Дайана Кобичер

Неужели это он?

Пролог

Ветер с моря насквозь продувал темные и пустые улочки вечернего Остенде. Старенький автомобиль неуверенно катил по дороге, пока не выехал за пределы сонного городка. Здесь шоссе прижималось почти к самому берегу, впереди светились окна одинокого двухэтажного строения.

Машина притормозила у невысокой ограды, и дверца открылась. Молодой человек выбрался наружу. Растерянно оглядываясь, он подошел к парадному крыльцу. Красивая бронзовая табличка слева от входа гласила: «Дом-музей Джеймса Энсора». Чуть ниже висело объявление на трех языках: английском, французском и фламандском: «В связи с окончанием туристического сезона экспозиция закрыта. Просьба пользоваться служебным входом». Парадным входом, судя по огромному замку, не пользовались уже по крайней мере месяц.

Спотыкаясь в темноте и проклиная все на свете, молодой человек обошел дом вокруг, пока не оказался перед простой деревянной дверью. Вместо звонка у двери висел старомодный колокольчик, в который он после некоторого размышления и позвонил. Дверь немедленно открылась, и на пороге показалась молодая женщина.

— Простите, ради Бога, я ищу дом менеера ван дер Блоома и, похоже, опять куда-то не туда заехал. Хотя мне так и объясняли в Брюсселе: двухэтажный дом почти на берегу моря, сразу за городом.

— Вы не в ту сторону свернули, когда въехали в город, — сказала девушка приятным грудным голосом. Зайдите в дом — я вам покажу по карте.

— Спасибо вам огромное, — обрадовался молодой человек, входя в небольшую комнатку, служившую гостиной.

— Кто там, Домино? — услышал он мужской голос откуда-то из коридора.

— Все в порядке, па, — отозвалась девушка. — Турист заблудился, ему нужно посмотреть карту.

— Я вообще-то не турист, — улыбнулся молодой человек. Улыбка у него была просто очаровательная. — Я работаю в Брюсселе в одной фирме, а ван дер Блоом ее представитель в Остенде. Меня отправили к нему под начало. Но долго я тут не задержусь — через пару месяцев они меня позовут назад, вот увидите.

— Вы, наверное, устали и замерзли, — улыбнулась девушка. — Хотите чаю, пока я найду карту?

— Честно говоря, было бы здорово! Я Поль… — сказал он, протягивая ей руку.

— Доминик… Доминик ван Блоом. — Она застенчиво пожала ему руку.

Пока Доминик возилась с чаем, Поль смог ее украдкой рассмотреть. На вид ей было года двадцать два. Лицо округлое, не особо примечательное. Глаза, правда, большие, светло-карие, но застывшее в них выражение робости делало их тусклыми. Волосы темно-русые, с красивым каштановым отливом и, наверное, густые, однако об этом можно было только догадываться, так как они были гладко зачесаны назад и стянуты узлом на затылке. На девушке был рабочий халат, живописно покрытый пятнами масляной краски самых разнообразных цветов.

— Вы тут работаете? — поинтересовался Поль, когда Доминик подала ему чай и тарелку с сандвичами.

— И работаю и живу, — отозвалась она, роясь в ящиках стола в поисках дорожной карты. — Мой отец — директор музея, я ему помогаю.

— Этот Энсор, он что, какая-нибудь местная шишка?

— Он был художник, — улыбнулась Доминик. — Очень хороший. Хотите, как-нибудь зайдите — посмотрите его картины. Правда, мы сейчас закрыты, но вам я могу все показать.

— Да, надо будет как-нибудь заглянуть, — сказал Поль без особого энтузиазма. — Слушайте, а куда вы ходите отрываться?

— Простите? — не поняла Доминик.

— Ну, где вы проводите свободное время: тут же должен быть ночной клуб или хотя бы дискотека, — нетерпеливо объяснил Поль.

— У меня не так много свободного времени, — спокойно ответила она. — Иногда хожу с подругами в кино.

— И что? — удивился Поль. — Это все?

Доминик подняла голову, какое-то мгновение молча смотрела на него, видимо решая, говорить или нет, потом робко произнесла:

— Я люблю гулять.

— Отлично, я тоже… — одобрил он. — И где вы тут гуляете?

— По пляжу.

— Сейчас? Но там же холодно и нет никого.

— Я люблю гулять одна.

— Понятно, — протянул Поль, хотя абсолютно ничего не понял.

Доминик нашла карту, расстелила ее на столе и довольно толково объяснила ему, куда ехать. На этом можно было бы и распрощаться, но Поль отчего-то медлил.

— Вам не скучно здесь? — спросил он.

— Я привыкла, — просто ответила девушка.

— Что ж, спасибо за чай и за помощь, — Поль поднялся из-за стола. — Пожалуй, мне пора.

Уже в дверях он обернулся и сказал, широко улыбаясь:

— Я вот думаю, может, завтра сходим куда-нибудь?.. Кроме вас, у меня никого тут нет. — Улыбка у него в самом деле была чудесная.

Доминик нерешительно глянула на него, медля с ответом.

— Если хотите, я могу показать вам город, — сказала она.

— Отлично! Тогда до завтра?

— До завтра, — улыбнулась девушка, закрывая за ним дверь.

Проводив Поля, она опрометью бросилась в соседнюю комнату, окна которой выходили прямо на шоссе, прижалась лбом к стеклу и не отрываясь следила за машиной Поля, пока та не скрылась в темноте.

