Ширли БАСБИ

ПОКА СТРАСТЬ СПИТ

ПРОЛОГ

Сказка начинается…

— Ты собираешься сказать ей хоть что-нибудь сегодня? — Мелисса Селби задала этот вопрос своему супругу. Брак их не продлился еще и года.

Лорд Селби, бесстрастно глядя на зимний, типично февральский, пейзаж, отливающий голубизной, как и его глаза, скучным тоном произнес крайне изысканную фразу:

— Моя дорогая Мелисса, поскольку основным поводом для того, чтобы в эту ненастную пору мы покинули Лондон и отправились сюда, в Мэйдстоун, была необходимость поговорить с моей дочерью, я не думаю, что у меня есть причины откладывать эту беседу.

Он бросил взгляд на большую, безлико элегантную комнату, в которой они сидели, потягивая послеполуденный чай, и цинично улыбнулся.

— Поверь, дорогая, мне не меньше, чем тебе, хочется решить эту проблему.

Мелисса была удовлетворена его заявлением. Лениво помешивая чай в прекрасной фарфоровой чашке, она поинтересовалась:

— Не думаешь ли ты, что она захочет создать трудности для нас?

Лорд Селби сардонически хохотнул при этой реплике и заметил:

— Не думаю: она всегда была умной девочкой и послушной тоже. И когда я объясню ей, что в противном случае существует малоприятная альтернатива, то не сомневаюсь, что она отнесется к твоему выбору более чем благосклонно. А кстати, он-то готов сделать ей предложение?

Мелисса задумчиво поглядела на мужа.

— Он просто обязан сделать это: ты же разъяснишь финансовые условия сделки… И под давлением карточных долгов, как я понимаю, он не должен колебаться.

— Но ты говорила, что он из богатой семьи. Не захочет ли его отец отрегулировать проблемы?

— Такая вероятность существует. Но эта его поездка в Англию по сути своей — попытка встать на собственные ноги. Мне кажется, что он будет более чем счастлив жениться на Элизабет и забрать ее в Америку, когда ты объявишь ему размеры ее приданого, или, если хочешь, размеры собственности, которой она будет обладать после замужества.

Фразу она закончила, однако, довольно неуверенно. Так бывало, когда она вдруг вспоминала его давно умершую жену.

— Ужасно, что твоя дочь является точной копией своей матери, потому что, мне кажется, что ей дано гораздо больше, чем той.

Лорд Селби метнул в сторону своей молодой жены недовольный взгляд, свидетельствующий о том, что он понимал всю глубину неприязни мачехи к своей падчерице и ее покойной матери.

— Да, действительно, она напоминает Анну в соответствующем возрасте. Но тебе нечего опасаться. Моя страстная влюбленность в Анну угасла в течение двух месяцев после свадьбы.

Голос его подрагивал, он произносил слова медленно, а потом и вовсе перешел не шепот:

— На деле я соблазнил малолетнюю простушку — она была дочерью мелкопоместного землевладельца. Но и я недалеко ушел — глупый сентиментальный сопляк. Мне не надо было тогда жениться.

Мелисса серьезно кивнула головой, полностью поддерживая это самокритичное заявление, и коротко изрекла:

— Будем считать, что проблема решена. Могу ли я послать ему сегодня уведомление?

— Почему бы не сделать этого? Чем скорее они встретятся, тем скорее мы узнаем, созрел ли он, чтобы сделать ей предложение.

Наморщив лоб, лорд Селби добавил:

— Может так случиться, что вся затея рухнет. Говорят, что он и Чарльз Лонгстрит состоят в близких отношениях. Следовательно, если мистер Риджвей имеет подобные склонности, то жена ему вообще не нужна.

Гримаса неудовольствия проскользнула по болезненному лицу Мелиссы.

— Как это мерзко! Но мне кажется, что нам нечего бояться. Я не раз слышала, что одна из целей приезда мистера Риджвея сюда, в Англию, как раз вызвана желанием найти подходящую жену. И не приходится сомневаться, что юное наивное создание, такое, как Элизабет, именно то, что ему необходимо. Она не станет выдвигать ему никаких требований, он, соответственно, сможет продолжать вести тот образ жизни, какой хочет.

С оттенком презрения она закончила свою мысль:

— Пройдут годы, прежде чем эта простушка поймет, что ее муж в постели просто пустое место… И не важно, каким путем она придет к этому заключению.

Когда весьма напыщенный слуга сообщил «простушке», что отец хотел бы видеть ее в библиотеке, Элизабет отправилась туда со странным предчувствием чего-то недоброго. В свои неполные семнадцать лет эта красивая блондинка ничего не боялась так, как встреч с собственным отцом. Она была благодарна судьбе, что провела несколько лет своей жизни в очень серьезной школе для молодых леди, не видя отца. Там она, по крайней мере, была избавлена от его вечных саркастических замечаний и едких комментариев, не говоря уж о двусмысленных шутках. Ситуация усугубилась после того, как он женился на Мелиссе. Их нечастые визиты в поместье действовали удручающе — отец демонстрировал полное равнодушие, а Мелисса даже не пыталась скрыть своего холодного безразличия к единственному ребенку супруга.

Входя в библиотеку, Элизабет надеялась, что застанет только отца. В присутствии молодой супруги беседа для девушки становилась просто невыносимой. Элизабет настроилась в случае чего дать отпор, но все оказалось проще. Лорд был один, и поэтому Элизабет, чуть выпятив свой круглый симпатичный подбородок, вежливо произнесла;

— Добрый день, отец. Надеюсь, что путешествие из Лондона было приятным.

Лорд Селби внимательно осмотрел ее сверху до низу и констатировал, что действительно сходство с Анной было поразительным. Но он не мог не признать, что дочь была даже красивее, чем ее умершая мать. Особенно прекрасны были очертания полного чувственного рта и большие цвета фиалки глаза.

Он язвительно произнес:

— Ты забыла, что сейчас еще зима? И дороги либо представляют собой гнусное болото, либо опасный каток, так что даже самые надежные экипажи с трудом двигаются, а пассажиры рискуют замерзнуть. О приятности путешествия говорить не приходится.

Уловив раздражение скорее в его тоне, чем в смысле произнесенной отцом фразы, Элизабет молча кивнула.

— Учитывая то, что я сказал, согласись, что вопрос был довольно дурацкий.

Элизабет промолчала. Ей казалось, что для подобного настроения у отца не было каких-либо веских причин.

С выражением полного безразличия лорд Селби бесстрастно произнес:

— Садись, Элизабет. Я должен сказать тебе нечто важное.

У нее неожиданно пересохли губы, а сердце стало биться слишком часто. Она покорно села в одно из кресел, стоявших недалеко от письменного стола, за которым сидел ее отец.

Лорд Селби встал. Его одежда была портновской симфонией, выдержанной в серо-голубых тонах: прекрасно подогнанный сюртук голубого оттенка и серые молескиновые брюки, подчеркивавшие мужественность его фигуры. Глядя в упор на дочь, он изрек:

— Мелисса и я решили, что настал момент решить твое будущее. Она подыскала тебе прекрасного молодого человека, который, по ее мнению, будет просто обожать тебя. Вероятно, через несколько дней он прибудет сюда, чтобы познакомиться с тобой.

Элизабет, заметно побледнев, не смогла скрыть своей реакции на заявление отца. Все внутри у нее протестовало против подобного заявления отца.

— Но, но… мне нет даже семнадцати… Мне хотелось думать, что у меня еще будет хотя бы год, чтобы осмотреться и…

— Найти себе мужа? — Комментарий отца прозвучал саркастически.

Глаза Элизабет вспыхнули.

— Вовсе нет. Я вообще не уверена, что хочу сейчас под венец. Моя жизнь только начинается, почему же я должна так скоропалительно выходить замуж?

Почти ласково, хотя глаза его были стальными, лорд Селби изрек:

— Позволь мне объяснить тебе несколько элементарных вещей. Тебе — моей родной дочери. Несмотря на твои довольно глупые замечания, я все же считаю тебя неглупой. Я уверен, что ты осмыслишь то, что я собираюсь поведать тебе.

Элизабет устремила свой взгляд в сторону и сжала губы, чтобы не сказать в ответ на слова отца чего-либо такого, о чем придется потом пожалеть. Пытаясь успокоиться, она лихорадочно теребила складки на своем изящном, цвета лаванды, шерстяном платье.

Не обращая внимания на ее реакцию, лорд Селби холодно поинтересовался:

— Могу ли я надеяться, что ты выслушаешь меня внимательно?

Он дождался того момента, когда Элизабет обратила свой взгляд к нему, и продолжил:

— Честно говоря, Элизабет, ты являешься постоянным напоминанием о браке, к которому я никогда не стремился. Когда я смотрю не тебя, то вижу Анну. И скажу тебе правду: я не в восторге от этого. Теперь ситуация обострилась — ты больше не обитаешь в школе и все время торчишь перед глазами у Мелиссы и у меня.

Его глаза недобро сверкнули и он продолжил:

— Насколько я знаю, Мелисса не любит тебя. Твое присутствие для нее, мягко говоря, обременительно. И вот теперь, когда появляется взаимоприемлемый выход, ее единственное желание избавиться от тебя — постоянного напоминания о моем первом браке. Надеюсь, ты понимаешь меня?

Элизабет все очень хорошо понимала. Мелисса никогда не предпринимала ни малейшей попытки скрыть свою неприязнь к падчерице, а теперь, когда она, вполне вероятно, вынашивала ребенка лорда Селби, ситуация обострилась. Женщина стала еще более ревнивой и нетерпимой. Она вовсе не желала, чтобы тени прошлого омрачали ее собственный брак. Едва сдерживая охватившее ее чувство смятения и горечи, девушка задумчиво промолвила:

— Я все понимаю.

Лорд Селби удовлетворенно усмехнулся:

— Я был уверен, что ты поймешь. Юноша, которого мы имеем в виду, прибыл из Америки. Он из хорошей семьи и, говорят, недурен собой. — И неожиданно доброжелательным тоном добавил:

— Уверяю тебя, что он не станет обузой твоим чувствам, да, пожалуй, не представит угрозы и телу!

Элизабет вспыхнула: ей хотелось провалиться сквозь землю от подобных откровений. Она была благовоспитанной молодой леди, но кое-что из той сферы, которой коснулся отец, ей было известно. Поэтому как дитя своей эпохи она считала неэтичным говорить о подобных вещах.

Пытаясь не показать своей заинтересованности, она низким голосом произнесла:

— Ну, а если мы не будем соответствовать друг другу? Представь себе, что он не понравится мне?

— О нет, дорогая. Ты просто обязана правильно воспринять его. Это единственная приемлемая ситуация — никаких альтернатив. Если ты откажешь ему, следующий может быть не таким приятным. Как ты смотришь на то, чтобы выйти за графа Лэндсдауна?

Поскольку этот граф был обладателем чудовищной внешности и сварливого характера, не было ничего удивительного в том, что Элизабет заметно вздрогнула и побледнела.

Лорд Селби автоматически отметил ее внезапную реакцию и мягко продолжил, проигнорировав чувства дочери:

— Я вижу, ты правильно поняла меня. Натан Риджвей должен понравиться тебе. Я намереваюсь сделать жест доброй воли и дать за тобой приличное приданое, поэтому ты можешь не опасаться, что я выставлю тебя за дверь без гроша в кармане. Но в случае твоего отказа мистеру Риджвею моя отцовская доброта может испариться без следа.

Глядя на оцепеневшую дочь, лорд резко закончил:

— В конце концов, мы с Мелиссой просто не хотим тебя видеть. С момента твоего рождения я дал тебе все жизненные блага, какие только мог предоставить. Но теперь я хочу, чтобы ты ушла из моей жизни. У тебя будут достаточные средства, муж, и у тебя должно хватить ума не отказываться от этого. Альтернативы, признаюсь, малоприятны. Если я даже и позволю тебе жить на своей территории, то уготованное тебе будущее не видится мне радостным. Ты всегда будешь лишней в той семье, которую мы с Мелиссой намерены построить. Твое присутствие будет тяготить всех, а если твое вмешательство начнет раздражать Мелиссу или меня, то придется тебя все же вытолкнуть замуж, и, кто знает, будет ли тот, другой, таким взаимоприемлемым, как мистер Риджвей. Кстати, если у тебя маниакальные мысли пробиваться в этом мире самостоятельно, то советую тебе не заблуждаться и осознать, каким может быть подобное будущее.

Последняя фраза отца прозвучала совсем уж резко по сути и по тону:

— Быстрее выходи замуж за этого юношу и убирайся из нашей жизни.

Элизабет смотрела на него, не в силах скрыть возмущения, которое охватило все ее существо. Но годы воспитания, направленного на умение скрывать подлинные чувства, помогли ей справиться с собой, и она не стала противоречить отцу.

Лорд Селби, хотя и был уверен в ее капитуляции, но оценил ее выдержку и уже более мягко сказал:

— Конечно, дитя мое, окончательное решение остается за тобой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Невеста-дитя

Февраль, 1836 год

Глава 1

Венчание было уже позади. Наверху, в большой довольно мрачной комнате, которая была ей знакома с первых дней жизни, новоиспеченная миссис Натан Риджвей, она же до недавнего времени Элизабет Селби, с некоторым удивлением внимательно рассматривала замысловатое золотое кольцо, которое охватывало ее тонкий пальчик. Итак, она замужем. Замужем за почти незнакомым человеком. К тому же этот человек совсем скоро увезет ее из Англии, от всего того, что с детства было ей знакомо.

От ее родного Мэйдстоуна до Америки было ужасно далеко — эта страшная мысль внезапно захватила ее. Как далеко ей предстоит оказаться от мягких долин и дубрав Кента! Но разве не этого она желала? Да, ей хотелось поскорее начать новую жизнь, полную тепла и любви. Так хотелось, чтобы рядом наконец оказался любящий ее человек, заботящийся о ней. Ей так надоело быть вечным напоминанием жизненной ошибки отца, считавшего, что его титул и богатство должны были обеспечить ему более достойное положение в обществе.

Губы Элизабет подрагивали, под прекрасными, цвета фиалки, глазами залегли глубокие тени. Все это она обнаружила, глядя в зеркало. Как бы ей хотелось, чтобы мама была жива, была рядом с ней и помогла бы советом. Сейчас это желание было особенно острым. Зачем она умерла, успев только дать жизнь Элизабет?

Перед молодой женщиной возникло большое количество вопросов. Она не знала ответов, как не очень понимала пока, чем жена отличается от вчерашней девушки. Ни отец, ни тем более Мелисса не стали объяснять Элизабет ее нового статуса. Она глубоко вздохнула. Как бы там ни было, она не станет обращаться за помощью к Мелиссе, считавшей первый брак лорда Селби чудовищным мезальянсом.

Ее семейная жизнь будет совсем другой — Элизабет пыталась убедить себя в этом. Но ее волнение выдавали маленькие ручки, судорожно сжимавшие запястья крест-накрест. Ведь Натан любит ее! И… она тоже заставит себя полюбить его. Она его уже уважает. Пройдет время, и — она была уверена в этом — ей предстоит пережить все те восхитительные эмоции, вытекающие из союза двух, о которых она читала в романах. Она будет жить в мире любви и нежности! Она и Натан будут любить друг друга! И это будет любовь навсегда.

Мысли о прекрасном будущем несколько успокоили ее. Элизабет старалась заглушить страхи и опасения и с серьезным выражением лица сосредоточилась на простой задаче: ей предстояло расстегнуть маленькие перламутровые пуговки на облегающих рукавах подвенечного платья. Платье было великолепным, из плотного мелочно-белого сатина. Его дополняла роскошная вуаль, обсыпанная множеством перламутровых шариков. Серебристые локоны Элизабет свободно ниспадали на плечи. Весь облик ее напоминал некое создание, сошедшее на Землю из другого мира. Именно такой она час назад выходила из семейной церквушки.

Элизабет чувствовала себя виноватой перед гостями, собравшимися внизу: ее ждут, а она погрузилась в ненужные размышления. Она заспешила с пуговицами. Можно было бы позвать звонком кого-либо из горничных. Но она знала, как они заняты сейчас — свадебный обед был делом очень хлопотным, и никто из слуг не оставался без дела. Рукава — ладно. А вот расстегнуть пуговицы на спине, такие же мелкие и частые, было задачей непростой… Господи, сейчас может войти мачеха, и если она увидит, что Элизабет еще не переоделась…

Наконец она смогла освободиться от свадебного наряда и без сожаления отложить это великолепие в сторону. При этом ее юное лицо было совсем не сияющим.

Это шикарное подвенечное платье было для нее не тем, чем обычно бывает для счастливых невест. Ее брак был дорого обставленной сделкой — ведь как-никак, а замуж выходила дочь лорда Селби, его пока единственный ребенок.

А новобрачная и в самом деле была еще ребенком. Она не знала родительской ласки. Растили ее не любящие родители, а верные и по-своему добрые слуги. Отец лишь периодически наезжал в усадьбу. Дом в эти дни наполняли его друзья, а девочку представляли гостям, чтобы не было кривотолков и любой мог убедиться, что она растет в прекрасных условиях.

Ее мировоззрение формировалось под воздействием происходящих в Мэйдстоуне событий, а о большом мире она могла судить только по прочитанным романам.

Книги были ее убежищем. Она ныряла в страницы, как в пучину вод, и долгими часами была участницей самых разнообразных событий, которые только могло породить воображение автора.

Естественно, Элизабет посещала гимназию, отвечавшую требованиям ее сословного положения. Это учебное заведение было предназначено для благородных девиц. Девиц было много, но из-за своей болезненной застенчивости и неуверенности в себе Элизабет не сумела обзавестись большим количеством подруг. Но одна у нее была!

Стелла Вальдес обладала всем тем, чего так не хватало Элизабет. Она очень любила свою подругу Бет — так Стелла называла Элизабет.

Стелла была высокой темноволосой девушкой с искрящимися смехом глазами. Она была старше Бет на два года, и у нее уже сформировался прямой откровенный характер, она умела владеть собой в любых ситуациях, верила в собственные силы. Элизабет могла только мечтать о таком характере.

Стелла росла в прекрасном моральном климате, ее любили в семье. Она-то и взяла под свое крыло маленькую бледнолицую подругу и щедро делилась с ней душевным теплом.

В учебном заведении мадам Финч, где обучались только благородные девицы, Стелла долгие годы была щитом для малютки Элизабет, удивительно тихой и деликатной. Она оберегала ее от насмешек и колкостей учениц.

Но Стелла была старше, и настал день, когда она вместе с семьей уехала в Мексику. Элизабет с нетерпением ждала окончания двух оставшихся ей лет пребывания в гимназии. Этот день наконец настал. Девушка окончила гимназию, получив все то, чем должна обладать юная леди.

При этом Бет осталась застенчивой, неуверенной в себе, тихой и мечтательной девушкой. Ей очень хотелось, чтобы окружающие любили ее. А больше всего она ждала своего суженого.

Представления о любви она черпала из романов, которые они со Стеллой тайком глотали при мерцающем свете свечи.

Как это свойственно многим юным особам, она грезила наяву. Ее воображение рисовало высокого, темноволосого незнакомца, рокового мужчину, который должен был ворваться в ее жизнь и унести с собой, как уносит листок штормовой ветер. И они будут жить долго и счастливо…

Может быть, так и ее несчастная мать, Анна, представляла свою жизнь?

При этой мысли у Элизабет перехватило дыхание. Верила ли ее мать, что любовь к молодому и прекрасному лорду Селби сумеет преодолеть все предрассудки? Его семья и друзья ждали от него совсем не такого брачного союза.

От этих мыслей Элизабет вновь почувствовала озноб. А что ее собственный муж, который так не соответствовал ее идеалу? Не повторится ли история, если молодой супруг решит, что ошибся, и попросту забудет о существовании своей верной супруги? Да и как он поведет себя в своей Америке?

Горькая складка искривила ее красивые губы, и она пожалела, что так легко сдалась отцу и мачехе, настаивавшим на этом-браке, который, как подсказывало ей сердце, не сулил счастливого будущего. Но дело было уже сделано, и у Элизабет вдруг возникли мысли, казалось бы, не очень свойственные ее возрасту. Может, удастся укрепить этот брачный союз, заменив любовь уважением? Или все же ей надо было решительно восстать против намерений отца?

Натан Риджвей был, без сомнения, красивым молодым человеком. У него было что-то общее с Мелиссой, может быть, холодный блеск глаз, выражавших высокомерие?..

Элизабет не была первой в череде несчастных девушек, капитулировавших перед напором враждебно настроенной мачехи и холодного безразличия отца, желавших поскорее вытолкнуть ненужное чадо из своей жизни, и отданных на милость красивого соискателя руки, ведомого не всегда высокими идеалами. Элизабет сдалась, стараясь забыть обо всех своих сомнениях и опасениях. А что еще ей оставалось?

В английских семьях царил патриархат. Роль женщины была однозначна — жена и мать. Что-либо выходящее за эти четкие границы было просто немыслимо для девушки из круга Элизабет. Естественно, что она не могла бы сама обеспечить свое существование. Багаж знаний, приобретенных в заведении миссис Финч, был слишком недостаточен для этого. Образование, которое она получила, было излишне рафинированным. Она знала географию и языки. Но разве этого достаточно, чтобы прокормиться в это нелегкое время? Что оставалось ей, кроме роли гувернантки или компаньонки?

Первое ей не подходило категорически. Здесь ее возраст играл решающую роль — кому пришло бы в голову доверить судьбу своих детей сущему ребенку? Естественно, что со временем она повзрослеет, но гувернанткой ей не быть никогда. Что же было делать ей — обладательнице чистых невинных глаз фиолетового оттенка, обрамленных длинными темно-золотистыми густыми ресницами, чудесного прямого носика, полных губ, манящих мужской взор своим чувственным изгибом, чудесной головки, увенчанной копной фантастических волос?

Стоя перед огромным зеркалом, Элизабет изучала себя тем не менее весьма критически. Нет, с такой внешностью в гувернантки ее никто не возьмет: кому нужна гувернантка с такой стройной фигуркой и тонкими чертами лица. Она еще не была оформившейся женщиной, но законченность форм уже проступала. Грудь обещала быть высокой, бедра были пока по-мальчишески стройными, но их прекрасные пропорции уже угадывались. В один прекрасный день произойдет чудо, и она превратится в прекрасную женщину, и тогда не один мужчина замрет, увидев ее, и будет смотреть ей вслед с обожанием.

Но этот день был еще впереди, хотя и не за горами, а сейчас, увидев себя в зеркале, Элизабет усомнилась в том, что такой мужчина, как Натан Риджвей, просил ее руки в порыве искренней влюбленности. Так или иначе, он это сделал, и она дала согласие — массивное золотое кольцо на ее тонком пальчике служило неопровержимым доказательством реальности происходящего.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнате появилась Мелисса в сногсшибательном платье из необыкновенного сатина светло-кофейного оттенка, украшенного набивными цветами того же цвета. Она порывисто оглядела фигурку Элизабет и без того очень стройную, чтобы быть затянутой в корсет поверх батистовой нижней сорочки.

— Господи, Элизабет, что ты так возишься? Почему еще не переоделась? Тебя ведь ждут внизу многочисленные гости. И, кстати, молодой муж. А где Мэри? Почему ты не позвала ее?

Элизабет не проронила ни звука, отдавая себе отчет в том, что мачеха вовсе не интересуется ее мнением. Та и не стала бы слушать какие-либо объяснения.

Пройдя через комнату. Мелисса раздраженно потянула за шнурок звонка.

— Элизабет, тебе пора отбросить благостную детскую лень. Ты теперь замужняя женщина.

Новобрачной совсем не хотелось распалять Мелиссу еще больше, и она, мягко улыбнувшись, тихо произнесла:

— Я пока еще не чувствую разницы. Как было до обручения, так и сейчас. Разве одно слово может изменить сразу все?

— Какой дикий вопрос! — Мелисса даже передернулась. — Конечно, дело не в абстрактном слове, а в том, что оно обозначает. Ты теперь не только дочь лорда Селби, но и миссис Риджвей. Вечером ты отбываешь в Портсмут, а оттуда — в Америку. И именно замужество сделало это возможным. Поэтому твое заявление, что слово — это только слово, довольно глупо.

Прежде чем Мелисса смогла продолжить свою речь, переходящую практически в сварливую брань, в комнате появилась служанка с усталым выражением лица. Как-то боязливо поклонившись Мелиссе, женщина, которую звали Мэри Имс, произнесла нервным тоном:

— Вы звонили, мэм?

Мелисса, чьи тонкие губы змеились гримасой недовольства, ответила резко:

— Помоги своей хозяйке одеться. Да поспешайте. Она и так провела здесь слишком много времени.

Затем, игнорируя их присутствие, она самодовольно взбила свои черные кудри, без необходимости одернула непомерно пышную юбку и направилась к двери.

— Я жду тебя внизу через двадцать минут, Элизабет. Потрудись не опаздывать, а ты, Мэри, ответишь мне, если она задержится!

Элизабет обменялась взглядом со своей служанкой, но не было произнесено ни звука. Вместо этого Мэри поспешила к резному темно-коричневому гардеробу, где уже висело сине-голубое платье из тафты, которое должно было украсить ее хозяйку.

Мэри ловко надела платье на Элизабет, сумев не повредить ее пышную прическу. Застегнуть все застежки было секундным делом, потом был затянут на талии пояс из белой ленты, и Мэри все же обратила внимание на голову новобрачной.

Помня угрозы Мелиссы на тот случай, если Элизабет не появится внизу в указанное время, Мэри не потратила много времени на то, чтобы поправить толстые льняные, почти серебристые косы, уложив их в античный пучок на затылке и опустив длинные кудрявые пряди у висков.

Вручая Элизабет белые перчатки и веер из слоновой кости индийского происхождения, служанка поторопила хозяйку, даже слегка подтолкнув ее к двери. Одарив Элизабет ободряющей улыбкой, она произнесла:

— Позвольте мне высказать одно личное суждение, мисс, о, простите, мадам. Вы — прекрасная невеста, и все мы — прислуга — желаем вам и мистеру Риджвею всего самого хорошего.

Элизабет почувствовала, как теплая волна поднялась в ее душе, она укорила себя за то, что природная застенчивость помешала ей установить более тесные отношения со слугами отца. До этого момента они казались ей надменными и недосягаемыми. Но все это осталось в прошлом, и сейчас не было времени переосмысливать свое отношение к ним. Подавив робость, с гордо поднятой головой и с улыбкой на розовых пухлых губах Элизабет стала спускаться по винтовой лестнице, ведущей в гостиную. Ей не суждено будет возвратиться в эти комнаты, она идет навстречу своему будущему. На долю секунды она закрыла глаза и коротко и самозабвенно помолилась. И снова думая, правильно ли она сделала, приняв предложение мистера Риджвея, Элизабет поспешила вниз. Полной уверенности в правильности решения у нее не было.

Внизу, в бальном зале, украшенном по торжественному случаю белыми гвоздиками и гладиолусами, стоящими в серебряных вазах, многочисленные гости тоже обсуждали, сумел ли соблюсти интересы своей единственной дочери лорд Селби, приняв предложение мистера Риджвея. Графиня Четэм прошептала на ушко своей задушевной подруге, наивной леди Алстэр:

— Послушайте, что мы можем сказать об этом молодом человеке, кроме того, что он обладает прекрасными манерами? Лично я никогда бы не отдала своего ребенка мужчине, которого знаю слишком мало и поверхностно. А бедный ребенок такой юный. Мне казалось, что Мелисса просто была обязана дать девочке возможность провести хотя бы один светский сезон, прежде чем вручить ее первому попавшемуся.

И выразительно закатив глаза, она продолжила:

— Конечно, непросто иметь такую юную падчерицу, к тому же красотку, которая невольно оттеняет твой возраст. Пожалуй, не стоит обвинять Мелиссу в способствовании этому поспешному браку, помня о первопричинах. Что касается лорда Селби, то кто не знает, что он очень переживал свой ошибочный первый брак и из-за этого недолюбливал дочь как напоминание о той женитьбе. Очень жаль, что Элизабет не мальчик…

Наступила пауза, в течение которой каждая из двух матрон думала о том, как бы сложилась судьба Элизабет, будь она мальчиком, которого так желал иметь лорд Селби. Затем графиня продолжила:

— Как бы там ни было, мне жаль девочку. Вырастили ее слуги, всю свою короткую жизнь она провела в гимназии. Селби можно за это призвать к ответу! Вы только подумайте, так относиться к судьбе своего собственного ребенка. Маленькая бедняжка, никогда ей не было дано узнать, что такое хороший дом, только слуги и классные дамы. И никто, абсолютно никто, не проявил подлинной заботы о ней.

— Это ужасно! — прошептала леди Алстэр. Ее симпатия к новобрачной явно возросла. — Я могу допустить, что он стыдился мезальянса с ее матерью. Это понятно, хотя и не очень порядочно с его стороны. Но за что же так жестоко обращаться с этим бедным ребенком?

— Совершенно с вами согласна, дорогая! Но вы же знаете Селби — более холодного и заносчивого человека мне не довелось встречать.

Придвинувшись к приятельнице, величественная престарелая дама прошептала:

— Обратите внимание на его женитьбу на Мелиссе. Ей двадцать восемь, обаяние невинности давно позади, хотя ее можно назвать если не красоткой, то достаточно привлекательной. Я уверена, что Селби счел ее подходящей невестой потому, что она дочь герцога. Ему ведь нужен наследник.

Глядя на Мелиссу, стоявшую в дальнем углу комнаты и болтавшую с кем-то из лондонских знакомых, леди Алстэр поинтересовалась:

— Как вы думаете, в ней чувствуется порода?

— Это совершенно очевидно! Кстати, именно поэтому она постаралась выпихнуть маленькую Элизабет замуж за американца. Мелисса не хочет, чтобы ее будущий ребенок делил состояние Селби со сводной сестрой. Хочется верить, что Селби постарался не обидеть дочь хоть в этом.

Натан Риджвей, наблюдая за Элизабет, медленно спускавшейся по лестнице, думал о том же — о размере приданого. У него не было намерений спасать Элизабет от нынешней жены ее отца — жадной и эгоистичной женщины — задаром. Приветливо улыбаясь Элизабет, Натан направился к жене через комнату.

— Как ты прекрасно выглядишь, моя любовь. Воистину, я сегодня самый счастливый мужчина. — Он произнес это низким голосом, его глаза подтверждали сказанное — он с обожанием смотрел на нее.

Сомнения Элизабет улетучились под этим взглядом. Этому способствовали и красивые черты его лица. Можно с определенностью сказать, что Натан Риджвей был удивительно симпатичным молодым человеком с выразительными серыми глазами, обрамленными пушистыми ресницами, прямым носом и чувственными пухлыми губами.

Однако если бы кто-нибудь повнимательнее присмотрелся к его липу, то заметил бы, что эти серые глаза начинают бегать, не выдерживая взгляда собеседника, а подбородок выдает слабохарактерность. Он был высок — без малого шесть футов, — хорошо сложен. Однако из-за своеобразных бакенбард он выглядел гораздо старше своих двадцати шести лет.

Одарив его застенчивой улыбкой, Элизабет, все еще испытывая благоговейный трепет перед своим новоиспеченным супругом, поспешила вниз, быстро перебирая красивыми ножками в матерчатых с квадратными носами туфельках, выглядывавших из-под шикарной юбки.

— Надеюсь, я не заставила вас ждать слишком долго? — прошептала она.

Натан ласково взял ее руки в свои и, наклонив к ней голову, мягко сказал:

— Я всегда буду ждать тебя, сколько бы для этого ни понадобилось времени, моя дорогая.

Ее смятенное сердце отреагировало на его слова, как цветок на лучи солнца. Какое-то теплое чувство к нему, похожее на любовь, охватило все ее существо. Теперь она уже не сомневалась, что приняла правильное решение. Дайте время и она сумеет вернуть любовь Натану, и ее эмоции будут такими же бурными, как его сегодня!

Стоя рядом, они выглядели чудесной парой. Натан был выше ее более чем на голову. Оба молодые, стройные и одинаково устремленные в будущее. Не у одной дамы увлажнились глаза при виде этой пары. Их будущее широко расстилалось перед ними и обещало быть прекрасным: Элизабет как единственная наследница лорда Селби потенциально была очень богатой, Натан был младшим сыном процветающего плантатора из Натчеза. Отец в качестве свадебного подарка выделил ему сотни акров плодородной земли по берегам Миссисипи в штате Луизиана.

Специально для них в далекой Америке возводились хоромы на крутом берегу, получившие название Верхний Натчез. Щедрыми были свадебные подарки и от многочисленных гостей сегодняшнего торжества. Хватало всего: хрусталя, серебра, фарфора, белья, довольно больших денежных сумм и различных необходимых для жизни вещей.

— Поздравляю, Риджвей! — произнес грубый голос у них за спиной.

Их погружение друг в друга было прервано. Элизабет не спеша оглянулась, чтобы увидеть, кто произнес эти слова. В отличие от нее Натан неожиданно резко выпустил ее руку и словно окаменел под взглядом смуглого, мощного сложения мужчины, произнесшего поздравление.

Скованно Натан ответил:

— Спасибо, Лонгстрит, я не ожидал увидеть вас здесь.

— Как? — слегка кокетливо поинтересовался он. — Неужели вы думаете, что я мог бы позволить себе пропустить свадьбу одного из моих самых дорогих и горячо любимых друзей?

Элизабет ощутила странную двусмысленность в словах и интонации Лонгстрита, но, не в силах понять, молодая женщина переводила взгляд с одного на другого. Ее первое впечатление от Лонгстрита не было благоприятным. Скорее даже он напугал ее своими ледяными глазами и крупными, несколько грубоватыми чертами лица. Стремясь разорвать неприятную тишину, воцарившуюся в этой части зала, Элизабет мягко спросила:

— Может быть, ты познакомишь нас, Натан? Я не уверена, что до этого слышала от тебя имя мистера Лонгстрита.

— Он не упоминал обо мне? — Мистер Лонгстрит как бы подавился коротким смешком. — Это странно, каких-нибудь шесть недель тому назад в Лондоне он поклялся мне в вечной дружбе.

— Говорите тише, идиот. На нас уже смотрят. Натан прошептал эти слова, и глаза его стали очень настороженными. Поймав изумленный взгляд Элизабет, он ответил ей довольно затравленным голосом:

— Прошу прощения, дорогая, мы покинем тебя ненадолго. Лонгстрит немного не в себе.

Не дожидаясь реакции жены, он схватил своего знакомого за руку и увлек его в сад. Весьма озадаченная происходящим, Элизабет смотрела им вслед, размышляя, как это ее муж ухитрился обзавестись таким странным другом. Похоже было, что мистер Лонгстрит ревновал…

Эта мысль повлекла за собой целую цепь сомнений. Ей вновь стало не по себе от того, что она так мало знает о Натане Риджвее. Только то, что он происходит из хорошей семьи и что ее отец дал согласие на ее брак с Натаном. Да и ухаживание длилось не слишком долго. Совершенно неосведомленная в сфере взаимоотношений между мужчиной и женщиной, Элизабет не сумела бы объяснить первопричину своих тревог, но она инстинктивно ощущала, что в ее взаимоотношениях с Натаном что-то изначально было не так. Конечно, между нею и Натаном не было того бурного взрыва страсти, о которой пишут в романах. Не был Натан и тем темноволосым героем-красавцем, о котором она грезила. Почти с сожалением Элизабет вспоминала, что ухаживание Натана было очень корректным, ровным. Оправдывая его, она отталкивала мысли, что ему стоило бы быть более настойчивым, ищущим запретного поцелуя или объятия.

Более того, она упрекнула себя за такие крайне смелые мысли — молодым леди с ее положением в обществе не следует думать о таких глупостях, как тайные поцелуи и объятия!

От Мелиссы Элизабет не узнала практически ничего о своих обязанностях в браке. Она усвоила только, что «должна быть послушной и безропотной». Естественно, такой совет не был слишком привлекательным, кроме того, он не соответствовал поведению ее любимой героини, о которой она читала в романе. Хотя, конечно, в отличие от нее эта героиня была влюблена, а не вступала в брак по соображениям целесообразности.

Встревоженная подобными размышлениями о своей судьбе и желающая чего-то такого, чего она даже не смогла бы объяснить, Элизабет пристыженно оглядела зал в надежде поймать хоть чей-нибудь дружественный взгляд. И это ей более чем удалось. Вдовствующая герцогиня Четэм и леди Алстэр, заметив, что Натан покинул ее при странных обстоятельствах, направились к ней. Юная леди оказалась в объятиях герцогини, которая прижала ее к своей мощной, обтянутой сатином груди, а затем передала ее леди Алстэр.

— Мое драгоценное, драгоценное дитя! — воскликнула герцогиня с ободряющим выражением на добром лице. — Твоя свадьба замечательна, я так рада, что начало твоей жизни столь блистательно.

— О да, дорогая Элизабет, тебе пока очень везет, — добавила леди Алстэр. Взгляд ее прозрачных голубых глаз подобрел, когда она увидела хрупкое очарование Элизабет. — Мистер Риджвей очень заметный молодой человек, и тебя надо поздравить с такой удачей в браке. Желаю вам большого счастья, моя дорогая.

Инстинктивно стараясь не привлекать внимания остальных, растерянная Элизабет, оказавшись предметом внимания двух самых значительных матрон, смогла только растерянно улыбнуться и пробормотать:

— Спасибо, спасибо. Я буду стараться… Обе пожилые дамы посмотрели на нее с таким выражением, как будто она изрекла какую-то очень мудрую истину.

В беседе и так могла быть поставлена точка, и этому поспособствовал лорд Селби. Он был совершенно великолепен в обтягивающем сюртуке из кашемира, а его породистую красоту подчеркивал высокий воротничок из плотного сатина. С приближением лорда женщины замолчали. Он сухо поинтересовался:

— Ну что, твой муж уже дезертировал? При этом его глаза насмешливо сверкнули, когда в проеме двери он увидел Натана и Чарльза Лонгстрита, возбужденно обсуждающих что-то.

В присутствии отца у Элизабет всегда отнимался язык, но взгляд, которым она его смерила, был весьма выразительным. Создалась традиционная ситуация, когда она не могла четко разграничить его отцовскую заинтересованность с холодным светским любопытством. Пожалуй, он, скорее всего, был действительно уязвлен создавшейся ситуацией — при виде сцены за дверью его лоб прорезала глубокая морщина.

— Ситуация требует вмешательства, — изрек он после некоторого колебания. — Простите нас, уважаемые дамы, я собираюсь воссоединить мою дочь с ее мужем. Пошли, Элизабет. Сейчас Натану станет стыдно за то, что он так быстро забыл о своих обязанностях перед молодой супругой.

Взяв дочь за руку, он решительно пошел к дверям. Элизабет испытывала странное чувство от того, что отец твердо вел ее за руку. Она не могла вспомнить какой-нибудь другой случай, когда отец коснулся бы ее. Ее удивляло, что это произошло как раз тогда, когда формально она вышла из-под его контроля. Глядя на его холодное лицо, она с недоумением задавала себе вопрос: правда ли, что этот человек — ее отец?

Достигнув сорока лет, он все еще был очень привлекательным мужчиной — высокий, атлетического сложения. Ничего удивительного в том, что Анна безоглядно влюбилась в него восемнадцать лет назад. Он был шатеном, его волосы отливали тяжелым золотым блеском, таким естественным, что не возникало сомнений в его натуральности. Хотя можно было легко предсказать, что вот-вот золотые пряди уступят место серебряным. Его лицо выглядело несколько высокомерным, высокомерие струилось и из его красивых голубых глаз.

Элизабет глубоко вздохнула. Ей всегда хотелось любить отца, но его поведение мешало этому естественному порыву. Можно ли отдать свою любовь тому, кого никогда нет рядом с тобой? Как любить отца, который совершенно откровенно заявил, что не желает иметь ничего общего со своей дочерью? Но она была и объективна — ведь он все же не отказался от нее вообще и не свергнул ее в низы общества. Именно по этой причине она была обязана попытаться любить его, Селби услышал ее вздох и внимательно поглядел на дочь.

— Что-нибудь не так, Элизабет?

Напуганная его вниманием, она быстро ответила:

— О нет, отец, все хорошо.

— Ну будем в таком случае надеяться, что все так и останется. — Его тон выражал неудовольствие, и было ясно, что продолжать разговор он не желает.

Натан посмотрел в зал как раз в тот момент, когда отец и дочь подходили к дверям. Явно впадая в панику, он начал что-то быстро бормотать своему собеседнику. Лонгстрит резко обернулся, чтобы разглядеть приближающихся к ним.

— О, лорд Селби. Вас следует поздравить с замужеством дочери. Она замечательная невеста, и я уверен, — он лучезарно улыбнулся Натану, — что наш молодой Нат будет образцовым супругом.

— Как это любезно дать столь высокую оценку нашим молодоженам, — произнося это, лорд Селби выглядел мрачно-ироничным. Затем продолжил:

— Кстати, судя по всему, вы знаете Натана весьма близко. Не так ли?

Лонгстрит кивнул, и при этом глаза его сверкнули, как горный хрусталь в лучах солнца.

— Это так. Вы что-нибудь имеете против, милорд?

— Нет, при условии, что ваша… э-э… дружба не окажет влияния на семейную жизнь моей дочери. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?..

Вполне очевидно, что двое мужчин поняли друг друга. А Элизабет была поражена, насколько побледнело лицо Натана и как помрачнел Лонгстрит.

— Вы мне угрожаете, Селби? — Лонгстрит буквально прогрохотал свой вопрос.

Селби, как бы удивившись, поднял брови:

— Прошу прощения, сэр. Странно слышать, что вы истолковали мои слова как угрозу в свой адрес. Успокойтесь, Лонгстрит. Я имел в виду то, что сказал. Имя моей дочери не должно фигурировать ни в одном скандале. Меня лично ваша дружба с Натаном не касается, если только она не афишируется. Я достаточно ясно выразился?

Лонгстрит опять кивнул:

— Мне все ясно, сэр. Но все же ваш взгляд на вещи, пожалуй, достаточно спорен. Натан и его невеста вскоре отбывают, и мне кажется, что даже я не сумел бы за оставшееся время учинить какой-нибудь скандал.

Прикрыв глаза, лорд Селби кивнул:

— Конечно. Мне просто хотелось удостовериться, что вы правильно понимаете ситуацию.

— О, в этом вы можете не сомневаться. — Эти слова прозвучали саркастически.

Натан за все время этого странного разговора не проронил ни слова. Он старался не встретиться взглядом с Элизабет, благо она стояла за спиной отца. Сбитая с толку и совершенно озадаченная этой довольно странной перепалкой, она желала, чтобы отец перестал проявлять непонятный ей интерес к дружбе между Натаном и Лонгстритом. Было совершенно очевидно, что Натан очень взволнован и подавлен, и ее нежное сердце было готово рвануться на помощь ему. С симпатией к мужу она отметила, что у него жалкий вид.

Движимая странным чувством, она выпустила руку отца и подошла к мужу, встав рядом с ним. Ее маленькая ручка взяла его за локоть. Казалось, она хотела вдохнуть в него решимость. Нежно улыбнувшись Лонгстриту и отцу, Элизабет тихо произнесла:

— Натан и я благодарны вам обоим за участие в нашей судьбе. Но ваши опасения неуместны, отец. Вы напрасно думаете, что дружба между мистером Лонгстритом и Натаном может как-то повлиять на наши отношения. Натан не стал бы дружить с кем-либо, если этот человек не был бы джентльменом.

Определить, кто более озадачен ее заявлением, было бы весьма затруднительно. Элизабет с трудом верила, что отважилась так обратиться к отцу, а тот, в свою очередь, был потрясен тем, что дочь, которую считал весьма недалекой, может говорить столь убедительно. Натан не был готов "к таким словам жены, но быстро оправился и пробормотал с явным облегчением:

— Теперь, когда выяснилось, что все мы понимаем ситуацию, стоит завершить эту тему. К тому же сегодня у нас все-таки свадьба.

Лорд Селби одарил его слегка презрительной улыбкой.

— Действительно, это так. И прекрасно, что вы об этом вспомнили.

Затем, скользнув взглядом по Лонгстриту, он прокомментировал:

— Я предлагаю, чтобы мы с вами, Лонгстрит, улетучились. Молодые, совершенно очевидно, хотят побыть одни.

Лонгстрит несколько секунд колебался, будто решал, надо ли ему добавить несколько слов, но лорд Селби, подталкивая его, произнес:

— Лонгстрит, дорогой, я понимаю, что вас огорчает мысль о скором расставании с Натаном, но так уж повелось, что всему рано или поздно приходит конец. Пошли, оставим детей одних.

После этих слов Лонгстриту не оставалось выбора, и с чувством страдания на лице он проследовал за лордом Селби через заполненный многочисленными гостями бальный зал. После их ухода между Элизабет и Натаном воцарилась неловкая пауза. До сих пор немного пораженная тем, как бесстрашно она выступила перед тремя джентльменами, Элизабет неуверенно поинтересовалась:

— Может быть, мне не стоило влезать в разговор, мистер Рид… я хочу сказать — Натан? Я и не собиралась, но между отцом и мистером Лонгстритом произошел такой странный разговор, а ты выглядел таким жалким, что я просто должна была что-то сделать. Я так считала.

Натан послал ей благодарный взгляд и, сжимая ее руку, прошептал:

— Нет, все было правильно. И, слава Богу, что этот инцидент уже позади.

Ее ресницы дрогнули, она подняла взгляд на его слегка испуганное лицо:

— Натан, может, есть что-то, что мне следовало бы знать? Может быть, мистер Лонгстрит не очень порядочный человек?

Он жестко сжал губы и произнес с неожиданной, возможно, даже неосознанной, злобой:

— Да, мистер Лонгстрит не очень порядочный человек! И я прошу Бога сделать так, чтобы мы с ним никогда больше не встретились!

Озадаченная больше горечью его слов, чем смыслом сказанного, Элизабет спросила:

— Тогда что же вас связывает? Он бросил на нее патетический взгляд и возбужденно прошептал:

— Все это оттого, что я — идиот и не могу с собой справиться!

Глава 2

Натан больше не собирался ничего говорить. Но даже из того, что она уже узнала, Элизабет поняла: вокруг нее происходят непонятные ей, но очень неприятные события. Чем ближе подходил к концу этот памятный день, тем хуже было ее настроение. Все сомнения, которые терзали ее долгими ночами в девической спальне, оказались на поверхности. В данной ситуации это было ужасно, потому что с вежливой улыбкой на устах она была вынуждена принимать одно за другим поздравления, а в это время все ее мысли были заняты странным разговором и не менее странной заключительной фразой Натана.

Ее молодой супруг чувствовал себя немногим лучше и тоже выглядел несчастным. Но почему? Этот вопрос терзал ее, и она повторяла его про себя снова и снова. В чем заключалась роль мистера Лонгстрита?

Наконец положенная случаю бракосочетания церемония была завершена, и последние гости покинули дом. После этого ее багаж — многочисленные чемоданы и корзины — погрузили в экипаж, который должен был доставить их на вокзал. Вещи Натана уже были там. Оставалось меньше часа до отъезда молодых из усадьбы «Три вяза», и Элизабет обнаружила, что несмотря на всю неясность будущего, она с облегчением покидает холодный элегантный дом, в котором выросла. Скорее всего, ей не суждено когда-либо переступить этот порог еще раз, но даже это не огорчило ее. Здесь она была несчастна с первых дней своей жизни, и ей очень хотелось оставить в прошлом все проблемы прежней жизни и все плохие воспоминания. Но как бы там ни было, у нее все обрывалось внутри при мысли, что, когда она пройдет в последний раз через массивные двери, отделанные бронзой, все ее столь непрочные связи с отцом разорвутся навсегда. Так же, как и с усадьбой «Три вяза» и более того — с Англией. Она окажется совсем одинокой, хотя рядом и будет Натан, тот самый Натан, который в сущности остается для нее совершенно посторонним человеком.

Элизабет смотрела сквозь окно в сад и в наступающих сумерках видела свою любимую скамейку, окруженную розовыми кустами, на которой она провела долгие часы, погружаясь в мир романов Джейн Остен и Вальтера Скотта, забывая об окружающей ее не очень доброй к ней действительности. У нее защемило сердце при мысли, что она лишается этого.

Неожиданно подошел один из слуг и передал ей просьбу отца прийти в библиотеку. Слегка озадаченная, она поспешила в большую комнату, занятую рядами книг, в которой витал запах кожи.

Ее отец сидел за письменным столом в шератоновском стиле. Рядом в кресле с высокой спинкой, обтянутом красной кожей, расположился Натан.

В комнате царила неестественная тишина, которую нарушал только звук старинных напольных часов, футляр которых покоился на мраморной подставке. Обстановка казалась очень интимной, благодаря неяркому свету газовой лампы.

Когда Элизабет вошла, Натан быстро поднялся и стоя наблюдал, как она садится в кресло-близнец на углу стола. Бросив короткий взгляд, Элизабет по выражению лица Натана поняла, что тот внутренне крайне напряжен. Он не произнес ни слова и отвел глаза в сторону. Элизабет вопросительно посмотрела на отца.

Лорд Селби мрачно усмехнулся:

— Твой муж только что был извещен о некоторых деталях, связанных с твоим наследством, и, боюсь, он испытал больше разочарования, чем каких-то других чувств. Не могу не признать, что в этом есть доля моей вины. Дело в том, что твой муж удовлетворен количественной стороной твоего приданого, но ему не нравится, что распоряжаться им будет не он, а по моей доверенности банк в Натчезе.

— Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, отец. — Элизабет призналась в этом без стеснения.

— Все очень просто, моя дорогая. — Натан прокомментировал разговор с явной обидой в голосе. — Твой отец очень недоверчивый господин. По его мнению, я не сумею разумно распорядиться твоим приданым.

Селби недобро усмехнулся:

— Вы, мой дорогой молодой петушок, не можете разобраться даже в своих собственных делах и уладить их. Что уж тут говорить о делах Элизабет.

Оскорбленный и не желающий скрывать этого, Натан вскочил со своего кресла. Его руки со сжатыми кулаками были вытянуты вдоль тела. В запальчивости он закричал:

— Сэр! Мне не хотелось бы оставаться здесь далее, чтобы не подвергаться оскорблениям.

— Может быть, вам не нравится то, что я говорю, но вы все же должны выслушать меня. Поэтому, Риджвей, сядьте. В вашем присутствии я хочу дать необходимые разъяснения моей дочери. Надеюсь, у нее хватит ума, чтобы понять, о чем я говорю.

Элизабет вспыхнула и быстро опустила глаза на сложенные на коленях руки. В этот момент она искренне Ненавидела отца, который позволил себе так говорить с Натаном и вслух оценить подобным образом ее собственные интеллектуальные возможности.

Несколько секунд все хранили молчание, затем лорд Селби с преувеличенной вежливостью пробормотал:

— Позвольте мне на несколько минут привлечь ваше внимание к тому, что я скажу.

При этих словах Элизабет вскинула голову, скрывая свои эмоции за вежливым выражением лица, посмотрела на отца и отчетливо произнесла:

— Мы готовы слушать тебя, отец, очень внимательно. Заверяю тебя, что я пойму любое сказанное тобой слово. В заведении мадам Финч чему-чему, а уж английскому языку нас научили.

Глаза лорда Селби сузились, и в течение нескольких мгновений Элизабет казалось, что он вот-вот взорвется. Но как бы вдруг почувствовав огромную усталость, лорд тихо произнес назидательным тоном:

— Я не стану называть абсолютные цифры, потому что само по себе количество денег вам ничего не скажет. Но речь идет о приличном состоянии, которое обеспечит тебе, Элизабет, на всю оставшуюся жизнь полное благополучие, такое, к какому ты привыкла здесь. Будут обеспечены и твои дети, если им суждено появиться, а также муж, если ты сочтешь необходимым оказать ему финансовую поддержку. Но поскольку Натан и сам владеет приличным состоянием, вряд ли ему что-то будет нужно от тебя в этом плане.

Бросив на зятя насмешливый взгляд, Селби сухо добавил:

— По крайней мере, мне хочется верить в это. Лицо Натана вновь побледнело, и он позволил себе огрызнуться:

— Вы безмерно добры, сэр! Совершенно игнорируя зятя, лорд Селби посмотрел на дочь и продолжил:

— Я распорядился таким образом, чтобы до наступления твоего тридцатилетия банкирская фирма «Тайлер и Диринг» в Натчезе приглядывала за твоими деньгами по моей доверенности. Ванк станет оплачивать твои счета, принимая любые расходы, кроме, конечно, абсурдных. Ты будешь получать необходимые суммы, их должно хватать на различные пустяки, которые тебе понадобится приобретать. Но… все твои расходы должны быть признаны банком целесообразными, даже счета от портных. А вот когда тебе исполнится тридцать, и, по мнению банка, дела твои будут обстоять нормально, доверенность перейдет к Натану и регулировать расходы станет он.

Здесь лорд Селби решил закончить свою речь абсолютно цинично:

— Надеюсь, что к этому времени Натан сможет отказаться от своих наиболее дорогостоящих привычек.

Если лорд Селби ставил целью унизить и оскорбить своего зятя, то он сумел этого добиться. Самолюбие Натана было уязвлено, и Элизабет остро почувствовала это. Усталость от событий этого длинного дня накатилась на нее, и она тихо спросила:

— Это все, отец? Если все, то сейчас самое время Натану и мне отправиться в путь, не так ли? Мне кажется, ты выполнил все, что наметил.

Теперь настала очередь Натана у дивиться. Он был озадачен тем, что обычно тихая и застенчивая Элизабет умеет говорить так холодно, да еще с отцом! Кстати, сама Элизабет тоже была удивлена, но ее сжигала сиюминутная злоба на отца, и именно это помогло ей скрестить шпаги в словесном поединке с ним. Выражение ее глаз было дерзким, и она жаждала, чтобы он, приняв ее вызов, ответил на ее слова.

Лорд Селби улыбнулся не особенно приятной улыбкой и снова пробормотал:

— Итак, маленькая мышка превратилась в когтистую кошку. Пожалуй, даже ради этого стоило выйти замуж.

Тут Элизабет сделала нечто ранее ей совершенно несвойственное — гордо вскинув голову, она с независимым видом встала с кресла и заявила отцу:

— Благодарю вас, лорд. Натан и я с удовлетворением восприняли вашу высокую оценку нашего брака. Нам хотелось бы провести в вашем обществе еще некоторое время, но мне кажется, что экипаж уже дожидается нас. Надеюсь, вы извините нас, нам пора.

С поистине королевским величием молодые покинули усадьбу «Три вяза», а новые манеры Элизабет еще долго обсуждались оставшимися.

Когда они уже подъезжали к станции, ее стала бить дрожь — это было следствием столь не свойственной ей смелости в предотъездные часы и мыслей о совершенной неясности ее собственного будущего.

Она была подавлена тем, что ей пришлось таким странным образом отстаивать достоинство мужа, и думала, что он вряд ли доволен этим обстоятельством. Она спросила Натана:

— Ты не сердишься на меня за то, как я держалась со своим отцом? Я не люблю грубить, но он страшно разозлил меня.

Натан устало вздохнул. Мягко взяв ее руку, он жеманно произнес:

— Нет, моя дорогая, у меня не может быть никаких возражений. Я, говоря откровенно, скорее благодарен тебе за то, что ты ему сказала. Но сейчас мне не хотелось бы возвращаться к этому. Давай сменим тему, а потом через пару дней вернемся к этим проблемам.

Это было не совсем то, что Элизабет хотелось услышать от мужа, но все же она почувствовала удовлетворение — несмотря ни на что в душе она оставалась послушным ребенком, и ей нужно было одобрение кого-то для нее авторитетного. К тому же, так или иначе, начиналась совершенно новая эпоха в ее жизни, и она настраивала себя на одну ноту — ей надо научиться получать удовольствие от жизни, несмотря на то, как она, эта жизнь, будет складываться.

Входя в элегантное купе первого класса, зарезервированное для них до самого Портсмута, Элизабет с удовлетворением обнаружила там Мэри Имс, распаковывавшую ее вещи и достающую в этот момент ночную рубашку. На ее лице отразилась радость, и она с искренним любопытством спросила:

— Что вы здесь делаете, Мэри?

— Как что, мисс… о, простите, мэм, я растерялась от неожиданности. С полудня мне пришлось крутиться, как белка в колесе. — Мэри говорила тихо, но в ее голубых глазах прыгали чертики. — Все началось с того, что ваш супруг узнал, что у вас нет служанки, собирающейся в дорогу с вами. И он заявил, что такая служанка должна быть обязательно, причем лучше, если это будет кто-то вам хорошо знакомый, чем совершенно посторонний человек.

Трепетная улыбка осветила лицо Элизабет, и она счастливым голосом сказала:

— Как он добр ко мне. Меня страшно пугала мысль, что рядом со мной не будет никого из близких.

И поскольку Мэри Имс была одной из ее любимиц, Элизабет пылко произнесла:

— Он выбрал вас, кого я люблю больше всех!

— Мне очень приятно слышать подобное, мэм. — Мэри сказала это с широкой улыбкой, и ее глаза очень добро смотрели на молодое, прекрасно сложенное существо, стоявшее рядом с ней. — Я страшно рада быть здесь. Трудно передать, как я довольна, что могу скрасить вам путешествие.

Элизабет, пораженная внезапной догадкой, воскликнула;

— Так вы поедете со мной в Америку, правда? Вам не надо возвращаться в Мэйдстоун, да?

И опять по лицу горничной разлилась удовлетворенная улыбка:

— Зачем же мне возвращаться, если вы нуждаетесь во мне? Мистер Риджвей сказал, что окончательное решение за вами, во поинтересовался, не против ли я покинуть Англию и отправиться в Америку, чтобы там обосноваться. Он не сомневался, что вы не будете возражать, чтобы я составила вам компанию.

Теплая волна благодарности к мужу, проявившему такую неожиданную чуткость, охватила Элизабет, а слова Мэри полностью совпадали с ее собственными чувствами. Как мудро со стороны Натана понять ее настроение при отъезде на чужбину и как гуманно решение пригласить с собой Мэри, которая будет единственным близким человеком в далеком незнакомом Натчезе.

Поездка в поезде не была богата происшествиями. Элизабет мирно дремала в своем комфортабельном купе, а Натан пропадал в курительной комнате, где собирались джентльмены со всего поезда, и оставался там практически всю дорогу до Портсмута. В Портсмуте их быстро довезли до прекрасной гостиницы, где им предстояло провести целых два дня перед посадкой на корабль, который должен был доставить молодых в Америку. Именно в гостинице на Элизабет нахлынули все терзавшие ее последнее время сомнения.

Ее не волновало то, что делал Натан, труднее было объяснить то, чего он не делал. Подобные мысли не приходили ей в голову, пока она одиноко дремала в купе поезда, но когда она обнаружила, что в гостинице Натан заказал им отдельные номера, ее удивлению не было границ. Сказать, что она озадачена, было бы мало. Хотя проблемы брачного ложа по сути были для нее загадочными, но все же она не была настолько наивна, чтобы не знать, что мужу полагается, по крайней мере, спать в одной постели с женой. Поэтому поведение Натана выглядело весьма странным. К сожалению, она была слишком застенчива, чтобы напрямую спросить его о том, что происходит. По тем же причинам она не говорила на подобные темы с Мэри. Себе она пыталась для успокоения втолковать, что он ждет момента, когда они окажутся в одной каюте на корабле по пути в Америку.

Если не вспоминать о его намерении избежать супружеской постели во время пребывания в Портсмуте, в остальном Натан был образцовым новобрачным. Он повсюду сопровождал свою супругу, показывал ей исторические достопримечательности, такие, как Замок южного моря, построенный Генри VIII, позднее взятый войсками Парламента в 1642 году и частично разрушенный, а также руины замка Порчестер, бывшего некогда нормандской крепостью. Он заботливо покупал ей всякие безделушки, брелоки, флакончики духов и коробочки пудры самых дорогих сортов, а также красивые ювелирные изделия. Она радовалась подаркам с искренностью ребенка, но это бывало днем, а ночами в своей по-прежнему девственной постели она готова была отдать все только за то, чтобы Натан заключил ее в свои объятия и научил всем утехам плотской любви.

В тот день, когда им предстояло отплыть во время вечернего прилива, она до полудня терзалась догадками, почему Натан избегает физической близости с ней. Но вот как будто бы кое-что стало проясняться. Она в полном одиночестве сидела за столом в чайной комнате отеля, наслаждаясь прекрасным чаем «Эрл грей», а Натан завершал подготовку багажа к отправке на судно. И вдруг за соседним столиком незнакомый мужчина произнес фразу, которая не могла не привлечь ее внимания:

— Утром я заметил здесь Чарльза Лонгстрита, разве не странно?

— Этого педераста? Я всегда считал, что он охотится на мальчиков обычно в Лондоне. Интересно, что заставило его перенестись в Портсмут, а не в какое-нибудь иное место?

— Пожалуй, более правильно было бы спросить не что, а кто? Я, кстати, видел его вместе с этим американским пареньком Риджвеем. И только слепой не заметит, как он увлечен этим молодым человеком.

Говорящий недобро улыбнулся и добавил:

— И судя по всему, Риджвей пытался избежать его ухаживаний, точнее — очередных ухаживаний.

Лицо Элизабет резко побледнело, руки задрожали, и она была вынуждена поставить свою чашку на стол. О Господи, о чем это они говорят? Мысли беспорядочно метались в ее голове, не укладываясь ни в какую четкую связь. Она знала только, что ей надо разобраться в том, что было упомянуто в разговоре. Но основное, о чем шла речь, ускользало от нее… А может быть, ей хотелось оставаться в неведении?

Ей стало не по себе, и она была не в силах усидеть за столом ни секунды. Может быть, ей было страшно услышать еще что-то такое, что приблизит ее к пониманию той истины, которой она так боялась? Элизабет не могла далее оставаться здесь. Как испуганная лань, она поспешила в свою комнату, пытаясь не думать о том, что только что услышала.

Но когда она оказалась в своей комнате — а в этот момент это была ее крепость, — Элизабет вновь отчетливо услышала сказанное незнакомцем. Ей очень хотелось бы сейчас быть более опытной женщиной.

Ее глаза светились лихорадочным блеском. Сквозь окно ей была видна свинцовая поверхность моря. Вот и подходит к концу ее жизнь в Англии, всего через несколько часов она на борту судна отплывет навсегда из этой страны. Неужели можно позволить, чтобы какая-то жалкая сплетня разрушила ее брак и все ее будущее? На секунду в ее мозгу высветилась сцена в «Трех вязах», и она остро ощутила и нелюбовь к себе Мелиссы, и холодное безразличие отца. Нет, назад дороги не было. Ее будущее связано с Натаном, человеком, который ее любит и заботится о ней. Ей нельзя не верить в это и надо стереть из памяти ужасный разговор, который она невольно подслушала.

В этот момент в комнату вошел Натан, его улыбка была теплой и обаятельной.

— Ну что, моя любовь, готова ли ты к долгому путешествию в Америку? Боюсь, что оно может показаться тебе утомительным, но когда мы достигнем Нового Орлеана, я уверен, ты поймешь, что стоило его пережить, чтобы оказаться в Америке.

Внимательно посмотрев на нее, он заметил, что она излишне возбуждена и не может скрыть этого. Его голос стал еще более задушевным, хотя и озабоченным:

— Что-нибудь случилось, моя дорогая? Теплота его тона заставила ее сжаться. Эти мужчины там, в чайной комнате, нагло врали, трепали его имя в грязной сплетне, пыталась она убедить себя. Но как бы там ни было, она оставалась очень наивной девушкой и не смогла сдержать рыданий, бросившись в объятия Натана.

Искренне встревоженный и пораженный поведением Элизабет, не в силах понять причины, Натан инстинктивно крепко обнял ее точеное тело.

— Моя любовь, попробуй успокоиться. — Он мягко произносил слова, погрузив лицо в волны пепельных волос, готовых затопить его. — Что так огорчило тебя? Ты тоскуешь оттого, что уезжаешь из Англии? Не переживай, я постараюсь сделать тебя счастливой, я обещаю тебе это. — И почти мрачно добавил:

— Чего бы это мне ни стоило!

Огорченная тем, что ее чувства вырвались наружу, Элизабет искренне пыталась сдержать рыдания, сотрясающие ее тело.

Глядя сквозь слезы на встревоженное лицо Натана своими фиолетовыми глазами, Элизабет спросила с преувеличенным пафосом:

— Ты любишь меня, Натан? По-настоящему любишь?

Его глаза искали ее взгляд. Он нежно поправил прядь ее волос, упавшую на лоб.

— Бет, что происходит, родная? Разве ты не знаешь, что я тебя люблю? Я не женился бы на тебе, если бы не любил больше любой женщины на свете. — Голос его охрип от волнения, но он с чувством продолжил:

— Ты моя надежда на будущее. И если окажется, что я не смогу… не смогу с тобой, это будет означать, что я проклят.

— Не сможешь чего, Натан? — Элизабет прошептала эти слова почти страстно, ее мягкие губы выглядели податливыми.

Натан притянул ее еще ближе к себе, выражение его лица было мученическим. Едва слышным голосом он прошептал:

— Если я не смогу найти с тобой счастья, то это будет означать, что мне нечего ждать от будущего.

Неотрывным взглядом он смотрел ей в лицо, затем нагнулся и закрыл ей рот долгим поцелуем. Их губы страстно соединились. Элизабет обняла его, стараясь рассеять сомнения Натана и искренне разделяя его желание найти в будущем счастье в их союзе. Сейчас она очень верила ему. У нее не было причин не верить, и она просто таяла в его объятиях.

Руки Натана все целенаправленнее скользили по ее стройному телу, губы, казалось, дрожали в порыве страсти. Но все же это был очень деликатный поцелуй, и Элизабет огорчилась, что все закончилось слишком быстро. Натан тут же поднял голову и снова внимательно посмотрел на нее. Лицо его было добрым, он тихо спросил:

— Тебе теперь лучше? Может быть, ты отбросишь сомнения в том, люблю ли я тебя или нет?

Трепетная улыбка в ее фиолетовых глазах была подтверждением того, что теперь Элизабет уверена в его любви. Застенчиво она промолвила:

— Я тебе верю.

Он, не удержавшись, рассмеялся над ее девичьей доверчивостью, а она быстро добавила:

— Я тебе верю, и ты знаешь, чего мне не хватает.

— Конечно, дорогая, я все понимаю. Взяв руку Элизабет, он поднес ее к губам и нежно поцеловал запястье:

— Верь мне, моя любовь. Все будет как нельзя лучше. Только верь мне!

Глава 3

Несмотря на важный разговор, который состоялся между нею и Натаном, путешествие через темно-голубую Атлантику и до реке до Нового Орлеана показалось Элизабет довольно странным. Точно так же, как и в отеле, Натан заказал для себя отдельную каюту. И на борту, шикарного судна «Прекрасная Мария» Элизабет проводила в одиночестве ночь за ночью. Она по-прежнему оставалась такой же невинной, как и до свадьбы.

Это была та тема, на которую она просто не могла говорить с Натаном. Но у нее на губах целый день вертелся один и тот же вопрос: «Почему? Почему он избегает моей постели?»

Ее познания в сфере брачных отношений были весьма скромными. Но она не могла не понимать, что в ее супружестве что-то ненормально. Натан был добр к ней, он проявлял внимание к ее малейшим желаниям и старался не дать ей скучать в долгом путешествии. Но поскольку та близость, о которой она мечтала, не наступала, она чувствовала себя обойденной и морально и физически. И хотя Натан изображал большую любовь к ней, это было какой-то имитацией чувств. Она по-прежнему знала мужа так же мало, как и в тот день, когда он сделал ей предложение. Он был вежлив, добр, заботлив, но он не был ее любовником!

Элизабет была очень нежной и застенчивой по натуре и во всем винила только себя. Ей даже в голову не могло прийти, что подлинные причины странного поведения Натана кроются в нем самом. Поэтому и винила только себя, что несмотря на замужество, по-прежнему оставалась невинной.

Вот если бы, думала она самокритично, она была более привлекательной, более женственной…

Ей бы следовало получше знать жизнь, корила она себя, и особенно то, как удовлетворить желания мужчины!

Она была искренне убеждена в том, что сама виновата в холодности мужа. Ей очень хотелось посоветоваться с Мэри, но стеснительность не позволяла ей этого сделать. Да и как было говорить о своем поражении с собственной служанкой! Наконец она осмелилась заговорить об этом с Натаном. Но не успела она вымолвить и слова, как он, все поняв, со странной улыбкой заговорил сам:

— А… гм-гм, да, конечно, наверное, тебе кажется странным, моя дорогая, мое поведение. Я думаю, будет лучше, если мы немножечко подождем с… этим. Новый Орлеан — замечательный город, действительно замечательный… Я надеюсь, что именно там наш медовый месяц покажется нам, как бы сказать… более сладким!

Она снова поддалась его убеждениям и подумала о том, как он разумен. Ведь он заботится об ее интересах! Теперь Элизабет стала ждать конечной точки путешествия с большой надеждой. Но тем не менее ее опасения относительно слишком малого интереса Натана к ее особе не исчезли. Это давило на нее, волновало сердце и разум, и сколько бы она ни корила себя за обыденность и даже вульгарность, но так и не смогла смириться с отсутствием интереса к ней со стороны Натана.

Проблема усугублялась тем, что ей было только семнадцать, и она была еще весьма наивной и сентиментальной. Именно поэтому она мечтала! О, как она мечтала! Порой ее щеки в ответ на внутренние переживания вспыхивали. Слишком часто по ночам, когда она лежала без сна и вслушивалась в мерные удары волн о борт судна, ее посещали мысли и видения, которые волновали кровь и смущали сознание. Ей становилось тревожно. Она была замужней женщиной, хотя и не женой в прямом смысле этого слова, и ей нельзя было теперь мечтать о своем высоком черноволосом дьяволе. А она все же видела его в своих снах наяву! Он приходил к ней каждую ночь. Она никогда не могла подробно рассмотреть его лица: он был либо в тени, либо стоял в профиль. Но она узнала бы его среди всех. Он приходил, и ему нужна была именно она. Ее сновидения-миражи были очень натуралистичны, хотя по утрам она, истомленная ночными переживаниями, не всегда могла вспомнить в деталях, как разворачивались события. Но ощущение опасности, даже боли, оставалось. Она помнила также совершенно отчетливо его твердые губы на своих губах и странные, пугающие ощущения, которые были вызваны твердой, иногда недоброй рукой, скользившей по ее телу.

Она никому не отваживалась рассказать о своих странных, очень реальных снах и чувствовала себя особенно неуютно оттого, что помнила вкус поцелуев незнакомца, а вот лица его явственно представить не могла. Не один раз она собиралась открыться Мэри, но всегда природная стыдливость и боязнь показаться смешной останавливали ее. К тому же было нечто совершенно интимное в ее сновидениях, чем она не хотела делиться ни с кем, даже со все понимающей и очень доброй Мэри Имс. Элизабет хранила свою тайну и ждала очередную ночь… и незнакомца.

Несмотря на свои опасения, страхи и неуверенность в будущем, Элизабет тем не менее ждала прибытия в Новый Орлеан. Затейливые решетки балконов богатых домов на главной улице, невероятное разнообразие товаров, которые можно было найти на местном рынке и в многочисленных магазинах, театры и другие заведения для развлечений — все это ожидало ее в большом красивом городе, который раскинулся по берегам Миссисипи. И это наполняло ее предвкушением чего-то очень хорошего.

Как ни странно, но Натан опять заказал им раздельные апартаменты в гостинице, покраснев при этом, и предложил очередную отсрочку перед тем, как вкусить все «удовольствия брака». Элизабет не удивилась и не огорчилась. Она постепенно приходила к пониманию того, что их брак по каким-то особым причинам не был похож на другие. А значит, она вкусит «удовольствия брака» только тогда, когда Натан сочтет момент подходящим. Она не очень переживала из-за отсрочки, объясняя, что «это», видимо, настолько малоприятная процедура, что Натан из любви к ней отодвигает час наступления этой дьявольской игры.

И все же она по-прежнему размышляла о том, что же такое эти «брачные забавы». И на вторую ночь их пребывания в Новом Орлеане она снова решилась заговорить об этом. Оба они собирались на покой после долгого и приятного дня, посвященного завоеванию замечательного города. Но, видя свою большую одинокую постель, Элизабет не смогла удержаться, чтобы не спросить Натана, когда же он все-таки собирается разделить с ней ее ложе, тут же добавив, что они просто могут лечь вместе и не делать ничего такого, чего ему не хотелось бы.

Возникла очень неудобная ситуация. Элизабет почувствовала себя смущенной за проявленную инициативу, а Натан покраснел, не зная, что и сказать. Они молча смотрели друг на друга. Элизабет в накинутом на плечи шелковом пеньюаре, а Натан в очень идущем ему, подчеркивающем его красоту красно-черном парчовом халате. Это продолжалось несколько секунд, потом, как бы встряхнувшись, Натан с нервной улыбкой произнес:

— Мой дорогой ребенок, конечно, со временем я войду в твою спальню. Просто я думал, что тебе удобней быть одной… — Он запнулся, проглотил какие-то слова, но все же закончил фразу:

— Если ты хочешь, чтобы я разделил с тобой твое ложе, я не вижу причин, чтобы откладывать дальше этот момент.

Натан волновался, наверное, больше, чем его жена, и это подтвердило страхи Элизабет, что именно она была первопричиной странной ситуации, возникшей между ними. В молчании они вошли в спальню. Элизабет легла в постель в пеньюаре, соблазнительно подчеркивающем ее пленительные изгибы, и, все более возбуждаясь, с нетерпением ждала развития событий. Расширившиеся до огромных размеров глаза следили за действиями Натана. А тот с преувеличенной медлительностью стал стягивать с себя халат и оказался наконец рядом с ней только в тонкой ночной пижаме. Он быстро погасил свечу, и в темноте Элизабет ясно услышала, как он снимает с себя последнюю одежду. Сердце ее просто выскакивало из груди, и она, замерев, ждала момента, когда ее муж окажется рядом с ней.

Натан проник под сатиновое покрывало очень робко и застыл на несколько мгновений рядом с ней в неподвижности. Затем, преодолевая свое волнение и нервозность, он медленно стал придвигаться к Элизабет.

Он притянул ее к себе и, словно бабочка крыльями, взмахивал руками, стараясь коснуться ее тела. Его губы были теплыми и добрыми, но Элизабет ощутила, что в нем нет настоящей страсти. Ей становилось все очевиднее, что Натан искренне хотел бы доставить ей удовольствие, но что-то препятствовало и мешало ему сделать это. Или он не мог?..

Он неумело трогал ее маленькие груди. Но вот его губы стали более ищущими, движения рук свидетельствовали об охватывающем его возбуждении. Элизабет хотелось ответить ему взаимностью, но неуверенность и нерешительность Натана убивали ее возбуждение, порождали испуг и мешали ей получить удовольствие от странного, но отнюдь не противного ощущения, вызванного его ласками. Время шло, Элизабет лежала рядом с мужем, испытывая удивление и разочарование, не зная, что же произойдет дальше, не понимая, что она должна делать и как поступит он. Элизабет почувствовала, что и Натана охватило разочарование. И это для нее было тем более непонятно, потому что его тело все теснее прижималось к ее плоти. И она была податлива, но казалось, ему этого не требуется. Все как-то странно не сочеталось с тем, что его движения становились все более неистовыми, его бедра обхватили ее ноги, тепло его тела проникло в нее через тонкую ткань ночной рубашки, его руки прижимали ее к горячему мужскому телу…

Спохватившись, что она до конца не раздета, Натан стал стягивать с нее последнюю одежду. Оказавшись нагой, Элизабет не испытала ничего, кроме приступа стыдливости. Она не ощущала страстного подъема, хотя он продолжал свои странные возбуждающие манипуляции. В какой-то момент ей пришла в голову мысль: не об этом ли говорила Мелисса, когда объясняла, что ее долг заключается в том, чтобы дать мужу возможность удовлетворить свои эмоциональные потребности. Из-за этого она терпела его руки на своих грудях и бедрах, но желания слиться с ним, раствориться в нем не возникало. Было очевидно, что и Натану это не доставляет особого удовольствия.

После нескольких попыток сделать Элизабет женщиной, Натан с разочарованным вздохом, усталым тоном изрек:

— Может быть, завтра ночью я буду более ловким, дорогая… Наверное, я слишком устал за наше долгое путешествие. Не думай обо мне плохо из-за того, что ты пока не стала женщиной, надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю. Но я люблю тебя и больше всего на свете хочу сделать тебя счастливой. Верь мне, моя дорогая Элизабет.

Ее сердце дрогнуло от его признания, и она не осмыслила тот факт, что пока Натан лежал рядом с ней, ни в один момент его мужское естество никак не проявилось и она не смогла ощутить пульсирующий индикатор мужских чувств. Она очень заботливо поцеловала Натана в лоб. А затем застенчиво сказала:

— Я не обижаюсь, Натан. Хорошо уже то, что ты рядом со мной. Мне так плохо спать одной во всех этих незнакомых местах.

Руки Натана опять конвульсивно притянули ее, и он" мягко сказал:

— Ты так прекрасна и добра ко мне, Элизабет. Немногие девушки смогли бы проявить столько душевной чуткости. Может быть, в следующую ночь я сумею… А теперь давай спать.

Его губы мягко скользнули по ее щеке, и он добавил:

— Я должен признаться, что мне Очень приятно чувствовать тебя рядом с собой.

Его слова доставили удовольствие Элизабет, хотя не рассеяли ее недоумения. Она не могла осмыслить его слова о том, что он не смог что-то сделать. Что же это было? В данный момент она была счастлива и верила, что она и Натан сделали первый шаг к близости и супружескому товариществу, чего ей так недоставало.

Следующий день они не спеша бродили по Новому Орлеану. Поначалу он был немного насторожен, но когда убедился, что Элизабет не намерена вспоминать о вчерашней ночи, успокоился и расслабился, стал прежним галантным и обаятельным спутником. К сожалению, оказалось, что хороший сам по себе день не приблизил их к преодолению проблемы, возникшей в предыдущую ночь. И эта ночь стала точным повторением прошлой. Хотя кое-чем в мелочах и отличалась — Элизабет уже не испытывала робости и стыдливости.

Теперь она хотя бы представляла, чего ей ожидать. И когда рука Натана коснулась ее грудей, она не удивилась. Она даже сделала робкую неуверенную попытку ответить на ласки мужа своими действиями. Ее губы в ответ на его поцелуй стали мягкими и теплыми, а своими маленькими ручками она не без волнения стала гладить его плечи и спину. Но, увы, чего-то не хватало для гармонии, и после нескольких не совсем ясных ей попыток сделать что-то, Натан оторвал себя от нее и прошептал, перейдя на какой-то противоестественный бас:

— Элизабет, все это не имеет смысла. Мне хотелось верить, что с тобой я смогу… Смогу. Но оказалось, что Лонгстрит был прав — я не должен был… я не в состоянии лечь в постель с женщиной. О Боже мой, что же мне теперь делать?

Элизабет почувствовала, как ее тело охватил озноб, она привстала в постели и медленно спросила:

— Что ты имеешь в виду, Натан? Какое отношение к тебе имеет этот Лонгстрит?

Бесцветным голосом Натан прошептал:

— Никакого, с одной стороны. И решающее, с другой. Мне надо было рассказать тебе все еще до нашего бракосочетания, чтобы ты сама могла сделать выбор. Но я был абсолютно уверен, что смогу порвать отношения с Лонгстритом. Я был так уверен в этом, потому что считал, что твоя красота и доброта, и мое желание должны были превратить меня в настоящего мужчину. Я верил, что мой плачевный опыт в темной сфере человеческих страстей останется в прошлом и я смогу забыть об этом.

После паузы он горько добавил:

— Я был категорически не прав.

Элизабет сидела, как маленькая ледяная статуэтка, в середине кровати, ее чаяния и мечты рассыпались, как горка пепла под порывом зимнего ветра. В словах Натана было так много непонятного, пугающего, что выходило за рамки здравого смысла. И тут она вспомнила странный разговор, случайно услышанный ею в Портсмуте. Что имел в виду тот мужчина? Он сказал примерно следующее: «А Лонгстрит-то влюблен в этого парня».

Напуганная собственными мыслями, которые она полностью не могла осознать, Элизабет спросила с некоторым вызовом:

— Может быть, ты все же объяснишь мне, Натан, в чем дело? Я уверена, что тебе будет легче, когда ты поговоришь со мной откровенно. Я сделаю все, чтобы помочь тебе.

Он повернулся к ней, поймал ее маленькую, ставшую ледяной руку, сжал ее и устало вымолвил:

— Нет, дорогая, я не думаю, что моей беде можно помочь разговорами. Но тем не менее я расскажу тебе все… И если после этого ты захочешь покинуть меня, я отнесусь к этому с пониманием.

Но как раз этого Элизабет хотелось меньше всего — нет, она не собиралась расставаться со своим мужем! Даже если окажется, что она не любит его, ей хватит и того, что он так красив и добр к ней. Он мог бы признаться ей, что является самым жестоким убийцей на земле, и она все равно не ушла бы от него. Такого внимательного и заботливого отношения за всю ее короткую жизнь к ней не проявлял никто другой. Ей вспомнилась холодная обстановка усадьбы «Три вяза», ее ироничная деспотичная мачеха, безразличный отец, и она даже вздрогнула. Натан нанес бы ей страшный удар, если бы потребовал, чтобы она возвратилась туда.

И вот, когда он почти рыдая и преодолевая стыд, признался ей в том, что много раз был физически близок с мужчинами, с Чарльзом Лонгстритом, в частности, она была потрясена, и ей хотелось навсегда отторгнуть его от себя. То, что два мужчины могут стать любовниками, было вне ее разума. Она понять этого не могла. Элизабет была даже не в состоянии представить, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они оказываются вдвоем в постели, а уж когда в качестве любовников выступают двое мужчин… это находилось вообще за гранью ее разума. Поэтому признание Натана, что он не в силах полюбить женщину физически, что в данной ситуации он просто импотент, добавило в ее бедную головку новую порцию замешательства и ужаса.

Главное, что Натан пытался объяснить Элизабет, не сразу дошло до нее. Он утверждал, что между ними по ночам ничего быть не может! О, если бы она была постарше и поопытнее, если бы она вообще имела понятие о том, что представляют собой супружеские отношения, наверное, она приняла бы необходимое решение. Но она, полная самых благих намерений, сочла, что время вылечит все и их обоюдное стремление исправить положение сможет действительно изменить ситуацию к лучшему. Многое из того, что поведал ей Натан, коробило ее, но в конце концов все решила его доброта по отношению к ней. В выборе перед перспективой возвратиться в «Три вяза» или остаться с ним победил он со своими стыдливыми признаниями. О нет! О том, чтобы возвратиться в Англию к мачехе с ее тиранскими замашками, да еще после такой короткой и неудачной семейной жизни, не могло быть и речи!

Ей не удалось скрыть от Натана, что после его признаний она почувствовала себя преданной. Она также была зла на него за то, что он поставил на карту не только ее будущее, но и свое собственное. Но Элизабет была приучена принимать с хладнокровием все напасти, которые только могут обрушиться на нее. Ей было проще постараться приспособиться к трудностям, чем начать с ними борьбу. Она была готова покориться нелегкой судьбе.

Решение остаться, несмотря ни на что, с мужем, далось ей нелегко. И пришло оно не в ту злополучную ночь. Она была шокирована тем, что услышала от своего мужа, и в течение нескольких дней их отношения были крайне непростыми и напряженными. Они оба старались действовать так, будто ничего не произошло, и продолжали обследовать Новый Орлеан. Они обедали в многочисленных ресторанах, но чтобы ни происходило, между ними стояли признания той злополучной ночи. Они больше не предпринимали попыток наладить супружеские отношения, и Элизабет поняла, что теперь она в такой же мере не хочет, чтобы Натан приласкал ее, как раньше желала этого.

Она все время "чувствовала, что ей надо переступить через что-то, но решила не концентрировать свое внимание на одних проблемах. Они вместе должны стремиться к тому, чтобы сделать их брак удачным, и хотя она по-прежнему находилась в некотором шоке от того, что произошло, все же смотрела в будущее скорее с оптимизмом. Время, думала она, только время позволит разрешить все проблемы, и через несколько лет они, оглянувшись на этот период их жизни, будут посмеиваться над собственной глупостью.

Натан был очень обрадован решением Элизабет не покидать его, он почувствовал огромное облегчение и тоже был согласен, причем без всяких колебаний, что единственный выход на сегодняшний день — подождать развития событий. Пристыженный собственной неспособностью исполнить супружеский долг, он как можно скорее хотел пройти этот отрезок жизни. Он разделял убежденность Элизабет, что с течением времени все наладится и они смогут вести нормальную супружескую жизнь. Они по-прежнему были слегка насторожены, оставаясь наедине, но общее ощущение беды сближало их каким-то противоестественным образом.

Натан чувствовал себя должником Элизабет за одно то, что она решила не бросать его, а сумела своим добрым сердцем понять его трагедию и стремилась облегчить его участь.

Они решили не задерживаться надолго в Новом Орлеане, и Элизабет не смогла бы ответить себе самой на вопрос, огорчило ее это или обрадовало. Она стремилась скорее прибыть в Натчез, чтобы, преодолев все сомнения, вместе с Натаном приступить к обустройству их семейной жизни. С другой стороны, ей было немного жаль того хрупкого равновесия, которое установилось между ними в этом замечательном городе. Что еще ждет их впереди? Она не собиралась провести остаток своих дней в скорби и унынии. Время излечит все.

Наибольшее впечатление на Элизабет за время ее пребывания в Новом Орлеане в сопровождении Натана произвел Французский рынок, расположенный сразу за улицей Декатур на берегу Миссисипи. Незнакомая с домашними таинствами быта в усадьбе «Три вяза», она на шумном разноголосном рынке делала одно за другим открытия в совершенно новом и незнакомом ей мире. В одно особенно теплое и влажное утро, когда ее сопровождала только Мэри и Элизабет широко открытыми глазами и с выражением удивления наблюдала за калейдоскопической сменой фигур и красок, ее внимание привлекли очень специфические звуки.

Люди вокруг кричали на разных языках — французском, английском, испанском. Негры использовали свой собственный странный диалект. Выли слышны и голоса индейцев разных племен. Подвижные попугаи в маленьких деревянных клетках орали дурными голосами, обезьяны, которых предлагали заезжие торговцы, без умолку издавали непотребные звуки. Свой вклад в эту какофонию вносили крякающие утки, кудахтающие куры. Но все это совершенно неожиданно перекрывала чистая песня канареек.

Индейские женщины, закутанные в яркие, причудливо расписанные одеяла, предлагали на продажу разнообразные сумки, глиняные кувшины и миски, замысловатые бусы. Пожилая негритянка, наряженная в голубое платье, расставляла на прилавке уличной лавки чашки со свежесваренным кофе и кричала по-французски: «А вот черный кофе! Кому кофе с молоком?» Чуть дальше толстая индианка, сидя на бордюре тротуара, расхваливала свойства растения бамия, а также какие-то другие коренья и травы. Высокая негритянка с кожей, отливавшей блеском эбонитового дерева, в белом вышитом фартуке, с причудливой чалмой на голове продавала пирожные и черную патоку. Идя вдоль аркады, Элизабет и Мэри рассматривали блестящих под солнцем рыб, извивающихся лангустов, щелкающих клешнями крабов. Рядом громоздились горы яиц коричневого цвета, обложенные серебристо-серым мхом. Затем начались фруктовые и овощные ряды, и их разнообразие потрясло обеих женщин. По соседству лежали клубника и бананы, высокомерные ананасы, великолепные японские сливы, пшеница и прозрачные луковицы, а также какие-то экзотические плоды, которых Элизабет раньше не видела и названия их не знала. Повсюду шныряли продавцы цветов. И также повсеместно стояли прилавки, на которых была разложена недорогая бижутерия. Здесь же продавали и пересмешников. С великим изумлением и любопытством Элизабет обнаружила, что продается даже связанный аллигатор. Что станет делать с этим чудовищем тот, кто его отважится купить?

Рыночный пейзаж очень оживляли грациозные ярко одетые креолки в шелках и кружевах, которые в сопровождении мужей шествовали по площади. Не менее колоритны были и молодые креольские джентльмены, чья смуглоликая красота подчеркивалась безукоризненно белыми рубашками, дорогими жилетами. Они бесстрашно пробирались сквозь непрерывно циркулирующую толпу. Миловидный квартерон гордо шествовал по рынку, сопровождаемый слугой, а неподалеку необъятных размеров дама с десятками ключей на опоясывающей ее габаритную фигуру связке в сообществе с до смерти испуганным рабом громко торговалась с маленьким темнокожим человечком, продающим фаянсовую посуду.

Растерянная, с ощущением, что она грезит наяву и вступила на какую-то сказочную территорию, Элизабет медленно двигалась по рынку, минуя его различные секции. Она даже не подозревала о своей способности воспламенять воображение не одного десятка джентльменов. В это утро она была одета в платье из мягкого розового шелка, которое ненавязчиво подчеркивало стройность ее фигуры и тонкую талию, а затем мягкими фалдами грациозно ниспадало на ее красивые туфельки без каблуков. При ней был зонт из индийского муслина, красиво расшитый и украшенный перьями по краям. На ее маленьких ручках были перчатки, тоже розового цвета. Вся она была, как красивый и совершенный цветок.

Она прикрывалась от солнца зонтом, а ее прическу удерживала широкая шелковая лента; и хотя лицо ее было рассмотреть довольно трудно, тем не менее она заметила, что многие джентльмены пытались это сделать… Наградой им мог быть только взгляд ее фиалкового цвета глаз на миловидном личике, обрамленном непокорными прядями серебристых волос.

