик!

Буква «ч» клацнула и развалилась между ее зубов. Я замотал головой. Все загоготали.

– Не помнишь? – ласково спросила она.

– Бей его, Нинок! – ржали они. – Мы прикроем!

– Хочешь? – выдохнула она и залилась идиотским смехом.

Они были под кайфом. Реальней не бывает! Я затравленно оглянулся. Ни одного человека. Ни единого!

– Не хочешь?! – Черные стрелки ее глаз воткнулись в мои. – Бей эту падлу! Бей! – как безумная заорала она.

В мои глаза влетел кулак, я услышал хруст и упал. Меня били, я орал. Я орал, меня били.

– Э, щегол! – орала Нинка. – Твоего дружка бьют! Хошь к нему?

Меня били ногами, я закрывал голову руками, свернувшись в тугой клубок. Раз! Раз! И еще, и еще, и еще раз! Я орал от боли и унижения, а потом просто от боли. А потом мне стало все равно, я слышал только глухие удары и звук голосов, приглушенный стеной воды. Такое тихое-тихое бульканье чужих голосов, а потом и они стихли. Все.

Я открыл глаза, и мой взгляд уперся в сверкающую нестерпимым светом стену. Слеза смахнула стену, стена вытеснила слезу. Я перевернулся на спину, надо мной в синем-синем небе стояли, сгорбившись в кучу, облака. Я моргнул, облака втиснулись в узкий коридор между двумя блестящими балаганами и закружились прохладной ватой. Облака кружились прохладной ватой внутри моей головы, где были только они и два блестящих глаза.

– Наоборот! – сказали глаза, и я вспомнил лицо своего лучшего друга. Близко увидел, как эти глаза.

– Сашка! – закричал я. – Иди!.. – и захлебнулся от боли.

А потом я увидел спину своего лучшего друга и его руки в карманах. Он просто ушел, засунув руки в карманы. А я остался, чтобы меня били и били, а я орал от боли и унижения.

Я все вспомнил и закрыл руками глаза. А мои ладони стали мокрыми от крови и слез. Вот так.

Лизка открыла мне дверь, я упал на косяк. Она тихо вскрикнула и побледнела как смерть.

– Лиза, можно пересидеть у тебя? Мне домой сейчас нельзя. Мать с ума сойдет.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

– Потом, – я кивнул на дверь. – Можно?

Она посторонилась, я прошел в ее комнату, сел на кровать и закрыл глаза. Мне было хреново, а Лизка ко мне не пришла.

Надо идти домой, подумал я, а на глаза снова полезли слезы. Я даже не стал их вытирать, сил не было.

Притопала Лизка и засопела рядом со мной. Я открыл рот, она зажала его рукой, и на мой лоб легло холодное мокрое полотенце. Я скосил глаза вниз. Передо мной стояли два зайце-тапка.

– Лизка, а че у твоих зайцев уши висят? Тоскуют?

– Дурак! – крикнула она и зарыдала как ненормальная.

«Хорошо!» – подумал я и засмеялся внутри себя. Снаружи больно было.

Мы молчали. Я лежал, Лизка таскала мокрые полотенца и сопела рядом со мной. А мне было хорошо. Я люблю слушать, как Лизка молчит. Так легче.

– Я был один на троих, – сказал я. – Если бы Сашка остался, нас было бы двое.

– Сашка ушел? – спросила она.

Я кивнул. Она вдруг наклонилась и чмокнула меня в щеку. И на меня упала радужная капля.

– Ты че, в первом классе? Так раненых не целуют. Они могут не дожить до надежды на выздоровление…

– Дуралей! – засмеялась она.

Из огромных Лизкиных блюдец текли радужные капли прямо по веснушчатым следам дырок от облаков. А по губам гулял солнечный ветер. У Лизки была мамина улыбка. Я выбрал себе странную девчонку – ей шли и улыбка, и слезы, и хохолок, и толстые щеки в веснушках. И даже то, что она малявка.

– Что смотришь? – Ее щеки стали красными-распрекрасными.

– Буду жаловаться. Здесь некачественное лечение. Скажи хоть что-нибудь… Хорошее.

– У меня самый лучший парень! – выпалила она и перепугалась до трех блюдец на щекастом лице.

– А кто он? – невинно спросил я.

– Дуралей! – крикнула она и чуть не заплакала. А мое сердце раздулось солнечным парусом. Или как там Лизка говорит?… Короче, парусОм! Я самый лучший парень!!!

Лучший… И лучший друг у меня лучший. Я никогда не забуду спину лучшего друга и его руки в карманах. Сволочь! Сволочь! Сволочь!!! Я заскрипел зубами и застонал.

– Миша, ты что? – услышал я испуганный Лизкин голос.

– Мне надо домой. – Я сполз с кровати.

– Зачем? – Она вцепилась мне в рукав.

– Надо! – Я отодрал ее руку.

– Я с тобой! Можно? – У нее задрожал подбородок.

– Я мыться пойду! Голый! Ты со мной? – заорал я.

Она отшатнулась, мне стало стыдно.

– Я скоро приду, – мягче добавил я. – Мне надо переодеться. Я уйду через тебя? Не хочу, чтобы мать знала…

Я перелез через подоконник, снял грязные шмотки и тихо умылся под краном, чтобы мать не услышала. Хорошо, что у меня автономная хата – начались бы разборки, а время дорого. Я посмотрел на свое лицо в зеркале и потрогал нос. Перелома вроде нет. Хорошо, что голову защищал. Пригодился старый опыт. А на физии пока особо ничего не видно. Это мне на руку. И на ту, и на другую. На них пальцы вдрызг разбиты! Я взял кастет, подбросил в ладони и улыбнулся. Моя улыбка вернулась мне ее отражением. И мне стало страшно. Может?.. Я вспомнил спину лучшей сволочи, и мои глаза заволокло красным туманом. Хрен тебе! Меня отдубасили трое парней и одна баба, это по-дряньски, но это бывает. А другое?.. Другое никем не прощается! Никогда!

– Вдруг с тобой что-нибудь случится?

– Уже случилось!!!

– Я с тобой!

– Нет! – отрезал я.

Лизка тащилась за мной до Сашкиного дома, как я ее ни гнал. Мы уселись на детской площадке в моем бывшем дворе. Я сжимал в кармане кастет, холодея от свинцовой тяжести и собственного бешенства.

– В пять часов он пойдет за детским питанием.

– Миша, не надо! Пожалуйста! – заплакала она. – Пожалуйста!

– Иди домой! – заорал я.

Она отвернулась и стала мазать по щекам свои слезы. Лизка тихо плачет, как и молчит. Это не раздражает. Я гоню ее не потому, что мне противно. Просто не хочу, чтобы она видела то, что нормальным девчонкам видеть не стоит.

Я поднял голову и встретился глазами с Сашкой. Сашка стоял с сумкой, в которой он носит бутылочки с детским питанием для своей младшей сестры. Сашка очень хороший брат, его сестренка должна кушать, а я… Я встал и, даже не думая, сделал шаг навстречу. В ладони сам собой оказался кастет. Лизка подскочила со мной и взяла меня за руку. Сашка бросил взгляд на нее и усмехнулся.

– Ты еще жив? – спросил он. Лизка глянула на него исподлобья.

– А ты чего хотел бы? – сдерживая ярость, процедил я.

– Чтобы ты сдох! – Мой лучший друг вскинул голову, и его взгляд саданул меня наотмашь. Он смотрел на меня как на врага, и я его не узнал.

Не знаю, что со мной произошло. Но я вдруг понял, что он совсем чужой. Парень, которого я знал с самого детства, всю жизнь таскал чужое лицо. Как клоун из Лизкиного цирка. Я мог так и не узнать его, если бы он не ушел тогда, когда мне через край была нужна помощь. Выходит, мне повезло, а Сашке – опять нет. Это могло показаться смешным, если бы не было так хреново.

– Не повезло тебе, – сказал я. Сашка отвернулся.

Зачем бить парня, который совсем мне не нужен? Что я могу ему доказать? Я подбросил в ладони кастет, медленно поднял руку вверх, кастет заскользил по моей ладони и тихо упал на землю.

– Пошли, – сказал я Лизке, и она сжала мою руку.

Мы прошли мимо Сашки, проскользнув сквозь него взглядом, как тихой змейкой. И Сашка умер. Навсегда.

Мы сидели плечом к плечу на моей аэродинамической улице. Луна покрасила собой металлические перила. Они блестели светом, сворованным у луны, а луна лила свет, украденный ею у солнца. Моего друга детства никто не воровал. Он ушел сам. Все было правильно, но я не рад. Хреново терять друзей. Тем более если они кидают. Я больше такого не хочу.

– Спасибо, – сказал я Лизке.

– Миша, – позвала Лизка, я не увидел ее лица в темноте. – Если что-нибудь случится, – она вдруг запнулась. – Что-нибудь плохое, ты меня простишь?

– Из-за Сашки? – Мое сердце внезапно сжалось.

– Нет, – тихо сказала она.

– Все остальное ерунда! – засмеялся я.

– Не знаю, – медленно ответила она.

Я легонько дернул ее за хохолок, она схватилась за макушку. И вдруг все миллиарды звезд, стоящие стоймя в черном небе, мне подмигнули.

– Я знаю, что я могу! И я очень могу! – крикнул я миллиардам мигающих звезд и рассмеялся, запрокинув голову к небу. Ведь со мной была девчонка, которую я выбрал сам.

Лиза

Я нашла фотографии своего отца. На антресолях в прихожей, прямо у входной двери. Множество его фотографий с мамой и со мной. Целая коробка. Я сразу поняла, что это он. Его улыбка чем-то похожа на мамину, такая же сияющая и легкая. В кого я сама? Я подбежала к зеркалу, улыбнулась и ничего не поняла. Я набрала воздух и подышала на зеркальную гладь. Мой выдох выпал на ней матовым облаком водяного пара. И я неожиданно увидела, как сквозь туманный круг медленно проступает чья-то улыбка. Она проявлялась как фотография, неясные очертания, четкие контуры, потом улыбка, как она есть на самом деле. Не знаю, чего я испугалась. Наверное, потому, что улыбка без туловища и лица – тоже идеальная вещь. Она на мгновение стала отцовской, так же мгновенно растаяла, и я снова увидела себя. Я нашла и потеряла общее с моим отцом совершенно случайно и испугалась. Он оказался гораздо ближе ко мне, чем я думала. Он улыбался моими губами!