1

Был сумрачный октябрьский полдень, свинцовые облака проносились низко над берегом, окрашивая море в тоскливый серый цвет. Волны с монотонным грохотом обрушивались на пустынный пляж. Унылый пейзаж оживляла лишь одинокая девичья фигурка, бредущая вдоль самой кромки воды. Время от времени девушка останавливалась и грустно глядела за край горизонта. Иногда она подбирала какой-нибудь камешек и бросала в море, стараясь закинуть его как можно дальше. На фоне безбрежного моря и бесконечной ленты пляжа Доминик показалась себе такой маленькой и беззащитной, что слезы сами потекли из глаз. Никто не мог ее видеть, так что эмоции можно было не сдерживать.

Так она и шла сквозь бушующее пространство, ветер сдувал слезы с ресниц, и она даже не пыталась вытирать мокрые то ли от слез, то ли от соленых морских брызг щеки. Так лучше! Сейчас она немного поплачет, и ей станет легче и боль пройдет.

Когда пришло время возвращаться, Доминик тщательно вытерла глаза и нос, заправила под косынку выбившиеся из-под нее непослушные пряди и попыталась придать своему лицу обычное беззаботное выражение, вернее то, что она сама считала беззаботным выражением.

Впрочем, она могла и не стараться так сильно. По дороге домой она не встретила ни одного человека: сезон окончился и город тихо погружался в зимнюю спячку. Владельцы многочисленных сувенирных лавочек не спешили их открывать рано утром, как это было летом, а на пустых стоянках сиротливо ждали своих хозяев пикапы окрестных фермеров, заехавших в город по делам.

Войдя в дом под привычный звон дверного колокольчика, она первым делом стянула с головы промокшую косынку, и ее каштановые локоны свободно рассыпались по плечам.

— Это я, — радостно проговорила она, заглядывая в отцовский кабинет. — Привет, па. — Она чмокнула в розовую лысину менеера ван Блоома. — Ну что, муниципалитет согласился увеличить нам ассигнования?

— От них дождешься! — с досадой произнес ван Блоом, бросая на стол письмо от городских властей.

Земляки великого Энсора при жизни ни в грош не ставили его талант, а после его смерти не слишком щедро отпускали средства на содержание музея. Менеер ван Блоом пытался зарабатывать самыми разными способами, ибо денег не хватало ни на экспозицию, ни семье на жизнь. Два небольших зальчика рядом с кабинетом солидно назывались «Коммерческий отдел», и там были выставлены картины, приобретенные по дешевке на различных распродажах.

Мефрау ван Блоом хлопотала в крохотной кухне. Услышав шаги Доминик, она подняла голову и ласково улыбнулась.

— Ты как раз к чаю, Домино. Поставишь воду на огонь? Ну как, хорошо погуляла?

— Замечательно. Холод, конечно, страшный, зато на пляже ни души… Пусто, спокойно…

— Вы с Полем сегодня вечером куда-нибудь собираетесь?

— Мы ни о чем не договаривались. У него вчера была какая-то важная встреча, он может сегодня и не вернуться в Остенде.

— А куда он уехал?

— В Брюгге.

— Ну так до вечера он еще может вернуться. Доминик не стала спорить и занялась чайником, хотя знала наверняка — сегодня он не придет.

Поль покорил ее в один вечер, когда по ошибке заглянул к ним в дом. Его обаяние, непринужденные манеры, умение хорошо одеваться — она даже не знала, за что полюбила его. Может быть, просто потому, что он ласково улыбнулся ей тогда — Доминик не была избалована мужским вниманием и потому невысоко ценила свою женскую привлекательность.

У него была масса недостатков, но Доминик все их считала несущественными, хотя замечала все — она была девушка вполне здравомыслящая.

Он водил ее в бар, развлекал бесконечными разговорами о своей персоне и перспективах своей будущей карьеры в Брюсселе, сияя белозубой улыбкой. Она слушала его нудные рассказы о нем самом, искренне восхищалась его новым галстуком и была абсолютно счастлива.

Полю и в голову не приходило, что не очень-то порядочно кружить голову девушке, которая ему совершенно безразлична: надо же было чем-то занимать себя в этом крохотном городишке, пока его снова не вызвали в Брюссель. А уж в Брюсселе он найдет себе подходящую девушку, желательно со связями и деньгами. И чтоб одевалась прилично — он уже не мог без смеха смотреть на купленные в магазине готового платья наряды Доминик.

Поль сегодня не придет…

Вчера он позвонил ей около пяти вечера и велел быть готовой к выходу через час.

— Слушай внимательно, Домино. Сегодня в Брюгге званый ужин в «Гранд-отеле». Мне достали туда приглашение и велели быть с дамой… — В его голосе появились вкрадчивые нотки, он включил обаяние на полную катушку. — Ну, пожалуйста, золотая моя, скажи, что пойдешь, — мне это очень важно. Там должны быть люди, с которыми мне до зарезу нужно познакомиться… Такой шанс нельзя упускать.

Доминик молчала, и он торопливо добавил:

— Это будет шикарное мероприятие, и ты должна быть соответствующе одета… Что-нибудь такое, чтобы люди останавливались, увидев тебя, и смотрели вслед. Пожалуй, красное подойдет. Да, красное платье — это то, что нужно, — решительно заключил он после некоторого размышления.

Доминик чувствовала, что готова запрыгать на одной ножке от переполнявшего ее возбуждения и счастья:

— Вот здорово! Какой ты милый, Поль! Конечно, я поеду с тобой. Кстати, во сколько вечер закончится?

— Думаю, как обычно. Около полуночи. Ты не волнуйся, я тебя сразу отвезу домой. Ну пока, — сказал он и положил трубку.

Доминик стояла у телефона, лихорадочно прикидывая, где сейчас можно купить красное платье. Отец платит ей зарплату, которую она почти не тратит, так что с деньгами проблем нет. Однако у нее почти не остается времени на покупку.