Она с нескрываемым любопытством ощущала на себе томные взгляды многих креольских джентльменов, сгорающих от страсти, и делала вид, что увлечена изучением красивой броши, как вдруг раздался знакомый голос:

— Бет, Бет Селби, ты ли это, родная? На звук дорогого ей голоса Элизабет круто повернулась, мягкие розовые губы расплылись в счастливой улыбке.

— Стелла! Неужели это не сон? Какое счастье видеть тебя! Но что ты делаешь здесь?! — Все это Элизабет буквально прокричала счастливым голосом, ее глаза ярко сверкали при этом.

— Я могу задать тебе тот же вопрос? Я не поверила своим глазам, когда увидела тебя здесь.

Стелла приблизилась к Элизабет. Она почти не изменилась. Элизабет отметила это с радостью, разглядывая свою подругу. Высокая, с представительной внешностью, черными глазами, красивыми бровями правильной формы, Стелла Вальдес была такой, какой ее помнила Элизабет. Конечно, теперь она была одета не в унылую школьную форму, но улыбалась по-прежнему добро и по-прежнему зазывно звучал ее чуть хрипловатый голос с особыми интонациями, и так же красив был ее чувственный рот. Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга, причем Элизабет ощутила прежнее почтение к подруге. Стелла была натурой страстной, и это подчеркивал подобранный туалет: прекрасные густые черные волосы оттеняла ярко-желтая шелковая лента, она чудесно гармонировала с платьем, тоже золотисто-желтым, подчеркивающим все прелести ее фигуры. Стелла заставляла любого мужчину остановить взгляд на своих несомненных достоинствах. Элизабет с улыбкой вспомнила, что Стелла всегда отрицала моду на спокойные пастельные тона.

Стелла была красивой молодой женщиной, именно красивой, а не хорошенькой, хотя ее отдельные черты не были совершенны. Пожалуй, чуть великоват был страстный рот, да и нос превосходил чисто женские размеры, слишком волевым был подбородок. Но все это в совокупности создавало женщину, не вписывающуюся в конфетную красоту, со своей индивидуальностью. Это была натура, обладающая умением чувствовать и хранить традиции дружбы. Стелла обладала также удивительным чутьем, и пока они обменивались малозначащими новостями и разными сплетнями, она уловила в фиолетово-голубых глазах подруги тень тревоги, а также некоторое нежелание говорить о своем браке и личности молодого мужа.

Понимая, что Французский базар — не самое подходящее место для задушевного разговора, который был им так нужен, Стелла отпустила Мэри и повела Элизабет в элегантный дом на Эспланада-авеню, куда она направлялась навестить родственников.

Несколькими минутами позже они уже сидели в очаровательном, вымощенном гранитными плитами дворике, в середине которого деловито журчал фонтан, а слуга-негр, бесшумно возникнув, принес им крепкий черный кофе в изящных фарфоровых чашечках.

Слуга исчез, и Стелла, позволив Элизабет сделать несколько глотков напитка, наконец задала волнующие ее вопросы:

— Моя дорогая, счастлива ли ты? Я не хочу вмешиваться в твои дела, но когда я проводила свой медовый месяц, то от меня буквально исходили лучи счастья. Увы, я не заметила этого, встретив тебя. В чем дело?

— О, Стелла! Я доверяю тебе и поэтому посвящу тебя в суть проблемы, — воскликнула Элизабет в искреннем порыве, — Ты всегда знала, когда со мной что-то происходило.

Глаза Стеллы располагали к доверию, и, подбадривая подругу, она тихо сказала:

— Расскажи мне, дорогая, что тебя тревожит?

— Я не могу этого сделать. Мне не хочется говорить об этом, — удивительно беспомощно призналась Элизабет.

Видя ее терзания, Стелла задумчиво произнесла:

— Вполне возможно, что несколько первых месяцев очень трудно, я знаю это. Особенно если у вас не было возможности узнать друг друга как следует до женитьбы.

Затем, улыбнувшись, она добавила.

— Я знала Хуана Родригеса всю свою жизнь и всегда хотела выйти за него замуж. Поэтому в первые месяцы совместной жизни нам не надо было искать решений слишком многих проблем. Возможно, и ты, узнав своего Натана поближе, перестанешь считать его посторонним человеком.

Не в силах удержать набежавшие слезы, Элизабет сказала, преодолевая спазм, перехвативший горло:

— Мой брак — совсем не то, чего я ждала. У Натана и у меня не получается…

Она резко оборвала себя, огорченная своим порывом и действительно не желая распространяться на деликатную тему, даже зная, что ее собеседница отнесется сочувственно к ее признаниям.

Но Стелла, не давая ей времени восстановить душевное равновесие, мягко спросила:

— Ты и Натан не можете… чего? Тебе действительно не хочется сказать мне всю правду? А теперь предположи, что ты просто отдыхаешь в удобном кресле, потягиваешь ароматный кофе и хочешь поговорить с мудрой Стеллой по душам, ну как?

Элизабет колебалась, ей, конечно, хотелось рассказать все подруге, но она не желала предавать Натана. В том, что Стелла ее поймет, она не сомневалась, а вот поймет ли ее Натан, узнав, что она с кем-то обсуждала столь интимные стороны их брака? Скорее нет, думала она и, предвидя свои ощущения в случае, если им придется объясняться на эту тему, решила не посвящать в ситуацию даже Стеллу.

Стеллу было не просто обвести вокруг пальца и только тогда, когда Элизабет против своего желания все рассказала, как ее отец распорядился приданым и как был унижен этим Натан, она перестала задавать вопросы.

— Значит, так с тобой поступили, маленькая глупая гусыня! — Стелла произнесла это тоном превосходства. — Да из-за этих проблем не стоит огорчаться. Не о чем волноваться! Твой отец просто позаботился о твоих же интересах. А то, что твой муж был расстроен, так это нормально. Какой же мужчина обрадуется, если его права ущемлены? Пройдет время, и все успокоится, вы оба поймете, что так было нужно.

И тут Стелле пришла в голову совершенно неожиданная мысль, и она спросила:

— Послушай, не эти ли материальные проблемы заставили Натана изменить отношение к тебе? Не стал ли он из-за этого несправедлив к тебе?

— О, нет! — Элизабет воскликнула это с искренним удивлением. — Он так добр. Натан ни разу не заговаривал на эту тему со мной.

— Тогда, дорогая, тебе не о чем беспокоиться. Все разрешится, а ты постарайся получать от брака только приятное!

Потом они заговорили, перескакивая с темы на тему до тех пор, пока Элизабет не сказала весело:

— Хватит болтать чепуху. Скажи мне, сколько ты еще пробудешь здесь, в Новом Орлеане? Лицо Стеллы напряглось:

— К сожалению, послезавтра мы отплываем в Санта-Фе. Но не смотри на меня так грустно, мы сможем провести с тобой максимум времени до отплытия. Как жаль, что мы не встретились раньше и не знали, что обе собираемся побывать здесь. Сколько часов мы могли бы болтать!

С блеском в глазах Стелла добавила:

— Мне так хотелось бы оказаться в Натчезе. Я слышала, что это замечательный город, особенно «Под горой». Есть там такое местечко.

— Наверное, ты знаешь о Натчезе больше, чем я. Натан не рассказывал мне слишком много об этом городе, поэтому мне трудно представить его себе. А что, Санта-Фе тебе не нравится? — Элизабет задала вопрос с искренним любопытством.

— Да нет! Санта-Фе — городок неплохой, но он немногим лучше, чем любой пограничный. На нас время от времени нападают команчи, а единственное развлечение — прибывающие весной торговые караваны. Нам вполне хватает местных развлечений, но мне кажется, что в Натчезе несравненно лучше.

— Пожалуй, — Элизабет произнесла это слово медленно, как бы раздумывая, где же лучше — в опасном пограничном городе или в таком космополитическом центре, как Натчез.

— Нет, дорогая, тебе этого не понять, — мягко сказала Стелла. — Ты по-прежнему такая же романтичная, как и в школе миссис Финч. Ты живешь в выдуманном мире, тебе кажутся романтичными опасности границы, а в серьезные происшествия просто трудно поверить. Поверь мне, это не так. И если бы тебе довелось встретиться лицом к лицу с воинами-команчами, то ты пожалела бы, что тебе пришлось покинуть цивилизованный мир. Я уже привыкла к подобным ситуациям, несмотря на то, что провела три чудесных года в Англии. Я здесь выросла и знаю, что это такое, но ты, мое дорогое нежное создание, ты живешь в мире выдуманном. Для тебя встреча с действительностью была бы очень сложной.

С чувством вины Элизабет признала правоту подруги, и разговор перекинулся на другие темы. Это были самые приятные часы за многие недели, и обе женщины так стремились выговориться, что не заметили, как из-за домов стали наползать тени.

Элизабет не собиралась много рассказывать о себе, а Стелла, совсем наоборот, — очень хотела поговорить о своих делах. И когда она рассказывала о своей новой жизни, то надеялась, что истории о бывших испанских провинциях, ставших американским штатом, разожгут воображение Элизабет и та в один прекрасный день отправится туда, чтобы увидеть все своими глазами. Истории о нападениях команчей на белых задевали в душе Элизабет какую-то странную струну. Ей казалось, что в какой-то другой жизни она уже переживала нечто подобное. Как на пути в Новый Орлеан ей являлся таинственный ночной незнакомец, так и эти сцены она видела ясно, будто реальные.

Они настолько увлеклись беседой, что не заметили, как во дворик вошел муж Стеллы, Хуан. Стелла представила его, и Элизабет отметила, что стройный и чувственный испанец подходит Стелле.

В отличие от Стеллы, которая была испанкой только наполовину, Хуан был чистокровным испанцем, причем кастильцем. Об этом можно было догадаться даже по достаточно формальному приветствию, с которым он обратился к Элизабет. При этом он склонил свою темноволосую голову в почтительном поклоне. Он был ненамного выше своей супруги и при первом взгляде не выглядел красивым мужчиной. Но стоило только заглянуть в его темные глаза и увидеть пляшущих там чертиков или обратить внимание на мужественную линию его красивого рта и правильность его носа, как его подлинная красота становилась очевидной. Чувствовалось, что между ним и его женой существуют искренние близкие отношения, и Элизабет поняла, что так ведут себя мужчина и женщина, любящие друг друга. Ей было приятно заметить это, и она захотела, чтобы между Натаном и ею установились такие же отношения.

Хуан знал во всех подробностях о школьной дружбе Элизабет и Стеллы и поэтому приветствовал подругу жены с искренним удовольствием и теплотой. Поначалу Элизабет показалось, что его восторги несколько театральны, но потом она поняла, что такова его натура. Не прошло и нескольких минут с момента знакомства, как ей уже казалось, что они знают друг друга целую вечность. Обычная светская болтовня продолжалась до тех пор, пока Хуан не поинтересовался с неподдельной искренностью:

— Не хотели бы вы с вашим мужем пообедать сегодня с нами? Я понимаю, что не очень вежливо приглашать так вдруг, но ведь мы скоро уезжаем, а Стелла хотела бы провести вместе с вами каждую оставшуюся минуту…

Его темные глаза блеснули, когда он добавил:

— А я со своей стороны не имею ничего против, если за нашим столом будет присутствовать еще одна красивая дама.

Стелла очень горячо поддержала приглашение Хуана. Но когда Элизабет согласилась и собралась послать Натану в отель записку, чтобы уведомить его об этом, Стелла вдруг всплеснула руками и воскликнула:

— Хуан, ты, наверное, забыл, что именно сегодня вечером мы приглашены в дом Коста. Хуан с улыбкой успокоил ее:

— Я ничего не забыл, дорогая. Я просто объясню хозяйке возникшую ситуацию, и она пришлет приглашение чете Риджвеев.

— О нет! — воскликнула Элизабет. — Мне неудобно таким образом навязываться незнакомым людям. Это ужасно невежливо.

— Чепуха, — возразила Стелла. — Маргарита Коста с огромным удовольствием познакомится с моей старой подругой. Она совершенно не чопорный человек. И к тому же очень дружелюбна — ей просто лень было бы быть другой. И ее муж такой же. Узнав, что вы были в городе и не попали к ним, они нам не простят, что мы не познакомили их с тобой и твоим супругом. Так что быстро соглашайся отобедать с нами и потом поехать на бал. Соглашайся, а то будет хуже!

— Кстати, насчет обеда. Не будут ли возражать против нашего визита те, у кого вы остановились?

Хуан рассмеялся:

— Вряд ли. Мои дядя и тетя уехали и возвратятся в город не раньше завтрашнего вечера. Поэтому в нашем распоряжении весь дом. Мы можем делать все что угодно. Да если бы они и были дома, то порадовались бы знакомству с легендарной Стеллиной Бет. Ваша слава опередила вас.

Ну что Элизабет оставалось делать? Конечно, принять приглашение. Она написала Натану короткую записку о новых планах. Тот же слуга, которому было поручено доставить послание Натану, понес и записку Стеллы донне Маргарите. Не прошло и получаса, как были получены оба ответа. Донна Маргарита просто требовала от Стеллы в обязательном порядке доставить к ней ее гостей. А Натан сообщил, что просит простить его, но он не может отменить ранее намеченные дела, но не возражает, если Элизабет проведет вечер со своими друзьями.

Мысли о том, что ей придется быть одной, чуть не заставили Элизабет отказаться от ужина и бала, но Стелла даже не стала слушать ее объяснения:

— Не будь смешной, дорогая! Хуан будет нашим общим кавалером, и все пройдет нормально. А теперь не спорь со мной, потому что ты знаешь, как я страшна во гневе!

Последние слова Стелла произнесла с напускной категоричностью. И Элизабет не поняла, шутит она или говорит серьезно.

Глава 4

По настоянию Стеллы, Элизабет даже не стала заезжать в отель перед вечером. Туда в спешном порядке была отправлена еще одна записка, и через некоторое время Мэри Имс появилась в доме на Эспланада-авеню с ворохом одежды и всего того, что понадобилось Элизабет.

Ужин был выше всяких похвал: жирная пряная креольская кухня пришлась по вкусу Элизабет, хотя ее небо едва выдерживало пытку специями. Основным блюдом были цыплята-дюксель. Так назывались цыплячьи грудки под сметанным соусом в окружении поджаренного миндаля, нанизанного на специальные вилочки. Элизабет никогда не доводилось есть что-либо более вкусное, и она смаковала каждый кусочек! На десерт подали крем-брюлле из апельсинов, маленькие пирожные, в каждом из которых было по крупной клубничине. У Элизабет создалось впечатление, что такие обеды должны вкушать боги!

Умиротворенная и совершенно избавившаяся от каких-либо неприятных мыслей, благодаря тому, что Стелла и Хуан окружили ее теплом, сердечностью, а последний — и завидной мужской галантностью, Элизабет почти с нетерпением ожидала своего первого в жизни взрослого бала.

— Как это прелестно — первый в жизни бал! — воскликнула Стелла, когда Элизабет призналась, что никогда еще не была на взрослых балах. В это время они сидели в одном из салонов и медленно потягивали сухое шерри.

— Тогда, дорогая, будем надеяться, что этот вечер ты долго не забудешь. Я уверена, что там будет несколько молодых людей, которые окружат тебя восторженным вниманием. Ты выглядишь как ангел, — закончила она с приятной улыбкой.

Мэри Имс, горячо поддерживая намерения Родригесов и искренне считая, что для ее хозяйки настало время обзавестись кругом собственных друзей, превзошла сама себя, готовя Элизабет к этому балу.

На Элизабет было сверхмодное платье из набивного шелка интенсивно розового цвета, который при определенном освещении переходил в лиловый, и она действительно напоминала ангела. Но ангела очень земного, о чем свидетельствовали белые плечи и манящие очертания ее маленького красивого бюста, только полуприкрытого платьем с низким вырезом, обшитым красивым кружевом. Стройность ее талии подчеркивал искусный крой платья, а волнующие завихрения нижних юбок, когда она делала какое-нибудь движение, не могло не приковывать мужской глаз. Серебряно-русые волосы пробор разделял на два густых пучка, которые сплетались на затылке в водопад кудрей, не скрывавший тем не менее ее стройной шеи и изящных розовых ушек. Не совсем удовлетворенная своим творчеством, Мэри для усиления эффекта вплела в волосы украшение из золота и аметистов, и это сделало прическу просто неповторимой. А вот подкрашивать сверкающие фиолетовые глаза или правильные темно-золотые брови никакой необходимости не было. В этот вечер Элизабет не нуждалась в косметике. Щеки ее и так уже горели от возбуждения, а пухлые губы были коралловыми от природы. Она вся светилась внутренним светом, глаза сверкали, а кожа была чистой и белоснежной, как алебастр.

Как и многие другие жители Нового Орлеана, сопровождаемые слугой с фонарем, они прошли несколько кварталов до дома Коста.

Элизабет наслаждалась мягким теплом июньской ночи, а ее ноздри жадно вбирали в себя запах жасмина, разлитый в воздухе.

— Как это прекрасно, — воскликнула Элизабет. — Неужели здесь всегда так?

— К сожалению, нет, — ответил со смехом Хуан. — Скоро наступит малярийный сезон, и все креолы сбегут из города на свои загородные плантации. Зимой здесь идут проливные дожди, но что-то есть в этом городе такое, что заставляет любить его и прощать все недостатки.

— А вы часто здесь бываете?

— Гораздо реже, чем мне хотелось бы, — пробормотала Стелла с явным огорчением в голосе. Хуан бросил на нее озадаченный взгляд.

— Тебе что, не нравится Санта-Фе?

— Ты же знаешь, что это не так. Мне бы просто хотелось, чтобы мы почаще приезжали в Новый Орлеан.

Ее признание прозвучало искренне.

— Ладно, подумаем над тем, как это устроить, — произнес Хуан с комичной задумчивостью.

— Не придуривайся! Мы оба прекрасно знаем, что у нас столько работы на ранчо, что отлучаться часто и надолго мы себе позволить не можем. Я просто благодарна судьбе за то, что Всевышний надоумил тебя в этом году приехать в Новый Орлеан для встречи с поверенным.

Глаза Элизабет при этих словах стали круглыми, и она выдохнула:

— И вы проделали такое путешествие из Санта-Фе только для того, чтобы встретиться с этим человеком?

— Ну, не совсем, — Хуан опять говорил с комичной серьезностью. — Я почувствовал, что Стелле пора вырваться из Санта-Фе на какое-то время, и хотя я полностью доверяю своему поверенному, все же считаю, что время от времени надо демонстрировать интерес к тому, что делают люди, работающие со мной. Периодические наезды в Новый Орлеан показали мне, что мой поверенный компетентен в бизнесе и честен.

— А, вот в чем дело! — Элизабет сомневалась: говорит ли он серьезно или шутит.

А Хуан не выдержал и, рассмеявшись, слегка ущипнул ее за подбородок.

— Ладно, не берите это в вашу маленькую прекрасную головку. Дела оставьте мужу и по примеру моей дорогой Стеллы сконцентрируйтесь на том, как тратить заработанные им деньги.

При этих словах Стелла негодующе хмыкнула, и ее темные глаза досадливо сверкнули. Улыбаясь и совершенно не смущаясь тем, что они были на улице, Хуан обнял жену, притянул ее к себе и поцеловал в висок.

— Как просто разбудить твои страсти, моя ненаглядная. Ты так хорошеешь, когда злишься, что я просто не могу отказать себе в удовольствии подразнить тебя. Простишь меня? Ты знаешь, что на ранчо не будет мирной обстановки, если твоя ручка не будет лежать в моей.

Стелла одарила его любящей улыбкой, ее хорошее настроение быстро возвратилось.

Дом был залит ярким светом газовых ламп, зажженных в каждой комнате, а пол, который на лето освобождали от ковров, выглядел, как ледяной покров. Элизабет была очарована спокойной подчеркнутой элегантностью внутреннего убранства. Все свидетельствовало о давно воцарившемся тут благополучии — и покрытый мраморными плитами камин в главном зале, украшенный решеткой очень затейливой работы, и огромное зеркало в, позолоченной раме с венчающим ее золотым листом. Даже сами размеры комнат подчеркивали богатство дома. Мебель была из розового дерева, изящная, удобная, обитая шелком и золотой тесьмой. На стенах висели писанные маслом портреты предков Коста. А в одном углу стояла изящная этажерка, полки которой были уставлены тончайшим фарфором и безделушками, свидетельствующими, что это не просто жилище, а дом, в котором обитают любящие его хозяева.

Для бала был отведен великолепный зал, образовавшийся после того, как сняли складные двери, Разделяющие две большие комнаты. Но больше всего Элизабет понравилось, что хозяева сделали часть двора продолжением бального зала. Вокруг возвели легкие стены, натянули полотняные потолки, положили настилы, ставшие полом нового зала. И все было покрашено так удачно, что выглядело как часть дома. Поначалу Элизабет даже не поняла этой хитрости. Но Стелла пояснила ей, что это практикуется в Новом Орлеане, потому что количество приглашаемых на подобные увеселения гостей превосходит возможности любого дома.

Маргарита Коста, пышная черноокая красавица со смуглой кожей, была действительно такой доброжелательной, какой описала ее Стелла. Как только ее познакомили с Элизабет, Маргарита обняла ее очень сердечно и воскликнула:

— О Господи, малышка, ну наконец-то я вижу самую близкую английскую подругу Стеллы! Как я рада, что вы здесь. А где же ваш муж? Он что, не захотел прийти?

На мгновение воцарилась несколько неловкая тишина. Но Стелла и Хуан, сглаживая неожиданные последствия совершенно естественного вопроса Маргариты, вступили в разговор. Они пояснили Элизабет, почти по секрету, что для креольской женщины муж и семья — практически вся ее вселенная. Так что, чем бы ни объяснял Натан свое отсутствие, с точки зрения Маргариты было невозможно одобрить поведение мужчины, который всего через несколько недель после свадьбы дезертировал от молодой жены и отправил ее в гости в одиночестве.

Все стало на свои места, неловкость улетучилась, к Элизабет возвратилось ее лучезарное настроение, которое поднималось по мере того, как она знакомилась со все новыми и новыми людьми. По ее мнению, здесь было очень много красивых темноглазых молодых людей, которые просто жаждали быть ей представленными. Стелла заметила:

— Видишь, курочка, я же тебя предупреждала, что все мужчины увидят в тебе ангела.

Эти слова подтвердили тот факт, что именно Элизабет признали королевой бала. Успех опьянил Элизабет, еще полчаса назад застенчивую, неуверенную в себе девочку, которая делала первые шаги в свете.

Сколько бы ни объявляли танцев, немедленно кто-нибудь подходил к Элизабет и приглашал ее. А в паузах все ухажеры роились вокруг нее и угощали лимонадом, шампанским или другими прохладительными напитками. Щеки Элизабет разрумянились от удовольствия и возбуждения, а широко открытые глаза сверкали, как фиолетовые звезды. Она решила подойти к Стелле и вежливо отклонила все приглашения принять участие в начинавшемся туре вальса. Стелла была очень удивлена, когда услышала, как ее подруга с завидной решительностью отсекла наиболее навязчивых поклонников, заявив им, что ей больше не хочется танцевать… во всяком случае, в данный момент.

Видя, как последний из отвергнутых поклонников грустно бредет через зал, Стелла поддразнила подругу:

— Ты разбила его сердце, дорогая. Хотела бы я знать, сколько дуэлей состоится сегодня вечером из-за тебя. Молодой Этьен Дюпре определенно разозлился, когда увидел, что ты согласилась танцевать последнюю кадриль с Леоном Марчандом.

— Не может быть, Стелла. Неужели они способны устроить дуэль по такому пустяковому поводу? Скажи мне, что ты шутишь.

Голос Элизабет отразил ее искреннюю тревогу. Стелла рассмеялась:

— Дорогая, не принимай это все близко к сердцу. Креолы готовы подраться, даже споря о длине Миссисипи, а то и просто из любви к искусству дуэли. Не обращай на них внимания.

В течение какого-то времени они разговаривали. При этом Элизабет была искренне рада, что ей удалось передохнуть от повышенного мужского внимания, окружавшего ее в этот вечер.

Это был приятный перерыв — впервые за весь вечер Элизабет смогла перевести дыхание и немного передохнуть.

С одной стороны, ей было приятно находиться в центре внимания такого количества красивых мужчин и выслушивать их витиеватые комплименты. Но с другой, это оказалось делом крайне утомительным для женщины, непривычной к креольским страстям и навязчивой галантности здешних мужчин.

Стелла посвятила подругу в биографии гостей, а также рассказала о наиболее стойких креольских предрассудках. Например, если хозяйка уронила вилку, надо ждать гостью, а если нож, то посетителем будет мужчина. Или, если спящему попадет на лицо лунный свет, то ему обеспечено помешательство. А вой собаки или стрекотание сверчка оповещают, что в доме скоро будет покойник. Элизабет посмеялась над абсурдностью примет, но в то же время не могла не признать, что что-то в этом есть.

Несмотря на собственную популярность среди темноволосых красавцев, Элизабет с возрастающим обожанием смотрела на грациозность и удивительную обаятельность креольских женщин. Пристально понаблюдав за одной красоткой, увенчанной копной прекрасных темных волос, Элизабет была готова поменять свои серебристые кудри и фиолетовые глаза на переливающиеся южной ночью темные глаза и вороненые волосы.

Стелла неожиданно сжала ее запястье и этим вывела Элизабет из созерцательного состояния. С испугом посмотрев на подругу, Элизабет заметила, что та внимательно смотрит в другой конец комнаты. Стелла с искренним удивлением воскликнула:

— Боже всемогущий, а ему-то что надо здесь?

— О ком ты? — Элизабет была немного встревожена тоном Стеллы.

— О ком? Речь идет о Рафаэле Эустакио Рей де Сантана Хаукинс, вот о ком! — Губы ее собрались в странную улыбку, и Стелла добавила:

— Его больше знают под именем Рафаэль Сантана или изменник Сантана. Это зависит от того, с кем говоришь о нем.

Не понимая, почему это имя так сильно подействовало на Стеллу, Элизабет недоверчиво посмотрела в направлении, указанном подругой. Она не обнаружила ничего и никого необычного в группе смеющихся мужчин, собравшихся около раскрытой двери в палисадник. Она уже собиралась повернуться к Стелле, но в этот момент ее глаза наткнулись на дерзкий и очень откровенный взгляд высокого мужчины, прислонившегося к притолоке у входа в бальный зал.

Он был весь в черном: черная бархатная куртка обтягивала его широкие плечи, отделанные кожей панталоны подчеркивали стройность его сильных, мускулистых ног. Без сомнения, самый высокий среди присутствующих, он превосходил как минимум на голову всех окружавших его креолов.

Мужчины его не интересовали, как будто их и не было. Как ни странно, но Элизабет показалось, что его вообще мало что волнует, кроме… Она вздрогнула. Его волосы были темными, такими темными, что в свете свечей отливали вороновым крылом, его кожа была очень смуглой, еще более бронзовой, чем у любого из здесь присутствующих. А белоснежная рубашка только подчеркивала цвет кожи. Его лицо было худощавым и каким-то по-варварски красивым — над глубоко посаженными глазами кустились мощные густые брови, орлиный нос возвышался над красиво очерченным ртом, а в рисунке губ можно было прочитать и страстность, и жестокость. И снова Элизабет вздрогнула, напуганная чем-то, в чем не могла себе отдать отчет. Никогда еще ни один мужчина не смотрел на нее так, как этот незнакомец, он раздевал ее взором, и в его глазах сверкнуло какое-то странное удовлетворение, когда он понял, что она перехватила и прочитала его взгляд. Элизабет покраснела.

Быстро отведя глаза, она внимательно посмотрела на свои туфельки, больше не желая встречаться взглядом с этим гигантом. Нет, она не будет смотреть на него! Она обратилась к Стелле:

— Мне хочется, чтобы он перестал смотреть на меня так откровенно. Это невежливо и действует на нервы.

Стелла мрачно усмехнулась:

— Хорошие манеры совершенно не свойственны Рафаэлю. Он самый грубый, невоспитанный и неотесанный мужлан среди всех, кого я когда-либо видела. К сожалению, я знаю его очень много лет, более того, он дальний родственник Хуана.

Элизабет вздохнула и несколько сдавленным голосом спросила:

— Надеюсь, мне не надо знакомиться с ним?

— Зная Рафаэля и видя, как он пожирает тебя глазами, не могу ответить тебе отрицательно. Скорее подозреваю, что он захочет быть представленным тебе, а поскольку я не хотела бы видеть тебя в двусмысленном положении, то думаю, что сейчас самое время попрощаться с хозяевами и отправиться домой.

Испытывая одновременно разочарование и облегчение, Элизабет повернулась и уже собралась направиться к выходу, но в это время Стелла с тревогой прошептала:

— Боюсь, что мы опоздали, он направляется сюда.

Бросив короткий, почти затравленный взгляд через плечо, Элизабет поняла, что ее подруга права. Рафаэль Сантана отделился от дверного косяка и с какой-то звериной грацией, совершенно бесцеремонно демонстрируя свои намерения, направился именно к ним. Горло Элизабет перехватило, сердце забилось от возбуждения.

Понимая, что сбежать теперь не удастся, Стелла решила занять оборону, ожидая, пока Рафаэль дойдет до них.

Его глаза сверкали холодной удалью, он понял, что красотки хотели сбежать, лишь бы не встретиться с ним, и именно поэтому Рафаэль демонстративно направлялся к двум молодым женщинам. Вежливо, но одновременно и как-то насмешливо он раскланялся с ними:

— О, Стелла, дорогая моя, как я рад встретить тебя здесь, — произнес он банальные слова неожиданно добрым бархатистым голосом с испанским акцентом.

Стелла, всегда прямолинейная, не стала тратить время на политес.

— Неужели? — произнесла она в ответ с непередаваемо фальшивой сладостью в голосе. И, не дожидаясь его реакции, пошла в наступление:

— Какая кривая дорожка привела тебя в Новый Орлеан? Мне казалось, что ты полностью погрузился в дела создаваемой мистером Хьюстоном республики Техас.

Рафаэль мрачно усмехнулся:

— И все же я здесь. Хьюстон добивается, чтобы Техас стал одним из американских штатов и разослал своих эмиссаров в разные места пропагандировать эту идею. Я — один из них.

— Ты?!

Он еще раз усмехнулся в ответ на ее явное недоверие.

— Да, малышка Стелла. Именно я. Ты, наверное, забыла, что у меня в семье есть несколько очень уважаемых людей. Один из них имеет большое влияние именно в этом городе. У нас есть общие предки, а он сам, между прочим, мой двоюродный брат. Кстати, он довольно близко знаком с президентом Джексоном. Именно поэтому Хьюстон решил, что мне стоит поагитировать моего родственника по техасской проблеме и найти в нем сторонника этой идеи.

— Ну и что, тебе удалось склонить его на свою сторону? — Стелла спросила об этом с искренним любопытством.

Рафаэль отделался невразумительным ответом и в свою очередь спросил Стеллу:

— Хуан здесь? Я почему-то до сих пор не видел его.

— А может быть, ты просто не захотел его заметить? — Стелла произнесла и эту фразу весьма язвительно. — А может быть, ты просто глазел на всех молоденьких девушек в этом зале, заставляя их краснеть и бежать под крыло к своим мамочкам, а на другое у тебя просто не осталось времени?

По его губам скользнула неопределенная улыбка.

— Пожалуй, ты в чем-то права. Я знал, что вы прибыли в Новый Орлеан, но о вашем присутствии на этом балу мне никто и ничего не говорил.

Несмотря на то, что беседа держалась в светских рамках и при этом Рафаэль не смотрел непосредственно на нее, Элизабет, молча стоявшая возле Стеллы, почувствовала, что между нею и Рафаэлем возникла какая-то внутренняя, почти мистическая связь. Она даже почувствовала, что он как бы читает ее мысли и при этом внушает ей, чтобы она подняла глаза и взглянула на него. Между ними шел какой-то странный молчаливый поединок, и, совершенно не желая уступать ему даже в мелочи, она упрямо отводила от него глаза.

Дьявол, думала она, слыша их голоса, но не вдумываясь в смысл слов. При этом с несвойственным ей кокетством она бросила завлекающий взгляд какому-то юноше, проходившему мимо. И это было ее ошибкой. Сверхъестественным чутьем поняв настроение Элизабет, Рафаэль неожиданно прервал светский разговор и попросил Стеллу представить его подруге:

— Пожалуйста, познакомь нас. Признаю, что ты красивая женщина, но такой, как твоя подруга, я просто никогда не встречал.

Пораженная откровенностью признания, Элизабет подняла на него глаза, и это стало очередной ошибкой, потому что, встретившись с ним взглядом, она уже была не в силах смотреть куда-либо еще и завороженно глядела в самые холодные, по ее мнению, глаза в мире. Они были похожи на серебристый обсидиан. Никакие эмоции не отражались в двух маленьких колодцах, окруженных пушистыми ресницами, но она не могла оторваться от их магнетической силы и, напуганная их бездонностью, летела все дальше в пустоту.

Стелла нарушила воцарившуюся неловкую паузу более чем откровенным признанием:

— Черт возьми, мне надо было предвидеть такую ситуацию. Ну, да ладно. Элизабет Риджвей, позвольте мне представить вам Рафаэля Сантану. Он негодяй и дьявол, и я искренне советую вам не иметь с ним в дальнейшем никаких дел.

— Спасибо тебе, Стелла. Твоя добрая рекомендация подняла интерес твоей подруги к моей особе на недосягаемую высоту. Мне трудно было даже надеяться на это.

Его комментарий был произнесен холодным сухим тоном, и даже Элизабет, самому кроткому существу, захотелось ответить ему пощечиной. Но Стелла только повела плечами.

— Тебе был нужен отрезвляющий душ. Позволю себе добавить, что я действительно хотела предупредить тебя, что моя подруга не только дочь английского лорда, но к тому же замужем и очень любит своего мужа.

Его серые глаза, казалось, уперлись в ее лицо, и он медленно произнес:

— Вот как раз в последнем я сильно сомневаюсь. И к тому же, разве чьи-то брачные узы могут мне помешать?

Стелла чуть не топнула ногой в гневе.

— Замолчишь ли ты наконец? Я не сомневалась в том, что ты невоспитанный чурбан. Я была вынуждена представить тебя своей подруге, но теперь мне бы очень хотелось, чтобы ты отправился к ближайшему колодцу и утопился в нем.

При этих словах Рафаэль искренне рассмеялся, но его глаза остались по-прежнему ледяными.

— Мне очень хотелось бы сделать что-либо приятное тебе. Но утопиться не могу — жизнь так притягательна, а в данный момент особенно. Может быть, при следующей встрече я постараюсь выполнить твое пожелание. А сейчас у меня нет более искреннего желания, чем сделать тур вальса с малюткой, лицо которой краше ангельского.

И не дав времени Элизабет на то, чтобы принять его приглашение или отказать ему, он приблизился к ней, заключил в объятия и повлек на середину бального зала. Пораженная, даже слегка задохнувшаяся от возмущения, Элизабет автоматически совершила в его объятиях несколько туров. Она не смотрела ему в лицо, остановив взгляд на бриллиантовой заколке, удерживающей его галстук.

Она нутром чувствовала угрозу, исходящую от теплой руки, лежащей на ее талии. Элизабет чувствовала, что он прижимает ее к себе гораздо ближе, чем диктует этика, и собирала внутренние силы, чтобы сделать ему резкое замечание за компрометирующее ее поведение.

Но подходящий момент был упущен, и она все больше и больше ощущала его запах — смесь бренди и хорошего табака, силу его развитой мускулатуры, что позволяло ему вращать ее в танце, не затрачивая ни малейшего видимого усилия, и в ее сознание подспудно проникала мысль, что это именно тот, кого она называла ОН. Она чувствовала его дыхание, слегка шевелившее кудри на ее затылке, чувствовала твердость и теплоту его рук, и неожиданно захлестнувшие ее чувства кружили ее красивую головку.

— Ну что, мы так и будем танцевать все время молча, дорогая? — Наконец произнес он. — Я восхищен вашими пушистыми серебряными волосами, но и они не сравнимы с глазами и… прекрасными губами.

Она глянула на него и снова утонула в бездонных серых озерах. Хотя теперь они не были столь бездонно пусты. В них можно было уловить восхищенный блеск. Элизабет отвела взгляд, но сердце ее билось быстро и сильно.

— Не смотрите на меня так. Это просто невежливо, — сказала она тихо, но твердо.

Он издал странный горький смешок и прошептал:

— Мне всегда трудно быть вежливым, так что не ждите этого от меня. И не надо изображать передо мною невинность: вы прекрасно знаете, какие мысли проносятся в моем мозгу, и вряд ли они отличаются от ваших.

Но она-то как раз и не представляла, о чем он думает, и именно поэтому ее щеки зарделись. По его глазам было видно, как сильно он хотел бы поцеловать ее, он бы сделал это, будь они наедине. Стало ясно, что если она не позаботится о предосторожности, он сделает так, что они окажутся вдвоем. Напуганная тем, что он может что-то предпринять, она с замиранием попросила:

— Пожалуйста, отведите меня к Стелле, я больше не хочу танцевать с вами.

— Неужели я так неуклюж? Или причина того — ваш муж, которого, как я слышал, вы безумно любите? — Он как будто выстрелил в нее этой фразой.

— И то, и другое, — ответила она, но в ее словах не было искренности.

О муже она не вспомнила ни разу с того момента, как переступила порог дома Коста. Более того, она вообще забыла о существовании Натана и своем замужестве, как только увидела стоящего у противоположной стены Рафаэля Сантану.

— Лгунья. — Он произнес это не зло, но твердо. — Вы совершенно не похожи на влюбленную женщину. Скорее, на спящую невинность, ожидающую, что придет Он и разбудит водопад чувств.

— Это не правда! — Элизабет в панике постаралась опровергнуть его слова. — Я люблю своего мужа и не думаю, что подобный разговор делает нам обоим честь.

С искренней убежденностью она предложила как можно скорее переменить тему.

— Я понимаю, Англичанка, что вы хотели бы переменить тему. Но мне кажется, что гораздо важнее выяснить наши отношения до конца.

Поняв, что с таким типом мужчины она никогда еще не сталкивалась, и теряя уверенность в себе, Элизабет спросила с досадой:

— Вы с каждой своей знакомой обращаетесь подобным образом? Тогда не удивительно, что Стелла представила вас так, как она это сделала.

Рафаэль снова рассмеялся, но трудно было назвать его смех приятным. Его глаза опять стали совершенно пустыми, когда он медленно произнес:

— О, разве вы не слышали, что я всю свою жизнь стараюсь оправдать сложившуюся обо мне репутацию? — И опять он усмехнулся как-то горько, проговорив:

— Люди не поверят, что я — это я, если мне не удастся похитить самую прекрасную женщину на балу и склонить ее к запретной любви. Это как в театре, дорогая. Я пытаюсь оправдать ожидания тех, кто меня окружает, чтобы не разочаровывать их Элизабет посмотрела на него более внимательно и тоже медленно сказала:

— Мне кажется, что это только часть правды… Но ведь эта репутация возникла не на пустом месте?

— О да, Англичанка! Я сам способствовал такой репутации своим появлением на свет.

— Перестаньте кривляться! Одно это не могло подмочить вашу репутацию.

— Могло! Ведь моя бабушка была индианкой-полукровкой, спутавшейся с бродягой-американцем. А их дочь, моя мать, сумела выйти замуж за богатого испанца из приличной семьи. Такого благородные жители Штатов не прощают.

— Не могу понять, при чем все это. Разве вам было дано выбирать родителей? Мне кажется, что вы просто бравируете этим.

В словах Элизабет даже прозвучало какое-то превосходство.

— Э, Англичанка, как мало вы знаете людей… Видели бы вы моего деда, дона Фелипе. Он был не в состоянии простить мне самого факта моего рождения. Кстати, мой отец разошелся с матерью, но в его втором браке рождались только девочки.

— И за это вы мстили ему? — Элизабет предположила это интуитивно, но попала в точку.

— А что, я не имел права? — Его брови удивленно поднялись вверх.

— Но это было несправедливо с вашей стороны. Надо уметь прощать.

Он громко рассмеялся при этих словах.

— Но я не умею прощать, цыпленок. Я самый неумеющий прощать человек, которого вы только можете встретить. И Стелла уже предупредила вас о моих основных достоинствах.

Элизабет не любила, когда над ней смеялись, тем более, что сейчас она говорила совершенно серьезно, желая понять его. В ее фиолетовых глазах можно было прочесть неожиданную страсть, когда она твердо сказала:

— Да, я на своем опыте убедилась в ее правоте. Вам очень нравится выглядеть хамом и грубияном, поэтому, мистер Сантана, в будущем я постараюсь предпринять все усилия, чтобы никогда больше не видеть вас.

— Ты, Англичанка, осмеливаешься бросить мне вызов? — Эти слова он произнес неожиданно мягко, и при этом его голова склонилась ближе к ней.

У нее возникла уверенность, что он вот-вот поцелует ее.

Сердце Элизабет было готово выпрыгнуть из груди. Она отодвинулась от него, насколько это было возможно.

— Нет, зачем мне бросать вам вызов? Кстати, потрудитесь не называть меня Англичанкой. У меня есть имя — миссис Риджвей, и с вашей стороны будет очень благородно запомнить его.

Все это она выпалила довольно резко. Ему не понравился ее взрыв. Это было заметно по тому, как он сжал губы, но к этому времени музыка замолкла, и он смог только с небольшой задержкой подвести ее к тому месту, где стояла Стелла. Кривляясь, он произнес:

— Огромное спасибо, миссис Риджвей, за оказанную мне честь. Стелла, дорогуша, можешь перестать метать молнии, я возвращаю тебе барашка нетронутым.

— Только потому, что я следила за тобой, — сказала Стелла крайне сухо. — И еще, возможно, потому, что здесь находится и твоя жена…

При слове «жена» сердце Элизабет оборвалось и полетело куда-то глубоко-глубоко вниз. Вряд ли она сама смогла бы объяснить, почему известие о том, что у него есть жена, так подействовало на нее. Ведь она сама была замужней женщиной, и ей не полагалось строить какие-либо планы в отношении другого мужчины. Тем не менее мысль о том, что Рафаэль женат, была для нее огорчительной.

Перестань быть такой дурочкой, сказала она себе. Какая разница, женат он или нет. Через неделю-другую ты будешь в Натчезе и, наверное, больше не увидишь его никогда в жизни.

Рафаэль никак не отреагировал на выпад Стеллы, загадочно улыбаясь, он пошел к выходу. Глядя ему вслед, Элизабет скомандовала своему взбунтовавшемуся сердцу: «Молчи, забудь о Рафаэле Сантане».

На протяжении того недолгого времени, пока они еще оставались на балу, Элизабет безуспешно пыталась сделать это. Но, к сожалению, ироничная внешность Сантаны, кажется, навсегда запечатлелась в ее памяти. И как только она на секунду расслаблялась, его насмешливое бронзовое лицо тут же появлялось перед ее мысленным взором. К счастью, уже было вполне прилично покинуть гостеприимный дом. Прошел еще один тур вальса, и Стелла сказала:

— Вот теперь нам действительно пора уходить.

Постарайся найти служанку, которая принесет наши плащи, а я поищу своего заблудшего мужа.

Элизабет была готова уйти немедленно. Ей хотелось побыть наконец одной, чтобы привести в порядок свои встревоженные странным мужчиной эмоции. Вспоминая этого на редкость негалантного кавалера, она быстрым шагом вышла из зала. Без особого труда Элизабет нашла служанку и показала ей, где находятся их со Стеллой вещи.

Поскольку служанка колебалась в нерешительности, уходить ей или нет, Элизабет сказала ей, что она свободна.

Чернокожее лицо служанки расплылось в благодарной улыбке, и она незамедлительно исчезла. Элизабет, взяв плащи, стала искать взглядом Стеллу, потом вспомнила, что забыла кашемировую шаль подруги. Пока она искала ее, раздался какой-то странный привлекший ее внимание звук. Она подняла глаза.

Это был звук захлопнувшейся двери, а к ней с грацией тигра направлялся Рафаэль Сантана. Кровь заледенела в жилах Элизабет. Заставляя себя действовать спокойно, она потребовала со всей решительностью, на которую могла отважиться:

— Что вы себе позволяете? Немедленно откройте дверь!

Он неумолимо приближался к ней, его серые дымчатые глаза смотрели ей прямо в лицо. В голосе не было никакой издевки, когда он твердо сказал:

— Мне необходимо увидеть вас снова. Пожалуйста, обещайте мне, что мы еще увидимся.

Элизабет вздрогнула. То, о чем он просил, было невозможно. Даже она, молодая, неискушенная и наивная, понимала это. Разве можно замужней женщине встречаться с каким-либо посторонним мужчиной? Ее единственный мужчина — собственный муж. Искренне не понимая, о чем он говорит, Элизабет нервно сказала:

— Я остаюсь у Стеллы до завтрашнего утра, попробуйте договориться с ней о визите. Он сухо проговорил:

— Драгоценная, я совсем не собираюсь видеться с вами под бдительным оком Стеллы. Я хочу побыть с вами наедине, и вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. А теперь скажите мне, где мы могли бы увидеться без посторонних глаз?

— Как это так? — не сказала, а прошептала она, выигрывая время, в надежде, что кто-то зайдет в гардероб и разрядит ситуацию. В то же время она совсем не хотела и даже боялась, что кто-нибудь войдет.

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Он приблизился к ней. Лицо его было расстроенным и, пожалуй, даже злым. Элизабет инстинктивно отступила назад и прижала к груди шаль Стеллы, как будто она могла защитись ее от надвигавшегося мужчины. Она была по-настоящему напугана и в то же время странным образом возбуждена от этого чувства опасности.

— Н-н-не приближайтесь, — потребовала она. — О нет, я подойду! — сказал он тоже с угрозой, но какой-то странной, скорее мягкой, чем опасной. Его руки обняли ее белые точеные плечи. — Я хочу быть ближе к тебе. Англичанка, так близко, как только можно!

Словно под гипнозом, ее взгляд тонул в его безжалостных серых, словно нависших над ней глазах. С ощущением беспомощности она видела, как он склоняет к ней голову, и, понимая, что сопротивление бесполезно, Элизабет закрыла глаза, чтобы не видеть больше это ужасное лицо.

Его губы были мягкими, но требовательными, когда они коснулись ее уст. Элизабет сделала еще одну безнадежную попытку высвободиться. Чувствуя ее инстинктивное сопротивление, он притянул ее ближе к себе, обнял крепче, и его поцелуй стал настолько затяжным, что казалось, время остановилось пока он длился. И Элизабет интуитивно поняла, что поцелуи могут очень сильно отличаться друг от друга. Позднее она со стыдом вспоминала, что только в первые несколько секунд он применял силу, а потом этого ему уже не потребовалось.

Его руки соскользнули на ее талию, он прижал ее еще сильнее к себе, гораздо сильнее, чем Натан в ту памятную ночь, когда они вместе лежали в постели. И она с удивлением поняла, что сейчас происходило то, чего ей хотелось весь этот длинный вечер. Рафаэль тоже хотел этого. Ее невинная грудь упиралась теперь в его мощную грудную клетку, она таяла в его объятиях и с уходящими опасениями почувствовала, что его губы стали более жадными, а язык рвется к ее губам.

Никто еще не целовал ее так, и в беспомощном сладострастии она издала тихий стон, почувствовав прилив тепла в лоно, которое, казалось, напрямую отвечает все более страстным поцелуям Рафаэля. Сгорающая от возбуждения, все глубже погружаясь в мир новых для нее физических ощущений, она не пыталась остановить его, когда он, склонившись ниже, стал целовать ее розовую кожу над вырезом шелкового платья. Не остановила она его даже тогда, когда он обхватил рукой ее груди и стал ритмично нажимать на налившиеся внутренним соком соски. Его губы снова нашли ее рот, его язык проник глубоко в ее уста, и все в теле Элизабет затрепетало. Происходило то, о чем она так долго мечтала, — наконец нашелся кто-то, кто хотел ее. И сейчас этот высокий темноволосый, очень опасный мужчина, который держал ее в своих объятиях и чей рот учил ее познавать страсть и ощущать желание, заслонил все, существовавшее прежде: Натана, брачные обязательства и многое другое, связанное с этим.

Существовал только Рафаэль, который сейчас пытался оторваться от нее. Затерянная в своем мире разбуженной чувственности, Элизабет смотрела на него пораженная и видела, как он делает шаги в сторону от нее. Фиолетовые глаза, потемневшие от переполнявшего ее неосознанного вожделения, не могли оторваться от его лица и сжатых губ.

Тяжело дыша, он хрипло выговорил:

— Ну теперь-то вы понимаете, зачем мне нужно побыть наедине с вами?

Холодная, ледяная прозрачность мысли вернулась в эту секунду к Элизабет. Потрясенная своим собственным поведением и не желая больше думать о его действиях, она устремилась к двери за его спиной и отрезала:

— Мне кажется, вы забыли о том, что мы оба состоим в браке.

Рафаэль явственно пробормотал проклятия, а затем не очень вежливо развернул ее к себе лицом.

— Именем Господа, я спрашиваю вас, какое это имеет значение в нашем случае? Вы совершенно очевидно не любите своего мужа… и не пытайтесь лгать мне, утверждая обратное. Мою жену для меня подобрал ненавидящий меня дедушка, и наша любовь друг к другу совершенно одинакова — ее просто не было и нет. Так что объясните мне, кому мы делаем плохо, если нас так влечет друг к другу?

Но она с упорством прошептала:

— Нет, мы не должны делать этого!

— Не должны? Но почему? Англичанка, я хочу тебя, и несколько секунд назад я чувствовал, что ты тоже меня хочешь. И было бы обидно, если бы ты не уступила мне только потому, что «этого нельзя».

Он был удивительно красив в порыве своих чувств. Его волосы поэтически растрепались и своенравно падали на высокий лоб; холодные серебристые глаза метали молнии и были очень живыми, хотя сам он был чрезвычайно зол. Злобу выдавали насупленные густые брови и сжатый волевой рот. Ей неумолимо захотелось оказаться в его объятиях, которые успокоили бы обоих. Но еще в прошлый раз, когда его руки коснулись ее тела, Элизабет поняла, что при этом он обретает над ней какую-то высшую власть, поэтому сейчас она пыталась сопротивляться сумасшедшему порыву. Вместо этого, смотря ему прямо в глаза, она спросила:

— Не думаете ли вы, будто я поверю, что вас неожиданно пронзила любовь ко мне?

Искры жизни покинули серые глаза, и они снова стали ледяными.

— Меня пронзила любовь к тебе? — прорычал он. — Нет, Англичанка, я не влюбился в тебя. Я вообще не способен любить. Но я хочу тебя и знаю, что желать женщину не менее хорошо, чем влюбиться в нее.

Пораженная его откровенностью и не отдавая себе отчет в том, что она почувствовала бы, если бы он признался в любви к ней, Элизабет опустила глаза.

— Уходите! — она сказала это мягким, прерывающимся голосом. — Не хочу больше никогда видеть вас. Вы опасный мужчина, мистер Сантана, и мне кажется, для всех было бы лучше, если вы отыскали сейчас вашу жену и сказали ей, что вы ее хотите.

Гримаса пробежала по его губам, и он тихо произнес:

— Даже если бы она услышала от меня такие слова, она не обрадовалась бы, а с криком побежала к своему духовнику. Дело в том, что Консуэла только терпит существование брачного ложа, но оно не может дать ей удовлетворения. Она даже не пытается скрыть, что я ей противен.

Он недобро улыбнулся и добавил:

— Индейская кровь в моих жилах — вот причина. Консуэла считает, что она несовместима с ее благородным происхождением.

Теперь он уже не улыбался, а в волнении тер рукой шею. Совершенно другим тоном, в котором можно было уловить некоторую растерянность, он серьезно сказал:

— Англичанка, несмотря на мою скверную репутацию, поверь мне, что я не веду себя так с каждой женщиной. Но ты так прекрасна, что я…

Что он хотел еще сказать, осталось неясным. В этот момент дверь распахнулась со звуком пушечного выстрела. Женщина с темными, явно испанскими глазами возникла на пороге. Она быстро огляделась, чтобы понять, что тут происходит, и завопила:

— А, я знала это! О горе мне! Какой позор на мою голову!

Рафаэль с побелевшим от гнева лицом шагнул к причитающей женщине и втащил ее в комнату. Не обращая внимание на ее попытки высвободиться, он не выпускал ее. Его голос прозвучал как раскат грома:

— Прекрати, Консуэла, пока еще не собрались зрители. Боюсь, что тебе придется пожалеть о своем поведении!

Но она продолжала визжать:

— Нет, объясни мне, почему ты оказался здесь наедине с этой женщиной?! — Черные глаза выразительно зыркнули в направлении Элизабет.

— Если я честно отвечу на твой вопрос, ты прекратишь свои вопли? — спросил он почти покорным тоном.

Она согласно кивнула головой, высвобождаясь из его твердых рук. Гордо подняв голову, Консуэла с презрением посмотрела на Элизабет, оцепенело стоявшую посреди комнаты.

— Ты, бледная несчастная замарашка, — начала она свой монолог, — бесцветная, как смесь воды с молоком. Как ты смеешь уводить чужих мужей?

— Это ложь! — Элизабет была искренне возмущена, ее верхняя губа даже задрожала от возбуждения. Только этой сцены не хватало, чтобы перечеркнуть такой замечательный вечер. Наверное, она была не права, позволив Рафаэлю целовать себя, но, по крайней мере, уводить его она не собиралась. Элизабет умоляюще посмотрела на Рафаэля. Как ни странно, но он бросил ей успокаивающий взгляд и ледяным тоном потребовал от Консуэлы:

— Прошу тебя не втягивать эту даму в наши внутренние дела, сеньора. Если уж тебе надо на кого-то излить свой гнев, то пусть это буду я. Она абсолютно ни в чем не виновата, и мне не хотелось бы, чтобы она стала жертвой твоего беспощадного языка.

Консуэла фыркнула с явным неодобрением, но спорить не стала, не удержавшись, однако, от комментария:

— Мне нет дела до твоих шашней, но я не могу позволить бросать тень на мое доброе имя. Если уж ты не можешь обойтись без твоих маленьких шлюх, делай с ними, что хочешь, только не в моем присутствии.

— Консуэла, если ты еще хоть одним словом оскорбишь ее, я сверну твою лебединую шею, которой ты так гордишься.

Его тон не оставлял сомнений в том, что он способен сделать это.

— Ха! Что тебе остается делать — только угрожать мне. Ты был и всегда будешь варваром. Какая трагедия — я, в чьих жилах течет самая древняя и благородная испанская кровь, вынуждена терпеть такого мужа, как ты!

Молча наблюдая за ними обоими, Элизабет поняла, что Консуэла уже не раз бросала подобные упреки в лицо Рафаэлю. Ей стало жалко его. Он уловил жалость в ее глазах, и на его лице дрогнули мускулы.

— Не надо, — сказал он очень тихо, — никогда не надо смотреть на меня так.

Элизабет тут же опустила глаза, не выдержав его стального взгляда. Он ненавидит жалость и того, кто проявляет ее, с болью подумала Элизабет.

— Что здесь происходит, в конце концов? — спросила Стелла очень требовательным тоном. — Я тебя жду, Элизабет, уже сто с лишним лет. Разве служанка не помогла тебе найти наши вещи?

— Помогла. Я искала вместе с ней. Вот они. — Элизабет пыталась понять, многое ли слышала Стелла во время короткой перепалки и что она вообще думает о странном треугольнике, образовавшемся тут.

— О! Добрый вечер, донна Консуэла. Как вам понравился бал? — Стелла старалась быть любезной.

Консуэла бросила на нее злобный взгляд, а поскольку ее вообще нельзя было назвать красивой женщиной — ее портил длинный нос и тонкие губы, — в этот момент она выглядела просто уродиной.

— Я, к сожалению, не знала, что она ваша приятельница, — произнесла Консуэла непримиримо. — Но как бы то ни было, по-моему, на этом балу просто не было невульгарных дам, к тому же они лишены всяких моральных принципов.

— Что вы этим хотите сказать? — Стелла задала вопрос, явно сдерживая вспыхнувшую ярость. Глаза ее при этом сузились.

— Как будто вы не знаете, о чем я говорю? — Консуэла произнесла эти слова с откровенным вызовом. — Не исключаю, что это вы подговорили ее поступить так, чтобы я почувствовала себя униженной.

Стелла сладко улыбнулась:

— О нет, сеньора. Вы вполне в состоянии сделать это собственными силами, зачем же вам было мое содействие? Но я прошу вас избавить Бет от участия в любой ссоре, которую вы затеваете с вашим мужем.

— О, если бы это было в Испании… — Консуэла начала фразу сердитым голосом. Но произнесенное резким тоном приказание Рафаэля; «Заткнись!» — заставило ее замолчать.

Он попросил:

— Стелла, дорогая, пожалуйста, уведи эту малышку отсюда. — А потом, как бы через силу добавил:

— Прошу прощения за все, что здесь произошло.

Желтая, болезненного оттенка кожа Консуэлы покрылась красными пятнами:

— За что это ты извиняешься? Извиняешься перед ними, а не передо мной, твоей законной женой. Это я требую, чтобы все они попросили прощения именно у меня!

Рафаэль тоже побагровел и произнес ледяным тоном:

— Хватит, Консуэла. Не ухудшай и без того малоприятную ситуацию.

— О! Конечно, чего же мне еще ждать от тебя? Ты не против, когда меня унижают подобным образом, а затем равнодушно смотришь на мой позор и боль. Ты — дикарь, Рафаэль. Грязный, вороватый индеец-дикарь, как и твоя бабушка.

— Остановись, Консуэла, — произнес он очень тихо. — Остановись, пока ты еще можешь владеть собой.

— А что в противном случае? Ты меня убьешь? Тебе очень хотелось бы сделать это, не правда ли? — выкрикнула она истерически. — Я удивляюсь, почему ты до сих пор не нанял кого-нибудь из своих диких собратьев, чтобы рассчитаться со мной.

Серые глаза Рафаэля потемнели от гнева, он протянул руку и с силой сжал запястье Консуэлы.

— Я могу сделать это сам прямо сейчас. Я даже удивляюсь, почему мне это не пришло в голову раньше.

Потом, словно уже не в силах больше переносить ее взгляд и видеть рядом, он отбросил руку Консуэлы и вышел из комнаты…

Элизабет снова и снова переживала те несколько минут в гардеробе. Сейчас она сидела в мягком пеньюаре в спальне дома на Эспланада-авеню, потягивая горячий шоколад. Ее серебристые волосы падали двумя мягкими ручьями на едва прикрытую грудь. На углу постели пристроилась Стелла, в руках которой также была чашка с шоколадом.

— Ты не возражаешь, если мы поговорим о произошедшем? — Стелла задала вопрос очень тихо, как будто говорила с больной.

Элизабет в ответ улыбнулась весьма кисло:

— О чем тут говорить? Мистер Сантана вошел вслед за мной в гардероб, а его жена застала там нас двоих, остальное ты видела сама.

Отведя глаза в сторону, Стелла осторожно сформулировала свой следующий вопрос:

— У Консуэлы были причины для такой вспышки ревности?

С виноватым выражением на лице Элизабет призналась:

— Думаю, да. Мистер Сантана поцеловал меня, но как она узнала об этом, я понять не могу. — Ее веки дрогнули, и она мягко добавила:

— Я знаю, что это было не правильно. Но я никогда еще не встречала кого-нибудь похожего на него, Стелла. Я не смогла удержать его, но самое странное, что мне и не хотелось его удерживать.

Сказав это, Элизабет грустно вздохнула:

— Наверное, я по природе просто распутная женщина, иначе как я могла позволить такую вольность почти незнакомому человеку?

— Сомневаюсь, что Рафаэль Сантана спрашивал у тебя разрешения, — сказала Стелла весьма сухо. — Я слишком хорошо знаю Рафаэля. Дорогая, у тебя не было шансов вывернуться, если уж ему захотелось поцеловать тебя. Прости, ради Бога, за то, что возникла ситуация, позволившая ему распустить руки. Да заодно и за ту безобразную сцену, которую устроила Консуэла. К завтрашнему дню она изобретет душераздирающую историю и станет рассказывать ее каждому, кто захочет слушать. А таких, к сожалению, найдется немало. К тому же она, будучи настоящей ведьмой, наплетет много того, чего не было и не могло быть. Я надеюсь, что у твоего мужа хватит разума не вызывать Рафаэля на дуэль, и тогда все сойдет на нет.

Нижняя губа Элизабет задрожала, и она уже знала, что через несколько секунд разрыдается, как ребенок. Обреченно пытаясь побороть накатившее отчаяние, она, глотая уже подступившие слезы, грустно прошептала:

— О, Стелла! Почему все стянулось в такой странный узел? Мне не хочется быть объектом сплетен и еще меньше хочется, чтобы Натану пришлось драться из-за меня на дуэли! Я была готова отдать что угодно, только бы мистер Сантана не пошел тогда за мной. Вообще мне очень хотелось, чтобы я была не одна, а в сопровождении Натана. А еще хотелось бы, чтобы у нас с ним были бы такие же прекрасные отношения, как у вас с Хуаном.

Стелла послала ей ободряющую улыбку:

— Все, дорогая, хватит переживать. У вас с Натаном еще будет все хорошо. Понадобится немного времени, чтобы ваш брак стал счастливым. Я уверена, что, вспомнив об этом разговоре через несколько месяцев, ты сама себя назовешь простофилей. А что касается Консуэлы, то мне хочется верить, что Рафаэль найдет какой-то способ унять ее и помешать ей раздуть скандал. Он единственный, кто в состоянии сделать это.

Несколько мгновений поколебавшись, Стелла продолжила свою речь, правда, с оттенком волнения в голосе:

— Мне очень хотелось бы задержаться здесь и не уезжать послезавтра. Ведь после нашего отъезда единственным очевидцем, кроме тебя, способным опровергнуть ложь Консуэлы, останется Рафаэль. Очень не хотелось бы позволить ей раздуть такой скандал, эхо которого последует за тобой даже в Натчез.

Потрясенная Элизабет спросила прерывающимся голосом:

— Н-но п-почему она станет делать это? Она ненавидит Рафаэля, в этом даже я смогла убедиться. Но зачем ей чернить меня и к тому же обращать внимание посторонних на то, что ее муж предпочитает ей любую другую женщину? Если бы я застала Натана в такой компрометирующей ситуации, то, честное слово, не стала бы раздувать скандал, посвящая в подробности посторонних.

— Большинство женщин поступило бы так же. Но просто надо знать, что такое Консуэла Валадес де Сантана.

Стелла не собиралась продолжать эту тему, но Элизабет робким голосом попросила:

— Пожалуйста, расскажи немного подробнее. Я хочу понять, как он мог жениться на такой женщине. Как он мог ее полюбить?

Стелла скривила губы с выражением брезгливости.

— В этом, моя кошечка, и заключается проблема. В их браке о любви речь и не шла. Несмотря на то, что бабушка Рафаэля подкачала с происхождением, его семья и богатая, и аристократическая. Это длинная история, но вот главное: Рафаэль и его мать донна Фейс были похищены команчами, когда Рафаэлю было всего два года…

— О Боже!

При этом Элизабет так искренне вскрикнула от ужаса, что Стелла замолчала и очень внимательно посмотрела на нее.

— Дорогая, не надо столько эмоций. Команчи регулярно крали людей, в особенности женщин и детей. Никто не знает толком, сколько белых пленников содержится у индейцев. Но здесь, на границе, женщины боятся этого плена больше всего на свете. Назад, как правило, почти никто не возвращается, но матери Рафаэля это удалось, убедив индейцев отпустить их.

Стелла сосредоточенно старалась вспомнить подробности происшествия. Она продолжила:

— Я часто слышала эту историю от своей матери. Но не могу вспомнить, сколько прошло времени с того момента, как женщина с ребенком была похищена, а в Сан-Антонио прибыл индеец-полукровка и сообщил, что донна Фейс умерла. Кажется, минуло два года. Он заявил, что она умерла еще год назад. Он уверял, что, так или иначе, женщина мертва, а вот ее сын жив и его усыновила семья команчей. Он не болеет и быстро растет.

Глаза Элизабет были широко раскрыты, и она спросила с искренним любопытством:

— А что же, никто не пытался найти его? Не могли же они оставить его там навсегда? Стелла поморщилась:

— Бет, все это не так просто объяснить. Здесь постоянно действует много индейских банд. Расстояния тут очень велики, а в некоторых уголках нога белого человека еще никогда не ступала. И встретиться с похищенным можно только в одном случае — если установить дружественные отношения с похитителями. Гораздо чаще пленник исчезает навсегда. Его либо продают другому племени или банде, либо он умирает. Семья Сантана стремилась хотя бы достоверно установить, что донна Фейс мертва, а значит, ее мучения закончились. Обычно проходит много лет, прежде чем родственники хоть что-то узнают о пропавших.

И мрачным голосом она закончила свой рассказ:

— Но довольно часто ничего узнать о несчастных вообще не удается.

— Ну, а что было потом? Ну, вот они узнали, что донна Фейс умерла, а мальчик еще жив, как они поступили? — Бет хотела знать все подробно.

— Да никак. Я думаю, как и многие другие, что дон Фелипе был просто счастлив от создавшейся ситуации. Он, не теряя времени, устроил отцу Рафаэля дону Мигуэлю второй брак. Но рок покарал дона Фелипе, во втором браке рождались только девочки.

Элизабет хотела слушать не о втором браке и девочках, а о Рафаэле. Она поторопила подругу, и та продолжила:

— И вот, когда стало ясно, что в семье не будет наследника по мужской линии, дон Фелипе стал часто вспоминать о своем внуке, украденном команчами. Я не знаю, как это удалось, скорее всего через того индейца-полукровку, который время от времени появлялся в Сан-Антонио, но люди дона Фелипе выследили мальчика, удостоверились, что это именно Рафаэль, и выкрали его. Это была опасная и рискованная операция, но дон Фелипе пошел на нее. Его испанская честь требовала иметь наследника по мужской линии, и для этой цели подходил даже тот, в чьих жилах текла кровь команчей и кого они воспитывали долгое время.

Голосом, который выдавал глубокую и искреннюю симпатию к юному Рафаэлю, Элизабет мягко спросила:

— Ну, а сам Рафаэль? Как он находил свое положение? Он был рад воссоединению с семьей?

С сожалением Стелле пришлось признать, что в те годы мальчик, выросший среди полудиких индейцев, мало чем отличался от животного. Почти три года понадобилось, чтобы на ранчо, удаленном от посторонних глаз, медленно возвратить его в лоно цивилизации. Только по истечении этого срока дон Фелипе смог отправить его для получения образования и воспитания в Испанию. И пока он был там, его дед устроил ему брачный союз с семьей Консуэлы. К несчастью для обоих, они вступили в брак под давлением своих семей.

— Не представляю, что нужно было сделать, чтобы Рафаэль против своей воли женился на Консуэле, — сказала Стелла с искренним любопытством. — Единственным реальным объяснением могла быть угроза деда напасть на команчей и уничтожить их. Дон Фелипе не раз вспоминал об индейской крови в юноше. Было бессовестно заставить его жениться на Консуэле.

Явно расстроенная, Элизабет спросила подругу, откуда та знает так много о тайнах семьи Рафаэля. И добавила, что вряд ли все услышанное ею от Стеллы известно большому кругу людей. Стелла усмехнулась:

— Вот тут-то ты заблуждаешься. Историю Рафаэля Сантаны в Сан-Антонио знает практически каждый. Когда его мать попала к команчам, скрыть это было просто невозможно, как и последующее возвращение мальчика. Хотя люди, включая родного отца Рафаэля, узнали о его возвращении только через год. Так или иначе, но Рафаэль стал объектом сплетен еще до того, как появился на свет.

— То есть как это? — в голосе Элизабет прозвучало искреннее удивление. Стелла посерьезнела:

— Дело в том, что дон Фелипе так никогда и не простил своему сыну женитьбу на женщине, мать которой была полуиндеанкой, а отец американским охотником. Все помнят, какие попытки предпринимал дон Фелипе, чтобы помешать этому браку, и со слов матери я знаю, что город был взволнован несколько недель, пока все это не завершилось. Запретить сыну жениться он, конечно, не мог, но применил все меры давления, чтобы отговорить его от этого шага. И так уж повелось с того самого времени, что все, касающееся этой семьи и особенно Рафаэля, сразу попадает в центр внимания городского общества. При этом сплетни разрастаются до чудовищных размеров.

Элизабет с неподдельной горечью прокомментировала последнюю фразу Стеллы:

— Бедный, как это, наверное, тяжело знать, что все, сделанное тобой, будет обсуждаться, да еще с предубеждением.

— Не бойся! Ты еще плохо знаешь изменника Сантану. Ему просто наплевать на то, что о нем говорят. Знаешь ли ты, что он сделал первым делом по возвращении из Испании? Сбежал на год к команчам. За ним — все богатство и мощь семьи Сантана, а он вместе с Абелем Хаукинсом, дедом по материнской линии, занялся ловлей диких мустангов. Это продолжалось до самой смерти Абеля пару лет назад.

Стелла издала короткий странный смешок.

— Но знаешь, есть кое-что, за что он мне очень нравится. Ведь все, что у него есть, за исключением небольшого наследства от Абеля, он заработал своими руками. А дона Фелипе особенно бесит то, что Рафаэль отказывается вести образ жизни, который отец считает приличествующим своему наследнику.

Стелла улыбнулась еще шире:

— Когда Рафаэль присоединился к техасцам, восставшим против Мексики, все думали, что старика хватит удар.

Стелла вновь стала серьезной, улыбка ее исчезла.

— То что Рафаэль принял сторону техасцев, стало сюрпризом для очень многих, включая и самих техасцев. А многие обрадовались этому, в том числе сам Сэм Хьюстон.

Поигрывая краем одеяла с нарочитым безразличием, Элизабет задала Стелле вопрос, ответ на который, видимо, был для нее очень важен:

— Скажи, пожалуйста, а каким образом в его жизнь вошла Консуэла?

На лице Стеллы отразилось ее отношение к Консуэле.

— Это нельзя назвать «вошла в его жизнь». Они годами не видятся. Неестественность этого брака чувствовалась уже тогда, когда они прибыли из Испании четыре года назад, а затем ситуация становилась все хуже и хуже. Рафаэль избегает ее, и для этого у него есть веские причины — она просто мерзкая.

Элизабет нахмурилась:

— Но если все так, как ты говоришь, то почему же она сейчас в Новом Орлеане вместе с ним?

— Ну да, она здесь в городе, но это вовсе не значит, что вместе с ним. Думаю, за этим, как всегда, стоит дон Фелипе. Он мечтает о правнуке, а как решить проблему, если Рафаэль и Консуэла вообще не бывают вместе? — Элизабет вспыхнула и с трудом выговорила:

— А не претит ли Рафаэлю то, что он своим поведением огорчает деда?

— О, ему глубоко наплевать на это. Ему даже нравится, что дон Фелипе впадает в ярость, когда убеждается в тщетности своих усилий. Между этими двумя людьми существует такая ненависть, что иногда даже страшно подумать, чем это может кончиться. Если бы Рафаэль не был единственным наследником дона Фелипе, я опасалась бы за его жизнь.

— Неужели дед был бы способен на убийство внука? По-моему, Стелла, ты преувеличиваешь!

— Нет, ты не говорила бы так, если бы узнала дона Фелипе. Появись у дона Мигеля во втором браке сын, жизнь Рафаэля оказалась бы не дороже обгоревшей свечи. Единственное, о чем я часто задаю себе вопрос: кто же больше ненавидит Рафаэля — его дед или его жена?

— Так выходит, что Консуэла станет распространять сплетни обо мне, чтобы ужалить его?

С решительным выражением на лице Стелла констатировала:

— Частично, это так. Но у нее есть и другая цель — дискредитировать тебя в его глазах.

— Дискредитировать меня? — воскликнула Элизабет с удивлением. — Но зачем ей это надо — ведь она не хочет вернуть Рафаэля?

— В этом-то весь секрет. Рафаэль ей неприятен, она не скрывает, что никогда не позволит ему дотронуться до себя. Вот почему она сквозь пальцы смотрит на многочисленных женщин, проходящих через его постель, — это известно всем. Иногда мне просто хочется задушить Рафаэля за то, что он с вызовом демонстрирует свои многочисленные связи. Но хотя самой Консуэле Рафаэль не нужен, все же формально он — ее муж, поэтому она против какой-либо серьезной его связи с женщиной. Если речь идет о проститутке или чьей-либо гулящей жене, она способна это переварить, но если понимает, что появился кто-то, кто имеет для Рафаэля значение, то начинает борьбу. И, дорогая, мне неприятно говорить тебе это, но я должна: Рафаэль пользуется среди женщин дурной славой, ты — первая такая невинная и нетронутая, на которую он решил потратить усилия. Обычно он заводит романы с более взрослыми женщинами, которые прекрасно понимают, до какого предела они могут действовать. Обычно он не проявляет интереса к таким юным и наивным существам вроде тебя. И, помрачнев, Стелла добавила:

— Это волнует меня больше всего. Если Консуэла тоже задумалась на эту тему и придет к выводу, что данный случай отличается от прежних, что Рафаэлем движет нечто большее, чем просто физическое желание, она будет стараться не только уничтожить тебя, но и убить интерес Рафаэля к тебе. Понимаешь теперь, почему меня так взволновала возникшая ситуация?

Элизабет кивнула, глаза ее были широко открыты, и в них еще сохранилось выражение испуга. Дрожащим голосом она произнесла:

— Лучше бы мне не показываться на этом балу, а еще лучше, если бы мы там все время были вместе. Что же мне делать, Стелла?

— Во-первых, просто успокойся. Вполне возможно, я Излишне заострила ситуацию и тебе нечего бояться. Рафаэль наверняка постарается опровергнуть подозрения Консуэлы, и если нам повезет, то продолжения сегодняшнего вечера вообще не будет. Но даже если произойдет худшее, не забывай, что вы с Натаном вскоре уезжаете из Нового Орлеана, и любой скандал останется здесь и умрет. Честно говоря, из того немногого, что она увидела вчера, вряд ли ей удастся раздуть большой скандал. Помни, что точно ей известен только один факт — ты и Рафаэль находились наедине в гардеробе в течение нескольких минут. И это все! Какой бы длинный язык у нее ни был, больше ей сказать практически нечего.

— Хочется верить, что это так. Как жаль, что у моего первого взрослого бала оказался такой ужасный финал. И еще жаль, что ты так быстро уезжаешь. С тобой мне было бы легче. Мне кажется, что, когда бы я еще раз ни пошла на званый прием или бал, воспоминание об этом будет преследовать меня.

— Ну, не драматизируй, дорогая, свое будущее, — проворчала Стелла. — Максимум через год ты и не вспомнишь об этом происшествии. А теперь давай спать и не думай больше обо всем этом. Мечтай только о чем-нибудь хорошем, например, о том, как было тебе хорошо, пока не появился Рафаэль.

— Да, ты, конечно, права, — произнесла Элизабет с некоторым смущением. — Не стоит небольшое происшествие превращать в истинную драму, надо немедленно остановиться.

— Хорошо. А теперь спи, Бет. До завтра. Проснувшись вскоре после десяти в прекрасное солнечное утро, Элизабет не спеша стала одеваться и спустилась вниз уже около полудня. Она отправилась на поиски Стеллы. Отыскав дорогу в комнату, где они накануне вечером ужинали, она застала там слугу, который сообщил, что сеньор и сеньора Родригес сейчас в городе, но сеньора Стелла вскоре ожидается домой. Затем слуга поинтересовался, не хотела бы сеньора Риджвей выпить горячего шоколада со свежими булочками. Миссис Риджвей заявила, что обязательно хотела бы!

Таким образом Стелла застала подругу за завтраком на самой красивой террасе из тех, какие Элизабет приходилось видеть, — терраса была островком в море цветов.

— О, дорогая, ты встала раньше, чем я рассчитывала. Я думала, ты будешь спать до полудня. Тебе принесли все, что ты пожелала?

— О да! А почему ты думала, что я просплю до полудня, хотя сама встала гораздо раньше? — спросила Элизабет с улыбкой.

— Но у меня были дела! — Стелла говорила таинственно, и ее карие глаза сверкали от возбуждения.

Немедленно догадавшись, о чем идет речь, Элизабет погасшим голосом поинтересовалась:

— Ты имеешь в виду вчерашнее происшествие?

— Да. И перестань тревожиться. Утром я заехала к Маргарите Коста и сказала, что, видимо, забыла у них дома перчатку. И пока мы болтали, то, естественно, посплетничали о Консуэле. Думаю, что причин волноваться нет. Вчера вечером Консуэла не сказала ничего в твой адрес. Скорее всего, она не собирается вообще делать этого, потому что именно вчера вечером было удобнее всего заявить об этом по горячим следам. Маргарита наговорила кучу приятных вещей в твой адрес, вряд ли она стала бы делать это, если бы ей что-то успела нашептать Консуэле.

Стелла явно нравилась сама себе в этот момент:

— Более того, я деликатно намекнула Маргарите, что по непонятным причинам Консуэла Сантана решила атаковать тебя в своей излюбленной манере и что не стоит обращать на это ни малейшего внимания.

Дело в том, что Маргарита тоже недолюбливает Консуэлу. И хотя мы с Хуаном завтра все же должны уехать, но Маргарита здесь, на месте, и сможет обезвредить тот яд, который вдруг захотела бы излить Консуэла.

Поверив в эту прекрасную, с ее точки зрения, перспективу, почти счастливая Элизабет попрощалась с подругой в середине следующего дня. Натан, по этому случаю отменивший визит к портному, стоял рядом со своей женой. Его внешность не произвела при знакомстве особого впечатления на Стеллу, но, видя, как молодой муж внимателен к ее любимой подруге, она пришла к выводу, что за будущее этой пары можно не опасаться.

Родригесы отбыли, и Натан с Элизабет направились к своей гостинице.

— Мне жаль, — признался Натан, — что я упустил возможность познакомиться с твоей подругой и ее мужем раньше. И, конечно, мне следовало быть у них на ужине, а потом на балу.

— Ничего страшного, — искренне ответила на это Элизабет. — Хотя, конечно, с тобой мне было бы и приятнее, и спокойнее.

Она до сих пор ощущала некоторую вину за то, что произошло в тот вечер. Был и страх за возможное продолжение скандала в будущем.

А Натан развивал свою мысль:

— С другой стороны, нет худа без добра. Зато я не мешал тебе с подругой вдоволь поболтать и посплетничать.

По выражению лица жены Натан понял, что ей не очень приятно продолжение темы. И тут же деликатно переключился на совершенно другой предмет.

Они очень мило отобедали в маленьком уютном ресторане и направились в свой отель.

Неожиданно посмотрев на часы, Натан с удивлением воскликнул:

— Господи, уже третий час, а я договорился встретиться на ипподроме в полтретьего с одним юношей, который обещал показать мне прекрасную лошадь. Как я мог забыть об этом? Можешь с полным правом назвать меня никудышным супругом, но, увы, придется тебе поскучать. — И тут он осторожно добавил:

— Боюсь, что я задержусь допоздна.

Странно обрадованная предстоящим одиночеством, Элизабет не стала демонстрировать огорчение.

— Конечно, Натан, если тебе надо, иди. Попозже я с Мэри поезжу по городу или просто отдохну в номере — мне это совершенно необходимо. Ты будешь очень поздно?

— Не могу сказать точно. Дело в том, что лошадь, которая меня интересует, находится не в городе, а на ферме, довольно далеко. Я вернусь ближе к полуночи. Будить тебя или нет?

— Нет, будить не надо. Увидимся завтра утром, — тихо проговорила Элизабет.

Натан проводил ее до отеля и тут же бесследно исчез.

Элизабет расположилась в кресле и, обмахиваясь веером, решила почитать «Книгу для дам» Годи. И тут раздался стук в дверь. На ее «пожалуйста» вошел посыльный в черной, расшитой золотом униформе. Она поначалу не вникла в смысл того, о чем он говорил, а разобравшись, остолбенела. Дело в том, что госпожа Консуэла Сантана предложила встретиться с ней сегодня по полудню.

Элизабет не сразу смогла собраться с мыслями. Зачем нужна эта встреча? Идти или отказаться? Она нервно кусала губы, размышляя над тем, как поступить. Наконец она решила — надо пойти и все выяснить. Встреча может оказаться полезной для обеих сторон.

Поскольку Элизабет не очень хорошо знала Новый Орлеан, то не обратила внимания на адрес, по которому ей надлежало прибыть. Он не насторожил ее, хотя любой местный житель был бы озадачен. Приличной даме ехать в такой район было просто нельзя. Элизабет оставила записку Натану, в которой сообщила, что едет на встречу с дамой — новой знакомой по балу, который она посетила вместе со Стеллой. Она объяснила и Мэри, чем вызван ее отъезд, и, полная решимости доказать Консуэле Сантане, что ничто не связывает ее с Рафаэлем, отбыла на свидание. Привратник вызвал ей наемный экипаж.

Когда кучер услышал адрес, то был невероятно озадачен. Сомнения в том, что его наняла настоящая леди, у него не было, но леди просто не могла направляться по адресу, который назвала. Что-то тут было не так! В тех кварталах жили дамы легкого поведения, обычно квартеронки, но лицо почтенного кучера не отразило недоумения. Однако когда они подъехали к прелестному коттеджу, окруженному забором, его сердце дрогнуло:

— Мадам, может быть мне подождать вас? Элизабет, пребывая в приподнятом настроении и не чувствуя опасности, да к тому же завороженная прелестью коттеджа, очаровательно улыбнулась ему:

— Спасибо, пожалуй, не стоит, просто я не знаю, сколько пробуду здесь.

В ответ на ее стук дверь открыла неулыбчивая испанка неопределенного возраста и провела слегка нервничавшую Элизабет в маленькую уютную комнату. Коттедж внутри оказался невелик, хотя меблировка показывала, что у его владельца есть и деньги, и вкус.

Консуэла, вперившись глазами в лицо Элизабет, предложила той сесть на одно из кресел, стоявших напротив дивана, на котором сидела она сама. Смелость Элизабет в так, честно говоря, поддерживаемая искусственно, пошла на убыль. Тем более, что фигура мрачной женщины с черными волосами, одетой во все темное, олицетворяла для нее Инквизицию.

Консуэла не злоупотребляла украшениями, хотя у нее на пальцах было несколько без сомнения дорогих колец, да в серьги из жемчуга не выглядели дешевыми.

Темные глаза Консуэлы уставились в лицо Элизабет, и прошло несколько напряженных секунд, прежде чем она наконец заговорила.

— Я благодарна вам, сеньора, что вы откликнулись на мое предложение прибыть для беседы. Нам есть о чем поговорить. Но, прежде чем мы приступим к делу, позвольте мне предложить вам чай или что-нибудь другое — сок, вино.

Первым порывом Элизабет было отказаться, но, не желая обидеть хозяйку, она с некоторой экзальтацией сказала:

— О да, я выпью чего-нибудь с превеликим удовольствием.

Консуэла дотянулась до маленького серебряного колокольчика, стоявшего на струганном столе, позвонила, и в тот же момент, как будто она ждала за дверями, возникла служанка Мануэла. Приняв заказ, Мануэла так же молниеносно возвратилась с серебряным подносом. Это свидетельствовало, что хозяйка готовилась к встрече. На выбор гостье были предложены чай в фарфоровом кувшинчике, маленькие пирожные, посыпанные сахаром, и вино сангрия в красивом графине.

Неулыбчиво глядя на Элизабет, Консуэла изрекла:

— Вы — англичанка и, как я понимаю, будете пить чай, но если хотите, отведайте моей сангрии.

Хозяйка явно не спешила начинать деловой разговор. Элизабет, нервничая, выпила уже чашку чая и почти заканчивала другую. И тут она ощутила, что чай слишком горек на вкус, видимо, заварка была слишком крепкой. Не испытывая никакого удовольствия, Элизабет все же продолжала потягивать чай — это было хоть каким-то оправданием затянувшейся паузы.

Все больше и больше волнуясь оттого, что время шло, а хозяйка так и не начинала разговор о своем муже, Элизабет решила проявить инициативу.

Собрав всю смелость и глядя своими фиолетовыми глазами в черные, абсолютно непроницаемые глаза Консуэлы, Элизабет тихо сказала:

— Сеньора, мне не хотелось бы показаться невежливой, но я не думаю, что вы устроили эту встречу, чтобы осведомиться о моих впечатлениях от Нового Орлеана.

Консуэла никак не отреагировала на слова Элизабет, и та, помолчав, продолжила:

— Думаю, что хотя ни вы, ни я не затронули главной темы, интересующей нас, она ясна — ваш муж. — И продолжила с подкупающей искренностью:

— Пожалуйста, сеньора, верьте мне: между мной и вашим мужем не было и быть не могло ничего такого, что затронуло бы вашу или мою честь и достоинство.

Ответом на короткую страстную речь Элизабет был тяжелый вздох. Лицо Консуэлы было каким-то отрешенным, бесстрастным, когда она заговорила:

— Вы правы, настало время затронуть главное, ради чего мы обе здесь. Хотя, может быть, до начала серьезного разговора еще чашечку чая?

В этот момент Элизабет почувствовала слабость, у нее закружилась голова, и она была вынуждена откинуться на спинку кресла. Ей тем не менее хотелось побыстрее начать и закончить разговор. От чая она вежливо, но твердо отказалась:

— Благодарю вас. Боюсь, что мой организм не согласен с чем-то, что я съела за завтраком, и чай может только усугубить ситуацию.

— Возможно, что причина в этом, — загадочно произнесла Консуэла, и по ее лицу проскользнуло подобие улыбки. — Ваше состояние вот-вот может ухудшиться.

Глядя на сидящую рядом женщину, Элизабет увидела, что та стала раздваиваться.

— Что в-вы им-меете в виду? — выговорила она с большим напряжением. У нее возникло ощущение, что ее язык обложен ватой.

— Охотно поясню. В чае, который вы только что выпили, была растворена белладонна. И теперь я могу открыть вам мой план.

В тоне Консуэлы слышалось удовлетворение и чувство превосходства, Сердце Элизабет сжалось от ужаса, и она прошептала:

— Зачем?

Тонкие черные брови Консуэлы взлетели вверх:

— А вот зачем. Это поможет мне развеять иллюзии Рафаэля касательно вашей особы.

А дальше она заговорила обыденным тоном, как будто рассказывала о вещах, которые случаются каждый день:

— У Рафаэля было очень много женщин в прошлом, и ни одна из них меня не трогала. Мне всегда было наплевать, сколько шлюх пройдет через его постель. Но я не могу ему позволить хранить в сердце образ одной женщины постоянно…

— О чем вы говорите, при чем здесь я?

— Скажу честно, может быть, и ни при чем. Но я хочу застраховаться от этого на сто процентов. После бала я много размышляла о случившемся и пришла к выводу, что мой муж и вы так старательно твердите, будто в гардеробе ничего не произошло до того, как я застукала вас там, что это выглядит подозрительно.

— Вы ошибаетесь, сеньора! — Элизабет закричала от возмущения, растрачивая остаток сил. — Мы встретились там совершенно случайно, и это не произвело на него какого-то особого впечатления. Верьте же мне в конце концов!

— То, что вы утверждаете это, для меня понятно. Вам надо оправдаться. Думаю, что в гардеробе случилось что-то, и я намерена кое-что предпринять.

Элизабет было трудно разобраться в своем состоянии — то ли уже действовал наркотик, то ли кровь прилила к голове из-за беспардонных и беспочвенных обвинений. Но как бы то ни было, она нарочито спокойным голосом поинтересовалась:

— А вы не боитесь последствий вашего поступка? Ведь рано или поздно я выберусь отсюда и все расскажу мужу…

Консуэла рассмеялась, и было в ее смехе что-то дьявольское.

— О нет! Этого, поверьте мне, не произойдет.

Выйдя отсюда, вы не расскажете никому, что тут произошло. А даже если по глупости и станете болтать, то вам никто не поверит. Вы — заезжая легкомысленная девица, а я — уважаемая сеньора, которую в городе знают все. Ваш муж мне вообще не опасен, я сумела выяснить все его слабости через одного моего дальнего родственника, очаровательного молодого человека, который собирается продать ему лошадь. Участвующие в этом деле мои слуги болтать не станут, они знают, насколько для них было бы опасно выдать меня. Есть еще один участник нашего мероприятия — мой кузен Лоренцо. Но его ищет полиция, и он тоже не станет болтать.

Консуэла улыбнулась загадочной кошачьей улыбкой и продолжила:

— Вам могла бы поверить ваша подруга Стелла Родригес, но она очень далеко отсюда.

— Что вы собираетесь сделать со мной? — спросила Элизабет, холодея от ужаса.

— Через пару минут сюда войдет Лоренцо, между ним и вами возникнет горячая любовь, и прибывший по моей подсказке Рафаэль застанет вас в объятиях Лоренцо. Что будет делать с вами Лоренцо — это его личное дело. Уверена, что в качестве любовника он вам даже понравится. Во всяком случае, отзывы о нем нескольких десятков дам были очень высокими.

— Вы — зверь! — выкрикнула Элизабет. — Но у вас ничего не получится, я буду сопротивляться, кричать, царапаться, и Рафаэль поймет, что все происходит помимо моей воли.

Консуэла посмотрела на нее почти с сожалением:

— О нет! Никакой борьбы не будет, вы не сможете оказать сопротивления из-за действия белладонны, которое будет усиливаться с каждой минутой. А Лоренцо, надеюсь, сумеет привести вас в такой вид, что Рафаэль с первого взгляда убедится, что вы обычная потаскуха. Когда все свершится, вы можете кричать и ругаться сколько угодно, все равно это будет выглядеть попыткой просто оправдать себя.