Я быстро сгребла фотографии в кучу. Мне нужно было убрать их немедленно. Правильно мама спрятала! Ничего не хочу знать! Я заталкивала их в коробку, и внезапно из груды фотокарточек выпал пустой конверт. Мое сердце забилось как сумасшедшее. Письмо было адресовано Ромашовым, только адрес был не наш. Совсем другой! Мой отец вернулся из прошлого моей улыбкой и домом, где он живет. От нас до него было рукой подать. Три автобусные остановки. И все! Он жил рядом с нами – и не пришел ни разу. Я его ждала и ждала, а он даже не позвонил.

Я подошла к окну, мой взгляд наткнулся на детские качели. Он подарил мне детские кубики… На фотографии я с ними, он за мной улыбается. Точно. Я вспомнила. Кубики нужно было складывать рисунком, у меня не получалось, а папа мне помогал. И я вдруг заревела. Сказала «папа» и заревела. «Папа» – теплое и родное слово для человека, который рядом со мной. Значит, поэтому мама их спрятала?

– Ты че ревешь?

– Не знаю.

– Когда не знают, не ревут.

– Я нашла… Фотографии нашла…

– Фекла! Щас приду.

Мишка пришел, велел подтереть мне сопли и полез в коробку.

– Вы похожи, – засмеялся он, глядя на фотографии. – А щеки ты в кого наела?

– Это не щеки, а комочки Биша, – прогундосила я сопливым носом. – Откладываются на всякий случай.

– Че? – захохотал Мишка. – Нарастила щеки на случай войны и мокрого снега?

– Дурак! – закричала я и треснула его по макушке крышкой от коробки.

– Лиза Конан Дойл, – насмешливо сказал он, – кроме комочков манной каши в вашем Биша еще что-нибудь есть?

Мы перерыли все и больше ничего не нашли. Ни на антресолях. Нигде.

– Надо идти. – Мишка кивнул на конверт.

– Сегодня? – Мое сердце снова забилось как сумасшедшее.

– Чего тянуть? Надо рубить сразу. Зачем мучиться всю ночь? По крайней мере, что-нибудь узнаем. Да – да, нет – нет.

– Да – да… Нет – нет, – зачарованно повторила я.

– Давай убирать и сваливать. Через час твоя мать придет.

Дом как дом. Старый, двухэтажный. Совсем дряхлый. Смуглее и скромнее нашего. Желтая штукатурка, уже поджаренная солнцем, облезает от его жара. А под ней коричневые мышцы кирпичей. И между этажами узкий выступ стены, опоясывающий дряхлый дом белым бинтом. Дом как дом. Что ж мое сердце так колотится?

– Лиз, пойдем! Чего стоять?

Я наконец решилась и потянула за ручку старой двери. Она приоткрылась и тут же захлопнулась. Дверь захлопнулась, показав мне черную пасть подъезда и пахнув запахом кошки. Дом не хотел меня пускать. В нем никто не жил. Только кошки.

– Ты что? – спросил Мишка. – Передумала?

– Пружина тугая, – выдавила я.

Мишка открыл дверь, темный подъезд оскалил стертые зубы выщербленных ступенек. Я оглянулась кругом, бурые двери нахмурились.

– Лизка, да не трясись ты. – Мишка взял меня за руку. – Все путем.

– Здесь перила похожи на рыбьи хребты.

– Их обглодали ночные кошмары, – хохотнул Мишка.

– Я не пойду!

Я собралась уходить. Мишка читал мои мысли.

– Слушай, лучше жалеть о том, что сделал, чем наоборот. Так говорит мой батя. Я лично по такому принципу живу.

– Ну и живи!

– Трусиха! – Мишка подтолкнул меня к ступенькам. – Второй этаж. Потопали.

Мишка не читал мои мысли. Уже по дороге я поняла, что сейчас встречу отца. Что он мне скажет? Он не пришел и ни разу не позвонил. Значит, я ему не нужна. Зачем мне сюда? Лучше не знать и мечтать, чем знать и… Лучше не мечтать! Прогонит, развернусь и уйду. Вот и сказке конец!

– Миша, – я повернулась к нему. – Давай я одна пойду?

– Лучше вместе. Тебе страшно не будет.

– Нет, – замялась я. – Знаешь, иди домой.

– Ты чего? – обиделся он.

– Ничего, – вдруг закричала я. – Это мой отец, а не твой! Вали! Вали отсюда! Что стоишь?

– Да пошла ты!

Подъездная дверь хлопнула, я взялась за рыбий хребет и пошла. Не хочу, чтобы меня жалели. Даже Мишка. Я стояла и стояла, не решаясь позвонить. Мое сердце колотилось как бешеное. Внизу хлопнула дверь. Мишка! Я закусила губу и нажала кнопку звонка. Старая дверь набычилась коричневой мордой. Она бычилась, я смотрела на нее целую вечность, мечтая, чтобы мой отец оказался не дома. Где угодно, только не дома! На работе, в командировке, в отпуске. Переехал! Как можно дальше и дольше. На всю жизнь. Тогда я успокоюсь и уйду. И все будет кончено. Навсегда.

Щелкнул замок, мое сердце рухнуло и забилось внутри живота. И я внезапно оглохла. Замок открывали и открывали; я, замерев, смотрела, как тихо-тихо, совсем беззвучно дергается живая дверная ручка.

– Девочка, что тебе? – спросила старая женщина с белым-белым лицом барбулье[8], будто запудренным мукой.

Ее истощенные впалые щеки были затянуты сетью мелких морщин, как дедероновым чулком. И странные глаза. Наружный угол века скорбно опущен вниз. Ниже обычного. Так низко, что и быть не может.

– Что тебе? – раздраженно повторила она. – Я спрашиваю, никто не отвечает. Ты к кому?

– К Ромашовым. – Я не услышала свой голос.

– Зачем?

– Я Ромашова, – беззвучно сказала я.

Она отступила назад, будто упала. И ее лицо выпало из тусклого квадрата света, льющегося из окна в подъезде. Она смотрела на меня целую вечность, стоя по одну сторону порога, я по другую.

– Лиза? – прошептала она. Или сказала громко. Я не слышала, просто прочла по губам.

Она нерешительно посторонилась; я, не думая ни о чем, шагнула в темную прихожую. Меня оглушил запах лекарств и болезней. Глухой застарелый запах, въевшийся в старую темную мебель. Мы опять стояли и молчали в прихожей. Только нас было трое. Я, она и ее странные глаза, прикрытые набрякшими веками с одним углом ниже, чем обычно.

– Вера! – продребезжал старческий голос. – Где ты? Мне утку надо!

Мы обе вздрогнули как от взрыва.

– На кухню проходи. – Вера кивнула на приоткрытую дверь. – Я сейчас.

Я огляделась. В раковине стопка грязных тарелок, в рассохшемся шкафчике без дверец посуда, книги и среди них зачем-то старая мужская шляпа. На столе изрезанная ножом клеенка, недопитый стакан чая, раскрытая книга и очки на ней. Под толстыми стеклами очков горбятся жирные, черные буквы. В стакане чая двоится ложка с эмалевой зелено-голубой змейкой на ручке. Блеснуло белое пятно, я оглянулась. На кухонном шкафчике высился странный белоснежный купол. И я вдруг вспомнила.

– Что это? – спросила я.

– Колпак для сыра.

Я представила сыр в колпаке, вышло потешно, и я рассмеялась. Сыр подмигнул мне всеми своими дырками и раскланялся, бубенчики на его колпаке забренчали. Я тогда решила опробовать колпак на себе. Надела на голову, расставила руки в стороны и пошла, балансируя по половой доске как по проволоке.

– Что ты делаешь? – спросил за спиной бабушкин голос. От неожиданности я вздрогнула, и каолиновый колпак разбился. Вдребезги.

– Убери, – равнодушно сказала бабушка и вышла из кухни.

Я очнулась, услышав звук льющейся воды, и оглянулась. Моя родная бабушка плотно прикрыла дверь кухни.

– Он же разбился, – сказала я. – У меня есть петелька с его макушки.

– Это второй, – сказала она. – Ты что, лекарства принесла?

Я отрицательно замотала головой.

– Ольга прислала или сама пришла?

– Сама, – неловко сказала я.

– Ты стала похожа на Андрея.

Из ее глаза выкатилась слеза и потекла по морщинистой щеке. Она не заметила ее, а я провела ладонью по лицу, стряхнув со своей щеки слезу моей бабушки.

– Значит, она так тебе ничего и не сказала?

– О чем? – прошептала я, мое горло вдруг стянуло страхом. Туго-натуго.

– Значит, нет! – она внезапно раздражилась. – Дед одной ногой в могиле, я за ним. Кто будет помнить о моем сыне? Кто?! Человек не умер, пока его не забыли!

– Он умер? – ошеломленно повторила я. – Это правда?

– Так ты и этого не знаешь! – Ее мучнистое дедероновое лицо вспыхнуло огнем. – Твоего отца больше нет! Уже двенадцать лет нет!

– Как?!

– Он застрелился!

Она судорожно всхлипнула и вдруг завыла. Тихо и страшно. Спрятав лицо за тонкими-тонкими пальцами с глянцевыми костяшками.

Мой отец застрелился в двадцать семь лет. Выстрелил в висок. Он был начальником бурового участка, случился пожар, погибли трое. Арестовали его и инженера по технике безопасности. Суд их оправдал, но отец застрелился. Ушел утром, взяв служебный пистолет, и не вернулся. Его нашли за городом, а рядом с ним полным-полно окурков. И следы его ботинок. Тех самых, которые я не забыла. Следы по замкнутому кругу нескончаемой, бесконечной цепочкой. Вперед и назад. С утра до самого вечера. Шурш-шурш-шурш. Внутри огромных песочных часов, отмеренных ровно на двадцать семь лет. Вот так.