Накинув на голову косынку, Доминик выскочила из дому и помчалась в ближайший магазин. К ее облегчению, она нашла то, что было нужно. Правда, платье было совсем не в ее стиле, но это было именно то, что хотел Поль.

Дома она снова примерила покупку и расстроилась окончательно: платье было слишком короткое, с очень большим декольте — совсем не по ее довольно округлым формам. Чуть не плача, она бросилась к матери, и та заявила, что Доминик прекрасно выглядит, что это платье как раз и создано для вечерних выходов в свет, но старалась не встречаться с дочерью глазами. Мефрау ван Блоом очень любила свою единственную дочь, поэтому про себя пожелала, чтобы брюссельская фирма Поля послала его работать подальше от Остенде, лучше всего в Центральную Африку, например.

Поняв, что уже поздно менять наряд, Доминик сердито тряхнула головой и решила отбросить прочь все свои волнения и тревоги. Оставшееся до приезда Поля время она посвятила макияжу, как никогда тщательно поработав над лицом, а непослушные пряди волос стянула в строгий узел на затылке. Ровно в назначенное время она стояла на крыльце в ожидании Поля, розовая от возбуждения.

Он появился через десять минут, даже не подумав извиниться, и со знанием дела принялся изучать ее наряд.

— Вполне ничего, — наконец одобрил он и добавил, нахмурившись: — На голове у тебя, конечно, черт-те что, но с этим в данный момент ничего не поделаешь.

Когда они добрались до Брюгге и вошли в «Гранд-отель», то сразу попали в толпу приглашенных, бесцельно коротавших время до ужина. Несколько человек приветствовали Поля как старого приятеля. Когда он знакомил их с Доминик, они вежливо улыбались ей и тут же переставали обращать на нее внимание. И в этом не было ничего удивительного, так как Поль мгновенно втягивал их в разговор о себе любимом. Надо признать, он умел очаровывать собеседника и делал это легко и изящно.

Поль раздобыл пару бокалов вина, и они двинулись по залу, время от времени останавливаясь поприветствовать его знакомых. Поль обменивался с ними парой фраз, иногда забывая представлять свою спутницу. Когда всех пригласили в ресторан, он мгновенно оказался во главе стола.

Во время ужина Поль перестал обращать на Доминик внимание. Она никак не могла включиться в общий разговор и чувствовала себя лишней. Какой-то громогласный молодой человек, ее сосед справа, поинтересовался у нее, кто она такая.

— Так вас привел Поль? Не похоже на него. Я хочу сказать, что вы несколько не в его вкусе. Видимо, этот проныра решил не искать больше приключений на свою задницу и теперь готов обрести семейный покой в союзе с простой работящей девушкой без претензий. Я не ошибся?

Доминик одарила его долгим взглядом, в котором, как она надеялась, была бездна холодного презрения. Пару секунд она отчаянно боролась с желанием вылить ему на голову содержимое своей тарелки. Однако хорошее воспитание победило, и Доминик опустила глаза, делая вид, что обнаружила у себя в супе что-то очень интересное. Если бы не Поль, она давно ушла бы. Но чего не вытерпишь во имя любви! Здесь присутствуют люди, с которыми ему необходимо познакомиться.

Все то время, пока они сидели за столом, она упорно игнорировала своего противного соседа, тщетно надеясь, что Поль заговорит с ней. Но он был полностью поглощен разговором со своей соседкой справа, элегантной кареглазой шатенкой. Может, все изменится к лучшему, когда начнутся танцы?

Но когда начались танцы, все стало только хуже. Поля хватило только на первый танец. Вращая ее вокруг себя с бешеной скоростью, он сказал:

— Когда танец кончится, я тебя ненадолго брошу. Мне надо кое с кем перекинуться парой слов. Я быстро. Ты классно танцуешь, а тут куча партнеров… Так что скучно тебе не будет. Только держись поувереннее. Я знаю, Домино, что тебе это трудновато, но ты уж постарайся ради меня, ладно? — Он оглянулся, пытаясь высмотреть кого-то в толпе танцующих. — А, вот он… я быстро.

Он подвел Доминик к стене и упорхнул, оставив ее в обществе бронзового светильника в виде обнаженной женщины и вазона с гладиолусами.

Доминик почувствовала себя, словно кусок ветчины, засунутый в сандвич. Ей было так же одиноко.

У стены рядом с Доминик остановились, тихо беседуя, двое мужчин. Одному было на вид лет тридцать, другой выглядел старше. Казалось, они совсем не обращали внимания на проносящуюся мимо в танце толпу. Тот, что постарше, дружески кивнул своему собеседнику, пожал ему руку и скрылся в толпе. Оставшись один, мужчина стал не спеша оглядываться, и злополучное красное платье Доминик тут же привлекло его внимание.

Незнакомец доброжелательно и открыто посмотрел на Доминик. Девушка не показалась ему красивой и была явно не в своей тарелке, но он мгновенно подметил живой взгляд, полный самоиронии, и ее спокойное достоинство. Он шагнул к ней и сказал, дружелюбно улыбнувшись:

— Похоже, мы с вами товарищи по несчастью. Я тоже здесь впервые и никого не знаю.

Доминик, которая давно наблюдала за ним, вдруг неожиданно для себя растерялась. Только теперь она увидела, как он красив. Высокий, широкоплечий, с плавными и быстрыми, как удар хлыста, движениями, ласковой и открытой улыбкой, смеющимися глазами, он больше всего напоминал какого-нибудь суперагента из шпионского фильма. Во взгляде его не было ни наглости, ни дурацкого мужского самолюбования, однако Доминик вдруг почувствовала раздражение, что с ней бывало крайне редко.