Элизабет не могла не признать, что коварный план Консуэлы хорошо продуман — ее тело становилось все беспомощнее, белладонна давала себя знать. Она попыталась подняться, но ничего не вышло, и ей пришлось откинуться на розовые подушки кресла.

— Ну видите, — подколола Консуэла, — какое уж там сопротивление с вашей стороны. Все произойдет так, как я задумала.

Консуэла хотела добавить еще что-то, но тут в комнату вошел хорошо одетый молодой человек и с видом победителя проследовал к дамам. Его темное умное лицо и тонкие губы заставляли вспомнить его предков — испанских конкистадоров. Глазами ощупав фигуру Элизабет, он воскликнул:

— О Пресвятая Дева! Консуэла, за такую девочку я не взял бы с тебя денег… если бы так в них не нуждался. Она прелестна. Я тебе очень благодарен за возможность заняться любимым спортом в такой компании. С огромным удовольствием уложу в постель твою подругу.

По лицу Консуэлы было видно, что тема разговора ей неприятна, но она с видимым равнодушием сказала:

— Меня не волнует, что ты с ней станешь делать. Важно только, чтобы Рафаэль застал ее в твоих объятиях.

— За это не беспокойся, но пусть Рафаэль не задерживается, а то я за себя не ручаюсь. Может случиться так, что я получу удовольствие раньше, чем он появится. Она слишком хороша, чтобы я сдерживал себя слишком долго. Так что поспеши к Рафаэлю и пусть он поторопится.

— Фу, Лоренцо. Твое плебейское происхождение все же сказывается. Ты — мерзкое животное, — бормоча эти слова, Консуэла направилась к двери.

— Да, да, моя несравненная, но разве не по этой самой причине твой выбор пал именно на меня? Другие могли бы подвести.

Лоренцо мягко повернулся, глаза его стали узкими, и трепет ноздрей выдавал ярость, кипевшую внутри.

Консуэла послала ему выразительный взгляд и резко сказала:

— Лоренцо, не пытайся играть в какие-либо игры со мной. Мы оба знаем, что ничто не в силах утолить твой аппетит на женщин и тебе неважно, хотят тебя или нет. А за деньги ты готов на все. По его губам прозмеилась улыбка.

— Ты знаешь меня слишком хорошо, Консуэла. Но помни, даже самая жадная крыса не станет есть протухший сыр. Так что не надо комментировать мои поступки — что хочу, то и делаю. Кстати, ты поступила бы точно так же, если жизнь вдруг захотела бы поменять нас местами. Не пытайся передо мной изображать светскую даму, на меня это не действует.

Лицо Консуэлы исказила злая улыбка, ее темные глаза тоже блеснули гневом.

— Согласна, — прошептала она. — Мы действительно понимаем друг друга. Все, я оставляю вас наедине, потому что боюсь, что Рафаэль может уйти из дома до того, как я возвращусь.

Она растворилась за дверью, а Элизабет осталась в комнате с Лоренцо и смотрела широко раскрытыми глазами на его стройную фигуру. А тот, мысленно раздевая ее своими черными глазами, шептал:

— О, моя игрушечка, не бойся меня. С тобой я буду очень ласков и тебе будет очень хорошо со мной — я хочу увидеть это…

— Нет, сеньор, пожалуйста, не делайте этого со мной, пожалуйста! — Элизабет умоляла его с истерическими нотами в голосе. — Не надо! Пожалуйста, не отнимайте у меня честь!

Мерзкая улыбка искривила его губы.

— Прошу прощения, даже если вы станете сопротивляться, я все равно добьюсь своего. Вы слишком хороши, чтобы я смог пересилить свое желание.

С этими словами он добрался до нее и повернул лицом к себе.

Лоренцо был молод, прекрасно сложен, и за его стройностью пряталась сила ягуара. Элизабет сделала эти открытия, когда пыталась вырваться из его объятий. Борьба придала ей какие-то силы, но было ясно, что Лоренцо не может не победить. Его руки с пугающей силой сжали ее тело.

— Веди себя тихо, а то как бы я что-нибудь тебе не повредил, — пробормотал он зло, затаскивая ее в глубь дома.

В страхе перед тем, что должно было произойти, Элизабет напрягла силы и продолжила борьбу. Хотя она уже была обречена, но все же колотила его по груди и плечам своими маленькими кулачками. Действие наркотика сказывалось все больше. Лоренцо стал раздваиваться в ее глазах, голова кружилась сильнее. Мысли стали путаться, и неожиданно она с удивлением как бы со стороны услышала свой голос, выкрикивающий очень грубые ругательства. Она понимала, к чему шло дело, но, как в ночном кошмаре, оставалась неясная надежда, что вот-вот все закончится.

Не обращая внимания на ее сопротивление, судорожные движения тела, удары хрупких кулачков, не приносящих вреда, ее ругательства, Лоренцо тянул ее в спальню, запрятанную в глубине дома.

Он бесцеремонно бросил ее на широкую постель с пологом против москитов и стал срывать с нее одежду. На это понадобилось не очень много времени, и вскоре Элизабет лежала абсолютно нагая, обмякшая, как тряпичная кукла. В ее голове проносились какие-то обрывки мыслей. Серебряные пряди волос разметались по рубиновому покрывалу, а кожа цвета слоновой кости светилась в полумраке зашторенной комнаты. Элизабет лихорадочно металась по кровати.

Лоренцо плотоядно наблюдал за ней, и тело его все больше наливалось вожделением. Голодными глазами скользил он по ее небольшим прекрасной формы грудям с бледно-розовыми сосками. Взгляд его опускался все ниже и ниже и наконец уперся в покрытый золотистыми кудрявыми волосами треугольник между ног. В чувственном возбуждении у него перехватило дыхание от ощущения ее совершенства. Он видел стройную талию, округлые бедра. И срывая с себя одежду, он совершенно забыл, зачем был нужен Консуэле, забыл о том, что вот-вот должен был появиться Рафаэль, — существовала только она!

Элизабет ощутила, что какая-то сила подняла ее в воздух, а потом, когда было откинуто покрывало, опустила ее на простыню. Постель была роскошна, но ей было не до того, чтобы это оценить. Горячее мускулистое тело Лоренцо надвигалось на нее.

Рассуждать логически она уже не могла, все смешалось в ее голове, и она впала в состояние сладострастного полузабытья. Ей казалось, что рядом с ней Рафаэль, это его руки ласкают ее нагое тело, это его губы ищут ее уста.

Сейчас это было несравненно слаще, чем тот мимолетный украденный поцелуй в гардеробе. Им, абсолютно нагим, знающим, что нет ни его жены, ни ее мужа, было так хорошо здесь! Ничто не могло помешать им любить друг друга!

Ее податливость еще больше возбудила Лоренцо, его тело буквально наливалось страстью, и он желал раствориться в ней, в ее жаждущем пленительном, излучающем таинственный свет теле. Но именно этот всплеск искренней страсти напомнил ему о том, зачем он здесь. Он не мог не отдавать себе отчета, что как только они сольются воедино, все будет быстро закончено.

— Как она восхитительна, — снова прошептал он. Его глаза впитывали ее плоть, мягкие трепещущие губы, а потом взор соскользнул на ее грудь. Соски теперь выдавали ее возбуждение, они поднялись и трепетали под его губами. Бедра ритмично двигались под его ласковыми руками. Стройные ноги были прекрасны. Он почувствовал, что его переполнила такая теплота к ней, которой он вообще никогда до того не ощущал. Он удивился себе.

Элизабет совершенно тонула в море эмоций, которые нахлынули на ее затуманенный ум. Сейчас ей было мало страстных поцелуев и ласковых ищущих рук, она желала всеми фибрами души, чтобы он наконец сделал ее женщиной. Она хотела пережить сполна все, что природа была обязана отпустить ей. Именно поэтому она страстно шептала:

— Пожалуйста, ну возьми же меня. Пожалуйста.

Сейчас! Прямо сейчас!

Лоренцо, слыша эти слова, буквально впал в экстаз, он стал надвигаться на нее, его бедра умело раздвигали ее ноги. Она в ответ инстинктивно подтолкнула себя ближе к нему и затем… затем… ничего не произошло.

Она закричала от испуга, почувствовав как струя холодного воздуха, полоснула по ее телу. Рафаэль покинул ее с пугающей быстротой, как будто кто-то оторвал его от нее. Она пыталась понять, что произошло.

— Ра-фф-аа…

Но что это? Вовсе не Рафаэль абсолютно нагой поднимался с пола с перекошенным от ненависти лицом. Это был совершенно незнакомый ей мужчина, а Рафаэль стоял рядом с ним, возвышаясь, как крепость, кулаки его были сжаты, на лице застыло жуткое выражение.

В каком-то полубезумии она наблюдала за происходящим и ничего не понимала. Она слышала, как Лоренцо задиристо обратился к Рафаэлю:

— Прости, приятель. Я не имел понятия, что это твоя женщина. Ты мог бы предупредить меня заранее. К тому же такую красотку надо беречь получше. Согласись, не так часто случается, чтобы одна из твоих подруг предпочла меня. И ты понимаешь, что я ей отказать не мог.

Рафаэль еще сильнее нахмурился и тихо, почти вкрадчиво произнес:

— Не делай этого, Лоренцо. Не заводи меня слишком сильно!

— Ну вот еще, она ведь всего-навсего баба, и если тебе так уж приспичило, я готов поделиться ею с тобой.

— Убирайся вон! — Глаза Рафаэля из серых стали почти черными, он кипел от ярости и сверлил взглядом голого человека, стоявшего перед ним. — Убирайся, пока я еще в силах владеть собой. А не то мне придется заставить тебя замолчать навсегда.

Лоренцо передернул плечами и стал медленно одеваться.

Он опять начал подкалывать Рафаэля:

— Она очень хороша в постели. Она особенно любит, когда ее соски…

Закончить эту фразу он не успел: прозвучавший в ней цинизм вывел Рафаэля из себя, и он ударил наглеца.

Начавшаяся между ними драка выглядела отталкивающе. Ненависть Рафаэля к Лоренцо была подогрета еще дома словами Консуэлы:

— Послушай, ты, безмозглый идиот! Ты считаешь ее воплощением невинности, а она сейчас забавляется в доме свиданий с Лоренцо. Хочешь, я дам тебе адрес, поезжай и убедись в этом сам. Она просто распутная девка! Даже Лоренцо был удивлен легкостью, с которой она пошла с ним в постель.

Рафаэль не верил ей, не хотел верить. Но дьявол подтолкнул его сюда, он вошел в этот дом, потом тихо прокрался в спальню и уже никогда не сможет забыть ее страстный шепот:

— Сейчас! Ну сейчас же!

Да, значит, это правда. Значит, она действительно просто шлюха. Его сердце пронзила острая боль и обида за ее предательство. То что с ней был именно Лоренцо, только подлило масла в огонь.

Рафаэль вспомнил, как искренне звучали ее слова там, в гардеробе, что им нельзя больше встречаться, потому что у него есть жена, а у нее муж, которого она любит.

Его гнев вспыхнул с новой силой, и кулаки вновь обрушились на соперника, который отлетел в дальний угол комнаты. Кресла опрокидывались одно за другим, пока двое разъяренных мужчин продолжали схватку. Потом разлетелся в щепы маленький столик, на который упал Лоренцо, получив удар стального кулака. Вскоре с кошачьей проворностью Лоренцо успел дотянуться до кармана своего сюртука и выхватил нож.

Рафаэль резко остановился, его иссиня-черные волосы упали на лоб, глаза превратились в две щелочки:

— Ты достал нож, приятель? Значит, будет драка насмерть?

Лоренцо нервно хохотнул:

— Мне не хотелось бы этого, но я не могу, к сожалению, позволить тебе убить меня просто так голыми руками. Выпусти меня отсюда, Рафаэль. Даже она не стоит того, чтобы умереть за нее. Она очень хороша, но я не спешу на тот свет.

Неожиданная усталость от всего пережитого накатилась на Рафаэля. Он опустил кулаки и повернулся спиной к Лоренцо. А тот моментально занес для удара нож, лезвие которого зловеще блеснуло в полутьме.

Элизабет была совсем обессилена, но поняв, что Лоренцо собирается ударить Рафаэля ножом, она сумела издать какой-то полукрик-полустон. И это спасло Рафаэлю жизнь. Он инстинктивно обернулся и успел нырнуть в сторону. Он парировал выпад Лоренцо, и их тела опять сплелись в схватке. Рафаэль старался разжать Лоренцо пальцы, чтобы тот выпустил нож. Лоренцо крутился и извивался, стараясь вырваться из жестких объятий. Он был похож на змею в когтях волка. Нож все время оказывался между борющимися, и его несущее смерть лезвие могло решить поединок в любую сторону. Был момент, когда Лоренцо приблизил острие почти совсем к горлу Рафаэля, но тому ценой невероятного усилия удалось развернуть нож в сторону Лоренцо. Серые глаза Рафаэля сверкали, его взгляд был безжалостен, лезвие продвигалось ближе и ближе к телу Лоренцо. И тут Лоренцо, потеряв силы, обмяк, и нож вонзился ему в пах.

Громко закричав больше от испуга, чем от боли, Лоренцо упал на пол, инстинктивно пытаясь зажать рану руками, потому что кровь брызнула мощной струей.

— Ты мерзавец! Ты мог меня убить! — кричал раненый хриплым голосом, пытаясь рассмотреть рану и тяжело дыша.

— Ничего, от такой раны ты не умрешь. Жаль только, что нож не пошел чуть правее, тогда все обиженные тобой женщины были бы отомщены: как кастрат ты не представлял бы для них опасности.

Рафаэль произнес это без эмоций, а Лоренцо при этом грязно выругался и, морщась от боли, стал подниматься на ноги.

— Прости меня, Рафаэль. Сейчас мне не хотелось бы продолжать наш спор. Надо побыстрее найти врача и обработать рану.

Под мрачным взглядом Рафаэля Лоренцо окончательно оделся и, постанывая от боли, вышел из комнаты.

В наступившей тишине Рафаэль повернулся к кровати и взглянул на Элизабет. Она все еще была в полубредовом состоянии.

Он не мог не признать, что она удивительно красива, и провел взглядом по ее телу от лица вслед за ниспадавшими до самой талии серебряными прядями волос, между которыми вздымались два холмика ее грудей.

Она полулежала, фиолетовые глаза были подернуты дымкой, которую он принял за выражение похоти, потому что ему не могло прийти в голову, что она отравлена наркотиком. Но какими бы ни были его мысли, она, такая совершенная, сияющая девственной наготой, вдохнула в его тело желание.

Страсть боролась в нем с острой обидой, которая отрезвляла разум. И опять у него промелькнула мысль, что Консуэла на сей раз была права: эта девица — распутная потаскуха, и это еще раз подтверждает его убеждение в том, что все женщины лгуньи и шлюхи.

Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Элизабет протянула к нему руки, желая, чтобы он снова пришел к ней, чтобы все снова стало так, как было до этой ужасной драки.

Губы Рафаэля скривила гримаса брезгливости.

— Какой же развратницей надо быть, чтобы еще несколько минут назад быть с одним мужчиной, а теперь хотеть другого! Шлюха! Шлюха в обличий ангела.

Разочарование задавило все его эмоции, и он направился к выходу. Он понимал, что надо поскорее уйти, чтобы в порыве гнева не нанести ей увечья. Но Элизабет продолжала мягко звать его:

— Пожалуйста, не покидай меня! Это было выше его сил. Да, она потаскуха, но зачем же ему отказываться от того, что она сама ему предлагает. Почему не воспользоваться этим телом для удовлетворения ею же разбуженной страсти?

Таким способом он расквитается с этой женщиной! И вдруг он поразился сам себе — откуда-то из самой глубины сердца нахлынула волна непреодолимой нежности к ней.

Несмотря на то, что он хотел ее все сильнее, он почувствовал, что что-то мешает ему овладеть ею грубо и холодно. Его мощные руки уже подтягивали ее несопротивляющееся тело ближе. Он жадно впился в ее губы — это был скорее укус, чем поцелуй. Она сморщилась от боли и застонала. Его рот немедленно отреагировал — губы стали мягкими и нежными, он понял, что не сможет сделать ей больно. Он стал целовать ее с исступленной нежностью, его язык ласкал уста Элизабет, воспламеняя ее пробуждающуюся, несмотря на наркотик, чувственность.

Белладонна освободила Элизабет от девичьей стыдливости, и она легко отдала тело, губы, всю себя его ласковым рукам и ищущим губам. Ее руки обвили его шею, ее нагое тело призывно выгнулось, приближаясь к его горячей плоти. Бедра ее стали непроизвольно ритмично раскачиваться.

Охваченный нарастающей волной чувственного наслаждения, Рафаэль забыл обо всем. Сейчас реальностью было только ее совершенное теплое тело, которое ощущали его руки. Он стал покрывать ее страстными поцелуями, спускаясь от плечей к грудям. И одновременно срывал с себя одежду.

Вздох удовлетворения вырвался из ее уст, когда она наконец почувствовала, что его большое теперь уже обнаженное тело лежит рядом с ней. Обнимая ее руками, губами лаская ее груди и ощущая, как набухают и твердеют ее соски под его ласками, он и сам загорался все больше и больше.

Маленькое, словно выточенное из слоновой кости тело Элизабет удивительно гармонировало с его, мощным, плотно сбитым из мышц и костей. Рафаэль обследовал сантиметр за сантиметром ее шелковистую кожу, касаясь ее, лаская ее, и эти ласки пробудили в ней что-то неизведанное ранее. Через несколько минут по всему ее телу разлился жидкий огонь, между бедер возникло щемящее ощущение, и ищущие пальцы Рафаэля только усиливали его. Это походило на сладостное помешательство, и она стонала от удовольствия и приятной опустошенности.

Слыша ее постанывания, Рафаэль приближался к пику возбуждения, сдерживать себя он уже не мог и не хотел.

Не подозревая о ее невинности и считая, что он имеет дело с опытной в любовных утехах женщиной, он не особенно заботился о том, как все это произойдет, и не собирался продолжать любовную игру долго, в чем он был очень искусен. А Элизабет, несмотря на сладость познания мужчины, в первый момент почувствовала острую обжигающую боль. Она вздрогнула и инстинктивно попыталась освободиться от него. Ее руки в паническом страхе уперлись в его теплую грудь. Рафаэль почувствовал какое-то препятствие на своем пути и немедленную перемену, произошедшую в теле, которое только что было таким податливым и жаждущим. На секунду в его мозгу промелькнула шальная мысль о невероятной, чудовищной ошибке, которую он допустил! Но абсурдность такой ситуации натолкнула его на вывод, что это — изощренное кокетство искушенной женщины. Его губы властно сомкнулись на ее устах, требуя немедленного ответа. Его руки скользнули под ее стройные бедра и властно притянули их; он стал двигаться ненасытно и грубо, стремясь завершить все как можно скорее.

Первый шок от боли прошел и, ощущая его губы и руки, Элизабет постепенно возвратилась в прежнее сладостно возбужденное состояние. Его руки сжимали ее бедра, прижимая их к разгоряченному мускулистому телу. Сознание того, что он рядом, что они — единое целое еще больше возбуждало ее. Ей хотелось прижаться к нему еще теснее, чтобы ощутить каждую клеточку его тела. Волна неизведанных ранее острых ощущений, связанных с его ритмичными движениями, когда он то прижимался плотнее, то на доли секунды освобождал ее от своего груза, непреодолимо накатилась на Элизабет, и она извивалась под ним, а ее пальцы бессознательно гладили его спину.

Рафаэль не стремился сейчас быть нежным, но и не проявлял особой грубости. Он просто был рассерженным мужчиной, лишившимся иллюзий, который должен получить от опытной, как он полагал, женщины то, что она могла и должна была ему дать. Он был и зол, и одновременно переполнен болезненной горечью, возникшей оттого, что он застал ее с Лоренцо, и поэтому не стремился проявить себя искушенным любовником, каким обычно бывал. Его не заботили ее ощущения. Он просто обладал ее телом и не сдерживал всех своих чувств — страсти, симпатии, ненависти.

Элизабет не знала и не могла знать всех тонкостей любовной игры. Она была захвачена импульсами удовольствия, которые разливались по ее телу, когда Рафаэль продолжал свои ритуальные движения, входя в нее все глубже и глубже, она знала одно: это он — источник испытываемого ею блаженства.

И вот когда пульсирующая сладостная боль между ее бедер достигла предельного уровня, он задрожал — и все было закончено, его тело стало сползать на простыни.

Ошеломленная, она смотрела вверх на его смуглое, злое лицо. Ее руки по-прежнему бессознательно сжимали его шею, она чувствовала что-то сродни неудовлетворенному голоду и шептала:

— Ну, пожалуйста, пожалуйста…

Долгим взглядом Рафаэль посмотрел на доставляющие ему боль ее прекрасные черты, большие фиолетовые глаза, обрамленные густыми ресницами с золотистыми кончиками, полный зовущий рот и со злостью ощутил, как в его теле вновь пробуждается желание. Это привело его в неописуемую ярость, причины которой он и сам не мог бы объяснить толком.

Ненасытная сука, подумал он. Сука с лицом ангела. Но он хочет ее. Прости его, Господи, о как он ее хочет!

Злясь на себя, Рафаэль запустил руки в пряди ее серебряных волос грубо и бесцеремонно. Он повернул ее лицо к себе, притянул ближе и сердито прорычал:

— Я не делю своих женщин ни с кем, Англичанка. Ты принадлежишь Лоренцо, но тебе, видимо, скучно, если в постели только один мужчина. А у меня нет намерений иметь женщину, которая не принадлежит мне и только мне одному!

Ее глаза столкнулись с его твердым взглядом, и она тихо спросила:

— А я могу быть единственной женщиной в твоей постели?

Он ухмыльнулся:

— Да, ты могла бы быть той, которая возьмет от меня все и мне никуда не захочется идти.

Улыбка потихоньку сошла с его лица и он покачал головой:

— Но этого, Англичанка, не будет. Если бы я решил обладать тобой еще раз, я сделал бы тебя своей любовницей. Но хочешь того или нет, рано или поздно ты все равно изменила бы мне, даже если бы я и решился на такой безумный шаг. Кроме того, — он с удивлением услышал свои собственные слова, — тебе вряд ли понравились бы те места, куда мы могли бы с тобой уехать.

В силу каких-то необъяснимых причин она вступила с ним в спор:

— Откуда ты знаешь, поехала бы я или нет — ты ведь пока не пригласил меня? Он покачал головой.

— Нет, дорогая, на этой лошадке ты меня не обскачешь. Ты не заставишь меня сделать что-то такое, о чем мы потом оба будем жалеть. Оставайся там, где ты есть.

Подталкиваемая бесом, боясь, что разговор сейчас закончится и все оборвется, она прошептала почти вызывающе:

— А если я все же не останусь там?

Его серые глаза сузились, и довольно злая улыбка скривила губы:

— Ты хочешь побороться со мной, Англичанка? Знаешь, если ты по глупости не послушаешься моего совета, тебе придется пожалеть об этом, я обещаю тебе. Оставайся там, где ты есть, и это гарантирует тебе безопасность. Но помни, что если я когда-нибудь застану тебя еще раз в подобной ситуации, то ты получишь то, чего заслуживаешь.

С грацией хищника он покинул постель и, не глядя на Элизабет, быстро стал одеваться. Уже полностью одетый он снова подошел к постели и посмотрел на нее, лежащую на смятых простынях.

Элизабет понимала, что он сейчас покинет ее навсегда, уйдет из ее жизни и, несмотря на то, что она была замужней женщиной, она захотела, чтобы Рафаэль остался… или забрал ее с собой. Теперь ее фиолетовые глаза блестели от слез, а мягкие губы дрожали, когда она смотрела на него, не отводя глаз, пытаясь загипнотизировать, задержать, оставить только для себя.

В комнате было тихо, глаза Рафаэля застыли на ее чертах, как будто он пытался навсегда запечатлеть ее лицо в своей памяти. Потом, глубоко вздохнув, он привлек ее лицо к себе и поцеловал с грубоватой нежностью.

— Прощай, Англичанка, — пробормотал он сдавленным голосом и неожиданно почти оттолкнул ее от себя.

Потом повернулся на каблуках и, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Он не посмотрел назад, не увидел пятен крови на простыне, которые рассказали бы ему о том, что это он лишил ее невинности. И тогда разрушилась бы вся ложь, которой они оба были оплетены. Взбешенный собственной зависимостью от этих фиолетовых глаз, которые, как он считал, с такой же страстью смотрели на многих других, теряющий над собой контроль из-за губ, которые кто только не целовал до него — эта мысль доставляла ему острую боль, — он бежал из этой комнаты. Его серые глаза были холодными и пустыми.

С щемящей болью в сердце, Элизабет смотрела ему вслед, по ее щекам катились слезинки. С несчастным видом она откинулась на подушки, невидящим взором уставившись в потолок. Она была в какой-то прострации, когда почувствовала чью-то руку, пытавшуюся пробудить ее. Потрясение смотрела она на женское лицо, нависшее над ней, и только тут сознание и память стали возвращаться к ней. Она узнала служанку Консуэлы.

Элизабет резко поднялась, чувствуя тупую боль между ногами. Потрясенная, она смотрела на пятна крови на простынях и постепенно все, что здесь происходило, стало возникать в ее освобождавшейся от наркотика памяти.

Словами невозможно описать ее чувства — смесь боли, стыда, ужаса, страха и глубокого сожаления, что ничего исправить нельзя.

Потрясенная и обессиленная, послушная, как ребенок, с которым произошло слишком много событий за короткое время, она позволила одеть себя этой странной молчаливой и ласковой служанке.

Затем, едва понимая, что происходит вокруг, она послушно села в экипаж, который доставил ее назад в гостиницу, из которой она так недавно уехала, хотя ей казалось, что прошла целая вечность.

Похожая на статуэтку с расстроенным лицом, она наконец оказалась в апартаментах, которые они с Натаном занимали.

Отрешенным взглядом она посмотрела вокруг и наткнулась на свою записку, оставленную для Натана в той, прежней жизни. Она медленно взяла ее и порвала на мелкие кусочки. Никто не поверит ее рассказу о том, что с ней произошло, ни одна живая душа. Так подсказывал ей ее уставший мозг. Она и сама не ощутила бы реальности этих часов, если бы не боль между бедер, подтверждавшая, что произошло то, что произошло. Рафаэль Сантана лишил ее невинности, даже не узнав об этом. И это еще больше ухудшало положение.

Продвигаясь, словно сомнамбула, она медленно прошла в свою спальню, механически улыбаясь Мэри, наблюдавшей за своей госпожой и радующейся ее возвращению. Перед Мэри лежала вышивка. Она приветливо спросила:

— Ну как, хорошо было у ваших друзей? Истерический смешок вырвался из уст Элизабет, и она несколько вызывающе ответила:

— О да, это было просто великолепно. Мы пили прекрасный чай.

Она иронизировала, но все, что бы она ни сказала, выглядело лучше, чем правда.

Мэри бросила на нее острый взгляд и только потом спокойно сказала:

— Ну, если так, то это очень хорошо. Вам надо обзавестись собственной компанией.

Эта фраза нарушила хрупкое внутреннее равновесие, которое до этого момента Элизабет ухитрялась сохранять. Голосом, в котором боль смешалась с прорывающимися слезами, она попросила:

— Мэри, будьте так добры, оставьте меня одну. Мне очень надо побыть в одиночестве.

Мэри была дисциплинированной служанкой и, несмотря на крайнее удивление, не стала задавать вопросов, а собрала свое рукоделие и вышла. Уходя, она размышляла о том, что же такое произошло, из-за чего ее маленькая госпожа выглядит такой огорченной и расстроенной.

Долго-долго Элизабет лежала на кровати. Она о многом передумала — видения нескольких последних часов проносились перед ней: Консуэла, Лоренцо и главное — Рафаэль Сантана, так бесцеремонно взявший ее. Она мысленно стыдила его. Конечно, он решил, что Лоренцо — ее любовник, и Рафаэль никогда не узнает, что она была невинна, но все же…

Элизабет не могла не признать, что Консуэла победила. Эта дьявольская женщина выполнила все, что задумала, а оплатила по самой высокой цене за все ее деяния сама Элизабет.

Что ей следовало сказать Натану? Она подумала об этом довольно равнодушно. Он-то не покинет жену, использованную другим мужчиной, у него другие заботы.

Ее голова гудела, как барабан, она начала впадать в дрему. Очевидно, ей придется сказать мужу правду. Ну, а если она откроется ему, станет ли он мстить ее обидчикам? Господи, но ведь они сильнее и могут его убить! Со стоном она спрятала лицо в подушку. И вдруг ее молнией поразила страшная мысль — у нее может быть ребенок от Рафаэля! О, нет, только не это!

После долгих размышлений, она все же решила обо всем рассказать Натану.

Прошло совсем немного времени, и она услышала, как Натан вошел в свою комнату. Она заторопилась к нему, пока смелость не покинула ее и пока она не передумала.

Стоя перед дверью Натана, она глубоко вздохнула и быстро постучала, отрезая себе путь к отступлению. Услышав его ответ, она медленно открыла дверь и вошла в комнату.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Судьбоносное путешествие

Январь, 1840 год

Глава 5

Январь 1840 года оказался с самого начала месяцем противным — мрачным и сырым. Сидя в своем уютном кабинете в задней части дома, Элизабет смотрела на толстые струи дождя, бегущие с раннего утра по оконным стеклам. Она сердито подумала, что такая погода отодвинет весенние полевые работы. Благодаря ее оказавшемуся на редкость мудрому руководству дела их хозяйства шли очень удачно. Они пережили кризис 1837 года, когда многие землевладельцы разорились. Теперь пора было идти вперед.

Отныне усадьба занимала всю ее жизнь. Она любила свой украшенный белыми колоннами дом и свою плодородную землю, забота о них скрашивала ее существование, заставляла держать себя в руках. Каждый свободный час она проводила в поле. Ее усилиями некогда заброшенная земля покрылась ровными рядами сахарного тростника и кукурузы, прекрасно выглядели поля, засеянные пшеницей, овсом и ячменем.

Минувшие четыре года не были легкими или простыми для Элизабет. Для всех их брак был примером прекрасной семейной жизни, посторонние видели, как они были милы друг с другом. И никому не могло прийти в голову, что Элизабет спит одна, а Натан… Время от времени он обзаводился любовником, и хотя он хранил это в глубочайшем секрете, Элизабет обычно догадывалась об этом, когда он вдруг начинал посещать Серебряную улицу, пользовавшуюся не самой лучшей репутацией.

Они несколько раз пытались наладить интимную сторону супружеской жизни, но у Натана по-прежнему ничего не получалось. Элизабет терпела, пока могла, а потом твердо отлучила его от своей постели. Это случилось почти два года назад. Она очень старалась забыть проблемы взаимоотношений с Натаном, но иногда, лежа в одиночестве и вспоминая те ночи, когда Натан пытался доказать свою мужскую состоятельность, а ей это приносило только боль и разочарование, она не могла убедить себя в том, что она не несчастна.

Элизабет вспомнила, как трудно ей было признаться в произошедшем с ней по злой воле Консуэлы в тот проклятый полдены Но она была уверена, что обязана поведать мужу, что другой мужчина отобрал у нее то, что по праву принадлежало именно ему. Натан был потрясен тем, как с ней обошлись, и попытался сделать все, чтобы уменьшить ее страдания и помочь ей преодолеть чувство стыда и унижения. И только когда она начала успокаиваться, когда громкие рыдания перешли в тихие всхлипывания, Натан коснулся того, чего она боялась больше всего. Смотря на нее пристально, он с усилием произнес:

— Элизабет, дорогая, ты должна назвать мне имена этих негодяев. Я хочу найти их и убить за то, что они сделали с тобой. А что касается той подлой и коварной женщины, кем бы она ни была, я могу пожелать ей только тяжелой агонии перед смертью. Назови имена насильников, я не могу не отомстить за твою поруганную честь. Да и мою…

Последние слова он произнес со страдальческой улыбкой и добавил, что из-за нее он впал в бесчестье.

Элизабет объяснила ему, что если скандал разразится, то неизбежно всплывут и его причины, а значит, ее самые интимные проблемы станут обсуждать досужие люди.

Натану оставалось только согласиться с ее доводами.

К счастью, страхи по поводу ребенка не оправдались, и, как только она получила физические доказательства этого, навсегда запретила себе думать о том, что произошло в Новом Орлеане. Но один раз она не выполнила зарока. Это было примерно через год после того, как они прибыли в Натчез. Одна из здешних матрон медленной походкой подплыла к ней и спросила, мог ли ею интересоваться высокий, темный незнакомец, заезжавший в город, когда ее не было. Матрона добавила, что незнакомец был очень настойчив в расспросах о ней. Элизабет гнала прочь мысли о Рафаэле и сказала, что вряд ли это ее знакомый, она никого похожего не может припомнить.

Женщина театрально вздохнула:

— Я хорошо понимаю, почему вы не хотите сознаться. Я бы тоже испугалась, что муж может узнать о таком поклоннике — красивом и чертовски обаятельном.

Еще несколько дней Элизабет прожила в волнующем ожидании: не появится ли Рафаэль. Но никто не появился, и Элизабет убедила себя, что миссис Мэйберри ошиблась, тот человек, видимо, интересовался кем-то другим. С того момента Элизабет удалось выкинуть из своей памяти все, что произошло в Новом Орлеане и самого Рафаэля Сантану.

Как ни странно, но при всех ненормальностях в сфере супружеской жизни они приспособились друг к другу. Она переключила все свои силы на хозяйство и на только что построенный дом в Бриарвуде. О поместье заговорили даже в Натчезе. Она сумела подобрать с таким вкусом мебель и обивку комнат, что это стало предметом зависти половины дам в Натчезе. Поля и плантации были одними из лучших в округе.

Работа по хозяйству стала единственным средством, способным удержать Элизабет от депрессии и углубления в себя. И еще она много читала. Особенно ей нравились книги, рассказывающие об освоении земель к северу от Мексики и территорий нынешней Республики Техас. Может быть, нравились потому, что среди героев было много сероглазых, темноволосых, смелых и жестоких красавцев-дьяволов, так похожих на Рафаэля Сантану.

Трудно было бы найти хоть малейшее сходство между молодой женщиной, которая теперь предпочитала, чтобы ее называли Бет, и застенчивой Элизабет, которая пришла со своим горем к мужу в 1836 году. Сейчас на дворе был январь 1840-го. События того полудня привели не только к тому, что она перестала быть девственницей, — появился заслон, надежно защищавший от вторжения в ее душу мужчин. Отныне ни одному мужчине не суждено проникнуть в мой внутренний мир, думала Бет. Она изменилась и физически. Тело ее стало зрелым, та красота, которая выглядела тогда только обещанием, теперь расцвела пышным цветом. Она по-прежнему была стройна. Но эта стройность только подчеркивала высокую грудь, тонкую талию, соблазнительные бедра. Лицо Бет тоже стало лицом взрослой, очень красивой зрелой женщины. На нем отражалось удовлетворение от признания успехов того дела, которым она занималась. Она любила землю и хозяйство.

Но в это мрачное утро она испытывала разочарование, которое нарастало уже не один месяц. Как бы ни были значительны ее хозяйственные достижения, она все чаще стала задаваться вопросом: неужели жизнь так и пройдет в повседневных заботах? Год за годом она будет бороться с природой, ощущать скептицизм окружающих, с завистью видеть выражение превосходства в глазах тех женщин, у которых растут дети, а мужья добились успехов в общественной жизни и стали лидерами. Она медленно покачала головой. Нет, не таким представляла она свое будущее.

Конечно, она больше не грезила о романтической любви, но ее стал терзать голод по чему-то такому, что помогло бы ей найти свое место в жизни.

В один из таких моментов она вспомнила о письме Стеллы и подумала: не связано ли с ним ее кислое настроение сегодня с самого утра. Стелла тоже писала об успехах в хозяйственных делах, но у нее родился уже второй ребенок — девочка, которую решили назвать Элизабет в честь лучшей подруги матери. Сердце Бет сжалось — ей не суждено иметь детей из-за проклятого порока Натана. Где-то в глубине души родилось раздражение, но она быстро урезонила себя: он очень добр к ней и подвигнул ее на ряд поступков, на которые она сама никогда бы не решилась.

Теперь она разозлилась на себя: куда она утром сунула письмо Стеллы? Ага, вот оно! Ей пришла мысль: а почему, собственно, она должна отказывать себе в простом человеческом желании увидеть Стеллу и ее новорожденного ребенка? Почему бы ей не поехать старой дорогой испанцев, через Сан-Антонио и Дуранго в Мексике, а затем на север в Санта-Фе. Деньги были. Ее деньги по-прежнему лежали под надежной защитой банка. Банкиры платили за многое, но финансировать эксперименты с посевами категорически отказались. Но они выкрутились — ведь у Натана были неплохие доходы. Удовлетворенная улыбка тронула полные губы Бет при воспоминании удивленных лиц банкиров в тот момент, когда она пришла в банк поместить доходы от хозяйства.

Она уже загорелась этим путешествием, сулившим интересные встречи, новых людей, свидание со Стеллой и ее домочадцами. А может быть, удастся случайно увидеться с диким и романтическим потомком индейцев команчей?

Ее мечтания были прерваны стуком в дверь, и на пороге появился невероятно элегантный Натан.

— Я не потревожил тебя, дорогая? — Его улыбка была доброй и теплой.

Она улыбнулась ему в ответ:

— Конечно нет. Я просто сидела. — И, обратив внимание на то, как тщательно он был одет, Бет заметила:

— Ты такой нарядный!.. Уходишь?

— Да. Я запрягу одноместную коляску и прокачусь в город. Проведу день в «Мэнсион-Хаус». Здесь ужасно, когда идет нудный дождь. По крайней мере, в «Мэнсион-Хауз» соберутся страдальцы, вроде меня, мечтающие дотянуть до вечера, но думаю, заблудших душ будет немного.

Элизабет, как не раз уже раньше, посмотрела на него тяжелым взглядом и спросила:

— Опять Силвер-стрит, Натан?

Он вспыхнул, его прекрасная ровная кожа покрылась розовыми пятнами. Переходя в оборону, он попросил:

— Ну, Бет, ты же знаешь, что…

— Все, Натан, вопрос закрыт. — Ей явно не хотелось касаться темы, которую они оба не любили и которая шокировала их. Натан за эти четыре года не изменил своих привычек.

Он пробормотал:

— Если ты не хочешь, дорогая, чтобы я уходил, я останусь на весь день с тобой. Зная, что если она попросит, то он действительно останется, Бет тихо сказала:

— Иди, иди, развлекайся.

Еще не принявший окончательного решения, он в конце концов поинтересовался:

— А что ты планируешь делать сегодня днем?

— Еще не представляю, — ответила Бет. — Ты прав, здесь ужасно скучно, когда идет дождь.

И вдруг без видимого перехода, как бы в ответ на какие-то глубоко внутренние размышления она спросила:

— Натан, ты не станешь возражать, если я отправлюсь в путешествие?

Встревоженный, он подошел к ней и взял ее за руку.

— Ты несчастлива, бедняжка? Дорогая моя, может быть, я сделал или сказал что-то не то, и это тебя обидело? Я знаю, мои дела… мои… ну, в общем не важно, как это назвать, не красят твою жизнь, но я не думал, что это волнует тебя и сейчас. Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы…

— Натан, остановись. Путешествие не имеет никакого отношения к этому.

Бет поспешила остановить его, зная, как легко он вводит себя в покаянное состояние, становится виноватым и очень несчастным. Глядя на него, она отчетливо произнесла:

— Я хочу навестить Стеллу. Я не видела ее много лет. А теперь она родила девочку и назвала ее Элизабет. О, Натан, ну скажи же, что ты не возражаешь!

— Ты хочешь навестить Стеллу Родригес? — спросил он недоверчиво. — Она ведь живет в Санта-Фе? — Его вопрос прозвучал так, будто этот город находился на отдаленной планете. — Ты уже настроилась, дорогая, и, что бы я ни сказал, это не поколеблет твоего решения?

— О, Нэйт, не гляди так угрюмо, — Бет мягко поддразнила его. — Я возьму с собой Мэри и еще нескольких слуг, так что безопасность будет гарантирована. Все будет хорошо, вот увидишь.

— Что ж, возможно, все будет не так уж плохо, — наконец произнес он. — Когда, по-твоему, мы должны тронуться в путь? Нам ведь не надо долго собираться, можно выехать буквально завтра.

Пораженная, Элизабет поняла по его лицу, что он принял ее идею.

— Нас? Мы? — повторила она с недоумением. — Ты собираешься ехать со мной?

Приняв немного обиженный вид, Натан запальчиво сказал:

— Конечно, собираюсь. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя в те дикие края одну? Знаешь, там может произойти все что угодно. Я не засну ни на секунду, если останусь здесь и не буду уверен, что у тебя все в порядке и ты в безопасности. Надеюсь, ты не думаешь, что я бессердечное чудовище, Бет? Мне жизнь опостылет без тебя!

Она была тронута, ее глаза увлажнились, когда она посмотрела ему в лицо.

— Натан, правда, это совсем необязательно…

Но как бы то ни было, на следующее утро должна была начаться первая часть длинного и полного опасностей путешествия, и Бет не терпелось, чтобы завтра наступило как можно скорее.

Но все в это долгожданное утро с самого начала пошло не так. Пунктуальная Мэри Имс по второму разу проверяла багаж и, споткнувшись о чемодан, упала и сломала ногу.

Бет, возбужденная и расстроенная происшествием, приняла решение отложить путешествие до той поры, пока нога Мэри не будет в полном порядке. Приехал доктор, сделал все необходимое, и Мэри стала уверять свою госпожу, что глупо из-за ее неловкости откладывать запланированную поездку…

Разрываясь между желанием ехать, как было запланировано, и не менее сильным желанием остаться с Мэри, Бет колебалась еще несколько минут. Потом, решившись, проникновенно спросила у Мэри:

— Вы, правда, не станете возражать, если мы покинем вас?

— Конечно нет, моя девочка. Чэрити давно помогает мне и прекрасно разберется с вашими туалетами; она вполне справится с обязанностями горничной. В случае необходимости вы воспользуетесь помощью и других слуг, только, пожалуйста, не откладывайте из-за меня путешествие.

Понимая, что Мэри права. Бет все же еще колебалась. Но вот, наконец, весь кортеж был готов. Он выглядел весьма внушительно — десяток сухощавых, темпераментных чернокожих рабов, две хихикающие негритяночки, двое слуг Натана, две грузовые повозки и карета, в которой разместились Натан и Бет. Караван потянулся из Бриарвуда по обсаженной дубами дороге с опозданием на три часа от намеченного времени выезда. Лицо Бет светилось от радостного возбуждения, в фиолетовых глазах сверкала жажда приключений. А караван набирал скорость.

Бет ни разу не оглянулась назад. Наконец-то она едет на Запад — на Запад к Стелле и навстречу своим мечтам!

Глава 6

В Новом Орлеане они провели всего одну ночь, и уже утром, в последний понедельник января, Бет прислушивалась к мерному шороху волн, бьющихся о борт пакетбота, который отправился в далекий рейс в Галвестон.

Она была рада, что остановка в Новом Орлеане была недолгой, хотя, как ни странно, воспоминания о происшествии во время прошлого визита в этот город ее не посещали — ужасно уставшая от путешествия на речном пароходе из Натчеза, она тем не менее не сомкнула глаз при мысли о предстоящем океанском плавании. Бет не вспоминала те серые насмешливые глаза, ее не волновало, помнит ли Рафаэль Сантана ту девочку, которой он так безответственно сломал жизнь в маленьком доме, стоявшем на улице сомнительных удовольствий.

Бет еще не умела по-настоящему оценить убийственную силу своей нынешней красоты и, совершенно не думая о том, какое впечатление она производит на окружающих мужчин, спокойно вышла из каюты на палубу. Она остановилась у борта, глядя на неспокойные воды Мексиканского залива. Вот теперь она ощущала, что поездка в Санта-Фе стала реальностью, и это наполняло ее восторгом, хотя время от времени ей все же хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон.

— Доброе утро, дорогая! Она вздрогнула, когда произнесший эти слова Натан совершенно бесшумно и неожиданно возник рядом.

— О, Натан! Разве можно пугать женщину, да еще рано утром, когда она не совсем проснулась!

— Бет, прости, ради Бога! Я думал, ты слышишь мои шаги.

Натан говорил медленно, под глазами у него были мешки, что неоспоримо свидетельствовало о ночи, проведенной за карточным столом на нижней палубе. Уверенная в его ответе, Бет все же поинтересовалась:

— Ну как, много проиграл сегодня ночью? Лицо Натана вытянулось, и он признался:

— Порядочно, дорогая. Но не так много, чтобы делать из этого трагедию.

Несколько секунд он колебался, а потом произнес деланно безразличным тоном:

— Прости, ты не станешь возражать против присутствия за нашим столом одного очень милого молодого человека? Я пригласил этого джентльмена позавтракать с нами.

Бет жестко посмотрела на мужа. Натан немедленно понял, о чем она подумала, и с возмущением сказал:

— Не надо так на меня смотреть. Бет! Неужели ты могла подумать, что я привел бы за наш стол молодого человека, с которым меня связывает… э… мужская дружба?

Натан замолчал, потрясенный только мыслью о том, что она могла заподозрить его в таком коварстве. Холодным тоном он счел необходимым пояснить:

— Себастиан Сэведж — молодой джентльмен из Нового Орлеана. Он тоже направляется в Сан-Антонио. Я познакомился с ним прошлым вечером, и выяснилось, что у не один маршрут. Именно поэтому я счел возможным пригласить его. Но если ты возражаешь, я отменю это приглашение. Попробую придумать что-нибудь правдоподобное…

Немедленно раскаявшись. Бет поспешила сказать:

— Нет, нет! Ничего отменять не надо. Прости меня, Натан. Я должна была сообразить, что ты не способен на подобное.

Натан был отходчивым человеком и, легко успокоившись, оживленно сказал:

— Вот увидишь, он тебе очень понравится. Себастиан молод, всего года на два старше тебя, весел и приятен в общении. Я уверен, тебе в его компании будет легко и приятно.

Бет засмеялась:

— Возможно, это и так. Кстати, что его ведет в Сан-Антонио? Он собирается навестить друзей или поселиться там?

— Думаю, и то, и другое. У него там есть родственники, кузены, и, скорее всего, он остановится у них. Отец посоветовал ему осмотреться и осесть в этих краях.

— Понятно, — сказала Бет довольно равнодушно, потому что судьба этого, пока неведомого ей, Себастиана мало ее волновала.

Бет была уверена, что Себастиан — типичный младший сынок из богатой семьи южан, милый и профан во всем. Но когда через несколько минут он был ей представлен, ее суждение о нем резко изменилось.

Во-первых, Себастиан Сэведж был поразительно красивым молодым шалопаем, чьи чары подействовали бы на любую женщину.

Во-вторых, этот соблазнитель был обладателем мощной мужской фигуры, самых зеленых в мире глаз, обрамленных густыми ресницами, и самых галантных манер, которые только можно было встретить по оба берега Миссисипи.

В его присутствии дамы обычно глупели и теряли голову, но его расположения искали и мужчины.

У него, конечно, были и недостатки, например, он был невероятно вспыльчив. По этой причине за ним шла по пятам слава неутомимого дуэлянта, готового драться по любому поводу и даже вообще без оного.

Бет, естественно, о его недостатках не догадывалась, а вот его внешность, совершенно очевидно, произвела на нее большое впечатление.

Что же касается Себастиана, то он, бросив только первый взгляд на это совершенное произведение природы, обладавшее неповторимыми фиолетовыми глазами, влюбился в нее без памяти. Правда, его отец не раз говорил, что с его сыном это повторяется с удручающей регулярностью.

Бет повергла любимца дам в уныние своей внешне спокойной реакцией на его несомненные достоинства. Казалось, она видит в нем только приятного собеседника и возможного компаньона.

Себастиан был на два года старше Бет, но после нескольких дней плавания и многих часов, проведенных вместе на палубе, она привычно думала о нем, как о младшем брате или друге детства.

Ленивые дни медленно ползли, пока судно двигалось к Галвестону, бороздя воды Мексиканского залива. Знакомство Бет и Себастиана становилось все более тесным, потому что они были избавлены от необходимых на земле светских условностей. Пожалуй, это уже можно было назвать дружбой.

Привычка Натана поздно вставать, а каждый час бодрствования проводить за карточным столом на нижней палубе, сопровождая это обильными возлияниями, способствовала тому, что Бет и Себастиан разлучались только на часы сна.

Именно Себастиан, не обращая никакого внимания на стайки хихикающих молодых леди, которые пытались привлечь его взгляд, сопровождал миссис Риджвей во время прогулок по палубе; именно Себастиан проводил долгие часы, играя с ней в невинные карточные игры, подходящие престарелым дамам или несмышленым детям; именно Себастиан провожал свою даму к столу на завтрак и ланч, потому что в эти часы Натан спал, набираясь сил после очередной бессонной ночи.

Стоит ли удивляться сближению Бет и Себастиана?

Путешествие, однако, подходило к концу. Последним вечером на борту судна, предоставленные, как обычно, самим себе, Бет и ее верный спутник прогуливались по палубе, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на мерно перекатывавшиеся волны или обсудить какой-нибудь острый вопрос.

Бет выглядела особенно ослепительно, фиолетовые глаза лучились от предвкушения завтрашнего утра, когда по прибытии в Галвестон завершится значительный этап путешествия.

Себастиан в который уже раз мысленно удивился тому, как беззаботно оставляет Натан свою красавицу жену с кем угодно, только бы посидеть долгие часы за игорным столом.

Себастиан попытался завести разговор на эту тему с Бет, поинтересовавшись, много ли проигрывает Натан в карты. Но, увидев вызванную его вопросом гримасу неудовольствия на ее лице, быстро извинился, решив переменить тему. Бет отходчиво засмеялась:

— Не надо просить прощения, просто сразу договоримся, что впредь вы не станете задавать мне подобных вопросов. А ссориться из-за этого не стоит. Ночь слишком хороша, чтобы ее расходовать на пустяки…

Посмотрев на нее, как всегда, с обожанием, Себастиан подумал:

Господи! Если бы Бет была моей женой, я просто не смог бы оставить ее в одиночестве ни на минуту… и уж точно не выпускал бы из своей постели.

Его глаза вновь пробежали по ее стройной фигуре, и он вздохнул. Она была чертовски хороша, но так равнодушна к нему! К нему, далеко не худшему представителю мужского пола. Так думал он не то удивленно, не то обиженно.

Тонко чувствуя ход мыслей Себастиана, Бет тихо проговорила:

— Мне будет очень грустно завтра, когда придется прощаться. Время, проведенное вместе, я буду всегда вспоминать как очень счастливое. Мне будет странно не видеть вас каждый день.

— Я думаю, у вас будет такая возможность. Конечная цель и вашего, и моего путешествия — Сан-Антонио, и я решил, чтобы наша компания не разрушилась, не останавливаться в Галвестоне, а ехать с вами прямо в Сан-Антонио. Я уже поделился этими соображениями с вашим мужем. Кажется, он не возражает. Кроме всего прочего, путешествовать совместно и безопасней — к вашей команде добавлюсь я сам и четверо моих слуг.

А про себя он подумал: «Ты, моя обожаемая ледышка, наверное, и не догадываешься, что это именно из-за тебя я меняю свои планы. Никаких других причин нет». А Бет, повернувшись к нему, рассмеялась. Ее фиолетовые глаза с веселым блеском смотрели на него. Заметив тень заботы на его лице, Бет поинтересовалась:

— Вы это серьезно или просто так, чтобы сделать мне приятное?

Себастиан изобразил почти зверское лицо, хотя его зеленые глаза тоже смеялись, а полные красивые губы серьезно выговорили:

— Это когда же я вам говорил не правду или дразнил несбыточными надеждами?

Кстати, он не совсем понял, что она имела в виду: безопасность путешествия или, прочитав в его глазах отблеск тайных мыслей, намекала на что-то другое…

Ее лицо вдруг стало серьезным, она дотронулась своими точеными пальцами до его мускулистой руки и произнесла почти торжественно:

— О, Себастиан! Я так рада, что мы встретились. Мне даже трудно объяснить вам, как вы осветили эти дни моей жизни. Вы настоящий друг и, надеюсь, останетесь таковым еще надолго.

А он довольно горько ответил:

— Не надейтесь, Бет, у меня нет намерения исчезнуть из вашей жизни слишком быстро!

Глядя на ее прекрасное, удивительно невинное лицо, он не смог сдержать себя и коснулся ее беззащитных губ коротким теплым поцелуем.

Застигнутая врасплох, Бет инстинктивно отступила от него, а Себастиан, осознавший, что он натворил, разразился поспешными извинениями:

— Простите меня, Бет! Я не знаю, что на меня нашло. Ради Бога, простите. — И, ослепительно улыбнувшись ей, он закончил свое покаяние совершенно неожиданно:

— Дело в том, что за время нашего короткого знакомства я привык думать о вас как об одной из моих сестер. А я всегда целую их перед сном!

— Себастиан, вы — мелкий негодяй! Не думаю, чтобы мой муж одобрил… одобрил подобное… проявление столь сентиментальных чувств со стороны малознакомого юноши к его жене…

Несмотря на внешнюю легкость, с которой Бет шутливо разрешила инцидент с Себастианом, она была взволнована совсем другим… Она была добросердечным человеком и не стала бы из простого кокетства поощрять надежды Себастиана на что-то большее, чем приятельские отношения. Да, он красив, обаятелен, добр к ней, однако не вызывает у нее ответных чувств, больших, чем чувства сестры к брату. Бет убеждала себя, что и его поцелуй был скорее родственным. Ведь она прекрасно помнила, какими бывают другие поцелуи. Тут на какое-то мгновение в ее памяти всплыло смуглое лицо Рафаэля Сантаны.

И все же себе самой Бет не могла не сознаться, что их отношения с Себастианом отличались от дружбы между сестрой и братом. Тому были свои причины. Еще в Бриарвуде Бет не раз думала о том, что меньше всего ей хотелось бы из-за своей странной семейной жизни превратиться в увядшую, злобную, неудовлетворенную женщину. И она понимала, чтобы такого не случилось, ей нужен кто-то вроде Себастиана. Или он сам. Ведь в его присутствии она может быть веселой, молодой, счастливой… и временами не слишком серьезной!

Себастиан вряд ли стал бы протестовать против такой роли. Он явно был бы рад помочь ей почувствовать себя настоящей женщиной и, вспоминая, как он был близок к преодолению определенной черты в их отношениях, когда они стояли у дверей ее каюты, он почувствовал сладкое томление в груди. Он с удовольствием отметил, что его поцелуй не был ей неприятен, она легко приняла его совершенно дурацкие извинения и, выпив вторую рюмку бренди, он пришел к выводу, что реакция с ее стороны была проявлением природной застенчивости. А посему награда за проявленную им настойчивость еще впереди!

Оказалось, что мысли о возможности соблазнить кого-нибудь на корабле бродили не только в голове Себастиана. Натан несколько неожиданно обнаружил, что молодой изящно сложенный мистер Перси предрасположен к определенного вида утехам в не меньшей мере, чем он сам. И вот, наконец, они сумели уединиться, чтобы заключить друг друга в объятия. Ни разу не вспомнив о тех проблемах, которые осложняли его отношения с женой, о своей импотенции в отношении женщин, Натан очень умело и успешно доказал мистеру Перси, каким прекрасным любовником он может быть… когда речь идет о мужчинах.

В полном взаимном согласии они провели ночь в каюте мистера Перси, которая, как оказалось, была расположена по соседству с каютой Себастиана. Это сыграло важную роль в дальнейшем развитии событий.

Несколько дней назад Себастиан случайно прихватил табакерку с нюхательным табаком, принадлежавшую мистеру Перси. Проснувшись сегодня рано, Себастиан вспомнил, что путешествие завершается, и решил вернуть чужую собственность. Он постучал в дверь соседу, но ответа не услышал. Тронул ручку, и дверь отворилась. Себастиан заглянул в образовавшуюся щель и испытал подлинный шок. Он увидел в постели двоих — Натана и мистера Перси, причем последний спал, положив голову на белое плечо Натана, а тот нежно обнимал младшего сотоварища. Эта картинка ударила даже по крепким нервам Себастиана. Глубоко потрясенный и даже напуганный, Себастиан спешно ретировался. Он сразу осознал, почему Натан совсем не боится оставлять свою жену в обществе посторонних мужчин.

Но Себастиан все же не понимал Натана до конца. Верно, что тот закрыл бы глаза на многие вещи, которые не смог бы простить нормальный мужчина. Но поскольку по своей сути он был настоящим эгоистом, то понимая, что Бет приятно проводить время в обществе красивого молодого мужчины, когда сам он придается своим сомнительным развлечениям, он все же никому не позволил бы создать угрозу его счастью и комфорту.

Заметив, что легкий флирт между Бет и Себастианом может перерасти в нечто более серьезное, Натан был далеко не в восторге от решения Себастиана присоединиться вместе со своими слугами к их небольшой экспедиции по дороге в Сан-Антонио. Но помешать этому он не мог и злился, боясь, что уже будет не в силах разъединить Бет и этого красивого дикаря.

Натану, прибывающему в плохом расположении духа, Галвестон не понравился. Бесконечные причитания мужа портили настроение Бет и отравляли удовольствие от пребывания в новом мире. Было и еще одно неожиданное обстоятельство, повлиявшее на ее настроение. Они с Натаном бродили по городу, и вдруг Бет показалось, что вдали промелькнул Рафаэль Сантана — по крайней мере, высокий черноволосый человек, так похожий на него, буквально у нее на глазах скрылся в проходе между двумя домами.

Ее расстроило вовсе не то, что человек бесследно исчез, — она сумела овладеть чувствами уже через несколько секунд. Она спрашивала себя: "Сколько еще ты будешь вздрагивать при виде похожего на него человека? Мало ли кто это был. — Но ее ум хитрил и подсказывал:

— Кто бы это ни был, но ты ведь сразу вспомнила о Рафаэле".

Вот от этого Бет и пришла в замешательство. Она протестовала против своего непокорного сердца, которое готово было выпрыгнуть из груди только от того, что вдали прошел смуглый мужчина, похожий на Рафаэля.

Вполуха слушая разглагольствования Натана, она не отводила взгляд от того места, где исчез незнакомец. Ей и вправду хотелось понять, почему ее так трогают воспоминания о событиях, которые уже казались ей абсолютно нереальными и давно забытыми. Ведь их отношения с Натаном давно стабилизировались, и каждый знал, чего ему ждать от жизни. И, пожалуй, впервые с того момента, как она решила, что остается с Натаном, несмотря на его странности и импотенцию, Бет задумалась, как ей жить дальше. Ей казалось теперь, что она обманула себя и Натана. Это по ее вине оба они оказались обманутыми в своих ожиданиях. И Бет, несмотря на бурю, разразившуюся в ее душе, продолжала с улыбкой слушать причитания мужа.

Никто не смог бы определить, почему Бет боится этого города, точнее того, что здесь могло бы произойти. За все время достаточно долгого путешествия нервы ее не были так напряжены.

Натану город не нравился, и это можно было понять. Бет и он жили здесь в условиях, весьма далеких от тех, к которым привыкли. Они были на границе, и она старалась внушить себе, что минимальный уровень комфорта и так уже был здесь подарком судьбы. В этой дыре даже Бриарвуд с его прохладными ухоженными зелеными садами, роскошными приемами по вечерам казался не просто далекой заграницей, а иной планетой в сравнении к этим расползающимся без какого-либо плана, перенаселенным, грубо сколоченным городом.

И тем не менее Бет старалась радоваться, хотя Натан действовал ей на нервы, без конца жалуясь на жизнь и обстоятельства. Как ни странно, но ей было невдомек, что одна из причин его плохого настроения — Себастиан.

В конце концов Натан допек Бет, и ее настроение упало ниже допустимой отметки. Оба сопровождавшие ее джентльмена заметили это, но каждый истолковал этот факт по-своему. Натан оказался ближе к истине — он понял, что его неприятие существующего положения отравляет Бет радость познания нового мира. Чувствуя угрызения совести за небольшое приключение с Реджинальдом Перси, он постучал в ее дверь, полный раскаяния.

В первый момент ей не хотелось впускать его, потом она решила, что настал момент открыто обсудить создавшуюся ситуацию и сделать выводы.

— Войдите, — негромко сказала она.

Натан не дал ей открыть рта. Быстрыми шагами он приблизился к ней, схватил ее руку и ласково поцеловал.

— Моя дорогая, — произнес он голосом, полным искреннего раскаяния, при этом его серые глаза молили о пощаде, — я разговаривал с тобой как мужлан. Я понимаю, как много значит для тебя эта поездка. Догадываюсь, что без меня тебе было бы намного проще — за все это я и чувствую свою вину. Мне даже неудобно просить тебя о прощении, но я все же делаю это. Ради всего святого, прости меня! Я искренне постараюсь быть покладистым и помалкивать, чтобы не огорчать тебя своими разглагольствованиями. С покорным видом он добавил:

— Поверь мне, что единственная причина, по которой я последовал за тобой, было желание гарантировать безопасность твоего путешествия. И вот, как ни странно, именно я оказался тем, кто тебе отравляет жизнь. Поверь мне, я этого не хотел и с сегодняшнего дня постараюсь сделать все, чтобы мы вспоминали этот отрезок нашей жизни как что-то прекрасное, с радостью и удовлетворением.

Настроение Бет немедленно поправилось. Она знала, что Натану было трудно принять условия игры в столь сложном путешествии, которое выбило его из привычной колеи, но она также знала, что основой их странной семейной жизни было его искреннее стремление немедленно воплотить в жизнь любое ее желание и прихоть. Она знала, что он не умел лицемерить и всегда выполнял то, что обещал. Она знала, что если он сказал, то никто уже больше не увидит уныния на его лице.

Она верила, что теперь он поможет ей преодолевать все трудности вовсе не простого путешествия, поддержит ее и даст возможность получать только радостные ощущения в ближайшие недели.

Поняв это, Бет жизнерадостно засмеялась:

— Натан, ты до этого часа вел себя очень плохо. Но теперь я страшно рада, что мы объяснились.

Все еще с покорным выражением лица он пробормотал:

— Ты слишком добра ко мне, Бет. Зачем же ты столько терпела и не выложила мне все претензии раньше, да и сделать это надо было пожестче. Я бы сразу стал вести себя лучше и перестал бы отравлять тебе жизнь. Впредь не позволяй мне делать этого.

Бет послала ему какую-то неопределенную улыбку, потом подошла к нему и поцеловала в щеку:

— Ладно, ладно. Ты теперь в долгу передо мною. Значит, когда мне понадобится индульгенция, я скажу тебе об этом.

Не удержавшись, она поддразнила его:

— Боюсь, что у меня стал страшно портиться характер.

— У тебя? — Себастиан разыграл удивление. — О нет, моя дорогая! Когда-то именно твой замечательный характер решил мою судьбу, пожалуйста, не надо меня теперь разочаровывать.

Когда они все трое встретились за ужином, Себастиан сразу же подметил какую-то новую атмосферу теплой интимности, воцарившуюся между супругами. Он стал ревниво искать причины этому. Они все время обменивались многозначительными взглядами, а у Себастиана каждый раз при этом обрывалось сердце.

Кончилось все тем, что он несколько поспешно встал из-за стола и вежливо отклонил предложение погулять перед сном.

С непроницаемым лицом он тихо сказал:

— Надеюсь, вы простите меня, если я вас покину. У меня на вечер есть кое-какие планы.

Это было ложью. Никаких планов у него, естественно, не было. Но он быстро исчез, размышляя при этом, что лучше сделать: застрелить на дуэли Натана или просто тихо придушить Бет за ее беспробудное кокетство.

Готовый взрываться по любому поводу, он вышел из отеля и направился в таверну, расположенную поблизости. Там он мрачно заказал мощную дозу виски. Таверна была выдержана в мексиканском стиле, в ней царил полумрак. Себастиан в течение нескольких минут молча потягивал виски. Когда его глаза привыкли к скудному освещению, он обнаружил, что кроме него самого и бармена за стойкой в зале был кто-то третий.

В слабом свете канделябра, стоявшего за спиной третьего человека, его силуэт казался совсем черным. Зато были хорошо видны его пыльные черные сапоги и длинные ноги. Струйка дыма от тонкой сигары поднималась над его головой. В полутьме при каждой затяжке ярко вспыхивал красный огонек. Себастиану действовало на нервы, что незнакомец, не мигая, смотрит на него. По крайней мере, так ему показалось.

Все еще злой от раздражавшей его непонятной близости между Бет и Натаном, Себастиан искал повод разрядиться. И, кажется, нашел — ему не нравилась настырность незнакомца, глядевшего из своего темного угла. Агрессивно выдвинув челюсть, Себастиан направился к его столику, но был удивлен, услышав насмешливые слова:

— Вы только поглядите, этот юноша по-прежнему вспыльчив, как молодой петушок. Слава Богу, что он умеет обращаться с оружием и не сразу открывает пальбу!

Голос этот с характерным акцентом и смуглые черты, которые теперь уже можно было разглядеть, серые цинично смеющиеся глаза — все это было хорошо знакомо Себастиану, и он облегченно расхохотался:

— Рафаэль! Ты ли это? Какой ветер занес тебя сюда? Вот уж не ожидал увидеть тебя раньше, чем доберусь до гасиенды!

Глава 7

С ленивой ухмылкой на губах Рафаэль Сантана тем не менее проявил знаки уважения к подходившему молодому человеку. Он даже вынул изо рта свою тонкую сигару.

— Тебе, дружок, не стоило бы забывать, что я всегда уезжаю из Сан-Антонио, когда на ранчо гостит дон Филипе.

Они разговорились, перескакивая с темы на тему, как это обычно бывает, когда люди долго не виделись. Но главным были семейные новости. Беседа, однако, неожиданно зашла в тупик, когда Рафаэль предложил Себастиану совершить вместе с ним марш-бросок в Хьюстон, а потом уже отправиться в Сан-Антонио и на гасиенду в Санта-Фе.

Не без колебаний Себастиан все же отказался и, когда удивленный Рафаэль спросил его о причине, то не очень охотно объяснил:

— Видишь ли, дело в одной женщине. Я познакомился с ней на борту пакетбота по пути из Нового Орлеана. Завтра она отправляется в Сан-Антонио, и я намерен сопровождать ее.

Несмотря на то, что обида на Бет еще не прошла, Себастиан с плохо скрываемым восхищением выдохнул:

— Она — ангел, Рафаэль! Я не встречал более красивой и сладкой женщины.

— Пощади мои уши, — резко прервал его Рафаэль. — Нет и не может быть ангелов среди женщин. — И с вызовом добавил:

— Ни одной!

С упрямым выражением на лице Себастиан все равно повторил:

— А она — ангел! И я все равно на ней женюсь!

— Не жди моего благословения, — не менее упрямо парировал Рафаэль. — Я желаю тебе крепкого здоровья и умения избежать семейных уз, придуманных самим дьяволом для ловли легковерных душ.

В словах Рафаэля было столько горечи, что это не могло не тронуть Себастиана. Он вспомнил Консуэлу и решил, что у Рафаэля есть веские причины для таких суждений.

А Рафаэль, слегка раскаиваясь за свою резкость, спросил:

— Когда ты собираешься жениться — в Сан-Антонио? Или по этому случаю возвратишься в Новый Орлеан?

Себастиан заерзал на стуле, он явно колебался, стоит ли продолжать.

Рафаэль, видя это, открыто высказал свои подозрения:

— Мне кажется, что твоя леди не свободна. А может быть, она относится к типу женщин, которые ищут нового мужа, не отпуская на всякий случай прежнего?

Зеленые глаза Себастиана начали наливаться гневом, и он нарочито вкрадчиво сказал:

— Умоляю тебя, Рафаэль, затормози. Даже тебе я не могу позволить говорить о ней в таком тоне.

Брови Рафаэля от удивления взлетели вверх, в серых глазах появилось изумление:

— Неужели эта женщина так много значит для тебя?

Себастиан твердо ответил:

— Ты даже себе не можешь представить. Она замужем, но, мне кажется, нельзя назвать этот брак счастливым. Я буду изо всех сил стараться изменить ситуацию.

Наступила неловкая тишина, оба мужчины потягивали виски и не произносили ни слова.

Любой, поглядев на них, сразу же определил бы, что они одного корня. Оба были высокими, мускулистыми, жгучими брюнетами, и еще их объединяло независимое выражение лица. И все-таки были и различия. Лицо Рафаэля было тверже, выражение его было скорее жестоким, и это подчеркивала бронзовая кожа, задубленная техасским солнцем и ветрами. От глаз расходилась сеть мелких морщинок, в которые солнце не сумело проникнуть.

Себастиан был светлее и доброжелательнее, в его глазах было больше энергии, а у Рафаэля они были ледяными и непроницаемыми.

И еще улыбки у этих двоих были разными, хотя губы, полные и красивые, были похожими. Себастиан улыбался легко и открыто, а Рафаэль криво и загадочно.

Сделав очередной глоток виски, Себастиан спросил:

— А что, собственно, ты тут делаешь? Ты пока не сказал ни слова об этом. Рафаэль усмехнулся:

— Помнишь Лоренцо Мендозу — кузена Консуэлы?

Себастиан кивнул, и Рафаэль продолжил:

— Лоренцо сейчас действует здесь в качестве мексиканского агента. Я уверен в этом, и есть еще люди, думающие так же, как и я. Он часто бывает у команчей, убеждая их присоединиться к Мексике и помочь выдворить из Техаса всех нас. Я уже давно хожу по его следам и контролирую его дела.

Рафаэль недобро улыбнулся и добавил:

— По этой причине многие считают, что я сам помогаю команчам. Но, возвращаясь к Лоренцо, хочу заметить, что в конце концов он установил, что я слежу за ним. И стал тщательно заметать следы. На сегодня я действительно не знаю со сколькими бандами индейцев он установил связи и что им наобещал. Но след его я обнаружил, и он привел меня сюда, а не в Сан-Антонио. Мне надо было установить, что он намерен делать в Галвестоне.

— Ну и как, тебе удалось это сделать?

— Конечно, — произнес Рафаэль довольно грубым тоном. — Он имел встречу с одним малым, который снабжает индейцев оружием. А завтра я направляюсь к Хьюстону. У Сэма Хьюстона довольно слабая агентурная сеть в республике Техас, и мне кажется, что моя информация будет для него не лишней. Он должен понять, что для его сторонников климат здесь, в Галвестоне, становится все менее благоприятным. И личный вклад Лоренцо в это не самый маленький, — А какого черта ты только бродишь по его следам, почему бы тебе его не прикончить?

Себастиан, говоря это, был не на шутку взволнован.

— Потому, приятель, что гораздо полезнее знать, где таится змея. Я мог бы накрыть его вместе с сотоварищами здесь, в Галвестоне. Но у каждого из них есть правдоподобная легенда, и они могут от всего отвертеться. Что касается его связей с команчами, то здесь все же нет стопроцентных улик. У самих команчей информации о контактах с ним не вытянуть и клещами. Разве они заговорят вслух о том, что он обещает им вытряхнуть гринго отсюда? Лоренцо задурил голову моему отцу, есть и еще несколько вполне уважаемых граждан, которые склонны верить ему. При этом все они ко мне относятся плохо. В случае чего Лоренцо все будет отрицать, а команчи предпочтут, чтобы их расстреляли или повесили, но своего белого приятеля не выдадут.

Себастиан не мог не признать, что ситуация сложилась весьма непростая. В словах Рафаэля он уловил большую тревогу.

Если индейцы объединят свои усилия с Мексикой, Республика Техас окажется в очень сложной ситуации, хотя большинство обитателей этой территории считает угрозу нереальной. Правда, наиболее дальновидные, в том числе и бывший президент Сэм Хьюстон, понимали, что все очень непросто.

Себастиан немного отвлеченно подумал о том, что США совершили постыдный поступок, не приняв Техас в свой состав четыре года назад.

Как бы желая успокоить его, Рафаэль пояснил, что, к счастью, у индейских племен нет единого мнения относительно сотрудничества с Мексикой. Затем он поинтересовался, слышал ли Себастиан что-нибудь о встрече, которая намечалась на март в Сан-Антонио. Тот ответил отрицательно. Ломая в пепельнице окурок своей тонкой сигары, Рафаэль пояснил:

— Если все пойдет хорошо, то это может быть историческая встреча. Команчи сами напросились на встречу, и полковник Карне дал согласие на нее при условии, что индейцы приведут с собой всех белых пленных. Вот тут-то и оказался камень преткновения!

— В чем дело? — Себастиан не понял, ему все казалось абсолютно ясным.

— О нет. Это далеко не так. — Рафаэль старался объяснить ему истинное положение дел. — Команчи — люди очень сложные в переговорах, особенно южные племена — пехнатеркуны. Боюсь, что они ожидают от техасцев гораздо больших уступок, чем те, на которые они готовы пойти. Видимо, и жители Сан-Антонио не станут терпеть запредельного нахальства команчей, как терпят его испанцы и мексиканцы. Что касается пленных, то это, по мнению индейцев, товар, и они будут торговаться за каждую голову.

Себастиан даже присвистнул, осознав всю сложность такой простой, на первый взгляд, ситуации. Он понял, что если среди техасцев не найдется рассудительных политиков, то ситуация может опасно обостриться.

Рафаэль и Себастиан за беседой не заметили, что уже наступает утро. Они обсудили планы Себастиана и договорились, что Рафаэль обязательно покажет ему свои владения.

Себастиан отправился первым. Потом, не переставая думать о предстоящей в Сан-Антонио встрече, двинулся в дорогу и Рафаэль. Он невольно возвратился мыслями к разговору с Себастианом и еще раз признал, что ему совсем не по душе роман кузена с замужней женщиной. Это его тревожило. Конечно, Себастиан был уже достаточно взрослым человеком, чтобы отвечать за свои поступки и суметь в случае чего постоять за себя. Но, несмотря на возраст, его эмоции по-прежнему были сильнее, чем здравый рассудок. Рафаэль был готов заплатить необходимую цену за то, чтобы эта дама отцепилась от его кузена.

Все женщины не более чем маленькие лживые сучки, привычно думал он под мерное постукивание копыт своего коня. Лицом они бывают похожи на ангелов, тела приводят мужчин в полубезумное состояние, а они при этом лгут и изворачиваются, готовы выдрать сердце мужчины, чтобы только насладиться его агонией и беспомощностью.

На какую-то долю секунды выражение его лица смягчилось — он вспомнил свою сводную сестру Арабеллу и поблагодарил Бога за то, что она быстро вырастает в женщину, которой, видимо, суждено стать его судьбой.

Потом он опять посуровел, подумав о других женщинах, которых знал. И впервые с того дня, как он, руководимый каким-то безумным порывом, отправился в Натчез на поиски Элизабет Риджвей, он вновь вспомнил о ней. Рафаэль подумал о Элизабет и у него перехватило дыхание, а сердце сковала давно забытая боль.

Глава 8

Бет обрадовалась прибытию в Сан-Антонио. И хотя путешествие не было особенно трудным и опасным, она была благодарна судьбе, когда показались первые постройки. Да, она получила массу новых впечатлений, но все же соскучилась по цивилизации. Была уже середина марта, хорошая пора. За время долгой поездки Бет убедилась не без удивления и даже уважения к себе, что она, оказывается, смогла обойтись без очень многих привычных с самого детства удобств.

Хуже всего было без ванны, но она приспособилась плескаться из тазика за одной из повозок.

Натан держал данное слово, и ни разу с его уст не сорвалась жалоба или недовольное слово, хотя губы не раз кривились от отвращения и брезгливости. Она не забудет выражения его лица, когда, проснувшись утром, он увидел рядом со своей постелью свернувшуюся в кольцо гремучую змею.

Никто из участников поездки не забудет и того жуткого утра, когда в течение нескольких часов за их караваном скакала банда индейцев. Их — полураздетых, бронзовотелых, с луками и стрелами — было очень хорошо видно. В этот день Бет особенно была благодарна за то, что Себастиан и его слуги были рядом с ними.

Его присутствие и так ей было приятно. Даже Натан ухитрился использовать таланты Себастиана — тот обучил изнеженного сотоварища стрелять из пистолета. Кстати, у Натана это получалось неплохо, но он был посрамлен, когда Бет тоже захотела научиться этому искусству. После ее выстрелов не оставалось ни одной мишени!

Они намеревались пробыть в Сан-Антонио два-три дня. Этого должно было хватить для пополнения запасов и короткого отдыха после тягот поездки.

Но именно здесь, в Сан-Антонио, им предстояло расстаться с Себастианом. Он собирался, забрав своих слуг, отправиться к родственникам. Себастиану от такой перспективы с каждой минутой становилось все грустнее.

Натан же, наоборот, ждал отъезда Себастиана. Нельзя сказать, что он опасался того, что между ним и Бет возникнет роман, что она может влюбиться в красивого молодого человека, но… Неожиданно решив убедиться в стабильности своей семейной жизни — а они с Бет как раз направлялись каждый в свою комнату, — Натан как бы между прочим пробормотал:

— Ну что, кто-то будет переживать из-за отъезда Себастиана?

А она неожиданно честно и прямо призналась:

— О да, Натан! Он стал мне настоящим другом и мне так хорошо с ним. Мне его будет не хватать.

Натан, всегда приходивший в расстройство, если Бет по какой-либо причине было плохо, погладил ей руку в искреннем порыве и напомнил:

— Ну, не горюй так уж сильно. Ты, наверное, забыла, что нам еще предстоит встреча с ним, мы же пригласили его в Натчез!

Бет засмеялась радостно и облегченно:

— Действительно, чего это я расстроилась? Знаешь, он мне сумел так понравиться за короткое время, потому что он — идеальный брат, о котором только может мечтать каждая девушка.

Счастье, что Себастиан не слышал этого: он взвыл бы во весь голос от таких перспектив. Но зато Натан совершенно успокоился, страхи его рассеялись, и он приветливо сказал:

— Не горюй, говорю тебе еще раз. Мы вскоре увидимся с ним.

Потом Натан заметил, что как бы там ни было, но они уже в безопасности в Сан-Антонио, и не без удивления добавил, что несмотря на все трудности и неудобства, путешествие было скорее приятным.

— Теперь неплохо было бы так же добраться до Санта-Фе, — продолжил он. — Не скрою, что с нетерпением жду того дня, когда мы наконец вернемся в Натчез. Я мечтаю долгими вечерами рассказывать своим друзьям о поездке в эту дикую и неизвестную страну.

Бет не удержалась и рассмеялась. Она наглядно представила, как это будет выглядеть. Натан станет пенять своим приятелям, что, пока они прохлаждались где-нибудь в Париже или Лондоне, он подвергал себя жутким опасностям, обследуя необъятные территории Республики Техас и провинции Нуэво Мехико.

Она еще продолжала улыбаться, удаляясь в комнату, которую для нее выбрал Натан. Увидев ванну, уже наполненную горячей водой, она радостно воскликнула:

— О, Натан! Как тебе удалось все это устроить? Как ты догадался, что это мое самое большое желание?

Он суховато, как и положено мужчине, ответил:

— Об этом нетрудно было догадаться. Мне, между прочим, тоже этого хотелось. Бет громко засмеялась:

— Но я надеюсь, что у тебя в номере тоже есть ванна. Поспеши туда, потому что я не намерена откладывать сладостный момент и ни с кем не хочу делить эту ванну.

Тряся головой в приступе поддельного гнева, Натан покинул ее, и его последними словами были следующие:

— Я всегда подозревал. Бет, что ты — маленькая эгоистичная ведьма. И у меня, конечно, приготовлена собственная горячая ванна.

Отель понравился Бет своей комфортабельностью. Прекрасной была кухня, но главным достоинством — тишина. Толстые стены не пропускали звуков. А поскольку Сан-Антонио по сути был сонной деревней на окраине расширяющейся Техасской Республики, здесь вообще было нешумно. Изредка доносился перестук копыт или ветер приносил издалека лай собак. Однажды Бет показалось, что она услышала смех, раздавшийся в одном из салунов, выходящих на площадь.

Во время вечерней трапезы Себастиан был необычайно молчалив. Он ни на минуту не забывал, что ночь пройдет и он не увидит Бет очень долго — в течение нескольких месяцев, а то и дольше. Мысль о разлуке подавляла его. И только когда они приступили к последней чашке кофе, к нему вдруг вернулось хорошее настроение. Его осенила идея! Зеленые глаза заблестели от неожиданного возбуждения. Себастиан наклонился к своим компаньонам и нетерпеливо сказал:

— Знаете что, я только сейчас вспомнил, что по дороге в Дуранго вы будете всего в нескольких милях от гасиенды дель Чиело. Это примерно в шестидесяти милях отсюда. Я тоже должен быть там. Так давайте заедем туда на пару дней. Мой кузен Мигуэль будет более чем рад оказать вам гостеприимство. Те, кто живут в десятках миль от последнего очага цивилизации и от ближайших соседей, всегда страшно рады гостям.

А потом, как бы невзначай, добавил:

— Если вы решитесь на эту вылазку, то мне нет смысла уезжать отсюда завтра утром. Я могу отложить собственные дела на несколько дней и поехать с вами. Я точно знаю, что вам на гасиенде очень понравится.

Пожалуйста, соглашайтесь.

Бет в принципе горячо одобрила эту идею, но боялась быть навязчивой в отношении незнакомых людей. Последнее слово оставалось за Натаном.

Несмотря на обнадеживающий и успокаивающий разговор, который состоялся между ним и Бет, он по-прежнему считал Себастиана очень опасным соперником. Он видел, что его красота приводила окружающих женщин в трепет, и это было, так или иначе, опасно и для его жены, какой бы верной она ни была. Подозревая, что Бет хочется побывать на гасиенде, но врожденный такт не позволяет вторгнуться в жизнь незнакомых людей, Натан стал обдумывать правдоподобные поводы для отказа.

— Мы очень благодарны вам, Себастиан, за ваше любезное приглашение, но боюсь, что нам придется отказаться от него, во всяком случае по дороге в Санта-Фе. Может быть, на обратном пути мы и сможем принять его.

Себастиану отказ показался обидным, но большего он сделать был уже не в состоянии. Оставалась призрачная надежда, что Натан сдержит обещание, и на обратном пути они заглянут на гасиенду. Поэтому, пожав широкими плечами, Себастиан заявил:

— Не скрою, конечно, я очень огорчен вашим отказом. Мне жалко, что вы, Бет, интересуясь испанской стариной, не хотите поехать туда, где она сохранилась в первозданном виде. Это маленький, но все же заповедник. Очень старое ранчо. Дон Мигуэль рассказывал мне, что, согласно семейному преданию, это ранчо основал один из соратников Кабезы де Вако. Он, кстати, предок этого рода.

Себастиан понимал, что это не совсем честный способ соблазнения Бет, но других шансов у него не оставалось. Натан правильно оценил замысел соперника, и ему очень не понравилось, что Бет заглотнула приманку. Он нарочито небрежно спросил:

— А кем был этот чертов де Вако?

Что-то мне не доводилось о нем слышать.

Глаза Бет стали круглыми от удивления:

— Натан, что ты говоришь? Ты что, не помнишь Кабеза де Вако Альвара Нуньеза? Он же был одним из первых европейцев, кто пересек Техас. Он и его спутники исчезли на целых восемь лет, и за это время наткнулись на города из золота, оставленные древними обитателями. Как это ты ухитрился ничего не слышать о нем?

— А, вот это кто! — Теперь Натан сделал вид, что эта фамилия просто выскочила у него из головы.

— Да, это тот самый Вако, который вместе с тремя сотоварищами сумел выжить после кораблекрушения на побережье Техаса. Есть мнение, что это случилось как раз в районе Галвестона в 1528 году. Они отбились от индейцев и пешком добрались до Мексики. — Себастиан говорил об этом, как о чем-то привычном и хорошо известном.

Бет нетерпеливо поинтересовалась:

— А кто из этих трех был предком дона Мигуэля? Себастиан хитро улыбнулся:

— Бет, посмотрите на меня — это реальность. А то, о чем я вам рассказываю, просто семейное предание.

Но если это все-таки правда, то боюсь, что предок был либо арабом, либо мавром.

— Как это интересно! — Романтическая натура Бет пришла в экзальтированное состояние. Замысел Себастиана стал сбываться. — Натан! — воскликнула она. — Ну почему бы нам и вправду не съездить на несколько дней на эту гасиенду, как предлагает Себастиан. Мне так хотелось бы посмотреть на ранчо и познакомиться с кузеном Мигуэлем.

Натан не умел отказывать Бет почти ни в чем, особенно когда она смотрела на него такими глазами, как сейчас, — фиолетовыми, расширенными от волнения. Решив, что несколько лишних дней присутствия Себастиана погоды не сделают, Натан сдался.

Бет, приподнявшись на цыпочки, поцеловала мужа в щеку:

— Спасибо тебе, Натан, я уверена, что поездка и тебе должна понравиться.

Себастиан вспыхнул от радости, поняв, что поездка состоится, но тут же угас, увидев, как Бет поцеловала мужа. Неважно, что это был абсолютно невинный поцелуй. Зеленые глаза недобро уставились на Натана, и Себастиан фальшиво сердечным голосом изрек:

— Ну, раз все согласны, то я предлагаю отправиться в пятницу утром. — Потом, пристально поглядев на Бет, добавил:

— Я уверен, что вам так там понравится, что вы задержитесь подольше.

Улыбнувшись ему, Бет с искренним интересом спросила:

— А каков он, этот ваш кузен? Он старше или моложе вас?

— О, он гораздо старше, чем я. Даже его сын и то старше меня на десять лет.

Себастиан рассмеялся, потому что Бет выглядела очень озадаченной.

— Как же это может быть, если он ваш кузен?

— Человеку со стороны это понять довольно трудно, поскольку это связано со сложной семейной историей, хотя даже мне не совсем ясно, каким образом из нас с доном Мигуэлем получились кузены. Моя прабабушка была испанкой. Так вот, она и дон Фелипе, отец дона Мигуэля, были братом и сестрой.

— К тому же у них была большая разница в возрасте, не так ли? — прокомментировал Натан нудным голосом.

— О да. Именно так. Моя прабабушка уже была замужем и даже родила мою бабушку, а дон Фелипе только появился на свет. Моя прабабушка была в семье самым старшим ребенком, а дон Фелипе самым младшим, между ними было еще полдюжины братьев и сестер. Я в нашей семье самый младший, и это тоже добавило разницы в годах с моим кузеном.

Бет не могла объяснить даже самой себе, почему у нее возникло какое-то странное чувство после этого разговора, но оно было очень тревожным. Она попросила прощения и через несколько минут удалилась к себе в комнату.

Больше всего сейчас ей хотелось лечь в свою прохладную постель, пропитанную запахами и солнцем Техаса.

Бет, уставшая от многочисленных событий, заснула мгновенно. Но ее сон был неглубоким и тревожным, а ночной кошмар таким же, как в дни ее юности. Опять к ней явился темноволосый и смуглый любовник-дьявол. Она опять чувствовала его твердые губы на своих губах, а руки его обхватывали ее тело и ласкали его. Она пробудилась от чувства безотчетного ужаса, по ее щекам текли слезы. Она попыталась успокоить себя, что это всего-навсего сон. Наконец ей снова удалось заснуть, и до утра она проспала крепко и безмятежно.

Наутро странное настроение, кажется, покинуло ее, во всяком случае, она прогнала ненужные мысли. Быстро одевшись, Бет принялась расхаживать по деревянному полу, время от времени бросая взгляды на пустую пока площадь перед отелем.

На душе у нее опять стало тревожно. Она почти физически ощущала надвигавшуюся опасность, и ей уже никуда не хотелось ехать. Она, наконец, осознала, что ощущает присутствие где-то поблизости Рафаэля Сантаны, и ей даже показалось, что это он идет по площади, волоча свои длинные ноги в пыльных сапогах.

Она долго приказывала себе не думать о нем, изгоняя его из памяти, и вот теперь он без предупреждения отчаянно и беззастенчиво ворвался в ее мысли. Бет была просто взбешена, потому что ее вдруг осенило, что у дьявольского ночного любовника — героя кошмаров, мучивших ее, и у Рафаэля Сантаны одно лицо!

Она приказывала себе успокоиться, не принимать поспешных решений, но желание побыстрее возвратиться в Бриарвуд становилось просто непреодолимым.

Ни Натан, ни Себастиан, конечно, заметившие черные круги под глазами Бет и вымученность ее улыбки, не стали расспрашивать о причинах. Каждый подумал о своем. Натан несколько демонстративно пересел на стул рядом с женой, у Себастиана это вызвало реакцию, с которой он справился с трудом. Ему совершенно очевидно хотелось подраться с Натаном.

Бет была очень благодарна Натану за участие и не скрывала своей нежности к мужу. Это вызвало такой взрыв ревности у Себастиана, что он был вынужден извиниться и исчезнуть.

Но он понял главное: его надежды на легкую победу над Бет были неоправданны.

Пока Себастиан ремонтировал свое, как он считал, разбитое сердце, Натан и Бет лениво обследовали старинные испанские кварталы.

Жители города были удивительно доброжелательны, и, хотя ни у Бет, ни у Натана здесь не было знакомых, все раскланивались с ними.