– Не надо твоей матери к нам больше ходить, – на прощание сказала моя родная бабушка. – Обойдемся!

И я поняла: она испугалась. И еще я поняла: она испугалась мою мать. И я поняла, почему. Моя тайна нашла меня совсем не там, где я ее ждала. И она оказалась не такой, какой я ожидала. Совсем не такой. Мой папа не должен был умереть так страшно. Он этого не заслужил.

Мое частное расследование оставило великую сушь, без единого деревца и без надежды. Только красную землю, упертую в прожаренное солнцем красное небо.

Не стоит искать истину, она перевертыш.

Потом я узнала, что им просто не повезло. Моему папе и тем, кто был с ним. Буровую партию снес огненный смерч. Локальный пожар на буровой, антициклон, высокое атмосферное давление, низкая влажность и перепад температур между пустыней и горами превратили саксаульную степь в огромную топку. Ничего нельзя было поделать, но мой папа погиб, а его только-только вылечили от ожогов. Вот так. Я до сих пор плачу, когда думаю об этом. Лучше, когда отец просто уходит. Лучше, если у него другая семья. Зато ты точно знаешь – мой папа жив. И бабушка моя вовсе не злой, а несчастный и больной человек. Она узнала о смерти сына и потеряла рассудок. Ненадолго, но этого хватило, чтобы она стала такой, какая есть. Дедушке осталось тащить на своих плечах жизнь с больной женой, без сына, без внучки, без смысла. И он не выдержал и сломался. От паралича.

– Лиза, что случилось? – спросила меня мама.

Она впервые не назвала меня Лисенком. Все поняла, хотя я ничего не сказала.

– Я была у бабушки, – ответила я. – Расскажи мне про папу. Прошу!

Я заплакала, и она тоже.

У папы было любимое место в горах, куда он привел маму. Три ледяных высокогорных озера, каскадом одно над другим. Как голубое ожерелье в оправе из голубых елей и альпийских цветов, сложенное в футляр огромного ущелья. Если перебрать голубое ожерелье по каждому озеру, можно очутиться между небом и небом. Сверху – солнце и синяя ширь, внизу – облака. Прямо в ногах, как ковер.

– Я люблю облака. Они похожи на жизнь. Такие же разные, как и она. – Он повернулся к маме и улыбнулся. – Хочешь поваляться на облаках?

– На жизни? Хочу! – засмеялась мама.

Он поднял голову к небу и негромко сказал:

Ухожу – и не спрашивай больше, куда.

Белые облака плывут и плывут без конца…[9]

Вот так папа рассказал маме о своих песочных часах, а они только-только поженились.

Мила

Мой отец любил меня без памяти, за что мой старший брат меня лупил. Мне даже не нужно было жаловаться – его наказывали сильнее, чем он наказывал меня. Так продолжалось бы без конца, если бы мне не стало его жаль.

– Не тлогай его! Он мой! – закричала я отцу.

Я еще картавила. Мне тогда было лет пять. Я и сейчас картавлю, если сильно нервничаю. Но такое бывает редко. Я и не помню когда. Но скоро вспомню…

Брата все равно наказали. Я пришла к нему, он плакал в подушку. Совсем тихо. Наверное, так плачут настоящие мужики. Я легла в кровать брата и обняла, а он меня оттолкнул. Так сильно, что я упала на пол. Он лежал, отвернувшись к стене, я сидела на полу и смотрела на него.

– Вали отсюда! – крикнул он, не поворачивая головы.

Я помотала головой, хотя он не мог меня видеть. Он смотрел в стену, я на него. Долго. Мне хотелось бежать во двор и играть с друзьями, а я чего-то ждала. Мне очень хотелось играть с подружками, и мне надоело сидеть просто так, потому я обняла его и поцеловала в макушку. Она была колючей, как ежик.

– Ну, что сидишь? Вали отсюда, – пробурчал он.

Я поняла, что он меня простил, и побежала во двор. Больше брат меня не лупил, а наоборот, защищал. От всех. Сейчас его со мной нет. Он мне не пишет и не звонит. Умер год назад. Сердце. В память о нем у меня остались его грампластинки и проигрыватель. Мать хотела выбросить, я не дала. Решила, пусть хоть что-то напоминает о нем. А потом забылось. Мы переехали, и пластинки тоже переехали на шкаф в Мишкиной комнате.

Я услышала музыку. Громче громкого, как всегда. Зашла к сыну, чтобы сделал потише, и остановилась как вкопанная. Он слушал музыку, сидя на полу по-турецки и закрыв глаза, а рядом колонки от нашего старого проигрывателя «Вега». Я тихо закрыла дверь и ушла. Ушла на кухню и заревела. Миг назад была спокойна, и вдруг – лицо брата. То, что в детстве. В глазах усталость от привычной обиды, а губа закушена, будто в первый раз. Нет. Нельзя привыкнуть к тому, что тебе всегда плохо, если обидели близкие люди. Нельзя.

Я вспоминаю о брате только тогда, когда мне плохо. Он уехал, когда я училась в старших классах школы. Уехал, потому что не ладил с отцом и потому что у него так и не появилось верных друзей. Я была не в счет. Красивый, умный человек не нашел себя в своей обычной жизни, выпал из нее незаметно для остальных. Брат уехал из города оттого, что избил до полусмерти своего самого близкого друга. Из-за девушки. За что отец и выгнал его из дома. Мой отец быстро отходит, брат мог бы и не уезжать. Но у брата совсем другой характер, потому он уехал. Я ревела, прощаясь с ним; он прижал меня к себе и пообещал, что я всегда буду с ним.

– Вот здесь. – Он показал пальцем на свое сердце и улыбнулся.

Улыбнулся как-то смущенно, почти незаметно. Так улыбаются настоящие мужики, когда открывают чужим свою душу.

Родители переехали в наш город, поближе ко мне. Но я прихожу к ним редко. Все что-то некогда, не вовремя, не по пути. У них в глазах теплится привычная обида, я мысленно отмахиваюсь рукой. Но все же когда изредка прихожу к ним, обязательно вспоминаю брата, и у меня на глаза наворачиваются слезы. Отец молчит, а мать переживает. Вот так мы втроем и молчим о брате. Тяжело это. Может, поэтому и не хожу к ним. Как мне без него?

– Ма, ты че?

Я вытерла слезы рукавами футболки и подняла голову. Мой сын смотрел на меня глазами своего отца, только сын за меня испугался, а муж… Мне стало еще горше.

– Мишенька, сыночек, ты меня любишь? – спросила я, мой голос предательски задрожал.

– Приходится, – подозрительно ответил он. – Что случилось-то?

Я обняла его и крепко прижала к себе. А слезы опять потекли.

– Ма! Что случилось?

У моего взрослого сына тревожный голос, а обнимать еще не научился. Я засмеялась сквозь слезы. Зачем пугать ребенка? Может, все обойдется…

– Ма! Ты че?!

– Я дядю Володю вспомнила. Брата моего…

– Ну, даешь! – возмутился сын. – В голову черт-те что лезет! Я тебя никогда такой не видел.

– Прости, сыночек…

– Не прощу! – Синие глаза снова стали глазами моего сына, детскими и бестолковыми. – Завязывай ты это дело!

– Завяжу, – кивнула я.

– Ну, я пойду? – Он нерешительно затоптался.

– Иди…

– Точно?

Я поцеловала моего маленького взрослого сына, и он оставил меня одну в пустой квартире. Я прошлась по комнатам, скользя ладонью по новым вещам. Остановилась в дверях маленького тренажерного зала рядом с Мишкиной комнатой и вместо него увидела детскую. Увидела и заплакала. Я мечтала о большой семье, внуках, духомяных пирогах, шумной, веселой и бестолковой жизни, полной людей и простого, незаметного, но такого нужного счастья. А сейчас быть мне одной… И на утренней заре, и на вечерней, и в обеден день, и в полдень, и при частых звездах, и при буйных ветрах, и в день при солнце, и в ночь при месяце. Всегда!

Наверное, стоило поехать к свекрови, она бы меня поняла. Моя семейная жизнь калькировала ее. Но вылечить она меня не смогла бы. Как врач, сидящий на никотине двадцать лет, призвал бы пациента бросить курить. Это просто смешно. Глупо врачевать то, что не смог вылечить сам. Комично делать кому-то кровопускание, если сам перенес апоплексический удар. Бессмысленно предлагать клистир, если самому требуется промывание. Смешно ставить пиявки, если у самого крови уже не осталось. Моя свекровь – сапожник без сапог. Мнимый доктор. Мне предлагали плацебо – терпеть, а не бороться. Я претерпела время, а время времени не терпит. Моя свекровь могла лишь предложить мне групповую психотерапию, урок смирения пунктиром. Я опоздала, но лечиться не хотела, мне требовалась профилактика ее родового проклятия. Я не хочу стареть в одиночестве, это у них семейное.

Я взглянула на себя в зеркало и отшатнулась. На меня смотрело лицо старой женщины без единой морщины. Я его уже видела! Восхищалась, трогала пальцами… И, сама того не заметив, примерила чужую маску, а она приросла ко мне лицом старого, смешного, больного от жизни Панталоне. И не важно, что не видно морщин, – их пристрочили с изнанки, чтобы не помнить, не думать и не жалеть. Вот только моему Панталоне шутить совсем не хочется, ему нужно доиграть спектакль, остаться одному и… Я засмеялась, сняла грязную футболку и пошла собираться к родителям. Мне нужен был кто-то. Не знаю зачем.