— Я здесь не одна, а с другом. Просто его сейчас нет здесь… он пошел поговорить кое с кем, — зачем-то стала объяснять она и разозлилась еще больше. Этот человек, если бы только захотел, мог заставить ее ответить на любой свой вопрос… Хуже того, она чувствовала, что он может заставить ее делать все, что угодно. Поэтому и злюсь на него, честно призналась себе она. — Я жду его.

Славная девушка, подумал Сидней Харпер. Оглянувшись, он увидел, что через толпу к ним развинченной походкой приближается смазливый молодой мужчина, в котором любой мало-мальски опытный человек сразу признал бы классический тип альфонса. Да, похоже, с парнем ей не шибко повезло, отметил Сидней, непринужденно откланиваясь.

— Это кто? — спросил подошедший Поль.

— Понятия не имею. Видимо, кто-то из приглашенных — Доминик замялась и добавила, оправдываясь: — Мы просто болтали. Неприятный тип.

— Послушай, дорогая, — торопливо перебил ее Поль, одаривая одной из тех улыбок, которые заставляют чаще биться сердца влюбленных девушек, — у меня для тебя отличный подарок. Меня сейчас позвали в ночной клуб тут неподалеку, едет отличная компания. Никто не будет против, если ты поедешь с нами. Честное слово, я с ними договорюсь.

— Как в ночной клуб?! — опешила Доминик. — Поль, уже почти полночь. Ты ведь обещал привезти меня домой не позже двенадцати, помнишь? Разумеется, ни в какой Ночной клуб я не поеду, тем более что меня туда никто не приглашал.

— Какое это имеет значение! Там будет одна девушка, но ты не обращай на нее внимания… Господи, Домино, хоть раз попробуй… — Он замолчал, увидев, что к ним направляется незнакомая Доминик девушка.

Девушка была очень хорошенькая: тоненькая, с потрясающей прической, одета по последней моде, на ногах туфли на высокой платформе.

— Вот ты где, Поль! Мы тебя ждем. — Тут она заметила Доминик и удивленно взглянула на Поля.

— Это Доминик, я ее сюда пригласил, — с вызовом ответил он и резко повернулся к Доминик. — Доми, это Жюстин.

— Ну ничего страшного, одним больше, одним меньше, — милостиво заметила Жюстин и ласково улыбнулась Доминик. — Ей наверняка найдется местечко в одной из машин.

— Как мило с вашей стороны пригласить меня, — так же ласково улыбнулась ей Доминик. — Но я уже объяснила Полю, что должна вернуться домой в Остенде не позже двенадцати.

— Золушке пора домой, пока ее чудное красное платье не превратилось в серое? Кстати, серое вам подошло бы больше. — Она повернулась к Полю и спросила: — Повезешь бедную маленькую Золушку в Остенде, милый?

— Подожди меня здесь, я сейчас разберусь с Золушкой. — Поль взял Доминик под локоть и отвел в сторону.

Она с надеждой смотрела на него — вот сейчас он скажет ей, что не собирается никуда ехать ни с какой Жюстин.

— Быстренько бери пальто и иди к выходу. Я поймаю тебе такси, попрошу отвезти домой. — Поль не скрывал раздражения. — Ты сделала все, что могла, чтобы испортить мне вечер, можешь отправляться домой с чувством исполненного долга.

— А как насчет моего вечера, который я так чудесно провела? — деревянным голосом спросила Доминик.

Однако Поль уже мчался к выходу.

Ей пришлось изрядно повозиться, прежде чем она откопала свое пальто под ворохом чужой одежды. Доминик как раз надевала пальто, когда услышала голоса, один из которых показался ей знакомым.

— Прости, Сид, что тебе пришлось так долго ждать меня. Может, спустимся в бар? Так здорово снова увидеть тебя! Мне столько всего нужно тебе рассказать… — Этот голос она не знала. — Неплохо было бы, если бы здесь было малость потише. Не совсем в твоем вкусе вечер, да? Впрочем, не сомневаюсь, ты и здесь нашел для себя что-нибудь любопытное.

— Не что-нибудь, а кого-нибудь… Нашел очень странную девушку: на ней было жуткое вульгарное платье, в котором только на панель идти, а волосы на голове собраны в пучок, как у строгой классной дамы. Такое вот полное противоречий создание… — Этот низкий баритон принадлежал противному незнакомцу с внешностью Джеймса Бонда. Оказывается, его зовут Сид!

Голоса удалились. Доминик запретила себе думать о том, что услышала, и направилась к выходу. На улице нетерпеливо топтался, ожидая ее, Поль.

Он молча посадил ее в такси, так же молча захлопнул дверцу и лишь в последний момент произнес:

— Платье-то ничего, вот только ты в нем выглядишь полной идиоткой.

Самое удивительное, что слова Поля задели ее куда меньше, чем мнение незнакомца по имени Сид.

Поль сегодня не позвонит и завтра тоже, примерно так думала Доминик на следующий день, вспоминая, как всю ночь ворочалась без сна.

Что бы там ни было, а она по-прежнему любит его. Уж в этом Доминик не сомневается.

Поль так и не позвонил ни в этот день, ни на следующий, а через несколько дней она случайно увидела его на другой стороне улицы. Улица была совершенно пуста, и не заметить ее он не мог, однако прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону.

Для Доминик настало время успокоиться и трезво подумать, тем более что времени на это хватает. Отец недавно практически даром приобрел на распродаже картину неизвестного художника, потому что заподозрил, что этим неизвестным был Джошуа Рейнольдс. Прелестный женский портрет нуждался, правда, в экспертизе и небольшой реставрации. Именно реставрацией и занималась сейчас Доминик. Работа была медленная и кропотливая, и ничто не мешало ей предаваться грустным мыслям.