Когда время подходило к полудню и Бет намеревалась предложить Натану возвратиться в отель и пообедать, они столкнулись с аристократического вида джентльменом и его молодой женой. Пара была дорого и элегантно одета. Вместо того чтобы разминуться и пройти мимо друг друга, они почему-то остановились, и джентльмен очень дружелюбно обратился к Бет и Натану:

— Мы с женой поняли, что вы приезжие, и хотели бы помочь вам почувствовать себя здесь как дома. Меня зовут Сэм Маверик, я владелец ранчо и одновременно юрист, а это моя жена Мэри. Вы здесь гостите у родных или приехали, чтобы поселиться?

Новый знакомый был воплощением любезности и доброты, он с первого взгляда понравился Бет. У Мэри тоже было приятное открытое лицо, она очень мило улыбнулась Бет, и та чуть стеснительно возвратила ей такую же доброжелательную улыбку.

В течение нескольких минут они познакомились и представились друг другу. Натан рассказал о причине их приезда и добавил, что они остановились здесь по пути в Санта-Фе на ранчо к Стелле Родригес. Разговор еще более оживился, потому что оказалось, что Маверики знают Родригесов и семьи каждого из супругов.

Возможно, они стояли бы еще довольно долго, но Мэри Маверик неожиданно предложила:

— Ужасно глупо вот так стоять на углу улицы и сплетничать. Давайте зайдем к нам, это буквально за углом. Вон видите то большое дерево — оно как раз у нашего дома. Ради Бога, не отказывайтесь, посетите нас и позвольте угостить вас обедом.

Натан и Бет, как и положено в таких случаях, начали вежливо отказываться, но Мэри и Сэм были по-хорошему настойчивы, и уже через несколько минут Бет сидела на мягкой софе, покрытой красивым пледом, и горела желанием продолжить начатый разговор, который был ей очень интересен. Мужчины тоже, как оказалось, нашли общие темы.

Бет особенно интересовало все, связанное с индейцами. Она хорошо помнила, какой страх пережила, когда на горизонте появилась банда кийовов, помнила и истории Стеллы о команчах, поэтому спросила:

— А правда, что здесь много людей гибнет от рук индейцев или попадает к ним в плен?

Сэм Маверик грустно подтвердил, что это на самом деле так.

— То что вы сказали, абсолютная правда, я не стал бы этого отрицать. Индейцы, особенно команчи — постоянная угроза нашей безопасности, если не считать возможность интервенции из Мексики.

Он замолчал, но обнаружив, что гости напряженно ждут продолжения, добавил:

— Раньше команчи не нападали на нас, но на протяжении нескольких последних лет они действуют очень нагло и жестоко. Список жертв растет. В 1838 году в графстве Бастроп погибло столько людей, что трудно утверждать, будто поселенцы еще проживают на этой территории. Вырезаны целые семьи.

Затем он перевел дух и продолжил свою печальную повесть:

— Мы надеемся, что весь этот ужас вскоре кончится. Если все пойдет нормально, то граница Техаса станет безопасной и все жители Республики Техас смогут чувствовать себя в безопасности.

С выражением недоверия на лице Бет спросила:

— А почему вы так уверены в этом? Если мир не удавалось установить раньше, то почему же все вдруг само по себе должно успокоиться?

За мужа ответила Мэри. Она наклонилась в своем кресле-качалке и очень убедительно сказала:

— В принципе я могла бы согласиться с такой постановкой вопроса, Бет. Но видите ли, совсем недавно в городе побывала группа команчей и они сами заявили, что хотят мира с нами. Дело в том, что наши элегантные гвардейцы-рейнджеры крепко побили их не только здесь, но и на их собственной территории. Я думаю, что индейцы начинают понимать, что им не удастся обращаться с нами, техасцами, так, как они обращаются с испанцами и мексиканцами. Полковник Карне, командующий Южной границей, договорился о встрече между противоборствующими сторонами. Мы верим, что мир придет надолго.

Правда, при этом на ее лицо набежала тень сомнения:

— Многое, конечно, зависит от того, захотят ли команчи возвратить белых пленников. Если этого не случится, то мира не будет.

— Вы говорите — пленных? — Натан был искренне поражен. — Зачем им пленные? Мне кажется, что каждый нормальный мужчина может легко убежать от этих дикарей.

Лицо миссис Маверик стало еще более грустным, и она сказала упавшим голосом:

— Мужчин они в плен не берут, только женщин в детородном возрасте и маленьких детей. Женщин они делают наложницами и рабынями, заставляя их рожать полукровок. Пойманных белых детей растят по законам племени, и те, став взрослыми, считают себя индейцами.

Бет была потрясена. Она даже заерзала на диване, легко представив себя в руках грубого дикаря. Ужасно! Об этом ей даже подумать было страшно. Вместе с тем в ней проснулось какое-то болезненное любопытство. Не в силах преодолеть его, она попросила рассказывать дальше.

— Ну хоть кто-нибудь выживает? — был ее следующий вопрос.

Супруги Маверик выглядели мрачно. Сэм твердо сказал:

— Кое-кто выживает, но большинство — нет.

Судьба многих вообще остается неизвестной. Вот один из примеров. Когда в форте Паркер в 1836 году индейцы устроили чудовищную резню, маленькой Цинтии Энн было всего девять лет, а ее брату Джону — шесть. Ходят слухи, что ее видели у команчей на севере, но никто толком не знает, жива ли она сейчас и что стало с ее братом.

— О бедные, бедные дети! — Бет выдохнула эти слова с тихим ужасом.

Тут Маверики спохватились, что представили своим гостям техасскую жизнь в слишком мрачном свете. Они стали расхваливать техасский климат, плодородные земли, тучный скот. Получалось, что Техас — это рай на земле.

Когда Бет и Натан возвратились к вечеру в отель, каждый из них еще не скоро освободился от мыслей о команчах и резне 1836 года.

Ночью Бет привиделся кошмар. Она голая стоит в окружении команчей, их глаза блестят от вожделения, и ей никак не удается выскользнуть из страшного круга.

Индейцы подходят все ближе и ближе, на их дикарских лицах полыхают отблески костров. Но вот они вдруг кидаются врассыпную. С ней остается только один — высокий, мускулистый. В руках у него окровавленный нож, его серые глаза возбуждены. У команча лицо Рафаэля Сантаны!..

Глава 9

Гасиенда дель Чиело была расположена в одном из самых прекрасных сельских уголков, которые Бет когда-либо видела.

Кавалькада покинула Сан-Антонио на рассвете предыдущего дня, никаких особенных происшествий в дороге не случилось. Но Бет тем не менее была очень рада после ночных кошмаров, что Себастиан со своими четырьмя слугами был по-прежнему рядом. Это ее успокаивало, давало ощущение безопасности и позволяло забыть о реальности — помимо индейцев в этой местности шныряли группы мексиканских бандитос, которые грабили, убивали и насиловали с благословения, если не по прямому поручению, Мехико-сити.

Натан больше не заговаривал об индейцах, но Бет, помнившая рассказы Мавериков, сама вдруг совершенно неожиданно для него сказала:

— Думаю, Натан, что ты был прав. Это путешествие слишком опасно. Не принимай меня за дурочку, но мне уже не хочется никуда ехать.

Он вовсе не считал ее дурочкой, но все же был удивлен изменением ее намерений. Одновременно Натан почувствовал страшное облегчение. Он не стал даже интересоваться причинами перемены ее настроения, а только горячо спросил:

— Значит ли это, что мы не едем дальше, а возвращаемся в Натчез?

Бет ответила не сразу. Ей по-прежнему очень хотелось повидаться со Стеллой и маленькой Элизабет, но она была слишком напугана, и путешествие, начавшееся так хорошо и сулившее столько надежд и впечатлений, внушало ей теперь не просто страх, а чувство, близкое к паническому ужасу. Глубоко вздохнув, она сказала:

— Да, мы можем провести пару дней у родственников Себастиана, а затем возвратимся в Сан-Антонио и тем же путем, как ехали сюда, отправимся в Натчез.

Натан был страшно обрадован такой перспективой и не делал попыток скрыть этого. Когда пришло время остановиться, чтобы дать отдохнуть лошадям и волам, он просто не мог сдержать своих эмоций. Счастливым голосом он сообщил новость Себастиану, который, чтобы не париться в экипаже, весь путь проделал верхом. Его не удержала в повозке даже возможность побыть возле Бет несколько лишних часов.

Себастиан не мог скрыть своего изумления.

— Возвращаетесь домой? Как это так? Что произошло? Вы хотите сказать, что с гасиенды вы возвращаетесь в Сан-Антонио, а оттуда домой в Натчез?

— Да! — произнес Натан ликующим голосом. Себастиан тяжелым взглядом посмотрел на Бет, пытаясь понять ход ее мыслей. Она смело встретила его взгляд, хотя выражение ее фиолетовых глаз выдавало внутреннее смятение. С трудом она прошептала:

— Я знаю, что вы будете думать обо мне как о легкомысленном создании, но я поняла, что просто не хочу ехать дальше. Я напишу подруге из Сан-Антонио и все честно объясню.

Себастиан беспомощно спросил:

— Вы уверены, что так уж искренне того хотите, что это не следствие усталости?

— Абсолютно уверена и решение свое менять не намерена! — сказала Бет совершенно металлическим голосом.

Но Себастиан, немного зная женщин, все же решил не ставить точку в разговоре. Надо дать ей знать, что ее муж крутит однополую любовь со своими дружками и просто не может выполнять своих супружеских обязанностей. И Себастиан задумался, под каким соусом лучше предложить ей брак с настоящим мужчиной, каковым он себя считал.

Показались первые признаки жилья. Гасиенда была окружена двумя кольцами стен. Наружные были укреплены портиками из необожженного кирпича — они должны были дать защиту крестьянам и арендаторам, жившим на гасиенде. На этой территории в несколько акров были расположены амбары, склады, колодец, конюшни.

Внутренние стены были не менее высокими и прочными, они тоже служили оборонительным рубежом, но их главной задачей было скрывать от посторонних глаз жизнь обитателей Большого дома — владения хозяев гасиенды.

Повозка остановилась как раз у внутренней стены. Себастиан, быстро соскочив с коня, открыл дверь экипажа и, помогая выйти Бет, немного шутовски приветствовал прибывших:

— Мадам! Гасиенда дель Чиело ждет любых ваших распоряжений.

Хозяев пока не было видно. И Себастиан отправился предупредить их о прибытии гостей.

Не прошло и нескольких минут, как он вернулся в сопровождении стройного, приятной наружности мужчины, которому на вид можно было дать лет пятьдесят. За ними следовала пышная сеньора, на ее темных волосах колыхалась кружевная накидка, под которой был виден богато инкрустированный драгоценными камнями гребень.

Лицо джентльмена расплылось в широчайшей доброжелательной улыбке, и он с искренней радостью воскликнул:

— Так вот они какие, друзья нашего Себастиана! Проходите, пожалуйста, проходите. Надо же отдохнуть с дороги. Гасиенда в вашем распоряжении. Мы ужасно рады, что вы позволили нашему юному родственнику уговорить себя навестить нас. В гасиенде дель Чиело всем гостям рады, но особенно приятно, что на сей раз это друзья Себастиана.

Последовал обмен приветствиями и представления. Назвав полные имена хозяев и приезжих, Себастиан усмехнулся и предложил в повседневной жизни обращаться проще: Бет и Натан, Мигуэль и Маделина.

Последняя за всех и ответила. Ее большие оживленные глаза светились искренней радостью, когда она сказала:

— Мы просто не знаем, как вас отблагодарить за то, что вы приехали к нам. И еще за то, что во время всей поездки вы были очень добры к Себастиану.

Все, что говорилось в последние несколько минут, отскакивало рикошетом от Бет. Она, побледнев во время представления, так еще и не пришла в себя. Имя Сантана, прозвучавшее за время представления хозяев, потрясло ее. Откуда-то из глубин памяти начали всплывать не совсем ясные пока ассоциации. Но она все же была светской дамой, и в ответ на любезные слова Маделины ее язык совершенно автоматически тоже произнес галантный ответ:

— Как раз наоборот, это нам надо сердечно благодарить Себастиана. Без него нам было бы очень худо, а ведь он отложил из-за нас все собственные дела, чтобы организовать это замечательное путешествие сюда.

Себастиан выглядел смущенным, а Мигуэль, хорошо зная этого молодого человека, прокомментировал:

— Может быть, Себастиана подвигнуло на подвиг то, что вы оказались такими милыми и… красивыми компаньонами, к тому же и терпеливыми. Вы знаете, ведь далеко не все выдерживают его общество.

В ответ на это замечание послышался взрыв смеха. Но Бет продолжала думать о своем. Что это — игра случая или рок, зачем она добровольно и глупо сует голову в петлю? Она огляделась каким-то затравленным взглядом, как будто боясь увидеть Рафаэля Сантану.

Бет всячески старалась включиться в общий разговор, но у нее никак не получалось. Пока она не убедится, что эти Сантаны не имеют никакого отношения к Рафаэлю, ей не удастся успокоиться. Она нервно вертела в руках свой стакан, размышляя, как бы выяснить этот так волнующий ее вопрос.

На него неожиданно и сам не зная того, ответил Себастиан. После обмена ничего не значащими общими фразами он поинтересовался у дона Мигуэля:

— А что, Рафаэль еще не приехал! Я виделся с ним в Галвестоне по дороге сюда, и он обещал встретиться со мной на гасиенде.

Дон Мигуэль улыбнулся:

— Мой сын — как ветер, никто не знает, когда и где он возникнет. Но уж если обещал, то значит, обязательно будет.

Тонкий хрустальный стакан выскользнул из внезапно обессилевших пальцев Бет и не разбился о пол только потому, что внизу был толстый мягкий ковер. Вино залило желтое платье Бет, лиловое пятно быстро расползлось по подолу. В голове у нее был настоящий сумбур, она чувствовала себя совершенно затравленной. До нее дошло, что дон Мигуэль — это отец Рафаэля. Бет слегка застонала, но остальные решили, что это выражение сожаления об испорченном платье.

Маделина вскочила и предложила:

— Пойдемте со мной, сеньора. Я покажу вам вашу комнату. Кто-нибудь из слуг сейчас же займется вашим платьем.

Повернувшись к мужу, она коротко добавила:

— Мигуэль, голубчик, распорядись, чтобы Джесус или Педро принесли чемоданы сеньоры Риджвей в золотые комнаты. Ей надо срочно переодеться.

Бет, как лунатик, следовала за пышной хозяйкой через тенистую аркаду, образованную выступающими над двориком карнизами построек. Она с трудом держала себя, все еще пребывая в шоке от сознания того, что Рафаэль — сын хозяев.

Скрывая свои подлинные чувства, она сказала в ответ на недоуменный взгляд Маделины:

— Поездка из Сан-Антонио утомила меня гораздо сильнее, чем я ожидала.

Хозяйка согласилась, что это хоть и не очень длинное, но не слишком комфортабельное путешествие действительно утомительно. Она предложила молодой гостье раздеться и до ужина отдохнуть в постели.

— Я пришлю вам освежающих напитков, и вы придете в себя.

Бет искренне поблагодарила Маделину, потому что, действительно, ей больше всего сейчас хотелось раздеться и лечь в прохладную постель.

С уходом Маделины самообладание покинуло Бет. Ноги ее дрожали, она с большим трудом добралась до кресла и рухнула в него. Она убеждала себя:

«Ну не надо быть дурой, чего мне бояться? В конце концов, он просто один из мужчин. Он не может нанести мне вреда».

Но тут сердце ее сжалось от ужаса — она раньше не подумала, что ей придется встретиться и с Консуэлой. Руки Бет задрожали так, что ей пришлось зажать их между коленями. О Боже! Бет с отвращением поняла, что просто не сможет видеть Консуэлу, не говоря о том, чтобы поздороваться с ней в рамках светской вежливости. Она представила, как черные пустые глаза Консуэлы, знающей всю глубину ее падения, будут следить за каждым движением. А кузен Консуэлы Лоренцо, он что, тоже будет здесь?

Бет вынуждена была прервать свои размышления, потому что раздался легкий стук в дверь. И сразу же тяжелая дверь раскрылась и так же, как когда-то в тот ужасный полдень в Новом Орлеане, на пороге возникла служанка Консуэлы Мануэла. В ее руках был большой серебряный поднос с разнообразными напитками. Бет остолбенела, ее лицо вспыхнуло от возбуждения.

Мануэла остановилась как раз посреди комнаты, ее черные глаза с полным пониманием смотрели на лицо Бет. Она несколько секунд молчала, а потом произнесла очень тихо:

— Не надо меня бояться, сеньора. Тогда я просто была вынуждена выполнять распоряжения моей госпожи. А теперь я не сделаю ничего плохого вам. И никто и никогда, кроме нас двоих, не узнает того, что там произошло.

Мануэла подошла ближе и еще раз повторила:

— Не надо меня бояться. Сеньора Консуэла мертва, и вместе с ней умерло очень многое. Верьте мне, я не сделаю вам ничего плохого. Она мертва, и вместе с ней ушло прошлое.

Бет не понимала ничего, кроме того, что Консуэлы больше нет. Она посмотрела в лицо Мануэлы и спросила:

— А как это случилось?

— Команчи. Она ехала отсюда, чтобы в порту сесть на корабль до Испании. И она, и две ее служанки, и восемь слуг — все были убиты индейцами. Она страдала перед смертью. О Боже, как она страдала. Я обмывала ее тело перед тем, как ее похоронили здесь на семейном кладбище. И я видела следы чудовищных пыток на ее теле. Она страдала в тысячу раз страшнее, чем вы, сеньора, я не хочу искать в этом прощения за то, что она проделала с вами, но может, где-то в уголке вашего сердца найдется капля жалости к ней. Она умерла ужасно.

Мануэла замолчала и, взяв с подноса стакан сангрии, подала его Бет. Та автоматически взяла вино и тут вспомнила о своем залитом этим же вином платье.

— Как мне жаль мое платье. Я его испортила. Бет с глупым видом опустила глаза. А Мануэла, как будто предыдущей части разговора не было вовсе, согласилась:

— Да, я вижу. Если позволите, я займусь этим платьем. Я помогу вам снять его, а другая служанка замоет.

Бет беспомощно согласилась, пытаясь забыть ту важную часть разговора, пытаясь не думать о том, что Рафаэль Сантана специально послал свою жену на смерть к команчам.

Мануэла ловко сняла злополучное платье с Бет, оставив ее в кружевной рубашке, и тут же исчезла в глубине дома. Но почти немедленно возвратилась с красивым французским пеньюаром, полы которого были обшиты испанскими кружевами. Бет его узнала, значит, ее багаж уже был распакован в одной из близлежащих комнат.

Мануэла помогла ей надеть пеньюар и посоветовала глотнуть сангрии. Бет, которая все еще действовала автоматически, так и сделала. Глоток вина согрел ее. По телу пошла приятная теплота, и она с истерической храбростью подумала: «Вот сейчас напьюсь, и, по крайней мере, мне не будет страшно ничего».

Мануэла чуть не силком проводила ее в спальню и усадила в большое удобное кресло.

— Вашим платьем занялась Мария. А меня донья Маделина попросила прислуживать вам, потому что после смерти Консуэлы я стала ее горничной. Но если хотите взять кого-то другого, то скажите. Я договорюсь.

Проведя рукой по волосам, Бет твердо сказала:

— Нет, спасибо. Мы с вами вполне справимся, а завтра мои слуги помогут. Им трудно было бы объяснить, почему я отказалась от их услуг.

Бет решила воспользоваться ситуацией и выяснить все, что касалось обстоятельств смерти Консуэлы.

— Мануэла, расскажите мне, как все произошло. Почему Консуэла решилась ехать?

Мануэла немного поколебалась, а затем просто сказала:

— Сеньор Рафаэль потребовал развода. Он дал ей шанс поехать в Испанию и там самой начать бракоразводный процесс или остаться здесь и покорно ждать, когда он решит сам сделать это.

На лице у Мануэлы появилось брезгливое выражение:

— Как она мерзко орала на него и оскорбляла, она была невменяема. Она тронулась в путь, даже не дождавшись, пока упакуют ее вещи. Лоренцо нанял нескольких человек сопровождать ее до побережья. Консуэла уехала через три дня в сопровождении двух горничных. А я должна была последовать за ней со всем багажом. Я благодарю Бога, что она не стала настаивать на том, чтобы я ехала с ней. Она доверяла мне и оставила приглядеть за сбором ее багажа. Это спасло мне жизнь. Команчи убили всех.

— Понятно, — тихо сказала Бет, все еще теряясь в догадках: не навел ли Рафаэль команчей на след жены, предварительно встретившись с ними и сообщив точку, где они могут задержать путешественников. В ней боролись чувства: ей не хотелось верить в то, что он мог пасть так низко, а с другой стороны, что-то подсказывало, что ему хватило бы жестокости на это. Был у нее и еще один вопрос:

— А сеньор Мендоза, как он поживает?

— У него есть ранчо недалеко отсюда, — ответила Мануэла, а на лице у нее появилось выражение сожаления:

— Я должна предупредить вас, что сеньор Мигуэль по-прежнему считает его членом семьи, и сегодня он будет здесь на ужине!

Глава 10

Мануэла оказалась прекрасной служанкой, у нее был хороший вкус и точный глаз. Ей не надо было давать указаний, она все предвидела сама.

Она подобрала наряд и украшения к ужину, и Бет одобрила все, что та предложила.

Обе женщины больше не говорили о Консуэле, но Бет этого забыть не могла. И вот, отвечая на свои мысли, она коротко спросила Мануэлу о том, что волновало ее больше всего:

— Рафаэль знает правду о том, что со мной произошло?

Мануэла отвела глаза и, закусив губу, призналась:

— Нет, сеньора, он ничего не знал и не знает. Донья Консуэла пригрозила мне расправой, если я когда-нибудь заговорю о том, что произошло тогда.

Посмотрев на Бет с искренним сожалением, она добавила:

— Даже если сейчас рассказать ему правду, это может ничего не дать. Он не поверит, а доказательств никаких нет.

Отвернувшись в сторону, Мануэла тихо сказала:

— Мне бы очень не хотелось, чтобы он знал о моем участии в том грязном деле. Я немолода, сеньора, а он может выгнать меня. Идти мне некуда, жить негде, а работу найти и подавно невозможно.

— Но если вы расскажете ему, что все это исходило от Консуэлы, в том числе и угрозы вам, он может поверить.

Бет очень хотелось, чтобы Рафаэль хотя бы теперь, спустя годы, узнал горькую правду.

Мануэла медленно покачала головой:

— Я очень хотела бы сделать это для вас, сеньора, правда, хотела бы, но боюсь. Пожалуйста, не просите меня об этом.

Бет открыла было рот, чтобы заверить испуганную женщину, что ничего страшного теперь уже быть не может, она позаботится об этом, но по ее виду поняла, что ничто не заставит Мануэлу сказать правду. К тому же, с какой стати Рафаэль должен верить бывшей служанке Консуэлы? Более того, он вполне мог предположить, что Бет просто подкупила ее.

Поразмыслив, она решила не поддаваться обстоятельствам — почему, собственно, она должна думать обо всем этом? Она ничего не должна Рафаэлю, и, в конце концов, они с Натаном могут уехать и быть уже далеко-далеко, когда этот Сантана прибудет сюда.

Кто-то постучал в дверь, что означало окончание беседы в гостиной. Мануэла заметила, что это, наверное, мистер Риджвей, и спросила, открыть ли дверь. Бет кивнула, и в комнату вошел Натан. Он ласково посмотрел на жену и нежно заметил:

— Как ты хороша, просто диво! Надеюсь, ты уже отдохнула и хорошо себя чувствуешь? Было бы ужасно разболеться накануне возвращения домой.

Эта мысль так поразила его, что он искренне воскликнул:

— А ведь правда, если ты разболеешься, нам придется отложить отъезд отсюда!

Бет громко засмеялась — она догадалась, что его желание поскорее возвратиться в Натчез сильнее, чем тревога за ее здоровье.

— Я чувствую себя гораздо лучше, Натан, — сказала она очень нежным тоном. — Просто путешествие от Сан-Антонио оказалось гораздо труднее, чем я думала.

Казалось, Натан был удовлетворен ее объяснением, но, когда они шли в зал на ужин, он спросил:

— Ты уверена, Бет, что причина только в тяготах путешествия? Мне показалось в какой-то момент, что ты пережила тяжелый шок. В чем дело?

Губы Бет пересохли, безмолвно она посмотрела на Натана. А вдруг он поймет, в чьем доме они находятся и кто такой Рафаэль? Это добром не кончится. Избежать дуэли не удастся, а Натан только недавно научился стрелять.

Любой ценой ей надо отвести подозрения Натана.

Она легко засмеялась и переспросила:

— Тебе правда, показалось, что меня что-то шокировало? Знаешь, это не совсем так. Просто это была реакция на пережитый мною ужас во время поездки. После всех рассказов об индейцах я очень боялась нападения.

Он не стал больше расспрашивать ее, просто поинтересовался, могут ли они присоединиться к хозяевам и Себастиану.

Пряча тревогу, Бет сказала, что, конечно, могут. Убедила ли она его? Или наоборот, его подозрения усилились?

Молча идя в гостиную, она думала о том, что вечером там должен появиться Лоренцо Мендоза, не исключено, что и Рафаэль Сантана. Как ей быть: ведь муж будет внимательно наблюдать за ней? Никогда еще в ее жизни не было более трудной ситуации. К счастью, она обладала большой внутренней силой, и никто, глядя на ее ладную фигурку и безмятежное лицо, не догадался бы о той буре страстей, которые бушевали внутри.

Лоренцо она увидела почти сразу, как только вошла в комнату, и сердце Бет оборвалось, когда по блеску его глаз она поняла, что он тоже узнал ее.

Лоренцо ласково улыбнулся ей, когда их знакомили, его глаза уставились на ее губы, и она поняла, что он все помнит. Но, вместо того чтобы испугаться, Бет почувствовала, что наполняется гневом. Как он смеет улыбаться ей так нагло? Ее глаза сверкнули яростью, и она с вызовом глянула на него — пусть он только попробует обмолвиться хоть словом о том злосчастном дне!

Но Лоренцо не собирался вспоминать о том, что произошло в Новом Орлеане четыре года назад. Он был не глуп и понимал, что ему не стоит возвращаться к тому дню. Если бы Бет только открыла свой прелестный ротик, ему пришлось бы заглянуть в дуло пистолета. Хуже того, он мог бы потерять расположение своего патрона дона Мигуэля — вряд ли какой-либо мужчина простит другому преступление, о котором могла бы рассказать Бет. Целуя ей руку, он тихо сказал:

— Нам надо было бы поговорить с глазу на глаз, сеньора!

Дон Мигуэль повернулся в это время к жене, они о чем-то говорили, поэтому, воспользовавшись моментом, Бет прошипела:

— Вы что, нездоровы? Мне с вами не о чем говорить, и если вы не глупы, постарайтесь вообще забыть, что когда-то мы с вами уже встречались.

По его черным холодным глазам было видно, что он просчитывает ситуацию:

— Вы выразили и мои мысли!

Дон Мигуэль повернулся к ним, и больше у них не было возможности шептаться, даже если бы они захотели сделать это.

Ужин был прекрасным, блюда пряными и вкусными. Все за столом вели себя на редкость приятно. Удивительно, но дон Мигуэль сумел доказать, что он и его жена цивилизованные, культурные люди, на которых жизнь в глуши никак не повлияла. Донья Маделина говорила мало, но было видно, что она обожает мужа и что она человек очень сердечный и заботливый.

Бет предпочитала не думать о Лоренцо, но полностью проигнорировать его она не могла — как-никак они сидели за одним столом. Тогда она стала думать о Рафаэле, подсознательно пытаясь найти сходство дона Мигуэля с сыном. Отец был меньше ростом и тоньше, но когда Лоренцо сказал что-то, что не понравилось дону Мигуэлю, он стал удивительно похож на Рафаэля.

Бет и донья Маделина оставили джентльменов, когда те занялись сигарами и бренди, и вышли на свежий воздух. Хозяйка решила возобновить разговор о Стелле Родригес.

— Вообразить только, что вы подруга Эстеллы. Я помню, какой несчастной она себя чувствовала, когда ей надо было ехать в Англию в школу. Ее мать англичанка, и именно она решила, что дочь должна получить английское образование. Ну вот, все уже давно позади, а теперь вы, ее английская подруга, у нас в гостях и едете к ней в гости. Как это прекрасно!

Себастиан, как видно, не сказал хозяевам гасиенды об изменении планов их гостей, и Бет сейчас колебалась, надо ли посвящать донью Маделину в подробности.

Но Натан не проявил подобной осмотрительности. Он прямо поведал, что они отсюда возвращаются домой в Натчез. Натан объяснил, что его жена слишком устала, — а он не может ей позволить подвергать опасности свое хрупкое здоровье. Он твердо заявил:

— Вы понимаете, что я мог бы настоять на продолжении поездки, но это было бы нечестно по отношению к слабой женщине.

Бет чуть не подавилась вином и послала Натану очень красноречивый взгляд, выражавший смесь удивления и восхищения.

Донья Маделина выразила сожаление, что путешествие приходится прервать, тем более, что обратный путь тоже будет долгим и нелегким.

Бет отделалась тактичными замечаниями и поинтересовалась, жили ли Родригесы здесь до того, как переехали в Санта-Фе? Это был самый правильный способ повернуть мысли хозяйки в другое направление, чтобы она перестала говорить об отмененном путешествии.

— О да, — ответила она без запинки, — гасиенда дель Торилло не более чем в двадцати милях отсюда. Эстелла часто бывала у нас еще ребенком, она дружила с моей второй дочкой Марией, и через ее брак со старшим братом Хуана мы породнились.

Вдруг донью Маделину осенило:

— Я завтра пошлю гонца на ранчо Родригесов и приглашу Марию с мужем сюда. Они очень приятные молодые люди. Вы понравитесь друг другу, а с Марией вдоволь насплетничаетесь о проделках Стеллы.

Бет поспешно сказала:

— Ради Бога, не беспокойтесь. Мы ведь не собираемся гостить больше нескольких дней. Нам не хотелось бы доставлять вам новые хлопоты.

Донья Маделина была разочарована. Она пробормотала:

— Какие же тут хлопоты, но если вы не хотите…

— Да, нет! Дело вовсе не в том, что я не хотела бы познакомиться с вашей дочерью, просто поскольку мы уже решили возвращаться в Натчез, то не стоит откладывать это надолго.

— Да, я понимаю вас, дитя мое! Просто мне было бы приятно, если бы вы и ваш муж еще погостили здесь. У нас так редко бывают гости, и для нас это настоящий праздник. Мы эгоистично хотели бы, чтобы он длился как можно дольше.

Бет не могла объяснить доброй женщине, какие причины заставляли ее спешить с отъездом. На самом деле ей очень бы хотелось познакомиться с Марией. Она решила опять сменить тему.

— Так значит, у вас две дочери, а может быть, и больше?

Донья Маделина с гордостью сообщила, что вообще-то у нее пять дочерей. Она больше всего на свете любила говорить о своих детях.

— Старшие уже замужем и живут в Испании. Я очень скучаю по ним, и на следующий год дон Мигуэль обещал мне поездку к ним в Испанию.

— А где живет младшая? Может, тут, рядом с вами?

— Нет! — Донья Маделина сжала губы. — Дон Фелипе, отец мужа, настоял, чтобы она ознакомилась с жизнью и взял ее в поездку на несколько недель в Мексику. Мне все это не нравится, но мой муж никогда не спорит с отцом.

Бет мягко предположила, что Мехико-сити может девушке понравиться, а в компании деда ей ничего не грозит.

— Не знаю, сомневаюсь! — Донья Маделина явно считала поездку лишней. Ей было нелегко без дочери, но, с другой стороны, она ею гордилась. — Арабелла — наша постоянная радость, но у нее очень вспыльчивый характер, и я не уверена, что дед с ней справится. Он, кстати, уже подыскивает ей жениха, но ей только пятнадцать, и она резко отказалась, заявив, что сама позаботится о своем будущем. Донья Маделина вздохнула:

— Она так независима и так напоминает мне ее сводного брата Рафаэля! Может быть, вы еще успеете встретиться с ним и тогда поймете, о чем я говорю. У него железная воля, и ничто не может помешать ему добиться намеченного. Меня Рафаэль немного путает, а Арабелла по этому поводу говорит, что я просто глупая.

Бет улыбнулась ей неопределенной улыбкой и подумала про себя, что на самом деле эта Арабелла глупая девчонка. Продолжать разговор о других дочерях было опасно, потому что тогда они уже никогда не вернулись бы к мужчинам.

Хорошее настроение Бет улетучилось, когда она увидела смуглое лицо Лоренцо, которое оттеняла белая рубашка. На нем был тисненный золотой жилет. Она избегала его глаз, хотя он предпринял несколько попыток привлечь ее внимание, и, чтобы уберечься от Лоренцо, Бет начала легкий веселый флирт с Себастианом. Но в какой-то момент, когда Себастиан был втянут в разговор с доном Мигуэлем и Натаном, а Бет пошла взглянуть на необыкновенную пальму в уголке двора, Лоренцо догнал ее и заявил, что ему надо обязательно переговорить с ней.

Лицо ее стало необычайно твердым, и она резко сказала:

— А мне не о чем говорить с вами. В глазах Лоренцо промелькнуло что-то ненормальное, он схватил ее за руку и угрожающе сказал:

— Не шумите и слушайте меня!

— У меня не слишком большой выбор, не правда ли? Сейчас я устрою такую сцену, что нам обоим придется потом пожалеть об этом.

Заставляя себя говорить тихо, он мягко произнес:

— Я совершенно не собираюсь причинить вам какой-либо вред, пожалуйста, поверьте мне. Я не собираюсь также оповещать кого-либо о том, что мы уже встречались раньше и тем более — при каких обстоятельствах. Но могу ли я ожидать от вас того же самого?

Бет ответила горько:

— Ну, уж мне-то совсем не с руки касаться этой темы! Но мне кажется, что вы забыли о скором приезде Рафаэля, и боюсь, что он вряд ли захочет молчать.

Лоренцо прикусил губу.

— Я знаю, — признал он довольно нервно, — я собираюсь уехать до того, как он появится. Из нас двоих вряд ли сложится хорошая компания. Он ведь до сих пор не знает, что моя дорогая покойная кузина устроила все это для него персонально, и поэтому не станет информировать своего отца, что застал нас в весьма двусмысленной ситуации. Так что давайте заключим сделку: вы забудете, что мы с вами уже когда-нибудь виделись, и я сделаю то же самое.

Кровь прилила ей в голову только из-за того, что она была вообще вынуждена разговаривать с ним, в какой-то момент ей захотелось подтащить его к дону Мигуэлю и рассказать всю правду. Но она сознавала, что это возможно только в одном случае — если рассказать все о случившемся тогда в Новом Орлеане. Ей хватило сил рассказать об этом только однажды своему мужу, да и то, не называя имен. О том, чтобы повторить все совершенно незнакомым людям, не могло быть и речи. Поэтому ей оставалось только согласиться:

— Хорошо, Лоренцо. Мы никогда не встречались раньше, и я молю Бога, чтобы этого никогда не случилось в будущем.

Его глаза сверкнули, он до боли сжал ее руку:

— Я желаю этого еще больше, сеньора. Бет посмотрела ему вслед с некоторым облегчением, но вдруг ей опять стало тревожно. Она вспомнила, как он произнес «моя дорогая покойная кузина», и что-то в его тоне показалось ей очень настораживающим. Сделка с ним уязвила ее гордость — ведь она знала, что он негодяй.

Натан подошел к ней и, увидев, как она инстинктивно трет запястье другой рукой, мягко спросил:

— Все в порядке, дорогая? Я случайно заметил, что у вас состоялся резкий разговор с этим Мендозой. Он что, вел себя нахально?

— О, нет! Совсем нет, — ответила Бет быстро, ненавидя себя за ложь. — Он был вполне вежлив, и мы просто так поболтали ни о чем. — И желая сменить тему, Бет с неожиданной поспешностью и злостью, несвойственной ей, продолжила:

— Мы только поговорили, Натан, это не было любовное свидание!

Даже если бы Бет ударила его, Натан не был бы так удивлен грубостью жены. Он не понял, почему ее лицо стало таким злым. Прошло несколько секунд, и Бет жалобно прошептала:

— О, прости меня, Натан. Не знаю, что это нашло на меня.

— А я как раз думаю, что, наоборот, ты знаешь, в чем дело, — сказал Натан после некоторой паузы очень серьезным тоном. Он не дал ей возразить и продолжил:

— Помолчи, Бет, я не слепой и вижу, что-то гнетет тебя. Но если тебе не хочется говорить мне, не делай этого. Не в моих правилах насильно добиваться признания.

Он дотронулся пальцем до ее губ, провел по нежному подбородку и не очень уверенным тоном произнес:

— Ты же знаешь, что моя главная задача — заботиться о тебе, как только вообще можно заботиться о женщине, которую любишь. Сохрани свои секреты, но помни, что я всегда, в случае чего, рядом.

Глаза Бет наполнились слезами, губы задрожали, и она только смогла пробормотать:

— О, Натан, я-я-я…

Натан закончил этот малоприятный разговор очень правильно — он наклонился и поцеловал ее в губы. Добро улыбаясь, он пожелал ей спокойной ночи и попрощался до утра.

Горло ей перехватил спазм, сердце защемило, когда она, не видя, смотрела ему вслед. О, если бы только она могла сказать ему правду! Насколько бы все стало проще и легче, но это было бы смертельно опасно для него. Перспектива дуэли между Натаном и ее обидчиком пугала ее.

Бет решила пойти немедленно к себе. Она быстро попрощалась с доном Мигуэлем и доньей Маделиной, отвергла вежливое предложение Себастиана прогуляться перед сном, чем совершенно убила его. Он и так чувствовал себя опустошенным: увлеченная своими тайными переживаниями Бет, конечно, не могла уделить ему внимания во время ужина. Он был зол и расстроен, поэтому воспринял ее отрицательный ответ без возражений. Он старался понять, что произошло с ней. До разговора с Лоренцо она была весела и раскованна. А потом ушла в себя и замолчала. Значит, дело в нем! Недобро прищурив глаза, Себастиан внимательно посмотрел на Лоренцо. Он услышал, как тот, прощаясь и целуя руку Бет, сказал;

— Мне было приятно познакомиться с вами, сеньора Риджвей. Мне жаль, что мы, скорее всего, уже не увидимся до вашего отъезда.

В это время в разговор вмешался дон Мигуэль:

— А почему нет, дорогой друг? Почему бы вам не задержаться у нас на несколько дней?

Лоренцо посмотрел на него многозначительно:

— Вы, наверное, забыли, что вот-вот приедет ваш сын?

Дон Мигуэль цокнул языком:

— Вы два дурака с горячими головами! Почему бы вам не выяснить все вопросы, стоящие между вами, и не стать друзьями? Не могу этого понять! Вы оба — члены нашей большой семьи, и эту глупость пора прекратить.

Лоренцо сухо заявил:

— Вот это все вы и скажите вашему сыну. Лицо дона Мигуэля приняло обиженное выражение:

— Я умываю руки. Мирить двух дураков — задача малоприятная.

Бет вздохнула облегченно — можно больше не бояться, что Лоренцо выдаст их прежнее знакомство. Но если бы она могла знать, что у Лоренцо было на уме, когда он скакал от гасиенды этой ночью, она пришла бы в ужас.

Он погонял лошадь, хотя ночь была темной. У него было мало времени, а он хотел организовать достойный финал путешествия Риджвеев, прослышав, что они возвращаются в Натчез.

Он ненавидел Бет за то, что она поставила под угрозу его дружбу с доном Мигуэлем. Ему было очень нелегко наладить добрые отношения с этим и другими аристократическими семействами в округе. Он кипел от ярости, представляя себе, что случилось бы, решись Бет открыться. Лоренцо держал в поле зрения все испанские семейства, где были дочери на выданье — только удачная женитьба позволила бы ему поправить свои дела. И вот Бет одной неосторожной фразой могла бы разрушить его многолетние построения. Его окончательный план выглядел так: самая хорошая невеста — Арабелла дела Сантана, а Рафаэль должен погибнуть, но не стать наследником дона Мигуэля. Его не беспокоило мнение других членов семейства — команчи не оставляли свидетелей!

После смерти Консуэлы только трое на земле знали, что тогда произошло в Новом Орлеане. Мануэлу Лоренцо в расчет не брал — он был уверен, что она будет нема как могила. Она была слишком напугана тем, что станет с ней, если правда выплывет наружу.

А вот Бет была опасна. Она когда-нибудь могла снова приехать в Техас и погубить его, Лоренцо. Поэтому где-то на пути между Сан-Антонио и техасским побережьем их караван попадет в беду. А бедой этой будут неизвестно откуда появившиеся команчи.

Бет, конечно, не знала коварных планов Лоренцо, но что-то мешало ей заснуть. Промаявшись очень долго, она выскользнула из своей прекрасной постели, накинула пеньюар и пошла во внутренний дворик, надеясь там, в прохладе и тишине, найти успокоение.

Глава 11

Во дворике было тихо. Тишину нарушало только журчание воды в фонтане. Силуэты деревьев, неясные в блеске звезд, внушали спокойствие и умиротворение. В воздухе была разлита свежая прохлада. Никто, даже слуги в этот час не подавали признаков жизни. Только однажды ей послышалось, что где-то прокричал петух.

Она не могла ответить себе, что заставило ее обернуться и посмотреть через плечо. Издал ли он какой-то звук, когда входил во дворик, увидев ее, сидящую там? Или это высшая сила направляла ее взор именно в ту сторону? Что бы или кто бы это ни был, но она увидела в полутьме рассвета Рафаэля Сантану, который очень внимательно смотрел на нее.

Он стоял в глубокой тени, и непонятно, как ей удалось узнать его. Но она узнала! И дело было не в его росте или ширине плеч — нет, просто от него исходили какие-то невидимые токи, испускаемые, наверное, хищником в направлении своей жертвы, и она их уловила. Ни один из них не произнес ни слова, когда они рассматривали друг друга через этот довольно длинный внутренний двор. Сердце Бет было готово выскочить из груди, оно билось так болезненно, что она подумала, что вот-вот умрет.

Рафаэль оставался в тени, не пытаясь внести в напряженную ситуацию какое-либо облегчение. Не в состоянии двигаться или произнести хоть слово, Бет сидела, как замороженная, а ее глаза пытались удостовериться, несмотря на темень, тот ли это человек, о котором кричали все ее инстинкты.

Она уже знала по очертаниям, по запаху табака, что это — он, и изумлялась, почему он молчит. Как долго эта странная тишина может продлиться, спрашивала она себя.

Оказалось, что недолго. Огонек его тонкой сигары вспыхнул и описал дугу в полете после того, как он выбросил окурок. Он спокойно вышел из-под аркады, которая скрывала его, и теперь стоял на свету.

Сначала Бет показалось, что он вообще не изменился за эти годы. Серые глаза по-прежнему были так же пусты, хотя она уловила в них какое-то возмущенное удивление. Скуластое лицо было по-прежнему привлекательным и жестоким одновременно. Его фигура, его стройные бедра и длинные ноги — все это создавало образ настоящего мужчины, который так поразил ее на том балу в Новом Орлеане, в доме Коста.

Но было и что-то новое — еще более мертвая пустота в глазах, еще более циничное выражение твердого рта и, конечно, абсолютно другим было одеяние.

Он сделал первые шаги в ее направлении, и Бет, молча глядя в его холодное бесстрастное лицо, избавилась от своего оцепенения. Она стала медленно подниматься. И пока он приближался, она подумала, что это даже хорошо, что ожидание уже закончилось, неопределенность тоже. Что бы из этого ни вышло, но то, что стояло между ними, должно быть сломано и навсегда отброшено.

Рафаэль продвигался как бы лениво, со звериной медленной грацией, короткими шагами. Он резко остановился возле нее, его глаза обнимали ее, он видел сквозь прозрачный пеньюар, как взволнованно поднималась и опускалась ее маленькая грудь, ресницы с золотой опушкой оттеняли большие глаза, из фиолетовых ставшие чуть ли не пурпурными. Эти глаза светились тревогой и одновременно вызовом.

Он опять не сделал ничего, чтобы развеять поле физического напряжения, в котором они находились. Серые глаза спокойно рассматривали ее лицо, задержались на дрожащих губах, опустились на белую шею, где бился тоненький пульс, а затем обежали все ее тело и снова возвратились на лицо.

— Англичанка! — сказал он очень медленно, как будто произнося это слово, он окончательно убеждал себя в том, что это именно она.

Бет болезненно проглотила подступивший к горлу комок и попыталась что-то сказать, чтобы убедиться в реальности происходящего. Но ни язык, ни разум, казалось, не повиновались ей. Она дрожала от переполнявших ее эмоций и противоречивых чувств. Она пыталась, представляя возможную встречу с ним, предвидеть, как это будет, и заранее распаляла себя.

Но сейчас главным, что затопило все ее существо, была безотчетная радость, что он стоит рядом.

Рафаэль внимательно ждал, что же она скажет. Но когда прошло уже несколько минут, а Бет по-прежнему была нема и ее глаза, как загипнотизированные, смотрели в его глаза, он сам тихо сказал:

— Что, нечего сказать? Может быть, это и к лучшему. Ведь я предупреждал тебя, чтобы ты держалась подальше от меня, не так ли?

Наконец она бессвязно забормотала:

— Н-но я, это уж так… я не собиралась. Замолчав, не в силах совладать со своими нервами, она набрала побольше воздуха и наконец-то смогла совершенно честно произнести:

— Но я не знала, что вы можете здесь оказаться! Верьте мне. Если бы Себастиан хоть раз упомянул ваше имя, меня здесь никогда бы не было…

Она замолчала, когда Рафаэль двинулся к ней с грацией атакующей пантеры, больно сжав своими стальными пальцами ее руку выше локтя. Его густые брови сошлись к переносице, а серые глаза сузились, в них читалось подозрение. Рафаэль прошипел:

— Себастиан? А какое отношение имеет к тебе Себастиан?

От его жесткого пожатия на нежном запястье Бет появилось красное пятно, а он, не обращая внимания на свою неоправданную жестокость, сказал обвинительным тоном:

— Так это с тобой он познакомился на корабле? Ну так и должно было быть, как же я сразу не догадался, что этот его «ангел» — это ты, развратная маленькая шлюха, которую я встретил в Новом Орлеане четыре года назад! О, какое несчастливое совпадение для тебя, Англичанка!

Бет собралась возразить, но Рафаэль не дал ей такой возможности. Дернув ее к себе, он мягким, но угрожающим тоном сказал:

— Оставь Себастиана Сэведжа в покое, Англичанка! Употребляй свои чары в отношении кого-нибудь, кто может понять такой тип женщин, но этого парня оставь. Ты меня поняла?

— Но при чем здесь я? — попыталась возразить Бет, но не успела даже закончить фразу. Рафаэль затряс ее и прокричал:

— Молчи! У меня нет ни желания, ни терпения слушать тебя, ту ложь, которая сладко польется с твоих губ. Я не знаю твоих планов, но в одном уверен — ты должна убраться отсюда!

Шок, в который впала Бет, увидев Рафаэля, прошел, и она обнаружила, что наливается злобой к нему, мощной злобой за то, что он считает себя вправе вторгаться в ее жизнь. Фиолетовые ее глаза засверкали, она попыталась освободить свою руку от его грубых пальцев, но он только сжал их сильнее, чуть не ломая ей кость.

— Освободи мою руку, грубое животное! — потребовала она очень решительно. Потом, потеряв контроль над собой, что бывало нечасто, она заговорила:

— Кто дал тебе право говорить со мной таким тоном? Себастиан пригласил меня и моего мужа сюда. Твои родители, к счастью, не похожие на тебя, очень добры к нам, и я не могу обидеть их просто потому, что ты так желаешь.

Тяжело и прерывисто дыша, она продолжила:

— Неужели ты, глупец, думаешь, что в тот момент, когда я принимала приглашение Себастиана, я хоть на секунду могла допустить, что он связан родственными узами с тобой? — Она коротко и горько засмеялась:

— Вот уж кого я меньше всего хотела видеть, так это тебя! Ты мне отвратителен, Рафаэль Сантана, самодовольный, всюду сующий свой нос дьявол!

Присвистнув, Рафаэль пробормотал:

— Ты здорово сказала, Англичанка. Это все звучит так искренне, что, не знай я тебя получше, мог бы и поверить.

Он опять очень грубо потряс ее маленькое тело, добавляя:

— Ты забываешь, дорогая, что я знаю, кто ты на самом деле.

— О нет, ты меня совсем не знаешь! — Глаза Бет сверкнули. — А то, как ты вел себя, когда нам довелось встретиться, делает противным для меня даже тот факт, что я просто знакома с тобой. А сейчас, или освободи мою руку, или я устрою скандал, который будет постыдным для нас обоих.

— Постыдным? Для меня? Англичанка, ты, наверное, забыла, что четыре года назад ты очень мало узнала меня. Мне неведомо чувство стыда. Если ты начнешь кричать и разбудишь всех на гасиенде, это будет даже любопытно. Давай! Кроме того, я хотел бы увидеть твоего так называемого мужа — видно, он на редкость благодушный джентльмен.

Бет нерешительно покусывала губы, раздумывая над возможностью учинить грандиозный скандал, который сможет вывести Рафаэля из его самоуверенного состояния превосходства над всеми, однако, не забывая и о возможных последствиях. Ее пугало больше всего неминуемое противостояние между этим человеком и Натаном. Она знала, что Рафаэль может совершенно хладнокровно расправиться с Натаном в случае, если дуэль станет решенным делом. Но в то же время ее так взбесила его бесцеремонная грубость, что она собралась сделать то, что ей не было свойственно, — залепить ему пощечину, ударить это наглое издевающееся лицо. Но осторожность все же победила… на этот раз. Она попыталась подавить свой гнев и прерывающимся голосом сказала:

— Ос-с-т-т-авь в покое моего мужа, У тебя нет права вообще говорить о нем. Он вовсе не благодушный, Он замечательный человек, джентльмен, а тебе стать джентльменом не суждено вовсе.

Он не отводил глаза от ее лица, его выражение не менялось, только в отдельные моменты брови сдвигались к переносице, выявляя определенное недоверие к тому, что он видел и слышал:

— Какая самозабвенная оборона! О, если бы я не знал твоей сути, Англичанка, мне, честное слово, твой запал просто понравился бы. Но, увы, это только уловка.

Искренне удивленная. Бет тупо переспросила:

— Уловка? Клянусь, не понимаю, что ты имеешь в виду.

Рафаэль улыбнулся ледяной улыбкой:

— Сейчас меня волнует вовсе не твой муж, а Себастиан, так что не пытайся перевести разговор на твоего супруга.

— Но это ты, — выдохнула она с ненавистью, — притянул Натана, а не я.

— Возможно, но это не важно. Меня волнуют только твои взаимоотношения с моим кузеном. Если твой муж позволяет тебе у него под носом заводить очередного любовника, то это его дело. Но если твоей очередной жертвой должен стать Себастиан, то это уже мое дело!

Не в состоянии разуверить Рафаэля в его заблуждении, она только проговорила:

— А что, Себастиан так слаб, что не в состоянии защитить себя от слабой женщины?

Лицо Рафаэля напряглось, и он сжал ее руку еще больнее:

— Не надо, — процедил он сквозь сжатые зубы, — толкать меня слишком далеко, Англичанка. Я проскакал много миль, чтобы добраться сюда, я устал и мне не доставляет радости упражняться в остроумии с тобой.

— Так и не делай этого! — ответила Бет без задержки резким тоном, удивляясь тому, как он сумел пробудить в ней дремавшую где-то глубоко тигрицу, помог ей выпустить на волю эмоции, о существовании которых она и не подозревала. А может быть, эта тигрица и была той настоящей Бет, которая прежде была задушена разными обстоятельствами ее короткой, но непростой жизни? Эта была не самая приятная мысль и не очень подходящая к данному моменту. Бет попыталась переключиться на что-нибудь иное. Но, с другой стороны, она понимала, что в этой неожиданно развернувшейся борьбе между ними, борьбе не на жизнь, а на смерть, ей понадобятся все силы и вся ее хитрость. К тому же, она опять начинала подпадать под влияние его мужественности. Ее влекло к его мускулистому телу, которое было так близко от нее, она вспоминала против своей воли острые ощущения, когда его руки ласкали ее грудь, а губы покрывали поцелуями ее уста.

Рафаэль немедленно почувствовал изменение атмосферы, его глаза вновь и вновь возвращались к ее нежному рту, который был так близко. Его тело помимо воли хозяина ощущало близость ее почти не скрытой мягкими складками пеньюара розовой плоти, из-за которой он провел столько бессонных ночей до того, как сумел изгнать ее образ из своей памяти.

Его снова привело в бешенство то, что она когда-то сумела превозмочь его, а теперь снова дерзнула войти в его жизнь. То, что эта женщина — «ангел» Себастиана, пробудило в нем чувство, неведомое раньше в течение всей его жизни — он не мог не признать, что это была банальная ревность! Взбешенный и потрясенный этим открытием, он непроизвольно закрутил ее руку за спину и грубо притянул к себе, прошептав при этом голосом, хриплым от страсти:

— Перестань со мной спорить, ты, маленькая шлюха, и послушай, что я скажу! Мне все равно, какие объяснения ты станешь изыскивать, называй меня кем хочешь, думай обо мне что угодно, но ты и твой покладистый муж должны убраться отсюда сегодня!

Он был психологически свободен от нее, это правда. Но сделал роковую ошибку, тесно притянув к своему телу ее мягкое и зовущее. Когда ее груди уперлись в его жесткую мускулистую грудь, стройные ноги интимно вошли в промежуток между его бедрами, а его ноздри уловили тонкий запах лаванды, исходящий от ее тела, он понял, что нет и не может у него быть иммунитета к ее прелести. Острое желание сотрясло его тело. Он все сильнее чувствовал тягу к этому точеному телу с шелковистой кожей, к сладкому рту, который как бы дразнил его. Его серые глаза налились страстью, грубая хватка ослабла, а пальцы начали гладить эту замечательной формы руку. Потрясенный, он подумал, что это безумие и надо оторвать ее от себя. Но тут же понял, что сделать этого он не в состоянии. С его уст готовы были сорваться проклятья, но вместо этого он стал искать ее губы.

Бет тоже немедленно ощутила перелом в его состоянии и тоже, как и он, боролась с собой. Она даже попыталась уклониться от его поцелуя, но он держал ее слишком крепко. Его сомбреро слетело с головы, когда он другой рукой попытался обнять ее плечи. Пойманная в железные тиски. Бет была не в силах уклониться от его ищущих губ, язык прорывался сквозь ее зубы, дразня, возбуждая, доводя до экстаза ее плоть.

Из последних сил, которые позволяли ей контролировать свой неожиданно пробудившийся темперамент, она боролась, как маленькая дикая кошка, вырываясь, изворачиваясь, пытаясь освободиться от его объятий. Но Рафаэль только сжимал ее сильнее, покрывая страстными пламенными поцелуями щеки и виски.

— Англичанка, Англичанка! — шептал он, утыкаясь в ее шею и лаская языком тонкую синюю вену на белой коже, один из многих сосудов, разнесших тогда в Новом Орлеане по ее телу отраву, обманувшую ее и заставившую отдаться ему в полубессознательном состоянии. — Я ведь предупреждал тебя, не так ли? Я говорил тебе, не пересекайся со мной… Предостерегал, что если ты вторгнешься в мою жизнь еще раз, то я стану обращаться с тобой так, как ты этого заслуживаешь. А ты меня не послушалась, правда?

Бет затихла в его руках, ее гнев неожиданно прошел. Она тихо сказала:

— Попробуй выслушать меня. Я не преследую тебя. Я не имела ни малейшего понятия, что вы с Себастианом родственники. Ну неужели ты так самонадеян, что веришь, будто в течение четырех лет я только и думала о тебе? Почему же ты считаешь меня такой слабоумной идиоткой? Я не такая. И уж вовсе не та, за которую ты меня принял. Это твоя жена устроила все, чтобы ты застал нас с Лоренцо. И если тебе хватит выдержки выслушать меня до конца, то я расскажу тебе правду о том, что произошло тогда в Новом Орлеане.

В первый момент Бет показалось, что Рафаэль готов выслушать ее, и это породило у нее надежду, что вот сейчас все может выясниться, и в их отношениях все встанет на свои места. Но как только она упомянула тот полдень, он снова замкнулся, его лицо стало прежним, губы скривились в презрительной улыбке, и он медленно покачал головой:

— Нет, Англичанка, не надо. Консуэла мертва, и я не хочу касаться ничего, что с ней связано, никогда…

Бет нервно вздохнула, и безнадежность овладела ею. Он не хотел верить ей с самого начала, Мануэла была права, когда утверждала, что переубедить его невозможно. Он никогда не захочет принять правду. Подавляя в себе желание заплакать, она тихо сказала:

— Очень хорошо. Если ты не хочешь ничего слышать, если ты упрямо настроен против меня, тогда нам действительно не о чем говорить. А теперь, позволь мне беспрепятственно пойти в мои апартаменты.

— Конечно. Я как раз хотел предложить, чтобы мы пошли или к тебе, или ко мне. Там мы можем закончить в комфортабельных условиях то, что только что начали. Там нам никто не помешает. Кривая улыбка приоткрыла его зубы;

— Не многими своими поступками я могу удивить семью, но если бы они пробудились и увидели, что в полночь я занимаюсь любовью с одной из приглашенных семейством леди да еще посреди двора, это все асе шокировало бы их.

Не веря, что она правильно поняла сказанное им, но опасаясь, что он так все и сказал. Бет смотрела на него с растущим отвращением:

— Вы имеете в виду… Мне не хотелось бы, чтобы вы…

Собрав все ускользающие от нее силы, Бет наконец произнесла осмысленную фразу:

— Сеньор, если вы думаете, что у меня есть хоть малейшее намерение позволить вам вольность, подобную той, которую вы совершили в Новом Орлеане, вы сильно заблуждаетесь. Я собираюсь возвратиться в свою комнату одна. Я не нуждаюсь в вашей компании, она мне не нужна и даже противна!

Рафаэль только засмеялся, но улыбка эта никак не отразилась в его серых глазах.

— Нет, мадам, это вы ошибаетесь. У меня слишком давно не было женщины, и, принимая во внимание легкость, с которой вы заводите свои интрижки, почему бы вам не заполучить еще одного мужчину?

Как ни старалась Бет сдержать свой пробудившийся темперамент, и еще до того, как к ней вернулась возможность парировать эти циничные слова, ее ладонь автоматически с удовлетворением нанесла звонкую пощечину Рафаэлю.

— Ты животное? — сказала она, вложив в слова весь свой гнев и отвращение к нему, фиолетовые глаза сверкали, выдавая все ее чувства.

Она была непреодолимо хороша, стройная и беззащитная перед ним, густые волосы ниспадали на плечи, золотистые ресницы оттеняли сверкающие глаза, маленький твердый бюст вздымался от взволнованного дыхания.

На какой-то момент Рафаэль ощутил резкое чувство сродни острому ощущению голода. Наверное, потому, что он был охвачен эмоциями, в которых ему было непросто разобраться, он не ударил ее в ответ, как сделал бы это в обычной ситуации. Вместо того он мягко поднял ее на вытянутых руках и сказал:

— Я думаю, наш разговор слишком затянулся, пора его заканчивать. Мне хочется верить, что донья Маделина поместила тебя, как она всегда делает в отношении дорогих гостей, в золотых комнатах. Туда мы сейчас и отправимся. Молись Богу, Англичанка, что твой муж не спит сегодня в твоей постели. Если бы он был там, могла бы возникнуть веселенькая ситуация для нас троих.

Его губы накрыли ее рот, прервав крик, готовый вырваться у нее из горла Бет старалась освободиться от него, но он продолжал крепко ее обнимать, игнорируя ее протесты, безразличный к ее сопротивлению, он почти спокойно нес ее в золотые комнаты. Ни один из них не увидел Себастиана, стоявшего в дверях его спальни.

Себастиан сначала не понял, что его разбудило. Со странным любопытством он поднялся из постели, натянул брюки и открыл дверь комнаты. Выглянув во двор, он увидел, что прибыл Рафаэль. Он сначала не заметил Бет, до тех пор пока Рафаэль не вытащил ее на свет и не повлек, как тряпичную куклу. С открытым от удивления ртом Себастиан стоял в безмолвии несколько секунд, еще не веря в реальность происходящего.

Совершенно не подозревая, что Себастиан видит всю сцену, дойдя до комнаты, куда он хотел попасть, Рафаэль, не остерегаясь шума, попытался распахнуть дверь плечом. Он несколько ослабил объятия и позволил Бет встать на ноги. Уже не доставляя ей боли, он снова поцеловал ее мягкие губы, его язык снова начал свою подрывную работу.

— О, Англичанка! Я думал, что уже потерял тебя, — сказал он голосом, полным страсти, которую выдавали и его ставшие совсем темными глаза.

Бет тяжело вздохнула, ее эмоции так переплелись, что она сама уже не понимала, чего же ей хочется больше, и не могла сосредоточиться на какой-нибудь мысли. Она испытывала унижение от того, что сознавала прежнюю власть Рафаэля над ее телом. Его тело тоже притягивало, а поцелуи пьянили, как вино, вливавшееся прямо в мозг.

Она знала, что ей надо сопротивляться ему, знала, что ей даже сейчас можно закричать и разбудить весь дом, но в глубине сердца ей этого не хотелось. Напротив, она хотела его, и в данный момент ничего важнее не существовало. Рафаэль был рядом, и она была в его объятиях.

Но она все же предприняла еще одну, последнюю попытку. Очень громким шепотом она потребовала:

— Рафаэль, не делай этого, пожалуйста, покинь эту комнату и не компрометируй меня. Для этого тебе не потребуется каких-то сверхусилий.

Его брови поднялись в непритворном удивлении:

— Это с каких же пор шлюхи заимели честь? Он легко представил ее в объятиях Лоренцо и снова стал приходить в ярость.

— Нет, Англичанка, нет! Я не уйду, и мне ничто не сможет помешать заполучить твое сладкое тело. Глаза его стали еще более злыми, и он добавил:

— Если тебе покажется, что я гораздо противнее всех твоих предыдущих любовников, закрой глаза и попытайся представить, что ты в объятиях своего мужа.

Попытка Бет сопротивляться ослабла, когда губы Рафаэля приблизились к ее и она почувствовала, что с ненасытностью ищет его поцелуя. Она хотела снова дать ему пощечину, но ей нечего было противопоставить магической силе его страсти, ее тело предало хозяйку. Со стоном, свидетельствующим о ее капитуляции, она обхватила его крепкое тело руками, и теперь уже возвращала ему поцелуи, упершись грудями в его стальные мышцы.

Его губы не освобождали ее ни на секунду. Рафаэль сгреб ее и понес в спальню. Со странной нежностью он положил ее на широкую кровать и дал немного отдохнуть своим напрягшимся мышцам. Потом, отстранившись от нее, стал быстро раздеваться, не сводя при этом глаз с тела Бет.

Не в силах оторвать взор от него, Бет против своего желания внимательно наблюдала за его действиями. Она ведь никогда раньше не видела голого мужчины и сейчас обнаружила, что ей очень любопытно рассматривать мужское тело, особенно это!

Рафаэль, в чьих жилах текла кровь команчей, воспитанный своими сородичами, не стыдился наготы, и даже с гордостью за свою стать предъявил себя лежащей в кровати женщине, заметив, что ее взгляд был странно стыдлив, когда она смотрела на него.

Сначала он сбросил сапоги, затем откинул в сторону легко снявшиеся панталоны. Бет, внимательно наблюдавшая за его действиями, находившаяся на грани истерики, все же с удивлением отметила, что у него нет сатанинских копыт, хотя он подозрительно легко преодолел ее сопротивление. С этого момента ей было уже не до размышлений — она не могла думать ни о чем, видя эту сильную стройную мускулистую фигуру так близко от себя.

Плечи Рафаэля были очень широкими, на руках бугрились мощные мышцы. Он снял сначала шейный платок, а затем свободную рубаху. Обнажилась его мощная почти безволосая грудь, смуглая, бронзового оттенка, кожа не сильно отличалась от загорелого лица. Ее глаза расширились от изумления, когда она увидела положенный им на стол широкий грозно выглядевший нож, который, видимо, был подвязан где-то высоко под рубахой. Затем он расстегнул широкий пояс, на котором держался большой револьвер, и, оглядев внимательно комнату, положил его на самое ближнее кресло — достаточно далеко от Бет, но достаточно близко, чтобы сразу же схватить его в случае опасности. Почти завороженно Бет смотрела, как он начал стягивать с себя исподнее белье. Когда не осталось ничего. Бет со странным восхищением обнаружила доказательство его мужской силы, поднявшееся над черными волосами. Она перевела взгляд на его стройные сильные ноги.

Время, казалось, остановилось, пока он раздевался, но когда он оказался рядом с ней в кровати, Бет как бы пробудилась и еще раз попыталась убежать от него. Когда его голодные руки протянулись к ней, она неожиданно уклонилась, уверенная в том, что если ей удастся добежать до двери, ведущей во внутренний двор, то она сумеет выскочить и поднять тревогу. Она замешкалась всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы притупившаяся бдительность Рафаэля вновь возвратилась к нему. Он набросился на нее, как тигр на жертву. Их тела свились в борьбе, они катались по кровати, извивались, сбивав в кучу простыни и одеяла. Бет боролась с лихорадочной решимостью, била сжатыми кулачками по плечам и груди Рафаэля, ее тело лихорадочно сокращалось, пытаясь сбросить его с себя и избежать стальных объятий, которые уже предрешили ее поражение в этой неравной борьбе. Она укусила его за ухо в отчаянии и с определенным удовлетворением услышала, как он выругайся, пока ему не удалось освободиться от ее маленьких зубов.

Они оба тяжело дышали, их дыхание смешалось, тела переплелись. Но победил Рафаэль, чья сила была несопоставима с сопротивлением Бет.

Он держал ее мертвой хваткой, прижав к кровати. На какой-то момент они остались неподвижными, и серые обрамленные черными ресницами глаза внимательно посмотрели в широкие фиолетовые, в глубине которых светилась непокорность.

В бесконечно длинную секунду Рафаэль впитывал в себя всю ее прелесть. Пепельные густые волосы, разметавшиеся по подушке, сверкающие фиолетовые глаза с золотистыми ресницами, прекрасные атласные щеки и совершенно непреодолимо влекущий розовый рот. Потом его взгляд упал на маленькие твердые груди, которые обнажились во время схватки. Пеньюар и ночная рубашка завернулись у нее на бедрах. Спереди пеньюар был распахнут, что было также следствием их ожесточенной схватки. Половина ночной рубашки оторвалась и не скрывала тела от жадного взгляда Рафаэля. С невероятной неторопливостью он наклонил голову и нежно и осторожно поцеловал нежную кожу между ее грудей, вдыхая ее медовый аромат. Потом он нашел ртом ее грудь. Несмотря на ее стремление освободиться от него, тело Бет вело себя самостоятельно. Ее сотрясла волна удовольствия, когда его горячий рот стал ласкать ее грудь, соски ее затвердели и совершенно бесстыдно требовали, чтобы его язык ласкал и дразнил их по очереди, сначала один, потом другой.

— Пожалуйста, остановись! — прошептала она неискренним тоном, зная, что вот-вот вообще потеряет контроль над собой, пронизанная острой болью желания, возбужденного еще первым грубым поцелуем Рафаэля.

Рафаэль поднял голову и послал ей холодный, странно оценивающий взгляд. Полунасмешливая, полугрустная улыбка появилась на его полных губах. Он покачал головой, улыбка его угасла, и он поймал ее рот своими губами.

Он целовал ее неторопливо, наслаждаясь мягкостью и свежестью ее уст. Он был удивительно нежен и требователен в одно и то же время, его язык вел себя, как исследователь на необитаемой земле.

Одной рукой он прижал ее руки к маленькой головке, а другой нежно и жадно обследовал ее тело, постепенно расстегивая пеньюар и стягивая его.

Через некоторое время она лежала под ним совершенно нагая.

Его поцелуи лишали ее сил, прикосновения его губ пробуждали внутри ее огонь, раздувая дремавшую в ней страсть, которую она долго старалась подавлять разумом. И все же она еще пыталась сопротивляться, противостоять тому, что происходило с ее телом. Горячий пламень разливался по ее сосудам, и тело уже не слушалось сигналов и призывов к осторожности, испускаемых мозгом, груди приятно ломило от поцелуев Рафаэля, и ее бедра инстинктивно искали контакта с его телом, губы были податливы.

Она вела с собой безуспешную войну так долго, сколько могла. Рафаэль ведь не был неопытным любовником или беспомощным в темноте Натаном. Он был опытным мужчиной, который знал, когда хотел, как доставить женщине удовольствие. Он был уверен, что Бет борется, чтобы не поддаться ему, и ломал один за другим ее слабые рубежи сопротивления. Его губы были мягкими и твердыми, когда они обхаживали ее, ласкали и требовали сдаться, когда они путешествовали по всем ее чувствительным точкам, то доставляя сладкую боль, то просто лаская. Он целовал ее подбородок и щеки, мочки уха, а потом опять возвращался к губам. Вторая рука, сняв остатки ее одежды и освободившись, также присоединилась к обследованию тела. Сначала настал черед груди: пальцами он стал ритмично надавливать на сосок, потом рука соскользнула ниже, по пути гладя ее серебристую кожу.

Издав странный короткий смешок, она прекратила борьбу и сопротивление, ее тело таяло в его объятиях, сейчас ей хотелось только того, чтоб он обладал ею. Ей хотелось по-настоящему узнать, что же это такое — быть женщиной.

В тот раз, когда он взял ее, она была наполовину отравлена белладонной, поэтому сейчас ее эмоции и переживания сильно отличались от тех, прежних. Она и хотела и боялась новых ощущений, когда рука Рафаэля, продолжая свои обследования, дошла до ее плоского живота, а потом продвинулась к мягкой внутренней поверхности бедер. Бет была потрясена вспышкой желания, которое охватило ее. Инстинктивно ее тело стало выгибаться и раскачиваться от его прикосновений и ласковых губ на ее грудях. Он продолжал дразнить ее соски, другая рука тоже была уже между бедер, порождая внутри ее сладкую боль, которую кровь разносила по всему телу.

Когда, наконец, он добрался до того, что укрывалось между бедер, его пальцы ласково разделили шелковистую плоть, продолжая обследовать то, что было внутри. Бет застонала от удовольствия, мягко и негромко. Больше ей не хотелось сопротивляться ему, ей хотелось теперь, чтобы он ласкал ее не переставая, поднимая прикосновениями рук и мускулистого тела внутри ее настоящую панику. Ее руки тоже двигались без перерыва, касаясь его и лаская.

На сей раз Рафаэль не хотел просто воспользоваться ее телом. Та его часть, в которой скрывался дикий охотник-команч, тоже получала удовольствие от ласк ее нагого тела, распростертого рядом с ним. В другой раз, в другом месте он еще поквитается с ней, а сейчас он хотел завоевать ее, заставить ее захотеть его так, как она не хотела еще ни одного мужчину, довести ее до той степени безумия, до которой она доводила его, и наказать ее этим безбрежным удовольствием и подавить одновременно.

Для Бет это была какая-то странная агония. Его руки и губы возбуждали ее и приводили в такое состояние, какое ей переживать еще не приходилось. Она была беспомощна в его железных объятиях, но сейчас это ее не тревожило. Бет уже не могла ласкать его сама, но была готова покорно сносить все, что делает он, потому что это доставляло ей жгучее удовольствие. Но и ему, как видно, тоже. Он упивался ее телом, его губы порождали жар на ее коже, он разливался в плечах, грудях, шее. И словно что-то обрывалось внутри, когда его пальцы входили в ее лоно и он доводил ее до пика сладостного ощущения.

Но не только Бет получала удовольствие от процесса этого полунасилия, полусоблазнения. Рафаэль дошел до состояния, о существовании которого он раньше и не подозревал. Его тело было переполнено желанием, а он, на удивление самому себе, все хотел продолжать эту странно сладостную любовную игру.

Она была так непобедимо хороша, а черты ее так непорочны. Волосы лунного оттенка, маленькое стройное тело совершенных форм, кожа теплая и шелковистая при касании — все это превращало его в изголодавшегося человека, который никак не может остановиться и продолжает поглощать и поглощать все, что попало ему под руку. Его губы продолжали наслаждаться ее мягкими устами, а рука прокладывала верный путь к окончательному слиянию их тел.

Тело ее трепетало, высвобождая все накопленное за долгие годы вожделение, и это была заслуга Рафаэля, любившего ее полудиварски, полунежно. Бет тонула в море удивительного удовольствия и шептала почти беспомощно:

— Ну пожалуйста, пожалуйста…

При этом она ощущала странный стыд, а он знал, что пока любовную игру надо продолжать.

Рафаэль слышал ее неконтролируемые сознанием слова и с низким удовлетворенным рыком, вырвавшимся из глубин горла, быстро накрыл ее тело своим. Удерживая обеими руками ее руки за ее головой, коленями раздвинув ее бедра, он вонзил свое твердое, как сталь, мужское орудие в ее поглощающую теплоту.

С совершенно ошеломляющей ясностью Бет почувствовала себя наполненной им, при этом ее поразила собственная готовность принять его твердую, горячую, полную жизни плоть. Он лежал на ней легко и никуда не торопился, пытаясь отрегулировать дыхание, как бы прерывающееся из-за непонятной ей внутренней борьбы, а Бет была совершенно захвачена многим, что открылось ей в нем. Он стал для нее абсолютным мужчиной со специфическими ароматами лошадиного пота и табака, широкой мускулистой грудью, твердой и горячей, куда она упиралась сейчас своими сосками, всем его длинным сильным телом, соединенным с ее собственным. Она издала стон, выражавший удовольствие и призывавший его продолжить бесстыдную чувственную атаку на ее тело. Не отдавая себе отчета в собственных поступках, она стала искать его рот своими губами. Рафаэль в ответ страстно целовал ее, языком продолжая агрессию рук и всего тела.

С медленным, близким к пытке острым удовольствием он стал двигаться на ней, и инстинктивно бедра Бет поднялись, чтобы встретить его. Он раскачивался все быстрее, и она в ответ тоже, пока их тела не встретились в горячей, все обостряющейся схватке. Голова ее была совершенно пуста, тело охватила такая чувственная лихорадка, что она превратилась в совершенно дикое создание. Ее стройное тело извивалось под ним, пытающимся утолить свой сексуальный голод, она издавала короткие совершенно звериные звуки. Неожиданно, когда она уже, казалось, была не в состоянии снести сладкую боль, обжигавшую ее лоно, сквозь ее тело пронесся такой острый импульс сладострастия, что вся она содрогнулась, глаза были открыты, но она ничего не видела, дыхание сбилось. Но и это был не конец, все новые волны удовольствия прокатывались по ее телу, разрывая его на мелкие кусочки, но тем не менее оставляя целым. Она стонала все громче, сознавала это, но не могла совладать с собой. Он тоже уже не контролировал своих действий, достигнув пика сладости. Тело его сотрясалось, пока свою энергию он не перелил разрядом в ее тело.

Глава 12

Все еще наполовину оглушенная тем, что она только что пережила, Бет лежала без движения, когда Рафаэль освободил ее руки и соскользнул с нее, зарывшись лицом в простынь рядом с ней. Он сразу же схватил ее железной хваткой за запястье, как будто боялся, что она постарается убежать от него.

Тишину в комнате нарушало только их учащенное дыхание. Бет невидящим взглядом смотрела в потолок, удивляясь, как легко ее отлаженная жизнь превратилась в руины. Этим вечером она была вынуждена обмануть своего мужа впервые за всю их семейную жизнь, а теперь, несколькими часами позже, изменила ему физически. Наконец она узнала на практике, что значит заниматься с мужчиной любовью, и тут же попыталась спрятать это в глубине сознания, предпочитая думать только о Натане и их гибнущей совместной жизни. О Рафаэле, лежащем рядом и таком живом и реальном, она мыслить не хотела. Ей и вправду не хотелось анализировать, каким образом они действуют друг на друга и как ему удается пробудить в ней страсть, таящуюся в потайных уголках души. Она обреченно подумала, что если бы не ее дурацкая затея с этим путешествием, то ничего вообще не произошло бы. Она и Натан жили бы тихой жизнью, наполненной платонической любовью. Он бы делал то, что ему нравится, а она, если и не счастливая, то, по крайней мере, вполне довольная другими сторонами жизни.

— О чем ты сейчас думаешь? — Рафаэль задал свой вопрос неожиданно, вернув ее к реальности. Она вздохнула тяжело и честно призналась:

— О моем муже.

Смуглые черты лица опять окаменели, и Бет пришла к странному выводу, что хотя ее слова разозлили его, в то же время он был шокирован. Его широкий рот тронула улыбка, и он мягко поинтересовался:

— Боишься, что он может зайти и застать нас вместе? Или сравниваешь наши сексуальные возможности?

Наполняясь гневом, Бет спокойно встретила взгляд его серых глаз и смело ответила:

— Сравнивать нечего. В любом аспекте, о каком бы я ни подумала, Натан Риджвей даст тебе сто очков вперед. А теперь убирайся из моей постели, а я постараюсь уехать отсюда не позднее чем через час!

— Нет! — произнес он без эмоций, даже тихо, глаза его спрятались в тени густых ресниц.

На лице Бет отразилось искреннее недоумение:

— Но ты же сам требовал этого совсем недавно! Это ты требовал моего немедленного отъезда.

Его взгляд остановился на ее губах, и он хрипло изрек:

— Я изменил свое мнение!

— Нет, ты не умеешь менять свое мнение, — настаивала она зло. — Ты же сам говорил, что не умеешь!

Густые брови сдвинулись, и Рафаэль немного насмешливо сказал:

— Англичанка, я не только могу изменить свое мнение, я уже сделал это.

— Объясни почему? — твердо потребовала она, глядя на него в упор своими фиолетовыми глазами.

— Давай договоримся так. Я предпочитаю, чтобы ты была у меня на глазах, пока я не буду убежден, что Себастиан оставит свои ненужные мысли.

Упрямо выставив челюсть — оказалось, что и она умеет быть твердой, — Бет отрезала:

— Себастиан здесь абсолютно ни при чем! И ты не сумеешь помешать мне уехать. Ты не рискнешь задержать меня и моего мужа здесь против нашей воли!

— Нет, конечно, нет, — произнес он медленно в ответ, и что-то в его глазах, когда он смотрел на нее, вызвало холодок у нее в позвоночнике. Злясь на себя за то, что позволила ему опять на какое-то время командовать собой, она попыталась освободить свою кисть из его железной руки. Ей хотелось сейчас стать свободной от него во всех смыслах. Несколько секунд Рафаэль отрешенно наблюдал за ее попытками, а потом просто отбросил ее руку.

Бет немедленно перепрыгнула на другую сторону кровати. Сейчас она была похожа на шипящего котенка с красивой серебристой шерсткой и сверкающими фиолетовыми глазами. Глазам Рафаэля соблазняюще открылись ее обнаженное тело, блестящая кожа и розовые груди с темными сосками.

Господи, как же она хороша, подумал он, и у него перехватило дыхание. Ему снова захотелось ощутить это дразнящее тело под собой. Огромным усилием воли он удержал себя от того, чтобы опять обнять ее и снова потеряться в ее обжигающей плоти, такой грешной, но такой манящей. И вместо того, чтобы поддаться диктату своего тела, он отодвинулся от нее, легко вскочил на ноги и молча стал одеваться. Наблюдая за ним со странным любопытством, Бет в какой-то момент искренне поинтересовалась:

— Что ты собираешься делать? Заправляя рубашку в панталоны, он не очень галантно ответил:

— Ты думаешь, я принимаю ванну? Нет, я просто одеваюсь.

Бет зло уточнила:

— Я не о том говорю. Как ты собираешься поступить со мной?

— Я еще не решил, — ответил он, не беря пока на себя новую ответственность. Он как раз сел в кресло, чтобы натянуть сапоги.

Как ей хотелось перебежать через комнату и ударить по его самодовольной физиономии, но вместо этого она, ненавидя себя за бесхребетность, в то время как он был очень тверд, спросила:

— А м-мож-жно м-мы с Натаном уедем? Т-т-ты же с-ска-з-зал, что хочешь, чтобы мы убрались отсюда.

— Но я также сказал тебе, что передумал, — произнес он твердым голосом. — Я думаю, Англичанка, будет лучше и мудрее, если ты останешься здесь еще на несколько дней. Потом я дам тебе знать, что наступил момент покинуть гостеприимную обитель моего отца.

Она вновь почувствовала, как ее охватывает волна ярости, ее подбородок снова выпятился, и она почти закричала, сверкая глазами:

— Ты — невоспитанный грубый дьявол! Неужели ты думаешь, что я останусь под одной крышей с тобой? Кто ты такой, чтобы диктовать мне? Ты не можешь помешать нам уехать тогда, когда мы решим сделать это!

Странная улыбка осветила его лицо, заросшее редкой щетиной. С кошачьей грацией он подошел к кровати. Инстинктивно проклиная себя за эту слабость, Бет отодвинулась настолько, насколько позволяла кровать. Рафаэль долго и неотрывно смотрел на нее, потом настиг ее и, взяв одной рукой за подбородок, произнес:

— Не смогу?

Она уже научилась обращаться с ним и молчала, зная, что он все равно выиграет любой спор между ними.

— Я думаю, мы понимаем друг друга, — наконец пробормотал он, когда выяснилось, что бунтующей Бет все равно больше нечего сказать.

Он отвернулся и, надев пояс с пистолетом, вновь стал лицом к ней. Шутовски он поклонился ей и холодно сказал:

— Прощай, Англичанка. И если ты не хочешь, чтобы вся гасиенда узнала о том, что произошло в этой комнате, я предлагаю, чтобы наша следующая встреча выглядела как первая, во всяком случае, первая в этот день!

Его наглые слова переполнили чашу терпения Бет, она сжала кулачки и с ненавистью посмотрела на него.

Он, понимая, как ей хотелось бы выцарапать ему глаза, криво улыбнулся и, подойдя к ней, твердо поцеловал ее в губы. Его голос неожиданно охрип, когда он, задыхаясь, прошептал:

— Мне так не хватало тебя, Англичанка. Еще до того, как она пришла в себя после этого признания, он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Он был в комнате Бет не слишком долго и выскользнул оттуда так же тихо, как тогда, когда нес ее сюда. Невидимый никем, он неслышно направился в отведенные ему покои, расположенные в том же крыле, что и апартаменты Бет и Натана.

Рафаэль не был частым гостем на гасиенде и вообще в этом районе. Он приезжал только тогда, когда отец требовал его присутствия. Обычно по приезде он предпочитал останавливаться в маленькой хижине, которую сам обустроил. Она была в нескольких милях от гасиенды. Это позволяло ему не встречаться с доном Филипе, когда тот наезжал сюда, и соблюдать некоторую дистанцию между собой и остальной семьей. Дон Мигуэль был не менее упрям, чем его сын, и зная, что комнаты, отведенные Рафаэлю, будут использоваться только раз или два в году, тем не менее держал их всегда наготове. С удовлетворением дон Мигуэль обнаружил, что его сын, когда на гасиенде не было дона Фелипе, с удовольствием занимал отведенные ему комнаты. Это, может быть, еще не было полной победой дона Мигуэля, который прилагал немалые усилия, чтобы сократить разрыв между ним и сыном, но все же было явным шагом вперед.

На сей раз, если бы не проблемы Себастиана, Рафаэль не попал бы на гасиенду. Он был очень занят вопросами, связанными с команчами, и погружаться в семейные хлопоты, которые разрешались довольно успешно и без него на протяжении целых пятнадцати лет, когда он сам был пленником команчей, ему было не с руки. Но на этот раз он знал, что Себастиан будет ждать его, поэтому решил в оставшиеся до утра часы поспать, а после пробуждения Себастиана встретиться с ним.

Встреча с Бет порушила все его планы! Теперь после необычного свидания с ней ему почти не осталось времени на отдых, но тем не менее он, улыбаясь, вошел в свои персональные покои. Улыбка сошла с его лица, когда он обнаружил Себастиана, удобно устроившегося в деревянном кресле. Его ноги были небрежно закинуты на красивый столик, а новейшее изделие Самуэля Кольта — смертоносный револьвер — был направлен прямо в дверной проем, где стоял Рафаэль.

Никто не смог бы обнаружить каких-либо эмоций на лице Рафаэля, когда он замер, полускрытый тенью. Он почувствовал опасность заранее и уже держал кривой нож в руке, готовый пустить его в действие при первой же необходимости. О нет, он не думал, что Себастиан начнет стрелять в него, не объяснив ничего, но на всякий случай нож был наготове…

Себастиан совершенно очевидно ждал именно его, и, когда тень Рафаэля мелькнула в дверном проеме, он низким голосом, с очень агрессивной интонацией пригласил:

— Ну, входи же, дорогой друг. Тебе хватает ума не торопиться — мои чувства к тебе в этот момент далеко не дружественные.

Он помолчал, как бы прислушиваясь к себе, и продолжил:

— Враждебность граничит с желанием убить соперника!

Смотря очень настороженно на револьвер, Рафаэль потихоньку просочился в комнату, выигрывая время. Его ум пытался найти оптимальный выход из смертельно опасной ситуации. Если бы это был кто-то другой, а не Себастиан Сэведж, державший нацеленный на него кольт, не было бы вопроса, что делать. Один из них должен был умереть, и это не был бы Рафаэль Сантана.

Объяснением поведения Себастиана могло быть только одно:

— Женщина? Ты видел, как мы шли к ней? Полные губы Себастиана дрогнули, в глазах горел опасный огонек, когда он с трудом выдавил из себя:

— О, как ты догадлив! Может быть, ты знаешь, кто она? Может быть, именно по этой причине ты соблазнил ее? Чтобы я подумал о ней плохо и оставил ее? Я хотел бы услышать твои объяснения до того, как моя пуля отправит тебя в ад!

Рафаэль не всегда умел владеть своими страстями и именно сейчас у него не было настроения прощать Себастиану оскорбление. К тому же он смертельно устал за те долгие дни, что скакал сюда, да и приключение с Бет не было отдыхом. Более того, у Рафаэля было свое особое мышление. И сейчас, глядя в зрачок револьвера, который навел на него один из немногих людей на земле, о ком он искренне заботился, взбешенный Рафаэль не считал нужным больше сдерживать свой темперамент. Игнорируя смертельную опасность — револьвер был направлен ему прямо в сердце, — он прорычал:

— Я не намерен отчитываться перед тобой, Себастиан. Ни перед тобой, ни перед кем-нибудь другим. И если ты так безрассуден, что готов попытаться убить меня, давай попробуй. Но учти, юный осел, что я возьму с собой и тебя.

Немного отрезвленный твердостью, прозвучавшей в голосе Рафаэля, Себастиан постепенно стал терять свой агрессивный заряд. Он пристально посмотрел на Рафаэля.

— Ты уверен, что сможешь сделать это? Не так ли? — Чувствовалось, что задать какой-либо более осмысленный вопрос Себастиан не в состоянии. Он никогда в жизни не был в подобной ситуации и явно растерялся.

— Я никогда не блефую, Себастиан. Никогда! Поэтому или стреляй, или позволь мне пройти.

Себастиан тяжело повернулся в деревянном кресле, жалея, что не взвесил всех последствий своего в общем-то безрассудного поступка и вступил в глупую конфронтацию со своим искренне обожаемым кузеном.

Глубоко задетый, взбешенный и почувствовавший себя обманутым после того, что он увидел, Себастиан натянул на себя одежду и без рассуждений побежал к комнатам, которые занимал Рафаэль, готовый Бог знает на что. Этот молодой романтик собрался, не жалея себя, защитить честь молодой леди от позора, причиной которого стали действия Рафаэля. Но сейчас лицом к лицу с явно разозленным родственником он осознал, что, в любом случае, вовсе не собирался убивать его, но в то же время не хотел отступить, пока Рафаэль не объяснит ему, что же произошло на самом деле. На лице Себастиана еще можно было увидеть противоречивые чувства, но дуло револьвера он все-таки опустил.

— Я не собирался убивать тебя, но ты обязан мне сказать, как дошло до такой ситуации, в которой я случайно застал тебя и Бет.

Рафаэль слегка расслабился, нож исчез в его широком рукаве. Рассеянно он достал из кармана тонкую сигару, прикурил ее от одной из масляных ламп, висевших на стене, потом внимательно посмотрел на молодого человека. Глубоко затянувшись и выпустив облако дыма, Рафаэль мягко поинтересовался:

— А почему бы тебе не спросить об этом у леди? Я думаю, она смогла бы объяснить тебе все и удовлетворила бы этим твое любопытство.

Себастиан был оскорблен:

— Почему мне не спросить у нее, негодяй? Да потому, что я не посмел бы говорить с ней на подобную тему!

Рафаэлю его запал показался смешным:

— А ты попробуй, это может оказаться чрезвычайно интересным.

Его веселость исчезла так же стремительно, как и появилась. И он задумчиво сказал:

— Я не намерен объяснять свои поступки кому-либо, но, учитывая тот факт, что сеньора Риджвей так много значит для тебя, я готов сделать исключение.

Он помолчал, решая, насколько далеко стоит заходить в своем рассказе, и определяя, что бы ему хотелось поведать, потом медленно заговорил:

— Думаю, можно сказать, что у нас был… шанс познакомиться, более того, между нами существовала… э… некая связь, такого рода, что она должна избавить тебя от ненужной привязанности к ней и показать тебе, что твои надежды бесперспективны.