Я ехала к родителям на автобусе вместо того, чтобы взять такси. Мне надо было подумать, как лучше подать правду жизни. Либо плач в жилетку, либо сухой остаток и конкретный разговор о том, как жить дальше. А как жить дальше, если жить не хочется? Автобус остановился на очередной остановке, я бросила взгляд на панельную девятиэтажку. Таких домов полно в моем городе. У них плоские крыши и крепко задраенные люки на чердаки. В моем городе сложно покончить с собой. В моем городе нет метро, электричек, широких рек и высоких мостов. Для того, чтобы лишить себя жизни в моем городе, требовалось приложить усилия. Найти отраву, залезть на последний этаж высотки, тащиться на край города к железной дороге. У меня даже веревки нормальной нет. И бритвы нет, и мыло кончилось! Даже здесь не везет. Придется тащиться в магазин за веревкой и мылом! Пробивать веревку и мыло через кассу! Стоять в очереди с веревкой и мылом, для того чтобы покончить с собой! Комедия! Просто комедия! Я – фигляр Панталоне! Старый смешной идиот, который сам это знает!

Я вдруг расхохоталась. Моя новая жизнь уместилась в четыре месяца, равные двадцати четырем часам канонического спектакля комедии дель арте. Спектакль давно идет, вся труппа в сборе. Все двенадцать персонажей! Мой сын, родители, мой брат, моя свекровь и свекор с любовницей, моя подруга и подружка сына Лиза. Я могла бы выйти замуж за человека, целовавшего мне туфлю, и стать счастливой, а вместо этого в заглавной роли везучие и сладкие влюбленные – мой муж и девушка с безжалостной улыбкой. А я несчастна, и я тринадцатая! Тринадцатая! Вместе со мной чертова дюжина. И он тринадцатый! Если бы у него было меньше учеников, блаженных и всезнающих апостолов, мы никогда его бы не узнали. Ему бы повезло, а нам бы не являлась каноническая дюжина везде и всюду, где ни плюнь. И я была бы счастлива! Комедия! Просто комедия!

Я хохотала и хохотала, как последняя истеричка, стоя на людной задней площадке автобуса, пока не приехала к дому родителей. Вышла из автобуса, и на глаза набежали слезы.

– Мне не успеть. Не справиться. Все поздно.

Я закусила губу, как мой брат, и пошла туда, где меня всегда ждут.

…Я потыкала вилкой в котлету и отложила ее в сторону.

– Что-то случилось? – спросила моя мать.

– Мой муж полюбил другую женщину.

– Сережа ушел к другой?

– Нет. Но это не за горами. Он отдалился. Стал чужим. Мне с этим уже не справиться.

Мой муж еще не ушел, но лучше хуже, чем лучше. Так проще привыкнуть.

– Я так и знала. – Моя мать поджала губы.

– Что знала?

– Ты не их поля ягода. Как же! Профессорский сынок и простушка! Тянись, не дотянешься! – закричала шепотом мать, вдруг остановилась и будто выплюнула: – Рано или поздно он от тебя ушел бы!

У меня внутри все задрожало. В моем горле застрял комок, а я не могла его проглотить. Как ни старалась.

– Зачем ты бросила работу? Как ты будешь теперь себя обеспечивать? Господи, я так и знала! Какой позор! Что я скажу нашим друзьям? Что моя дочь – брошенка? Так, что ли?

Моя мать с ненавистью смотрела в мое лицо. У меня перед глазами снова все расплылось, и я отвернулась к окну.

– Ревешь! Что теперь реветь? Поздно, моя дорогая! Где твоя Бухарина? У тебя даже друзей нет! К матери бежишь!

А к кому еще бежать? Я пришла к родной матери поплакаться, а получила удар под дых. Я пришла, чтобы меня пожалел самый близкий мой человек, а он плюнул мне в душу. Я получила удар под дых от мужа, а теперь от родной матери. Это смахивало на серию.

– Ты думала, каково взрослому мальчику расти без отца? А?

– Нет! Не думала. – Я сощурила глаза. – Я думаю, как мальчику вырасти без матери!

Я встала из-за стола и пошла к двери. Моя мать побежала за мной.

– Ты куда? – спросила она.

– Домой. – Я надевала туфли.

– А отец? Ты с ним не попрощалась, – голос матери дрожал.

– Ах, да, – усмехнулась я. – Обязательно.

– Ты издеваешься? – На глаза матери набежали слезы.

– Да, – ответила я.

– Над родной матерью?

– У меня больше никого не осталось, кроме тебя, мама.

Моя мать села на подзеркальный столик в прихожей и зарыдала. Безутешно и горько. Я села рядом и обняла ее. Она плакала и плакала, а я ее утешала. А как иначе? Она моя родная мама.

– Обещай мне, что ты не наделаешь глупостей, – попросила она.

– Я что, дура?

– Дура!

– Торжественно клянусь не наделать никаких глупостей!

Мама всматривалась мне в лицо. Внимательно и пристально. Она смотрела в мое лицо, а по ее щекам текли слезы.

– Честно. – Я обняла ее. – Даже не собираюсь. Ни за что на свете!

– Что за шум, а драки нет? – В коридор вышел отец.

– Потом расскажу, – отмахнулась мама. – Иди.

Папа стоял, не двигаясь с места. Глядя на то, как мама вытирает слезы.

– Никто не умер, слава богу, – сказала она. – Все остальное чепуха!

«Чепуха», – сказала я самой себе по дороге домой. И не такое бывает. У меня, слава богу, никто не умер. Но почему мне так плохо, что хуже не бывает? Наверное, потому, что моя прежняя жизнь распалась на куски, и я не знала, что делать.

Я спала, раскинувшись морской звездой в постели с собственным мужем, который был теперь рядом, но не со мной. Я потеряла свою тройную унцию, и мне впервые было тяжело. А под моей новой кроватью затаилась тоска заговорная. Тоска плачущая, рыдающая, заклинающая:

Проходите мои слова во все щели земние, во все омуты глухие.

Возверните следы мужа моего на место обихоженное,

Божьей милостью положенное…

Лиза

К маме зашел Мишкин отец. Я открыла дверь и не узнала его. Вернее, узнала, но он изменился. Сильно изменился. Взгляд решительный, но невеселый, лицо уставшее и больное. Под глазами мешки, и морщинки у глаз смотрят вниз. Его глаза давно перестали смеяться.

– Лиза, здравствуй, – без улыбки сказал он. – Мама дома?

Я молча подвинулась, он прошел мимо. Я не сказала ни слова, не кивнула, а он пошел сразу туда, где мама. В мою комнату. Даже не спросив. Он закрыл за собой дверь, но мог и не закрывать. Я сбросила шлагбаум, как говорит Мишка, но не потому, что мне все равно, и не потому, что меня это злит. Просто я чувствую, что все изменилось. И я изменилась, но как, не пойму. У меня все время меняется настроение. Взлетает и падает, как американские горки. Я то плачу, то смеюсь, то плачу и смеюсь одновременно. Мне то хочется назад, во времена до переезда Прокопьевых, то стать скорее взрослой и уехать, куда глаза глядят. Но я не сделаю этого по одной простой причине. Я люблю свою маму, и у нее никого нет, кроме меня, и кроме меня, ее некому защитить. Хотя у нее сильный характер, я недавно это поняла. После истории с папой. Но даже сильный может сломаться, если он остался совсем один. Это поймет любой дурак. Даже такая салага, как я.

Из кухни в прихожую падал конус солнечного света, он перерезал путь к моей комнате. Я шагнула и попала в пучок солнечного ветра, он сам привел меня к кухонному окну. Я села на подоконник, взяла ноги в кольцо собственных рук и заглянула туда, куда приглашал меня солнечный ветер. Во дворе яблоку негде было упасть. Кажется, во всем нашем доме осталось трое – наша маленькая семья и кусочек Мишкиной. Я подумала о Мишке, и у меня снова защипало в глазах. Он не переваривает меня, злится, орет. Зачем я звоню ему? Чтобы услышать недовольный голос и дождаться, когда он нахамит? Он меня не прощает и не простит за своего отца. Разве я виновата? Я ни при чем! Мне вообще не нужен его отец! У меня по носу потекла слеза и упала на разбитую коленку. Я покорябала ногтями царапины, получились кровавые слезы. Посмотрела на свои кровавые слезы и прижалась к ним щекой. Во мне снова сидит кусок грусти; во дворе не протолкнуться, всем весело, а мне не хочется туда идти. Совсем не хочется. Что мне там делать одной? Я закрыла глаза и увидела Мишкино лицо. Я теперь всегда вижу его лицо, даже если его рядом нет. Что теперь будет? Разбежимся? Я представила, как мы будем при встрече отводить глаза. Подниматься молча по лестнице и спешить открыть дверь. Случайно сталкиваться и проходить мимо. А потом он привыкнет, а я нет. А я нет… Я заревела, и ревела бы сто лет, если бы вдруг не услышала шаги. Я уткнулась лицом в колени, прямо в свои слезы и сопли, и перестала дышать. У двери постояли и вышли. Я услышала, как хлопнула входная дверь. Мишкин папа ушел. Один.

Мне не хотелось идти, мне хотелось реветь и жалеть себя, но я должна была быть с мамой. Я слезла с подоконника, умылась холодной водой на кухне и пошла в свою комнату. Почему мне так страшно? Что теперь будет?

– Мам, что теперь будет?

– Ничего не изменится, – медленно сказала она. – Все будет как всегда.

– Ты так решила?

– Да. – Она взглянула мне в лицо и отвернулась к гречишной стене.

– А он что?

– Ушел, – глухо ответила мама.

Мне было тяжело и отчего-то стыдно. Я не знала, что делать и что говорить. Все было неправильно. Я вспомнила: идеальные вещи приходят к тем, кто требует, а не ждет. Я всю жизнь ждала своего отца, а сейчас надеяться уже нечего. Папы нет и не будет. И никто к нам больше не придет. Почему нечестно хотеть, чтобы наша семья была не маленькая, а большая? Почему нечестно? Почему?!

– Я от тебя никогда не уйду, – неловко сказала я. – Ты же знаешь!

– Знаю.

– Мам, я уйду ненадолго? Совсем на капельку? – Мне нужно было подумать. – Я скоро приду. Правда!

– Хорошо.