Он просто никогда ее не любил, ни одного дня, и, сколько бы ни называл ее «дорогая» и «лапочка», сколько бы ни целовал, это ничего для него не значило. Доминик с грустью призналась себе, что ее любовь была соткана из собственного одиночества и романтических мечтаний. Поль тут был совершенно ни при чем.

Она решительно тряхнула головой и велела себе прямо с этого момента забыть Поля и поклялась себе, что больше никогда и ни за что не влюбится — слишком больно бывает потом.

Дальше было несколько очень тяжелых недель: трудно было отвыкать от счастливого волнения в предвкушении свидания, трудно было заставлять себя не мчаться сломя голову к телефону, надеясь, что это звонит Поль. Все душевные усилия Доминик были направлены на то, чтобы заполнить образовавшуюся внутри пустоту: она пыталась ходить в кино, старалась как можно больше времени проводить с подружками… Но все это мало помогало, потому что у любой из них был свой парень или жених. С каждым днем все труднее и труднее становилось Доминик участвовать в их беседах, изображая на лице безмятежную улыбку. Тем более невыносимо было чувствовать спиной, как они провожают ее сочувственными взглядами. Она похудела и осунулась, старалась не выходить из дому без крайней необходимости, придумывая себе все новые и новые дела в музее. Матери приходилось почти силком выставлять ее из дома подышать свежим воздухом.

Тогда Доминик выходила на прогулку. Она всегда шла одним и тем же маршрутом — вдоль берега моря под студеным ноябрьским ветром, по мокрому от холодного дождя песку. Кроме нее на пляже почти не бывало людей, только владельцы собак со своими питомцами. Всех их она знала с детства. Они радостно приветствовали ее еще издали, а она весело махала им в ответ. Так прошел почти месяц.

Однажды в конце ноября, гуляя по берегу, Доминик увидела, что навстречу ей движется какой-то незнакомец. Когда он подошел ближе, Доминик с удивлением узнала того противного красавчика из «Гранд-отеля», который назвал ее противоречивым созданием. Видимо, он гостит здесь у кого-нибудь из своих друзей, решила она.

Мужчина, очевидно, тоже вспомнил ее, так как остановился и стал ждать, когда она поравняется с ним. Дул пронизывающий ветер, воротник его мокрого плаща был поднят.

Доминик подошла и вежливо, но холодно поздоровалась. Однако, похоже, ее холодность ничуть его не смутила.

— Знаете, я всю жизнь считал, что только у меня любимая погода для прогулок — это холодный дождь и пронизывающий ветер. Приятно узнать, что я ошибался.

И как-то само собой получилось, что они пошли дальше рядом, даже не пытаясь разговаривать, потому что обоим не хотелось лишний раз открывать рот на таком ветру. Так прошло минут двадцать, потом они, не сговариваясь, повернули назад в город.

— Спасибо за прогулку, но дальше со мной идти не надо, — сказала Доминик, когда они вышли на Ратушную площадь. — Я живу у моря по другую сторону Остенде.

— Но там, насколько я знаю, никто не живет, — удивился ее спутник. — Там только музей Джеймса Энсора.

— Все правильно, — улыбнулась Доминик, — мой отец — директор музея.

— Ну тогда мне придется вас проводить. Честно говоря, я приехал сюда, чтобы познакомиться с вашим отцом. Не удивляйтесь, я не искал его на берегу моря. Просто мне нужно было подумать и собраться с мыслями, прежде чем идти к нему… Ох, ради Бога, простите! Сидней Харпер, искусствовед, — представился он и протянул ей руку ладонью вверх.

— А я Доминик ван Блоом. — Она несмело вложила свои пальчики в его узкую, но сильную ладонь. — Я могла бы догадаться по вашему акценту, что вы американец. Интересно, откуда вы так хорошо знаете фламандский?

— Фламандская живопись и ее место в Северном Возрождении — была темой моей диссертации, а сейчас я в основном занимаюсь Британией, восемнадцатый век. Кстати, я англичанин, а не американец.

Доминик смутилась, и дальше они пошли молча. Обидно все-таки, что мне в голову не приходит ничего умного, чтобы поддержать разговор, думала она по дороге. Вот Поль, тот умеет заговаривать зубы, он сейчас был бы очень кстати. Все, забудь о Поле! — одернула она себя.

Они вошли в дом, и Доминик провела гостя в гостиную, собираясь позвать туда отца. Но, к ее немалому удивлению, в гостиной ее ждал Поль, причем не один, а с Жюстин, девушкой, которая увела от нее Поля на вечере в «Гранд-отеле». Здесь же был и отец, которого Доминик никогда не видела таким сердитым и раздраженным.

— Привет, Домино, — заорал Поль как ни в чем не бывало. — Жюстин хочет купить своим предкам какой-нибудь подарок на Рождество, они у нее помешаны на всяких статуэтках, картинах… А твой папа уверяет, что у вас нет ничего подходящего.

Жюстин снисходительно поглядывала то на своего кавалера, то на Доминик. В длинном пальто из голубой замши, с волосами, распущенными самым продуманным образом, Жюстин была неотразима. Доминик в своем скромном платье снова почувствовала себя серой мышкой.

Первым ее побуждением было немедленно бежать вон из гостиной, но она быстро взяла себя в руки. Улыбнувшись, она небрежно кивнула Полю и его спутнице.

— Привет, Поль, рада тебя видеть… Папа, это мистер Сидней Харпер из Англии, он приехал к тебе.