В тот момент, когда эти слова срывались с его губ, он отдавал себе отчет, что действует необычайно бестактно. Чего он достиг этой фразой, можно было легко прочитать на лице Себастиана. Оно окаменело, и стало ясно, что Рафаэль достиг обратного эффекта. Это было равносильно тому, как если бы он помахал алым шарфом перед глазами молодого и буйного бычка! Рафаэль решил все же изменить ситуацию в свою пользу и, очень осторожно подбирая слова, тихо продолжил:

— Мы встретились четыре года назад в Новом Орлеане, тогда я ездил поговорить с Джейсоном о возможности присоединения Республики к США. Ты помнишь, что это было?

— Уж не пытаешься ли ты внушить мне, что у вас с Бет такая длительная связь и что возникла она, когда ей было всего семнадцать и она была замужем всего несколько недель? — Себастиан задал вопрос тоном, в котором явно сквозило недоверие.

Себастиан не мог догадаться, как шокировали Рафаэля его слова. Он знал, что Бет была молода, но не думал, что настолько, и он не имел понятия о том, что она фактически еще проводила медовый месяц. Подсознательно он ощутил, что ему надо бы кое-что выяснить о событиях, случившихся в Новом Орлеане.

И все же он отогнал от себя эту мысль. У него не было времени на то, чтобы копаться в событиях четырехлетней давности. Да и что это изменило бы — неважно, сколько ей было лет и как недолог был ее брак. Важно лишь то, что она была и любовницей Лоренцо, а это он видел своими собственными глазами и слышал, как требовательно она поощряла другого мужчину за момент до того, как он разорвал их объятия. Воспоминание о том, что он тогда увидел, облегчило его задачу. Он должен доказать, что планы Себастиана в отношении Бет Риджвей бесперспективны и что он должен понять, как глупо вообще строить серьезные планы с замужней женщиной. Поэтому он резко сказал, отвечая на замечание Себастиана:

— Какая разница сколько ей было лет? Когда это юный возраст и наличие супруга разделяло любовников?

Себастиан тяжело перевел дух, ему казалось, что земля разверзлась у него под ногами и он стоит на краю огромной черной пропасти. Он мог поклясться, что Бет не принадлежала к тому типу женщин, которые вообще могут быть чьими-то любовницами, нарушая супружескую верность. Но он же видел ее в руках у Рафаэля, видел, как тот нес ее в отведенную ей спальню, более того, Рафаэль сам признался, что он и Бет были любовниками и уже довольно долго. Огорченный, с обливавшимся кровью сердцем, смотрел Себастиан в лицо Рафаэлю. Ему хотелось бы обозвать его лжецом, но удерживало то, что в запале Рафаэль может сказать всю правду — сопротивление Бет, которое она поначалу оказала Рафаэлю, вовсе не должно было означать, что она не предрасположена к интригам с другими мужчинами. Но он просто не мог и не хотел поверить, что она такая, и упрямо твердил:

— Нет, все равно мне наплевать на то, что ты сказал. Она женщина не такого типа. Может быть, я и молод и у меня нет такого опыта в этих делах, как у тебя, но я раскусил бы эту голубку, будь она такой, как ты говоришь, и понял бы сразу, как она относится к мужчинам. Нет, Бет Риджвей не такая!

С большим интересом разглядывая кончик своей сигары, Рафаэль не без подвоха поинтересовался:

— Ну, а как в таком случае ты объяснишь то, чти ты сам видел сегодня ночью?

Кулаки Себастиана сжались, и в какой-то момент казалось, что он вот-вот бросится на своего собеседника. Да, другого объяснения тому, что он видел, не было и, пожалуй, быть не могло. Но даже если Бет и была любовницей Рафаэля все эти годы, это ничего не меняло в его сердце по отношению к ней. Она стала так много значить для него, что он просто не мог отбросить свою нежность к ней и избавиться от ее очарования.

Понимая, что он нанес Себастиану тяжелый удар, и не желая, чтобы отношения между ними были испорчены бесповоротно, Рафаэль медленно подошел к креслу, в котором сидел юноша, и дружеским жестом положил ему руку на плечо. Затем мягко сказал:

— Любовница она мне или нет, это в конечном счете не имеет значения, приятель. Она не предназначена тебе. Тебе хватило бы, если бы она стала твоей любовницей, и только? И действительно ли ты настолько хочешь эту женщину, чтобы похитить ее у мужа?

На лице Рафаэля появилось решительное выражение и голосом, полным накала, он спросил:

— Подумай, если тебе легко удастся увести ее от мужа, что может помешать кому-либо другому проделать то же самое с тобой? Можно ли жить с такими опасениями всю жизнь, никогда не зная, останется ли она возле тебя? Я думаю, что нет.

Все, что сказал Рафаэль, выглядело правдой, но Себастиан восставал против этого, не желая повредить Бет даже в самой малости, не говоря уж о таких тяжелых обвинениях. Конечно, он не мог не признать, что ему не хотелось отказываться от своих надежд на будущее, связанных с Бет, по разным причинам, в том числе и из-за ущемленной гордости, но даже он сам не мог оценить, не говоря уж о других, как глубоко увязло на этот раз его сердце. Сейчас оно ныло в предчувствии того, что придется избавляться от иллюзий и опускаться на землю. Он был уверен в своих физических возможностях и считал, что уж если бы ему удалось поймать Бет в свои силки, то отнять ее у него не смог бы никто! Но ведь это было до того, как он увидел ее в руках у другого мужчины. Натана он в расчет не брал, но Рафаэль — это другое дело. И если Бет его любит, а его не любить было трудно, то его, Себастиана, борьба уже проиграна!

С болью он признал:

— Возможно, ты и прав, но не требуй, чтобы я перестал ее любить только из-за того, что она твоя, как ты говоришь, любовница.

В зеленых глазах Себастиана застыла боль, он отвел их в сторону и продолжил, понизив голос:

— Она одна из самых замечательных женщин, которых я когда-нибудь видел, и я все равно не поверю, что она способна за спиной у мужа продолжать многолетний роман.

У Рафаэля стало нехорошо на душе, когда он увидел, каким несчастным ощущал себя Себастиан. И если бы сейчас у него в руках оказалась стройная шейка Бет, он, не раздумывая, переломил бы ее.

Ему не нравилась роль, которую он вынужден играть, ему было противно лгать Себастиану, но он оправдывал свое поведение тем, что пытается спасти своего молодого друга от маленькой, неразборчивой в связях сучки. Так что цель оправдывала средства.

— Чтобы не злить меня зря, приятель, твоими излияниями о «чистой и прекрасной» Бет, пожалуйста, не повторяй этого вслух. Увы, она далеко не ангел… Уж я-то знаю это совершенно точно.

Бросив на него недобрый взгляд, Себастиан с неприязнью ответил:

— У тебя извращенное восприятие окружающего мира. Консуэла сумела наполнить тебя таким зарядом ненависти к противоположному полу, что ты даже не можешь допустить мысли о том, что есть на свете и порядочные женщины, одна из которых дала тебе пощечину.

Странная улыбка появилась на губах Рафаэля:

— Возможно, ты и прав. Но я думаю, что нам уже пора закончить обсуждение достоинств и недостатков этой дамы, пока дело не дошло до драки.

Как-то против своей воли Себастиан согласился с ним, поняв, что действительно от подобного разговора ничего хорошего ждать не приходится.

Он собрал в кулак свою волю, чтобы не вспылить, услышав очередную сентенцию Рафаэля. Поднявшись на ноги и все еще сжимая в руке револьвер, он тихо сказал:

— Да, все, что могли, мы уже друг другу поведали. Посему я просто желаю тебе доброго утра.

Лицо Себастиана все еще хранило мрачное выражение, но он полушутливым голосом поинтересовался:

— Надеюсь, у тебя нет намерений потребовать сатисфакции за то, что я покусился на твою собственность?

Теперь уже взорвался Рафаэль, который предостерег своего друга:

— Оставь подобные штучки, когда говоришь со мной, юноша. Ты знаешь, что подобных намерений у меня нет.

И опять Себастиан не смог удержать внутри то, что у него накипело:

— А может быть, было бы лучше потребовать! Глаза Рафаэля сузились, крылья красивого носа трепетали, и он поинтересовался подозрительно мягким голосом:

— Что ты имеешь в виду?

Себастиан пробормотал сквозь сжатые губы:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! Я застал тебя с женщиной, которую люблю, она была у тебя в руках, хотя я тебе сказал, что собираюсь на ней жениться. А ты в ответ обрадовал меня тем, что она уже четыре года состоит в твоих любовницах. И после этого ты, как лопоухий щенок, наивно ждешь, что между нами все останется по-прежнему. Ты считаешь, что я просто выслушал информацию и принял ее к сведению, что моего ответа не будет! Нет, дорогой кузен, так не получится. Признаю за тобой право на любую женщину, но почему я должен радоваться этому в данном конкретном случае? Мне не нравится либо это… либо ты!

— А теперь, будь ты проклят, Себастиан, выслушай меня, — начал Рафаэль, но был вынужден замолчать, потому что Себастиан вышел, с треском захлопнув дверь.

Рафаэль был обижен, и его ярость смешалась с огорчением. Он с горечью понимал, что разрыв с Себастианом так глубок, что неизвестно, удастся ли им когда-нибудь поправить отношения.

А ведь он хотел сказать Себастиану… И тут Рафаэль поймал себя на мысли, что сформулировать то, что он собирался сказать, не так-то просто. Или надо было повторить, что Бет не ангел, каким ее считает Себастиан? Или заявить, что пробудил в ней женщину именно он, Рафаэль? Нет, вряд ли Себастиан стал бы выслушивать подобные откровения. А может быть, надо было рассказать, как он видел Бет в объятиях Лоренцо и как эта ненасытная потаскуха предложила ему себя, когда он оторвал от нее Лоренцо? Нет, Себастиан не поверил бы в это!

Но может ли Рафаэль считать себя настоящим другом Себастиана, если не сумеет спасти его от чар Бет?

Рафаэль понял, что отныне Себастиан возненавидит даже его имя, не будет его слушать, а Бет, воспользовавшись этим, заставит молодого человека плясать под свою дудку.

— Как меня угораздило попасть в такую скверную историю? — корил себя Рафаэль.

Уверенный в том, что в ближайшие часы им никто не заинтересуется, он направился в свою спальню и, сев на гигантских размеров кровать, с удовольствием стянул с ног сапоги и отбросил их на ковер. Потом лег навзничь и задумался, глядя в потолок. Взгляд его скользил по стропилам. Затем он дотянулся до звонка и дернул за шнурок. Он не знал, который теперь час, и решил, что если слуги еще спят, то кто-то все-таки услышит и придет. Раздраженное настроение не покидало его.

Буквально через несколько секунд после того, как он позвонил, кто-то мягко постучал в дверь. Не поднимаясь с постели, Рафаэль прорычал:

— Войдите! На пороге моментально появился мексиканец совершенно неопределенного возраста. Его толстое коричневое лицо расплылось в улыбке, когда он по очертаниям темной фигуры на кровати понял, кто его вызвал. Счастливым тоном он произнес:

— О, сеньор Рафаэль. Наконец-то вы здесь. Я просто не поверил ушам, когда услышал звук вашего колокольчика.

Рафаэлю было приятно слышать это.

— Здравствуй, Луис. Я понимаю, что сейчас, наверное, не очень подходящее время, но постарайся, пожалуйста, и сооруди мне ванну. Я привез на себе половину грязи Республики Техас.

— Конечно, сеньор. Сейчас я сделаю все, что можно. — В темных глазах Луиса промелькнуло хитрое выражение и он спросил с невинным видом:

— Не разбудить ли Хуаниту? Она всегда готова помочь вам и больше всех интересовалась, когда вы прибудете.

Открыто улыбнувшись, Рафаэль честно сказал:

— Луис, мне нужна горячая ванна, а не женщина. Буквально через несколько минут Рафаэль сидел в горячей ванне, а Луис брил его щетину, выросшую за несколько последних дней.

И вот уже зарослей на щеках и подбородке Рафаэля больше не было, а сам он с наслаждением тер тело жесткой щеткой, которую ему передал Луис. Промыв свою густую шевелюру, Рафаэль встал в полный рост во всем великолепии мужской мощи. Вытирая тело толстым белым полотенцем и наслаждаясь чистотой, Рафаэль приказал:

— Разбуди меня ровно в час дня, Луис. Извести дона Мигуэля, что я здесь, но прошу меня не беспокоить до самого пробуждения.

Он недолго помолчал, а затем медленно продолжил:

— От моего имени попроси повара приготовить пропитание на двух человек на сутки. К тому времени, как я проснусь, пусть будут готовы под седлом две лошади.

У Луиса был очень озадаченный вид. Он попытался сформулировать вопрос:

— Вы только что прибыли и опять уезжаете? Что случилось?

— Но меня не будет только сутки, Луис. Мне надо успеть кое-что сделать, и это отложить нельзя. А теперь иди, дай мне немного поспать, только одна просьба: сохрани в секрете от семьи мои планы, ладно?

Маленький человек, на которого свалились такие сложные проблемы, озадаченно пожал плечами:

— Сэр, я сделаю как вы прикажете! Рафаэль не мог не рассмеяться:

— Хорошо, я приказываю тебе вот что. Сейчас я напишу две записки. Одну из них надо будет передать Себастиану, причем сразу. А другую — дону Мигуэлю, но после полудня.

Эти записки были написаны уже через несколько минут, а Рафаэль тем временем нырнул под одеяло. В послании Себастиану, с которым он несмотря ни на что хотел сохранить добрые отношения, Рафаэль предложил съездить на восточную границу ранчо и осмотреть бесхозные земли, примыкавшие к владениям семьи. Конечно, это был только повод, но очень удобный, чтобы поговорить с глазу на глаз на любые, самые сложные темы. Рафаэль не мог поручиться, что его предложение — панацея от всех бед, но все же это был реальный шанс к примирению. На гасиенде поговорить откровенно возможности не было. Себастиан, если бы его слышал кто-то посторонний, был бы формально вежлив, и не более того.

Для Рафаэля было важно сейчас, чтобы его темпераментный кузен принял жест доброй воли и не разорвал его записку на мелкие клочки, чтобы потом бросить их в лицо автору.

О Бет Риджвей Рафаэль думал как о чем-то далеком и тревожащем. Для него был важен порядок вещей — сначала Себастиан, а потом Англичанка.

Себастиан не стал рвать записку Рафаэля, хотя первым порывом было именно это. Потом, прочитав мирные строки, написанные твердым размашистым почерком, он решил принять предложение. Себастиан слишком высоко ценил своего кузена, чтобы легко разрушить дружеские связи, давно укрепившиеся в их отношениях.

У Себастиана заболело сердце и не столько от неприятной ссоры с Рафаэлем, сколько от осознания бессмысленности его любви к Бет. Ему, как и Рафаэлю, не хотелось доводить дело до полного разрыва. В данный момент ему было не до поездки с Рафаэлем, хотя еще несколько часов назад он от такого предложения пришел бы в восторг, но все же Себастиан предпочел не отталкивать оливковую ветвь, протянутую кузеном.

Когда первый шок, охвативший его от того, что он увидел, и от рассказа Рафаэля о его связи с Бет, прошел, наступило какое-то странное отупение. В состоянии душевного оцепенения и разочарования в Бет, хотя против последнего его внутреннее "я" восставало, Себастиан все же понимал, что в рассказе Рафаэля много противоречивого. Да и ответы на вопросы Себастиана вызывали подозрение, хотя он не смог бы толком объяснить почему.

В какой-то момент ему захотелось последовать совету Рафаэля и попросить Бет изложить свою версию событий. Но несмотря на то, что Себастиан отнюдь не был застенчивым молодым человеком, у нее потребовать объяснений он не решился. Он и сам не знал толком почему, может быть, инстинктивно боялся услышать правду?

Он устало попытался изгнать эти мысли из головы. Поменять что-нибудь в ходе событий он был не в силах и, не зная возможного ответа Бет на свои вопросы, чувствовал себя как-то лучше.

Если бы Бет знала, что Себастиан стал свидетелем ее позорной встречи с Рафаэлем или ту полуправду, которую тот выплеснул с воспитательными целями на Себастиана, она наверняка стала бы разрываться между двумя желаниями — добиться от Рафаэля полной правды или всадить ему пулю в лоб. Но она не знала ни того, ни другого и сейчас, лежа в постели, полная чувства вины и ярости, растравляла себя воспоминаниями о том, как легко Рафаэль преодолел ее сопротивление. Она с ужасом думала, что при дневном свете ей придется смотреть в глаза… Натану и что еще хуже — Рафаэлю Сантане.

Гордость не позволила бы ей прятаться в своей комнате, что бы ни было там за ее стенами, да и здравый смысл подсказывал, что не стоит ломать привычное расписание жизни. Она жалела себя ровно до девяти утра, то есть до того момента, как появилась Черити, сверкающая веселыми глазами, с чашкой крепкого дымящегося кофе. Скоро с кофе было покончено, Бет уже была одета, а Черити заканчивала заботы о ее прическе. Настроение Бет становилось все более боевым, и она строила планы, как нанести поражение Рафаэлю на его территории.

Приложив задумчиво палец к губам, с головой, занятой мыслями о предстоящей войне, она тихо сидела в одном из кресел в своей гостиной. Никакие ночные распоряжения Рафаэля для нее больше не существовали. Сейчас она обдумывала, как дать ему понять, что повторения прошлой ночи не будет. Она догадывалась, что полную гарантию ее безопасности может обеспечить только присутствие в ее спальне кого-то еще.

А может, ей перейти ночевать к Натану? О нет. Для этого понадобилось бы слишком много объяснений, которые ей не хотелось давать ни при каких условиях. Это неминуемо привело бы к дуэли, а она хотела видеть своего мужа живым.

Бет задумчиво смотрела, как Мануэла помогает Черити развешивать ее одежду в большие шкафы. Ей это было видно сквозь раскрытые двери спальни. Когда Мануэла хотела уже уйти, Бет позвала ее.

Лицо Мануэлы отразило удивление, которое еще больше возросло, когда Бет отослала Черити на кухню за новой чашкой кофе. Как только девушка ушла, Бет посмотрела прямо в глаза Мануэлы и сказала:

— Прошлой ночью возвратился Рафаэль. И с этого момента до самого отъезда отсюда я хочу, чтобы моя служанка ночевала в моей комнате. Распорядитесь, пожалуйста, о второй кровати.

Сразу же поняв, о чем идет речь, Мануэла кивнула головой:

— Я все сделаю. Довольно часто гости предпочитают, чтобы слуги ночевали вместе с ними. Никто этому не удивится, да, собственно, никому об этом и говорить не надо.

Бет шумно вздохнула.

— Нет, как раз у меня просьба об обратном. Пусть все знают, что Черити спит в моей комнате…

— Понятно, — произнесла Мануэла медленно. — Очень хорошо, я посплетничаю, что сеньора боится спать в одиночестве в этом странном доме и поэтому в той же комнате спит ее служанка. И кому уж я точно расскажу об этом, так это Луису, слуге сеньора Рафаэля.

Бет одарила ее теплой благодарной улыбкой.

— О, Мануэла! Спасибо вам!

Глава 13

Присутствие Черити в спальне Бет, с одной стороны, было мощным барьером на пути темных чар Рафаэля, а с другой, давало ей ощущение безопасности.

Конечно, ей надо было бы поговорить с мужем, но по вполне понятным причинам она оттягивала такой разговор.

Встречу с Натаном, которая произошла перед ланчем, Бет пережила гораздо проще, чем себе представляла. Невинно улыбаясь ему, она все же почувствовала, как болезненно сжалось ее сердце. В эту минуту она ненавидела себя за ту игру, которую была вынуждена вести. Она самокритично подумала, что, может быть, такова ее подлинная натура — ветреной кокетки и лгуньи. Как раз этих черт она была лишена полностью, но, продолжая самокопание, она не могла трезво мыслить, терзаемая гневом, стыдом и чувством вины.

Вину она чувствовала перед Натаном, а гневалась па Рафаэля за то, что он так легко сломал ее оборону. Гнев наполнял ее всю и усиливался от сознания того, что она сама себя загнала в западню. «Но я должна вырваться из этого порочного круга, — говорила она сама себе, — должна!»

К счастью, сегодня ей не предстояло встретиться лицом к лицу с Рафаэлем. Садясь за стол, дон Мигуэль мельком упомянул, что его сын прибыл сегодня рано утром, но тут же, прихватив Себастиана, уехал на целый день осматривать земли на границе поместья.

— Они должны возвратиться сегодня к ужину, но на всякий случай примите мои извинения, если они задержатся.

Бет более чем приятно было принять его извинения, а про себя она выразила надежду, что, может быть, он сломает себе дурацкую шею, упав с коня. Это избавило бы ее от многих хлопот.

Мануэла постаралась на славу, и тут же за столом дон Мигуэль заверил Бет, что бояться внутри гасиенды нечего. Команчи никогда не смогут преодолеть толстые стены, окружающие ранчо. Она вежливо слушала заверения хозяина, и ей очень хотелось пояснить ему, что ее враг находится не снаружи гасиенды, а как раз наоборот — внутри толстых стен.

Натан не проронил ни слова, пока говорил дон Мигуэль, никак не выразил своего отношения к сказанному им. Но Бет была уверена, что он пристально следит за ней, стараясь отгадать подлинную причину ее страха. Он заговорил только тогда, когда они остались вдвоем, гуляя по внутреннему саду гасиенды.

— Ты чего-нибудь боишься, Бет? — Нет, конечно, нет! — слишком поспешно заверила она.

Натан опять ничего не сказал, но вид у него был очень задумчивый.

В конце концов он произнес небольшую речь:

— Хорошо, дорогая. Я, конечно, удивился присутствию Черити в твоей комнате. Ты никогда не казалась мне особенно пугливой и, согласись, если ты не боялась спать в повозке вдалеке от цивилизации с болтающимися рядом индейцами, то странно выглядят твои страхи здесь, за двумя рядами толстых стен — ведь на этой гасиенде предпринято все, что только можно, для безопасности. Согласись, это наталкивает на размышления.

Бет постаралась отвести глаза от его пытливого взгляда. Она сделала вид, что смотрит на возвышающийся неподалеку холм. Ее голос звучал немного сдавленно, когда она стала объяснять:

— Может быть, со стороны это выглядит действительно странно, но мне так спокойнее. Наверное, я не такая смелая, как ты думаешь.

— Возможно, — пробормотал он. При этом его серые глаза внимательно изучали ее лицо. И в них можно было прочесть догадку, что она что-то скрывает от него. Но поскольку они должны были через несколько дней покинуть это место и, наверное, навсегда, он не стал вдаваться в подробности. Он верил, что в надлежащий момент Бет все ему расскажет, поэтому у него не было намерений принуждать ее сделать какие-то признания. Придав своему голосу максимальную сердечность, он предложил:

— Ну ладно, поскольку обсуждение данного вопроса иссякло при осмотре замечательного сада, не пойти ли нам на сиесту? Наверное, будет здорово отдохнуть и восстановить силы.

Бет сразу же согласилась. Ей очень хотелось остаться одной, чтобы накопить сил к предстоящей борьбе с Рафаэлем, которая должна была начаться уже сегодня вечером. Но прилечь ей не удалось. Она сидела в своей гостиной, погруженная в размышления. И понимала, что самый простой выход из положения — рассказать всю правду Натану, но если она сделает это… Перед ее мысленным взором опять возникла картинка — Натан и Рафаэль стоят на площадке, выбранной для дуэли, у каждого в руке револьвер, и один из них должен через несколько секунд погибнуть! Нет, этого она не допустит.

К тому времени, как ей надлежало присоединиться к обществу, расположившемуся в саду, она уже довела себя до взвинченного состояния, и раздражение ее нарастало. Но внешне это не было заметно — лицо ее было безмятежно, глаза прозрачны, нежно очерченный рот был мягким и розовым, правда, улыбка была немного блуждающей.

Собрались уже все, за исключением Рафаэля и Себастиана. Она с облегчением вздохнула. В отсутствие этих двоих ей было гораздо проще присоединиться к обществу.

Донья Маделина сидела на одном из железных стульев около фонтана, и Натан, стоя рядом, внимательно слушал болтовню испанки, пока дон Мигуэль обсуждал что-то со слугой. Рядом на накрытом столе стоял поднос с освежающими напитками и соответствующая закуска.

Аппетит покинул Бет, но она, расположившись рядом с доньей Маделиной, попросила слугу в белых перчатках и полосатых панталонах дать ей высокий стакан с охлажденной сангрией, что тот незамедлительно и сделал.

К ним подошел дон Мигуэль, по его лицу было видно, что он чем-то раздосадован и даже раздражен. С явным неудовольствием он сказал:

— Похоже, мне еще раз придется извиниться за отсутствие Рафаэля и Себастиана. Мне только что доставили записку от моего сына, в которой он уведомляет, что они не вернутся по крайней мере до завтра.

Раздражение его усиливалось прямо на глазах, он пробормотал:

— Честное слово, я не могу понять, как Себастиан решился покинуть своих гостей. Мне остается только попросить вас о снисхождении к нему, делая скидку на то влияние, которое на него оказывает Рафаэль. Что касается моего сына, то о снисхождении к нему я не прошу.

Отсутствие Себастиана устраивало Натана и, почти не скрывая этого, он сказал дону Мигуэлю:

— Вам не за что извиняться, в компании с вами и вашей очаровательной женой мы не ощущаем какой-то потери.

Услышав, что ей не придется увидеть Рафаэля сегодня вечером, Бет не знала, то ли ей рассмеяться с облегчением, то ли топнуть ногой во гневе. Не требовалось большого ума, чтобы понять, почему по распоряжению Рафаэля записка, уведомляющая отца о его отъезде, была передана с такой задержкой. Если бы все стало известно рано утром, то Бет не только могла бы, но просто была бы обязана немедленно покинуть гасиенду. Она была бы освобождена от каких-либо притеснений со стороны Рафаэля, который по возвращении с «удивлением» обнаружил бы ее отсутствие. Расчетливый дьявол, подумала она, дьявол, дьявол!

Примерно в это же время Рафаэль, расположившийся небольшим лагерем с Себастианом, думал о том, как Бет отреагировала на его поступок и на трюк с запиской.

За час до захода солнца Рафаэль, натянув поводья, осадил своего коня и указал на небольшой каменный карниз:

— Вот здесь мы и устроим ночлег. Это хорошее место с точки зрения безопасности, а уж если придется обороняться от индейцев или мексиканских бандитос, то лучшей позиции просто не найти.

Себастиан согласно кивнул и подумал, что сам он не проявил необходимой осмотрительности, забыв о реальной угрозе их безопасности, а то и самой жизни. Злясь на себя, он спросил:

— Неужели ты думаешь, что опасность так реальна?

Рафаэль послал ему красноречивый взгляд из-под низко нахлобученного сомбреро:

— Дружок, если ты рассчитываешь остаться живым тут, в Республике Техас, ты каждую секунду должен быть готов отразить нападение индейцев — везде и в любое время.

На этой ободряющей ноте они закончили разговор и повернули своих лошадей в направлении карниза, на который указал Рафаэль. Следующие полчаса ушли на то, чтобы обустроить лагерь и стреножить лошадей.

К тому времени, как они принялись за ужин, солнце уже полностью скрылось и в воздухе разлилась прохлада. Рафаэль разжег небольшой костер, еда была готова быстро и, набив животы мясом с маисовыми лепешками и запив еду крепким кофе, мужчины откинулись на валуны, лежавшие возле входа в их лагерь.

Себастиан и Рафаэль стали укладываться на ночь, не столько заботясь о комфорте, сколько о безопасности.

Оба молчали — сейчас ни одного из них не тянуло на разговор. Неожиданно раздался вой пумы, и Себастиан выхватил револьвер, а Рафаэль при виде этого только усмехнулся:

— Побереги нервы, дружок!

У Себастиана был слегка обиженный вид.

— Не надо подтрунивать надо мной. Ты не можешь не признать, что эта обстановка для меня абсолютно незнакома, и я боюсь, что мне еще надо мною поработать, чтобы получить иммунитет к индейской опасности, который у тебя уже давно есть.

— Нет, дорогой, это не иммунитет и не привычка к опасности. Запомни, что этого просто не бывает. Это привычка принимать опережающие меры — никто не должен застать меня врасплох!

Рафаэль закурил тонкую сигару от гаснущей головешки костра.

— Думаю, сегодня нам ничто не грозит, — сказал он спокойно. — Для них еще не наступил сезон охоты на белых, к тому же еще не наступило полнолуние, а наш лагерь — гарантия безопасности.

Себастиан тем не менее подозрительно оглядывал окрестности. Наблюдавший за ним Рафаэль сказал:

— Одно из главных правил выживания здесь заключается в следующем: если у тебя нет многочисленной и хорошо вооруженной охраны, никогда не останавливайся на открытом месте. Найди что-нибудь, что прикроет тебе тыл.

Немного уныло Себастиан пробормотал:

— Когда ты рядом со мной, я не думаю об этих опасностях. Но признаюсь, что чувствую себя гораздо лучше на улицах Нового Орлеана, чем здесь.

Рафаэль засмеялся, одобряя его честность.

— А я признаюсь, приятель, на улицах города ощущаю себя гораздо в большей опасности. Здесь — в прериях, на холмах, на диких территориях — мне гораздо проще.

Себастиан в свою очередь ухмыльнулся:

— Но твои практические дела не свидетельствуют об этом, ты как хамелеон приспосабливаешься к любым условиям — будь то бал во дворце губернатора или лодка на бурной реке.

Рафаэль ответил ему с ухмылкой:

— Твой отец — очень восприимчивый человек, ну, очень, особенно, когда надо учуять то, что другой хочет скрыть.

— Оставим эту тему, кузен, оставим! Себастиану не хотелось вспоминать подробности своего детства, но тем не менее разговор все же вышел на Джейсона Сэведжа. И оба не без удовольствия вспоминали самые фантастические истории о юности Джейсона, которые стали для них своего рода фольклором. Не все в воспоминаниях Себастиана соответствовало канонам морали, и именно поэтому Рафаэль по ходу разговора неторопливо заметил:

— Наверное, он делал вещи, о которых потом сожалел, и ему не хотелось, чтобы ты повторял те же самые ошибки… А ведь ты очень похож на него.

С обиженным видом Себастиан отметил:

— Но только не в ситуациях с женщинами… Рафаэль не дал ему докончить фразы:

— Когда речь идет о женщинах, не зарекайся — ты никогда не сможешь твердо сказать, что ты сможешь, а чего не сможешь, черт бы их побрал!

Понимая, что разговор подошел к опасной теме, и думая о Бет, Себастиан какую-то долю секунды колебался. Потом, осторожно подбирая слова, сказал:

— Хорошо, но если ты считаешь, что Джейсону было о чем жалеть, ты мог бы сказать то же самое о себе, о своем прошлом?

— Кое о чем? Да! — отрезал Рафаэль таким тоном, что у Себастиана пропало желание продолжать эту тему.

Потом из взаимной вежливости они еще немного поговорили о пустяках, и Себастиан вдруг с искренним интересом решил узнать мнение своего кузена по совершенно другому поводу:

— Ты вот как-то непонятно для меня связал полнолуние с периодом активности индейцев. В чем дело, какое тут может быть объяснение? Я всегда считал, что они готовы нападать в любое время, в любой сезон.

— Это так, — произнес Рафаэль очень медленно, будто втолковывая что-то ребенку. — Индейцы могут напасть в любое время, но, как все хищные звери, они предпочитают охотиться в полнолуние. Испанцы называют полнолуние «индейской луной». А что касается сезона, то они любят весну, когда растут высокие и густые травы, а также лето, пока им не начинают угрожать подросшие буйволы. Вот тогда их надо бояться больше всего.

Потом, странно улыбнувшись, Рафаэль добавил:

— Они живут совершенно другой жизнью. Никто не сможет запретить команчам совершать набеги и грабить, как нельзя остановить полет орла.

Себастиана улыбка Рафаэля вывела из себя, хотя он не смог бы объяснить себе причину. Размешивая палочкой угли в костре, он постарался максимально корректно задать вопрос:

— Ну, а тебе… я имею в виду, когда ты… Я хочу сказать, тебе приходилось принимать участие?..

Рафаэль коротко и ясно прервал словесные упражнения кузена:

— Да!

Себастиан громко вздохнул и потрясение продолжил свой допрос:

— Ты имеешь в виду, что скакал вместе с этими безжалостными убийцами и нападал на белых людей? Как же ты мог дойти до этого?

Почти невозмутимо Рафаэль ответил:

— Мне кажется, ты забыл, что мне было всего два года, когда мою мать и меня схватили команчи. Она умерла, когда мне еще не исполнилось и трех, а с ней ушли и воспоминания о прежней жизни. Ни гасиенда, ни мой отец, ни даже дон Фелипе не остались в моей памяти. Разве мог я в то время отличаться от индейцев?

Сжав губы, Себастиан продолжил упрямо:

— Но неужели ты инстинктивно не чувствовал, что нападаешь на родственные тебе души? Неужели у тебя ни разу не возник вопрос о том, что ты делаешь? Боюсь, ты теперь скажешь, что тебе было приятно нападать на белых!

Воцарилась тишина — тяжелая, почти звенящая. Рафаэль сунул в рот тонкую сигару и, наклонившись к костру, стал раскуривать ее от прутика, которым Себастиан шевелил угли. Когда сигара разгорелась, Рафаэль глянул прямо в глаза своему товарищу. Его крупное, скуластое лицо было непроницаемым и отрешенным. Серые глаза уставились на младшего кузена.

Себастиан внутренне проклинал свой длинный язык, понимая, что опять их отношения оказались на грани разрыва. Почти извиняющимся тоном он начал фразу, которую закончить не успел:

— Мне не стоило говорить этого. Это выскочило как-то…

— Мне было двенадцать лет, когда я принял участие в первом набеге, — Рафаэль перебил Себастиана, зная, что тот может сказать. — И не скрою, мне было интересно. Когда мне было уже тринадцать, я украл своего первого коня и впервые скальпировал белого. А годом позже я впервые изнасиловал белую женщину и взял первого пленного. К тому времени, когда мне исполнилось семнадцать, я совершал набеги наравне со взрослыми воинами уже пять лет. У меня было пятьдесят лошадей, собственный покрытый кожей буйвола вигвам, трое рабов и несколько снятых мною самим скальпов. Ими я украсил свое копье и любимое седло.

В голосе Рафаэля не было ни сожаления, ни раскаяния, серые глаза твердо смотрели на собеседника.

— Я был команчем, одним из племени, и жил как все. В его голосе чувствовалась гордость. — Я был молодым воином в банде «команчей-антилоп», и если я хотел добиться славы, получить право голоса на советах вождей, взять жену и сохранить само право на жизнь, мне не оставалось ничего другого, как участвовать в набегах, грабить, насиловать, убивать. Я все это проделывал как положено и ни к кому не испытывал жалости.

Вновь наступила неловкая тишина. Себастиан смотрел, не отрываясь, на кузена, потрясенный его рассказом. Вместе с тем ему почему-то было жалко Рафаэля, который был вынужден вести такой дикарский образ жизни.

Просить продолжения и подробностей казалось неудобным, но Себастиану было очень интересно услышать их.

Рафаэль замолчал, не глядя на кузена, казалось, он полностью поглощен своей сигарой. На самом деле внутри у него разлилась саднящая пустота. Ведь он впервые рассказал кому-то такие подробности о важном периоде своей жизни. Он сам был поражен, как быстро и послушно в нем ожили воспоминания тех дней и примитивные эмоции команча. А ведь он считал, что сумел избавиться от них много лет назад.

Ему была интересна реакция Себастиана на его рассказ, но спрашивать не хотелось.

Себастиан продолжал смотреть на него изучающе, и Рафаэль с удивлением отметил, что у него в глазах нет ни упрека, ни осуждения. И, не выдержав, старший мужчина спросил младшего:

— Ну, что, комментариев не будет? Ты всегда так скор на слова, а теперь твое долгое молчание озадачивает меня. Или ты обдумываешь, как сформулировать фразу пообтекаемей, чтобы не обидеть меня?

— Нет! — ответил Себастиан абсолютно честно. — Я просто подумал о том, что скорлупа цивилизации на каждом из нас очень тонка и хрупка. То, о чем ты мне рассказал, с одной стороны, не может не потрясти, а с другой….

— А с другой, — перебил его Рафаэль, — ты вдруг понял, что внутри у каждого цивилизованного человека прячется дикарь, — произнес он очень сухим тоном. — Ты можешь мне не верить, но многие пленники, которых находили и выменивали у команчей, убегали от своих спасителей и возвращались в племя.

— Ну, ты-то так не поступил?

Рафаэль горько рассмеялся:

— Только потому, что мой дедушка предпринял все меры предосторожности, чтобы лишить меня такой возможности.

— Но когда ты был в Испании, там же за тобой не следили круглые сутки?

— Не следили, но в этом тогда уже не было необходимости. — И видя удивленный взгляд Себастиана, он пояснил:

— Когда дон Фелипе «освобождал» меня от команчей, ему очень повезло. Сначала он этого не оценил, но потом быстро сообразил. В тот момент, когда меня схватили его люди, вместе со мной попались еще двое команчей. Одного из них я считал своим отцом, а другого — старшим братом. Мы ведь не имели понятия, кто нас схватил, и тем более не знали, кто приказал это сделать. Мы полагали, что стали жертвами мексиканских бандитос. Не сразу стало понятно и то, почему меня разъединили с двумя другими.

Поймав Буйволиного Рога — так звали моего приемного отца — и его сына Стоящего Коня — это был мой названый брат, — дон Фелипе выиграл в лотерею. Он получил рычаг воздействия на меня. Мне было очень красочно рассказано, что ждет двух пленников, если я откажусь выполнять распоряжения дона Фелипе.

Себастиан даже присвистнул, поняв, почему Рафаэль часто совершал поступки, которые посторонним, знающим его характер, казались странными и нелогичными. Стала понятна и подоплека брака с Консуэлой.

Немного помолчав, Себастиан поинтересовался:

— А потом ты когда-нибудь бывал у команчей?

— Естественно! — не промедлил с ответом Рафаэль, но был вынужден признать:

— Дон Фелипе и его подручные — священники и преподаватели — неплохо поработали со мной. Я понял, что команчи могли бы принять меня как блудного сына назад. Но сам я не смог бы теперь жить среди них и поступать, как раньше. Я слишком много знал теперь об окружающем мире и вопреки собственной воле все-таки превратился в испанского внука, заполучить которого дон Фелипе хотел за любую цену.

По выражению лица Рафаэля Себастиан понял, что тому не хотелось бы продолжать эту тему. И через несколько секунд, затянувшись сигарой, Рафаэль сказал:

— Я думаю, мы обсудили мое индейское прошлое достаточно подробно. Больше я не намерен рассуждать о том, что произошло много лет назад.

Он чуть ли не со злобой повернул лежащее на земле седло и положил на него голову, устраиваясь на ночлег. Отблески костра таинственно освещали его. Надвинув сомбреро глубоко на глаза, он по-испански пожелал спокойной ночи:

— Буэнос ночес!

Себастиан не мог заснуть, думая о том, что узнал неожиданно для себя. Потом молодость взяла свое, и он, отключившись от действительности, заснул, ни разу не вспомнив о Бет и своем разбитом сердце.

А Рафаэль не спал, хотя со стороны любой сказал бы, что этот человек погрузился в глубокий и безмятежный сон. Разговор растревожил его. Ему было трудно ответить на вопросы Себастиана о жизни среди команчей вовсе не потому, что это будило угрызения совести или какие-то болезненные воспоминания — просто в его не очень длинной жизни более счастливого периода не было.

Поняв, что сейчас ему не заснуть, Рафаэль откинул плед и сел. Помешивая угли затухавшего костра, он достал головешку, от которой удалось раскурить тонкую сигару. Но и она не помогла ему успокоиться — слишком сложны были его воспоминания о том времени! Взглядом человека, готового на убийство, посмотрел он на Себастиана:

— Черт бы его побрал с его вопросами…

Попыхивая сигарой и глядя на то разгорающийся, то гаснущий огонек, он вдруг понял свое заблуждение. Его взбудоражили вовсе не воспоминания о жизни с команчами. Нет! Ему было противно думать о той жизни, для которой он был рожден, — жизни наследника богатой испанской семьи.

Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, он помнил начало нового отрезка своей биографии. Помнил свою ярость в те первые дни, когда по распоряжению дона Фелипе его сковали и посадили в грязное подземелье, служившее тюрьмой для узников неукротимого старика.

На лодыжке Рафаэля до сих пор сохранились шрамы от цепи, которой он был прикован к стене подземелья. Туда не проникало ни дуновения ветерка, ни заблудшего лучика солнца.

А дон Фелипе из безопасного укрытия наблюдал за своим пленником, черный шейный платок и длинные свисающие усы делали его похожим на дьявола. Вспоминая все это, Рафаэль заметил, что у него дрожат руки.

О Боже! Как он ненавидел своего испанского деда!

Рафаэль не отрицал, что команчи были жестокими людьми, но это была звериная инстинктивная жестокость. А дон Фелипе был расчетливым и безжалостным инквизитором — ему нравилось ломать Рафаэля и день за днем наблюдать за его унижением.

Рафаэль жестко улыбнулся, вспомнив, как бесился дон Фелипе, когда доведенный до крайнего физического и морального изнеможения его внук все-таки не сдался.

Вот тогда-то и наступила очередь индейских пленников. Рафаэлю пришлось выучить чистейшее кастильское наречие, как потребовал дон Фелипе, и освоить правила хорошего тона. Если бы не опасения за жизнь своих сородичей, он предпочел бы умереть голодной смертью.

Война между доном Фелипе и внуком шла с переменным успехом. Когда встал вопрос о поездке в Испанию, Рафаэль потребовал отпустить обоих индейцев. Дон Фелипе пообещал освободить старшего, а о младшем им еще предстояло торговаться.

Рафаэль на всю оставшуюся жизнь искренне возненавидел Испанию, католических священников, монастыри, сложенные из серого камня, в которых его душу подвергали обработке. Он возненавидел испанцев за их снисходительное отношение к нему как к полудикарю. Но больше всего он ненавидел Испанию за то, что в этой стране родились его дед дон Фелипе и… Консуэла.

Брак с Консуэлой Валадес стал платой за свободу Стоящего Коня.

И в который уже раз дон Фелипе был взбешен тем, что его внук затеял с ним торг, но особенно тем, что у внука была такая же несгибаемая воля, как и у него самого. Казалось бы, деду надо радоваться, что внук унаследовал его стальной характер, но тот не мог простить Рафаэлю кровь команчей, текущую в его жилах.

Испанские друзья дона Фелипе засыпали цветистыми комплиментами образованность и манеры Рафаэля, но старика это вовсе не радовало. Он помнил, что за это ему пришлось отпустить двух опасных команчей, а те не станут менять своих привычек. Они по-прежнему будут грабить и убивать белых, а может быть, даже станут еще более жестокими.

Стоящий Конь умчался от гасиенды на выданной ему лошади в те минуты, когда Рафаэля венчали с женщиной, презиравшей его за кровь команчей не меньше, чем дон Фелипе. Рафаэлю было уже двадцать четыре года и он был зрелым мужчиной.

«Какой бы прекрасной парой были дон Фелипе и Консуэла», — думал он, слушая священника.

Консуэла сделала все, что могла, чтобы возбудить ненависть мужа к себе. Хотя он даже поначалу жалел ее, понимая, что ей не дали никакого шанса выбрать мужа по любви. Семья Гутиэрес была более чем счастлива, выдавая одну из своих дочерей замуж за представителя богатого и могучего клана Сантана. К тому же жених был и наследником!

Сейчас, вспомнив о ее мучительной смерти от рук команчей, Рафаэль вздрогнул. Никому не пожелал бы он такого конца, даже ей! Смерть ее была ударом для Рафаэля, но он, узнав о трагедии, сразу подумал, какая зловещая ирония заключается в том, что ее замучили люди, которых она презирала, да и людьми-то не считала.

Рафаэль приказал себе выбросить из головы все расслабляющие душу мысли. Это было минувшее, а впереди его ждали испытания, требовавшие сильной воли и твердой руки.

Его взгляд снова остановился на спящем Себастиане, и он с удивлением подумал, что в отношении этого юноши он проявил столько доброй воли и настойчивого желания наладить отношения, столько решимости, сколько не было у него даже тогда, когда он боролся за жизнь и свободу своих индейских собратьев.

Странная мысль пришла ему в голову: «Пожалуй, задав мне свои вопросы и заставив разговориться, Себастиан сделал благое дело. Я выговорился, и даже моя ненависть к дону Фелипе ослабла». И с улыбкой на губах Рафаэль заснул.

Глава 14

Скакать назад на гасиенду оказалось гораздо легче, чем в предыдущий день. Они никуда не торопились, и Рафаэль часто останавливался, чтобы объяснить Себастиану особенности той или другой полоски земли.

Он растолковывал младшему другу, почему тут выгодно вести хозяйство, какие густые травы тут будут расти и сколько скота можно прокормить. А вывод был вот каким:

— Хорошо, что на границах гасиенды будет ранчо, принадлежащее семейству Сэведжей! Одно из главных достоинств Техаса — это возможность занять плодородные земли, и этим окупаются все опасности, возможности нападения индейцев или мексиканских бандитос. Но так будет не всегда, а земля останется.

Себастиан согласился с ним:

— Я хочу купить всю пограничную с гасиендой землю, как можно больше.

— Хорошо, а теперь время возвращаться на гасиенду. Мигуэль не простит нам второй ночи отсутствия, ведь гости остались на его попечении.

Глядя на повеселевшего Рафаэля, Себастиан невольно вспомнил тяжелую для себя картину: Бет в руках Рафаэля.

Себастиан не произнес ни слова, когда они въехали на территорию гасиенды, хотя его лицо мрачнело все больше по мере приближения встречи с Бет. И наконец, впервые с того момента, как Рафаэль признался, что Бет уже давно была его любовницей, он взорвался. Повернувшись в седле, чтобы лучше рассмотреть выражение лица Рафаэля, он с подозрением спросил:

— Слушай, как же вам удалось так долго сохранять отношения, если ты все время был в Техасе, а она на плантации около Натчеза? Как вы ухитрялись регулярно видеться?

Не удостоив его взглядом. Рафаэль ответил:

— А мы и не виделись, но нам хватило и того, что было. — Голос его стал твердым, и он жестко произнес:

— Поверь мне, дело не в том, сколько раз видеться, важно… как!

И опять Себастиан был озадачен. Если Бет была так долго любовницей Рафаэля, почему же в его голосе, когда он говорил о ней, было столько неприязни, если не ненависти?

Рафаэлю было не свойственно лгать, и ему пришлось заставить себя продолжать игру из-за Себастиана. Как трудно было ему говорить вслух недобро о женщине, чьи серебряные волосы, фиолетовые глаза и все обличие прекрасной ведьмы не покидали его воображения. Выше его сил было бы забыть ее прекрасное, лживое, такое невинное на вид лицо. Он не мог не видеть ее!

Далеко за полдень они достигли гасиенды. И опять между ними была неопределенность. Они не желали разрыва, но не могли сейчас понять друг друга. И оба не хотели видеть обитателей гасиенды.

Не выдержал Рафаэль:

— Треклятая ситуация, приятель! Ах, если бы я мог ее изменить!

Это был максимум того, что Рафаэль мог признать, и Себастиан все понял. Значение Бет для Рафаэля, теперь Себастиан это осознал, было так велико, что трудно было определить его отношение к сложившейся ситуации. Рафаэлю, конечно, не хотелось бы потерять голову из-за женщины, которую он считал своей, но ведь это была женщина, на которой, не представляя возможных последствий, решил жениться Себастиан. И вот последний сумел преодолеть себя:

— Забудь, Рафаэль, все, что я сказал. Не стану отрицать, что я попал под ее чары, но теперь понимаю, что зря. Кстати, она мне никаких авансов не давала, это правда. — С болью в голосе он продолжил:

— Я понял, сопоставив разные факты и наши разговоры, что для Бет я никогда не был больше, чем друг. Она была честна, ни в какие другие игры она не играла.

С короткой усмешкой, но по-прежнему с холодными глазами Рафаэль немедленно отреагировал:

— Ну, слава Богу! Мне стало легче, потому что никакого желания повредить ее изящную физиономию за флирт с тобой у меня не было.

Себастиан улыбнулся несколько расслабленно, ему показалось, что сердечная боль немного ослабла, и, стремясь поправить их отношения, он пробормотал:

— Я думаю, что можно найти лучшее применение этой изящной шкурке, как ты ее называешь, чем просто побить ее, даже если она тебе изменяет.

Рафаэль громко рассмеялся над этим замечанием. С некоторым удивлением в глазах он признался:

— Это совпадает с моими мыслями, приятель! Через пару минут они отправились по своим комнатам, оба довольные тем, что сумели разрядить трудную ситуацию без особых уколов самолюбию и практически безболезненно.

Путешественники возвратились к концу сиесты, и Бет, одевавшаяся к вечеру, почувствовала, что Рафаэль снова на гасиенде. Но теперь эта встреча ее уже не пугала, она была готова к ней, когда вышла в гостиную. С ее точки зрения, Рафаэль совершил тактическую ошибку, дав ей побыть в одиночестве. Она собралась с мыслями и выработала план действий на будущее, пока была свободна от его фатального влияния. Глянув на себя в зеркало, пока Черити укладывала ее волосы, Бет признала, что выходов из ловушки, в которую она сама себя загнала, не так уж много. Для нее была открыта только одна тропа — она намеревалась проигнорировать его грубый приказ оставаться на гасиенде. Будет или не будет на гасиенде сегодня вечером Рафаэль, но она твердо решила объявить хозяевам, что они с Натаном немедленно возвращаются в Сан-Антонио. Натан сразу же согласился с ней, едва она высказала это предложение. Ему было невдомек, что она провела бессонную ночь, выбирая одно решение из многих вариантов. Она пришла к выводу, что покинуть гасиенду и избавиться от малоприятного общества Рафаэля будет единственным разумным шагом в этом безумном путешествии.

Бет тщательно выбрала туалет и украшения, серебристые волосы были уложены в большие свободно ниспадающие кольца. Серебристый шелк платья оттенял живые фиолетово-голубые глаза. Нежный рот, невинные губы были такими зовущими, что вряд ли нашелся бы хоть один мужчина, которого не взволновал бы этот призыв. Даже Натан был взволнован:

— Как ты прекрасна сегодня, дорогая. Либо путешествие подействовало на тебя так благоприятно, либо тебя так обрадовала мысль о том, что оно скоро окончится.

Он поцеловал ее в губы, глаза его смотрели на нее очень пристально. Она кокетливо улыбнулась ему:

— Я думаю, это ты так обрадовался скорому отъезду, что видишь меня в розовых тонах.

Теперь они засмеялись оба, и в полном согласии дружно вошли во внутренний дворик. Здесь все было так же, как и вчера, и позавчера. Донья Маделина сидела в своем любимом кресле, а дон Мигуэль стоял около фонтана и что-то ласково говорил ей.

Бет выбрала место рядом с фонтаном и, усевшись, стала потягивать из стакана полюбившуюся ей сангрию. Они мило болтали с хозяевами, которые ей были очень приятны, несмотря ни на какие обстоятельства.

Натан и донья Маделина по-деловому обменивались опытом ведения хозяйства на плантациях. А дон Мигуэль и Бет, к их обоюдному удовлетворению, погрузились в историю. Речь, как обычно, зашла об испанском проникновении в Америку и, естественно, о роли Кабеза де Вако. Ссылаясь именно на заветы де Вако, дон Мигуэль утверждал, что легендарные золотые города — выдумка, а не реальность.

— О, дон Мигуэль, не говорите так. Легенды об этих городах необыкновенно красивы. Они просто обязаны быть правдой, — протестовала Бет искренне.

А он, хитро улыбаясь, ответил ей с некоторым вызовом:

— Самое простое — счесть эти города реальностью просто потому, что вам хочется, чтобы они были, хочется до глубины души. И вообще, сеньора, я подозреваю, что вы большая мечтательница.

Он попал в болезненную точку — Бет вспомнила о своих недавних глупых романтических мечтах, и ее лицо непроизвольно погрустнело. Дон Мигуэль проницательно заметил это:

— Что случилось, моя дорогая? Почему вы вдруг стали так несчастны?

— Несчастна? Как это может случиться с нашей гостьей, отец? Ты, видно, ошибаешься! — С этими словами Рафаэль вынырнул сзади них, а она приросла к своему креслу, и сердце ее оборвалось, а потом бешено забилось.

— О, мой драгоценный сын, как ты любишь появляться в самый неподходящий момент! — сказал очень сухо дон Мигуэль, поворачиваясь к Рафаэлю.

— Почему же этот момент неподходящий? Я сомневаюсь в этом, Мигэуль.

Он лениво обошел отца и встал напротив Бет, его глаза холодно и жестко смотрели ей в лицо, когда он с иронией произнес:

— Нет, я думаю, что момент не так плох… Даже я постараюсь быть галантным, потому что красота сеньоры Риджвей меня ослепляет. Мне, видимо, надо сделать ее счастливой просто немедленно здесь, в Чиело. Отец, пожалуйста, представь меня.

Он стоял перед ней во всем своем великолепии, его смуглое лицо гармонировало с рубахой из темного вельвета с серебряной окантовкой, панталоны подчеркивали длину, мощь и одновременно стройность его ног. Что-то затрепетало в груди Бет, когда она увидела вызывающий блеск его серых глаз. Она вспомнила бал у Коста!

Ее маленький подбородок вздернулся, когда она одарила его не менее холодным взором. Голосом, в котором не было ничего, кроме необходимой вежливости, она ответила на его двусмысленное приветствие:

— Добрый вечер, сеньор. Ваш отец часто говорил о вас, пока вас здесь не было. — Слова застревали у нее в горле, но все же она заставила себя добавить:

— Мы ждали случая познакомиться с вами.

Рафаэль улыбнулся, но взгляд его не стал намного мягче. Наклонившись, он излишне интимно поцеловал ее запястье. Теплота его губ поразила ее. Несколько иронично он заявил:

— Вы так высоко оценили меня, что я буду просто вынужден вести себя образцово, не так ли?

Бет вырвала руку, а дон Мигуэль, заметивший тайный поцелуй, смотрел на нее с удивлением. Она поспешно пробормотала:

— Боюсь, я не подготовлена к вашей испанской галантности.

Лицо дона Мигуэля прояснилось. Он поручил сыну заняться гостьей, а сам направился к Натану и донье Маделине. Бет было страшновато, что он уходит, но по ее внешнему виду никто не заметил бы, что творится в душе женщины. Рафаэль холодно констатировал:

— Ты здорово проделала это, Англичанка. Видно, ты, в добавление ко всем другим талантам, еще и хорошая артистка. Никто и не заподозрил бы, что мы встретились не впервые. Но дело не в этом, правда?

Фиолетовые глаза вспыхнули гневом, и тихим голосом она зло сказала:

— Может быть, хотите, чтобы я поведала всем обстоятельства нашей предыдущей встречи? Мне сдается, что в таком случае вашему отцу и моему мужу было бы о чем поговорить за обеденным столом.

Садясь со звериной грацией в соседнее с ней кресло, он прошептал:

— Не трудно себе представить выражение их лиц при таком разговоре. Мягко говоря, они выглядели бы возбужденными!

Ее голос выдал внутреннее волнение, когда она сказала:

— Вас это забавляет, не так ли? Или вы считаете это развлечением?

Его глаза бессовестно шарили по ее лицу и бюсту, и он признался:

— Вот это для меня действительно развлечение! Бет с трудом удержала себя от того, чтобы не встать и не залепить ему оглушительную пощечину. Ее сжатые пальцы спрятались в складках юбки, но лицо отразило бушевавшие в ней чувства. К счастью, никто не смотрел сейчас на эту пару. И Бет, понимая, что осложнения ей не нужны, сумела успокоить себя. С обманчиво приветливой улыбкой на губах она сказала:

— Вы — свинья, сеньор! Я вас презираю и советую не поворачиваться ко мне спиной, потому что я могу не удержаться и всадить в нее нож!

Но в ответ на этот выпад Рафаэль только лениво улыбнулся ей. С неожиданной симпатией в голосе он ответил:

— А я, Англичанка, просто хочу тебя… и очень сильно, что мне уже не нравится.

Бет сумела подавить в себе вспышку радости от этих слов и, отводя взор от его глаз, явно выражающих вожделение, колко спросила:

— Что это вы опровергаете самого себя? Уверяю вас, я была бы вам очень благодарна, если бы вы сумели найти какой-либо другой объект, чтобы направить на него ваше желание, которое вы считаете, как только что заметили, нежеланным для самого себя!

Рафаэль громко засмеялся:

— Девочка, не затевай публичной ссоры в таком тоне. — При этом в его словах можно было прочесть завуалированную угрозу. — Если ты начнешь это здесь, то, даю слово, закончим мы спор уже где-нибудь вдвоем!

Бет была уже достаточно возбуждена и могла проигнорировать его угрозу, но Рафаэль, кивнув в сторону остальных, нервно поинтересовался:

— Слушай, а вот тот жеманный пижон около моей мачехи — это и есть твой муженек? Человек, который обладает всеми качествами, которых лишен я…

Она понимала, что он был, по крайней мере, бестактен, задавая свой вопрос, но ее поразило, как он был близок к истине в этот момент. Натан обладал всем тем, чего был лишен Рафаэль. Он был добр и нежен, а Рафаэль груб и жесток. Рафаэль был готов уничтожить всех, кто с ним не соглашался, Натан же был готов простить каждого. Натан был светловолос и покладист в той же мере, как Рафаэль темноволос и агрессивен. Рафаэль был воплощением мужественности, а Натан напоминал нежную девушку, он был слаб физически, а Рафаэль по-звериному силен. Это открытие потрясло Бет, и она еще более была взбешена тем, что Рафаэль толкнул ее мысли в русло нелояльности к мужу. Какое ей дело до достоинств Рафаэля? Натан был добр к ней, и сейчас она виновна в том, что хотя бы в мыслях, но предала его. И только ли в мыслях? Она помнила и о предательстве своего тела. Было что-то в тоне Рафаэля, что ее насторожило, и она не стала ввязываться в бой, а неожиданно для себя мягко сказала:

— Он совсем не жеманный, а что касается внешности и одежды, то да, человек, уделяющий столько внимания этим факторам, может считаться денди, а не пижоном.

А Натан, словно поняв, что речь идет о нем, повернулся к жене и мягко улыбнулся ей. Бет ответила ему очень теплой дружеской улыбкой.

Это вызвало у Рафаэля взрыв эмоций. Он вскочил на ноги, а Бет, коварно-ласково глядя на него, поинтересовалась:

— Что-нибудь не так?

Его брови сошлись над переносицей, ноздри трепетали, но он сумел в тон ей ядовито вежливо ответить:

— Нет, почему же? Что может быть не так? Не дожидаясь ее ответа, он схватил Бет за тонкое запястье и буквально выдернул женщину из кресла:

— Пошли со мной, я очень хочу познакомиться с этим образцом добродетели.

Но Натан уже направлялся к ним сам. Бет хватило времени освободить свою руку и отступить на полшага от Рафаэля. С вежливой улыбкой на губах Натан констатировал:

— Насколько я понимаю, вы — сын дона Мигуэля, Рафаэль. Мы с вами незнакомы — я муж миссис Риджвей Натан.

Со стороны все трое выглядели странным ансамблем. Бет, чья стройная фигура в летящем серебристо-пепельном платье застыла между двумя одетыми в темные костюмы мужчинами, была как бы поймана в ловушку. Натан стоял перед ней, Рафаэль почти с видом собственника рядом. Она не могла удержать себя от того, чтобы не сравнивать этих двух так не похожих друг на друга мужчин. Напуганная мыслью о том, что Натан может заподозрить что-то неладное, она быстро проговорила:

— А мы как раз намеревались подойти к тебе. Сеньор Сантана только что выразил желание познакомиться с тобой.

Это было явной ложью, но Натан сделал вид, что ничего не заметил, и, выразительно глядя на Рафаэля, спросил:

— Вы хотели познакомиться со мной по какому-то конкретному поводу?

Сердце Бет замерло в ожидании ответа Рафаэля. Она была напугана и зла в одно и то же время. Если Натан догадается о том, кто на самом деле этот высокий устрашающего вида мужчина… Она просительно посмотрела на Рафаэля своими бездонными фиолетовыми глазами.

В ту секунду, когда Натан подходил к ним, Рафаэль сумел погасить все эмоции, вызванные теплым взглядом Бет на мужа, взглядом, в котором была какая-то странная разновидность нежности. Рафаэль отдавал себе отчет в том, что ему вовсе не хотелось приветствовать Натана вежливыми словами, а перерезать ему глотку и похитить его жену. Он намеревался отплатить ей сполна за допущенные вольности и воспользоваться двусмысленной ситуацией, но взгляд ее по-настоящему прекрасных глаз разрушил его намерения. Он никогда не видел такого умоляющего взгляда. И он невозмутимо произнес:

— О да, причина очень уважительная. Я обязательно хотел бы узнать имя вашего портного. Я как раз сказал вашей… э… жене, что просто восхищен элегантностью вашего сюртука.

Ничто не могло порадовать Натана больше, чем такие слова. Благодарная улыбка осветила его лицо, и он с видимым удовольствием заявил:

— Большое спасибо за вашу высокую оценку. Я совершенно убежден, что хороший портной — это великое дело, и готов дать вам его адрес. Он прекрасный мастер и очень неглуп.

И с восхищенным выражением, которое неожиданно появилось на его лице, Натан продолжил:

— Но, как вы понимаете, он ведь живет в Натчезе. Боюсь, что вам придется отправиться туда, иной возможности нет!

Рафаэль лениво усмехнулся:

— О, конечно. Этого следовало ожидать. Как только я увидел ваш сюртук, тут же понял, что его шили к востоку от Миссисипи.

Онемевшая от удивления, Бет стояла безмолвно между двумя мужчинами. Она была поражена познаниями Рафаэля в причудах последней мужской моды, когда он стал излагать свои взгляды на этот предмет Натану. Тот был невероятно заинтересован и польщен тем, что нашлась родственная душа, считавшая моду чуть ли не главным в жизни. К счастью, ни один из них не ждал от нее участия в их разговоре. Ее удивление осталось незамеченным Натаном, но не прошло мимо Рафаэля. Натан был увлечен разъяснением значения сатиновых отворотов для общей элегантности сюртука, а Рафаэль выразительно посмотрел на пораженное лицо Бет серыми глазами, спрятанными в густые ресницы.

Появление Себастиана вывело Бет из состояния, похожего на транс, и она облегченно вздохнула. Она верила, что Рафаэль в присутствии Себастиана не позволит себе каких-то бестактных высказываний. Если Бет была удивлена познаниями Рафаэля в тонкостях мужских нарядов, то Себастиан был просто поражен. Он вслушивался в разговор — речь шла о том, как лучше приготовить пасту для чистки ботинок. С Натаном для него все было ясно, но от Рафаэля он не ожидал такого!

По ходу Рафаэль проявил большое любопытство к их жизни в Бриарвуде и Натчезе, и Натан, довольный этим, в деталях поведал, как успешно ведет их немалое хозяйство Бет.

А та, чувствуя себя натянуто в присутствии Рафаэля и Себастиана, пыталась перевести разговор на нейтральную тему. Натан вдруг оказался весьма разговорчивым, если не болтливым, и к тому времени, как донья Маделина и дон Мигуэль пригласили всех к ужину, не осталось почти ничего неизвестного Рафаэлю о ней и их жизни дома.

Когда они разместились за столом в уютной гостиной, она изучающе смотрела на Рафаэля, пытаясь понять, почему он, имея прекрасную возможность выдать ее или их отношения, не сделал этого. Он, наоборот, просто очаровал ее мужа и обезоружил его. Но это никак не облегчало ее чувств, клубок противоречий был затянут слишком туго. Найти ответ в лице Рафаэля было невозможно, но ее озадачивало ленивое выражение его глаз.

Что он еще задумал?

Глава 15

Если бы Бет удалось прочитать мысли Рафаэля, она была бы удивлена. Впервые в жизни он обнаружил, что попал в тупик. Он просто не мог пропустить через себя ту информацию, которую ему выдал Натан. Она противоречила тому, что он думал о Бет. К тому же ему еще никогда не случалось ненавидеть какого-либо мужчину с первого взгляда и никогда он серьезно не планировал увести у кого-либо жену. А сегодня все было в полном наборе, и за эту слабость он ненавидел себя и страшно злился.

Женщины никогда не играли важной роли в жизни Рафаэля, потому что он вырос среди команчей, где всякие сантименты не культивировались, и потому что у него никогда не было прочной связи ни с одной из женщин. Он был убежден, что женщинам отведены две роли: давать мужчине физическое наслаждение и рожать ему детей. Никакой другой ценности они для него не представляли. У него никогда не было любовниц, которые задержались бы больше нескольких недель. Они сами стремились в его постель, и это отнюдь не приподнимало их в его глазах. Были среди его подруг и замужние, но никогда… до сегодняшнего вечера их мужья не вызывали каких-либо эмоций у него. То есть до того момента, пока он не встретил женщину, которая занимала его мысли гораздо больше той меры, чем ему хотелось бы.

Как ни смешно, но он не мог идентифицировать ее с именем Бет. Бет была женой Натана. Англичанка была его женщина! И мысль о том, что она могла лежать в объятиях Натана, наполняла его яростью и болью. Он не мог смириться с мыслью, что какой-то другой мужчина, кем бы он ни был, имел право на это стройное тело с белой кожей, что кто-то другой мог претендовать на ее любовь.

«Чем она отличается от других?» — зло задавал он себе вопрос, еще и еще раз глядя на красивое лицо и прекрасное тело женщины, сидящей по другую сторону стола.

Ему в жизни встречались многие красивые женщины, может быть, не такие красивые, как она. Он нехотя признал, что ни у какой другой просто не может быть таких изумительных серебристых волос и таких бездонных фиолетовых глаз. Не было в мире и такого совершенного тела, неповторимого от макушки до лодыжек, красивого и желанного. И опять он попытался убедить, что знавал многих красавиц, но кто-то упорный долбил его мозг: Но Англичанка несравнима ни с кем! Причем она все время не хотела сдаваться ему. Он прекрасно помнил, как она старалась не смотреть на него, когда он появился впервые и пытался выведать у Стеллы имя этого прекрасного создания. Он в мыслях поднялся на высокий поэтический уровень, сравнивая ее глаза с аметистами, а волосы — с сиянием луны. — Он и не подозревал раньше, что сердце — это тот самый орган, который может болеть, а не просто автоматически перегонять кровь.

Ну а как же она поступила с ним? Он припомнил, что она стремилась игнорировать его, не замечая, что это опасно для молодого человека, числящегося ее мужем. Рафаэлю так хотелось бы снять с него скальп! Его бесило собственное отношение к ней и возрастающая зависимость от нее. Ведь он точно знал, что она шлюха. Она была готова изменить ему даже с таким романтиком, как Себастиан, да и с другими при первой же возможности.

И он, невольно кривя рот, думал с презрением о себе: «Ты все знаешь и понимаешь, так почему же ты так хочешь ее? Ведь ни одна женщина никогда не имела над тобой такой власти».

Он заводил и заводил себя и к концу ужина так ненавидел Бет Риджвей, как никого и никогда на этом свете. Ну уж нет, ни одной из этих потаскух он не позволит пробраться в свое сердце… И этой тоже!

Только Себастиан, время от времени бросавший любопытные взгляды на кузена, отметил, что тот как-то неестественно молчалив. Кстати, Себастиан с удивлением обнаружил, что не так уж страшна встреча с Бет, как он воображал.

Ничего в их отношениях не изменилось. Она была так же доброжелательна к нему, как всегда, слегка подтрунивая, но и одновременно мягко улыбаясь его шуткам. Его это поражало, потому что он с трудом представлял, как женщина может так спокойно себя вести, сидя за столом в присутствии мужа и любовника.

Как бы там ни было, он был очень рад концу трапезы. Он понимал, что только дон Мигуэль и донья Маделина искренне радовались ужину и внешне приятному вечеру. Эти святые души не ощущали напряженности в атмосфере.

Ситуация осложнилась тем, что Бет, уверенная в том, что Натан объявит об их отъезде, ничего не говорила, а тот, наоборот, ждал, что это сделает его жена.

И никто не мог предположить, какая буря эмоций бушевала за этим внешне спокойным столом.

Но Бет, предвидя окончание ужина, решилась:

— Не могу не сказать от себя и своего мужа, что нам было очень приятно гостить у вас, но тем не менее настала минута прощания. Вы были так добры к нам, что мы будем вспоминать вас на пути в Натчез.

Наступила тишина, которая для Бет была предвестником опасности, но тут же дон Мигуэль и донья Маделина выразили свои искренние чувства: они хотели бы, чтобы гости остались еще…

Бет растерялась, но Натан пришел ей на выручку, заявив твердым тоном, что совершенно неотложные дела требуют их возвращения домой.

Первым отреагировал Себастиан:

— Жаль, что вы больше не можете воспользоваться гостеприимством моих родственников, но уж, пожалуйста, не удивляйтесь, когда увидите мою физиономию еще в этом году в вашем Натчезе. Я думаю, что неплохо заработаю, купив те земли, которые мы с Рафаэлем только что обследовали. А уж потом я спущусь вниз по реке и нанесу вам визит. Надеюсь, вы не отменили ваше приглашение?

Натан вполне серьезно подтвердил, что все сказанное ранее действительно. А потом, обращаясь ко всему семейству Сантана, торжественно заверил, что все они вместе или порознь будут желанными гостями в поместье Бриарвуд, если им случится оказаться на востоке от Миссисипи.

Все это было произнесено очень элегантно, и вся атмосфера вечера была обычной для такой ситуации — гостям пора уезжать, хозяева это понимают, но все же по канонам гостеприимства пытаются их задержать. Все были спокойны, только не Рафаэль.

Когда Бет обнародовала свое решение, он буквально окаменел. Бет знала, что рисковала — Рафаэль мог учинить какую-нибудь провокацию. Она была внутренне готова к чему угодно, но только не к тому, что заявил он! Даже в страшном сне ей не привиделось бы, что он выразит пожелание сопровождать их в Сан-Антонио. Теперь до нее дошло, что остаться на гасиенде было бы гораздо спокойнее — ведь здесь были другие члены семьи.

Теперь же она и Натан окажутся в безлюдной степи с глазу на глаз с этим дикарем, чьи порывы необузданны. Она в который раз вспомнила о страшной смерти Консуэлы и опять подумала, не было ли это подстроено им самим.

Натан, не знавший о терзаниях жены, горячо поддержал предложение Рафаэля. А тот сделал очередной шаг:

— Я надеюсь, что в Сан-Антонио вы проведете несколько дней в моем доме.

Бет хотела немедленно отказаться, но ее опередил удивленный вопрос Себастиана:

— А когда ты успел приобрести дом? Дон Мигуэль ответил вместо сына:

— Дом Рафаэлю оставил в наследство его дед Хаукинс. Он умер несколько лет назад.

Натан, к ужасу Бет, подтвердил, что они с благодарностью принимают любезное приглашение Рафаэля. Ей было страшно подумать о замыслах, которые могли родиться в этой буйной голове.

Она зло корила себя за пассивное поведение. Ведь было совершенно ясно, что Рафаэль Сантана опасен, слишком опасен для ее душевного равновесия. Ей вспомнились слова леди Кэролайн, сказанные много десятилетий назад по адресу франтоватого лорда Байрона: «Сумасшедший, плохой, опасный для знакомства!» Это все очень подходило к Рафаэлю Сантане.

Потом Бет долго не могла заснуть, ее мысли разбегались и путались. Она все время вспоминала рассказ Мануэлы о цепочке событий, приведших Консуэлу к страшному концу. Она лежала и размышляла, мог ли он устроить это. Ее ум восставал против такого предположения. Да, Рафаэль мог быть опасным, «сумасшедшим и плохим», но он не был подлым. Ему, наверное, было бы проще самому задушить ее голыми руками, но не втягивать в это убийц-команчей.

Бет говорила себе, что если бы она хоть на минуту могла заподозрить Рафаэля в совершении такой подлости, то ни за что не сделала бы ни одного шага за пределы гасиенды.

Понемногу улеглась и ее паника по другому поводу. Рафаэль ничем не выдал их знакомства. О Боже! Зачем она приняла приглашение Консуэлы в тот злосчастный день в Новом Орлеане?

Утром ее озадачил Натан. Когда он увидел, как поспешно пакуются их вещи, то огорченно пробормотал:

— Боже! Как стыдно уезжать от этих замечательных людей в такой панике. Разве нельзя было пожить еще несколько дней?

Бет кинула на него почти испуганный взгляд, но поняв, что каких-либо подозрений у него нет, почти прошептала:

— Мне казалось, что тебе очень хочется домой. Поэтому я и стала спешно собираться.

Натан внимательно посмотрел на нее. Его серые глаза отметили синяки у нее под глазами, морщинки в уголках нежного рта. Может быть, не слишком высоко ценя притягательность Рафаэля Сантаны для противоположного пола, Натан все же был уверен, что в поведении жены появились определенные странности с того времени, как они приехали на гасиенду, и тем более с того дня, как там появился сын дона Мигуэля. Он слишком хорошо знал Бет, чтобы не заметить, что ее что-то гнетет. Он несколько раз пытался помочь ей выговориться, но она уклонялась, как и сейчас.

И вот настал момент прощания. По мнению Бет, все получилось слишком эмоционально. Ей было ужасно грустно расставаться с Себастианом, оказалось, что он для нее много значит. И было неудобно перед доньей Маделиной и доном Мигуэлем, которые были так к ним добры, за то, что они уезжали столь поспешно. У доньи Маделины глаза подозрительно блестели, и она долго не выпускала из своих крепких объятий Бет. А дон Мигуэль поцеловал очень нежно ее в лоб и прошептал:

— Я всегда буду хранить в памяти ваш визит, дорогая моя девочка. — И тепло улыбнувшись, пошутил:

— Кое-кто мог бы подумать, что, уже имея пятерых дочерей, я буду возражать против шестой, но если бы она была похожа на вас, то я благодарил бы Бога!

Это было так искренне сказано, что Бет не выдержала и расплакалась.

Дон Мигуэль настоял, чтобы по дороге в Сан-Антонио их сопровождали десять вооруженных всадников. Хорошо вооруженная группа покинула гасиенду. Впереди скакал Рафаэль, напоминавший кентавра на своем мощном сером жеребце. Выражения его лица понять было нельзя, оно было скрыто большими полями сомбреро. Бет не забывала о той опасности, которая могла прийти от него. А вид его огромного револьвера, болтавшегося на бедре, и мощных винтовок у других всадников напомнил ей, что путешествие очень опасно, и все это не выдуманные, а реальные опасности.

Натан забрался в повозку с той же грацией, с какой несколько дней назад соскочил с нее на землю гасиенды. И хотя еще совсем недавно он ворчал по поводу поспешных действий Бет, теперь, видя, как гасиенда по мере удаления становится все меньше, испытывал радостное волнение.

Было совершенно очевидно, что Бет покидала поместье с большим огорчением. Может быть, она обнаружила, что Себастиан ей дорог гораздо больше, чем она думала? Мысли Натана пошли по этому направлению. После нескольких минут молчания он повернулся к Бет и прямо спросил ее:

— Не захочешь ли ты все же найти возможность объяснить мне, почему мы так поспешно покинули этот гостеприимный кров?

Бет, опустив глаза, смотрела на свои руки в перчатках, лежавшие на коленях, уставшая от лжи и полуправды. Наконец она произнесла:

— Ты и в самом деле хочешь знать о подлинной причине?

И вот теперь, когда она была готова открыть свои тайны, Натан впервые подумал, правильно ли это было бы для их дальнейших отношений. Он помолчал, раздумывая, а потом тихо произнес:

— Нет, дорогая, я думаю, что этого делать не стоит. Она посмотрела на него и слабо улыбнулась:

— Не помню, говорила ли я, дорогой Натан, что очень заботливо отношусь к тебе?

Он с благодарностью посмотрел на нее.

— О нет, ты никогда даже не упоминала об этом. — И потом, как бы прося повторить то, что он услышал, добавил:

— Разве ты и вправду заботишься?

— Очень, Натан, очень! — произнесла Бет с робкой улыбкой. Она помнила, что ее совесть по отношению к мужу нечиста, против своей воли она его обманывала.

Каждый из них погрузился в собственные мысли. Натан поздравил себя с тем, что ему хватило мудрости не вытягивать из Бет признания, связанные с его подозрениями в отношении Себастиана и с ревностью из-за возможного чувства жены к этому юноше.

Что касается Бет, то она не считала пустой фразой свои слова о том, что она заботится о Натане. Она действительно хотела уберечь его от возможного потрясения, если бы раскрылась страшная правда о ее отношениях с Рафаэлем. Она действительно верила, что дома сумеет забыть Рафаэля Сантану и вызванный им взрыв страстей. Она очень хотела укрепить свой брак с Натаном и наполнить их отношения новыми чувствами.

Кроме того, Бет упорно полагала, что она не любит. Рафаэля. Она говорила себе: любовь не может прийти так скоро, к тому же против собственной воли. Любовью она считала те отношения, которые установились между нею и Натаном. Они медленно и ненавязчиво узнавали друг друга. С каждым днем они становились ближе, а это никак невозможно было сравнить с громом среди ясного неба. Это не было тем, что заставляло ее сердце беспорядочно биться, когда она видела Рафаэля, его высокую и сильную фигуру настоящего мужчины, что вызывало внутри ее трепет, когда она представляла себя в его объятиях и знала, как будут ласкать ее его сильные твердые губы. Нет, это не была любовь! Это была попросту вспышка глупой страсти, убеждала она себя, повторяя, что это просто глупая, дурацкая вспышка физической страсти. И утешала себя тем, что придется потерпеть всего несколько дней, а затем Рафаэль и все, что с ним связано, останутся далеко позади. А они с Натаном отправятся в свой любимый Бриарвуд.

Но оказалось, что принять подобный обет было проще, чем выполнить. Они разбили свой маленький лагерь рядом с небольшим водопадом, выдолбившим в скале чашу озера с кристально чистой водой. В других обстоятельствах это романтическое окружение вызвало бы восторг Бет. Но сейчас поводов радоваться жизни она не видела. Наоборот, два обстоятельства очень огорчили и даже напугали ее.

Во-первых, Натан, желая отпраздновать свое возвращение в цивилизованный мир, позволил себе слишком вольно обращаться с бренди, входившим в его запасы еще из Натчеза. Он выполз из повозки таким пьяным, каким Бет его вообще никогда не видела. Для нее это стало ударом. Она знала, что он пьет, и относилась к этому спокойно — таков был удел джентльменов. Но он не показывался ей раньше в подобном состоянии. Зрелище было довольно омерзительное. А во-вторых, ей не позволяло радоваться красивому закату и свежему бризу, который шевелил листву кленов, присутствие молчаливого Рафаэля.

В течение всего дня он был безразлично вежлив, да, собственно, они практически и не виделись, потому что он предпочел седло комфорту повозки. Он вел себя так корректно, что на какой-то момент Бет упрекнула себя за нехорошие мысли о его подлинных планах в этой поездке.

А между тем истинная причина его холодной вежливости была простой. Он был беспредельно зол на Бет и, чтобы не выдать себя, прятался за это ледяное безразличие. Она позволила себе выйти из повиновения, но, что гораздо хуже, он не мог забыть о ней и изгнать ее из своей жизни, как он изгонял всех других женщин. Он бесился от сознания своей слабости, обзывал себя нехорошими словами за потерю воли и беззащитность перед этим хрупким созданием.

У него и вправду были дела в Сан-Антонио, и он, еще не зная о планах Бет, именно этим утром собирался туда отправиться. Но правдой было и то, что из-за Бет он не уехал, как обычно, на рассвете и теперь тащился со всем обозом очень медленно. Он был бы уже очень далеко, если бы не Риджвей! Он проклинал красоту Англичанки.

Ужин оказался малоприятным. И Бет, и Рафаэля выводила из себя пьяная бессмысленная болтовня Натана, его хмельная неуклюжесть. На сей раз он не был приятным компаньоном. Между Бет и Рафаэлем установилась напряженная, недружественная тишина.

Наконец Бет с облегчением очутилась в повозке, где собиралась провести ночь. Но, повертевшись с боку на бок, поняла, что ей не удастся заснуть в тесноте, так надоевшей за день. Она выбралась наружу, прихватив с собой кусок сатина, оставленный Черити около импровизированной постели.

Казалось, что в лагере все спят, только потрескивал затухающий костер и не переставая двигались и шуршали кони и волы. Но потом она рассмотрела двух сидящих около костра мужчин. Третий стоял на посту у повозки. Рафаэля не было видно поблизости. И она, размышляя о том, разумно ли поступает, позволила себе проделать короткий путь к озерку у подножия водопада.

Луна была не яркой, но света все же хватало. Она подошла к воде и прислушалась к мерному шуму струй, падавших со скал. Ее душу наполнило умиротворение и спокойствие. Но это состояние продлилось недолго. Она наклонилась и зачерпнула ладошками воды. В этот момент раздался голос Рафаэля.

Он стоял, слившись с деревом, поля сомбреро закрывали глаза, но в свете луны была хорошо различима насмешливая гримаса на его губах.

— Надеюсь, Англичанка, ты не думала, что я так легко позволю тебе сбежать от меня?

Бет колебалась, не зная, как отреагировать, потому что его настроение было непонятно ей. Он не показался рассерженным, но что-то в его голосе ей не понравилось. Устав от противоречивых чувств, раздиравших ее, не имея сил для борьбы с ним, Бет пожала плечами и тихо сказала:

— Нет, я не думала так, но надеялась, что вы поймете глупость нашего знакомства. Из него не может выйти ничего хорошего, и вы не можете не понимать этого.

Он улыбнулся опасно привлекательной улыбкой и оттолкнулся от дерева ловким движением. Приподняв пальцем край сомбреро, он с растущей чувственностью стал рассматривать ее фигуру.

— Я бы не сказал этого, милашка. Я думаю, что между нами может произойти много хороших вещей и… происходило уже.

Как захотелось ей подбежать к нему, рвать его, царапать, бить, чтобы его гнусная улыбка сошла с лица. Ее маленькие кулачки инстинктивно сжались. Он заметил это и улыбнулся еще шире, его улыбка стала подстрекательской. Подойдя к ней совсем близко, он предостерег:

— На твоем месте я поостерегся бы касаться меня. Если ты это сделаешь, то прекрасно знаешь, чем это кончится.

Бет вздохнула, ей не хотелось, чтобы он находился так близко, не хотелось испытывать почти непреодолимую тягу к этому большому теплому телу. Она нервно отступила назад и почувствовала холодную поверхность скалы. Зажатая сзади скалой, а спереди большим телом Рафаэля, она, вызывающе вздернув свой маленький круглый подбородок и стараясь продемонстрировать спокойствие, которого вовсе не было, тихо сказала:

— Не думаю, что нам есть что обсуждать. Будьте добры отступить на шаг, я возвращусь в свою постель.

— Одна? — поддел он.

Уловив запах виски, она жестко спросила:

— И вы тоже пьяны? Он покачал головой:

— Нет. В отличие от твоего муженька я знаю, как обращаться со спиртным. Но признаюсь, что из-за отсутствия более подходящей компании я позволил себе общество бутылки. Но весьма умеренно.

Бет, взбешенная выпадом против Натана, решительно сказала:

— Нет, вы все-таки пьяны.

— Нет, ты путаешь. Это твой муж пьян, — произнес Рафаэль холодно, и в его глазах играл веселый блеск. — Могу согласиться с тем, что позволил себе больше, чем должен был, идя на свидание с дамой, но нет, я не пьян.

Рафаэль сказал правду. Он никогда бы не позволил себе такую глупость — напиться в путешествии. Но правдой было и то, что выпито им было больше, чем позволяли конкретные обстоятельства.

Но даже после солидной порции виски Рафаэль контролировал свои действия несравненно лучше, чем Натан. Правда, его дерзость и безрассудство обычно возрастали — он становился еще более опасным, чем обычно.

А в этот вечер злость его куда-то испарилась, вместо нее обнаружилась странная незащищенность и ранимость — это стало следствием алкоголя, потому что в противном случае он сумел бы взять себя в руки. К тому же Бет действовала на него сильнее любого крепкого напитка. Почти не сознавая, что он делает, Рафаэль подошел к ней и ласково провел ладонью по лицу.

— Ты очень красива, Англичанка, так красива, что я…

Он оборвал себя, серые глаза смотрели на нее очень пристально, но он знал, что тонет в бездонной фиолетовой пучине, теряя надежду увидеть там выход из трудного положения.

Нежное прикосновение его руки вызвало у нее сладкую истому, и тело ее вздрогнуло от знакомых, освобожденных им эмоций. Бет понимала, что надо немедленно сломить нарождавшуюся между ними интимность, надо оттолкнуть его руку, но она снова оказалась в капкане его мужской притягательности. Слабым голосом она попросила:

— Рафаэль, ну, пожалуйста… Остальных слов договорить она не успела, потому что его губы уже запечатали ее рот. Так он никогда раньше не целовал ее. Уж не под действием ли виски куда-то запропастился жесткий, саркастический грубиян, которого она знала, а на его месте появился незнакомый ей нежный любовник? Сколько нежности было в его поцелуе, как ласково обращались его губы с ее трепещущими розовыми устами. И тут Бет почувствовала, что сопротивляться уже не может, тело ее стремится к нему, теплому и такому надежному, ее руки обвили его шею в страстном порыве.

Окружающий их мир перестал существовать. Рафаэль упивался той сладостью, которую безоглядно отдавала ему Бет, возбужденная его горячими объятиями. Его губы были как сгусток огня, его руки прижимали ее все ближе и ближе к своему мускулистому телу. Она уже могла ощутить, что в глубине его родилось непреодолимое желание, наполнившее силой его мужское естество. Острая сладостная боль пронзила ее лоно, ей показалось, что груди, налившись, стали больше от его поцелуев. А он как будто читал ее мысли и желания. Осторожно расстегнув тонкую шелковую блузку, он освободил одну белую грудь и его губы вобрали в себя твердеющий коралловый сосок. Бет застонала от удовольствия, голова ее откинулась назад, потому что тело выгнулось навстречу ему, навстречу его ласкам, которых она желала, но убеждала себя в том, что все это происходит против ее воли.

Одна из стреноженных неподалеку от того места, где они стояли, лошадей тревожно заржала. И это вернуло Рафаэля к реальности. Тяжело дыша, ощущая трепет от неудовлетворенного желания, вызванного близостью пленительного тела Бет, он поднял голову и внимательно вслушивался в тишину. Рафаэль вдруг сразу уловил опасность ситуации, в которой они с Бет оказались. И время и место были на редкость неподходящими для того, чтобы получить от нее то, чего он хотел. И вдруг с ожесточением он подумал, что подходящего момента может не наступить уже никогда. Для него и желанной для него женщины, если только он сам не сделает все возможное, чтобы добиться этого.

Когда он мгновенно отстранился от нее. Бет охватила волна разочарования и унижения. Она не поняла причину резкой перемены его настроения. Ведь она только что была вынуждена бороться с собой, потому что голова требовала оказать сопротивление, а тело, как и раньше, не могло пойти на это. Именно поэтому разочарование было таким болезненным, боль пронизала низ живота и грудь.

Через несколько секунд Рафаэль, пытавшийся понять, что напугало лошадь, успокоился. Он посмотрел на Бет с неожиданно растерянной улыбкой и тихо сказал:

— Я очень хочу тебя. Англичанка, но расставаться со своим скальпом не собираюсь, а также не хотел бы, чтобы твои прекрасные косы украсили столб у очага в вигваме какого-нибудь команча. Прости меня, моя сладкая, но мне кажется, что тебе надо вернуться в твою повозку. Одной!

Ей показалось очень обидным, как он легко прекратил ласки, тогда как она страдала от собственной податливости. Она застыла в его объятиях и процедила сквозь зубы:

— В таком случае позвольте мне уйти. Рафаэль вдруг понял, на что она обиделась, и постарался загладить свой промах, выругав себя за неудачную фразу.

Обняв ее за плечи сильными руками, он быстро произнес:

— Прости меня за то, что мои слова прозвучали так двусмысленно. Я хотел сказать не то, что поняла ты. Я не знаю, как объяснить тебе, что я чувствую. Поверь мне, Англичанка, мои чувства очень серьезны. Но здесь ночью и вправду опасно, поэтому тебе лучше укрыться в повозке. Я боюсь позволить себе поцеловать тебя на прощание как подобает. Поэтому придется расстаться, как с сестрой, поцеловав в лобик.

Она отклонила голову, чтобы лучше разглядеть его твердые черты, и с обидой, готовой вот-вот выплеснуться наружу, поинтересовалась:

— Ну, а это-то что мешает сделать? Рафаэль не поддался на провокацию. Он прижал ее к себе, она ощутила на щеке его теплое дыхание.

— Ну, ты же не хуже меня знаешь, как нам опасно касаться друг друга.

И уже не в силах преодолеть соблазн, исходящий от этих розовых губ, оказавшихся так близко, он наклонился к ней и снова поцеловал долгим поцелуем, от которого голова Бет пошла кругом, а томление внутри стало еще острее. Он тоже не мог оторваться от нее.

Она подумала, что сегодня все было как-то по-другому. Куда-то исчезла его настороженность и обычная холодность.

Это под действием виски, довольно зло в полуистерическом состоянии подумала Бет. Она искренне считала, что других причин просто не может быть.

Но Бет была права только частично. Конечно, благодаря виски, он перестал ощущать острую злость и обиду. Но главной причиной его мягкости и нежности было ее собственное очарование, и сегодня он был не в состоянии обороняться одновременно от нее и от себя.