Она смотрела не на меня, а на гречишную стену. На кладбище реальных вещей, не дотянувших до идеала. Где-то там оказался Мишкин папа, превратившийся в кусочек каменной крошки. Значит, он сам не дотянулся до идеала?

Я потопталась у двери.

– А он ничего не сделал? Вообще ничего?

Мама молчала. Я уже собралась уйти, как она сказала:

– Он обещал ждать.

– Потом будет видно. Да? – спросила я.

– Не знаю, – ответила мама.

– А ты знай! – вдруг закричала я. – Я хочу, чтобы у нас была большая семья, а не маленькая! Я хочу, чтобы мы собирались за большим столом, пели песни и ели пироги с ванилью! Я хочу ходить большой семьей в горы и на каток! В кино и театр! Всюду! И мне плевать, честно это или нечестно!

– Прости, – тихо сказала мама.

И я испугалась. Вся моя злость испарилась, будто ее и не было.

– Я просто так, – мой голос дрожал. – Я не заставляю. Нам вдвоем хорошо. Честно!

Мама подошла и обняла меня крепко-крепко. И как закружила!

– Мам, ты чего? – засмеялась я. – Ну, правда, чего? Мам!

Я смеялась, а она кружила меня и кружила, пока мы без сил не свалились на пол в моей комнате.

– Мам, что случилось? Говори же! – потребовала я.

Она взяла меня за руки и заглянула мне в лицо. В ее глазах гонял солнечный ветер, сияющий и легкий, каким он бывает весной. И я все поняла. Мне сначала чуток стало страшно, а потом нет.

– Давай пойдем сегодня в кафе, – предложила я.

– Давай, – улыбнулась мама.

Я оглянулась к окну. Солнце влезло к нам в форточку и протянуло свою лучистую пятерню. Прямо к нам! Я запрокинула голову и засмеялась. Здорово! Всегда бы так! Всегда!!!

– Хорошооо! – закричала я и вдруг запнулась. А как же Мишка? Значит, все?

– Что ты, Лисенок? – встревожилась мама.

– Ничего. – Я широко улыбнулась, чтобы не пугать маму. – Мне на минуточку нужно во двор. Я пойду? Ты не обидишься?

– Нет.

У нее встревоженный вид, а мне нужно подумать. Я чмокнула ее в щеку и побежала к двери.

– Вечером поход в кафе! – крикнула я из прихожей.

Надела кроссовки и спустилась во двор, чтобы думать без никого. Мои ноги сами понесли меня к зарослям сирени. Она давно растет в нашем дворе и стала высокой, как и деревья. Я никогда не видела такой сирени, как у нас. У нее толстые стволы, а к осени цветы превращаются в коричневые шишечки. Зато весной она какая! Вся в пухе и перьях из цветов белой сирени и розовой. И листья блестят солнцем, как зеркальца. Я полюбовалась сиренью, и мне захотелось ее домой. Я обошла кусты, поразмыслила и полезла повыше. Стянула ветки в охапку и засунула нос в пахучее и холодное облако крошечных цветов. Мои легкие наполнились запахом четырехлопастных пропеллеров и выветрили мысли из моей головы. А когда открыла глаза, перед моим носом, откуда ни возьмись, замаячила счастливая цветочная пентаграмма. Ам! Я почавкала белоснежным счастьем и загляделась на синее небо в зеленых заплатках из листьев сирени.

– Ты че делаешь?

Я глянула вниз, у кустов сирени стоял маленький мальчишка.

– Цветы рву. Не видишь, малявка?

– Они не твои!

– Хочешь сиренью по лбу?

– Не твои! – крикнул он и отбежал подальше.

Я ломала сирень, а вредный мальчишка канючил, что она не моя.

– Общая! – Я размахнулась огромным букетом сирени.

– Моя! – вякнул мальчишка и испарился как дым.

Я шла домой под дырчатой тенью плакучих березок у маминого окна. Они уже надели сережки и развернули тонкие листья к солнцу, а я вспомнила их осенью. Сейчас они веселые и нарядные, а скоро заплачут под осенним дождем.

«Не вербочка белая, – подумалось мне, – а березка – мама моя».

Я осторожно погладила березовый лист и убрала руку. Лист дышал устьицами, ловя солнечный ветер. Не надо ему мешать. Осенью солнца мало, а зимой его, считай, нет. И листьев тоже нет. Ничего нет. «И у тети Милы тоже может ничего не быть», – вдруг подумала я. Остановилась у подъезда и поделила букет надвое, для мамы и тети Милы. Поднялась наверх и положила сирень у Мишкиной двери.

– Какая разница, кто его принес? Главное, ей будет хорошо.

Я распахнула дверь, мама ждала меня в прихожей. У нее были такие испуганные глаза!

– Мам, а я сирень тебе принесла! – крикнула я и засмеялась.

Она прижала меня к себе, и я услышала сердце, общее для нас двоих.

Миша

Я не могу видеть лицо матери. Мне ее жаль, за это я смотрю на нее волком. Она глядит на меня, будто о чем-то просит, а меня душат слезы, и я отворачиваюсь, чтобы не зареветь как маленький. Ненавижу папашу! Чтоб он сдох, тварь! Не хочу быть дома. Я ухожу из дома и знаю – ей надо, чтобы с ней кто-нибудь был. Но я не могу видеть ее несчастные, растерянные глаза и ее постаревшее лицо.

– Не уходи, – попросила она меня. Жалко-жалко. Я снова чуть не заревел.

– Не уйду! – зверея, заорал я.

– Нет? – жалко-жалко переспросила она меня.

– Нет, – буркнул я. – Пойду на свою улицу.

Она кивнула, и я ушел, зная, что нужно остаться. Ненавижу себя! Сволочь!

На аэродинамической улице шпарило солнце, в горах бесновалась гроза, сшибив обугленные кучевые облака в ядерный гриб с лысой ледяной башкой. Ядерный гриб тянул к городу волосатую серую лапу, раскручивая шквальный ворот огромной удавкой. Прямо ко мне. Я подошел к перилам, под ними горланили сирены и визжали шины целой тучи долбаных консервных банок. Не хожу теперь в Лизкину сторону. Противно и… страшно. Я нагнулся, уличный вой воткнулся мне в уши.

Сигануть, что ли? Ни папаши, ни матери. Никого!

Я пнул перила, они закачались. Тупые железяки! А за ними тупые консервные банки. В одной из них разъезжает папаша. Сволочь! Я пнул по перилам, они прогнулись наружу. Уличный вой стал громче.

– Аааа! – зверея, завопил я. – Аааа!

И мою голову заволок бешеный красный туман. Я пинал и пинал перила как психбольной. Как обдолбанный нарик. Как последний идиот. Пинал и орал. А потом сдулся как воздушный шарик, сполз на гравий и заревел. Впервые за эти дни. Вспомнил, как все было. На лыжах и на санках в горах. На машине и на море. На дурацких спектаклях в ТЮЗе и в цирке. Даже детские утренники вспомнил! Все праздники вспомнил. Вспомнил, как отец таскал меня на плечах и учил стрелять в тире. Всегда вместе. Всегда весело. Втроем! Я даже помню его слезы, когда я сломал ногу и загибался с открытым переломом. И помню, когда отец целовал мать, я отворачивался, стыдно было. А сейчас нет! Не стыдно. Где все это? Как они могли? Гады!

Какого черта они потащили меня в картинную галерею? Мне было пять лет. Нашли кого учить уму-разуму! Там я увидел святого Себастьяна, утыканного заточенными стрелами, из ран хлещет кровь. До сих пор это помню, и больше ничего. Зачем они меня туда привели? А как отец первый раз взял меня на футбол? Футболиста унесли на носилках, а я все спрашивал:

– Папа, он умер? Он заболел? А почему так, а почему сяк?

Осподи! Я сплюнул и вытер слезы грязными ладонями. Лег на гравий и закрыл глаза без единой мысли в голове. Не знаю, сколько лежал, и вдруг услышал папашин голос:

– Миша! Можешь со мной поговорить?

Я даже не шевельнулся. Сделал вид, что умер. Он пошел ко мне, я слышал, как шуршал гравий, и меня корежило от злости. Уберись ты от меня, тупая сволочь! Не лезь! Не лезь! Провались на…!

– Можно?

Он сел рядом со мной, хотя я сказал «нельзя» тремя буквами. Он сыпал гравий и молчал. Меня это колбасило до красного бешенства.

– Что? – рявкнул я и осекся.

У него было серое лицо и мешки под глазами. Лицо мертвеца. Ясно почему. Она его опять бортанула, сто раз ему отказывала. Я знал это от Лизки. «Миша, не бойся, не надо переживать», – сказала она мне своим тоненьким голосочком. А я и не переживал; мне хотелось ее прибить, и реально прибил бы, если бы не увидел слезы в ее глазах.

Приперся просить прощения, чтобы зажить, как и было? Ни хрена! Как раньше уже не будет. Никогда!

– Я тебя люблю, – сказал он, и его лицо сморщилось. – Очень люблю.

– Нет! – каркнул я. Я хотел сказать «а я тебя нет», но у меня перехватило горло, и получилось, как получилось.

– Правда, – он меня не понял, но это неважно.

Мне действительно сейчас было неважно, любит он меня или нет. Мне важно было повернуть все назад и забыть, как дурной сон. А не слышать, как мне напоминают снова и снова, что прошлой жизни не будет.

– Я… – он запнулся. – Я не знаю, что сказать.

– Короче, – процедил я.

– Я перееду пока к бабушке? – вдруг спросил он. И мне вдруг стало холодно на самой жаре. Как мертвецу.

– Переезжай, – мертвыми губами ответил я.

– Чтобы все утряслось.

– Да.

– Я люблю тебя.

– Да.

Я закрыл глаза, он посидел, потом поднялся, как старик, и ушел насовсем. А я остался один на своей аэродинамической улице. Без отца. Я вообще ни о чем не думал. Просто встал и посмотрел вниз на улицу, на ней визжали и выли машины. Мои руки сами взялись за перила. За тонкие и непрочные железяки. Если упасть на них всей тяжестью тела, они не выдержат. Я нагнулся и увидел свое лицо, улетающее вниз. Мне не было страшно. Просто я удивился своему спокойному лицу, которое сейчас сплющит в лепешку. А потом меня унесут на носилках, как того футболиста из моего счастливого детства. Только я уже ничего не увижу.