После того как менеер ван Блоом увел гостя в кабинет, Доминик занялась сладкой парочкой. Объяснить Полю, чем занимается коммерческий отдел их музея, было невозможно. Доминик решила отделаться от гостей самым простым способом. Она заявила, что с удовольствием покажет Жюстин каталог и та несомненно подберет себе что-нибудь всего за какие-нибудь тридцать-сорок тысяч франков.

Доминик тут же стало стыдно за то, что она позволила себе эту маленькую месть, стоило ей только увидеть, как растерялся Поль под холодным взглядом своей новой пассии.

Два голубка, раздраженно воркуя, покинули ее дом. Доминик вежливо проводила их. Глядя в окно, как отъезжает машина Поля, она поймала себя на мысли, что ей больше не больно. История ее первой любви подошла к концу.

Приближалось Рождество. Доминик продолжала свои одинокие прогулки по пустынному мокрому пляжу, только они становились все короче, так как темнота наступала очень быстро. Глядя на свинцово-серые волны, она думала о том, что больше в ее жизни ничего не будет, кроме того, что есть сейчас. И в первую очередь, разумеется, никаких мужчин! Тем более что им неоткуда взяться, со спокойной горечью говорила она себе. Ну чем она может заинтересовать мужчину? Никаких перспектив сделать удачную карьеру: на фотомодель с глянцевых обложек модных журналов она, мягко говоря, не похожа, язык у нее подвешен плохо, она даже уболтать мужчину, чтобы привлечь его внимание, не в состоянии.

Большинство ее подруг, оставшихся со школьной поры, или замужем или делают успешную карьеру, зарабатывая очень приличные деньги. И только Доминик, хотя в школе ее считали способной, не имеет будущего. Она выросла среди картин, знает и любит их. От отца она унаследовала интуитивное чутье на настоящее искусство. Ей очень легко даются книги по истории живописи, она безошибочно отличает оригинал от самой совершенной копии, тонко чувствует настоящую цену той или иной картины, умеет отыскивать настоящие шедевры на самых малообещающих распродажах и аукционах. Родители никогда ни к чему не принуждали Доминик, но они ни на секунду не сомневались, что она никуда не уедет и со временем займет место своего отца, тихо старея среди экспонатов музея.

В свое время в семье обсуждался вопрос, не отправить ли единственную дочь в университет, чтобы она могла получить хотя бы степень бакалавра. Однако ее отъезд автоматически означал бы необходимость нанимать еще одного сотрудника, причем очень опытного и знающего, а денег у музея и так не хватает, хотя отец не отказывается ни от какого заработка.

Итак, здравый смысл, которого у Доминик было в избытке, обрисовывал ее будущее одними лишь серыми красками.

О Поле она больше не вспоминала. Зато чаще, чем ей хотелось бы, вспоминала о мистере Сиднее Харпере: мысли о нем приходили ей в голову в самые неподходящие моменты. Она ругала себя всеми страшными словами, какие только знала, за эту слабость, но ничего не могла с собой поделать. Доминик чувствовала в нем какую-то загадку, уж больно не вяжется его внешность Джеймса Бонда с профессией искусствоведа. В тот день, когда она встретила его на пляже и привела домой, они с отцом провели в кабинете часа два, после чего таинственный гость откланялся. Доминик тогда не удержалась и спросила у отца:

— Что ему было нужно, па?

— Очень компетентный господин, — пробурчал отец, — интересовался портретом Рейнольдса, тем, который мы недавно нашли на распродаже… Собирается вернуться еще до Рождества…

На том и закончился тогда разговор о мистере Сиднее Харпере.

2

Сидней Харпер, не подозревавший о том жгучем интересе, который его особа вызывает у неприметной дочери директора музея Джеймса Энсора, пребывал в Лондоне. В данный момент он поднимался на третий этаж современного здания, известного всем жителям британской столицы под именем Новый Скотленд-ярд.

Сидней открыл дверь с табличкой «Отдел по расследованию преступлений в сфере изящных искусств», который сотрудники называли просто «музейным отделом», подмигнул секретарше и вошел в кабинет своего шефа Ралфа Прескотта.

— Присаживайся, Сид. — Ралф, не отрывая глаз от лежащих перед ним документов, показал на кресло напротив себя. — Завтра представишь подробный отчет о командировке, а сейчас просто скажи «да» или «нет»… Ты что-нибудь обнаружил в Остенде?

— Обнаружил прекрасного Рейнольдса.

— Острить будешь в другом месте!.. Ван Блоом наш клиент? Да или нет?

— Похоже, что нет… Во всяком случае, я не нашел никаких доказательств того, что он имеет отношение к сбыту краденых картин.

— Стало быть, честный коммерсант?

— Скорее даже не коммерсант. Директор-энтузиаст, влюбленный в живопись Энсора. Торговля произведениями искусства для него просто способ добыть немножко денег для своего музея. Впрочем, я буду абсолютно уверен, когда съезжу туда перед Рождеством.

— Значит, у тебя все-таки есть сомнения, что в музее Энсора все чисто?

— Да нет. Просто хочу еще раз все проверить — надо же отработать версию до конца. Вообще-то у меня там личный интерес…

— Что, у менеера ван Блоома есть хорошенькая дочка?

— У него действительно молодая дочь. Правда, совсем не хорошенькая. Нет, меня интересует не она, а один парень, который жил в восемнадцатом веке и писал неплохие портреты.

— Хочешь купить их Рейнольдса?

— Вроде того… Хочу показать его одному человеку, которому он очень нужен.

Оставалось всего несколько дней до Рождества. Доминик заканчивала реставрацию «Портрета неизвестной молодой женщины» Джошуа Рейнольдса. Работа была кропотливая и неспешная. Сейчас картина уже почти приобрела первоначальный вид, но еще предстояло несколько дней труда. И хотя руки и глаза Доминик были заняты, ничто не мешало ей думать. К ее удивлению, наиболее частым гостем в ее мыслях был мистер Харпер.