Он хорошо понимал, что ситуация весьма опасна, но отпустить ее не хотел ни за какую цену. Она должна была всегда быть рядом с ним. Рафаэль готов был признать, что, возможно, завтра он опять станет холодным и ироничным, злым на нее. Но сегодня не было ничего важнее близости Англичанки, которая, как он знал, тает от его ласки. Она опьяняла его, как лучшее вино, и он стал говорить вещи, которые не произносил никогда прежде.

Его губы щекотали ее маленькое ухо, и он, заметно нервничая, спросил:

— Ты знаешь, что я приезжал в Натчез, чтобы найти тебя? Но узнал, что ты счастливо живешь в браке, и сразу же уехал.

Последние слова он произнес очень грустно. Глаза Бет стали огромными от искреннего изумления, и она, непроизвольно отпрянув от него, проговорила:

— Так это были вы?

Теперь он выглядел озадаченным и попросил объяснить, что значит ее замечание. Отведя глаза, она призналась:

— Примерно год назад одна женщина рассказала мне, что какой-то высокий смуглый незнакомец интересовался мной.

Он посмотрел на нее на этот раз недобро:

— И ты, конечно, сразу же решила, что это должен быть я. Но ведь мог приехать и Лоренцо.

Она весьма не кстати поспешила с ответом:

— Лоренцо — невысокий!

Выпалив это, она прикусила губу, поняв, что аргумент исказил то, что она хотела сказать. Поэтому холодно добавила:

— И вообще Лоренцо нечего было искать меня. Нас с ним ничто не связывает! Это вы все выдумали, я же говорила.

Рафаэль, пожав плечами, резко сказал:

— Я не собираюсь обсуждать проблемы Лоренцо! — потом, внимательно глядя на ее освещенное луной лицо, уже без злости добавил:

— Лучше поговорим о нас.

— Что значит о нас? Нас просто не существует! — поспешила заявить Бет, понимая, что она далеко не искренна.

— Не обманывайся, моя сладкая. Ты можешь быть замужем за этим жалким подобием мужчины, но хочешь ты признать это или нет, ты — только моя, — сказал он очень решительно.

Напуганная истинностью его слов, Бет попыталась освободиться от объятий. Она отчаянно прошептала:

— Я ничья! Я не принадлежу ни Натану, ни вам, ни кому-либо еще! Рафаэль засмеялся:

— Время покажет, кто из нас прав!

Она больше не желала спорить и ссориться, поэтому, сердито глянув на него, повернулась на каблуках и быстро пошла к своей повозке.

— Грубое животное! — беззвучно прошептала она.

* * *

Дом, полученный Рафаэлем в наследство от деда по материнской линии, был небольшим. Но зато его с полным правом можно было назвать удобным. Он стоял на берегу залива, на который выходили окна комнаты, где разместилась Бет. Комната ей понравилась — она очень напоминала о Натчезе. Бет даже на некоторое время забыла, что находится в доме Рафаэля Сантаны и ей предстоит прожить тут в течение нескольких наверняка непростых и опасных дней.

Ей очень не понравилось, что Натану были предоставлены покои, расположенные далеко от ее собственных. Да, она и Натан не спали в одной спальне уже очень давно, но Рафаэль не мог знать об этом. Так почему же он осмелился предложить супругам спальни, которые не соединялись как минимум смежной комнатой?

Натан, постучав, как обычно, вошел в ее комнату и был вроде бы озадачен тем, что она сочла нужным обратить внимание на подобную деталь, но не мог не задуматься над ее замечанием, что никто кроме их двоих не знает подробностей их семейной жизни. Правда, теперь уже Бет поняла, что обращать внимание хозяина на это не стоит. Натан легко согласился. Бет опять нашла для Рафаэля смягчающие обстоятельства. Она не хотела верить, что он смог бы попытаться соблазнить жену другого мужчины под крышей собственного дома. Его честь не должна позволить ему сделать это.

Ужин нельзя было назвать оживленным. Натан категорически не замечал напряженности, возникшей между двумя другими сидящими за столом. Он жизнерадостно наслаждался комфортом цивилизации и ничто другое его не интересовало. А Рафаэль не мог отвести глаз от очаровательной картины, которую представляла собой Бет в блестящем платье из шелка цвета лаванды. Натан заметил, что она подчеркнуто холодна с хозяином дома. Но он отнес это без каких-либо подозрений за счет ее тонкого вкуса. Она была не из тех, кто падал ниц перед воплощением мужской силы.

Как бы то ни было, разговор за столом явно не клеился, и Натан с грустью размышлял о том, что предстоит весьма скучный и одинокий вечер.

Если бы в доме была только Бет и никого другого, он нашел бы возможность ускользнуть в какую-нибудь таверну, предоставив ей самой по-женски развлечь себя. Он привык так делать в Натчезе. Но хотя он не очень дальновидно оценивал влияние Сантаны на противоположный пол, ему было неудобно оставить Бет одну в чужом доме. Он не думал, что Сантана может решиться на какой-нибудь позорящий джентльмена поступок, и все же, представив себе, что не Рафаэль хозяин дома, а Себастиан, Натан по какой-то странной логике решил не оставлять свою жену в одиночестве.

И вдруг его осенило: ведь у них здесь есть прекрасные знакомые Сэм и Мэри Маверик. Его предложение навестить их было встречено всеобщим одобрением, но Рафаэль проявил еще большую галантность. Он заявил, что немедленно пошлет им послание с приглашением на кофе, объяснив срочность именно коротким сроком пребывания Риджвеев в Сан-Антонио. Бет была готова расцеловать мужа. Он нашел очень хороший выход. Во-первых, ей искренне хотелось повидаться с этими приятными людьми, а во-вторых, она избавлялась от опасности остаться наедине с Рафаэлем. Любопытство заставило Бет спросить у Рафаэля, хорошо ли он знает Мавериков.

Тот, иронически улыбнувшись, пояснил, что относит их к своим весьма немногочисленным в Сан-Антонио друзьям. «К тому же, — добавил он, — их никогда не волновало, что моя бабушка была наполовину индианкой, а дед все же женился на ней».

И Рафаэль, и Бет совершенно забыли, что Натан не имел понятия о том, что в жилах Рафаэля течет и кровь команчей. А тот немедленно подумал, что, скорее всего, именно эта кровь и заставляет его, Натана, чувствовать определенную неприязнь к хозяину дома. В голове Натана бродили сумбурные мысли. «Я сразу заметил что-то странное в этом парне, — говорил он себе. — Черт возьми, ведь очень опасно было знакомить Бет с этим проклятым команчем — никто не может предсказать, что ему взбредет в его дикую голову».

К счастью, Маверики оказались дома и смогли принять это неожиданное приглашение. Уже через час вся компания сидела на террасе и наслаждалась свежим вечерним ветерком.

— Стелла будет так разочарована! — буквально закричала Мэри, когда Бет рассказала ей, почему они оказались в Сан-Антонио так скоро.

Переждав, пока Бет изливала душу, Рафаэль предложил совершенно иную тему для разговора. Потягивая бренди, которое он предпочел кофе, Рафаэль спросил Сэма Маверика:

— Ну что, назначенная на завтра встреча с лидерами индейских племен еще не отменена?

Сэм быстро кивнул, и в его глазах зажегся огонек любопытства:

— Так вот почему ты оказался тут! Хочешь принять участие в этой встрече?

Рафаэль разжег черную тонкую сигару, внимательно посмотрел на Бет и признался:

— Несколько дней назад я встретился с Хьюстоном, и он признал, что мое присутствие могло бы быть очень полезным для дела. Он хочет, чтобы я был независимым наблюдателем на этой встрече.

Бет почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Она была рада, что уже наступила темнота.

«О Господи, как я глупа, — думала она. — Я-то решила, что он поехал сопровождать меня!»

Ее разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, она почувствовала облегчение, а с другой…

Рафаэль и Сэм разговаривали об индейцах, а Натан и обе дамы слушали их с возрастающим интересом. Во время короткой паузы Натан, одолеваемый желанием увидеть воочию живого дикаря, ненавязчиво поинтересовался у Рафаэля:

— А нельзя ли мне пойти вместе с вами на эту встречу? Мне очень хотелось бы увидеть команчей до того, как мы покинем Техас!

Натан в этот момент уподобился многим другим белым людям. Он говорил о команчах так, будто они не принадлежали к людскому племени. Рафаэль был готов взорваться и сказать резкость, о которой потом пожалел бы. Но обстановку разрядил Сэм Маверик:

— Уж если кто и может прихватить вас с собой внутрь здания, где будет проходить эта встреча, так это именно Рафаэль Сантана. Ведь он уполномоченный самого Сэма Хьюстона.

И он предложил Рафаэлю взять с собой своего гостя:

— Не думай, что любому так легко увидеть живую легенду — команчей, и не сомневайся, что половина тех, кто завтра будет на этой встрече, идут именно поглазеть на них. Возьми Натана с собой!

Неожиданно Рафаэль согласился. Натан был ему противен, но он не знал, как отказаться.

Мэри повернулась к Бет и тихо сказала ей:

— Я одна из женщин, которым поручено завтра позаботиться о тех пленниках, которых должны возвратить команчи. Мы не знаем, сколько их окажется и в каком они будут состоянии, поэтому пара добрых рук нам бы не помешала. Если бы вы захотели помочь нам!

Бет сразу же согласилась.

Отпив глоток бренди, Сэм спросил Рафаэля:

— Как ты считаешь, не случится ли тут завтра заварушка? Я знаю, что в городе полковник Фишер и с ним три роты солдат.

Рафаэль пожал плечами:

— Все зависит от того, как пойдет разговор. Нельзя только забывать, что команчи — гордые люди. Они помнят, что владели этой землей задолго до испанцев и мексиканцев, и знают, что пришельцы относятся к ним, как к дикарям.

Лицо Сэма потемнело:

— Рафаэль, если ты думаешь, что мы покорно согнем шеи перед бандой дикарей… — он резко замолчал, вспомнив, что в венах Рафаэля течет некоторое количество крови этих самых дикарей, но поскольку тот никак не отреагировал на резкие слова, а только рассматривал кончик своей сигары, Сэм более спокойно закончил:

— Полковник Фишер дал понять, что он разделяет прежние предупреждения полковника Карне — никакого договора не может быть, если все техасские пленники не будут освобождены до завтрашнего утра.

Рафаэль глубоко вздохнул, его лицо в свете лампы выглядело абсолютно бесстрастным. Он медленно сказал:

— В таком случае, я думаю, ничего не выйдет — вряд ли команчи смогут возвратить всех пленников до единого. В лучшем случае, одного-двух. Возможно, позже появятся и остальные, но не сразу. Я могу предсказать, что они будут торговаться за каждую женщину и каждого ребенка. И захотят получить за каждую душу максимальную цену.

Голосом, полным враждебности и воинственности, Маверик горячо возразил:

— Но мы, жители Техаса, не собираемся выплачивать им какую-либо компенсацию. Мы не собираемся выкупать людей, которые не должны были позволить взять себя в плен!

Рафаэль долго пускал кольца дыма и молчал. А потом изрек:

— В таком случае, приятель, весьма вероятно, что вы окажетесь в трудной ситуации!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Важный сезон

Весна, 1840 год

Глава 16

Четверг, 19 марта 1840 года, начался с великолепного рассвета, яркого и чистого, небо было похоже на бескрайнее лазурное озеро. Бет проснулась рано, ее радовало, что в предыдущий вечер она не сделала ни одной ошибки, которая могла бы осложнить ее жизнь. Присутствие супругов Маверик помогло разрядить ситуацию. А когда они наконец отбыли, время было уже очень позднее. Натан сразу направился в свою спальню, потому что было уже не до бесед с хозяином. Она тоже покинула гостиную, абсолютно уверенная в том, что Рафаэль не рискнет нарушить покой ее спальни.

Как только Бет проснулась, вошла Черити с большим серебряным подносом, на котором стоял чайник с кофе, чашка и лежал тонко нарезанный сладкий мексиканский хлеб. Потягивая горячий крепкий кофе, Бет обдумывала планы на сегодняшний день.

Ей не очень нравилось, что Натан и Рафаэль вместе отправляются на встречу с команчами. Она боялась оставлять наедине двух мужчин. Правда, ее успокаивало, что вокруг будет много людей.

Бет не могла не признать, что до сего времени Рафаэль не выдал ее. А может быть, он просто играет с ней, как кошка с пойманной мышью? Чувство беспомощности и зависимости от Рафаэля разозлило ее, сейчас она ненавидела и его, и себя. Откинув одеяло с неоправданной резкостью, она выскользнула из постели.

Она вспомнила, что сегодня будет вместе с Мэри и другими женщинами, и пообещала себе не думать о Натане и Рафаэле. Лицо ее просветлело от мысли, что сегодняшний день пролетит и после этого останется всего один день до того момента, когда они смогут вежливо попрощаться и, оставив хозяина в одиночестве, отбыть домой.

Не зная, что ей придется делать и в каких обстоятельствах, Бет надела простое практичное платье.

Рафаэль, прищурив глаза, наблюдал, как она спускается по лестнице. При виде ее его сердце болезненно сжалось — он признался себе, что никогда еще она не была так хороша, как сегодня. И он, конечно, разозлился, потому что терпеть не мог, когда ему не удавалось четко контролировать свои чувства. В результате он поздоровался с Бет Риджвей против своей воли весьма нелюбезно.

В отличие от Бет, которая вопреки всем страхам и опасениям спала крепко и без сновидений, Рафаэль практически не сомкнул глаз.

Он думал прежде всего о предстоящих переговорах с команчами, но мысли предательски переносили его в ту комнату, где спала Бет. Он легко воображал ее лежащей на широкой постели с распущенными прекрасными волосами, разметавшимися по подушке.

В ярости он признал, что у него практически нет шансов присоединиться к ней — мешает проклятый муж! Ругая и себя и Бет последними словами, он отбросил последние попытки заснуть и оставшиеся часы ночи метался по своей комнате, как черная пантера в клетке, клеймя Бет и желая ее в то же самое время.

Мысли о Бет перемешивались с рассуждениями о том, что может произойти в результате разрыва с команчами. К моменту, когда взошло солнце, он был полон ярости из-за сознания того, что эта женщина оказалась сильнее всех его убеждений и привычек, что она глубоко и безвозвратно проникла в его ум и чувства.

Когда Бет спускалась вниз, она не была уверена, что встретит там Рафаэля. Но поймав его взгляд и увидев его высокую фигуру в центре холла, она запнулась, сердце ее оборвалось. Но она преодолела замешательство и сумела вежливо произнести:

— Доброе утро, мистер Сантана. Рафаэль не произнес ни слова. Губы его скривились в недоброй улыбке.

— Не думаю, что подобные формальности нам необходимы, Англичанка. Ты же прекрасно знаешь, как меня зовут по имени.

Бет опять успела рассердиться, но потом овладела своими чувствами и быстро стала спускаться. С воинственным блеском в фиолетовых глазах она выстрелила в него звонкой фразой:

— Как бы я хотела знать только ваше имя и больше ничего о вас!

Улыбка сошла с его лица. Он вбирал в себя ее прекрасные черты, которые осветились сейчас еще и внутренним огнем ярости, став еще притягательнее для него. Ему до боли захотелось сжать ее в объятиях и целовать так страстно, чтобы она забыла обо всем, охваченная тем же чувственным голодом, что и он сам! Он не сделал этого прежде всего потому, что хотел проверить себя: способен ли он еще контролировать свои эмоции? Вместо исполнения своих тайных желаний он решил отвечать ей в том же тоне, каким она говорила с ним:

— Представьте себе, леди, что это и мое величайшее желание!

Гнев сделал ее смелой, и она продолжила очень горячо:

— Вот и великолепно, я думаю, что мы понимаем друг друга… Мне кажется, что продолжать этот омерзительный разговор просто нет смысла. Все, что я должна сказать вам, я могу произнести в присутствии других людей.

С неприятной улыбкой Рафаэль поинтересовался:

— И твоего мужа тоже?

Пораженная тем, как низко он опустился, не заботясь о том, что кто-то может слышать их, она громко сказала:

— И вы еще смеете так говорить! И вы можете ранить человека, не виноватого перед вами ни в чем, кроме того, что он вообще существует? А потом задумчиво добавила:

— Да, собственно, что мне было ожидать от такого типа, как вы?

Как ни странно, но он не взорвался от возмущения. Пожалуй, даже стал спокойнее и тихо, но твердо произнес:

— Я не имею привычки рассказывать байки, тем более другим мужчинам о том, какие интрижки проворачивают их жены!

Его тяжелый взгляд шарил по ее стройной фигуре, когда он бросил:

— Твой муж отзывается о тебе очень высоко, очевидно, он считает, что твоя репутация без сучка и задоринки. И если признать, что все сказанное им о тебе — правда, то ему надо гордиться тобой, женой, у которой есть одни только положительные качества! — голос его дрогнул и он тихо добавил:

— Да, у тебя есть все хорошие качества, кроме одного — верности!

* * *

Еще до того, как какая-то ответная мысль сформировалась у нее в голове, еще до того, как появилась разумная реакция на его выпад, Бет дала ему пощечину; удар маленькой ладошки по мускулистой щеке прозвучал очень звонко. Бет была напугана его возможным ответом на ее импульсивный поступок и стояла с поднятой к его темному лицу рукой, застыв почти что в ужасе. Гнев в ней иссяк, и потрясенная неумением сдержать себя, она отступила на шаг от него.

Он проговорил холодно, очень холодно:

— Хорошо, что тебе хватило ума. Англичанка, отойти от меня. Еще секунда — и я сломал бы твою очаровательную шейку.

Рискнув взглянуть на его взбешенное смуглое лицо, Бет поняла, что он действительно может сломать ей шею, но сдаваться она не собиралась. Он нанес ей слишком сильное оскорбление и получил то, что заслуживал. Бет смело приблизилась к нему, как бы говоря: ну, давай, попробуй осуществить свою угрозу.

Любая другая женщина уже была бы либо мертва, либо при смерти, решись она ударить его по лицу. Но при Бет его обычные реакции как бы растворились. Поражаясь себе, он подумал, что ее поступку можно найти оправдание — в конце концов, никому не понравится выслушивать от другого человека семейные секреты. А кроме того, мысль нанести Бет какие бы то ни было повреждения просто не могла прийти ему в голову. Он желал чувствовать ее горячую и трепещущую в своих руках, а не сверкающую злыми глазами, как дикая кошка.

Каким-то странным жестом он потер рукой шею с очень усталым видом и удивил ее, сказав:

— Я не стану извиняться, но готов признать, что не должен был говорить того, что сказал. А что касается просвещения твоего мужа, — в этот момент их глаза встретились, и у Бет перехватило горло, — что касается твоего мужа, — повторил он горько, — то не волнуйся, я не думаю, что произошедшее между нами так уж привлекательно, с какой стороны ни посмотри. Давай оставим это в прошлом и начнем все по-другому?

Бет почувствовала, что сейчас у нее могут брызнуть слезы. Она согласно кивнула, понимая, что даже если это и не правильно, ей никогда не забыть того, что было. Тоненьким голосом она сказала:

— Нам нечего начинать. Как можно скорее я и Натан выедем в Натчез, и мне не хотелось бы откладывать отъезд ни на минуту. Может быть, мы тронемся прямо завтра.

Бет слабо улыбнулась Рафаэлю, как бы выражая надежду, что ей удастся рано или поздно преодолеть влечение к нему, к его мужественности, влечение, которое становится сильнее ее, стоит ей лишь увидеть его.

Не очень уверенным голосом она пробормотала:

— По-моему, мы сказали друг другу все, что надо было сказать.

С трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы, она старалась придумать, как скорее закончить этот трудный для обоих разговор. Уже заикаясь от слез, душивших ее, и не глядя на него, поправляя свое розовое шелковое платье, она с трудом выговорила:

— П-п-п-р-рошу и-и-и-зв-и-нить м-м-м-еня, м-м-н-не надо с-собраться и присоединиться к Мэри и другим.

Ничего не видя перед собой, она повернулась и собралась уйти, но рука Рафаэля, которую он положил ей на плечо, остановила ее.

— Тебе не в чем помогать ей, — начал он, наморщив лоб. — Дело в том, что я… — тут он замолчал, потому что кто-то из слуг вошел в холл.

* * *

В этот миг Рафаэль спохватился, где они находятся, что-то пробормотал и чуть ли не силой втащил Бет в одну из ближайших комнат, плотно захлопнув за собой дверь.

Но он не собирался воспользоваться уединением с Бет в определенных целях. Просто ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел их, разгоряченно разговаривающих посреди холла. Они оказались в библиотеке, и какими бы ни были их намерения, едва они оказались отрезанными от мира плотно закрытой дверью, как тревожная аура охватила их обоих.

Безмолвно глядя на его бронзовое властное лицо с высокими скулами и дымчатыми серыми глазами, поверх которых кустились густые черные брови, Бет почувствовала, как сжалось ее сердце, — она осознала, какими дорогими стали ей эти черты. И поняла, что будет помнить их до конца своих дней. Вот таким я и запомню его, подумала она, впитывая все его черточки в свою память.

Улыбка была вымученной, но Бет не замечала этого — она старалась запомнить его как можно лучше. Его образ, который всегда будет с ней, должен сохраниться именно таким!

Неожиданно ей смертельно захотелось прижать свои губы к его загорелой шее. Напуганная своей реакцией на его близость, она отвернулась, подставив под его взгляд свою красивую спину, и низким голосом спросила:

— В-в-ы ч-чт-то-то х-х-отели сказать?

Рафаэль реагировал на ее близость точно так же, как она. Как ни странно, он был ей благодарен за то, что она отвернулась. Последним усилием воли он удерживал себя от того, чтобы не обнять ее и безумно, безоглядно целовать. Овладевая собой, он продолжил прерванную фразу:

— Ничего особенного я сказать не собирался, просто хотел попросить тебя не вмешиваться в дела Мэри.

Бет была искренне изумлена, она повернулась к Рафаэлю и произнесла только одно слово:

— Почему?

Он посмотрел на нее, еще раз оценил ее хрупкую белокурую прелесть и, думая об ее устроенной жизни в благополучном Натчезе, объяснил очень просто:

— Ты можешь не выдержать того, что предстоит увидеть, у тебя на это не хватит силы воли. Мэри успела привыкнуть и вполне справится без твоей помощи.

Обиженная и разозленная тем, что он так низко ценит ее, считая слабой и никчемной. Бет опять взорвалась:

— Благодарю вас, мистер Сантана! Но позвольте мне заверить вас, что на деле я гораздо сильнее, чем выгляжу. Я имею в виду, что каждый человек может при известных обстоятельствах открыться по-новому. И я не хочу быть непорядочной, подведя людей в критический момент.

Обняв ее за плечи обеими руками, он встряхнул ее и сказал раздраженно:

— Да уймись ты, злючка! Я совсем не имел в виду, что ты не можешь противостоять каким-то там обстоятельствам. Но вид того, кого пытали и истязали команчи, не самое приятное зрелище, особенно для кого-то с твоими данными!

Если таким образом он хотел убедить ее, то в корне ошибался. Она упрямо выпятила подбородок и потребовала разъяснений:

— Что вы подразумеваете под словами «с такими данными»?

Рафаэль раздраженно вздохнул.

— Англичанка, я вырос среди команчей и видел, как они поступают с пленниками. Мне не хочется, чтобы ты получила нервный срыв от того, что тебе, может быть, доведется увидеть. Мэри Маверик и другие здешние женщины лучше тебя подготовлены, но и они смогут выдержать далеко не все из того, что предстоит увидеть. Мэри поймет, когда я объясню ей, что ты не смогла прийти. Если хочешь, я могу послать вместо тебя двух своих слуг, они сделают все, что надо.

Плохо, что Рафаэль оказался таким бестактным. Если бы он не провел бессонной ночи, думая о Бет и боясь за ее будущее, и если бы близость ее стройного тела не действовала на него так сильно, возможно, он более тщательно подобрал бы слова, и Бет, поняв его правоту, последовала бы его совету. Но он проявил беспардонную уверенность в силе своего влияния на нее, и это привело к обратному эффекту.

— Я сказала Мэри, что помогу ей, и я намерена сделать это, — упрямо заявила Бет.

— Ты упорная маленькая дурочка! — воскликнул он в порыве злобы. — Но я не хочу, чтобы ты шла туда. Там может быть заварушка, и я не могу допустить, чтобы ты подвергалась опасности.

— А Натан? Он тоже будет в опасности? Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения Рафаэля, это была искра, взорвавшая накопившийся в нем заряд:

— Да пропади он пропадом, твой Натан! Если бы команчи проткнули его копьем, я был бы очень рад!

Настала очередь взорваться Бет, она крутанулась в его руках и закричала:

— Как вы смеете говорить подобное! Он добрый и хороший и он…

Но слова застряли у нее в горле, когда она заметила мученическое выражение на его лице.

В комнате наступила неожиданная тишина. Они смотрели друг на друга. Фиолетовые глаза были загипнотизированы отражением страсти, пылавшей в серых. Выжидательная тишина продлилась недолго, потому что Рафаэль нервно прошептал:

— Ради Всевышнего, скажи, ну почему ты всегда борешься со мной?

А затем, уже не в силах больше сдерживать себя, он обнял Бет, его твердые губы жадно накрыли ее маленький рот, и он плотно прижал ее стройное тело к себе.

Это был странный, горький и одновременно сладкий поцелуй. Его губы были так нежны, что она потеряла волю к какому-либо сопротивлению. Если бы его поцелуй был выражением грубого насилия, то она нашла бы в себе силы сопротивляться, но он был удивительно мягким и нежным. Она знала, что должна бороться с ним, но вместо этого стала податлива. Вместо того чтобы попытаться бежать, она инстинктивно пыталась слиться с ним. Неспособная ощущать ничего, кроме этого мускулистого мужского тела, Бет возвратила ему всю теплоту поцелуя, и ее пальцы перебирали густые пряди его черных волос. Его губы влили огонь внутрь ее тела, которое выгнулось навстречу ему, ее груди стремились ощутить его плоть, тело ее требовало, чтобы он взял его снова и снова. Она страстно вздохнула, когда его руки плотно обхватили ее ягодицы. Обезумевшая от желания, Бет не отвергла бы сейчас ни одной его просьбы, если бы в самый неподобающий момент не вспомнила о своем браке с Натаном. С тихим стыдливым всхлипыванием она отодвинулась от Рафаэля, вынырнула из его объятий и отступила от него. Одной рукой она как бы защищалась от него.

Они оба тяжело дышали, состояние Рафаэля наглядно выдавали вздыбленные спереди панталоны, волосы его были растрепаны пальцами Бет.

Стараясь сдержать дрожь в голосе, он тихо спросил:

— Не хотела бы ты мне объяснить, что, черт возьми, случилось?

Фиолетовые глаза спокойно встретились с его серыми и, несмотря на бушевавшую внутри нее бурю, Бет спокойно парировала:

— Я думаю, вы прекрасно понимаете, что произошло. Я напомню, если вы забыли, что у меня есть муж. Муж, который очень меня любит.

— А, понятно, — сказал он насмешливым тоном. — Мне кажется, что у тебя очень удобная память. Одну минуту ты проводишь в моих объятьях, а во вторую вспоминаешь о своем муже. — Почти в обвинительном тоне он припомнил ей:

— Между прочим, с Лоренцо ты довольно легко забыла о нем!

— Это не правда! Если бы вы все же захотели выслушать меня, я все смогла бы объяснить, и вы поняли бы, что у вас с самого начала создалось совсем не верное мнение обо мне, — сказала Бет горячо. Как ей хотелось объясниться наконец и еще… Она не могла сказать честно, чего же ей хотелось больше!

Быстро оглядев ее, Рафаэль почувствовал, что его желание делает его почти безумным, однако какая-то часть разума подсказывала, что это опасно и глупо. Злясь на самого себя из-за раздвоения эмоций, он раздраженно спросил:

— Как же ты собираешься объяснить мне то, что я и без тебя хорошо знаю? Что, может быть, Лоренцо соблазнил тебя? Он способен на такое. Но что-то ведь подбадривало его в этом начинании! И ты забыла, что, только что проведя с ним время в любовных утехах, ты позволила мне взять тебя!

Голос его выдал страшную внутреннюю боль, когда он продолжил:

— Думаешь, я могу забыть это? Бет побледнела от того отвращения, которое прозвучало в его голосе, и, чувствуя, как все у нее внутри съеживается от горя, нашла в себе силы посмотреть прямо на него и холодно сказать:

— Я с трудом понимаю, почему вы клеймите меня, — вы не теряли времени даром, заняв место Лоренцо.

В один ужасный момент она подумала, что он ее ударит, но даже когда его кулаки сжались, он не сделал ни одного движения и не дотронулся до нее. Потрясенная теми гадостями, которые они только что наговорили друг другу, она мягко произнесла:

— Натан и я завтра уезжаем, и я думаю, что нам лучше постараться не оставаться наедине.

Рафаэль не произнес ни слова, он только внимательно наблюдал за ней с расстояния в несколько футов, которое их разделяло.

Затем, прогоняя ледяное выражение со своего лица, с предельной учтивостью совершенно без эмоций ответил:

— Очень мудро. Извиняться не стану, потому что мне вовсе не стыдно за все, что произошло между нами. Единственное, о чем я сожалею, это о том, что был настолько глуп, что позволил сиюминутному сумасшествию управлять мною. Этого не должен допускать ни один мужчина.

Она думала, что сказав это, он тут же уйдет, но он поразил ее тем, что ласково провел пальцами по ее щеке. Грусть в его голосе звучала очень заметно, когда он продолжил свой монолог:

— Как жаль, маленькое ангельское личико, что мы не встретились с тобой давным-давно, в другое время и в другом месте. Вполне вероятно, что обе наши жизни пошли бы по другому руслу.

Глубоко тронутая его словами, со слезами в уголках глаз, Бет кивнула в знак согласия.

Рафаэль резко повернулся и вышел. Слепая от слез, Бет смотрела в закрывающуюся дверь и думала, был ли в действительности кто-либо, чье сердце разорвалось от неудачной любви, потому что у нее было такое чувство, что ее сердце сейчас не выдержит этой щемящей боли.

Несмотря на безмерную тоску, сжимавшую ей грудь, Бет сумела не показать своих чувств Натану, когда они встретились некоторое время спустя за обеденным столом. Правда, аппетит у нее пропал.

Рафаэль присоединился к ним в середине обеда. Он холодно извинился за опоздание, но причину объяснять не стал. Он вежливо разговаривал с Натаном, выпил две чашки кофе, а в сторону Бет не глянул ни разу. Она была уверена, что он не делает этого, чтобы ненароком не выдать своих чувств.

Натан не проявил никаких признаков того, что он заметил какую-либо напряженность за столом, и выглядел вполне довольным собой. По крайней мере, у него все в порядке, подумала Бет с неожиданным раздражением.

Когда Рафаэль присоединился к ним за обеденным столом, Натан засыпал его бесконечными и совершенно бестактными вопросами об индейцах.

К концу трапезы Рафаэль спрашивал себя, каким образом ему удастся выдержать несколько часов в компании Натана, чтобы не задушить этого идиота. Вставая из-за стола и откладывая салфетку, Рафаэль, глядя поверх Бет, с холодной вежливостью сказал:

— Натан и я проводим вас к дому Мавериков, как только вы будете готовы выйти. — Однако советую не мешкать. Команчи уже на подходе, и это весьма любопытно видеть, я говорю об их въезде в город.

Бет рискнула посмотреть ему в лицо и пожалела, что сделала это. Его глаза были такими ледяными, пустыми и далекими, что, несмотря на теплый день, она вздрогнула, как от озноба.

Она поднялась к себе, чтобы взять платок, и все трое медленно направились к дому Мавериков.

На улице было полно не только жителей самого города, но и людей из его окрестностей, которые хотели видеть незабываемое зрелище — приезд диких варваров на встречу и переговоры.

Сначала показалось облако пыли, и индейцы верхом на лошадях были плохо различимы.

— А почему их так много? — спросил Натан с удивлением и легко различимым испугом. — Мне казалось, что хватило бы и полдюжины. Зачем впускать все племя?

Рафаэль посмотрел на него весьма красноречиво.

— Каждый воин племени должен согласиться с договором. Но могут быть и такие, кто не согласится. Их никто не осудит, они будут продолжать грабить и совершать налеты. А что касается количества, то прибывают все, имеющие право голоса на советах вождей, которые длятся иногда очень долго. Поэтому участники советов, вожди и воины, привозят с собой жен и детей. Они поставят здесь вигвамы и поживут какое-то время.

Его голос стал резче, когда он обвел глазами отряды солдат, заполнивших основные площади города, и добавил:

— Команчи не ожидают быстрого подписания договора. Они намерены торговаться и надеются, что, если даже договоренность не будет достигнута, им не помешают мирно покинуть город.

Сэм Маверик не мог устоять на месте, его глаза выдавали волнение.

— Не думаю, что им позволят покинуть город, если они не отдадут пленных. Рафаэль пояснил:

— Сегодня утром я пытался внушить полковнику Фишеру, что малейшее применение силы против прибывших сюда команчей поставит под угрозу жизнь всех пленных и может привести к катастрофе.

Индейцы были уже близко. Натан воскликнул от удивления, и точно такие же чувства были у всех, кто видел это впечатляющее зрелище.

Могучие индейцы с боевыми прическами и размалеванными лицами неслись на мощных, таких же диких, как и они сами, ржущих и встающих на дыбы лошадях. У всех воинов волосы были заплетены в толстые грубые косы, ниспадавшие зачастую ниже талии. Косы были украшены перьями, серебром, кусочками ткани и бусами. Похожие украшения были и на лошадях.

Все без исключения команчи выглядели гордо, посадка у них была прямая, на разрисованных лицах сохранялось выражение превосходства, когда они бросали взгляд на толпу, мимо которой проносились.

Смотря на них. Бет поняла, почему они коротко и гордо величают себя одним словом: «Люди». И еще почему их называют Лордами с холмов.

У них действительно был царственный вид.

В отличие от мужчин, женщины были полностью одеты. На них были кожаные рубахи и богато украшенные юбки, но все равно они производили впечатление необузданных созданий, а лошади под ними шли так же легко и грациозно, как под воинами. Они тоже были раскрашены, но немного по-другому, чем воины.

Бет глянула на Рафаэля и поняла, что его дикость наверняка унаследована от команчей. Видя его густые, черные как смоль волосы, она пыталась представить их украшенными перьями и бусинами. Он ощутил ее взгляд и, прочитав ее мысли, коротко сказал:

— Да!

Потом, повернувшись к Сэму Маверику, заметил:

— Пожалуй, мне пора еще раз к полковнику Фишеру. Прошу простить меня за отсутствие.

Потом, повернувшись, он посмотрел на Натана:

— Подождите меня на этом самом месте. Я вернусь в нужный момент и помогу вам попасть внутрь дома.

Бет смотрела, как он уходил, со смешанными чувствами. Она понимала, что в его отсутствие ей будет легче контролировать себя и собраться с мыслями, но, с другой стороны, без него она ощущала пустоту.

Это был яркий солнечный день, прекрасный весенний день, который вовсе не располагал к ужасным кровавым событиям, до которых оставалось всего несколько часов. К тому времени, когда солнце должно было уйти за горизонт, выяснилось, что уже никогда не будет мира между белыми и Людьми с холмов.

Глава 17

Встречу Рафаэля с полковником Фишером и еще двумя белыми участниками переговоров по его оценке назвать удачной было нельзя. Все трое были военными и так же, как президент Техаса и его военный министр, считали, что «все индейцы — это грязные дикари и дикие звери, поэтому их надо поголовно уничтожить».

Рафаэль ощущал себя обвиняемым на суде. Они подозревали его в симпатиях к команчам и смотрели на него с плохо скрытой враждебностью. Его опасения по поводу развития событий укрепились, дело запахло кровью и порохом. Он продолжал убеждать своих собеседников, поражаясь, что ему еще хватает на это терпения. Но, наконец, и оно лопнуло.

— Вы, видимо, не понимаете, почему я объясняю вам, что с прибывшими сюда команчами вы должны разговаривать так же вежливо и с такой же степенью уважения, как с представителями иностранной державы. Они ведь действительно не ваши подданные и прибыли на мирные переговоры.

Полковник Маклеод, крепкий человек среднего роста и возраста, воскликнул почти с недоверием:

— Какие там иностранцы! Все они — банда грязных дикарей, вторгшихся на нашу суверенную территорию. Они не в большей мере нация, чем стадо быков!

Глаза Рафаэля сузились:

— Вы, сэр, еще пожалеете об этих словах. А затем он обратился уже к Фишеру:

— Если, сэр, вы сделаете хоть одно угрожающее движение в сторону вождей, прибывших сюда сегодня, вы нарушите святость мирных переговоров, более того, вы подвергнете опасности жизнь всех без исключения пленников и разрушите навсегда надежду на мир с команчами.

Фишер, разозлившийся на Маклеода за его прямолинейность, постарался разрядить напряженность и легко произнес:

— В чем вы меня подозреваете? Вы что думаете, я собираюсь перебить их, пока они спят в своих вигвамах? Молодой человек, не отрывайтесь от реальности.

— Нет, — признал Рафаэль, — в этом я вас не подозреваю. Но опасаюсь, что вы можете задержать их как заложников до того момента, пока не будут возвращены все пленники.

Трое военных обменялись взглядами. Фишер зашелестел бумагами, которые лежали перед ним на столе, и, не глядя в глаза Рафаэлю, с некоторым вызовом сказал:

— Ну что же, нам остается только поблагодарить вас за то, что вы ознакомили нас с вашими чувствами.

Нам известно, что вы хорошо знаете ту сторону, и ваши комментарии ценны для нас. Но это военная акция, и у нас уже имеются приказы президента.

И показывая, что разговор подошел к концу, он добавил:

— И мы постараемся выполнить эти приказы наилучшим образом, так, как мы это понимаем.

Еще несколько минут назад Рафаэль собирался спорить до победы, но теперь понял, что это бессмысленно. Он холодно раскланялся и вышел из здания суда. Задумчиво раскурил свою длинную черную сигару и, пыхнув несколько раз дымом, пошел через площадь к дому Мавериков. Его мучила дилемма: должен ли он выдать вождям команчей замысел, в котором подозревал техасцев, и сказать им, что белые собираются играть по другим правилам? А может быть, не стоило подгонять события, а надо просто молиться Богу, чтобы его подозрения были ошибочными?

Сегодняшний день был очень важным в истории Техаса. Казалось, и техасцам и команчам было бы выгодно установить нормальные мирные отношения. Первые развязали бы себе руки в постоянной борьбе с Мексикой. Для других это означало бы конец изнурительных сражений с превосходящими силами рэйнджеров. Войну можно было бы заменить торговлей, выгодной и той, и другой стороне.

Все эти проблемы и предстояло обсудить на данной встрече. Покуривая крепкую сигару, Рафаэль принял одно из самых трудных решений в жизни. Он решил ничего не говорить команчам — все-таки стопроцентной уверенности в том, что Фишер пойдет на смертельно опасный риск, у Рафаэля не было. Нет, нельзя было своими подозрениями хоть в малейшей степени поставить под угрозу огромное дело.

Еще раз за сегодняшнее утро придя к дому Мавериков, Рафаэль был не в лучшем расположении духа. Он был человеком действия, а игра в дипломатию вывела его из равновесия. Войдя в дом без стука, он застал внутри только Мэри и Бет. Обнаружив, что его распоряжение не выполнено, он грозно рявкнул:

— Где, черт побери, твой муж! Мне казалось, я сказал ему, чтобы он ждал меня здесь!

На круглом безмятежном лице Мэри отразилось удивление: ее поразила фамильярность, с которой Рафаэль обратился к Бет, и она посмотрела на последнюю с нескрываемым любопытством. Усилием воли Бет сумела сохранить нормальное выражение лица и остаться вежливой, несмотря на огромное желание сказать какую-нибудь ответную колкость. Холодно улыбаясь, она ответила:

— Мистер Маверик захотел показать Натану лошадь из своей конюшни, которая, по его мнению, может дать прекрасное потомство. Мне кажется, что они появятся с минуты на минуту.

В ответ на ее вежливость он попросил прощения и объяснил, что выпалил свои слова не подумав. Ему совершенно не хотелось говорить с Бет грубо, тем более в присутствии кого-то третьего.

Мэри вмешалась очень вовремя:

— Ну что, ваша встреча прошла не очень удачно?

— Неудачно — это слишком мягкое определение. Все обстоит плохо, и ситуация может стать очень опасной. Я успокаиваю себя тем, что просто вижу асе в слишком пессимистическом свете.

Когда Натан и Сэм вернулись, Рафаэль коротко рассказал им об утренней встрече, повторив свой прогноз. Потом сказал, обращаясь к Натану:

— Если вы готовы, Риджвей, я предлагаю отправиться к зданию суда. Позже он будет окружен толпой и, чтобы выбрать хорошую точку для наблюдения за происходящим, нам надо быть там как можно раньше.

Из вежливости Рафаэль поинтересовался, не пойдет ли Сэм с ними, но тот отказался, сославшись на свои дела.

С болью сознавая, что ее муж будет стоять рядом с Рафаэлем в такой опасной ситуации, Бет быстро подошла к Натану и, тронув его за руку, сказала:

— Обещай мне соблюдать осторожность. Если вдруг ситуация обострится, как предвидит сеньор Сантана, пожалуйста, уходите оттуда при первом же сигнале опасности.

Натан с обожанием посмотрел на нее:

— Конечно, моя дорогая. Только не надо преувеличивать остроту ситуации. А теперь иди с миссис Маверик. До встречи.

Она напряженно улыбнулась и, движимая порывом, который сама не поняла, подошла к Натану, прильнула к нему и нежно его поцеловала в губы. При этом она даже не глянула на Рафаэля, который оставался подозрительно спокоен.

Когда Мэри, Бет и две другие женщины подходили к тому месту, где предполагалось принять пленных, Бет заметила Лоренцо Мендозу, стоявшего у соседнего со зданием суда домом. Она запнулась, но тут же исправила ошибку, потом сделала вид, что к ней не относится приветствие Лоренцо, и проследовала дальше рядом с Мэри.

Та сказала Бет:

— Я рада, что он не заметил мое присутствие. Хотя он и относится к родственникам семейства Сантаны по линии супруги Рафаэля, я его не терплю. Вы сделали правильно, что не вступили с ним в разговор. У него репутация весьма темная.

Не задумываясь, Бет поинтересовалась:

— А мне казалось, что это у Рафаэля сомнительная репутация. Разве не его называют «изменником»?

— Нельзя не признать, что есть люди, недолюбливающие Рафаэля, — пояснила Мэри. — Но это все из-за предрассудков, связанных с его индейской кровью. Мы с Сэмом не относимся к этим людям. Мы знаем, что Рафаэль Сантана очень ценный для Техаса человек.

Потом с весьма решительным видом она добавила:

— А те, кому Рафаэль кажется злодеем, лучше бы посмотрели на его деда дона Фелипе.

Бет постаралась не вступать в дискуссию о Рафаэле. Все, что ей было нужно, она узнала.

Как и предвидел Рафаэль, индейцы привели с собой всего двух пленных. Мексиканский мальчик вообще не представлял интереса для Техаса, а шестнадцатилетняя девушка Матильда Локхарт, плененная вместе с ее трехлетней сестрой, была ошибкой команчей. Лучше бы им вообще не приводить никого из пленных.

Увидев состояние девушки, обе женщины выскочили из комнаты. Бет заставила себя остаться.

Сердце разрывалось при виде этого истощенного забитого существа. Голова, лицо и руки Матильды были покрыты шрамами и кровоподтеками. Ноздри у нее были вырваны, а сам нос сожжен до кости. Матильда выглядела как живое воплощение ужаса индейского плена.

Девушка понимала, как она ужасно выглядит, и просила спрятать ее от посторонних любопытных взглядов.

Матильда кричала, не в силах сдержать себя:

— Вам не понять этого! Никогда! Да, они изуродовали мое лицо, посмотрите на мое тело — оно все в шрамах и ожогах, меня прижигали факелами. Но есть кое-что и похуже. Индейцы по очереди насиловали меня, как будто я неодушевленный предмет, символизирующий для них понятие «шлюха».

Не в силах сдержать рыдания, отвернувшись, она кричала:

— Я больше никогда не посмею поднять голову — я умру от позора!

Бет была поражена, что девушка сумела выжить. Она рассказывала о таких ужасах, что сердце просто замирало. Индейцы будили ее, тыча раскаленными прутьями в самые болезненные места — это доставляло им удовольствие, они хохотали над ее болью. О пережитых сексуальных унижениях она рассказывать была просто не в силах. Женщины помогли ей одеться, и сердца их разрывались от жалости и возмущения.

На несчастье индейцев, Матильда Локхарт оказалась умной девушкой и за годы плена сумела выучить язык команчей. Она подслушала рассуждения воинов о судьбе других пленников и стратегии переговоров с белыми. Мэри немедленно послала за полковником Фишером, и он с растущим гневом слушал и рассказ о том, как девушку истязали, и о том, что замышляли индейцы. Пленных, судя по рассказу Матильды, было не менее пятнадцати, и индейцы собирались за каждого из них торговаться до конца. Фишер поблагодарил Матильду и отправился на переговоры, а Бет пожалела, что Натан решил присутствовать при этом событии.

Участники переговоров стали собираться в здании суда, окруженном любопытными. Заодно они глазели на индейцев. Женщины команчей терпеливо сидели у завалинок домов, воины с деланным безразличием смотрели на толпы техасцев, среди которых было немало мексиканцев, занимавших эту территорию раньше. Некоторые мужчины бросали в воздух монеты, и маленькие индейцы попадали в них стрелами из луков почти без промаха. Это вызывало восхищение, смешанное с ужасом.

Бет, честно говоря, было не до любопытства. Она не могла забыть бедной Матильды, ее лица и тела. Что касается сексуального унижения, то она как никто другой понимала, что должна была пережить бедная девочка. Она вздрагивала, сопоставляя сильные мускулистые тела воинов, насиловавших девушку, с ее хрупкостью и беззащитностью.

Полковник Фишер быстро пересказал двум своим товарищам то, что рассказала ему Матильда. И хотя Фишер не стал вдаваться в подробности о состоянии девушки, температура в зале начала подниматься. Большинство техасцев было из южных штатов, и хотя им в той или иной мере приходилось бороться с индейскими племенами, все это было несравнимо с местной ситуацией. Команчи превосходили всех силой, жестокостью и безжалостностью. Каждая захваченная белая женщина подвергалась насилию в те часы, когда племя останавливалось на ночевку, всеми воинами. Они, согласно племенному закону, делили своих жен между братьями, так почему они должны были делать исключение для пленницы?

Взаимные приветствия участников переговоров были недолгими и не очень искренними. Полковник Фишер перешел к делу:

— Почему вы привезли только двух пленников? Мы знаем, что их по крайней мере пятнадцать? Где же они? — спросил Фишер очень решительно.

Великий Говорун, старый вождь, сверкая черными глазами в сторону Фишера, заявил через переводчика:

— Да, это правда, есть много других пленников, но они находятся в лагерях племени Нермерунх, куда наша власть не распространяется.

Это была полуправда, но никто из техасцев не склонен был ей верить. Белым было не дано понять степень автономии каждого племени команчей, но это было так.

Великий Говорун продолжал объяснять ситуацию, напирая на то, что где бы ни были пленные, их можно обменять на разные товары, боеприпасы, одеяла и на красную краску.

Поведение индейцев было сочтено техасцами вызывающим, обстановка стала накаляться. Рафаэль, измерив глазами расстояние до двери, стал потихоньку подталкивать в этом направлении Натана. Но тот воспротивился:

— Что вам, черт побери, надо от меня? Что вы дергаете меня за руку и толкаетесь? Я не хочу пропустить ничего — это история!

Рафаэль, стиснув зубы и с трудом сдерживая себя, тихо прошептал:

— Я пытаюсь спасти вашу жизнь! Толпа сейчас в том состоянии, когда может произойти все что угодно. Вы уйдете отсюда, хотите вы того или нет!

Промедление стоило дорого. Полковник Фишер успел отдать команду, и солдаты блокировали все входы и выходы, в том числе и дверь, к которой проталкивался Рафаэль. Они почти уже были у цели, когда Натану удалось выдернуть руку из железных пальцев Рафаэля и, к удивлению обоих, он проговорил:

— Я остаюсь! Вы свободны и можете идти!

С этими словами он отвернулся и стал следить за происходящим.

Солдаты были уже внутри, и полковник Фишер, видя, как вожди хватаются за ножи, луки и стрелы, закричал:

— Мне не нравится то, что вы предложили. Мы же предупредили вас, чтобы вы не появлялись здесь, пока не привезете всех пленных. Когда все пленные будут возвращены, тогда мы будем что-то обсуждать, тогда вы и другие вожди, прибывшие сюда, смогут свободно уйти. До этого вы — наши пленники!

Переводчик побледнел и отказался передать индейцам эти слова. Его карие глаза наполнились ужасом и он пояснил:

— Вожди будут бороться насмерть и в плен живыми не сдадутся. Вы не сможете пленить их без борьбы, кровопролитной борьбы!

Полковник Ку, старший по положению, обругал переводчика и потребовал от него немедленно изложить команчам условия белых.

Сердце Рафаэля почти остановилось и, забыв о Натане, он стал пробираться сквозь толпу в последней попытке предотвратить кровопролитие, но опоздал.

Переводчик уже начал переводить ультиматум. Быстро закончив, он оттолкнул всех, кто его окружал, и выскочил из комнаты.

Все присутствующие вожди вскочили на ноги, и воздух потряс боевой клич команчей. Кто-то из вождей попытался выскочить тем же путем, солдат, стоявший у дверей, загородил ему дорогу. Нож проткнул его тело, но смертельно раненый солдат успел все же пристрелить команча. Кто-то скомандовал солдатам стрелять, и зал суда наполнился горьким пороховым дымом, криками и стонами раненых. Отсюда не было выхода ни белым, ни команчам.

Рафаэль был зажат в середине зала и не мог стрелять по команчам, а по техасцам не хотел. Он старался проложить себе дорогу к Натану. Тот, как и большинство присутствующих, был безоружен, а потому и беспомощен. Его серые глаза расширились от ужаса, он застыл на том месте, где Рафаэль его оставил. Рядом с ним стоял тоже безоружный рейнджер, ему в ногу попала пуля, но он сумел отнять у пробегавшего мимо индейского вождя мушкет и тут же выстрелил в него. Голову команча снесло выстрелом. Это потрясло Натана, но не это было самым страшным из того, что творилось вокруг. Индейцы и белые боролись за свою жизнь. В ход пошли ножи, огнестрельное оружие, любые подручные средства.

Рафаэль избегал пока необходимости кого-нибудь убивать, хотя те, кого он сбивал с ног, пытаясь пробиться к Натану, готовы были ответить либо выстрелом, либо ударом ножа, потому что трудно было понять, кто есть кто.

Наконец Рафаэль прорвался к Натану, прижал его к стене и прикрыл широкой спиной, пригрозив отвернуть ему голову, если тот не станет послушно выполнять все его приказы. Натан замер, боясь Рафаэля гораздо больше, чем всех команчей вместе взятых.

Солдаты продолжали стрелять, но вожди дорого отдавали свою жизнь. Одного за другим их убивали, но все же некоторые из них сумели вырваться на улицы Сан-Антонио. Их боевые кличи донеслись до тех команчей, которые оставались снаружи.

Белые зеваки не сразу поняли, что происходит, но индейские скво и дети немедленно присоединились к воинам. И все они, не видя больше никаких моральных препон, обратили свое оружие против беззащитных граждан Сан-Антонио. Маленькие индейцы, восхищавшие совсем недавно местных обывателей своей меткостью, сразу же убили местного судью. Раздался залп, и солдаты поразили, наверное, столько же индейцев, сколько и техасцев.

Бет и Мэри оказались в разных местах. Когда раздались выстрелы и крики, Бет очутилась в середине толпы. Выбраться ей не удавалось.

Команчи хотели одного — вырваться из этого предательского места. Они прорывались к выходам из города, убивая безжалостно всех, кто попадался им на пути. Они рвались к реке. Некоторым удалось вскочить на лошадей. Кое-кто попытался найти убежище в домах местных жителей. Но в Сан-Антонио большинство жителей имело оружие, и индейцев убивали, как мух.

Рафаэль и Натан, которого он тащил за собой, оказались на улице в числе первых. Рафаэль стал искать глазами Бет, моля Бога, чтобы она оказалась в доме Мавериков. Он пытался перевести дыхание, выпустив Натана из своих железных объятий, но в этот момент увидел прекрасные волосы Бет среди охваченной паникой толпы, прямо в середине людского месива. Он видел ее безнадежные попытки вырваться, слышал выстрелы и крики людей, видел разящие индейские пики и стрелы, летевшие в толпу, и впервые в жизни испытал неведомое раньше чувство страха. У него пересохло во рту. Он забыл обо всем — о Натане, о бронзовых мощных фигурах, в руках у которых были ножи, о жителях Сан-Антонио, стреляющих, не выбирая цели. Все исчезло — он видел только маленькую мятущуюся фигурку, которую несла обезумевшая толпа.

Выставив вперед свой огромный кольт, Рафаэль зигзагом побежал к тому месту, где видел Бет. Он старался не стать легкой добычей команчей.

Никогда Бет еще не была так напугана, но она не потеряла рассудка. Когда несшая ее толпа пробегала мимо какого-то дома, ей удалось зацепиться за стену. Так она и держалась, прижавшись к теплой стене, пока людской поток обтекал ее. Одна коса закинулась ей на грудь, другая болталась за спиной растрепанная.

Она не знала, что ее яркие волосы были приманкой для команчей, которые за любую цену хотели иметь такую пленницу или хотя бы столь восхитительный скальп. Один из них уже подбирался к ней с большим ножом в руке. Бет поначалу даже не осознала реальную опасность от надвигавшейся на нее бронзовой фигуры с широкими плечами. Но ее глаза расширились от ужаса, когда она узнала лицо, которое виделось ей в ночных кошмарах. Правда, в реальности оно было еще ужасней, потому что его покрывали полосы краски. Команч на секунду замешкался, решая, брать ли ее в плен или просто снять скальп. В этот момент она с отчаянной храбростью от ужаса, завороженно глядя на большой нож, намертво впилась зубами в его запястье. Она почувствовала вкус крови во рту, а он извивался в уличной пыли, пытаясь освободиться от нее. Свободной рукой он схватил ее волосы, стараясь оттянуть Бет.

Она сжимала челюсти, как собака, понимая, что если ему удастся освободить руку с ножом, ей конец. Они ударились о стену, и ему удалось скинуть ее с победным воплем. Она прижалась спиной к стене, волосы ее растрепались, а глаза дерзко смотрели на индейца, грудь вздымалась. Как ни странно, страх отступил, на его место пришло озлобление. Фиолетовые глаза впились в команча, как бы призывая его продолжить борьбу.

Воин заколебался, не зная, стоят ли чудные волосы опасной в этих обстоятельствах борьбы. Он больше не намеревался брать ее в плен, но эти волосы…

Он изготовился к атаке, а в голове Бет вертелась одна мысль — нож, нельзя дать ему возможности воспользоваться ножом!

Перехватив свое привычное оружие, индеец бросился к ней, и Бет почувствовала, как какая-то сила подняла ее в воздух. Она упала на мостовую и задохнулась от боли. В ушах стоял звон от громкого выстрела, раздавшегося в тот момент, когда она оторвалась от земли. В ужасе она увидела, что нападавший на нее команч упал рядом с ней с огромной раной в груди.

У Бет не было времени на размышления, потому что руки, не менее грубые и сильные, чем у команча, оторвали ее от земли. Она поняла, что уткнулась в теплую твердую грудь Рафаэля и услышала его взволнованный шепот:

— Слава Иисусу! Я думал, что уже опоздал! Его руки были для нее самой надежной защитой в этом сошедшем с ума мире, когда она ощущала их силу и нежность одновременно. Он тяжело дышал, она чувствовала, как поднимается его грудь, на которой покоилась ее щека. И неосознанно она обняла его своими гибкими руками. Сквозь туман полубессознательного состояния она ощутила страстные поцелуи, покрывавшие ее голову и виски, слышала мягкие испанские слова, которые он нежно шептал ей на ухо.

Наконец он разомкнул объятия и слегка отодвинул ее от себя. На его смуглом лице было написано решительное выражение, потемневшие глаза ощупывали ее лицо. Он твердо спросил:

— Ты не ранена, он нигде не успел поранить тебя? Забыв обо всех ужасах этого дня, она с затуманившимися от чувств глазами прошептала только четыре слова:

— Ты спас мне жизнь!

Рафаэль горько улыбнулся ей и сухо сказал:

— Скорее, свою собственную!

Она не сразу поняла смысл сказанного и, постепенно возвращаясь к реальности, отступила от него и стала стряхивать пыль и грязь со своей юбки. Вспомнив расстановку сил, она поправилась:

— Благодарю вас, сеньор Сантана, за ваше более чем своевременное вмешательство. Вы спасли мне жизнь, и я навечно останусь в долгу перед вами. Пожалуйста, примите мою глубочайшую благодарность.

Лицо Рафаэля напряглось, глаза опасно сузились.

— Прошу тебя, не говори со мной в этом слащавом тоне, только не сейчас!

Фиолетовые глаза сверкнули от гнева и боли, она посмотрела на него и не менее резко, чем он только что, поинтересовалась:

— Что вы подразумеваете под этим? Он спокойно посмотрел на нее, помолчал, а потом, как бы отрывая от себя каждое слово, произнес довольно грубо:

— Просто мне кажется, что нам пора перейти к разговору, который должен был состояться еще четыре года назад.

Глава 18

Онемев от удивления, Бет уставилась на него.

— Я не думаю… — Она колебалась говорить или нет, но тут их диалог был прерван Натаном.

— Бет, что ты здесь делаешь? — он задал вопрос хнычущим противным голосом, отражавшим его потрясение от всего увиденного. Это было слишком много для него — Техас, команчи и… Рафаэль.

И вот сейчас при виде человека, которого он про себя называл по меньшей мере невоспитанным, непредсказуемым дикарем, рядом со своей женой Натан разозлился — он услышал, что Рафаэль повышенным тоном и весьма фамильярно разговаривает с Бет. Спесиво вздернув подбородок, Натан изрек:

— Боюсь, что вы забываетесь, Сантана. Хочу вам напомнить, что Бет моя жена, и я никому не позволю разговаривать с ней в таком тоне.

Рафаэль напрягся, на его лице появилось жестокое выражение, которого он не смог скрыть. Бет показалось, что он ударит Натана, глаза Рафаэля метали искры, и он прорычал голосом, не предвещавшим ничего доброго:

— А где же вы, черт побери, были, когда она боролась за свою жизнь? Наверное, прятались где-нибудь подальше от ружейных выстрелов.

Все трое стояли почти посреди улицы, Рафаэль и Бет — лицом к Натану.

Поняв, что имел в виду Рафаэль, Натан залился краской, бакенбарды его от возмущения, казалось, вздыбились. Не владея собой, он заорал:

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне, кто дал вам на это право?!

Рафаэль окинул его презрительным взглядом, но ответить ничего не успел, потому что его внимание привлекло какое-то почти неуловимое движение на крыше дома за спиной Натана. Еще не осознав, что происходит, Рафаэль выхватил револьвер и бросил Бет на землю. На крыше дома появился команч с раскрашенным лицом и смертоносным копьем в руке. И в тот момент, когда индеец метнул копье, револьвер в руке Рафаэля выплюнул струйку дыма. Два человека, выбранные целями, были поражены. Команч, схватившись за горло, огласив теплый воздух предсмертным криком, упал с крыши на землю. А Натан, с удивлением глядя на конец копья, вылезший из его живота, прошептал:

— Кажется, я ранен!

И тут же упал лицом в уличную пыль. Между лопаток у него торчало длинное древко индейского копья.

Огромными от ужаса глазами Бет уставилась на распростертого мужа и громко закричала:

— Нет! Он не должен умереть!

Только не так бессмысленно, только не от руки существа, которое виделось ей в ночных кошмарах.

Рафаэль опустился на колени перед Натаном и спустя несколько секунд произнес:

— Англичанка, он еще не мертв! Бет почувствовала, как странная теплота затопила ее сердце:

— Слава Богу! Он жив.

Ей показалось, что прошла целая вечность, пока из комнаты, куда внесли Натана, не вышел доктор. Его приговор нельзя было назвать оптимистичным.

— Рана очень тяжелая, миссис Риджвей, я сделал все, что мог. Теперь ему нужен хороший уход и тогда, может быть, он выкарабкается. Словом… надежда есть.

Бет зациклилась на этих словах — надежда есть. Они звучали в ее мозгу все последующие дни: надежда есть!

Бет жила в автоматическом режиме — ела, когда ей говорили, что пора поесть, ложилась спать, когда говорили, что уже наступило время, надевала то, что лежало сверху.

Рафаэль отправил нарочных в гасиенду Чиело с описанием трагических событий в Сан-Антонио. Он попросил прислать какую-нибудь солидную женщину, которая могла бы помочь Бет в уходе за раненым, поселившись на время в доме Рафаэля.

Рафаэль, понимая двусмысленность ситуации, когда в его доме находится смертельно раненный Натан и его жена, и желая избежать пересудов, которые могли бы бросить тень на репутацию Бет, решил, что с ними должен находиться третий человек.

Стали известны потери с обеих сторон. Из шестидесяти пяти вождей, воинов, женщин и детей, прибывших на переговоры, тридцать три были убиты. Остальных заточили в местную тюрьму. Белые потеряли семь человек, среди которых был и шериф Сан-Антонио.

Рафаэлю неожиданно выпало несколько достаточно свободных дней, и он попытался осмыслить происшедшее. Так случилось, что он посетил местную тюрьму как раз в тот момент, когда белые участники переговоров решились на важную, с их точки зрения, акцию.

Полковники дали жене, а точнее, теперь уже вдове самого заслуженного вождя, погибшего во время неудачных переговоров, коня и, снабдив ее водой и запасом пищи, отправили к соплеменникам с наказом:

— Поезжай к своему народу и объясни, что тем, кто сидит в нашей тюрьме, грозит смерть, если не будут возвращены все пленные, упомянутые Матильдой Локхарт.

Рафаэль понимал ужасные последствия этой затеи. Жена вождя, конечно, доставит ультиматум, и тогда беспомощные пленные в муках расстанутся с жизнью — овдовевшие индейские скво, проклиная неверных белых, ножами изрежут белокожих женщин.

Военные не стали слушать его доводов, и он, резко повернувшись на каблуках, вышел из помещения, не в силах больше присутствовать при похоронах последних надежд на мир между белыми и индейцами.

Рафаэль по дороге домой размышлял о свершившейся трагедии. Сердце его пронзила острая боль, когда он вспомнил о том, что мог предупредить команчей. Рафаэль знал, что в Сан-Антонио погибли практически все великие вожди, но один из них Буффало Хэмп все же убежал. Хорошо, что у них остался хотя бы он, подумал Рафаэль.

Ему не хотелось думать и еще об одном последствии трагедии.

Теперь у него на личном счету было двое убитых команчей. В разных ситуациях ему приходилось убивать индейцев, но никогда до этого команчей. Значит, теперь он навсегда связан с белыми, подумал Рафаэль, и мысленно добавил: а одна из них овладела всеми его чувствами.

Он вспомнил также тот ужас, который пережил, когда увидел Бет, боровшуюся за свою жизнь с индейцем. Но вспомнил одновременно и собственное унижение, когда Натан произнес «это моя жена». Эти слова звенели у него в голове, но рефреном повторялась мысль: копье индейца — наказание ему за все прегрешения!

И вот теперь, когда Натан мог умереть в любую минуту, Рафаэль желал ему поправиться, потому что понимал: его смерть будет практически непреодолимым барьером между ним и Бет.

И как бы там ни было, Рафаэль осознавал одно: Бет не должна уехать из Сан-Антонио, пока они не решат всех проблем, вставших между ними.

Ему не хотелось бы провести остаток своих дней, терзаясь сомнениями, кем была на самом деле шлюха с фиолетовыми глазами, украшавшими ангельское лицо.

«Надо все выяснить и наконец понять друг друга, — говорил себе Рафаэль. — И для этого она останется настолько, насколько надо!»

Он понимал, что попытка задержать ее была бы насилием, но он не мог отпустить ее, не разобравшись, что же их связывало: просто физическое влечение или что-то гораздо более сложное. Если бы речь шла лишь о чувственном влечении, то он, несколько раз добившись своего, отправил бы ее в Натчез и навсегда забыл. Больше того, ему хотелось бы таким образом разрубить завязавшийся узел, но…

У Бет был свой счет к Рафаэлю — она не хотела простить ему грубость, физическое принуждение, ревность и то, что она никогда не могла понять, что он сделает в следующую минуту, и еще то, что он не был нежен, хотя она знала и другую ситуацию…

Кстати, сам Рафаэль не считал себя нежным и не хотел быть таким ни к кому, за исключением, может быть, своей сводной сестры Арабеллы. Более того, он стеснялся проявления чувств и начинал злиться на ту женщину, которая эти чувства вызывала. Он возвратился мыслями к Бет. Его охватила злость, потому что никто так не переворачивал его душу, как она.

«Какого черта, я все время должен вытаскивать ее из сложных ситуаций? — спрашивал он себя. — А может, не стоило мешать этому злосчастному команчу взять ее в плен или снять с нее скальп? Пусть бы индеец сам сделал свой выбор!»

Увы, в реальной жизни все было гораздо сложнее, и Рафаэль понимал, что не стоит обманывать самого себя.

В своем деле он старался избегать любых контактов с Бет. Это было необходимо, потому что ее муж был тяжело, может быть, смертельно ранен, и затевать выяснение отношений сейчас было бы крайне непорядочно. Не говоря уже о чем-нибудь другом!

Как ни странно, но даже понимая, что в одной из комнат дома лежит умирающий человек, жена которого очень тяжело переживает ситуацию, Рафаэль все равно ревновал Бет к Натану. Ему было обидно видеть, какое внимание она уделяет беспомощному мужу. Рафаэль не мог простить Натану, что тот палец о палец не ударил, чтобы попытаться спасти Бет от нападающего индейца. А она была на шаг от смерти или мучительного плена.

Обнаруживалась и еще одна причина, по которой он старался не попадаться ей на глаза. Как бы там ни было, пусть в порыве ярости, но он все же пожелал Натану смерти. И теперь боялся, что Бет ни за что не сможет ему этого простить.

Рафаэль в то же время знал, что он для Натана сделал все, что мог.

Дон Мигуэль, донья Маделина, Себастиан, многочисленные слуги и приживалы прибыли из гасиенды Чиело на четвертые сутки.

Бет не сразу узнала об их приезде. Она безвылазно сидела у постели Натана и вышла только тогда, когда родственница Рафаэля сеньора Лопес силой оторвала ее от стула и заставила выйти к столу.

Дон Мигуэль и Себастиан быстро поднялись и со скорбными лицами стали выражать соболезнования по поводу ужасного происшествия и уверять, что в конце концов все будет нормально.

Последующие разговоры были очень деликатны — о Натане помянули два раза, как бы вскользь.

Рафаэль при появлении Бет только молча встал. Ему было больно на нее смотреть — на синяки под глазами, на полную апатию и отсутствие аппетита.

Он еще раз подумал про себя, что большего ни для Бет, ни для Натана сделать не мог. Поэтому оставалось только ждать дальнейшего развития событий.

Через некоторое время Бет возвратилась к постели мужа. В этот момент Натан пришел в себя и узнал ее. Доктор, стремясь облегчить его страдания, давал ему очень мощные дозы опиума, и все же раненый сумел улыбнуться Бет и нашел силы задать вопрос:

— Дорогая моя, а что ты, собственно, тут делаешь? Сдерживая слезы, подступившие к горлу, мягко улыбнувшись Натану в ответ. Бет пояснила, что пришла составить ему компанию. Натан был вынужден прикрыть глаза от слабости, но все же проговорил:

— Если бы ты могла понять, как это хорошо — открыть глаза и тут же увидеть тебя рядом.

Даже в таком положении он стремился проявить свою обычную галантность. А Бет очень обрадовалась, что он пришел в себя.

Поднакопив немного сил, Натан открыл глаза еще раз и тут обнаружил, что все его тело забинтовано. Слабым голосом он поинтересовался:

— Со мной что-то произошло?..

Бет просияла от того, что он может думать и говорить.

— Лежи, родной, спокойно. Все страшное уже позади. Ты был тяжело ранен, а теперь тебе нужен только покой.

Натан сумел даже слегка подшутить над ней за склонность к панике. Похудевшее лицо его на белоснежной подушке выглядело таким юношеским, что у Бет защемило в груди.

Натан слабой рукой нашел ее пальцы и, приблизив к своим губам, по одному поцеловал их.

— Я тебя очень люблю, — сказал он тихим голосом, — ну, ты знаешь… по-своему. А Бет ответила очень коротко:

— Знаю, любимый!

Затем наступила тишина. Бет не могла сказать, сколько она пробыла у постели Натана. Она даже не уловила момента, когда его не стало. Просто еще минуту назад они были в комнате вдвоем, а потом она осталась одна у тела своего мужа.

В это время в столовой заканчивали сладкое. Джентльмены потягивали виски, а дамы — кофе с бренди. Когда Бет вошла в комнату, все разговоры стихли и глаза присутствующих обратились к ней — она была похожа на пришельца из потустороннего мира. Медленно, не глядя на сидящих за столом, она проговорила совершенно неживым голосом:

— Мой муж умер.

У присутствующих вырвались возгласы соболезнования, и только Рафаэль отвернулся. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к ней и не укрыть своей широкой спиной от остального мира. У нее на лице была отражена такая боль, что ему захотелось, чтобы Натан ожил, только бы облегчить ее страдания.

Обе женщины — Маделина и сеньора Лопес — утешали Бет, говорили ей ласковые слова и плакали.

Бет выполняла все, как послушный ребенок: сидя на диване, пила подогретое молоко, молчала, не плакала больше, но, казалось, не воспринимала ничего происходящего вокруг.

На похоронах Натана народа было немного — Рафаэль, другие члены семьи Сантана, Маверики, Себастиан и немецкий доктор, лечивший его.

Бет опять была не похожа на живого человека, особенно когда бросила первую горсть земли на крышку гроба Натана. Рафаэлю снова захотелось обнять ее, встряхнуть, слегка отшлепать, чтобы кровь начала циркулировать в ней. Его пронзила страшная мысль: а что, если теперь навсегда в прекрасном теле Бет поселилось какое-то молчаливое неземное существо?

Бет была удивительно красивой вдовой. Траур только подчеркивал нежность ее лица и свежесть розовых губ, глубину фиолетовых глаз. Но гамма в основном была двухцветная — черное и белое.

Все окружающие и прежде всего члены семьи Сантана старались максимально облегчить положение Бет. Рафаэль ни на секунду не мог поверить, что она была настолько влюблена в Натана, что теперь не представляет себе жизнь без него. Он объяснял состояние Бет стечением сразу нескольких обстоятельств — знакомством с несчастной Матильдой Локхарт, разгулом насилия в день переговоров с команчами, нападением на нее индейца, когда она была на краю гибели, и… смертью Натана.

То, что она так тяжело восприняла смерть мужа, молодого, пышущего здоровьем человека, было понятно. Но одно это не могло повергнуть ее в состояние, в котором она пребывала. Из красивой женщины она превратилась в зомби. В своем анализе Рафаэль подошел к правде очень близко. Но об одном он не подумал в силу своего собственного характера. Бет терзало чувство страшной вины.

Это она рвалась навестить Стеллу. Это она выбрала нетрадиционный маршрут. Это ей захотелось побывать на ранчо дель Число. И, наконец, опять именно она приняла решение прервать пребывание там и срочно возвратиться домой.

После смерти Натана Бет мысленно наградила его таким количеством положительных качеств, которыми он при жизни не обладал. Себя же она корила за отношение к Рафаэлю Сантане и чуть ли не считала гибель Натана карой Божьей за это прегрешение. В потоке самобичевания Бет не вспоминала, что Натан сам захотел присоединиться к Рафаэлю и не слушал его распоряжений, когда ситуация стала смертельно опасной. В ее глазах Натан Риджвей уже был канонизирован.

Пока Бет истязала себя, жизнь продолжалась, в том числе и для Рафаэля. Он с немалым удивлением получил приглашение от полковника Фишера прибыть в миссию Сан-Хосе, где содержались пленные индейцы.

Поначалу Рафаэль не собирался реагировать на приглашение, но потом любопытство взяло верх.

На квартиру к полковнику Рафаэля проводил молодой солдат с мрачным выражением лица. Выяснилось, что полковник основательно болен, поэтому всеми делами вершил молодой капитан Редд. Капитан понимал, что переговоры с команчами сорваны самым порочным методом.

Фишер не стал тратить время на обмен любезностями, сразу перешел к делу.

— Вы, Сантана, знаете ваших друзей-команчей. Как вы думаете, доставят ли они сюда затребованных нами пленных к окончанию двенадцатидневного срока, который мы им отпустили?

Рафаэль не сел в кресло, а стоял посреди комнаты, внимательно смотрел из-под полей сомбреро на военных и теребил серебряные насечки на широком белом поясе. Ответил он коротко:

— Нет, почему они должны сделать это? Вы перебили их вождей, которые прибыли сюда под мирными знаменами вести переговоры так, как они их понимали. Те из индейцев, которые пережили бойню, находятся в ваших руках, и никаких гарантий сохранения их жизней не существует. Так зачем же команчам привозить вам белых пленников?

Фишер, обычно смуглый, а сейчас бледный из-за болезни, принялся ругать и клеймить индейцев за то, что они держат в плену женщин и детей. Вместе с тем полковник не мог не признать, что, приступив к выполнению жестокого приказа в тот день, они не ожидали столь трагических результатов. А затем он даже согласился, что на индейцах лежит только часть вины за срыв переговоров. Потом все же поправил себя:

— Команчи начали первыми, а мы были только вынуждены дать отпор.

— Я не вижу смысла продолжать наш спор, — сказал Рафаэль и собрался выйти из комнаты.

— Сантана, не уходите! — Полковник смягчил свой тон. — Мне нужна ваша помощь. Что же нам теперь делать?

Рафаэль оказался в трудном положении. Он не хотел предать команчей, но то, что он убил двоих из них, подталкивало его к белым.

— Прежде всего советую вам оставить все надежды увидеть пленников живыми. Думаю, все белые женщины и дети, которые не были формально приняты в члены племени, уже мертвы. Как только посланная вами индианка прибыла в лагерь команчей, судьба пленников была решена. Шанс избежать мучительной смерти имеют только те, кого племя приняло в свой состав. Но даже у них не очень ясное будущее.

Глаза Рафаэля жестоко блеснули, и он закончил свой приговор:

— Как же вы могли не подумать о судьбе несчастных, ни в чем не виновных женщин и детей, так вероломно нарушая договоренность с индейцами?

Фишер не смел посмотреть ему в глаза, и Рафаэлю стала противна эта ситуация. Но он все же был вынужден договорить, отвечая на вопрос о возможной мести со стороны индейцев.

— Вы перебили практически всех великих вождей команчей. Я не думаю, что сейчас племена смогут найти воинов, которые заняли бы их место. Они будут жить надеждой на месть, но, скорее всего, не сейчас. Еще не сейчас. Хотя они расширят свои действия на границах и будут безжалостно убивать и грабить всех, кто попадется на дорогах. В таких масштабах, о которых вы и подумать не можете. И еще об одном не могу не сказать вам. Ваш обман и массовое убийство вместо переговоров будут иметь страшные для вас последствия. Вы, Ламар, Джонсон, все, принявшие решение о нападении на индейцев практически заставили команчей забыть распри между собой и объединиться против белых. И помните, вскоре против вас начнется война, которая может закончиться только в двух случаях: либо техасцы покинут эту территорию, либо здесь будет убит последний команч.

Глава 19

Рафаэль покинул миссию Сан-Хосе полный разочарования и ярости. Он не без злорадства выстрелил своими последними словами в лицо полковнику Фишеру. Было ужасно сознавать, что тупость и недальновидность меднолобых вояк перечеркнула все усилия здравомыслящих людей, которые стремились избежать всего того, что теперь стало реальностью.

Домой Рафаэль возвратился поздно. Дамы уже ушли, и даже его отец отправился в свою спальню, оставив на посту только Себастиана. Рафаэль был не в том настроении, когда нужна какая-нибудь компания, но тем не менее, увидев Себастиана, смакующего бренди, он обрадовался. Себастиан посмотрел на него и тут же спросил:

— Куда ты исчез? Все волновались, почему тебя нет на обеде.

— Прости меня, я закрутился и совершенно забыл предупредить, что у меня неотложные дела.

Себастиан понимающе улыбнулся и предложил выпить. Рафаэль уютно расположился в кресле, вытянув длинные ноги. Они начали обсуждать планы Себастиана на будущее. Тот, уже загораясь и сверкая зелеными глазами, пояснил, что мог бы обрабатывать полученную от матери землю в Англии или от отца в Вирджинии, но решил осесть здесь, в Техасе. Себастиан пояснил почему:

— Решил взять совершенно нетронутую землю и сделать на ней все так, как хочу именно я!

И тут Рафаэль почувствовал, что завидует Себастиану. Точнее, не Себастиану, он никогда и никому из людей не завидовал. Он завидовал его идее о нетронутой никем земле.

Рафаэль любил гасиенду дель Чиело, но у нее уже было прошлое — дон Фелипе сражался за нее с мексиканскими бандитос и команчами. То, что он получил в наследство по материнской линии от Эйба Хаукинса, работало само по себе — он становился богаче и богаче, даже не дотрагиваясь до средств семьи Сантана. Когда они беседовали о планах Себастиана, Рафаэль вспомнил о земле к северу от Хьюстона, которая принадлежала ему. Когда-то он приобрел недорого эту землю, скругляя владения Эйба, да и стоила она в первые месяцы независимости Техаса очень дешево. Эйб был мудрым человеком и по собственному опыту знал, что однажды мужчине захочется своей, а не унаследованной земли. Он втолковывал это Рафаэлю. И сейчас тот был вынужден признать, что такой момент наступил.

Рафаэль рассказал об этой земле Себастиану, а тот живо отреагировал:

— Что ты собираешься делать с ней? Обрабатывать? Продать?

Рафаэль, сосредоточенно разглядывая стакан с виски, медленно произнес:

— Еще не знаю, это зависит от…

Он замолчал, поняв, что слишком далеко зашел в своих прожектах. Заглаживая ситуацию, Рафаэль пояснил, что понадобятся месяцы упорнейшего труда, чтобы сделать на этой земле хоть что-нибудь. И добавил, что в ближайшее время собирается побывать там, чтобы оценить реальную обстановку.

— Да, потрудиться придется, но зато в свое время… Он опять сдержал полет своих мыслей, и Себастиан посмотрел на него весьма подозрительно.

— Это серьезно? Ты собираешься поселиться там и зажить семейной жизнью? — В голосе у него звучало недоверие.

Рафаэль постарался рассеять его.

— Энчантресс, где расположен мой участок, не хуже и не лучше многих других.

Разговор заглох как-то сам собой, не прояснив очень многого.

Утром техасцы узнали некоторые новости, связанные с команчами, но ясности они не внесли. Миссис Вебстер, захваченная год назад с маленькими сыном и дочерью, когда на группу, возглавляемую ее мужем, напали индейцы и мужчины были убиты, сумела совершить дерзкий побег от команчей. Она украла лошадь и верхом с дочкой, притороченной за спиной, прискакала в Сан-Антонио 26 марта. Выглядела она ужасно. На ней болтались лохмотья, в глазах сохранился ужас от пережитого в индейском плену. Ей пришлось оставить сына, и это больше всего угнетало ее.

Не послушав Рафаэля однажды, теперь полковник Фишер решил советоваться с ним по каждому поводу. Рафаэль оказался в здании местного конгресса, когда женщина рассказывала военным о происшедшем с ней. Она пояснила, что ее сын Букер был усыновлен племенем. Рафаэль отметил, что хоть этот останется в живых. Несчастная женщина не могла поведать ничего нового кроме того, что в руках у команчей много белых и индейцы настроены решительно после расправы над вождями в Сан-Антонио.

Рафаэля распирало яростное чувство. Он знал, что и сейчас мог бы помочь индейцам и белым, но только в случае, если бы обе стороны действительно хотели компромисса. Но этого не было, и Рафаэль знал, что команчи вот-вот атакуют. Так и произошло два дня спустя. Но поскольку на сей раз военные поверили в предсказание Рафаэля, город был готов отразить атаку непрошеных гостей. И тем пришлось ограничиться демонстрацией силы на холмах к северо-западу от города.

Вождь Исиманка, то ли более храбрый, то ли более глупый, чем другие, подскакал совсем близко к площади. Индейцев было человек триста. Его голый мощный торс и боевая раскраска привлекли внимание зевак, но не испугали никого. Через переводчика ему пояснили, что если он хочет повоевать, то ему следует скакать к миссии Сан-Хосе, где полковник Фишер со своими солдатами с удовольствием примут бой. Яростно тараща черные глаза и оглушая окрестности боевым кличем, индейцы унеслись на бешеной скорости.

Капитан Редд и его люди были немало удивлены, когда три сотни раскрашенных и орущих индейцев появились под стенами миссии Сан-Хосе. Индейцы неслись с копьями наперевес, со стрелами, вставленными в луки, но не решились атаковать солдат, укрытых толстыми кирпичными стенами.

Солдаты Первого Техасского отряда совершенно не поняли приказа не стрелять, и их командир капитан Лисандер Веллс обвинил капитана Редда в коварности. Обидные слова были брошены, и для двух горячих южан уже не было другого выхода, кроме дуэли. Они стрелялись и тяжело ранили друг друга. Команчи были очень довольны.

Бет не реагировала на многое из происходящего, но здравый смысл через неделю после похорон Натана подсказал ей, что она не может себе позволить и далее оставаться под дурманящим действием лекарств. Чувство вины не покидало ее, и, отказавшись от лекарств в течение дня, она не могла заснуть без них вечером. Она понимала, что гостеприимство ей оказывает в своем доме Рафаэль, но присутствие под крышей Себастиана и других членов семьи Сантана давало ей право считать, что это их общее гостеприимство.

В эти дни никто никуда не торопился. Все, казалось, были заняты своими делами. Бет оказывалось самое сердечное внимание.

У Рафаэля были свои причины испытывать удовлетворение от присутствия всей семьи под крышей его дома в Сан-Антонио. Он впервые в жизни чувствовал себя равным и нужным им всем. Они с отцом за эту неделю разговаривали по душам больше, чем за всю предыдущую жизнь. И даже донья Маделина больше не опасалась своего высокого и немного мрачного пасынка.

Как ни странно, но мысль о возвращении в Натчез посещала только Бет и больше никого. Как-то само собой без особых разговоров было решено, что она пробудет в Сан-Антонио столько, сколько надо. Но сколько «надо», никто или не знал, или не хотел знать. Ее стали считать, хотела она того или нет, членом семьи Сантана.

Наиболее логичным предположением о том, что Бет не вернется в Натчез, было соображение Себастиана. После рассказа Рафаэля о более чем четырехлетней связи с Бет, Себастиан считал, что теперь, после смерти ее мужа, Рафаэль просто обязан заняться ее будущим. А разве было лучшее на земле место для этих целей, чем Сан-Антонио?

У Себастиана до сих пор щемило сердце, когда он вспоминал о связи между Бет и Рафаэлем. Но время лечит, и Себастиан все определеннее не связывал свои планы на будущее с Бет Риджвей.

Дон Мигуэль не занимался никакими логическими рассуждениями, похожими на мысли Себастиана. Он просто хотел, чтобы Бет вышла замуж за его сына. Кстати, как он практично рассуждал, она была очень милым созданием, а помимо всего прочего еще и богатой вдовой, отец которой — английский лорд. К тому же дон Мигуэль имел основания подозревать, что его сын неравнодушен к Бет — ведь еще никогда и никому Рафаэль не предлагал остановиться под крышей своего дома, даже членам семьи.

Бет овдовела всего неделю назад, но в Техасе, где со смертью сталкивались часто, на этот счет светских предрассудков не существовало — жизнь должна продолжаться. Тем не менее дон Мигуэль и донья Маделина считали, что должно пройти несколько месяцев, прежде чем женщина, потеряв мужа, может выйти замуж за другого.

А Рафаэль? В его мыслях женитьба стояла на самом дальнем плане, если мысль об этом вообще возникала в его голове. Он набирал отряд и готовился к поездке в Энчантресс.

Дону Мигуэлю это не нравилось, и он задал сыну вопрос:

— Ну, а что тебе дель Чиело мало? Ответ был достоин Рафаэля:

— Ну при чем тут Чиело? Чиело принадлежит Сантанам, а Энчантресс будет моим!

Себастиан, который слышал разговор, спросил по дороге в салон, куда они направились выпить виски и немного развлечься:

— Послушай, неужели Энчантресс так много значит для тебя?

Рафаэль ответил так, что они поняли друг друга, хотя посторонним вряд ли что-либо стало ясно:

— Энчантресс дает мне возможность стать свободным от Чиело!

Они сели за удобный столик и собирались насладиться покоем и беседой, когда Себастиан заметил за одним из соседних столиков Лоренцо. Рафаэль так прокомментировал его присутствие:

— Лоренцо, как змея, всегда появляется, когда его ждешь меньше всего.

Себастиан присвистнул, услышав эти слова. — Послушай, вы что, действительно так враждуете? Я думал, что Лоренцо преувеличивал, когда сказал мне в Чиело той ночью, что должен исчезнуть до твоего появления.

Рафаэль метнул острый взгляд и уточнил:

— Какую ночь в Чиело ты имеешь в виду?

— Ну тогда, когда я прибыл с Риджвеями. Это что, так важно?

Рафаэль сделал было вид, что эта тема его больше не интересует, но не удержался, чтобы не уточнить:

— А ты не заметил, не проявил ли Лоренцо особое внимание к чарам миссис Риджвей?

Себастиану не понравилась интонация, с какой был задан вопрос. И прежде чем ответить, он тщательно обдумал свои слова:

— Нет, я ничего особенного не заметил, кроме, пожалуй, того, что он несимпатичен Бет. Она старалась избегать его компании и не общаться с ним.

Рафаэль мрачно улыбнулся:

— Но это-то понятно!

На молодом лице Себастиана проявилось волнение, и он попробовал выяснить у Рафаэля:

— Я не хотел бы выглядеть нахальным, но мне кажется, что ты знаешь что-то такое о Бет и Лоренцо, чего не знаю я. Я прав?

Рафаэль фыркнул.

— Нет, на эту тему нам не стоит рассуждать. Давай просто считать, что в мои годы я подозреваю всякого, кто приближается к моей… любовнице.

Себастиана устроило такое объяснение. Но его по-прежнему волновал конфликт между Рафаэлем и Лоренцо с точки зрения спокойствия в семье. Рафаэль коротко ответил:

— Давай и эту тему обсуждать не будем. Вероятно, Лоренцо был замешан в каких-то малопристойных делах, когда я с ним познакомился. Но это не моя проблема. Просто мне кажется, что мир станет лучше, если убрать из него Лоренцо.

— Тогда я больше не удивляюсь, что Лоренцо постарался исчезнуть до твоего приезда.

Рафаэль улыбнулся очень недоброй улыбкой:

— Заметь, что он проделал то же самое и сейчас!

— Скажи мне, — спросил Себастиан совершенно искренне, — если вам так уж тесно вдвоем на этой земле, почему же вы не решите этот вопрос раз и навсегда?

— Да потому что он не разозлил меня настолько… пока!

На следующий день Себастиан уехал. С благословения дона Мигуэля он устроил свою штаб-квартиру в Чиело до той поры, пока не будет готова его собственная гасиенда.

Рафаэль в эти дни тоже мало бывал дома, но его гости не скучали благодаря заботам хорошо вышколенных слуг.

Рафаэль готовился к поездке в Энчантресс, и все мысли о будущем и о Бет просто изгонял из головы. Он собирался уехать первого апреля. Все необходимое было загружено в большие повозки. Дата отъезда была выбрана не случайно — Рафаэль знал, что в начале апреля команчи не так активны, как потом.

Как раз в это время, ко всеобщему изумлению, в Сан-Антонио прибыл маловлиятельный вождь Пиава, с ним была женщина. Техасцы не имели оснований доверять ему по прошлым делам. Но на сей раз он сообщил, что индейцы, у которых много белых пленных, хотели бы обменять их на своих, сидящих в миссии.

Встречу трудно было назвать дружественной, а Рафаэль вообще был удивлен этой инициативой команчей, так как не верил, что белые пленные еще живы.

Рафаэль деликатно посоветовал полковнику Фишеру послать лучших рейнджеров проследить за действиями индейцев и добавил, что лично он не стал бы верить ни одному слову этого вождя.

Фишер принял совет и послал рейнджеров, но те быстро возвратились и сообщили, что не видели среди индейцев белых.

На что Рафаэль напомнил Фишеру:

— Помните, я предупреждал вас, что все пленные уже мертвы.

Казалось, жизнь опровергла мрачный прогноз Рафаэля. В субботу, четвертого апреля, Пиава привез с собой мексиканца и пятилетнюю удочеренную племенем девочку по имени Путнам. Девчушка была изуродована не менее, чем Матильда Локхарт, лицо ее было покрыто жуткими шрамами. Она не умела говорить по-английски и все время жалобно звала свою индейскую маму.

С ненавистью глядя на Пиаву, солдаты с ружьями встали у него за спиной. Фишер потребовал объяснений:

— Ты сказал, что пленных много, где они?

Пиава и смельчаки, которые сопровождали его, смотрели на солдат настороженно. Многие воины были готовы применить луки при первой же угрозе со стороны техасцев.