– Я святой Себастьян, – сказал я себе.

Ветер рванул мои волосы и завалил глаза. Как у Страшилы. Веселого тряпичного парня. Парня для битья. Вали его, швыряй, а он будет улыбаться. Всегда. Вот и я буду улыбаться всегда! Я вернулся в свою комнату и врубил регги, веселую музыку, полную солнца, девочек и травы. И ко мне пришла Лизка. Не на самом деле, а в моей голове.

– Не переживай, – сказала она мне своим тоненьким голосочком.

– А я и не переживаю, – ответил я и засмеялся. Она тоже.

Я люблю видеть смешинки в ее глазах. Особенно, когда она рядом. Мой маленький друг. Мой дружище…

Я увидел Лизку во дворе. Увидел и вспомнил ее мать, а потом своего отца. И в моей башке опять заворочались темные мысли. Один ее вид напомнил то, что помнить совсем не хотелось. Я решил незаметно проскочить мимо, но зачем-то остановился. Она сидела на скамейке спиной ко мне. Вокруг нее кружили белые молекулы тополиного пуха. Пушистые тополиные молекулы покачивались ветром на ее плечах, тормозили и путались в волосах. А Лизка сидела как памятник, упершись взглядом в кучи белого пуха под ее ногами.

– Привет! – Я уселся рядом.

– Помнишь фильм «Мы так любили друг друга»? – спросила она, не повернув головы.

– Ну. – Я помолчал. – Сашка отбор не прошел.

– А я?

Я посмотрел в Лизкину сторону, и мой взгляд наткнулся на ее молочно-белые ноги. Они начинались в полуметре от меня и росли прямо ко мне, хотя я сидел от нее дальше не бывает. Молочные ноги пахли ирисками и розовели на солнце, по ним скользили белые молекулы пуха, отлетая в меня. Одна из этих молекул врезалась в меня, и мое сердце вдруг екнуло. Я украдкой взглянул в ее лицо. На толстых красных щеках лежали длиннющие ресницы, а я все равно увидел ее глаза внутри своей головы, и во мне снова заколобродила муть из тупой, щенячьей радости, злости и страха. Черт знает что!

Лизка зашуршала кроссовками по земле, ее розовые коленки запрыгали мячиками. Мое сердце запрыгало вместе с ними и без боя сложило лапки. Фекла! Сидит, дышит тихонечко и пялится перед собой. Меня будто нет. Я вдруг обозлился. Резко сбросил шлагбаум. Родаки разводятся из-за ее матери, ей поровну, а вместо этого мне в голову лезет черт-те что! Пусть знает!

– Родаки разъезжаются. Папаша собрал вещички и убыл. – Я сплюнул и процедил: – Морду ему набил бы!

Она промолчала.

– Что молчишь? – грубо спросил я. – Мать свою простила?

– Я ее поняла, – не сразу ответила она.

– Да?! – взвился я. – А мою поняла?

– Да, – тихо сказала она.

– И что поняла? – Меня затрясло от бессилия и злости. Меня все кинули. Все! А я и не заметил когда. – Ну, говори! Что поняла?

– Что я не салага!

Лизка сверкнула телескопическим светом своих глаз, встала и пошла. Я остался смотреть ей в спину.

Налетел ветер. Белый тополиный смерч снова закружился вокруг ее головы и распался молекулами вокруг пушистого хохолка ее дурацкой пацанской стрижки. В моей груди что-то перевернулось и потекло теплом до самой макушки. Я и не понял, как тополиные семечки за компанию с ветром и солнцем выдули мои мысли за пять секунд, и в меня на ходу запрыгнула странная радость пополам со смятением и тревогой. Весенний ветер шастал в моем дворе, лез куда попало, и в мои мысли тоже. Я вдруг понял, если Лизка сейчас уйдет, то не будет ничего и никогда. Я просто загнусь, сдохну в одиночестве от своей тупой жизни! Но она не сможет уйти! Ведь мы… Как я без нее?!

«Ничего и никогда», – сами сказали мои губы. Я подскочил со скамейки и пошел за ней. Я мог не успеть, и тогда всегда будет «ничего» и «никогда».

Она выпала из света в тень, белые молекулы тополиного пуха над ней внезапно погасли. Все!

– Лизка! – заорал я. – Лиза! Постой!

Я помчался под бешеный топот собственного сердца. И вдруг остановился, будто споткнулся. Я понял – все зря. Я ее звал, а она даже не оглянулась. Я не успел. Все.

Дружище…

Мила

Я знаю Сережу лучше, чем себя. И я знаю, ему сейчас худо. Ему не повезло. И мне не повезло. Смешно! Я про себя рассмеялась. Смешно говорить «не повезло», когда жизнь летит ко всем чертям. И смешно сознавать, что ничего не случилось, если бы мы не встретили девушку с безмятежной улыбкой, безжалостной, как тупой нож. Ее не ведающая ничего улыбка без раздумий разделила нас, а потом распилила надвое тупым безучастным ножом.

Мой муж – несчастный и любимый дурак. Сидит в кабинете и пялится на кучу небесного мусора под названием облака. На жидкокристаллическом мониторе облака кажутся седыми, и они красят сединой виски моего мужа. Седые облака поделили картину на планы, и на заднем плане оказался мой муж. Он не сказал ни слова, но я все поняла. Надежды рухнули и убили его лицо. Так бывает, когда режут тупым ножом. Сергей вернулся рано; он не повесил пиджак как обычно, и тот упал вместо него. Пиджак был холодным, когда я его подняла. Я прижала его к себе, чтобы согреть, а муж прошел в свой кабинет, еще раз перерезав меня тупым ножом.

Я сижу в темной, зашторенной комнате и грею пиджак своим теплом. У меня болит сердце. Я не знаю, как помочь любимому и несчастному дураку. Как согреть своим теплом, чтобы вылечить раны, нанесенные тупым и безжалостным режущим предметом. Я глажу пиджак, мокрый от моих слез, но ему от этого не легче. Ни к чему будоражить его слезами. Ему хуже, чем мне. Его надежда умерла сегодня, а моей больше сорока дней. Мне легче, ему тяжелее. Раны от тупого ножа болят сильнее, если они свежие. Моей боли больше сорока дней, она плачет хроническим гноем и не заживает, как свищ. К свищу привыкают и ходят с ним на работу, едят, пьют, спят, живут. Я живу…

Я прижала пиджак к своему лицу, он пах мужем и мной. И никем больше. Мой муж открытый и честный, он не прячет лицо. Не умеет. Он не прятал бы чужой запах. Не научился. Я была у него первой. Но я все равно несчастна. Меня разлюбили, не изменив. Меня забыли, не обманув. Мне не солгали ни разу, но я плачу, потому что меня уже нет. И никогда не будет, даже если потом все будет хорошо. Но это не важно. Много людей проходят через такое. Я не первая и не последняя. Нет! Мы не первые и не последние! Все получится. Все будет хорошо. Надо только…

Я поднялась и прошла к мужу. С его пиджаком в руках. Он сидел у стола, вложив убитое лицо в свои ладони. Широкие сильные плечи срублены тупым ножом. У меня сдавило горло, я никогда его таким не видела. Я прижала пиджак к себе, не умея помочь. Я и не могла помочь, меня топили слезы. Я в нем узнала себя. Один удар, и мы превратились в двух близнецов. Кто-то раньше, кто-то позже. Но разве от этого легче?

Его рука упала, и пиджак упал вместе с ней. Я бросилась к нему и прижала к себе. Он обхватил меня руками. Его голова в моей груди. Смешно, по-детски, а плакать хочется. Сил нет!

– Ты так сильно ее любишь?

– Да. – Мой глупый, бесхитростный, безжалостный муж снова перерезал меня тупым ножом.

– А она тебя? – проглотив комок, тихо спросила я.

– Нет.

Я прижала его голову к себе. Вдавила в себя. Господи! Какое счастье! Я знала, я ждала, я привыкла к тому, что не любит она. Но не привыкла к тому, что он сам это понял. Наконец! Спасибо, господи! Мне так повезло! Девушка с безжалостной улыбкой так и не зачеркнула свою любовь. Остановилась давным-давно, забыв, что нужно жить, а не равнять будущее с прошлым. Бедный, мой бедный, любимый дурак!

– Что ты плачешь, Милка?

– Я не плачу, – сквозь слезы улыбнулась я.

Он обнял меня крепко-крепко и зарылся лицом в меня. Я провела рукой по волосам моего глупого, несчастного дурака, а потом разлохматила. И тихонько рассмеялась. Все будет хорошо! У нас все получится! Все!

Он услышал мой смех и поднял голову.

– Все будет хорошо. Я чувствую. Знаю. Веришь? – шепнула я глазами и улыбнулась.

И он ответил моим глазам вслух:

– Мила, я перееду к матери. Мне тяжело здесь. Рядом с… Ты справишься?

– Да, – ответили мои губы, а я умерла.

Сергей взял немного вещей. Я помогла ему их собрать. Он оглянулся, когда уходил. И я поняла, что никогда его здесь не увижу. Я знала моего мужа лучше себя.

– Все будет хорошо. У тебя все получится, – сказали мои губы, разделив меня с ним.

– Да, – ответил он, глядя вниз, лицо его было сумрачным. – Ты простишь меня?

– Да, – успокоили его мои губы, а я давно умерла.

Он развернулся и пошел по нашему длинному-длинному коридору к входной двери, я смотрела ему вслед, пока наша дверь в последний раз не разделила меня с ним. Мне нечего было делать дома одной, и я отправилась в новую жизнь. В новой жизни не было ни работы, ни мужа, ни настоящей семьи. В голове было пусто, на душе пусто и на сердце тоже пусто.

«Йогой, что ли, заняться?» – подумала я.