Как это часто бывает, тот, о ком думаешь, тут же напоминает 6 себе. Так что она не особенно удивилась, когда раздался телефонный звонок и она услышала знакомый низкий голос:

— С наступающим Рождеством, юфрау ван Блоом. Это Сид Харпер. Я только что приехал в Остенде и собираюсь к вам заглянуть, если вы не против.

— Конечно, ждем вас. — Доминик постаралась, чтобы это прозвучало как можно безразличнее.

Минут через десять у входа зазвенел их старомодный колокольчик. Открыв дверь, Доминик увидела Сиднея Харпера собственной персоной.

— Ну как ваш Рейнольдс? — спросил он, расположившись в гостиной, после того как взаимные приветствия и дежурные вопросы остались позади. — Кажется, я нашел вам покупателя на него. Сегодня он прибывает в Брюгге вечерним паромом. Завтра я привезу его к вам в Остенде.

— Я почти закончила ее реставрацию. — Доминик пожала плечами. — Но отец не продаст ее, пока не будет точно установлено, что картина действительно принадлежит кисти Рейнольдса. Он как раз ждет со дня на день эксперта из Англии.

— Эксперт из Англии перед вами, милая барышня, и у этого эксперта нет ни малейших сомнений по поводу авторства портрета. Так что готовьте документы на продажу. Не сомневаюсь, что цена вас устроит.

— Хорошо, я скажу папе.

Доминик ждала, что гость сейчас встанет, попрощается и уйдет, но он отчего-то медлил. Молчание становилось неловким, и Доминик почувствовала необходимость нарушить его.

— Вы, наверное, собираетесь как можно скорее вернуться в Англию, чтобы успеть к Рождеству? — Она сама не заметила, что грустно вздохнула. — Уверена, ваша семья с нетерпением ждет вас…

— Во всяком случае, я на это надеюсь. Когда же еще вспоминать о семье, как не в рождественские каникулы. — Харпер пытливо вглядывался в ее задумчивое лицо. — А вы тоже будете проводить Рождество в кругу семьи?

— Я? Нет, конечно. То есть… я хочу сказать, что у меня нет своей семьи — только мама, папа и я. — И, словно спохватившись, что сказала слишком много, торопливо добавила: — Но мы обычно очень весело проводим Рождество втроем.

Сидней решил, что Доминик сказала не совсем то, что думает. Пусть она и не похожа на девушку, которая обожает веселые шумные вечеринки в компании сверстников, наверняка ей все-таки скучно проводить рождественский вечер в компании родителей в пустом здании музея. Он неожиданно поймал себя на желании сделать ей что-нибудь приятное, но поспешил отогнать эту нелепую мысль.

— Итак, до завтра, дорогая юфрау ван Блоом, в это же время, хорошо?

— До завтра, мистер Харпер, — слабо улыбнулась Доминик.

На следующее утро белый «роллс-ройс» затормозил возле музея Энсора. Из автомобиля вышел Сидней в сопровождении высокой элегантной женщины. Доминик провела их в гостиную.

— Доброе утро, Доминик. Познакомьтесь с Патрисией Барнхем.

Доминик приветливо протянула руку, стараясь украдкой разглядеть гостью. Перед ней стояла ее персонифицированная мечта — высокая, стройная брюнетка с огромными синими глазами, одетая с той элегантной простотой, которая доступна только очень богатым людям. Доминик глаз не могла оторвать от ее тонкой фигуры. Пожалуй, даже слишком тонкой, подумала она, просто-таки Патрисия была тощей как доска, но сейчас это жутко модно.

Доминик опустила глаза на свои округлые формы и тихонько вздохнула. Покупательница вызвала у нее неприязнь с первого взгляда, и причину этого Доминик сама не понимала.

Мисс Барнхем поздоровалась с родителями Доминик, едва удостоив последнюю небрежного кивка, и лениво двинулась в соседнее помещение, в котором были выставлены картины и скульптуры на продажу. Заметив картину Рейнольдса, она резко остановилась. Тут же забыла всю свою хваленую английскую выдержку и возбужденно вскрикнула:

— О Господи!

— Сюрприз к Рождеству, Пат, — улыбнулся Сидней.

Менеер ван Блоом попытался было рассказать о картине, но мисс Барнхем нетерпеливо остановила его:

— Мистер ван Блоом, нет никакой необходимости рассказывать мне о картине, я знаю о ней столько же, сколько и вы, если не больше.

Она долго и неторопливо изучала портрет, осведомилась о его цене и, не торгуясь, извлекла из сумочки крокодиловой кожи чековую книжку.

— Видимо, я должна объяснить, — сказала она, счастливо вздохнув, и Доминик подошла к ней поближе, стараясь не пропустить ни одного слова. — Если не ошибаюсь, вы приобрели картину на распродаже неподалеку от Брюгге? Дело в том, что одна из моих прапрабабушек вышла замуж за фламандского дворянина, а картину увезла во Фландрию в качестве приданого. Могу поспорить, на обратной стороне рамы вырезаны голубь и роза, это…

— Да-да, все верно! — в восторге перебила ее Доминик.

— Лет тридцать назад мой отец, — продолжила Патрисия, проигнорировав бестактность Доминик, — специально приезжал в Бельгию, чтобы разыскать картину, но ему рассказали, что во время Первой мировой войны немецкая артиллерия разрушила усадьбу и картина погибла в огне. Сид, дорогой мой, это такой чудесный подарок — увидеть эту картину так близко, да еще в великолепном состоянии.