Фишер становился все настойчивее, а Пиава делал вид, что не слышит его требований. Потом индеец сказал, что у него есть еще один ребенок для обмена.

Фишер был вынужден дать согласие на освобождение индейца, которого команчи выберут сами, если ребенка отдадут.

Пиава привез еще одного мексиканца и Букера Вебстера. Когда Пиава отбыл с освобожденным индейцем, техасцы стали расспрашивать мальчика. Ему было лет десять. В глазах застыл пережитый им ужас, голос дрожал, когда он пытался, глотая слезы, рассказать страшную правду.

— Они замучили их всех до одного! — кричал он, его душили вырывающиеся наружу эмоции.

Рафаэль знал, что и как происходило в племени, и все же снова переживал знакомый ему ужас, когда мальчик рассказывал о страшных, чудовищных вещах, в которые трудно поверить несведущему человеку. Он знал, что мальчик выжил только потому, что был усыновлен племенем.

Букер прерывающимся голосом кричал о том, как несчастных раздели догола и индейские женщины острыми ножами вырезали у живых ремень за ремнем кожу. Потом он опустил глаза и пояснил с чувством стыда:

— Я ничего не мог поделать, я слышал их крики и мольбы, но ничего, совершенно ничего не мог поделать.

Он упал, и присутствующих потрясло его раскаяние в том, что он не мог помочь обреченным, хотя никому и в голову не пришло бы обвинить его в чем-нибудь.

Кто-то ободряюще взял мальчика за плечо, другой мужчина передал ему стакан воды.

Приходя в себя, но все еще заикаясь, он подтвердил, что скво убивали всю ночь, а в живых оставили только ту маленькую девочку и его.

— Они не добивали несчастных обезображенных женщин и детей до конца, чтобы насладиться их смертью на костре. Погибли в адских мучениях все.

Рафаэль выслушал все без комментариев, потом, глядя в лицо потрясенному Фишеру, горько сказал:

— А ведь все могло закончиться совсем по-другому. Надеюсь, вы удовлетворены достигнутыми результатами.

Он резко повернулся и вышел. Находиться в присутствии человека, который разрушил надежды на мир с команчами, а тем более разговаривать с ним, было выше его сил.

Глава 20

Рафаэль возвратился в опустевший дом. Дон Мигуэль и донья Маделина отбыли с визитом к каким-то дальним родственникам. Поначалу Рафаэль возражал против поездки, считая, что опасность со стороны команчей непомерно велика. Но потом снял возражения, когда дон Мигуэль сказал, сколько вооруженных людей сопровождает их. Второй причиной его согласия была, конечно. Бет.

Рафаэль решил отложить свой отъезд до возвращения отца. Он боялся оставить в доме двух женщин без мужской опеки.

Рафаэль заподозрил, что отец срочно придумал поездку, чтобы задержать отъезд его самого. Так ему показалось, когда он собирался попрощаться с отцом, чтобы не дожидаться его возвращения.

Дон Мигуэль был явно раздосадован тем, что сын так стремится в далекую усадьбу, и даже едко спросил:

— Любопытно, что имел в виду этот Абель Хаукинс, когда выбрал такое странное название?

Рафаэль совершенно в том же тоне пояснил, что так звали жену Абеля. И добавил, что, по его мнению, дочь Абеля, как и ее мать, тоже звали Энчантресс.

Лицо дона Мигуэля смягчилось, глаза потеплели:

— Действительно, так звали твою мать! Рафаэль нарочито избегал Бет. Хотя все оставалось в рамках приличия, просто они завтракали в разное время. Он был занят и возвращался тогда, когда Бет уже уходила к себе.

Но постепенно решительность Рафаэля и его терпение стали истощаться. Со дня смерти Натана прошло уже больше двух недель, и Бет, по мнению Рафаэля, могла перестать прятаться от людей. Пришла пора начинать ей завязывать узелки своей новой судьбы. Но Рафаэлю вовсе не хотелось, чтобы Бет принимала какие-либо важные решения сейчас! Ему только было нужно, чтобы маленькое бледное привидение с грустными глазами покинуло такую прекрасную телесную оболочку Бет.

Пусть она возвращается на землю, думал он. Пусть снова борется со мной, пусть обвиняет меня Бог знает в чем! Только пусть оживет.

В ту ночь Рафаэль, как это уже не раз бывало, лежал без сна на своей одинокой постели. И вдруг понял, что никуда не сможет уехать, пока не поговорит откровенно с Бет. Им надо было многое сказать друг другу, и такое время настало. К тому же создалась удобная ситуация. Конечно, в доме была сеньора Лопес, но она спала беспробудно и к тому же была полуглухой. Так что они с Бет могли спокойно ссориться.

Вынырнув нагим из своей кровати, он облачился в халат ярко-красного цвета, небрежно завязав пояс вокруг стройной талии. Сначала он собирался полностью одеться, но потом отбросил эту мысль. То, что он намеревался сказать Бет, не должно было занять много времени.

Бет тоже понимала, что надежда заснуть призрачна. Но, с другой стороны, ей уже не хотелось принимать сильное снотворное, после которого она полдня не могла прийти в себя. Несколько предыдущих ночей она ухитрялась заснуть, и теперь решила, что уже больше не зависит от медицинских средств. Увы, это была преждевременная радость. Смятые простыни и подушки свидетельствовали о том, что их хозяйка еще не в состоянии просто так лечь и заснуть.

Свежий воздух в смеси с тишиной ночи можно было буквально пить глотками. На ней была легкая ночная рубашка из розового шелка, полная луна освещала белизну ее прекрасного тела, розовые соски ее небольших грудей были хорошо различимы через тонкий материал рубашки, стройные бедра и красивые ноги — все это выглядело прекрасно в таинственной магии лунного света. Свет серебрил ее волосы и целовал мягкую букву "Y" между твердыми грудями. Рубашка была без рукавов, и ее голые руки и прекрасные черты лица приняли в лунном свете серебряный оттенок, когда она слепо вглядывалась в пространство перед собой.

Рафаэль деликатно постучал в дверь, но Бет, погруженная в свои грустные мысли, не услышала этот слабый стук.

Задержавшись на полпути, Рафаэль решил было возвратиться к себе. Но его вело что-то более мощное, чем простое желание увидеть ее. Он открыл дверь и переступил порог.

Звук захлопнувшейся за ним двери стал первым сигналом для Бет, что в ее комнату вошел Рафаэль. То, что это он, у нее сомнений не было.

Она смотрела широко раскрытыми глазами, как Рафаэль приближается к ней… Она хотела бежать, хотела закричать, но еще больше хотела, и это ее напугало, чтобы его смуглое лицо как можно быстрее приблизилось к ней.

Они молча смотрели друг на друга. Бет понимала, что если она сейчас же не перейдет в наступление, то утратит свои позиции, поэтому требовательно сказала:

— Что вы себе позволяете, что означает ваше появление в моей комнате в этот час? Вы что, с ума сошли?

Рафаэль улыбался.

— Вполне возможно, что я и сошел с ума. Но мне очень хотелось бы поговорить с вами до того, как я уеду утром. А поскольку вы не просыпаетесь на рассвете, мне показалось, что сейчас самое подходящее время.

С сардоническим выражением на лице он добавил:

— Вы не можете не знать, что я уезжаю на несколько недель этим утром.

Бет кивнула, и внезапно сердце ее наполнилось болью, причину которой ей самой было бы трудно объяснить. Вина и раскаяние, вызванные смертью Натана, вновь всколыхнулись в ней, доводя почти до безумия. Она напомнила себе, что все, связанное с Рафаэлем Сантаной, не должно ее касаться. Если бы не встреча с ним, ничего из случившегося не произошло — Натан остался бы жив, а не был бы убит ударом индейского копья в спину и похоронен в чужом городе. Это все его вина, думала она с логикой, свойственной людям, у которых по той или иной причине мышление вышло из-под контроля. И все передуманное и перечувствованное ею вылилось в отчаянный крик:

— Да, я знаю, что вы уезжаете, и за все, что мне выпало пережить из-за вас, катитесь прямиком в ад!

Это были трудные для ее губ слова, но она находилась сейчас в таком состоянии, что не могла сдерживать себя. Присутствие Рафаэля в ее комнате подействовало, как запал, подорвавший всю копившуюся в ней гремучую смесь. В этот момент она искренне ненавидела его. Именно поэтому она выкрикнула:

— Ну что, вы пришли позлорадствовать, сеньор? Считаете, что раз мой муж мертв, то я беззащитна против таких, как вы?

Голос ее становился все более истерическим, когда она бросала ему в лицо обвинение за обвинением:

— Подумайте, вы, дьявол с черньм сердцем! Что вам еще надо от меня? Что вы хотите услышать от меня? Я не хочу видеть вас после того, что произошло из-за вас, ни сейчас, ни когда-нибудь еще. И если вы не уберетесь немедленно из моей комнаты, я… я…

Она запнулась, соображая, что бы такое совершенно зверское она могла с ним сделать.

А Рафаэль мягко спросил:

— Ну что, вы… застрелите меня? Зарежете? Его глаза уставились на ее коралловые губы, и он прошептал:

— А не лучше ли просто полюбить меня до смерти? — И он притянул ее к себе.

Его рот жадно искал ее губы, а сознание того, что преградой между их нагими телами остается только тонкая ткань, оказалось сверх того, что Рафаэль был способен выдержать. Торопливо его губы раздвинули ее уста, а язык ворвался в ее рот, требуя ответа и вызывая содрогания в его теле.

В какой-то сумасшедший момент Бет поддалась агрессии его языка, и приятная боль от его мощных объятий пронзила ее. Она почувствовала, как пробудилось его мужское естество, твердеющее рядом с ее мягким животом и начинающее жить своей собственной жизнью, горячее и пульсирующее.

И тут она возмущенно закричала и вырвалась из его рук, ее глаза метали молнии, слова путались:

— Как вы смеете? Не прошло и двух недель со смерти моего мужа.

Ее грудь вздымалась, и она произнесла слова, которые, казалось, никогда не должны были быть произнесены:

— Вы хотели, чтобы он умер! Хотели! Хотели! В тот ужасный день вы так и сказали.

Совершенно потеряв контроль над собой, она бросилась на Рафаэля, и ее маленькие кулачки били его по лицу, по груди; из глаз брызнули слезы, которых еще никто на ее лице не видел. Она повторяла:

— Вы хотели, чтобы он умер! Хотели! Вы хотели этого!

Рафаэль был, конечно, сильнее Бет, но ярость придала ей силу, которая удивила их обоих. Поэтому ей удалось нанести ему несколько весьма болезненных ударов по лицу и шее, прежде чем он смог скрутить ее. Теперь он держал ее у своей груди, плотно сжав запястья тонких рук.

Она смотрела на него с вызовом, и невысохшие еще слезы заставляли ее глаза таинственно сверкать. Глядя сверху на эти дорогие ему черты, он резко признал:

— Да, я хотел, чтобы его не было рядом с тобой. Но это вовсе не значит, что он должен был умереть.

— Зачем вам это было нужно? — Она опять заводилась. — Чтобы я стала вашей любовницей? Неужели вы считали, что я буду такой легкой добычей?

Как ртуть, она неожиданно выскользнула из его рук и, глядя на него снизу вверх, произнесла голосом, полным ненависти:

— Никогда! Никогда! Никогда, никогда! Слышите меня? Я ненавижу вас. Я лучше умру, чем позволю вашим грязным индейским рукам дотронуться до меня!

Сказать ему худшие слова она была бы не в состоянии, даже если бы подбирала. Но ею руководили дьяволы, и она вредила себе не меньше, чем Рафаэлю. А тот, к счастью, мог понять это, глядя на взъерошенное существо перед собой.

Выражение его лица оставалось неизменным, и неожиданно без всякой видимой причины Бет подбежала к нему и ударила открытой ладонью по губам и щеке. Рафаэль смотрел на нее какое-то мгновение, а потом ударил в ответ. Не изо всей силы, но достаточно, чтобы ее голова чуть не слетела с шеи, а по комнате разнесся как бы пистолетный выстрел.

У нее на щеке остался рубиновый след, и с коротким воплем Бет бросилась лицом в подушку. Все крики, стоны, плач и причитания, которые она сдерживала в себе, когда умер Натан и когда его хоронили, прорвались, как через рухнувшую плотину. Она плакала долго, гнев Рафаэля уже прошел, он молча наблюдал за ней, пока ему хватило сил.

Он не был нежным мужчиной и не был ласковым, но ему было больно видеть ее отчаяние и безнадежность. Он нырнул в кровать и обнял ее, содрогающуюся от рыданий. Они долго лежали так — Бет плакала, а Рафаэль нежно гладил ее волосы, касался их губами, находил не просто ласковые слова, но слова, выражающие настоящую любовь.

Бет постепенно затихла у него на груди, совершенно опустошенная, не представляющая своего ближайшего будущего. Как бы неожиданно пробудившись, она обнаружила, что между нею и Рафаэлем возникла какая-то совершенно непостижимая близость.

Они лежали в ее постели, его руки нежно обнимали ее. Лицо Бет прижималось к его груди как раз там, где полы халата разошлись. Одна его рука нежно, но машинально ласкала ее бедро и ягодицу. Она понимала, что такое касание через легкую ткань в любой момент может вызвать всплеск страсти. А другой рукой он очень нежно гладил ее по голове и плечам, откидывая со лба тяжелые пряди ее замечательных серебристых волос. Губы его успокаивающе и нежно целовали лоб и виски Бет.

Она лежала очень тихо, стремясь навсегда вобрать в себя эти бесценные секунды, а он был нежен, внимателен и заботлив, и ей было хорошо с ним. Обо всем этом любая женщина может только мечтать.

Миг, когда его ласки перестали быть просто средством, чтобы успокоить ее, Бет ощутила очень отчетливо. Она посмотрела ему в лицо и собралась попросить прощения за то, что потеряла над собой контроль. Но то, что она легко прочитала в его глазах, заставило ее сердце усиленно забиться и даже на мгновение замереть. Завороженная, смотрела она на него. Как она любила каждую черту его лица!

Рафаэль не улыбался, он смотрел на это прекрасное лицо и дорогую ему фигуру и старался навсегда запомнить ее облик. Бет относилась к тем редким женщинам, красоту которых слезы не портили, а подчеркивали.

Коричнево-золотистые ресницы, слипшиеся от слез, придавали ее широко открытым и чистым глазам выражение, которое свойственно наивному котенку; на щеках играл розовый румянец; коралловые губы слегка вспухли и от этого выглядели еще более зовущими. С огромным трудом Рафаэль оторвал глаза от них, но это его не спасло — взгляд тут же уперся в небольшую ложбинку между ее грудями, как раз там, где был вырез рубашки. Он уже понял, что не сможет отпустить ее от себя.

Он старался сделать это, но все восставало против него. Она была такой теплой, мягкой в его руках, и, когда он ослабил объятья, чтобы позволить ей отодвинуться от него, эффект получился обратный. Сквозь весьма нескромную ночную рубашку все линии ее бедер, ног и ягодиц вырисовались так зовуще, что он, как завороженный, впился в это великолепие глазами. Взгляд его остановился на том таинственном месте, где в скрещении замечательных белых бедер был совершенно отчетливо виден треугольник золотых волос. Со стоном он притянул ее к себе еще плотнее, и его губы стали жадно искать ее мягкие уста.

Теперь его ласки не были простой попыткой успокоить ее.

В те предыдущие разы, когда она отдавалась Рафаэлю, в этом акте содержался элемент насилия, но не сегодня. Сегодня он был самым нежным любовником, о котором только может мечтать женщина, его ласки нельзя было сравнить ни с чем в мире.

Несмотря на подгонявшее его желание, Рафаэль долго и нежно снимал с Бет рубашку, скрывающую от его голодных глаз ее великолепное тело. А Бет под гипнозом его горящих желанием глаз не делала ни малейшей попытки остановить его. Ее тело выгибалось ему навстречу, прося ласки каждой клеточкой.

Он не торопился. Подняв голову, он рассматривал маленькое хрупкое тело, лежавшее перед ним, груди, налившиеся вожделением, соблазнительную линию стройной талии, белую, очень белую кожу на ее плоском животе и бедрах. Она была непереносимо желанной, ее тело было тем алтарем, которому он поклонялся. Его твердеющая с каждой секундой мужская плоть ничего не хотела так, как слияния с ней, чтобы не ощущать себя ничем, кроме ее составной части. Он хотел потеряться в ней.

Наклонив голову, он стал теплыми губами ласкать ее розовый просящий нежности сосок. Губами и зубами он дразнил и покусывал его, а рукой ласкал саму грудь, ритмично нажимая на нее. Бет это было очень приятно, и она издавала тихие стоны. Подбадривая себя коротким криком, она рванулась к нему, но ей удалось только растопыренными пальцами ворваться в его иссиня-черную густую шевелюру.

Но ей этого было мало, потому что рот Рафаэля уже раззадорил ее губы, язык глубоко вторгся в ее уста, поэтому ее руки соскользнули на его плечи и стали срывать шелковую одежду с них.

Не отрывая своих губ от ее, Рафаэль одним движением скинул халат, но руки его были заняты и он не мог снять завязанный на талии пояс. Тогда он прошептал:

— Развяжи его — не хочу, чтобы между нами была хоть какая-то преграда.

Бет заколебалась, но движимая тем же самым голодом, что и Рафаэль, развязала пояс, и вот уже все, что было на нем, упало на ковер. Он лежал теперь рядом с ней абсолютно нагой и горячий. Она не остановилась на том, что освободила его от покровов. Движимая чувственным возбуждением, она перешагнула через обычный для нее барьер стыдливости — ее рука продвигалась к низу его живота, ей было приятно, когда он застонал от удовольствия, которое переполняло и ее.

Рафаэль обследовал каждый дюйм ее тела. Длинные пальцы скользили вдоль спины, крепкие руки следовали по ее крутым ягодицам, подтягивая их ближе к себе. Его губы поспевали всюду — они целовали ее уста, плечи, грудь, и Бет уже просто трепетала от эмоций, которые он сумел в ней пробудить. Ей хотелось, чтобы его сильное тело как можно скорее оказалось наверху.

Теперь и она начала свои исследования, пытаясь определить, что же есть в этом мужчине, единственном, что может заставить ее потерять контроль над собой, превратить в создание, верхом желания которого является только то, чтобы именно он обладал ее телом. Ее руки бесстыдно путешествовали вниз от его гладкой мускулистой груди по мощному животу и еще ниже. Но вот одна рука нашла то, что искала, и она застонала от восторга, инстинктивно сжимая обретенную ею драгоценность. Это породило у Рафаэля всплеск чувственности, да такой, что он испугался, что сейчас все и закончится.

Сдавленным голосом он пытался остановить ее:

— О Боже! Англичанка, не трогай меня пока. Я слишком полон вожделения.

Но Бет была захвачена совершенно новыми для нее открытиями " — она хотела наконец понять, чем же мужское тело отличается от женского. Поэтому ее пальцы продолжали нежно щекотать его трепещущее естество, она была в восторге от того, что могла трогать его и что ее совсем неумелые ласки доставляют ему не меньшее удовольствие, чем его изощренные ей.

Рафаэль не мог выдержать такого искуса и с глубоким стоном отпрянул от нее. Когда он смотрел вниз на ее искренне удивленное лицо, глаза его были почти черными от переполнявших все тело эмоций.

— Не делай этого, — сказал он заплетающимся языком, — если не хочешь, чтобы из меня все вылилось на тебя, а не в тебя!

Эти слова доставили ей большое удовлетворение, потому что теперь она точно знала, что может заставить его потерять контроль над собой, она осознала, что ее руки могут довести его до такого же экстаза, до какого он доводил ее. С хитрой улыбкой она выгнула свое тело так, чтобы оба ее соска, как огненные точки, дотронулись до его груди, и она намеренно заглянула в глубину его глаз, когда ее рука опять продолжила свое занятие.

Его тело было подброшено каким-то импульсом, когда она коснулась его, и все преграды, которые он попытался бы возвести между ними в этот момент, неминуемо рухнули. Его рот требовательно накрыл ее губы, и теперь уже она попала в его власть и забыла об удивительной игре, которую открыла несколько минут назад. Теперь любовная игра губ была двусторонней. Бет больше не оборонялась, ее язык так же агрессивно, как и его, врывался на территорию «противника», вызывая у него новый прилив чувственности.

Ее язык действовал, как струйка пламени, и поняв, что Рафаэль не обороняется от ее атак, она продолжала обследовать его рот, воспламеняя при этом себя не меньше, чем Рафаэля. Увлеченная этой вновь открытой стороной любовной игры, она обеими руками обняла его лицо, ее маленькие ручки держали его щеки, когда она впивалась в его губы страстными поцелуями.

У Бет не было возможности сказать ему, что этой ночью она сделала такие замечательные интригующие открытия, что никогда раньше она не целовала так мужчину. Он никогда не поверил бы ей, что она никогда не дотрагивалась до мужского тела и никогда не ощущала столь притягательную твердость мужского естества. Она, познав все это, как бы освободилась от прошлого, будущее ее не трогало, она была готова идти туда, куда позовут ее ласки Рафаэля.

Рафаэль знал очень многих женщин, но ни, одна из них не воспламеняла его так, как Бет, и ни одна не брала его в сладкий плен, как это смогла сделать она. Бет была, как мощный наркотик, разлившийся у него в крови; он ощущал это, лаская ее стройное тело. Все женщины, которых он когда-либо знал, исчезли из его сознания — там нашлось место лишь для одной Англичанки. Он пока считал, что нашлось место только в сознании, но было похоже, что и в сердце тоже.

Не в силах уже ограничиваться любовной игрой с этой невероятной плотью, которая была так близко, Рафаэль не стал удерживать руку, которая опустилась к маленькому треугольнику между ее бедер. Он мягко раздвинул ее ноги и стал потихоньку пробираться пальцами в лоно, заставляя Бет стонать от удовольствия и извиваться от желания. Ее груди поднялись до уровня его губ и, ощутив это, Рафаэль освободил ее губы и языком и зубами стал дразнить ее соски, которые рассылали импульсы удовольствия по всему ее телу.

Его рот путешествовал от одной груди к другой, а затем неожиданно его губы стали медленно спускаться по нежной коже ниже грудей, вдоль плоского живота до тех пор, пока не погрузились в шелковистый треугольник между бедер. Бет окаменела; он почувствовал это, ощутил ее неуверенность и посмотрел на нее лихорадочно блестящими глазами.

— Позволь мне, — прошептал он требовательно. — Ты так прекрасна здесь, как и везде, и я хочу знать твой вкус, хочу ощутить его губами и ноздрями.

Позволь мне!

Если простые слова могли возбуждать сладострастие, то так и произошло от сказанного Рафаэлем. Уже доведенная до дрожи, Бет не могла сопротивляться ему и расслабилась, тело сотрясалось от ожидания чего-то необычного.

Рафаэль ласково раздвинул ей ноги, его губы стали медленно спускаться по золотым завиткам волос. Бет показалось, что ее сердце выскочит из груди, так быстро оно билось. Его язык, когда он трогал ее там, был орудием изощренной пытки, а когда он проникал глубже и глубже, это был язык пламени. Тело Бет свели судороги страсти. Стоны и рыдания вырвались у нее от избытка чувств, и она приблизилась к Рафаэлю, сама не понимая, чего хочет — чтобы он остановился или продолжал. На самом деле выбора у нее не было. Найдя то, к чему он стремился, Рафаэль погрузился в изумительные запахи ее тела. Ей было приятно даже его теплое дыхание, которое там тоже казалось дополнительной лаской. Его язык продолжал исследования, он искал мягкие внутренние поверхности, все то таинственное, что было спрятано внутри этого золотого треугольника.

Она кричала. Она знала, что кричит, но объяснить почему, не смогла бы. Ей нужно было трогать Рафаэля, чтобы возвратить ему ощущение дикого удовольствия, которое он доставил ей, но все, что она могла сделать сейчас, это вращаться с сумасшедшим упорством на кровати, отключившись от всего под тем разрядом сумасшествия, которое вызывал язык Рафаэля.

Податливая на его малейшее движение, отзывчивая на ласки его рта, никогда еще не знавшая глубины таких эротических переживаний, Бет металась под его поцелуями, подталкивая себя все ближе к нему. Он продолжал свои разрушительные ласки, и вот это свершилось. Волна за волной острое наслаждение сотрясало ее тело. Не в силах ни помочь себе, ни сдержаться, она кричала от восторга, ее тело подпрыгивало и сотрясалось от мягкой атаки Рафаэля.

Чувствуя свою ответственность и зная, что сейчас испытывает она, Рафаэль удовлетворенно вздохнул, его тело остро реагировало на ее конвульсии. Его губы возвратились к ее устам и опять началось сражение языков, но главным было то, что он ощущал винную сладость ее губ.

Ее собственный вкус и запах на его губах поначалу был ей непривычен, но когда его руки начали ласкать ее груди, бедра, все мысли Бет переключились на то, что сейчас настанет момент и они сольются воедино. Его пальцы опять освобождали дорогу для финальной атаки, и она была поражена, что после недавнего полного опустошения ее опять терзало острое желание, которое было сильнее всего остального. Рафаэль слегка продвинулся, и она почувствовала, как ее бедра разделяются, и со стоном непреодолимого сладострастия она осознала, что вся, наполнена им, его твердым и горячим естеством. Его ритмичные движения были неторопливы, как будто он получал удовольствие от захвата каждого сантиметра ее тела, но Бет хотелось все большего, ей уже просто требовалось то удовольствие, которое мог доставить ей только он, и никто другой, Ее руки обхватывали его мощную спину, гладили ягодицы, ее пальцам нравилось ритмично сжимать его сильные мышцы.

— Ну! Ну же! — она выдыхала свои слова прямо в его уста. — Ну же!

Больше вести любовную игру Рафаэль был не в силах, и его тело накрыло ее маленькую фигуру, дав им ощущение неземной сладости, когда его мужское начало Слилось с ее женским.

Бет почувствовала, как его тело подпрыгнуло, освобождаясь, и ощущение, что это она смогла ввергнуть его «в маленькую смерть», наступающую, когда приходит полное физическое удовлетворение, ввергло ее саму в море удовольствия, заставившее ее забиться в конвульсиях.

Они лежали рядом, их тела переплелись, и никто не хотел нарушить то удивительное слияние, которого им удалось достичь. Губы Рафаэля были более чем нежны, когда он целовал ее лицо, останавливаясь на бровях, ресницах, маленьком носике, прежде чем добраться до губ, что вызывало у Бет слезы умиления. Рафаэль в эту ночь не ушел, не в силах оставить ее, и еще дважды, прежде чем на свет явилось красноватое солнце, Бет ощутила сладость соития с ним. Последний раз все произошло быстро, и Бет провалилась в сон. Голова ее покоилась на его сильной руке, его губы — на ее виске. Но когда Бет проснулась — а солнце было уже высоко в небе, — то обнаружила, что она в спальне одна. И только вмятина на белоснежной подушке могла подтвердить, что она была в его объятиях.

Глава 21

Рафаэль мчался к своему владению Энчантресс и понукал людей, чтобы они поторапливались. Ему не хотелось оставлять Бет, да еще тогда, когда поговорить они все же не сумели. Но, проснувшись рядом с ее теплым телом в то прохладное утро, он все же решил не отступать от ранее принятого плана. Может быть, думал он, ей надо побыть одной, да и ему было о чем поразмыслить.

Он еще не пришел к мысли о необходимости женитьбы, но предчувствовал, что в Энчантрессе он построит семейное гнездо.

А местечко это действительно было прелестным. Маленький, почти игрушечный домик в испанском стиле, окруженный соснами и защищенный мощными тополями, оборонялся от всяческих гадов и хищников многочисленными каналами, канавками и траншеями, которые трудно преодолеть змеям, ягуарам, рыжим рысям.

Домику было уже более ста лет, но он оставался еще крепким. За истекшие десятилетия его оплели разнообразные растения, и это выглядело очаровательно. Размерами дом, наверное, был не больше половины гасиенды дель Чиело, но Рафаэля это вполне устраивало. Он осмотрел свои владения и наметил все, что надо сделать, чтобы тут можно было жить. Рафаэль назначил своего полномочного представителя Ренальдо Санчеса, потому что сам не собирался задерживаться здесь дольше, чем было необходимо. Все его мысли сейчас занимала Бет и их неясное будущее. Бет, а точнее — воспоминания об их ночи тянули его в Сан-Антонио, как песня сирены.

Когда Бет проснулась и не увидела Рафаэля, ее первой мыслью было, что все это ей приснилось. Но, одеваясь, она обнаружила знаки его страсти на своем теле и поняла, что это был не сон.

Бет узнала об отъезде Рафаэля от сеньоры Лопес. Чувствовала она себя ужасно. И не знала, как ей судить себя: она так легко сдалась ему, не зная ничего о его планах и отношении к себе. Что ему было нужно — она сама или только ее тело?

Как она ругала себя зато, что приняла его любовные игры за чувство к ней. Господи, как она была глупа!

В порыве отчаяния она решила покинуть Сан-Антонио. Ее жизнь должна продолжаться, хотя сердце ее разбито.

Когда дон Мигуэль и донья Маделина возвратились через день из своей поездки, их встретила очень возбужденная сеньора Лопес.

— Она собралась уезжать! — В голосе женщины звучало искреннее отчаяние. — Ее надо остановить. Она утром сказала мне, что должна ехать, и приказала слугам собираться, готовить повозки и лошадей к дороге в Натчез.

Дон Мигуэль ворвался в салон, где Бет составляла список необходимого. За ним донья Маделина.

— Что случилось? — спросила немного испуганная Бет.

— Как что случилось? Да разве вам можно так неожиданно ехать в Натчез без всякого сопровождения? Вот что случилось!

Бет стала путано объяснять, что больше не может злоупотреблять гостеприимством их и их сына.

— Я и так безмерно благодарна вам за все, что вы для меня сделали, но мне уже пора заняться своим будущим, поэтому надо ехать.

— Нет, вы не должны делать этого сейчас! — Донья Маделина чуть не плакала. — Мы связывали с вами такие надежды… Ну, подождите пока возвратится мой пасынок, и он вас сопроводит до вашего дома.

Дон Мигуэль с готовностью присоединился к жене:

— Это безумие — одной женщине только в сопровождении слуг отправляться в столь опасное путешествие. Рафаэль очень скоро возвратится, ему будет более чем приятно проводить вас.

Вот этого-то Бет и хотелось меньше всего! С неожиданно твердым выражением в фиолетовых глазах она тихо сказала:

— О нет! Простите меня. Больше откладывать отъезд я не могу. Я прекрасно понимаю, что такой молодой женщине, как я, нельзя путешествовать без опеки родственника-мужчины или друга семьи, но у меня выбора нет.

Ничто не могло поколебать Бет. Она твердо приняла решение уехать в субботу. Все были напуганы ее предстоящим отъездом, в том числе и она сама.

Как ей не хотелось поворачиваться спиной к Рафаэлю, как это было ей больно, но она считала, что так надо!

Несмотря на давление, которое оказывали на нее Сантаны и присоединившиеся к ним Маверики, Бет стояла на своем. И уехала бы в субботу, если бы в пятницу ее не свалила одна из таинственных лихорадок, которые бьют здесь человека без предупреждения.

В течение нескольких дней казалось, что ей предстоит присоединиться к своему мужу в его одинокой могиле. Потом ей стало легче, но в течение еще нескольких недель она была так слаба, что не могла даже поднять голову, чтобы напиться из ложечки, заботливо протянутой сеньорой Лопес. И только в первую неделю мая она смогла впервые встать с постели.

На второй день, как она встала, в Сан-Антонио приехал Себастиан. Он был поражен ее видом. Она была еще в черном трауре и казалась чуть ли не бесплотной тенью. Себастиан серьезно опасался, что ее может унести порывом ветра.

Все в доме обращались к ней так, будто она была сделана из тончайшего фарфора. В первые дни выздоровления она только сидела в саду. Но потом Себастиан стал вывозить ее в экипаже на приятные прогулки в окрестности Сан-Антонио. Дальше ездить боялись. Угроза нападения команчей оставалась повседневной реальностью.

Свежий воздух и солнце делали свое доброе дело, и Бет снова стала подумывать о том, что ей пора отправляться домой в Натчез, тем более что возвращения Рафаэля ждали со дня на день.

Как-то, отвечая на свои мысли, она сказала Себастиану:

— В Натчезе мне будет не хватать наших прогулок и дорогой сеньоры Лопес, и дона Мигуэля, и доньи Маделины.

Себастиан с максимально отвлеченным и удивленным видом спросил:

— Как, разве вы собираетесь покинуть нас? Черты ее лица дрогнули, и она ответила абсолютно честно:

— Я должна. Я написала родителям Натана о его смерти и моему отцу тоже. Но есть формальности, которые надо обязательно сделать, и мне надо для этого ехать. Я не могу остаться в Сан-Антонио навсегда. Мой дом в Натчезе, и мне надо отправляться туда… поскорее.

Себастиан неодобрительно сдвинул брови. Он сумел вырваться из-под чар Бет, но, к сожалению, в процессе борьбы за эту маленькую свободу стал циником. Он допускал, что она дурачит его. Ведь сомнений в том, что она любовница Рафаэля у него не было. А стало быть, зачем говорить в таком жалобном тоне о муже? Нет, в ее невинность он уже никогда не поверит. Себастиана занимал вопрос о том, как сложатся отношения Бет с его кузеном. Не поссорились ли они перед тем, как он уехал в Энчантресс, и не собирается ли она наказать его своим срочным отъездом?

Он смотрел на нее, будучи не в состоянии полностью поверить в ее вину или коварное кокетство. А впрочем, почему нет? Разве не так ведут себя подобные создания?

Чувствуя, что все-таки он должен сделать попытку задержать ее отъезд, он осторожно спросил:

— Вы думаете, что поступаете мудро? А что скажет на это Рафаэль?

Рука Бет в черной перчатке бессознательно сжала резную ручку зонта. С безразличным видом она ответила:

— Не думаю, чтобы сеньора Сантану волновали мои жизненные планы.

Ее ответ разозлил Себастиана: если их ничего не связывает, то какого черта она живет здесь так долго?

И считая, что настал подходящий момент высказать ей свое мнение о ее реальном облике, он мрачно изрек:

— Не стоит изображать передо мною невинность, я знаю достаточно!

И глядя на нее недобрыми сейчас изумрудными глазами, он добавил:

— Рафаэль рассказал мне все о вас, понимаете? Она застыла от удивления и, глядя на него так же недружественно, как и он на нее, потребовала:

— Что вы имеете в виду! Что он мог рассказать обо мне?

Не считая нужным скрывать свои чувства и эмоции, Себастиан криво улыбнулся и зло ответил:

— Должен признаться, что он сказал такое, о чем я и не мог даже подозревать! — И видя потрясенное выражение на ее лице, он горько добавил:

— Ради Бога! В моем присутствии ведите себя естественно. Я знаю, что вы представляете собой на самом деле, но обещаю никому не сказать ни слова. Потому что нежные леди Сан-Антонио не переживут потрясения. Опасно спокойным голосом Бет спросила:

— Так что же именно сказал вам обо мне Рафаэль?

Что это за сверхсекрет?

Себастиан быстро посмотрел на нее и впервые за многие недели задумался о правдоподобности того, что тогда рассказал о ней Рафаэль. Но он тут же приказал себе не попадать под опасное очарование прекрасных фиолетовых глаз.

Наконец он устало сказал:

— К сожалению, в ту ночь в Число я видел, как вы и Рафаэль обменялись, мягко говоря, нежными объятиями во внутреннем дворике. Позднее я хотел вызвать его на дуэль, и он, не вида другого выхода, был вынужден признаться, что вы уже много лет его любовница, что у вас роман. — И почти безнадежным голосом Себастиан спросил:

— Но если вы много лет его любовница, то зачем же вам возвращаться в Натчез? Теперь, когда ваш муж мертв, что мешает вам соединиться?

Сказать, что Бет разозлилась, было бы слишком мягко. Если бы Себастиан произнес еще хоть одно слово, то на него обрушился бы град ударов. Но она только горько констатировала с гневным блеском в фиолетовых глазах:

— Ну, кто мог бы подумать, что мужчины могут быть такими сплетниками? Итак, я была его любовницей? Спасибо, что я узнала это от вас. И будьте уверены, что когда я в следующий раз увижу вашего отвратительного кузена, я выражу ему благодарность за столь правдивые откровения.

В ее глазах была брезгливость, мягкая верхняя губа вздернулась, когда она резко сказала:

— А вы, вы — дурак, вы поверили ему! А я-то думала, что вы мой друг!

Уязвленный Себастиан ответил горячо:

— Но я и вправду ваш друг. Мне не важно, любовница вы Рафаэля или нет. Я просто хотел информировать вас, что знаю о ваших отношениях, и поэтому не стоило тратить силы, чтобы доказать мне, будто вы и Рафаэль посторонние люди. Я ненавижу лицемерие, и мне не хотелось видеть его в вас.

Разговор вывел Бет из себя. Как он посмел? Почему он так лгал Себастиану, с какой целью? Она убьет его. Из-за него она пошла против своих принципов, а он воспользовался ее слабостью к его чарам. Но обвинить ее, что она стала его любовницей, да еще рассказывать об этом кому-либо! А Себастиан поверил!

На обратном пути они холодно молчали, хотя Себастиан пытался как-то загладить свою ошибку, но только злился на себя.

День для Бет оказался не лучшим. Она была зла на Себастиана за то, что он поверил, зла на Рафаэля за его ложь. Как только она прибыла в дом, донья Маделина огорчила ее вестью, что Черити сбежала утром с молодым мексиканцем. Как выяснилось, он уже был женат в Мексике и даже имел детей.

Были и еще неприятные новости, но Бет решила ознакомиться с ними после обеда. Оказалось, что дон Мигуэль обращается к ней с необычной просьбой. В дель Чиело возникли волнения среди слуг, и он просит разрешения отправить туда на несколько недель челядь Бет. Без этого ему просто не выкрутиться.

Бет догадывалась о мотивах его поступка, но могла ли она отказать ему, сделавшему столько добра ей и покойному Натану?

Она дала согласие, правда, в не очень вежливой форме, но больше сдерживаться ей было не под силу. Бет почувствовала себя неважно и прилегла после обеда в расстроенных чувствах и с болью в желудке. К вечеру ей стало лучше, и хотя обида на Себастиана, досада за сцену в столовой, когда она не смогла сдержаться, не прошли, она все же решила сойти вниз.

По привычке она позвонила Черити, но вспомнила, что та уже в Мексике. Бет ожидала, что вместо беглянки придет другая негритянская девушка — Юдит, которую теперь надо было готовить на роль горничной. Но появилась Мануэла.

Обе женщины смотрели друг на друга без особой симпатии — тайна, которая их соединяла, не была приятной. Бет сразу же догадалась:

— Вас прислала донья Маделива, узнав о побеге Черити?

— Да, — просто ответила Мануэла и пояснила, что готова прислуживать Бет до того времени, пока не найдется какое-либо другое решение. — У вас есть возражения?

Бет покачала головой и тихо сказала:

— Получается, что мы с вами просто обречены быть вместе. Видно, с судьбой бороться бессмысленно. Пусть будет так, как будет.

Мануэла занялась делом с таким видом, будто бы ничем другим никогда не занималась. Она стала готовить свою новую госпожу к вечеру.

Со смерти Натана прошло уже шесть недель, и за это время Бет возненавидела черный цвет, хотя выбранный Мануэлей вечерний комплект из черного сатина ей был очень к лицу, подчеркивая все достоинства фигуры.

Когда Бет появилась внизу, она сумела элегантно принести извинения дону Мигуэлю, и он их с облегчением принял. Обстановка сразу же разрядилась. Но с Себастианом было сложнее — Бет не могла легко забыть о том, что он поверил клевете Рафаэля.

Сидя в салоне, дамы потягивали сангрию, джентльмены наслаждались какой-то редкой разновидностью бренди, В это время было объявлено о приходе Лоренцо Мендозы.

Бет насторожилась. Она пыталась понять, с какой целью появился Лоренцо в этом доме. Все знали, что это было бы невозможно, если бы Рафаэль был дома.

Бет подозревала, что пока она болела, а Рафаэль был в отъезде, Лоренцо уже наносил сюда визиты. Как змея кольцами, Лоренцо словами обвивал дона Мигуэля, и тот стал рассуждать о том, что необходимо наладить отношения между Рафаэлем — его сыном и Лоренцо — человеком, принадлежащим семье.

— Все это странно, — констатировал дон Мигуэль. — Почему ты приходишь только тогда, когда Рафаэля нет? Пора вам уже отбросить все, что вас разделяет. Ведь настанет день, когда меня уже не будет в живых, и ты окажешься не в состоянии помочь моему сыну в его заботах о гасиенде.

Лоренцо скромно улыбался, но его фальшивые манеры раздражали Себастиана, который бормотал про себя:

— Ничего, кроме коварства, в его поведении я не вижу. Он просто боится Рафаэля, а не проявляет деликатность, как считает дон Мигуэль.

К счастью, только Бет услышала комментарии Себастиана, по крайней мере, она считала так, пока не перехватила ненавидящий взгляд Лоренцо, который он бросил на Себастиана, и поняла, что он тоже слышал сказанное им. Для усиления эффекта Себастиан поднял бокал, как бы предлагая Лоренцо выпить за сказанные им слова правды. Глаза Лоренцо вспыхнули, но он не сделал ни малейшей попытки опровергнуть обвинения.

Недели пребывания Бет в Сан-Антонио были временем разочарования для Лоренцо. Сколько бы он ни желал ей всяческих бед, его надежды не сбывались. Она избежала все опасности. Как был бы он рад, если бы копье команча пробило ее мягкую плоть, а не тело Натана. И он, как терпеливая змея, затаившись, ждал момента, чтобы смертельно ужалить. Пока она была под опекой семьи Сантана, он был бессилен нанести ей какой-либо вред. Он видел сближение Бет и доньи Маделины, дона Мигуэля, Себастиана и, как он подозревал, Рафаэля. Это очень пугало его — он опасался, что рано или поздно она может рассказать о его роли в заговоре Консуэлы. Он старался не бывать в доме семьи Сантана, резонно полагая, что чем реже Бет видит его, тем меньше вероятность, что она станет вспоминать малоприятное происшествие, имевшее место много лет назад.

Но приходя все же в этот дом, он страшно нервничал, потому что не мог понять, сохранена ли еще тайна или смертельный удар по его репутации был сделан.

Когда Бет была при смерти, он успокоился — опасность миновала. Но как только она стала поправляться, возобновились и страхи Лоренцо, и его злость. Надо заставить ее замолчать! Он не мог жить дальше, испытывая страх от того, что в любой день она может разрушить все его жизненные планы.

И если Бет до сих пор еще жива, то это явление временное, считал Лоренцо. Рано или поздно она покинет Сан-Антонио и… как только она окажется подальше от семьи Саитана… кто может дать гарантию, что не произойдет чего-нибудь непредвиденного?

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Дуэли, дьяволы и любовники

Глава 22

Пока Бет болела, команчи, потрясенные и разъяренные бедами, свалившимися на их головы, участили свои рейды на границах. Они нападали всюду к северу от Остина, новой столицы, до мексиканской границы, без предупреждения и жалости. Техасские рейнджеры, которых всегда было мало, не могли сдерживать этот дикий натиск.

После рейдов оставались дымящиеся развалины домов и обезображенные трупы. Командиру рейнджеров пришлось обратиться за помощью к добровольцам, которых называли «минитмены», то есть готовыми выехать через минуту после сигнала тревоги. Этот сигнал подавался подъемом флага над зданием суда или погребальным звоном, как, например, в Сан-Фернандо.

Минитмены, хотя и выезжали каждый божий день, ощутимой пользы не приносили. Они боялись углубляться на территорию, контролируемую команчами, кроме того, их вызывали уже после рейда, когда оставалось ликвидировать последствия и предавать земле мертвых.

Регулярные войска были почти бесполезны в борьбе с индейцами. Команчи в открытый бой не вступали, а пешим солдатам было невозможно преследовать в лесу ловких всадников, к тому же хорошо вооруженных.

И только рейнджеры Джека Хэйса были равны по силе и ловкости индейцам и применяли такую же тактику.

Кое о чем Бет слышала, но при ней, помня, как погиб Натан, на подобные темы разговаривать воздерживались.

Так или иначе, набеги индейцев стали привычной частью жизни Техаса. Но вот в мае волной прокатился слух о готовящемся нападении мексиканцев. Причем считалось, что команчи станут естественными союзниками агрессоров.

Чем ближе Рафаэль подъезжал к Сан-Антонио, тем мрачнее становилось выражение его лица. Сбывались его самые худшие предвидения. Будь прокляты эти кретины, думал он, решившие силой добиться от команчей освобождения пленных.

Жизнь и тревожные слухи заставили гостей дома Рафаэля понемногу переключиться на собственные заботы. На следующий день после неудачного разговора с Бет дом покинул Себастиан. Он решил, что ему надо находиться вместе со своими людьми на случай каких-либо тревожных событий. К тому же стоило чуть увеличить дистанцию между ним и миссис Риджвей. После долгих колебаний, связанных с нежеланием оставить Бет в доме без мужской защиты, дон Мигуэль все же решил возвратиться в дель Чиело. Он утешал себя тем, что в городе Бет в безопасности, а в случае чего ей всегда помогут или Лоренцо, или Маверики. К тому же он хитро считал, что ухаживание Рафаэля будет более продуктивным, если в доме не будет постоянно толкаться многочисленная родня.

И вот настал день, когда в огромном доме остались только Бет, сеньора Лопес и слуги. Донья Маделина настояла на том, чтобы Мануэле задержалась при Бет, которая, кстати, все больше и больше стала привыкать к ней.

Перед отъездом донья Маделина отозвала в сторону сеньору Лопес и намекнула ей, что не надо слишком рьяно исполнять обязанности дуэньи. С мечтательной улыбкой донья Маделина романтическим тоном сказала пожилой женщине:

— В конце концов, сеньора Бет не является невинной девочкой, которая ни разу не испробовала мужской любви… а сеньор Рафаэль настоящий мужчина, не так ли?

К сожалению, существовал реальный противник такого развития событий, а дон Мигуэль, доверчивый сельский житель, сделал две обидные ошибки, как раз желая ускорить события. Во-первых, он почти сразу написал письмо своему отцу, в котором изложил надежды на новый брак Рафаэля. Это было буквально через несколько дней после смерти Натана. А во-вторых, поделился планами с Лоренцо Мендозой.

Лоренцо чудом сумел скрыть свои подлинные чувства, слушая разглагольствования дона Мигуэля.

На сердце у него была горечь, он знал реальность этих планов и помнил, что еще Консуэла предсказала силу увлеченности Рафаэля этой маленькой англичанкой.

Если до этого времени Лоренцо еще размышлял о том, что, в конце концов, можно позволить Бет живой добраться до Натчеза, то теперь он подписал ей смертный приговор. Любой ценой Рафаэль не должен жениться и произвести на свет наследников! Пока Лоренцо не ощутил реальную угрозу самому себе, он не, думал о ликвидации Рафаэля. Получив однажды согласие дона Фелипе, Лоренцо серьезно подумывал о браке со сводной сестрой Рафаэля Арабеллой, хотя знал, что тот постарается не допустить этого. Так что Рафаэлю предстояло исчезнуть с лица земли.

Бет не догадывалась о сплетнях и заговорах, обволакивающих ее, и ждала момента, когда дон Мигуэль возвратит ее слуг с гасиенды, чтобы, не мешкая, выехать в Натчез. Ей стало ужасно грустно, когда она, стоя у окна, провожала глазами огромную кавалькаду, отправившуюся от дома в Сан-Антонио в Чиело.

Тем временем Рафаэль скакал и скакал, часы казались ему очень долгими, и он ни на минуту не переставал думать о Бет. Ему не могло прийти в голову, что она готовится к отъезду в Натчез. Как и отец, он просто не допускал мысли, что она пойдет на такое безумие, как поездка через территорию республики только в сопровождении слуг, да еще в такие опасные времена.

Помня об ужасах нападения команчей, он готовил для нее уютное и безопасное гнездо в Энчантрессе.

Никогда не зная до этого, что такое любовь, если не считать обожания им маленькой Арабеллы, он не хотел признавать эмоции — просто знал, что Бет принадлежит ему и никакие небесные или адские силы не смогут разлучить их.

Рафаэль вспоминал, как впервые увидел ее — маленькую и застенчивую рядом со Стеллой. И вдруг подумал, что совершил ошибку, не взяв Бет с собой, когда она об этом просила.

В течение этих долгих лет было по-всякому. Он старался забыть ее, проклинал, вспоминал, что она изменяла своему мужу. Он не сомневался, что если бы не его своевременное вмешательство, то она стала бы и любовницей Себастиана.

Со мной ей будет не до этого, думал он. Я не оставлю ей ни сил, ни времени на подобные дела. Она даже не подумает о ком-либо другом. Но уж если я застану ее с посторонним мужчиной… Он даже мысленно не хотел рисовать подобную картину.

Неожиданно он подумал, что в тот день, когда он застал ее в постели с Лоренцо, его гнев был наполовину вызван вовсе не открытием в ней женщины легких нравов. Просто его обидело, что тем, с кем она решила наставить рога мужу, был не он сам!

И опять он успокоил себя: «Мне она изменять не сможет, я буду приходить к ней каждую ночь в те месяцы, когда она не будет вынашивать очередного ребенка».

Тут он заметил, что подходит к нарушению одного из своих самых твердых принципов. Ведь после жизни с Консуэлой он дал себе зарок больше не жениться. Он знал, что теперь ему придется преодолеть в себе внутренний конфликт.

Он хотел Бет, хотел, как никогда не желал ни одной другой женщины. А через это пришло другое — желание опекать ее, отдать себя ей, иметь с ней детей… словом, жить в браке!

Он боролся с собой не самыми достойными методами: она шлюха, потаскуха, бессовестная девка!

Но все это отступало, когда он представлял ее в своих объятиях, ощущал ее медовые уста и шелковую кожу, когда вспоминал, как она ему улыбалась.

В результате всей этой внутренней борьбы Рафаэль прибыл в середине мая в Сан-Антонио в мрачном расположении духа, истерзанный колебаниями.

Он разрывался между невероятным желанием как можно скорее увидеть Бет и стремлением окатить ее холодностью и суровостью.

Слуга доложил ему, что дон Мигуэль, донья Маделина и Себастиан уже покинули дом, а сеньор Лоренцо и сеньора Риджвей в гостях у Мавериков и будут позднее. Известие о том, что гости разъехались, оставило его равнодушным. Но в нем закипел гнев, когда Сантьяго, его личный слуга, простодушно добавил, что дон Мигуэль, уезжая, попросил сеньора Мендозу опекать дам до возвращения сеньора.

Рафаэль попросил сделать ему ванну и дать свежее белье.

Пребывание в гостях у Мавериков оказалось долгим. Рафаэль успел принять ванну и полностью переодеться. Он очень тщательно подобрал все то, что подчеркивало и оттеняло его мужскую красоту и стать.

Он очень хотел есть и поэтому рискнул поужинать, не дожидаясь дам. Сидя за столом, он услышал их голоса в главном зале. К этому времени он выпил уже вполне достаточно, чтобы распалить себя ревнивыми подозрениями в отношении Бет и Лоренцо.

Кстати, Лоренцо не ожидал, что Рафаэль возвратится в Сан-Антонио так быстро. И это было его ошибкой. Он думал, что тот собирается установить контакты с команчами в связи с нападением Мексики на Техас.

Лоренцо и обе дамы не знали, что им предстоит встреча с хозяином дома. Сеньора Лопес вежливо настаивала на том, чтобы Лоренцо перекусил с ними. И в этот момент Рафаэль стал подниматься со стула. Лоренцо увидел его первым, и ему стало страшно. Он впервые встретился со своим врагом на его собственной территории.

Не прошло и секунды, как Лоренцо бесследно растворился, заставив сеньору Лопес подумать о его скверных манерах. Но Бет-то никуда деться не могла. При виде Рафаэля сердце ее оборвалось, сложный клубок чувств возник в ней. Ей непреодолимо захотелось подбежать к нему и прижать свои губы к его твердым и сильным. Она радовалась его возвращению только какую-то долю секунды, потом вспомнила об их последней ночи, которая теперь казалась ей постыдной из-за той лжи, которую Рафаэль поведал Себастиану.

Для Рафаэля в комнате не существовало никого кроме Бет. Он смотрел на нее, не обращая внимания на траур, не заметив, как холодно ее фиолетовые глаза глянули на него. Он видел только эти глаза, обрамленные золотистыми ресницами, видел румянец, возвратившийся к ней. И все же он не без удивления заметил, что она сердится, причем явно на него.

Этого еще не хватало, подумал он хмуро. Это я должен быть зол на тебя, ты — распутная прелестница, маленькая шлюха!

А Бет действительно была зла. Она подавила в себе первый всплеск радости от его приезда и теперь помнила только его бесстыдную ложь. В ту бессонную ночь после разговора с Себастианом она лежала и чувства ее раздваивались между сладостными воспоминаниями о любовной игре с Рафаэлем как раз на этой кровати и болью и отвращением, которые вызывала ложь Рафаэля о характере их отношений.

Она знала, что Рафаэль не очень высоко ценит ее — доказательств было предостаточно. Но зачем же было лгать Себастиану, а может быть, и не ему одному?

Они поздоровались весьма холодно, и сеньора Лопес даже приуныла. Но потом, заметив, как блестят глаза Рафаэля, когда он смотрит на Бет, хитро улыбнулась сама себе — значит, шла какая-то неизвестная ей игра.

Через некоторое время сеньора Лопес вышла из комнаты, и тут же Рафаэль, повернувшись, чтобы добавить себе текиллы, мрачно сказал:

— Я вижу, что вы и Лоренцо решили возобновить ваше знакомство. Скажи-ка мне, как любовник он не слабее, чем я? Или ты все еще продолжаешь сравнивать?

Он с наглым видом уселся на диван и смотрел на Бет презрительно.

Она хранила ледяное молчание, и только лихорадочный блеск в ее глазах подтвердил, что она слышала его слова. Он потребовал весьма развязно:

— Ну что, ищешь ответа? Или молчание знак согласия?

Как статуэтка, изваянная из алебастра и черного дерева. Бет стояла и презрительно смотрела на него. Внутри у нее все кипело, потом произошел неслышный и неощутимый взрыв, спровоцированный его наглой бесцеремонностью. Ему было не дано понять то жуткое, что происходило в ней. В маленькой, застенчивой девочке, насильно выданной замуж, что, правда, позволило ей покинуть холодного отца и злую мачеху, в деликатной девочке, ощущавшей невольную вину перед Консуэлой и доверчиво пришедшей помириться с ней, что повлекло целую цепь злоключений, высвобождалась тигрица. Ей сейчас казалось, что самые резкие слова не выразят того, что он должен был услышать. К тому же она понимала, что в таком состоянии просто не сможет говорить логично. Поэтому выход она видела только в физическом действии.

Не помня себя, она подошла к нему и, вырвав из его руки хрустальный бокал, выплеснула текиллу ему в лицо.

— Ты — невыносимое животное! Ты еще осмеливаешься в чем-то обвинять меня, не зная правды, и к тому же распространяешь обо мне грязную ложь, которая грязнее всего, что я смогла бы сделать, если бы была такой, какой ты меня выставляешь!

Он был явно озадачен и с удивлением смотрел на угрожающе занесенный ею хрустальный бокал, но, заметив, что она просто невменяема от злости, спросил:

— Что ты этим хочешь сказать? — Брови его сошлись, предвещая опасный взрыв, который он с трудом сдерживал. — Я ни о ком не распространял лжи, даже о тебе!

— Лжец! — ответила Бет горячо и быстро, ее фиолетовые глаза сверкали. — Ты врал Себастиану, когда сказал ему, что я была твоей любовницей, да еще много лет!

Невеселая улыбка появилась на его лице, и он яростно прошептал:

— Так вот в чем дело!

Бет, почти давясь от гнева, теряя самообладание, все же сумела овладеть собой. Она неожиданно улыбнулась, почти мило — это должно было бы насторожить его, контраст был слишком резок, но он потерял бдительность, любуясь этой новой Бет, темпераментной и независимой.

— Да, в этом! — сладко пропела она и изо всей силы ударила его тяжелым стаканом по голове.

Удар получился звонким, водка, еще остававшаяся в стакане, залила ему лицо. С удовлетворением, какого она очень давно не испытывала. Бет наблюдала за растерянным выражением лица Рафаэля. Осколки хрусталя запутались в его иссиня-черных мокрых волосах, мокрая рубашка прилипла к телу. А он сузившимися от гнева глазами наблюдал за ее бесстыдно радостным выражением лица.

Но это длилось не больше секунды. Потом, как разъяренная черная пантера, он вскочил с кресла. Ему пришлось сильно потрясти головой, чтобы стряхнуть капли водки и осколки стекла, которые полетели в Бет.

— Что тебе надо, проклятая дикая кошка? Мне надо было бы придушить тебя и, может быть, я так и сделаю! — Его глаза сверкали, в них ясно читалась открытая угроза.

Но Бет не испугали его угрозы, даже когда он во весь рост предстал перед ней, она не отступила. Почти испытывая удовольствие от этого опасного противостояния, она стояла перед ним подбоченясь.

— Ну, давай попробуй! Дотронься до меня хоть пальцем, и я выцарапаю тебе глаза!

Он мрачно смотрел на нее из-под густых бровей, зная, что меньше всего ему хотелось бы причинить ей боль. Он видел только одно: как она красива — видел эти волосы, этот коралловый рот! Его гнев уже спал, и ему было страшновато от того, что независимо от ее действий, от количества любовников в прошлом или в будущем, у нее есть одно преимущество над ним — она легко может сломать скорлупу, в которую он попробовал спрятаться от всего мира. Эта мысль испугала и потрясла его — такая маленькая и хрупкая женщина может разрушить строившуюся чуть ли не всю жизнь мощную оборонительную стену против… любви.

Они смотрели друг на друга, как два шипящих кота. Рафаэль, ощутив ситуацию, внутренне засмеялся, это отразилось в его глазах. Но Бет была на этот раз не склонна к компромиссу, и смешинки в его глазах разъярили ее. Она бросилась на него с кулаками.

— Как ты смеешь смеяться надо мною? — Почти плача от бессилия, она яростно продолжала:

— Ты использовал меня с момента первой встречи, а теперь еще и смеешься надо мной. Ты лгал Себастиану, и он теперь думает обо мне как о создании, лишенном нравственных устоев, а ты еще и смеешься! Я твоя любовница?

Она колотила по, казалось бы, совершенно бесчувственному телу Рафаэля и продолжала кричать:

— Я не твоя любовница! Не была ею! И не буду! Он поймал ее руки, сжал их и притянул к своей груди. Со странным выражением глядя на ее возмущенное личико, он спросил тихим голосом:

— Разве ты не являешься хозяйкой моего сердца? Такой вот любовницей?

Он сказал это так тихо, что Бет почти пропустила слова мимо ушей, но восстановить их ей не удалось, потому что его ищущие губы уже напали на ее мягкие уста. И она поняла, что сейчас он пробудит в ней те таинственные силы, которые бросают ее в его объятия. Она пыталась бороться и, наверное, даже победила бы, если бы поцелуй был просто нежным, но было что-то в его поцелуе новое для нее, и она непроизвольно ответила на него. Поцелуй был долгим, страстным и одновременно удивительно нежным. Она уже забыла обо всем, в том числе и о причинах своей гневной вспышки. Она была в объятиях Рафаэля, и это было тем, что ей хотелось больше всего на свете.

Его рука гладила ее лицо, а губы двигались по щекам и бровям, потом он вернулся к ее сладким губам, и с легким стоном она признала поражение, прильнув к его горячему телу. Больше бороться со своими внутренними желаниями она была не в силах. Рафаэль ощутил победу, и его губы стали более требовательными. Потом он поднял ее на руки и понес к широкой софе, обтянутой вельветом.

Очень осторожно, как будто она была хрупким изделием из тончайшего фарфора, он положил ее на софу, ни на секунду не отрывая своих губ от ее уст. Встав на колени рядом с ней, он осторожно ласкал руками ее маленькие груди. Бет почувствовала, как набухают ее соски, и в ней нарастает всеохватывающее и непреодолимое желание.

Тело Рафаэля напряглось, оно рвалось к ней, ему хотелось скорее ощутить под собой ее белую мягкую плоть. Его пальцы со странной дрожью нетерпения стали расстегивать застежки ее платья.

Как ни странно, но именно касание его рук, снимавших с нее одежду, возвратило ее к реальности, и она, ощущая какое-то отвращение к происходящему, подумала, что слишком вольно позволяет ему вести себя с ней, как с легко доступной распутницей.

С легким возгласом отвращения она оттолкнула Рафаэля и вскочила на ноги.

— Не смейте трогать меня!

Она буквально раздваивалась: тело рвалось к нему, а голова протестовала против его обращения с ней. На глаза Бет навернулись слезы, и она дрожащим голосом потребовала:

— Оставьте меня. Сначала вы упрекаете меня за предполагаемое нравственное падение, а в следующую минуту проделываете со мной, пользуясь превосходством в силе, как раз то, за что только что обвиняли. Перестаньте использовать меня!

Рафаэль стоял прямо перед ней с отсутствующим выражением лица, глаза его были пусты и холодны.

В упор глядя на нее, он просто сказал:

— Прости меня! С тобой я действую вопреки всем своим принципам!

Бет коротко и горько усмехнулась:

— Оказывается, у вас есть даже принципы. Это странно, что-то я не видела применения хотя бы одного из них на практике.

Тут заговорил он, и голос его был подозрительно кроток:

— Ах, ты не видела? Ну хорошо, я напомню. Думаю, что, не забрав тебя с собой из Нового Орлеана, как ты просила, я проявил принципиальность. Мне очень не хотелось расставаться с тобой, но подумай, кем бы ты была? Беглой женой с подмоченной репутацией. Поэтому вопреки собственным страстям я оставил тебя на месте.

Лицо Бет побледнело, но Рафаэль продолжал все так же бесстрастно, не давая ей вставить ни одного слова:

— Твой муж мог запросто погибнуть от моей руки в любой момент. Но я не сделал этого. Я сказал тебе как-то, что хотел бы, чтобы его не было рядом с тобой. Найти повод для дуэли было весьма просто, результат был бы однозначен, но я так не поступил.

Его глаза сверлили ее, и он холодно добавил:

— Я мог бы убить его, но постарался спасти ему жизнь. И что-то не припомню, чтобы после его смерти я немедленно набросился на тебя, а это, признаюсь, было моим сокровенным желанием.

Глаза его были по-прежнему ледяными, но следующие слова он сказал очень мягко:

— Ты даже не знаешь, черт побери, Англичанка, какая ты везучая! Я мог уничтожить тебя каждый раз, как только наши дороги пересекались. Но не делал этого. Поверь мне, я так хотел тебя, одну тебя! Временами я был уже готов выкрасть тебя у мужа с самым диким скандалом. Он прокатился бы от Нового Орлеана по всему Техасу. Просто я приехал бы и с боем похитил тебя.

Недобрым голосом он продолжил:

— Можешь себе вообразить, сколько было бы сплетен, пересудов, разговоров, слухов. Так что, когда соберешься обвинить меня в отсутствии принципов в следующий раз, вспомни о моих словах и о том, что это я сохранил незапятнанной твою репутацию. Кстати, я сделал это по каким-то для меня самого не совсем ясным причинам.

Глядя в его холодные серые глаза и видя твердую складку вокруг губ, Бет поняла со стыдливым ликованием, что он имел в виду, когда говорил ей все это. И еще поняла, сколько раз за прошедшие годы находилась она на самом краю катастрофы.

Но потом она вдруг стала противна сама себе! Ну и что из того, что он хотел ее, она всегда ощущала это.

За его признания ей надо было бы почувствовать к нему отвращение, но среди множества чувств, охвативших ее, как раз отвращению места не было.

Внимательно глядя на него, она решила привести один факт, отрицать который он не смог бы:

— Но ты лгал Себастиану! Ты сказал ему, что я много лет была твоей любовницей, прекрасно зная, что этого не было!

Рафаэль пожал широкими плечами. До этого времени он обращался с ней как джентльмен, но терпению его приходил конец, и ему хотелось как можно скорее завершить эту перепалку. Англичанка принадлежала ему, и он объяснил ей это. Какой толк теперь обсуждать, есть ли у него принципы или нет?

Он стоял, скрестив руки на груди и расставив ноги, и смотрел на нее, а потом произнес:

— Если говорить точно, то я никогда не называл тебя своей любовницей. Я просто сказал, что между нами существует длительная связь — и это правда.

Его глаза внимательно осмотрели ее с ног до головы, и с каким-то неожиданным блеском в них он резко произнес:

— Пойми, Англичанка, ты — моя с того самого момента, когда я увидел тебя впервые. Ты прекрасно понимала это и знаешь сейчас, что это так, если ты, конечно, честна перед самой собой.

Он цинично улыбнулся и добавил:

— Хотя, как я убедился, многие женщины хитрят даже с собой. Я имею полное право называть тебя так, как хочу, — моей любовницей или моей женщиной. Ты принадлежишь мне!

Глава 23

Бет выскочила из комнаты, издав нечто среднее между шипением разъяренной кошки и боевым кличем индейцев. Она была уверена, что если через секунду-другую не избавится от общества Рафаэля, то нанесет ему удар чем-нибудь посолиднее, чем бокал с водкой. «Как он посмел? — думала она яростно, когда неслась вверх к себе в комнату. — Я принадлежу ему! Ха! Это мы еще увидим, грубый дьявол. Попробуй назвать меня своей любовницей!»

Добравшись до своей комнаты, она несколько минут сосредоточенно обдумывала пути отмщения Рафаэлю. Он бросил ей вызов, и она его принимает! И только когда пришла Мануэла приготовить ванну и спросить, какой наряд приготовить к вечеру, Бет осенило. Она попросила служанку принести платье.

— Конечно, сеньора, только какое из них — черное шелковое или новое из черного муслина? — спросила Мануэла очень мягко.

И удивилась, когда увидела стальной блеск в фиолетовых глазах Бет, и еще больше была поражена, услышав ее короткое разъяснение:

— Нет, мне нужно платье, которое надевают проститутки!

— Вы имеете в виду такое, какое надевают шлюхи? — Мануэла даже стала заикаться от удивления.

Бет коротко и мрачно усмехнулась:

— Вы не ослышались. Причем этот наряд нужен мне на сегодняшний вечер. Сможете его достать?

Потрясенная Мануэла пообещала что-нибудь придумать, хотя сочла нужным объяснить, что не водит дружбы с подобными дамами.

— Я, кстати, тоже, — сказала Бет, но устыдилась своего порыва и очень мягко пояснила, что это платье ей очень нужно. Причем чем вульгарнее, тем лучше. Сколько оно будет стоить, не имеет значения.

Решив про себя, что сеньора немного повредилась после лихорадки, Мануэла пообещала исполнить ее просьбу. Но как приступить к этому, не имела понятия.

Мануэла была хорошо вышколенной служанкой, привыкшей за время службы у Консуэлы держать язык за зубами. Поэтому она сама отправилась в бордель. И если ее поразила внутренность этого заведения, то удивление мадам, когда она узнала, что надо этой женщине, было несоразмерным. Мадам и Мануэла осмотрели несколько туалетов и, остановившись на самом вульгарном и безвкусном из них, стали торговаться. Мадам заломила высокую цену, но, помня приказ Бет, Мануэла заплатила ее. Она успокоила себя тем, что, по крайней мере, платье было абсолютно новым и не побывало ни на чьем теле. Были более симпатичные, но уже ношенные шлюхами, провонявшие потом и табаком.

Бет, приняв ванну, лежала в постели. Услышав, как вошла Мануэла, она бросилась к ней:

— Ну что, удалось купить наряд?

— Удалось, но… Бет перебила ее:

— Мануэла, не спрашивайте сейчас ни о чем. Это выглядит странно, но через некоторое время вы все поймете.

— Я выполню, сеньора, все ваши распоряжения, но мне кажется, что вы затеваете опасную игру. Сеньору Рафаэлю такая шутка вряд ли понравится.

Хотя Мануэла искренне хотела предостеречь Бет, но ее слова были, как порох, брошенный в костер.

— Посмотрим, посмотрим, — прошептала Бет. Когда она увидела этот наряд, то невольно подумала: стоит ли появляться в нем перед Рафаэлем. Это действительно приведет его в исступление, если… ей хватит смелости надеть это платье.

Ее подбородок надменно поднялся, Да, ей хватит смелости! И почему, собственно, она должна обращать внимание на его реакцию?

Она хотела потрясти его, да так, чтобы слова застряли у него в горле, и для этого она решилась ступить на тропу войны.

Надев платье и стоя в нем перед зеркалом, она задавала себе вопрос, хватит ли у нее отваги появиться в нем перед кем-либо. Платье делало ее мешковатой. Вырез спереди заканчивался где-то в районе пупка, а сбоку сквозь рукава можно было рассмотреть почти все ее тело. Наряд был черным, а на груди была красная газовая вставка, кокетливо драпирующая полуоткрытый бюст.

Мануэла смотрела на все это неодобрительно, да и самой себе Бет не очень нравилась. Но она помнила: раз она его любовница, как он сам утверждает, то и должна выглядеть соответственно его вкусу дикаря!

Но косметику, прическу и украшения она подобрала со вкусом, таким образом делая свой наряд еще более карикатурным.

Мануэла деликатно поинтересовалась:

— Неужели вы, сеньора, собираетесь в таком виде выйти к обеду?

— Конечно, Мануэла, — ответила Бет со странной улыбкой, — иначе зачем мне было покупать такой наряд. — Потом она поняла причину волнения женщины и успокоила ее:

— Кто бы и что бы ни сказал, это я приказала вам купить платье.

Она нерешительно спускалась вниз, еще не предвидя полностью последствий своего поступка. Внизу она остановилась, там ее и увидел Рафаэль. Он поначалу был в столовой, но когда Бет опоздала к первому блюду, то подумал, что, может быть, это следствие их ссоры, и решил пойти узнать в чем же дело. Он цинично подумал, что она боится выйти к нему, и решил зайти к ней.

Первое, что бросилось ему в глаза, была маленькая мушка, нарисованная ею у алых губ. Потом он перевел взгляд на ее наряд и замер от удивления. Он сразу понял, что она изображает, да еще так ловко!

— О, Святая Мадонна! — выдохнул он, скользя взглядом от глубокого выреза на груди и дальше вниз, Наряд был настоящим, и это одновременно разъярило его и рассмешило! Маленькая распутница! подумал он со злорадным весельем. Разыгранный ею спектакль развлек его.

Она выждала момент, и, поняв, что он не собирается броситься на нее с кулаками, сама перешла в наступление;

— Ну что, тебе нравится мое платье, по-моему, оно полностью соответствует твоему мнению обо мне?

Веселье его прошло, он нахмурил брови и поинтересовался:

— Значит, ты таким образом собираешься оповестить мир о характере наших отношений?

— Да, именно!

Глаза его блеснули, явно отражая нарождавшееся желание.

— В этом платье ты можешь ходить только туда, где оно уместно, — в бордель… или в спальню. Пожалуйста, не оскорбляй моральных устоев сеньоры Лопес появлением перед ней в этой срамоте. К тому же я не собираюсь позволять слугам рассматривать то, что считаю своей единоличной собственностью.

— Тебе не удастся помешать мне, — прошипела она злобно, увидев подозрительное выражение на его лице и кривящиеся губы.

Рафаэль сделал два шага по направлению к ней, теперь они стояли лицом к лицу, его теплое дыхание грело ее губы и он шептал:

— Я не смогу? А может, мы как раз?.. — Он замолк, потому что в этот момент в зал вошел мажордом Пако.

Бет была прикрыта от него Рафаэлем, и, не ощущая напряженного поля между парой в столовой, Пако торжественно объявил:

— Сеньор и сеньора, аперитив подан!

Не глянув на него, Рафаэль беззаботно произнес:

— Скажи сеньоре Лопес, что мы сегодня не будем ужинать с ней, передай ей наши извинения.

— Нет! — взорвалась криком Бет, видя голодное вожделение в глазах Рафаэля. Но тот ухмыльнулся:

— Да, родная. Да! Разве не для этого ты купила это платье?

— Это не правда! — закричала она негодующе, но не могла внутренне не признать, что своим экстравагантным шагом могла спровоцировать его на такие действия. Не желая признаваться в этом даже самой себе, она сбросила руки Рафаэля со своих плеч, когда тот попытался обнять ее.

Рафаэль только рассмеялся. На глазах у изумленного Пако он закинул ее себе на плечо и, не замечая слабых колотушек и пинков, Рафаэль повернулся к Пако и спокойно сказал:

— Сеньора неважно себя чувствует, и я должен уложить ее в постель. Понимаешь?

С широкой ухмылкой на коричневом лице и понимающим выражением темных глаз Пако кивнул и одобрительно произнес:

— Конечно, сеньор!

Взбежав наверх, Рафаэль направился не к спальне Бет, а к своей. Она решила сопротивляться до конца даже против своего собственного желания и резко потребовала:

— Отпусти меня, негодяй!

При этом она ударила его где-то рядом с ухом и пнула ногой. Не обращая на нее никакого внимания, он пронес ее через прихожую, где она не успела заметить ничего, кроме ножек кресел и грубого ковра, в спальню, подошел к огромной старомодной кровати, застеленной голубым бархатом, и бесцеремонно бросил Бет на нее.

Ухмыляясь со странным блеском в глазах, он пробормотал:

— Я много раз представлял в своих мечтах тебя, лежащую тут, но должен сознаться, что действительность превосходит самые смелые мечтания.

— Ты пожалеешь еще об этом! — пообещала Бет резким тоном. Ее серебряные кудри растрепались и, в беспорядке окружая очаровательное лицо, делали его просто неотразимым.

Быстро раздеваясь, он беспечно заявил:

— Сомневаюсь! Мне не так часто приходилось в жизни о чем-нибудь сожалеть, так что это соображение не очень волнует меня, правда, если все получается хорошо.

Бет, чувствуя предательское поведение тела, уже загоравшегося желанием, беспомощно оглядывалась в поисках путей отступления. Комната была явно мужской, скромно меблированной. Правда, здесь было несколько дверей. Одни вели в общую спальню будущих хозяев дома. Рафаэль, почти нагой, блокировал другие двери, ведущие в гостиную. Оставались только двери на балкон. Она передвинулась на край кровати и, пока Рафаэль стягивал панталоны, бросилась к казавшемуся ей спасительному выходу. Она добежала до дверей, но открыть не смогла. Сзади Рафаэль спокойно произнес:

— Они заперты, Англичанка!

Она повернулась к нему, глаза ее были злыми и широко открытыми. Он стоял абсолютно нагой. Одной рукой он поднял вверх ее лицо и нежно коснулся своими губами ее розовых уст:

— Твое платье совершенно великолепно, и мне не хотелось бы порвать его, но тело, которое спрятано под ним, слишком зовущее.

И еще до того как она поняла, о чем он говорит, его руки легли на ее груди, и одним резким рывком он разорвал платье ровно посередине. Оно упало на пол, и нагая Бет стояла теперь напротив Рафаэля. Только на ее лодыжках задержались обрывки черного и алого кусков материи.

Они долго молча смотрели друг на друга, пока Рафаэль со страстным вздохом не поднял ее и не понес назад на постель. Прикосновение его рук породило в ней страсть, но, не желая быть сломленной так быстро, она неожиданно превратилась в маленькую сильную царапающуюся кошечку.

Не понимая, что ее сопротивление скорее возбуждает, чем расхолаживает его, Бет извивалась в сильных руках, пыталась бить его по плечам, царапать их. Она вовсе не была против того, чтобы это произошло, но хотела позлить его, показать ему, что она не просто слабое развратное существо, которое надо только поманить пальцем. Но тело ее уже вошло в соглашение с ним, ослабляя ее сопротивление.

Как обычно, он покрывал ее губы, грудь, самые укромные уголки тела страстными голодными поцелуями. Ее нагота не просто возбуждала его, но доводила до сладкого безумия.

Бет еще делала жалкие попытки сопротивляться, но Рафаэль, упоенный собственными эмоциями, не замечал этого. Хотя теперь он не хотел взять ее силой. Он помнил, что все было по-другому в их предыдущую ночь, когда она отвечала ему не меньшим, чем у него, желанием. Неожиданно он ощутил у себя на губах ее соленые и горячие слезы. Он поднял голову и посмотрел на нее.

Бет даже не замечала, что плакала. Но знала, что это было следствием всего, вместе взятого: она хотела, чтобы он был рядом, ей хотелось, чтобы он целовал ее и его руки ласкали ее тело, но она знала также, что была для него объектом презрения, несмотря на всю страсть, которую она вызывала в нем.

Она испытывала ужасное раздвоение: хотя тело ее горело в пламени страстей, когда он обладал ею, голова сознавала и другую сторону происходящего.

Его смуглое лицо склонилось над ней, серые глаза были темными от страсти. Рафаэль тихо спросил:

— Англичанка! Почему ты плачешь? Я сделал тебе больно?

На фоне голубого покрывала ее тело казалось особенно белым, волосы серебристым озером рассыпались по кровати, а глаза одновременно выражали гнев и мольбу. Бет, заплетаясь, сказала:

— Да, ты оскорбляешь меня каждый раз, когда берешь, считая, что я шлюха. Каждый раз, дотрагиваясь до меня, ты думаешь, что между мной и Лоренцо что-то было. Ты оскорбляешь меня предположением, что я в любой момент могла бы лечь в постель с Себастианом.

Его лицо стало напряженным, и она почувствовала, что его страсть угасает. Его мягкие губы стали тонкими и злыми, и он резко спросил:

— А что еще я должен думать? Кажется, я не силой воображения бросил тебя в объятия Лоренцо? Это я видел своими глазами.

Почти извиняющимся тоном он добавил:

— Что касается Себастиана, то тут будь спокойна, он сам рассказал мне, что ваши отношения были абсолютно невинны и отнюдь не по его вине. Но не проси меня забыть то, что я видел собственными глазами.

Она опять взорвалась:

— Ты что же думаешь, что я буду безмерно благодарна тебе за то, что ты поверил заявлению Себастиана о моей невиновности? Ну уж нет!

Подловив удобный момент, она ловким движением уложила его на спину, ее тело оказалось сверху, и, как ни легко оно было, все же он оказался придавлен к постели. Поток серебристых волос накрыл его, как водопадом, плотные груди уперлись в его грудь, и Бет насмешливо поинтересовалась:

— А что, если я скажу, что Себастиан солгал тебе? Кому из нас двоих ты поверишь?

Он был озадачен, но знал, что Себастиан не мог соврать, но что-то заставило его переспросить:

— Он соврал?

Бет разочарованно вздохнула. Она машинально била кулачком по плечу Рафаэля.

— Разве в этом дело? Неужели ты ничего не можешь понять собственным умом? Разве тот день, когда ты «застал» меня с Лоренцо, не шокировал тебя. Правда, мы с тобой до этого встретились один раз, но не показалось ли тебе странным, что после того как я отказалась тайно встретиться с тобой, буквально на следующий день ты находишь меня голой в объятиях другого мужчины? Почему ты не подумал, каким образом Консуэла так точно узнала место нашего свидания и сказала тебе, где нас найти?

Истерически рыдая, пытаясь сдержать себя, она все же досказала Рафаэлю печальную историю своих приключений:

— Консуэла спланировала это, ты, мерзкий большой болван. Она послала мне записку, и я, наивная девочка, желая замять скандал и, может быть, облегчить ее переживания, пришла туда, куда она меня пригласила. Она отравила меня, Рафаэль!

Теперь Бет плакала уже и от жалости к себе, дыхание ее прерывалось всхлипываниями, и она жалобно продолжила:

— Она сделала это с помощью чая, а Лоренцо заплатила, чтобы он оказался там к моменту твоего прихода. Они обо всем договорились. Она поняла, что ты слишком заинтересовался мною на том балу. И она сказала мне, что сделает так, что ты проклянешь меня и забудешь навсегда. Тогда не будет угрозы вашему браку.

Рафаэль окаменел, слушая ее рассказ. Его лицо оставалось отрешенным, когда она закончила. Она посмотрела на него с тревогой.

— Ты мне не веришь, да? — Голос ее погас. Не сделав ни одного жеста, чтобы успокоить ее, хотя ему очень хотелось этого, он бесстрастно спросил:

— Что это за не правдоподобная сказочка? В нашем браке с Консуэлой нечего было спасать. Не могу себе представить, чтобы она пошла на такой риск. Что она получила бы от этого всего? Мы практически годами жили порознь, и она знала, как я отношусь к ней.

Решив предпринять еще одну отчаянную попытку убедить его, Бет сказала:

— Хорошо, забудем на минутку эту часть истории. Тогда скажи мне честно, что ты подумал обо мне, когда впервые увидел на балу у Коста? Была ли я похожа на женщину, готовую изменить мужу с первым встречным? Что ты думал, когда танцевал со мной?

Выдавливая из себя слова, он ответил:

— Я думал о том, что ты самое прелестное создание, какое я когда-нибудь видел. И ты знаешь это. Как ты думаешь, почему я пошел за тобой в гардероб и почему стал добиваться встречи где-нибудь наедине?

Его глаза потемнели, как грозовые облака, и он прошипел:

— Но у тебя были другие планы, дорогуша, не так ли? Да, ты планировала свидание, но с Лоренцо.

Гнев неожиданно вспыхнул в ней, как пламя, и она резко ответила:

— Ну, ладно, то, что ты был женат, для тебя было неважно, а меня, стало быть, надо клеймить за то, что я якобы собралась нарушить верность мужу. Ты — ханжа, Рафаэль!

Что-то вроде смущения мелькнуло в его серых глазах, и он вынужден был признать сухо:

— Да, я оказался ханжой, но в другом. В глазах Бет появилось искреннее изумление, и он счел необходимым пояснить, усмехнувшись:

— Меня не столько задел факт твоей супружеской измены, сколько то, что ты предпочла мне Лоренцо. Я и раньше не любил его, но когда увидел вас двоих в постели, то просто возненавидел его.

— Но я не предпочла Лоренцо! — закричала Бет с искренним возмущением. — Почему ты не хочешь мне поверить, что Консуэла опоила меня, что она заплатила Лоренцо за то, чтобы тот пришел туда? Она указала тебе, куда прийти и что ты там увидишь.

И по-прежнему видя недоверие на его лице, она кинула свой козырь:

— Там была Мануэла. Она может подтвердить, что я говорю правду. Спроси ее! Он цинично скривил губы:

— Понятно — она сейчас твоя служанка и подтвердит любое твое слово, скажет все, что ты ей прикажешь.

Бет просто задохнулась от злости:

— Неужели ты думаешь, что я могу заставить лгать свою служанку?

— А почему бы и нет? Если ты лжешь сама, то почему бы тебе не втянуть в это дело и Мануэлу? Это было бы логично.

— Я лгу? — Бет замолчала, так как из-за переполнявшего ее возмущения не могла произнести ни слова. Фиолетовые глаза сверкали, в уголках нежного рта залегли морщинки.

Она попыталась отодвинуться от него, но он поймал свою пленницу за запястья и притянул ее к себе.

— Веди себя тихо, — скомандовал он, когда Бет попыталась вырваться. — Я терпеливо выслушал тебя, теперь твоя очередь. — Он твердо посмотрел ей в глаза. — Я видел тебя в объятиях Лоренцо, вы занимались любовью. ТЫ утверждаешь, что Консуэла отравила тебя и заплатила Лоренцо за то, чтобы он был с тобой, когда появлюсь я. Мне в это чертовски трудно поверить.

Она с дрожью в голосе спросила:

— Почему? Может быть, Консуэла была образцом добродетели, а я шлюха?

Рафаэль тихо выругался и бросил Бет на постель. Их позиции поменялись, но он по-прежнему держал ее за руки:

— Ни то, ни другое. Англичанка, твоя сказка так великолепна, что просто не могу в нее поверить, особенно потому, что я знал Консуэлу. Она делала только то, что приносило ей непосредственную выгоду. А из того, о чем рассказываешь ты, это не проистекает.

Бет поверженно посмотрела в его серые глаза и тихо сказала:

— Теперь это не имеет никакого значения. Я не лгунья — ты своими рассуждениями доказал это. А на остальное наплевать!

Он начал заводиться:

— Послушай, я не хочу выяснять, кто ты. Я знаю только, что если ты в моих объятиях, все остальное теряет смысл. Мне наплевать, что у тебя было с Лоренцо, врешь ты или нет. Ничто не важно, кроме этого.

И его губы накрыли ее уста, его теплые губы искали ответа ее коралловых губ.

Бет боролась с ним, но при этом она не могла противиться чувствам, охватившим ее. Так было раньше, и сегодняшний вечер не был исключением. Несмотря на ее гнев и жуткое разочарование, последовавшее за ее признанием, когда он не понял, о чем она говорила, несмотря на все проблемы, она осознала главное, что испугало ее: она любит Рафаэля! И, пожалуй, из-за бескорыстности этой любви он позволяет себе не верить тому, что она ему рассказала. И любя его, даже зная, что он не верит ей, она хотела его так же безмерно, как он хотел ее. В те недели, когда его не было, тело ее истосковалось по нему, и вот теперь, когда он ласкал интимные уголки ее тела, когда его руки путешествовали по ее телу, превращая ласки в сладкую пытку, она не могла отказать ему.

Она была в руках Рафаэля, и его объятия и поцелуи вызывали ответные эмоции, которые она была не в силах контролировать.

С силой не меньшей, чем у него, она обвила его шею руками. Маленькая ручка подтолкнула его голову к ее телу — она требовала, чтобы его воспламеняющие губы скользили по ее телу. Ей нужен был его полудикий, пролунежный стиль любовной игры, и она провоцировала его на это.

Он не оставил ей и мгновения на размышление. Его поцелуи приводили ее в исступление — она его любила и больше не могла отвергать ни его ласк, ни собственного плотского вожделения. Сражение с собой она уже проиграла, поэтому каждое его легкое движение, каждая ласка и просто касание вызывало у нее реакцию — ее губы, ее кожа, ее тело ждали его атаки.

Почувствовав капитуляцию Бет, Рафаэль утратил последнюю возможность контролировать свои действия. С глубоким сладострастным вздохом он скользнул между ее бедер и потерял себя в безмерной мягкой глубине. Его тело двигалось по ней, его губы искали ее уста, его руки охватывали ее ягодицы, подтягивая ее тело к своему, требуя максимальной близости.

Почти теряя сознание от сладострастия, Бет приняла мягкую интервенцию тела Рафаэля, ей надо было, чтобы он как можно глубже утонул в ней. И когда он начал свое наступление на ее тело, наступление, которое заставляло бурлить ее кровь, она уже знала это ощущение, она выгнулась навстречу, чтобы принять атаку его бедер, стремясь сделать все так, чтобы дать гарантию, что только он имеет право взять ее.

Рафаэль, охваченный всепоглощающими эмоциями, сотрясающими его тело, когда Бет двигалась под ним, уже подходил к пределу эмоционального взрыва. Его горячее семя уже было трудно удерживать внутри тела, он непроизвольно увеличил темп колебаний. Они разделялись и встречались вновь, и единственным их общим желанием было продлить наслаждение как можно дольше. Рафаэль пытался освободиться от ее горячей плоти, но не хотел достичь этого раньше, чем она будет удовлетворена. Почувствовав конвульсивное сокращение ее тела секундой позже и услышав ее удовлетворенный стон, который она просто не смогла сдержать, он отреагировал немедленно. Со звериным воплем, вырвавшимся из его горла, он исторгнул из себя могучей струей всю накопленную страсть.

Глава 24

В комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Рафаэль не сполз с нее сразу же. Наоборот, его тело по-прежнему прижимало ее к постели, а он держался на одном локте. Он смотрел на нее с нежностью.

Бет тоже смотрела на него и думала, как это может: разделив с ним все, что только может разделить женщина с мужчиной, она не знала, любит она его или ненавидит. Суммируя все: боль, страсть, разочарование, недоверие, любовь и ненависть она приходила к выводу, что любит Рафаэля Сантану!

И так было всегда, с первого взгляда на балу, говорила она себе. А ее более практичное "я" корректировало; да, раньше он нравился ей, она мечтала о нем, ей не хватало его, но любовь — любовь пришла только сейчас.

Прикосновение пальцев Рафаэля к ее подбородку возбудило ее, и она по-прежнему широко раскрытыми глазами смотрела на его смуглое лицо, нависшее над ней. С хитрой улыбкой он позвал ее:

— Иди ко мне. Ты слишком отдалилась от меня!

— Почему ты говоришь так — ведь ты силой держишь мое тело? — с горечью спросила она.

Его глаза расширились, но он кротко поинтересовался:

— Ты права, твое тело у меня в руках, а головка? Сдается мне, что ты очень далека от меня — о чем ты думаешь?

Она не смогла удержаться от горького признания:

— Я вспоминаю бал у Коста и первые минуты нашего знакомства.

— Но мы должны признать, что это сильнее нас. Хотим мы или не хотим, мы созданы друг для друга, — подвел он итог.

Удивленная его признанием, Бет смотрела на него буквально с открытым ртом. С долей сомнения в голосе она все же решилась спросить:

— А что, ты ощущаешь то же, что и я? Его лицо приобрело ироническое выражение, а тело как-то обособилось, и он проговорил:

— Господи! Ну, если бы это было не так, то как же мне было реагировать на тот момент, когда я нашел тебя с Лоренцо, и неужели не ясно, что я чувствовал, когда снова увидел вас вместе в Чиело?