Таксист по моей просьбе довез меня до нашего старого дома, где началась моя семья. Я не вошла во двор, увидела цветущий сад черемухи, под ней густой ковер из ландышей – и развернулась прочь. Цветы связали рыхлой кистью, и они поникли, опрокинув бескровные личики вниз, словно их точила грусть. Не стоило сюда возвращаться. В моем дворе весна безжалостно повесила цветы, перетянув у кукольного горла цветоножкой. Весна убила наповал мою семью, прикончила, скрутила шеи, как и всей толпе повешенных вниз головой цветов. Вот так и кончилась семья. И я тоже.

Я бродила и бродила по улицам в бесконечных поисках единственного ответа. Мне важно было знать, станет ли все хорошо? Я заглядывала в лица прохожих и уличных продавцов, в окна домов и витрины магазинов, за стекла машин и чугунные ограды скверов, за квадраты площадей и плеши блошиных рынков. Сила у меня есть – я могла выдержать, выдюжить, вытерпеть. Мне нужна была только надежда или хотя бы ее обманка. Любая точка отсчета, чтобы начать все заново. А город предлагал мне сразу счастье на вырост с лотерейных щитов вывесок и билбордов.

Улицы были полны тополиного пуха, он закручивался в снежные вихри, его сугробы покрывали траву, деревья, цветы. В мае в южном городе царила зима. Один раз я поймала свое отражение в витрине и почему-то вспомнила, как мне целовали туфлю. Целовал мой первый парень, которого я забыла. Наверное, он вправду меня очень любил, раз целовал мою туфлю. Если бы я вышла за него замуж, я бы могла стать счастливой. Хотя это не главное. Главное – прожить всю жизнь и умереть, так и не узнав безжалостно бесхитростных людей.

Я вернулась к себе домой, когда уже стемнело. У порога моей квартиры лежал букет сирени. Розовой и белой. Как я любила. Сергей всегда дарил мне ее весной. Я взяла букет и прижала к своему лицу, мое сердце колотилось как бешеное.

– Это Лиза вам принесла. Девочка соседская, – сказала соседка с нижнего этажа. Что она здесь делала?

– Спасибо, – прошептала я.

Я почувствовала, как мою щеку что-то обожгло. Это была моя слеза, горячая, как кипяток. Сирень ничем не пахла; наверное, уже был не сезон.

Я кое-как открыла квартиру, сняла ее с сигнализации и вышла на балкон.

– Что будет, если я сейчас отсюда прыгну? – спросила я и ответила: – Ничего. Останусь калекой на всю жизнь на шее у своего ребенка.

Я вернулась в спальню и упала на кровать. На потолке мелькала рекламная светомузыка. Она ничего уже не значила. Просто сначала красный, потом желтый, зеленый, синий. И заново пошел крутиться светофор с добавочным синим цветом. Без всякой надежды. Я лежала и безучастно смотрела в потолок. И вдруг сполох ослепительного синего света скрючил, скорежил мое тело. И я зарыдала, завыла как безумная. Мое тело сотрясалось от рыданий, как от конвульсий. Когда слез уже не осталось, я встала и побрела в ванную. Я держала руку в горячей воде, пока она набиралась.

– Надо выпить пачку снотворного. Засну и не проснусь. Все мечтают о такой смерти.

Я залезла в ванну, взяла бритву, которой брила под мышками, и провела пальцем по двум режущим лезвиям. Они не оставили ни одной капли крови. В моем доме не оказалось нормальной бритвы, в нем были два режущих лезвия и ни одной капли крови. А муж мой ушел…

Я снова заплакала. Мои слезы, горячие, как кипяток, смешивались с горячей водой, а мне было холодно до тряской дрожи. Я засунула голову в воду, горячую от моих слез, и терпела, сколько могла. Потом вынырнула из воды, села и оглянулась. Я не знала, зачем я здесь и что мне здесь нужно. Тогда я надела халат на голое тело и вышла на балкон. К улице, полной людей. И сразу попала в веселую карусель уличной светомузыки. Я зажмурила изо всех сил веки и опустила голову, а когда открыла глаза, то увидела две фигурки под нашим балконом. Миши и Лизы. Он бежал за ней, потом догнал и тронул за руку. Она обернулась, я замерла. Они говорили и говорили, я ждала. Ждала так сильно, так неистово, что тело мое затекло, задеревенело, закаменело. Он поцеловал ее, я затаила дыхание. Мне нужен был ответ. Нужен, нужнее нужного. И она мне ответила! Я засмеялась, и потом заплакала, а они ушли в обнимку. Маленькие и такие взрослые дети.

Я смеялась и плакала одновременно, запрокинув голову к ночному небу. А по лицу моему текли слезы красного, желтого, зеленого и синего цвета, сменяя друг друга с бешеной скоростью. И не важно, что значил их цвет. Важно, что я получила ответ, подаренный маленькой девочкой. Все перемены к лучшему!

Лиза

Мишка и тетя Мила уехали жить к ее родителям, а Сергей Николаевич – к Елене Анатольевне. Не знаю, почему мама не выбрала Мишкиного папу. Может, она все еще любила моего папу, может, ей не нравился Мишкин папа по-настоящему. А может, она не хотела поступать нечестно по отношению к тете Миле и Мишке. Только мне было от этого не лучше. Вообще никак.

Их квартира выставлена на продажу, и скоро у нас будут новые соседи. Я не хочу новых соседей, я хочу, чтобы все было по-прежнему. Я каждый день сижу в балконном каньоне и слышу чужой беззаботный смех. У меня так сильно щемит сердце, что я начинаю реветь. Вот и сейчас я плачу и плачу. Я знаю почему, и мне от этого плохо, хуже не бывает. Я взяла и выключила Мишку из жизни. Сама. Еще до последней встречи с ним. Сразу после разговора с мамой. Променяла на его отца. Мне так захотелось большой настоящей семьи, что я забыла о нем. Всего на минуточку. На маленькую, крошечную минуточку! И все. Он меня звал, я даже не оглянулась. Выбрала его отца. А его с нами нет. Но это не важно. Если бы даже он был, я бы все отдала на свете, чтобы Мишка пришел. Хотя бы один раз! Но этого не будет.

– Никогда не будет! – крикнула я. – Зачем я съела этот дурацкий цветок сирени? Загадала желание, вообще не нужное мне? Зачем мне Мишкин отец?

Я в отчаянии оглянулась на серую гречишную стену, и она заворочалась во мне всеми своими камнями из людей, которых со мной уже нет.

– Гадина! – закричала я. – Гадина! Кладбище серое! Так нечестно!

Я рыдала взахлеб у серой стены. Мне было плохо, и я не знала, что делать. Знала только, что ненавижу себя. Безвыходно и без надежды на прощение. Я зло вытерла слезы кулаками. Выбила их из себя. Прямо по глазам руками. И пошла к маме. Она жарила творожники в кухне без света, а за окном уже было почти темно.

– Мам, Мишкин папа не вернулся к тете Миле?

– Нет.

– А что он говорит? Все равно будет тебя ждать?

– Да.

– А ты?

– Что я? – спросила мама.

– Обещай, что скажешь правду.

– Что ты хочешь? – Она развернулась ко мне, а я не видела ее лица в темной кухне.

– Ты любишь его? Хоть каплю?

– Творожники горят. – Мама отвернулась к плите.

– Что нужно ему сделать, чтобы тебе понравиться?

– Не оставлять семью, – ответила мама.

Я ее не поняла. А теперь, наверное, да. Мой папа нас бросил, оставил совсем одних. Ради других. И она его не простила. Так бывает: любишь и не прощаешь всю жизнь. Потом она могла стать счастливой, но ей просто не повезло. Она встретила Мишкиного отца, а у него уже были тетя Мила и Мишка. Вот так мой папа разорвал маме сердце и навсегда поселил во мне грусть.

Но тогда я так и не догадалась, что она хотела сказать, и продолжала мучить. Во мне рос огромный ком обиды, злости и жалости к себе и маме. Он вырос и ударил мне прямо в горло.

– Так нечестно. Нечестно знаешь к кому? К себе! – еле выдавила я. – От этого никому не легче. Вообще никому! Ни одному человеку! Понимаешь?

– Не знаю, – тихо ответила мама.

– А ты знай! – закричала я. – Я хотела большую семью, а теперь нет никакой! Каждый сам по себе. Мы все время молчим. Днями молчим! Никуда не ходим. Вообще никуда! Мне плохо! Плохо! Зачем мне это?

Я рыдала, мама меня утешала. У нас маленькая семья. Такая маленькая, что будто и нет.

Так и прошло лето. Все почти устаканилось. Только Мишкин отец все еще ждет мою маму. И будет ждать ее столько, сколько она ждала моего папу, хотя он и не должен был вернуться. Когда я думаю об этом, у меня щемит сердце и на глаза набегают слезы. Тогда я тру их кулаками. У меня тоска. Я хочу, чтобы меня ждали так же. Очень хочу. Но сама я ждать не умею и не знаю, умеет ли Мишкин отец. Теория относительности в отношении людей не работает. Все что произошло, могло случиться в точности наоборот. Но заранее предсказать ничего невозможно. Потому человеческие отношения – это теория и практика невероятности.

Я думаю о Мишке и моем Арлекине. У него под маской оказалось веселое и грустное лицо моего друга. Моего Страшилы. Иногда я жалею, что отдала его Мишке. Страшила остался бы со мной, и я помнила, как мы все любили друг друга. Как в том самом фильме. А иногда думаю, хорошо, что Страшила с Мишкой. Может, он не забыл меня?

Я перелезла через подоконник и легла на Мишкину кровать. Раньше мы часто лежали на его кровати, сложив руки на животах. Молчали или болтали о всякой всячине. Считали звезды и глазели на облака. Был только один пробел, но существенный. Мы не видели серебристых облаков вживую.

– Они бывают летом и появляются между пятидесятым и шестидесятым градусами широты, – сказал Мишка. – Я читал об этом в Сети.

– А где эти градусы? – спросила я.

– В Норвегии, – подумав, ответил Мишка и засмеялся. – Ничего не поделаешь. Придется туда ехать. Летом.

– Вдвоем?

– Ну.

Мы переглянулись и засмеялись.

Вот так мы решили поехать в Норвегию. Хотя серебристые облака бывают и у нас. Ранним утром или поздним вечером. Но это не важно.

Я вспомнила Мишку, и тоска снова укусила мне сердце. Когда я думаю о нем, всегда так. Я вздохнула и открыла «Руку Геца фон Берлингехера». Чтобы не помнить, лучше читать. Я теперь все время так делаю. Читаю, читаю, читаю…

Солнце сложилось в балконном каньоне дорожкой и вытянулось вдоль меня. Я читала, солнце пекло, потом перестало. Я скосила глаза; солнечный свет ушел к гречневой стене, оставшись тонким лучиком на балконном гравии. И мне вдруг стало совсем тоскливо. Лето скоро кончится, а я нигде не была. Я отложила книгу и босиком пошла к последнему солнечному лучу. Встала на светящийся гравий, подняла голову, и мне в глаза попал солнечный ветер. Я раскинула руки солнечным парусом и пошла навстречу солнцу, прямо к его короне.

– По лучику. По лучику. По солнечному лучику.

Я шла по последнему лучу, балансируя, как канатоходец. Сначала на юг с открытыми глазами. Потом на север с закрытыми, чтобы не забыть сегодняшнее летнее солнце. Ветер трепал юбку моего белого сарафана, а я пела ветру в такт и смеялась, запрокинув голову к синему-синему небу. Счастливая, как никогда.

Меня вдруг взяли за руки, за ладони. Я разомкнула веки и увидела пару синих глаз, засыпанных солнечными волосами.

– Ты?

– Я, – не сразу сказал Мишка.

– Что смотришь?

– Солнце снова смешит твои губы.

Мы рассмеялись, а северный ветер, как ни в чем не бывало, свистел в аэродинамической трубе балконного каньона и трепал Мишкины солнечные волосы и мою белую юбку.

– Смотри, наша крыша горит.

Я повернула голову, отвесный жестяной скат, по которому не взобраться, и конек крыши пылали в сумеречных лучах красного солнца, выпавших снопом из серых облачных хлопьев.

– А на крыше мы еще не были.

– Проверим?

Я хорошо это помню, хотя этого никогда не было. Мы с Мишкой так и не поговорили. Ни разу. Только случайно встретились. Я не могла сказать ни слова, а он, наверное, не желал. Прошел мимо, отвернув голову. Я хотела бежать за ним, но ноги мои приросли к цементным ступенькам моего подъезда. Я так ничего и не сделала. Он поднялся по лестничному пролету, и я больше никогда не увидела его синих глаз, засыпанных солнечными волосами. У меня и сейчас наворачиваются слезы, когда я вспоминаю его лицо. И себя. Вот так…

Я столкнулась с тетей Милой на нашей лестничной площадке. Они уже уезжали из нашего дома. Насовсем.

– Где Миша? – спросила я, и мое сердце забилось как сумасшедшее. Я очень хотела его видеть, но вдруг испугалась.

– Он во дворе. У машины, – сказала тетя Мила. – Спустишься попрощаться?

– А. – Я опустила голову и тихо попросила: – Пусть он позвонит. – А потом, путаясь, зачастила: – Я… Мы… Он звал… Я не оглянулась… Не остановилась. Понимаете? – Я заглянула Мишкиной маме прямо в глаза. – Мне нужно, чтобы он позвонил. Очень нужно! Скажите ему. Пожалуйста!

– Обязательно! – Она улыбнулась, а в ее глазах были слезы. И у меня защемило сердце. Она улыбалась, как мама.

Тетя Мила обняла меня и прижала к себе.

– Знаешь. Я поняла, – шепнула она мне на ухо. – Журавль рядом. Надо только руку протянуть. Успеть.

* * *

Я тогда не поняла тетю Милу. Я целую вечность ждала Мишкиного звонка. Он так и не позвонил. Иногда мне кажется, я жду его до сих пор. А ждать нельзя. Надо было просто протянуть руку и позвонить. Ему пришлось тяжелее, чем мне… А может, он меня сразу забыл. Не знаю. Наверное, поэтому я так и не позвонила. Вообще ничего не сделала. Вот так…

Мишка все равно остался самым лучшим парнем, какой у меня был. Он легко прошел отбор, мне повезло, но я не успела. Всегда хочется, чтобы рядом жил человек, которому доверяешь. Только в реальной жизни это редко бывает. И я знаю точно: мы именно так любили друг друга, чтобы мне не забыть никогда.

Я часто брожу по родине моего детства. Меня настойчиво зовет тихий голос моей удачи. Он блестит хитиновым панцирем гороскопического фонтана из двенадцати мифических связок звезд. Я верю: если погладить ладонью мой металлический тотем, везение придет обязательно. Только козерога увидеть при этом нельзя. Связки наших звезд давно отстрелил гречишный памятник идеальным вещам. Но я больше не хожу к старой больной стене, вдоль которой все так же дребезжат скрипучие ветхие трамваи. Трамваи остались в прошлом, а стену отштукатурили и покрасили. Ее заложенные кирпичом арки перестали манить своей тайной, теперь они ведут к культовым местам здоровья и спорта. Стена стала моложе, я старше, нам оказалось не по пути. Вот так, невзначай выпал кусок из моего детства, и у меня стало больше на один кусок грусти. Я не хожу и в старый кинотеатр, где мы смотрели черно-белые танцы о том, как нужно любить друг друга. Кинотеатр с гипсовыми колосьями на фронтоне и шарами у лестницы давно снесли и построили на его месте скучное и строгое здание из стекла и металла, в котором работают скучные и строгие люди. И фруктово-ягодного снега в моем городе больше нет – ни яблочного, ни голубичного, ни абрикосового. Я разучилась видеть разноцветный снег, так и не разгадав его тайну. Материальных примет родины моего детства становится все меньше и меньше, отпечатков в моей памяти – все больше и больше. Они не тускнеют, но расплываются временем, а мне нечем их подкрепить. Когда я думаю об этом, меня гложет тоска, разрастаясь во мне плакучей березой под маминым окном. Тогда я иду к дому с каменным кокошником на мезонине. Его окно давно не светит мне живым электрическим светом сквозь решетку деревянного оконного переплета. Наверное, оттого, что я прихожу всегда днем, и оттого, что теремок так и не стал моим домом. Я мечтаю прийти сюда ночью и постоять в столбе лунного света. Потом заглянуть в объектив круглой дыры и отыскать на Луне дорогу, по которой никто не ходит. И еще мне до смерти хочется взобраться по лестнице вверх и постучаться в дверь мезонина. Может, Мишка оказался смелее и его мечта стала явью? Но я ни разу этого так и не сделала. Может, не стоит перепроверять свою память? Прошлое потеряет тайну и перестанет ворожить, как старая стена, крашенная новой краской. Зачем еще одно разочарование?

Вот так я и брожу по дороге моего детства, которая никуда не ведет, кроме моей памяти и моего родного дома. Я иду к своему старому дому по анфиладам города, вдоль которых шеренгой церемонно выстроились карагачи. Карагачи – старые крепкие обер-камергеры, обутые в истертые белые чулки. Белеными камергерскими чулками карагачи бинтуют весной, к зиме они успевают износиться до дыр. И тогда можно увидеть их старческие, натруженные, морщинистые ноги. Я прихожу к своему старому дому, когда снова свербит и кусает сердце моя тоска по прошедшему детству. Я смотрю на свой дом и лечу свою грусть. Никто точно не знает, сколько ему лет. Дом прячется в тени старых карагачей. Говорят, карагачи – его ровесники, но они давно вымахали выше четвертого этажа. У моего дома европейские черты лица и азиатская желтая, известковая кожа. Его старое отштукатуренное лицо испещрено сетью морщин, у цоколя расползаются старческие пятна из мха, а летом видно, как его желтая кожа лупится от солнца. Утром и вечером в подъезде всегда прохладно и сумрачно. Часы переводят время к полудню, и солнечный ветер врывается через пыльное окно, несущееся к самому верху от лестничного пролета. Дом любит солнце и ждет. Солнце приходит, и дом греет свои кости, как старый кот. И зимой и летом.

У родного дома есть свой незабываемый запах, он откладывается в памяти, и его никогда не забыть. Запах родного дома – это то, чего не хватает. Я складываю память по кусочкам из запахов детства. Из аромата вялящегося на солнце урюка и стопок пыльных журналов. Расстелешь курпач, сунешь под голову подушку и читаешь, читаешь, читаешь. Все подряд. А вокруг раскинулись фанерные щиты с сотнями раскрытых абрикосовых ртов. С самого неба несется солнечный ветер и клубится, кружится, хороводится с запахом абрикосовых губ и книжной пыли. А мы с Мишкой идем и идем по крыше, по которой ходить нельзя.

Примечания

1

Группа персонажей-масок комедии дель арте (театра дзанни). В северный (венецианский) квартет входят старики: Доктор и Панталоне, а также слуги: Бригелло и Арлекин. Дополняют основной состав масок: служанка Коломбина, Капитан, влюбленные.

2

Нейтири, Джейк Салли, полковник Кворитч – здесь и далее персонажи фильма «Аватар», реж. Дж. Камерон.

3

Группа Chic, «Good Times».

4

Яойщица – поклонница аниме, манги и автор любительских произведений жанра яой.

5

Вопить, издавать вопли (англ.), муз. термин.

6

В европейских языках раннего Средневековья наименование «ассасин» приобрело значение «наемный убийца».

7

Штурмовой отряд особого назначения при морской авиации Японии времен Второй мировой войны.

8

Французский актер, играющий в ярмарочных спектаклях.

9

Ли Бо.

Content

Ирина Кисельгоф
Журавлик по небу летит

Лиза

Мила

Миша

Лиза

Мила

Миша

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Мила

Миша

Лиза

Мила

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Миша

Мила

Миша

Лиза

Мила

Лиза

Миша

Мила

Лиза

Примечания