Казалось, это должно было объяснить Бет многое, но, как ни странно, у нее это вызвало обратную реакцию:

— Ну хорошо, если ты не в состоянии понять, что было на самом деле, что же мы будем делать?

Его пальцы ласкали ее подбородок, глаза ласкали ее губы, и он мягко признал:

— Я не знаю. Может, нам просто надо жить каждым днем, не задумываясь надолго о будущем. А там будет видно.

— Н-нет, н-не знаю, — честно призналась Бет. На ее лице была видна искренняя озабоченность, она добавила:

— В любом случае, статус твоей любовницы меня не устраивает. Пожалуй, нам не стоит продлевать сегодняшнюю ситуацию, если ты считаешь меня лгуньей и шлюхой, а я.

Бет оборвала себя, потому что дальше она должна была сказать, что, несмотря на все это, она… любит его.

— А ты что? — спросил Рафаэль, глядя на нее серыми и сейчас бездонными глазами. Бет прикусила губу.

— Ничего. Мне надо ехать в Натчез! Видимо, он представил себе воочию, как она уезжает, глаза его потемнели, впитав все обуревающие его эмоции, и он, опять, выдавливая из себя слова, сказал низким голосом:

— Оставайся, Англичанка! Оставайся и давай договоримся, что прошлого просто не было и у нас есть только будущее!

Он не смотрел сейчас на нее, его взор был обращен куда-то вперед, и он продолжил:

— Я не собираюсь силой заставлять тебя прийти ко мне, может быть, это просто невозможно сейчас. Но давай дадим друг другу время осознать то, что происходит между нами. И дай мне время сопоставить то, что я услышал от тебя, с тем, что я видел своими глазами и что слышал о тебе.

Бет глубоко вздохнула, она готова была дать ему время, о котором он просил, но ее пугало другое — с каждым днем она влюблялась в него все больше и больше. Ей не хотелось, чтобы он воспользовался ее слабостью, обретя над нею безграничную власть!

Он, казалось, прочитал ее мысли и, притянув к себе, поцеловал так нежно и искренне, что Бет растворилась в этом поцелуе.

— Останься, — шептал он. — Останься, и будущее само определит себя. Ну, останешься?

Бет кивнула головой, она была не в силах отказать ему сейчас в любой просьбе. Он снова поцеловал ее, и этот поцелуй, который должен был стать символическим, обозначавшим нежность и умиротворение, превратился в страстный призыв уйти в чувственный мир. Они туда и соскользнули…

Было уже очень поздно, ночь шла к рассвету, когда Рафаэль оделся и, завернув Бет в свою одежду, бережно отнес ее по темным коридорам в ее спальню. Осторожно укладывая в постель, он нежно поцеловал ее и прошептал полушутливо, полусерьезно:

— Я стараюсь не компрометировать тебя до той поры, пока мы не примем окончательное решение. Сегодня была моя очередь… Ну, пока.

Ошеломленная Бет увидела, как он исчез в темноте. Отдавшая все силы любовной игре и ослабленная собственными эмоциями, она проспала эту ночь без страхов, сомнений, страшных сновидений.

Рафаэль же, лежа в опустевшей постели с еще теплой вмятиной от ее тела, не спал, а смотрел в пространство. Он сделал первые шаги по дороге к цели, против которой боролся всю жизнь. Сейчас еще можно было обмануть себя и обойти их взаимную тягу к друг другу, но он не стал делать этого. Более того, он впервые задумался, что ведь она могла и не врать о событиях, развернувшихся в Новом Орлеане четыре года назад. Ну, а если она не врала? О, Господи! Ему даже стало страшно.

Он все еще боролся с собой, пытаясь убедить себя, что он не любит ее. С другими он всегда мог быть холодным и безразличным, но с Англичанкой оказывался беспомощен, страстно желал ее, нуждался в ней… любил?

Его холодный ум твердил: это невозможно, но сердце трепетало, напоминая о теплоте и сладости, пронзавших его тело при одном воспоминании о ней.

Его мысли вращались по заданному кругу. Сказала она ему правду или нет? Изменит ли она ему? Были ли у нее другие любовники? А впрочем, какая разница…

Он был измучен, он запутался в бесконечных сомнениях. Но знал одно: она должна остаться, а время покажет, как быть и настоящую правду, какой бы она ни была.

Шло время, и Бет стало казаться, что он поверил ее рассказу. Если бы она в свое время могла провести важный для девушки ее круга сезон сватовства в Лондоне, то легко поняла бы, что за ней ухаживают.

Рафаэль дарил ей подарки, недорогие, но свидетельствующие о том, что даритель думал, как сделать ей приятное.

И главное — он не стал использовать вполне объяснимые ситуации для достижения интимной обстановки.

Для Бет наступила, пожалуй, самая счастливая пора ее жизни. Мужчина, которого она любила, был рядом. В Натчез ее не тянуло, и она считала сейчас, что Рафаэль стал серьезно задумываться о браке.

И хотя они оба очень настороженно шли на сближение, каждый торговался за грамм свободы, каждый боялся хоть как-то повредить устанавливающимся новым отношениям, каждый с опаской относился к прошлому, зная, что в нем кроются взрывоопасные ситуации, но с каждым теплым солнечным днем их отношения становились все теплее, разговоры все откровеннее, а взаимопонимание расширялось.

Рафаэль впервые в жизни осознал, что женщина может доставлять не только физическое удовольствие. Он любил улыбку Бет, блеск ее глаз, грациозные движения. Но он еще не решался на финальный шаг. Он боялся предательства с ее стороны. Тот несчастный полуденный час в Новом Орлеане все еще стоял у него перед глазами.

За развитием событий в доме Сантаны внимательно наблюдали обитатели Сан-Антонио. Они ждали объявления о свадьбе к середине июня. Люди видели, что он во многом оставался сам собою, но тем не менее в нем появилась не свойственная ему раньше мягкость, умение выслушать другого.

В доме Рафаэля не смолкал говор и смех гостей, в том числе самых влиятельных и почтенных людей города и округи. А Бет цвела, как розовый куст под теплыми лучами солнца. Рафаэль признавался, что такой он ее еще не видел никогда. Фиолетовые глаза лучились радостью жизни, стройные формы округлились, стали более женственными. Но иногда он вдруг стал замечать, что ей как-то не по себе.

— Тебе нездоровится? — прямо спросил он.

Бет улыбнулась ему немного смущенно и сказала, что вряд ли ей сегодня стоит ездить верхом. Пожалуй, лучше полежать, добавила она.

Простодушная сеньора Лопес испугалась: уж не второй ли это приступ лихорадки. Бет перевела разговор на другую, более приятную тему, указав на видневшиеся вдали холмы, она спросила, что это за цветы на их склонах.

Сеньора Лопес стала рассказывать о цветах все, что знала.

Но поздно ночью, сидя в одиночестве и кусая губы, Бет пыталась припомнить последнюю дату одного немаловажного в жизни каждой женщины события. Разрывающаяся между ужасом и восторгом, она поняла, что, скорее всего, это произошло. Господи! Какая же она глупая — ведь почти три месяца ничего не было. Когда на следующее утро ее начало сильно мутить, она больше не сомневалась. Она ждет ребенка от Рафаэля!

Мануэла одевала ее, а мысли Бет вращались вокруг одного: сказать ли Рафаэлю новость сразу или готовить его постепенно? И она решила пока молчать. Соображение было простым. Да, они становились ближе и ближе, но с его стороны предложения не было. Значит, если теперь она скажет ему о ребенке и он предложит ей брак, она никогда не узнает, было ли это его искренним желанием или проявлением чувства долга.

Она не знала, в какой форме сказать ему об этом. Ей так хотелось, чтобы он сделал предложение руки и сердца именно ей, а не обстоятельствам. Подожду еще неделю, решила она, лежа в постели. И если между нами ничего не изменится, то я… А что дальше, она не знала. Может, ей придется убраться отсюда как побитой собаке, чтобы вдали зализывать раны.

Несмотря на бессонную ночь, войдя утром в гостиную, Бет выглядела великолепно. Она поприветствовала сеньору Лопес и послала Рафаэлю улыбку, которая перевернула его всего и пробудила всплеск желания. Это была чудовищная пытка — знать, что она рядом, сходить с ума от ее улыбки и каждого движения, знать, что стоит только протянуть руку, но… как раз этого-то и не делать.

Он вовсе не считал себя способным на платонические чувства, поэтому, откровенно лаская глазами ее губы и грудь, готов был закричать, что берет свои слова назад, что бы он там ни наобещал, все равно еще немного — и он не выдержит.

Не прошло и нескольких часов, как обстоятельства свели их в непреодолимой ситуации.

Сеньора Лопес занималась рукоделием в салоне, Бет и Рафаэль оказались предоставленными самим себе. Он, терзаемый разного рода мыслями и сомнениями, подошел к ней и прямо спросил:

— Признайся, Англичанка, ты счастлива здесь? Бет посмотрела на него с изумлением, ее мысли были сконцентрированы на их ребенке, жившем в ее утробе, и понимании того, что рано или поздно она должна будет Рафаэлю сказать о плоде их любви.

— Я не несчастлива здесь, но… Признаюсь, что с Сан-Антонио связано так много противоречивого… Я не смогу забыть, что именно здесь был убит Натан.

Натан был темой, которую они старательно избегали. Рафаэль продолжал ревновать к нему, а Бет так и не могла объяснить свой странный брак. Но ее ответ обеспокоил его по другой причине, он уловил какие-то полутона.

— Тебе не нравится здесь, в Техасе? Она была рада, что тема слегка изменилась и легко ответила:

— Ну, почему же, многое мне здесь нравится. Например, сосновые леса. Они такие холодные и… провоцирующие.

Этот ответ больше понравился ему, и он пошел дальше:

— Ну, а ты бы согласилась обзавестись здесь своим домом?

Рафаэль ступил на очень тонкий лед, задав такой вопрос, и если бы Бет не была так зациклена на своем будущем ребенке, она сразу же поняла бы подтекст и пошла бы в наступление, но так или иначе, суть его вопроса проскочила мимо ее внимания.

Она ответила довольно неопределенно:

— О да, я думаю, вполне. Ведь дом человека должен быть именно там, где он хочет его иметь, Они стояли у пышных кустов, и каждый ушел в свои мысли. Вдруг Бет, собрав все свое мужество, решилась на признание:

— Рафаэль, я… — И не смогла продолжить, так и не дав ему понять, о чем идет речь. Она сама собиралась с силами и давала ему время набраться мужества.

Она была особенно хороша в лунном свете, глаза были таинственного пурпурного оттенка, густые волосы выглядели как бы продолжением лунных лучей. Он собрался что-то сказать или спросить, но слова застряли в горле. Взгляд его упал на ее уста, и уже не в силах думать ни о чем, он притянул ее к себе, и его губы нашли ее, теплые и податливые.

Он знал, что целуя ее, открывает дорогу сумасшедшему порыву. Все повторялось как обычно: агрессивность губ, рук, тел. Бет отдалась его ласкам, почти грубым, но все равно желанным. Его рот атаковывал ее, она уже почти испытывала сладкую боль во всем теле, как бывало всегда. Он целовал ее губы, потом вырисовывавшиеся в низком разрезе платья груди.

Назад дороги не было: он позволил себе взять ее в объятия, а она — отдаться этим объятиям. А ведь именно он научил ее тело принимать его ласки и отравляющую сладость поцелуев, а уж их тела сумели сами найти дорогу к слиянию.

Она обняла его за шею, ее тело выгнулось, и теперь они слились в единое целое, и каждый был готов сдаться на милость другого. Они еще не сбросили одежды, но это уже не было помехой. Она ощущала твердость его тела, а он — ее мягкую податливость.

Голос сеньоры Лопес был как ушат ледяной воды. Они как бы очнулись, и Рафаэль не сразу сообразил, что было бы полезней — поблагодарить эту женщину или придушить ее.

В ответ на ее приглашение в столовую Рафаэль, оторвав губы от уст Бет, крикнул:

— Сейчас придем, сеньора Риджвей наслаждается видом залива при лунном свете.

Рафаэль молча стал поправлять платье на Бет, его пальцы скользнули по ее грудям, когда он натягивал лиф, и он проговорил низким голосом:

— Пожалуй, хорошо, что она позвала нас, потому что еще минута — и я бросил бы тебя на землю и доказал, что я не евнух, роль которого прилежно исполняю уже несколько недель.

Тело Бет еще было полно огня ожидания, поэтому она только слабо кивнула, несколько стыдливо подумав, что сеньора Лопес могла бы и подождать несколько минут, прежде чем позвать их. Сожалея, что она не использовала момент, чтобы объявить ему новость, и что сладостный момент был так безжалостно прерван. Бет направилась вслед за Рафаэлем в дом.

На следующий день Рафаэль извинился, что будет занят целый день с людьми, приехавшими из Энчантресса во главе с Ренальдо. Бет даже обрадовалась, что у нее появилось несколько часов, чтобы привести в порядок свои разбегающиеся мысли.

А день потянулся медленно, медленно. Она слонялась из комнаты в комнату, пока не уселась в удобное кресло во дворе и не стала смотреть на залитый солнцем залив.

«Я должна сегодня, как только он появится дома, все сказать ему, — убеждала она себя. — И ничего трудного в этом нет».

И опять ее занимала все та же проблема, как получить доказательства его любви к ней до, а не после! Даже теперь, несмотря на большее взаимопонимание, она не была уверена в глубине его чувств. И ее пугало, как бы после ее признания в нем вновь не проснулся ироничный, если не сказать — циничный джентльмен, которого она уже видела в Чиело.

Пока она размышляла, раздался топот лошадиных копыт и мужские голоса. Один из них показался ей голосом дона Мигуэля. Разговор шел быстро по-испански, и она не могла понять его смысла, только слышала, как оправдывалась в чем-то сеньора Лопес.

Заинтересовавшись, что там происходит, она поспешила в дом и с удивлением увидела весьма встревоженную сеньору Лопес, которая закричала почти безумно:

— О, сеньора Бет, поспешите, пожалуйста, на переднюю веранду!

Удивленная и слегка напуганная, Бет последовала за пожилой женщиной еще не слишком торопливо и пока без дрожи в коленках. Войдя в главный холл, она стала свидетельницей какой-то странной паники, охватившей дом; увидела двух служанок с испуганными лицами, которые поднимались по лестнице, за ними следовали четверо слуг с чем-то подозрительно напоминавшим ее чемоданы. Секунду она наблюдала за ними, оцепенев от удивления, а потом перевела взгляд на фасад здания.

Двойные белые двери главного входа были распахнуты, и около них стоял с каким-то беспомощным выражением лица Пако. У веранды она заметила внушительную кавалькаду испанцев.

Среди доброй дюжины мужчин она узнала дона Мигуэля, расстроенного и выглядевшего смущенным, а также Лоренцо; на его смуглом лице бродила удовлетворенная ухмылка. Другие были хорошо вооруженными слугами, а посреди группы на красивом коне, с дорогой серебряной сбруей в очень дорогом седле восседал стройный, с крючковатым носом немолодой человек. У него была типичная внешность конкистадора, и сам он был одет тоже очень дорого и элегантно.

Он высокомерно смотрел на Бет, не делая ни малейшей попытки приветствовать ее хотя бы поднятием края сомбреро. На его лице сохранились признаки былой мужской красоты, но оно выражало главным образом жестокость и эгоизм — это было видно по рисунку губ, по линии подбородка, даже по подстриженным усам. Его глаза были бесстрастны, как у рептилии. С сильным акцентом он требовательно спросил по-английски:

— Вы сеньора Риджвей?

Бет оцепенела от его взгляда и от тона, с которым был задан вопрос. Он обращался с ней, как с животным, которое приехал осмотреть и, может быть, купить. Ей вовсе не хотелось отвечать на вопросы наглого незнакомца. По выражению лица Пако, смущению дона Мигуэля она поняла, что этот господин не захотел войти в дом. И она решила ответить ему в том же тоне, который он предложил:

— А вы-то кто, собственно, будете?

Его тонкая бровь удивленно взлетела вверх:

— Я? — Было видно, насколько он поражен тем, что она позволила себе не знать, кто он такой. — Я — дон Фелипе.

Глава 25

Так вот значит, каков этот ужасный, деспотичный дон Фелипе, подумала Бет, рассматривая его через прищуренные ресницы.

Его натуру отражало не только властное жестокое лицо, но и вся манера поведения.

Продолжая глядеть глазами рептилии на Бет, он сообщил ей:

— Слугам приказано упаковать ваши вещи. Мне кажется неприличным, что вы живете в доме моего внука только с сеньорой Лопес в качестве дуэньи. А поскольку ни я, ни другие члены моей семьи не оскверним ноги грязью дома Абеля Хоукинса, в полдень вы поедете с нами.

Увидев, как закипает Бет, он снисходительно добавил:

— Донья Маделина ждет вас на гасиенде, где наша семья останавливается, если нам надо переночевать в Сан-Антонио.

Глотая набежавшую горячую слезу, Бет открыла глаза максимально широко и ехидно поинтересовалась:

— И даже ваш внук Рафаэль останавливается там?

— Нет, в нем говорит плебейская кровь и ему хватает этой хижины, выстроенной гринго! — Посмотрев уничтожающе на сына, он добавил:

— Я узнал, что нашлись и другие, кто нарушил это правило. Но это было в первый и последний раз.

Дон Фелипе пояснил, что у нее есть время собраться, пока приедет экипаж. А когда она попыталась протестовать, он глянул на нее и прогремел:

— Я не собираюсь спорить с вами, у меня нет времени на обмен аргументами с дамой.

Набрав воздуха и смело глядя в глаза дону Фелипе, Бет заявила:

— Благодарю вас за любезное предложение, но я предпочитаю остаться здесь. Если я почему-либо решу, что мне неудобно тут жить, то переберусь в отель.

И она продолжила весьма язвительно:

— Вы можете командовать другими членами вашей семьи, но на меня вы не производите большого впечатления!

Черные глаза его сузились, и неприятная улыбка прошла по старому лицу:

— У нее есть темперамент!

Он произнес это так, как будто ее не было рядом и она не могла слышать этого замечания.

— Некоторое количество темперамента нелишне для женщины — ей ведь надо будет воспитывать для рода Сантана сыновей с крепким характером. Жаль, что она — гринго, но она недурна. Неплохо, что ее отец лорд, хотя лучше бы он был испанским грандом.

Бет увидела, как слуги несут один из ее больших чемоданов и еще один маленький. Они были очень напуганы присутствием этого старого человека, которого боялись явно больше своего хозяина Рафаэля. Но Бет его не боялась. Ее фиолетовые глаза засверкали, и она взорвалась:

— Черт бы вас побрал! Немедленно поставьте вещи! Я все равно никуда не двинусь.

Она быстро пересекла веранду и, встав на вторую ступеньку, обратилась к дону Фелипе:

— Во-первых, у вас нет никаких прав приказывать не вашим слугам! И второе, более важное — вы не имеете никакого отношения ко мне, а соответственно, и права отдавать мне распоряжения! Так что советую вам отказаться от идеи увезти меня из этого дома.

Дон Фелипе не подозревал, что столкнется с ее глупым упрямством, и оглядел ее с интересом с ног до головы. Он понял, что добром она не подчинится и не сядет в повозку. Поэтому он выбросил вперед два пальца, и Бет, еще не поняв, что означает этот жест, уже оказалась пленницей на спине лошади Лоренцо.

Лошадь, не ожидавшая этого, дернулась, но Лоренцо жестко осадил ее острыми шпорами.

Дон Мигуэль, молчавший до этого, что-то попытался сказать по-испански, но дон Фелипе грубо оборвал его, и тот замолчал. Он бросил Бет сочувственный взгляд, но не сделал никакой попытки остановить это совершенно очевидное похищение, и она поняла, что он всегда будет на стороне сильнейшего.

Дон Фелипе, не обращая внимания на протесты Бет, отдал какие-то указания через Пако и сеньору Лопес для Рафаэля и сообщил адрес, куда надо было доставить остальные вещи Бет.

Кавалькада исчезла в облаке пыли, а Пако немедленно послал слугу найти сеньора Рафаэля и поставить его в известность о происшедшем. Дон Фелипе милостиво сообщил Мануэле и сеньоре Лопес, когда прибудет повозка и где находится гасиенда, куда им надлежит прибыть.

Сеньора Лопес отреагировала на все по-своему, но Мануэла была опытной служанкой и стала сразу же упаковывать вещи Бет, с испугом думая, чем закончится этот день.

Понимая, что сопротивление в данной ситуации бессмысленно, Бет затихла, солнце страшно пекло ее неприкрытую голову, и сильнейшая головная боль отодвинула все остальное.

Дон Мигуэль скакал рядом с лошадью Лоренцо и в свое оправдание бормотал, что страшно сожалеет о происшедшем, но его отец — «ужасный старый упрямец», которого трудно остановить.

Бет не выдержала:

— Его никто и не пытался останавливать, вы все его боитесь. Сообща это можно было сделать.

Дон Мигуэль стал объяснять ей особенности традиционного воспитания в испанских семьях, где с отцом можно внутренне не соглашаться, но ослушаться его нельзя.

Очарование дона Мигуэля уже не действовало на Бет. Увидев его в новом свете, она не то спросила, не то сказал:

— Я удивляюсь, как вы осмелились жениться на матери Рафаэля.

Он вспыхнул и резко ответил:

— Это не имеет отношения к данному делу.

Бет расхотелось разговаривать. Она молча смотрела вперед между ушами коня, ощущая жесткую грудь Лоренцо, его мускулистые руки и понимая, что он прижимается к ней теснее, чем этого требует обстановка. Обернувшись, она встретилась с его темными глазами и увидела в них такое пламя страсти, что быстро отвернулась.

Кавалькада неслась. Дон Мигуэль по-прежнему был рядом, а дон Фелипе скакал впереди, забыв о Бет с момента ее пленения.

Дон Мигуэль, добрый по натуре человек, очень волновался о последствиях того, что произошло. Заглядывая в лицо Бет, он мягко сказал:

— Сеньора Бет, постарайтесь не думать обо мне хуже, чем я есть на самом деле. Мой отец прав в одном — нельзя было вам оставаться только с сеньорой Лопес как гарантом вашего доброго имени. Мы с доньей Маделиной будем с вами либо здесь, либо все вместе поедем в Чиело, до того времени, как… — Он прервал себя, не желая сказать чего-то большего.

Недобрая искра мелькнула в глазах Бет:

— Вы сказали «до того времени, как». Что вы имели в виду? Кстати, объясните мне, откуда у вашего отца возникла странная идея, что я должна рожать сыновей семье Сантана? К тому же кто дал ему право влезать в жизнь моей семьи в Англии?

Дон Мигуэль выглядел весьма смущенным, потом признался, что это его вина. Он пояснил, что написал отцу письмо, в котором выразил надежду на то, что между Рафаэлем и Бет может состояться брак. Но, добавил дон Мигуэль, он никак не ожидал такой реакции со стороны отца. Его глаза просили о прощении, и он продолжил смущенно:

— Вы так хороши и красивы, и мне казалось, что вы далеко не безразличны Рафаэлю. Можно было бы решить сразу много проблем. Вам не надо было бы возвращаться вдовой в Натчез, а мой сын, наверное, впервые нашел бы свое счастье. — Дон Мигуэль вздохнул. — Когда я писал письмо отцу, то забыл, как он действует, если решится на что-то. Он давно хотел, чтобы Рафаэль женился второй раз и, получив от меня письмо, тут же через приятеля в Британском консульстве в Мехико-Сити проверил ваши данные.

Бет молчала, но злоба на дона Мигуэля стала проходить. Ее враг — дон Фелипе, своей хамской выходкой он может помешать им с Рафаэлем выяснить подлинность чувств друг к другу.

Очевидно, дон Фелипе захочет ускорить их брак, хотя Рафаэль, может еще окажется морально не готов на этот шаг. Про себя она твердо знала, что любит Рафаэля и хочет выйти за него замуж, но только в том случае, если он любит ее и хочет на ней жениться. Добровольно, а не по команде этого тирана дона Фелипе.

Если Бет была зла на дона Фелипе, то Лоренцо был в восторге от его плана. Ему было наплевать, что дон Фелипе приближает брак между Бет и Рафаэлем. Важно, что он решил увезти ее из Сан-Антонио, из-под защиты города.

После встречи с главой семейства Сантана и обсуждения плана действий он сумел дать сигнал кочующим неподалеку команчам. У них был свой условный код: дымом от выстрелов, видным издалека, они передали друг другу надежную информацию. Команчам теперь не требовалось больше дня, чтобы догнать их кавалькаду, и они знали маршрут.

Близость Бет возбуждала Лоренцо. Он знал, что до того, как передаст ее на смерть в руки команчей, он воспользуется ее телом.

Дом, куда они направлялись, был в шести милях от Сан-Антонио. Эта гасиенда была меньше, чем Чиело, и, хотя тут бывали редко, дом всегда был готов к приему гостей.

Здесь уютно, подумала Бет, когда ей показали ее комнату.

Эта комната была похожа на ту, которую она занимала в Число — такая же старинная испанская меблировка, прекрасные ковры и занавесы из бархата сапфирового оттенка.

Но как ни хороша была комната — это была тюрьма. И когда Бет увидела, как молчаливая мексиканка развешивает ее вещи, прибывшие с кавалькадой, она подумала, почему же все это произошло? И что произойдет еще? Непохоже, чтобы дон Фелипе собирался обращаться с ней плохо.

Донья Маделина приветствовала ее самым сердечным образом и, несмотря на все переживания и злость, этой женщине Бет грубить не хотела и не могла.

Поразмыслив, Бет поняла, что хотя дон Мигуэль и донья Маделина могут не соглашаться с конкретными действиями дона Фелипе, но и для них вопрос о женитьбе Рафаэля — дело давно решенное. Она сейчас была рада, что никто, кроме нее, не знает о ребенке. Требовать, чтобы ее возвратили в Сан-Антонио, было бессмысленно, бежать — слишком опасно, потому что она знала о бродящих неподалеку команчах.

Мексиканка сообщила Бет, что дон Фелипе просит ее немедленно прийти в библиотеку. Она проследовала за слугой.

Войдя в комнату, она увидела, что дон Фелипе пьет вино из красивого бокала. Он бесстрастно спросил ее, не хочет ли она шерри. И добавил, что захватил бутылку специально для нее. Она стояла посреди комнаты и смотрела на книжные ряды. Встретившись глазами с доном Фелипе, она ответила:

— Нет, спасибо, я не собираюсь бражничать со своим тюремщиком!

Он улыбнулся, хотя выражение его глаз не изменилось. Увидев его не в седле, Бет обнаружила, что он невысок, немногим выше ее самой. Он переоделся, и Бет не могла не признать, что для его возраста — а по ее мнению, ему было далеко за семьдесят — фигура у него отменная. Выглядело странным, что в его густых волосах не было и признака седины. Глядя на нее через стекло бокала, он наконец изрек:

— Темперамент в женщине должен быть, но я ужасно не люблю строптивость. Я надеюсь, сеньора, что вы не совершите такой ошибки и не перейдете эту весьма тонкую черту.

Бет немедленно отреагировала на эту едва прикрытую угрозу — даже не пытаясь скрыть свою неприязнь к нему, она сказала:

— Прошло уже много лет, сеньор, как я перестала быть школьницей, и в гувернантах не нуждаюсь. Более того, прошу мне ничего не диктовать и не понуждать меня. Я надеюсь, что выражаюсь вполне понятно?..

Он кивнул. Глядя на нее, злую, но красивую, он лениво подумал, не взять ли ее с собой в качестве любовницы в Мехико-Сити. В свои семьдесят четыре года он был еще далеко не равнодушен к женщинам. Далее он подумал, что когда насытится этой прекрасной кожей и роскошными волосами, то сможет без труда продать ее, причем за приличную цену. Но потом он отбросил эту идею. Важнее было женить внука не ней и получить здоровых наследников для Чиело, чем удовлетворить разовый зов плоти. Дон Фелипе всегда четко понимал приоритеты.

Встретив злой взгляд Бет, он прошептал:

— Хорошо, мы отлично поняли друг друга. И поскольку вы кажетесь мне откровенной молодой женщиной, я не стану тратить время на комплименты.

Жестом он предложил ей сесть на диван.

— Пожалуйста, садитесь, обсудим ситуацию.

— Нет, мы не будем ничего обсуждать. — Глаза Бет запылали, как и щеки.

— Тогда я просто изложу вам все по порядку. Его глаза излишне откровенно разглядывали ее стройную фигуру, высокую грудь, стройные бедра, различимые под юбкой. Сделав глоток, он продолжил:

— Ситуация крайне несложная. Вы — молодая и очень красивая вдова, богатая и хорошо воспитанная. У меня есть красивый и перспективный внук, которого я очень люблю и хочу видеть счастливым мужем и отцом, особенно отцом сыновей. Понятно, не правда ли? Вы выходите замуж за моего внука и расстаетесь с вдовством. У вас появляется мужчина, который будет заботиться о вас и опекать вас. И я буду счастлив, потому что наконец мой единственный наследник мужского пола женится и в положенное время произведет на свет мальчиков — моих правнуков.

Бет разрывалась между страстным желанием рассмеяться над его примитивным видением жизни и нетерпением выразить ему все, что она думает о нем после его беззастенчивого вторжения в ее жизненные планы. Уперев кулаки в бедра, с трудом сдерживая гнев, она заявила:

— У меня нет никакого желания так цинично обсуждать перспективы моей и не только моей жизни. За меня устроили мой первый брак, и если я решусь на второй, то его основой будет только любовь! А не размножение, как предвидите вы.

— Ах, как эго благородно! — с издевкой воскликнул дон Фелипе. — Но это детские рассусоливания. Когда вы родите мне правнуков, то можете обзавестись любовниками. Это будет вашим личным делом. Но мне кажется, что брак с моим внуком не будет вам противен. Вы ведь уже провели с ним под одной крышей немало недель и почему-то не сбежали из этого дома.

— Речь идет не обо мне, — пояснила Бет. — Свой выбор добровольно должен сделать Рафаэль. Почему он должен принять невесту из ваших рук?

Дон Фелипе пояснил свое видение ситуации. Богатых молодых невест не так уж много, сказал он, а репутация Рафаэля такова, что отцы приличных семейств своих дочерей за него не отдадут. Конечно, его можно было бы еще раз заставить жениться, но если это не будет женщина, которую он любит, то толку мало.

— А мне нужны наследники для Чиело. Мой сын сообщил мне, что Рафаэль далеко не равнодушен к вам.

Бет с трудом сдержала хохот, представив себе, что сказал бы этот старый болван, если бы узнал, что она уже носит ребенка Рафаэля. Не оставшись безразличной к его разъяснениям и терзаемая к тому же любопытством, она беспомощно спросила:

— Ну, хорошо, я, допустим, дам согласие на брак, но как вы сумеете заставить Рафаэля?

Дон Фелипе засмеялся, и Бет вздрогнула. Быстро встав с кресла, он дернул шнур звонка. Всего один раз. Слуга возник немедленно, будто ждал под дверью. Дон Фелипе коротко скомандовал:

— Приведи сюда сеньору Арабеллу.

Он счел необходимым пояснить Бет, что Арабелла — любимое дитя семьи, что он брал ее с собой в Мехико-Сити и она доставила там ему уйму хлопот. А вот теперь, возвращаясь сюда после письма дона Мигуэля, дон Фелипе взял с собой и девочку, чтобы не оставлять ее там одну.

— Вам она должна понравиться, — сказал он, делая еще один глоток из стакана. — И как ни странно, она единственная из сводных сестер Рафаэля, к которой он выказывал явный интерес. Дождитесь, когда она войдет, и вы сами поймете, о чем я говорю.

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась и танцующей походкой в комнату влетела девочка лет пятнадцати, не больше. Арабелла была действительно восхитительна. Она не была жгучей брюнеткой, как большинство испанок. Волосы были восхитительно рыжими, и при этом у нее были сапфирно-голубые глаза.

— Рыжие испанки не так уж часты, но бывают, — прокомментировал дон Фелипе, заметив выражение удивления на лице Бет.

Арабелла не обратила ни малейшего внимания на деда и быстро подбежала к Бет:

— О, как вы красивы! Мама говорила, что вы просто чудо, но я ей не поверила!

В платье из муслина, со сверкающими глазами и искренним заливистым смехом Арабелла была воплощением чистоты. Уже в ее пятнадцать были видны все признаки будущей замечательно красивой женщины. Для своего возраста она была невысока, но стройная фигура с красивым бюстом уже обозначилась вполне явственно.

Хотя в положении Бет ничего не менялось, но она почувствовала себя лучше в атмосфере заразительного оптимизма Арабеллы.

— Спасибо тебе за оценку моей внешности, но хочу тебе сказать, что ты тоже очень красива.

Арабелла опять звонко рассмеялась и искренне заявила:

— А за эти слова вы мне нравитесь еще больше. И тут порывистая Арабелла озадачила Бет:

— Я очень рада, что Рафаэль собирается жениться на вас. Консуэла была настоящей ведьмой, я очень не любила ее. Она издевалась над ним, а вы будете к нему добры!

Бет замерла, и Арабелла посмотрела на нее озадаченно. Она тут же получила от деда резкое замечание по поводу скверных манер.

— Простите меня, дедушка, я забылась. Перемена была разительной: перед доном Фелипе стояла наивная простушка. Но Бет поймала чертиков в ее глазах и успокоилась. Арабелла не боялась грозного старика, как другие домочадцы, это была игра.

— Что-нибудь еще, дедушка? — поинтересовалась Арабелла тем же беспристрастным тоном.

— Нет, я просто хотел, чтобы сеньора Бет познакомилась с тобой. Ты свободна, иди и постарайся к следующей встрече поднабраться хороших манер.

Дон Фелипе повернулся спиной, и только Бет увидела острый язычок, который высунулся дерзко ему вслед. И тут же Арабелла исчезла за дверью.

— Очаровательный ребенок, но какое отношение она имеет к нашему предыдущему разговору? — поинтересовалась Бет спокойным голосом.

— Самое прямое, моя дорогая. Рафаэль очень ее любит и хочет ей счастья. Значит, или Рафаэль женится на вас, или я выдаю Арабеллу замуж за какую-нибудь старую развалину, которую я сумею подобрать.

При этих словах он иезуитски улыбнулся и добавил себе в стакан шерри.

— Неужели вы думаете, — спросил дон Фелипе, — что Рафаэль позволит сломать судьбу этой очаровательной девочки, тем более что от него всего-то и требуется жениться на женщине, которую он находит, мягко говоря, привлекательной?

У Бет перехватило горло. Конечно, Рафаэль не позволит свершиться такому варварству. Да и кто позволил бы? Арабелла слишком яркий и красивый ребенок, чтобы уготовить ей такую судьбу.

Бет собралась с духом и выпалила:

— Вы — негодяй, черный уродливый зверь, лишенный сердца!

Дон Фелипе пожал плечами:

— Не тратьте время на слова, мне это все равно. Важны факты, и похоже, я выиграл!

— Не совсем! Допустим, что вы сумеете шантажировать вашего внука, но со мной-то вы сделать ничего не сможете, чтобы получить мое согласие.

— А я и не собираюсь получать его, — заявил дон Фелипе с гнусным смехом. — Это сделает сам Рафаэль. Вы что же думаете, он позволит из-за вашего упрямства сломать судьбу девочки, которую так любит?

Бет понимала, что дон Фелипе говорит правду. Его внук мог быть так же безжалостен, как и он сам. «А я? Что же со мной? — Сердце ее разрывалось. — Значит, я должна выйти за него замуж, понимая, что это с его стороны вынужденный шаг, навязанный ему силой обстоятельств?»

Вечером Бет вела себя вежливо, но чем больше она наблюдала за Арабеллой, тем хуже становилось у нее на душе — ни в коем случае нельзя было ломать судьбу этой очаровательной девочки. Очень важно, думала она, как ко всему этому отнесется Рафаэль.

Рафаэль был взбешен, когда, прибыв домой и стремясь поскорее увидеть Бет после долгого и трудного дня, узнал от Пако обо всем, что тут произошло. Его не успокоило и то, что за ним был сразу послан слуга, с которым они, правда, разминулись. Лицо Рафаэля мрачнело все больше.

— Так, — сказал он пугающе тихим голосом. — А сеньора Лопес и служанка Мануэла последовали за сеньорой Бет?

— Нет, — пробормотал Пако. — Сеньора Лопес выехала на повозке, которую прислал ваш дед, а Мануэла еще занята упаковкой вещей сеньоры Бет. Рафаэль через две ступеньки взбежал наверх в спальню Бет и приказал Мануэле:

— Не надо упаковывать ее вещи, сеньора, Бет скоро возвратится.

Мануэла с удовольствием была готова выполнить это распоряжение.

Рафаэль уже спускался вниз, когда Пако на чей-то стук открыл входную дверь. Там стоял Себастиан. Рафаэль замер на месте и весьма недружелюбно поинтересовался:

— Какой черт занес тебя сюда? Себастиан ответил в том же тоне:

— Конечно, не желание побыть в твоей очаровательной компании.

По выражению лица Рафаэля он понял, что сейчас не время выяснять отношения и просто пояснил:

— Вчера я был в Число и узнал, что там побывал твой дед. Боюсь, что он собирается нанести тебе визит.

— Благодарю тебя за сообщение, — сказал Рафаэль, спускаясь по ступенькам. — Но, увы, ты опоздал не несколько часов. Он уже был здесь утром и выкрал Бет. Он заявил, что опеки сеньоры Лопес недостаточно для молодой женщины.

Несмотря на сложность ситуации, Себастиан улыбнулся и съехидничал:

— А может быть, на этот раз старик прав? Рафаэль задумчиво сказал:

— Мне надо попасть на ту гасиенду, где ее держат, и поговорить с ней наедине до того, как старый негодяй наполнит ее головку ненужными мыслями.

— Тогда чего же мы ждем? — требовательно сказал с широкой улыбкой Себастиан.

Глава 26

Всего несколько минут у Рафаэля ушло на то, чтобы оседлать коня себе и свежую лошадь для Себастиана.

Они молча скакали в ночи. Рафаэль был занят своими мыслями, а Себастиан попросту устал от двух суток непрерывной скачки.

Рафаэль был потрясен той пустотой, которую ощутил, не застав Бет после возвращения домой. Его ужасала мысль, что, может быть, он потерял ее навсегда из-за собственной глупости. Он знал своего деда и вполне мог допустить, что при встрече Бет окажется не милой, доброй и влюбленной женщиной, а фурией, злой и враждебной по отношению к нему. И потом долгие месяцы ему придется бороться за то, чтобы все возвратилось на свои места.

Рафаэль заговорил, когда до гасиенды оставалось не более полумили. Уже были видны огни дома. Рафаэль пояснил Себастиану:

— Я не поеду сразу с тобой. Пусть все выглядит так, будто ты просто приехал повидаться с семьей. Конечно, сообщи деду, что ты разговаривал со мной и я послал и тебя, и его к дьяволу.

Себастиан был поражен и не скрывал этого:

— Если ты не собираешься войти внутрь, то что ты вообще намерен здесь делать?

— Повидаться с Бет, что же еще?

— Каким образом? — озадаченно спросил Себастиан.

— Под прикрытием суматохи, вызванной твоим приездом. Я найду ее комнату. Кстати, если она еще будет со всеми, пожалуйста, изыщи возможность объяснить ей положение и отправь ее к себе.

Себастиан заметил, что все может сорвать подозрительный дон Фелипе. Может, согласился Рафаэль. И очень серьезно попросил:

— Себастиан, я обязательно должен повидаться с Бет наедине. И еще до того, как состоится моя беседа с дедом.

— Хорошо! Я постараюсь. А мы с тобой еще увидимся сегодня вечером?

— Да, думаю, нам лучше было бы переговорить до того, как я возвращусь в Сан-Антонио. Уже довольно поздний час, и поэтому твоя просьба об отдыхе будет вполне логична. Через полчаса после того, как окажешься в своей комнате, спустись в конюшню. Я буду там ждать тебя.

Бет действительно была еще со всеми в гостиной. Она вежливо, но холодно поприветствовала Себастиана, не забыв, как они расстались в последний раз. Но его странные ужимки, подмигивания и гримасы, когда их не видели другие, дали ей понять, что ему надо ей что-то сказать. С сердцем, бьющимся, как военный барабан, она выбрала момент оказаться с ним наедине. Тихо, только уголком рта он прошептал:

— Иди к себе в комнату, там Рафаэль!

Надеясь, что выражение ее лица не выдало радости, она мило улыбнулась Себастиану. Через несколько минут она вежливо попрощалась и пошла спать. Кровь пульсировала в ее висках, когда она открывала дверь. Потом она заперла ее изнутри и оказалась в крепких объятиях Рафаэля. Они целовались так, будто, настрадавшись от жажды, пили студеную воду.

— С тобой все в порядке? — спросил Рафаэль решительно, готовый сжечь гасиенду и перебить всех ее обитателей, если с ее головы упал хоть один волос.

— Да, все в порядке. Я просто была слегка напугана и ужасно зла!

Раздался стук в дверь — это оказалась молчаливая мексиканка, приставленная ей в услужение. Она пришла предложить свою помощь в приготовлении ко сну. Но Бет отпустила ее.

Оставшись наедине, они вдруг страшно смутились. Даже Рафаэль ощутил, что его язык как-то одеревенел и ему трудно произнести хоть одно слово. При всех его многочисленных победах над женщинами в его жизни еще не было случая, чтобы он хоть одной из них сказал, что любит ее.

Для Бет, наблюдавшей за ним, сегодняшняя ночь была кульминацией всех их предыдущих встреч, свиданий, любовных игр. Видя его так близко, его стройную фигуру и сильные ноги, кулаки, упирающиеся в широкий кожаный пояс, она поняла, что ее сердце готово разорваться от любви к нему. Он был так близок ей, так дорог. Но вспомнив о разговоре с доном Фелипе сегодня днем, она не удержалась задать вопрос:

— Ты разговаривал сегодня со своим дедом? Рафаэль угрюмо улыбнулся:

— Нет, любимая, не разговаривал и не собираюсь делать этого.

Ей очень хотелось поверить ему сразу и безоговорочно, но было страшно, а вдруг он по какой-либо причине обманывает ее. Может быть, и это свидание подстроено для того, чтобы успокоить ее, притупить бдительность. По каким-то признакам он догадался, что дон Фелипе уже запустил яд в ее ум.

— Ты мне не веришь? — спросил он. Напуганная тоном его вопроса она честно призналась:

— Я н-не з-знаю!

Эта искра взорвала все, что в нем дремало. Он обхватил ее и стал трясти, как собака крысу. Волосы ее растрепались, шиньон, который она надела, упал.

— Разве я когда-нибудь солгал тебе? — Задал он вопрос мягким тоном. — Ну зачем мне делать это, если все последние недели я пытаюсь научить тебя верить мне. Неужели все мои усилия пошли насмарку? Неужели твое отношение ко мне так мелко, что дед одним жестом способен разрушить все то, что мы сообща строили еще с первой встречи на балу?

Фиолетовые глаза смотрели в серые, такие близкие.

— Нет, я верю тебе, — покачала головой Бет. Потом, стараясь пояснить, в чем дело, — она быстро заговорила:

— Дон Фелипе — настоящий негодяй, и он напугал меня. — В ее глазах была мольба, когда она продолжила признание:

— Он планирует заставить тебя жениться на мне.

Рафаэль остановил ее:

— Я пришел к этой мысли без его помощи. Сердце ее остановилось в груди, и она испуганно спросила:

— Так ты собираешься не дать ему добиться этого?

Рафаэль рассмеялся:

— Ты так напугана, как будто мысль выйти за меня замуж — что-то невероятно страшное! — Это кое от чего зависит, — отважилась выговорить теперь Бет, когда руки, лежащие на ее плечах, нежно ласкали ее, а не трясли грубо и резко.

Он притянул ее к себе и, лаская губами завитки на висках, спросил осевшим голосом:

— Что это «кое что», от которого так много зависит? Нервно теребя пуговицу на груди блузки, она прошептала:

— Это зависит от того, по какой причине ты собрался жениться на мне.

Они стояли рядом и оба понимали, что, пожалуй, в их короткой совместной жизни не было более важного, так много определяющего момента, момента истины.

Она чувствовала себя настолько тепло и уютно в его руках, что ей не хотелось, чтобы он позволил ей уйти. И наконец, облекая свои мысли и переживания целых недель и месяцев в слова, которые как будто вырвались из его груди, он торжественно произнес:

— О Иисус, да потому что я люблю тебя, Англичанка! Разве это недостаточная причина, чтобы выйти за меня замуж и выпустить меня из той жалкой ситуации, в которую я себя сам загнал?

Он намеревался сделать свое признание в более торжественной обстановке. Но для Бет это было главным — услышать то, что она хотела: он любит ее!

Ее глаза наполнились такой огромной любовью к нему, которую она была вынуждена прятать до этого момента, что у Рафаэля от ее взгляда перехватило дыхание.

Немного ослабив руки, словно опасаясь теперь повредить ее нежное тело, колеблясь, будто бы боясь поверить в то, что было и так достаточно очевидным, он начал:

— Англичанка, ты…

Бет кивнула, импульсивно обняла его за шею и мягко прошептала:

— Я любила тебя с первого дня… — Тут глаза ее затуманились. — Любила и тогда, когда ты этого не заслуживал…

Она почувствовала, как его тело напряглось, он так обнял ее, что она почувствовала, как между ними появилась некая особенная, не изведанная ранее близость. Бет с радостью отдала ему свои губы, всю себя, ее руки остались обвитыми вокруг его шеи. Они были единым целым. Наступил момент, ради которого она жила всю жизнь — наконец ее романтический любовник, являвшийся в сновидениях, тот, кто охотился за ее думами, стал реальностью, ее собственной реальностью… так же, как она всегда принадлежала только ему.

Но, к сожалению, они пребывали в реальном мире, и им еще предстояло преодолеть многое. Рафаэль прервал поцелуй и тихо сказал:

— Нам надо поговорить. Жалко тратить на это дорогое время, но мой дед поставил нас в малоприятное положение.

Глаза Рафаэля стали, как обычно, твердыми и жестокими, и он пояснил:

— Англичанка, я не должен позволить ему диктовать мне когда, где и на ком мне следует жениться. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, но без какого-либо его вмешательства. Я всю жизнь ждал, когда ко мне придет любовь, и не позволю ему осквернить наши чистые чувства. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Бет кивнула, действительно очень хорошо понимая, что он имеет в виду. Дон Фелипе был способен испортить все в их отношениях, и она просто тихо спросила:

— Ну, а что же мы будем делать?

— Если ты не возражаешь быть обвенчаной быстро и тихо, то мы можем это сделать уже завтра вечером в Сан-Антонио. А может быть, тебе хотелось бы дождаться больших торжеств? Ведь в первом случае не будет сотен гостей и огромных букетов.

Бет мягко улыбнулась ему:

— Я уже один раз прошла через это, и счастья не было. — Она приблизилась к нему и поцеловала его теплые губы:

— Рафаэль, мне нужен ты, мой муж, а не торжества по случаю выхода замуж.

Он чуть не застонал от избытка эмоций.

— Ты же знаешь, что и у меня были торжества, а жизни не было. Давай, связывая судьбу друг с другом, забудем о том, что было когда-то. То была не наша общая, а другая жизнь. — В его глазах появилась твердость. — Ты — моя! Я люблю тебя и ни с кем не хочу делить тебя, даже с воспоминаниями, особенно с воспоминаниями о другом мужчине!

— Замолчи, — попросила Бет, — когда-нибудь я расскажу тебе правду о Натане, только не сегодня. Сегодня — наша ночь, и никого постороннего нам не надо. Никого и ничего. Мы начинаем с сегодня.

Радостная улыбка осветила его лицо.

— Ты вдруг стала мудрее, моя голубка. У нас много в прошлом такого, о чем надо забыть, правда? Но есть и то, чего я забыть не могу.

Неожиданно сердце ее захолонуло:

— Что ты имеешь в виду?

Его лицо вновь стало приветливым, и он почти нежно сказал:

— То, как ты смотрела на меня на балу у Коста. Разве я могу забыть этот взгляд! Или сладость твоих губ, когда я их поцеловал впервые. Разве ты хочешь, чтобы я забыл об этом? Да я и не смог бы. Я не забуду и твое нагое тело там, в доме свиданий, из-за этого вот уже несколько лет я нахожусь в полубезумном состоянии.

Бет склонила голову ему на грудь и низким волнующим голосом произнесла:

— Наверное, как ты заметил, многое из прошлого мы не сможем забыть, а то и не захотим. Но…

Она замолчала и посмотрела на него, пытаясь понять, поверил ли он, что она оказалась в объятиях Лоренцо не по своей воле. Ей было так важно знать это, и она храбро задала самый важный для себя вопрос:

— Ты мне веришь, что я сказала полную правду про тот проклятый день?

Это был единственный вопрос, которого боялся Рафаэль. Он до сих пор не мог определить свое отношение к той ситуации. Но видя эти фиолетовые глаза перед собой, в чьей честности теперь он не мог сомневаться, видя эти нежные губы, он с легкостью ответил:

— Да, верю. Я не могу до сих пор понять, чего хотела добиться этим Консуэла, но я знаю тебя и, как бы ни была сильна моя ревность, я знаю, что ты по своей воле никогда не пошла бы на свидание с Лоренцо.

Его голос прервался от волнения и охрип, когда он добавил:

— Я просто должен тебе верить, если бы я не смог этого сделать, то сошел бы с ума от дьявольских мыслей, терзавших мой ум. Мне не перенести даже одного твоего взгляда на другого мужчину, потому что мне становится страшно от мысли, а вдруг он тебе понравится как любовник. Поэтому я должен верить тебе, честности твоих глаз и помыслов хотя бы ради собственных интересов.

Маленькая слезинка скатилась по ее щеке. Он заметил ее.

— Это еще что? Так-то ты приветствуешь мое страстное признание в доверии и любви. Бет сквозь слезы улыбнулась:

— Нет, это свидетельствует о том, как много для меня значит твое доверие. Я столько раз хотела любым способом доказать тебе, что говорю правду, и так боялась, что даже теперь ты мне не поверишь…

Он тряхнул темноволосой головой:

— Но как бы я мог признаться в любви к тебе, если бы не верил? Ты же знаешь, что поначалу меня привлекли в тебе красота и свежесть. И если бы я не потерял разум от ревности, то не попал бы так легко в ловушку Консуэлы. Забудь это, Англичанка, но помни, что, считая тебя сущим дьяволом, я носил в сердце твой образ до того самого момента, пока снова не увидел тебя в Чиело. Там я безнадежно и навсегда влюбился в тебя.

Он улыбнулся ей хитрой улыбкой, а потом добавил:

— Когда я увидел тебя у фонтана, я еще пытался бороться с собой. Как ты думаешь, почему я начал быстро обустраивать Энчантресс?

Поймав удивленный взгляд Бет, он слегка встряхнул ее.

— Я приехал оттуда с готовым предложением на губах. Ну, и как ты думаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя в компании Лоренцо?..

— Но ведь это не я позвала его туда, — призналась Бет абсолютно честно. — Я терпеть не могла его присутствия, но что я могла поделать?

Губы Рафаэля сжались:

— Одним из первых моих действий в качестве твоего мужа будет убрать его. Я убью его. Тихим голосом Бет попросила:

— А может, не надо этого? Мы нашли друг друга, и мне очень не хотелось бы потерять тебя так быстро.

Я не сомневаюсь, что ты можешь убить его в честной схватке, но он — негодяй и не имеет понятия о чести.

— А ты уверена, что у меня она есть?

— Не знаю, как там обстоит дело. Но не думаю, что его труп был бы для меня лучшим свадебным подарком.

Он рассмеялся и звонко поцеловал ее.

— Себастиан заждался меня в конюшне, а мы еще не все обговорили. Только давай так — никаких секретов и тайн, есть ли тебе в чем признаться, пока я добрый?

Он шутил, но Бет не была расположена принять этот тон. И опять, держась за злополучную пуговицу на блузке, она потупила глаза и сказала:

— Есть еще одно признание. Он удивленно поднял брови, конечно, не догадываясь о масштабе того, что она хотела сказать.

— У нас будет ребенок!

Рафаэль смотрел на нее, как пораженный громом. Поначалу она даже испугалась. Потом он счастливо рассмеялся, и ее опасения растворились.

— Правда? — спросил он удивительно нежно, и в его серых глазах светилась искренняя радость. Бет кивнула, ее губы дрожали от счастья.

— Да, это правда, — ответила она, как эхо, удивляясь теперь, почему боялась сказать ему об этом раньше.

Для Рафаэля эта ночь была более чудесной, чем Бет могла себе представить. Воспитанный дикими команчами, затем едва не забитый холодным расчетливым дедом, женатый на женщине, которую ненавидел и которая ненавидела его, Рафаэль отрицал нежность и любовь всю свою жизнь. И вот теперь, держа в руках свою драгоценную и любимую Англичанку, видя ее лучистые глаза, он чувствовал, как тают последние льдинки недоверия между ними. Он нежно притянул ее к себе, его рот мягко скользнул по ее щекам и губам. Губы нашли губы и слились в новом для него поцелуе, который был проявлением любви, нежности и заботливости, а не страсти и вожделения, как прежде.

Прижавшись губами к ее уху, он полушутливо прошептал:

— Хорошо, что мы решили пожениться завтра — наш ребенок не должен быть незаконнорожденным.

Он положил ей руку на живот, и она почувствовала, что в этом жесте было и желание защитить их с малышом, и чувство собственника. Но вот он спросил с неожиданной торопливостью:

— Это — результат ночи в Чиело или произошло перед моим отъездом в Энчантресс?

Бет заколебалась, а он сказал с удивлением:

— Слушай, это случилось не тогда, когда ты надела платье шлюхи?

Бет вспыхнула от воспоминаний о той ночи и быстро сказала:

— Нет, перед твоей поездкой в Энчантресс. Он вздохнул:

— Я рад. Потому что тогда в Чиело я просто хотел придушить тебя, и мне не хотелось бы думать, что наш ребенок был зачат в такой момент. А ночь перед отъездом — это другое дело…

Это были замечательные моменты, но Рафаэлю пришлось оторвать ее от себя и подумать о самом ближайшем будущем. Он прошептал:

— Мне надо идти, Себастиан заждался, и еще кое-что надо сделать. А чтобы не спровоцировать моего деда на какие-нибудь новые глупости, мне придется оставить тебя здесь на сегодняшнюю ночь и завтрашний день — сможешь вытерпеть это?

— Постараюсь, при условии, что ты не заставишь меня ждать тебя слишком долго. Боюсь, что дед по моему лицу о чем-нибудь догадается. Итак, один день, не больше, иначе я начну подозревать тебя в стремлении скомпрометировать меня. Он улыбнулся:

— Уже угрожаешь, что же будет дальше? — А потом уже серьезно посоветовал:

— Скажись больной завтра вечером и уйди пораньше. Как только стемнеет, я приеду за тобой. Будь готова. Надеюсь, никому в голову не придет искать тебя до утра. А потом уже будет слишком поздно моему деду что-нибудь предпринимать, кроме как прислать нам поздравления в Энчантресс. Я хочу, чтобы наш ребенок родился там.

Бет чувствовала себя в раю. Расставание было трудным, ей не хотелось отпускать его. Но он понимал серьезность ситуации и покинул ее, исчезнув в окне.

Себастиан с нетерпением ждал его в конюшне.

— Что ты так долго не шел? — спросил он не без раздражения. — Ты же понимаешь, как непросто мне было бы объясняться со стражей, если бы они застали меня тут, тем более после того, как я распрощался с твоим обожаемым дедом, сославшись на смертельную усталость. Мне кажется, что он не поверил ни одному моему слову, и мне не понравилось, как он смотрел на Бет, когда она уходила. Ты видел ее?

Рафаэль был еще под впечатлением от всего, что произошло сегодня вечером: известия о ребенке, сознания того, что Бет любит его, и он мягко попросил:

— Пожелай мне счастья, Себастиан, завтра мы с Бет поженимся.

В какой-то момент Себастиана пробила мощная искра зависти, но затем, обрадовавшись за кузена, он абсолютно искренне пожелал ему и Бет самого светлого и счастливого будущего. А потом спросил:

— А как тебе удастся это сделать, ведь насколько я понимаю, дон Фелипе не собирается торопиться? Рафаэль с решительным видом пояснил свой план.

— Может быть, ты присоединишься к нам? Мне бы так хотелось видеть тебя рядом.

Приглашение Рафаэля было сделано совершенно искренне и он, конечно, не намеревался причинить боль Себастиану, забыв, что у того была своя история отношений с Бет. На удивление даже самому себе, Себастиан согласился, почувствовав, что сердце его не так уж разбито новостью о замужестве Бет.

Наверное, я становлюсь циником, подумал он про себя.

Они обменялись рукопожатием, и Себастиан искренне сказал:

— Я рад за вас обоих, особенно — за Бет. Наконец рядом с ней будет мужчина. В этом я не сомневаюсь.

Озадаченный, Рафаэль посмотрел на него и спросил:

— О чем это ты?

Теперь уже удивился Себастиан:

— А разве она тебе ничего не сказала? — И после отрицательного жеста Рафаэля рассказал о том, как застал Натана в постели с мистером Перси.

Рафаэль пробормотал такое, что Себастиан подумал: «Хорошо, что Натан уже покинул эту землю».

Рафаэль не стал дальше углубляться в размышления о Натане, придет время — и Бет расскажет все, что сочтет необходимым. На крыльях любви летел Рафаэль в Сан-Антонио, и обратная дорога показалась ему короче.

Лоренцо тоже бодрствовал этой ночью, но его поддерживала ненависть и жажда убийства. Он скакал сейчас на встречу с команчами, а в ушах у него звенели слова, брошенные в его адрес доном Фелипе не более часа назад.

Дон Фелипе, несмотря на манеры Лоренцо и его светский опыт, относился к нему с вежливым презрением. Когда пришла записка от дона Фелипе, Лоренцо обрадовался, решив, что его терпение принесет плоды. Он помнил, что ему во время операции по похищению Бет были даны деликатные поручения, которые дон Фелипе не доверил даже сыну.

Все это было так, и Лоренцо пришел к выводу, что дон Фелипе наконец оценил его по достоинству. Его расчет был жесток и прост. Бет в ближайшие дни должна погибнуть, захваченная команчами. Она навсегда замолчит и, естественно, никакого брака с Рафаэлем не будет.

Дон Фелипе смотрит на него все теплее, значит, возрастают его шансы на руку Арабеллы. Если это свершится, то на его пути останется только один противник — Рафаэль. Но Рафаэль должен проследовать тем же путем, каким уйдет бедная сеньора Бет!

Однако в его планы были внесены жесткие коррективы.

Он хотел побеседовать с глазу на глаз с доном Фелипе, который сидел в библиотеке, наслаждаясь последним стаканом шерри. Дона Фелипе слегка озадачило, что Лоренцо не спал. Он считал, что тот уже уехал.

Проигрывая различные комбинации, связанные с браком Рафаэля, дон Фелипе не сбрасывал со счетов никого. Он позволил Лоренцо войти и даже снизошел до того, что предложил стаканчик шерри. Подбодренный таким великодушием со стороны великого человека, после нескольких минут ничего не значащего разговора Лоренцо совершил роковую ошибку, приоткрыв свои планы.

Глядя на него черными немигающими глазами, дон Фелипе ханжески попросил:

— Поправь меня, пожалуйста, если я ошибусь, перечисляя некоторые детали твоей биографии. Разве не убежала из дома твоя глупая, безголовая мать с учителем танцев? А потом, подорвав репутацию семьи, не возвратилась ли она, упрашивая отца пустить ее назад, с ублюдком в подоле?

Видя выражение лица Лоренцо, дон Фелипе захихикал и поинтересовался:

— Ты что же думал, что я не знаю твоей биографии? Ты думал, что я не поинтересовался, почему предполагаемый кузен Консуэлы так беден и почему к нему так плохо относятся в собственной семье? И как ты мог подумать хоть на одну минуту, что я соединю свою кровь с кровью ублюдочного сына какого-то учителишки танцев?

Теперь дон Фелипе смеялся уже громко:

— Лоренцо, ты хороший слуга. Я готов тебя использовать, но только до той поры, пока ты знаешь свое место! А теперь оставь меня, я устал, а мне еще кое-что надо обдумать.

Оплеванному Лоренцо не оставалось ничего другого, как ретироваться. Он ушел, переполненный смертельной ненависти к дону Фелипе. И вот сейчас, когда он ехал на встречу с команчами, Лоренцо намеревался договориться не только о внезапном похищении Бет, но и дона Фелипе тоже.

* * *

В эту ночь Бет спала мало, но проснулась с великолепным настроением и самочувствием. Сегодня она станет женой Рафаэля!

Приняв ванну, она с неприязнью взглянула на черные платья. Подбирая наиболее подходящий наряд, пока еще по необходимости скромный, она осмотрела свой гардероб, выдержанный в теплых пастельных тонах — желтом, лавандовом, светло-розовом.

Ее взор остановился на скромном платье из черного муслина, отороченного прекрасными кружевами. «Но в черном я венчаться не стану», — приняла она непреклонное решение. И тут обнаружила сверток, в котором было великолепное платье из розовато-лилового сатина. К нему был приложен красиво начесанный шиньон, который Мануэла приготовила, зная, что волосами Бет некому будет заняться.

Она во всем великолепии была готова встретить мир и… особенно дона Фелипе. Она нравилась себе в зеркале. Но вдруг ее поразила одна мысль: Натан мертв всего три месяца, а она носит в себе ребенка от другого мужчины, за которого выходит замуж по любви. Как безнравственно это!

Мысль о том, что Натан в могиле, а она счастлива, погасила свет в ее глазах. Дон Фелипе счел это знаком покорности его планам, и был бы искренне удивлен, если бы узнал, что грусть в глазах продиктована чувством вины. Натан мертв, погиб из-за нее, а ее жизнь только начинается. Она не имеет права на счастье, думала Бет мрачно. Но Бог простит ее.

Глава 27

Для Рафаэля время спрессовалось. Он совершил необходимые формальности перед предстоящим бракосочетанием. Затем заехал к Маверикам, объяснил им ситуацию и попросил быть свидетелями. Не скрывая своего удовлетворения, они согласились.

Он возвратился домой, вымылся, прилег отдохнуть и вспомнил, что нужны цветы, еда, вино и еще тысячи и тысячи необходимых его Бет вещей.

Для Бет этот день прошел почти идеально, она оставалась в дамском обществе с доньей Маделиной и сеньорой Лопес. Была также Арабелла. Самым трудным для Бет было скрыть свою радость.

Около четырех семья собралась на небольшой полдник. Дон Фелипе предложил, чтобы две младшие леди сопроводили его в поездке верхом. Сначала Бет хотела отказаться, но потом под натиском Арабеллы и Себастиана согласилась.

Со своего поста Лоренцо наблюдал, как кавалькада покинула толстые стены — дон Фелипе, дон Мигуэль, Бет, Себастиан, Арабелла и шесть вооруженных всадников. Он приуныл. Пока не удастся отделить Арабеллу и дона Мигуэля от остальных, он не решался дать команду команчам начинать атаку.

Судьба помогла Лоренцо. Арабелла была увлечена беседой с Себастианом, когда из-под ног ее лошади выпрыгнул кролик. Лошадь испугалась и сбросила девочку. Дон Мигуэль, которому вообще не очень хотелось ехать, попросил разрешения вместе с Арабеллой возвратиться на гасиенду. Решив оставить удовольствие общения с красивой женщиной только для себя, дон Фелипе хитро попросил Себастиана проводить Арабеллу с отцом назад.

И вот Бет осталась одна в обществе старого дьявола.

Лоренцо удовлетворенно засмеялся. Он сполз с большого холма и поспешил туда, где в нетерпении скрывалась группа воинов команчей — человек пятнадцать. Лоренцо не в первый раз действовал с команчами, и те знали, что обычно все кончается взаимовыгодно. Правда, на этот раз впервые после смерти Консуэлы Лоренцо организовывал рейд ради собственных целей.

Команчи уже распределили роли нападающих на группу несчастных путешественников.

Дорога тянулась через узкое ущелье, которое и должно было стать ловушкой для белых, когда они въедут туда.

Бет поездка не нравилась, ей были неприятны хитрые вопросы дона Фелипе и его флирт. Она прибегла к чисто женской хитрости, заявив, что у нее разболелась голова и дальше она ехать просто не может.

Дон Фелипе повернулся в седле и в этот момент увидел атакующих команчей. Это было спланированное убийство. Белых было мало, они были окружены, плохо вооружены и шансов спастись не имели. Оба всадника рядом с Бет упали — один был убит стрелой, другой — копьем.

По наступившей тишине Бет поняла, что она одна осталась живой и в седле. И вспомнила рассказы Матильды Локхарт, когда увидела кольцо дикарей, окружающих ее. К ней вдруг возвратилось мужество, она бесстрашно взглянула в глаза воинам. Вид у них был ужасный — полуголые, размалеванные, в перьях и других украшениях, они напоминали тот ночной кошмар, который недавно привиделся ей. Один из раненых застонал, и Бет с ужасом увидела, как индеец поднял копье, чтобы добить его. Он уже направил туда своего коня. Но тут раздался знакомый голос:

— Подожди, — крикнул Лоренцо, — оставь его женщинам. Я хочу понаслаждаться, когда скво будут резать и колоть его.

С брезгливостью Бет выплюнула свой гнев ему в лицо:

— Ты, дерьмо! Значит, это ты снюхался с этим зверьем против нормальных людей?

Лоренцо засмеялся и направил свою лошадь между конями команчей, которые окружили Бет:

— А что, ты разве не помнишь, что за деньги я сделаю все что угодно?

— Значит, это ты, мерзавец, убил Консуэлу? Лоренцо прямо-таки был горд собой:

— Конечно! Это было очень просто. Консуэла была такой тупой женщиной. Ты ведь не знаешь, что она отказалась заплатить мне за мое участие в той небольшой сцене между нами в Новом Орлеане.

Не давая Бет возможности прокомментировать свои слова, он продолжил:

— Я не подал и виду, что она разозлила меня, она думала, что поймала меня в ловушку, но на самом деле доставила мне огромное удовольствие, когда я увидел, что с ней делают команчи. Конечно, воины не так ловко управляются с ножами и не умеют так пытать, как скво. Но кое-что тоже умеют.

Не сдержав себя, Бет вздрогнула от его гнусного торжества. Лоренцо смотрел ей в лицо и смеялся. Потом он что-то сказал одному из команчей, и в ту же секунду окровавленное тело дона Фелипе было положено на спину лошади, а другой индеец вырвал поводья из рук Бет. Индейцы собрали оружие и вещи, погнали перед собой лошадей без всадников, и вся кавалькада понеслась на немыслимой скорости. Бет могла держаться только за седло, гадая, что еще заготовила ей судьба. По дороге было совершено нападение на отдаленное ранчо. Мужчины были убиты сразу, а женщин сначала изнасиловали. Лоренцо оставался с Бет и едва дышащим доном Фелипе. Видя ужас на лице Бет, Лоренцо почти ласково сказал — Сегодня ночью настанет твоя очередь узнать, правда ли команчи хорошие любовники. — И он грубо засмеялся над ее испугом.

Тут как раз начался настоящий ужас. Опьяненные двумя легкими победами, команчи были в прекрасном расположении духа. Они разрушили на ранчо все, что могли, поубивали скот, а лошадей и мулов присоединили к своим.

Больше развлечений не осталось, и они обратили внимание на дона Фелипе и Бет. Дон Фелипе был тяжело ранен копьем в бок и стрелой. Бет не могла понять, каким образом он выдержал безжалостную ночную скачку. Она чувствовала себя абсолютно измотанной ночью без сна и всеми теми ужасами, которые она уже видела и которые могла себе представить в дальнейшем.

Ее оставили в живых только по одной причине — до того, как передать ее индейцам, Лоренцо хотел сполна получить то, что ему не удалось в Новом Орлеане.

Лоренцо раздумывал, как лучше осуществить свой план. Он мог прямо сейчас сделать то, что хотел, и потом быстро отправиться в Сан-Антонио, будто вообще не выезжал оттуда. Но ему хотелось еще понаслаждаться ее ужасом. Он не сделал ни одного движения и не сказал ни одного слова, когда молодой команч сдернул Бет с лошади и стал раздевать ее. Он только любовался прекрасным телом. Думая, что индеец собирается ее изнасиловать, она боролась, как тигрица. Но команч был сильнее, он привязал ее к дереву и сорвал все, что на ней было. Она стояла абсолютно нагая. Индеец скрутил ее извивающееся тело и ущипнул за грудь. Она закричала от боли и возмущения. Затем индеец раздел догола старика. У Бет даже шевельнулась жалость к нему.

Лоренцо смотрел во все глаза на Бет, его взгляд становился все распаленное. Он вспомнил, как смотрел на это тело и ее распущенные волосы четыре года назад. Ее груди с розовыми сосками гордо торчали, как бы выражая непокоренность, и ничего не скрывало красоты ног, тонкой талии.

Бет заметила, что на нее смотрит не только Лоренцо, но и все остальные. Их взгляды выражали совершенно однозначные чувства.

Только теперь она осознала в полной мере весь ужас индейского плена — нет лошади, нет одежды, нет обуви, лишь веревка на шее, а впереди — только ужасные пытки и мученическая смерть. Но до этого надо бежать за скачущей лошадью. Вот так пробежит она целый день на палящем солнце.

В полдень Лоренцо подъехал к ней и, опасаясь, что она умрет прежде, чем он получит удовольствие и добьется отмщения, протянул ей руку, чтобы она могла постоять и передохнуть. Но она отказалась и плюнула в сторону его лошади. Это вызвало одобрение среди воинов — превыше всего они ценили смелость и независимость. Лоренцо, не удержавшись, ударил ее тяжелым сапогом в грудь и живот. Она упала на землю и подумала, не лучше ли умереть не сопротивляясь. Но потом преодолела себя и стала медленно подниматься. Когда команчи остановились напоить лошадей, дон Фелипе, который лежал поперек лошади, тихо сказал ей:

— Это было глупо. Смело, но глупо. В следующий раз, если он подъедет, не отказывайтесь от помощи.

Не глядя на него, она грубо спросила:

— А вы протянули бы ему руку? Умирающий дон Фелипе потряс головой и твердо сказал:

— Нет.

Когда водопой был закончен, обнаружилось, что дон Фелипе умер. Команч выдернул стрелу из его тела, прежде чем сбросить его на землю.

Рафаэль нашел тело деда спустя примерно час. Недаром команчи звали его Мстящим Духом и боялись. Он преследовал кортеж.

Он узнал обо всем от Себастиана, когда накануне ждал прихода темноты, чтобы скакать за Бет. Себастиан считал себя смелым человеком, но он задрожал, когда увидел выражение лица Рафаэля, слушавшего рассказ о происшедшем во время прогулки.

Себастиан не мог не добавить:

— Она в руках команчей, Рафаэль. Рафаэль прискакал в дом дона Мигуэля. У него не было времени на долгие разговоры и соболезнования, и, когда дон Мигуэль патетически начал свой монолог, Рафаэль прервал его:

— Мне нужны четыре лошади и несколько мулов. Мне нужны одеяла, пища, бинты и одежда.

— Сколько тебе надо людей? — спросил дон Мигуэль.

— Ты же знаешь, что они сделают, если на них нападет отряд. Ее изрешетят стрелами. Я еду один. Когда я найду их лагерь, я войду туда как команч. Впервые я рад своему двойному происхождению. Команч для них всегда команч, и они примут меня. Когда станет ясно, что она моя женщина, если она еще будет жива, они отдадут ее мне без особых споров. Это может стоить пары лошадей.

Упавшим голосом дон Мигуэль решился спросить:

— А мой отец?

Задумчиво посмотрев на него долгим взглядом, Рафаэль ответил:

— Старики им не нужны, заполучить его будет еще дешевле.

Напоследок Себастиан услышал от Рафаэля:

— Я или вернусь и привезу ее живой, или не вернусь вообще, потому что без нее мне жизни нет!

Рафаэль был своим человеком в краю команчей. Он вычислил, что индейцы опережают его часа на три. Наткнувшись на разрушенное и сожженное ранчо, Рафаэль понял, что он выигрывает еще немного времени.

Он был потрясен, когда наткнулся на окровавленную одежду Бет и дона Фелипе. На искалеченное тело своего деда он чуть не наступил. Он повернул скрюченное тело и был страшно поражен, когда один глаз дона Фелипе блеснул, а губы достаточно четко произнесли, раздвинувшись в странной улыбке:

— Я знал, что ты придешь — не за мной, а за своей женщиной. Она жива, ведет себя очень смело. Очень смело, она пока цела.

Услышав это, Рафаэль почувствовал огромное облегчение. Он собрался за водой, чтобы напоить старика, но тот, поняв его намерение, покачал головой:

— Мне уже ничто не поможет. Я знал, что умираю, и не стал двигаться, чтобы они решили, будто я уже отошел в мир иной.

Говорить ему было больно, но он хотел обязательно сказать все важное.

— Мне надо было остаться живым как раз до твоего прихода и сказать тебе… — Он закашлялся, и кровь показалась в уголках его рта. Казалось, что каждое слово выходит из него с болью:

— Это все сделал Лоренцо, это его преступление. — И, поймав скрюченной рукой рукав Рафаэля, он твердо сказал:

— Убей его, Рафаэль, убей, убей!

Это были последние слова старика, и Рафаэль подумал, как это похоже на всю его долгую жизнь — он силой воли удерживал в себе жизнь не для того, чтобы дождаться спасения, не для того, чтобы помочь Бет, а чтобы завещать убить своего убийцу!

Рафаэль не мог позволить себе роскоши хоронить деда. Дон Фелипе был мертв, а Бет пока жива!

Команчи решили стать лагерем, когда сгустились сумерки. Они выбрали место около широкой протоки, чтобы воды хватило и людям, и многим лошадям, которыми они обзавелись. Все внутри Бет разрывала жуткая боль, и она понимала, что теряет своего ребенка. Впервые она заплакала и, пользуясь тем, что команчи были заняты устройством ночлега, рыдала не сдерживаясь. Не о себе, не о доне Филипе, а о той маленькой жизни, которой было не суждено вырасти внутри нее. Кровь потекла по ее бедрам, и она поняла, что это ужасное следствие последних часов.

Команчи были в прекрасном настроении. Рейды удались, досталась добыча и еще была женщина.

Потерянная в своем горе, Бет не сознавала, что уже стемнело, что команчи накормили лошадей и наелись сами и теперь все чаще смотрели в ее сторону. Лоренцо сидел рядом с костром, и по бугру на его панталонах нетрудно было понять ход его мыслей. Индейцы все понимали и громко смеялись.

Услышав этот смех, Бет заметила, что сейчас на нее направлены все глаза в этом лагере, ее слезы высохли, она встала и бросилась бежать. Но Лоренцо легко поймал ее и прижал нагое тело к себе.

В этот момент в лагерь въехал Рафаэль. Его огромный жеребец, темная одежда на фоне костра казались нереальными — он выглядел посланцем смерти. Команчи были напичканы предрассудками, ударились в тихую панику, перешептываясь — Мстящий Дух.

Лоренцо застыл, а Бет закрыла глаза с чувством облегчения и благодарности. Рафаэль лениво слез с коня, каждое его движение было выверено и рассчитано. Он мягко приказал:

— Оставь ее, Лоренцо!

Затем повернулся к команчам, поприветствовал на их родном языке и объяснил, какое разочарование пережил, когда обнаружил, что его женщина похищена, как он поехал искать ее, и о личных счетах между ним и Лоренцо Мендозой.

Рафаэль очень тщательно выбирал слова, ему надо было не только доказать, что Бет его женщина, но и то, что Лоренцо похитил ее, что он украл чужую жену и что между ними существует вражда, которую может закончить только смерть одного из них. Индейцы слушали. Как бы там ни было, но Мстящий Дух, хотя и жил среди белых, он был одним из них, а Лоренцо…

Команчи не уважали его. Он организовал много выгодных рейдов, но сам в бою был трусом. Они хотели сказать ему об этом, но потом решили, что хватит и того, что он наводит их на след для грабежей. Им надо было сделать выбор между Лоренцо и Мстящим Духом. И сегодня старшие воины рассказывали легенды о его храбрости и верности в молодые годы.

Лоренцо оттолкнул Бет и закричал:

— Сегодня ты умрешь, Сантана, а ее я поимею на твоем теплом трупе, перед тем как перерезать ей горло!

Рафаэль с ледяным спокойствием переспросил:

— А ты не врешь?

Рафаэль смотрел на Бет, с болью отмечая шрамы, царапины и кровоподтеки на столь дорогом для него теле. А ведь сегодня вечером она должна была стать его женой, если бы не этот негодяй. И дон Фелипе, каким бы он там ни был, остался бы жив.

Медленно, словно нехотя, Рафаэль расстегнул широкий пояс с револьвером и все это отбросил вместе с сомбреро в сторону. Он снял и почти всю одежду. Он стоял полуголый среди заинтересованных зрителей и держал в руках нож. Пламя костра играло на его широком лезвии.

Лоренцо тоже стал сбрасывать лишнюю одежду, но это были неловкие движения напуганного человека. У него ножа не было, и один из воинов кинул ему длинный испанский кинжал.

Соперники кружили один вокруг другого. Лоренцо не горел желанием идти на сближение. Рафаэль холодно и насмешливо улыбался, не нападая на Лоренцо.

Для Рафаэля время повернулось назад — он снова команч, и снова те же запахи: полынь, костер, лошадиный пот, здесь был даже запах победы, и женщина ждала его у огня. Он хорошо чувствовал нож в руке, прохлада ночи в прерии была бальзамом для его нагой груди, а земля была твердой под его ногами, и он черпал от нее уверенность. Но главным было другое — он хотел убить Лоренцо, и он страстно желал убить Лоренцо, он хотел вонзить нож в плоть врага и почувствовать, как теплая кровь умирающего потечет по его коже.

Рафаэль умело держал нож в правой руке, а левой подзывал Лоренцо поближе:

— Подходи, подходи, дружок. Мы никогда не решим спор, если ты будешь вот так пританцовывать вокруг костра. Подходи поближе.

Лоренцо бросился вперед, но Рафаэль увернулся, и его нож оставил кровавую полосу на руке Лоренцо. Тот, как сумасшедший, бросался и бросался на Рафаэля, но противник Лоренцо, улыбаясь, оставался недосягаем, а сам наносил все более чувствительные раны врагу.

Команчи шептались между собой, им нравилась игра, и они даже делали ставки. На Лоренцо ставили немногие.

Понимая, что он теряет кровь, напуганный этим, Лоренцо сменил тактику. Он, сделав ложный выпад, ударил Рафаэля между ног. Чувствуя, что падает, Рафаэль отреагировал с ловкостью дикого зверя. Он перевернулся в воздухе и приземлился на спину. Лоренцо прыгнул на Рафаэля, его кинжал уже коснулся его живота… Нечеловеческим усилием Рафаэль отвел кинжал, и в результате только тонкая красная полоска осталась у него на животе.

С ужасом наблюдала Бет за поединком двух мужчин, сердце у нее чуть не остановилось, когда она увидела, как Рафаэль упал. Лоренцо занес кинжал, чтобы вонзить его в горло Рафаэлю, но тот успел ударить врага кулаком в лицо. Лоренцо отлетел в сторону, Рафаэль бросился за ним.

Борьба продолжалась рядом с Бет. Рот Лоренцо был полон крови. Левой рукой он попал в грязь, и, когда Рафаэль готов был нанести решающий удар, Лоренцо бросил ему в лицо комок грязи. Зрители ахнули, Рафаэль отпрянул, стремясь увернуться от ставшего для него невидимым противника. Лоренцо засмеялся впервые с начала поединка и решил добить противника. Но ему на спину, как дикая кошка, бросилась Бет, и ошарашенный Лоренцо повернулся, чтобы встретить нового противника.

Возбужденный мыслью убить ее на глазах Рафаэля, забыв даже про свое желание обладать ее телом, он перебросил ее через себя, и она распласталась перед ним. Он с жестоким удовольствием представил себе ее близкий конец. Эта пауза была ошибкой, последней в его жизни.

Рафаэль неожиданно окликнул сзади Лоренцо, тот, потеряв ориентировку, инстинктивно повернулся и наткнулся на нож, брошенный Рафаэлем со страшной силой. Нож пробил ему грудь. Удивленно постояв секунду, Лоренцо рухнул лицом в грязь.

Не думая о том, что произойдет дальше, Бет бросилась в объятия Рафаэля, ее теплая плоть встретилась с его сильным телом. Команчи уже ссорились за пожитки Лоренцо, а Рафаэль, насколько возможно успокоив Бет, понес ее к Диаболо.

Команчи не сделали ни одного движения, чтобы остановить их. Они увидели хорошую драку, и Мстящий Дух отстоял свою женщину, которую у него украл другой мужчина. Она была подходящей подружкой для него, она сражалась за него, эта серебряная женщина, как скво из племени команчей за своего мужчину. Воины одобрили ее.

Бет и Рафаэль проскакали недолго. Они добрались туда, где он спрятал остальных лошадей и припасы И там он узнал, что их ребенок погиб. Лицо его стало очень грустным. Он нежно и бережно вымыл истерзанное тело Бет, бессмысленно шепча ей нежные слова, такие дорогие для каждой женщины, когда их произносит любящий мужчина. Они спали вместе, завернувшись в большое одеяло. Рафаэль проснулся на рассвете и не сразу смог сообразить, где находится, потом ощутил рядом с собой маленькое теплое тело Бет, и дрожь прошла по его мышцам. Ведь он мог вчера и опоздать, если бы она не бросилась так бесстрашно на Лоренцо, отыграв несколько драгоценных мгновений.

Сейчас она была в безопасности, и он всегда будет ее охранять. Он нежно смотрел на ее спящее лицо. Оно было загорелым, полные губы потрескались и полопались в уголках, тяжелые волосы спутались. Но для него не было никого прекраснее ее на целом свете.

Ей был необходим отдых, но в то же время надо было показать ее врачу. Он колебался, не зная, что делать. Дорога назад была трудной и могла оказаться долгой. Он не мог везти ее в таком темпе, как ехал сам.

Она потеряла ребенка, потеряла много крови и могла потерять еще до того, как появится врачебная помощь. Он колебался. Наверное, правильнее всего ехать на восток до ближайшего поселка и оттуда прямо в Энчантресс. Он хотел увезти ее как можно дальше от всех трагедий и ужасов, которые ей довелось перенести, а в прохладных сосновых лесах Энчантресса она будет в полной безопасности, он будет ее там холить, лелеять и бесконечно любить!

Глава 28

Энчантресс был великолепен под лучами октябрьского солнца. Сверкала крыша, мягко светились желтые стены. Всюду витал дух обновленного старинного испанского дома. Из дома доносились голоса и веселый смех.

Сквозь огромные сосны были видны недавно построенные коттеджики — целый выводок, свидетельствующий о фантазии тех, кто строил.

В задней части гасиенды был прекрасный дворик, укрытый от солнца кленами, которые уже начинали менять цвет листьев. Но разноцветные, вьющиеся по стенам, растения еще цвели.

Во дворе сидели две женщины. Одна из них была Стелла Родригес, а другая — Бет Сантана. Обе они смотрели на двух мужчин, стоящих неподалеку, оживленно беседующих и курящих тонкие черные сигары.

Стелла с семьей прибыла в Энчантресс две недели назад, и трудно описать, как подруги были рады встрече, особенно Бет. Стелла привезла двоих детей — дочку Элизабет и малыша Пабло, который в три года был точной копией своего отца Хуана.

Две недели пролетели очень быстро. Подруги вдоволь наслаждались болтовней, а мужчины обсуждали планы Рафаэля относительно дальнейшего развития Энчантресса. Рафаэль собирался завезти из Испании племенных лошадей, чтобы улучшить кровь местной породы.

Эти недели промчались так же быстро, как и месяцы, прожитые здесь после того, как Рафаэль привез сюда Бет, отбив ее у команчей. Первые дни она болела и плохо запомнила, а вот свадьба в Хьюстоне запечатлелась в ее памяти во всех мельчайших деталях. Были только свои — Себастиан, дон Мигуэль, донья Маделина и Арабелла с широко открытыми от любопытства глазами. Донья Маделина настояла, чтобы жених и невеста были одеты предельно элегантно — не каждый же день венчается такая красивая пара.

А потом они обустраивали почти готовый к ее приезду Энчантресс. Она отдавала ему все свое сердце — ведь это был ее первый настоящий дом. Боль и ужас постепенно уходили в прошлое, и даже потеря ребенка, которую, казалось, ничем нельзя было компенсировать, все это было уже в прошлом.

Бриарвуд было решено продать, но многое из обстановки и самые любимые слуги во главе с Мэри Имс перекочевали сюда, в Энчантресс. Финансовые вопросы они решили полюбовно и быстро, каждый из них мог тратить деньги на свои нужды, на нужды Энчантресса, но солидная сумма была отложена для их будущих детей.

Как-то в разговоре Стелла заметила Бет:

— Слушай, у тебя теперь какое-то другое выражение лица!

Бет вспыхнула и призналась, что безумно любит своего мужа и ничего с этим поделать не может.

Стелла потрепала ее по руке и подумала про себя, что Рафаэль тоже стал другим. Он подобрел, что, с точки зрения Стеллы, вовсе не означало, что он во всех ситуациях будет таким.

Стеллу потрясал оттенок, с которым он называл Бет Англичанкой. Так мог говорить только беззаветно влюбленный мужчина.

Однажды Мануэла одевала Бет к ужину. Она делала это очень старательно. А Бет в это время задумалась о том, как отличается ее прежний брак от нынешнего. Она вспоминала, что Натан был добр к ней, но не любил ее. И ей стало жалко тех безвозвратно потерянных лет. В этот момент Мануэла поздравила ее с тем, как она прекрасно выглядит, и Бет тоскливо вздохнула по ушедшим годам. Мануэла испугалась:

— Что-нибудь не так, сеньора, не так сидит юбка? Бет рассмеялась и успокоила верную служанку. Она пояснила, что подумала о неприятных вещах, а этого в такой хороший день делать не следует.

Бет осмотрелась. Как много здесь всего, за что я должна быть очень благодарна, подумала она. Через полуоткрытую дверь, которая вела в их спальню, она видела Рафаэля, ожидавшего ее, чтобы спуститься вместе вниз к Родригесам. Она удовлетворенно улыбнулась. Нет, ей никогда больше не надо думать о прошлом, что было, то было!

Но Мануэла не могла успокоиться, она спросила:

— Вы сумели объяснить ему, что сделала Консуэла? Он знает правду? Бет мягко успокоила ее:

— Да, он все знает.

Рафаэлю не терпелось узнать, почему Бет задерживается, и он вошел в ее комнату. И входя, услышал слова служанки:

— Он что, знает и то, что вы были девственницей, когда он первым взял вас в тот полдень? Глаза Бет сверкнули:

— А вы-то…

А Мануэла спокойно напомнила:

— Ведь это я мыла вас тогда, сеньора. Я видела кровь на простынях. — Пожав плечами она добавила:

— Господи, это было так очевидно!

Бет покачала головой:

— Но Рафаэль не заметил этого, и поскольку это звучит не правдоподобной сказкой, я, наверное, и не стану ему этого рассказывать. Да теперь, Мануэла, это и не важно. Он любит меня, и пора прошлому дать умереть. Мне даже трудно было бы объяснить ситуацию с Натаном, а не поняв одного, человек будет не в состоянии понять и другого. Пусть все останется как было. Сейчас мы счастливы и, наверное, не стоит ворошить того, что случилось в проклятый день.

Побледнев от того, что он услышал, буквально в шоковом состоянии Рафаэль скрылся за дверью. Ему требовалось хотя бы несколько секунд, чтобы прийти в себя. Она была невинной! И он вспомнил тот короткий, мимолетный момент, когда подобная мысль пришла ему в голову.

Он сделал глубокий вдох, в нем проснулся примитивный, дикий самец, который возликовал, что это именно он сделал ее женщиной в тот памятный полдень в Новом Орлеане. Надо ли ему сказать ей, что теперь он все знает? Но она сказала, что больше не хочет говорить о прошлом… Придет время, и они поговорят об этом.

Ночью, когда они лежали нагие бок о бок, Бет заметила, что еще никогда он не был так нежен, ласков и внимателен во время любовной игры. Было что-то новое в том, как он касался ее — ей не дано было понять, что он замаливал все грехи, нанесенные его телом ее нежной плоти до нынешнего момента. Ее голова отдыхала на его плече, она удовлетворенно вздохнула.

Услышав ее вздох, Рафаэль крепче обнял ее. Запутавшись губами в ее мягких волосах, он напрямую спросил:

— Ну что, ты счастлива? Нет больше ночных кошмаров?

Полусонная Бет покачала головой: «Нет!» А потом вдруг полусерьезно добавила:

— А что, если я проснусь завтра и обнаружу, что все это мираж. Или, скажем, ты меня больше не любишь?

— Так не может быть! — воскликнул он абсолютно серьезно и повернул ее лицо к своим губам. — Пока я жив, я буду любить тебя всегда! — выдохнув эти слова, он поцеловал ее с невероятной нежностью. — Я никогда не разлюблю тебя!

Бет взглянула на него и хитро подумала: «Вот завтра я скажу ему… Завтра я скажу ему, что наш ребенок зреет во мне!»

Content

Ширли БАСБИ
ПОКА СТРАСТЬ СПИТ

ПРОЛОГ Сказка начинается…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Невеста-дитя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Судьбоносное путешествие

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Важный сезон

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Дуэли, дьяволы и любовники

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28