— Ну, за это вы должны благодарить мою дочь, — сказал менеер ван Блоом. — Картина была в ужасающем состоянии.

Все оглянулись на Доминик, которая застенчиво улыбнулась, тронутая удивительной историей картины.

— Чудесный портрет, — сказала она. — Не знаю, далеко ли вам его везти, но делать это надо очень аккуратно. Рама довольно ветхая, и красочный слой чрезвычайно тонок.

— Портрет, разумеется, вернется к себе домой в Англию, мы живем недалеко от Лондона. И можете не сомневаться, перевозить ее будут со всей возможной осторожностью, — заверила ее мисс Барнхем.

— Желательно в автофургоне и как следует запакованной, — настаивала Доминик.

— Совершенно верно, — поддержал ее Сидней. — И желательно, чтобы картину кто-нибудь сопровождал. — Он помолчал, потом глянул на Патрисию, будто не был уверен, что его предложение будет принято. — Мне кажется, что с нелегким делом доставки этого ценного груза в Англию никто не справится лучше, чем вот эта юная леди. — И он галантно поклонился в сторону Доминик. — Кто может знать лучше вас, как следует обращаться с портретом, ведь вы его реставрировали…

— Прекрасная идея, — обрадовалась Патрисия. — Думаю, вы не будете возражать, если немного задержитесь в Лондоне, надо же убедиться, что переезд не повредил картине.

— То есть как я? — удивилась Доминик. — Конечно, это было бы здорово, и действительно нужно, чтобы картину кто-нибудь сопровождал, но это должен быть эксперт или по крайней мере человек, имеющий соответствующий опыт.

— Тем не менее вы ведь не откажетесь, если я попрошу сделать это именно вас? — улыбнулась Патрисия.

Доминик беспомощно оглянулась на отца.

— Соглашайся, Домино. Это дело тебе вполне по плечу. День у тебя уйдет на поездку туда и еще день на обратное путешествие, да пару дней тебе придется пробыть в Лондоне, чтобы убедиться, что с картиной все в порядке.

— Ладно, я не против. Только мне понадобится пара дней для того, чтобы как следует упаковать ее.

— О, никакой спешки нет, — заверила ее мисс Барнхем. — Я жду вас после Рождества, а еще лучше, после Нового года. Договорились? — И она протянула руку в знак прощания.

— Договорились, — сказала Доминик, пожимая протянутую руку. — Очень рада, что вы благодаря мистеру Харперу нашли свою семейную реликвию.

Гости попрощались и покинули музей.

Когда их «роллс-ройс» скрылся из виду, Доминик спросила:

— Па, ты уверен, что я смогу это сделать? У меня ведь жуткий английский, понимать я понимаю, а вот говорю еле-еле.

— Ну конечно, сможешь, дорогая, ты же у меня девочка умная. Кроме того, я попрошу мистера Фредериксона помочь тебе. Он подготовит все необходимые документы для ввоза картины в Англию. Так что, как только прибудешь в Лондон, первым делом поезжай к нему.

Мистер Фредериксон был постоянным партнером отца в Великобритании и Ирландии, у него была довольно известная в Лондоне частная галерея.

— А где я буду жить? — спросила его практичная дочка.

— Ну, уверен, что в Лондоне полно маленьких и недорогих гостиниц. Мистер Фредериксон наверняка поможет тебе с этим.

Удивительно, насколько быстро удалось организовать отъезд. Через несколько дней после наступления Нового года Доминик уже сидела в кабине небольшого автофургона и направлялась на паром в Брюгге. На коленях она держала сумочку с деньгами, паспортом, инструкциями по уходу за картиной и всеми документами на вывоз картины из Бельгии, которые подготовил ее отец. В ногах у нее стоял небольшой чемоданчик со всем необходимым, чтобы несколько дней прожить в Англии. Она должна была по приезде в Лондон сразу отправиться к мистеру Фредериксону. Тот передаст ей все необходимые документы и отправит в Рединг, маленький городок в верхнем течении Темзы, где живет семейство Барнхемов. В Рединге ей надо будет проследить, чтобы картину распаковали как положено, и проверить помещение, в котором она будет висеть. Мистер Фредериксон поможет ей устроиться в каком-нибудь уютном отеле возле его галереи, и она останется в Англии столько, сколько будет нужно. Отец считал, что достаточно двух-трех дней.

Доминик сама не ожидала, что так обрадуется предстоящей свободе. И как же здорово путешествовать без родителей! Водитель фургона был настроен вполне дружески, ничуть не возражал против ее компании, и очень скоро она узнала, как он переживает, что вынужден пропустить день рождения своей старшей дочери.

— Ладно, зато куплю ей в Лондоне какой-нибудь сногсшибательный подарок, — утешал он себя. — Барнхемы слишком хорошо заплатили мне за эту работу, чтобы можно было отказаться.

Они пересекли Ла-Манш ночным паромом, а утром высадились в Харвиче. Шел мелкий противный дождь, и было гораздо холоднее, чем на континенте. Не ожидавшая такой негостеприимной погоды, Доминик было приуныла, но, подкрепившись чаем в симпатичной придорожной гостинице, она снова воспрянула духом и около полудня уже сидела в просторном кабинете мистера Фредериксона.

Тут-то и начались проблемы. Оказалось, что документы на ввоз картины в страну будут готовы только завтра. Мистер Фредериксон предложил ей оставить на ночь картину у него.

— Выпейте чаю с булочками, а потом я отвезу вас на Юстонский вокзал, и через двадцать минут поезд доставит вас в Рединг.

— Но что я там буду делать без картины?

— Прежде всего, успокоите мисс Барнхем и ее родителей — объясните им, что произошло. Заодно и познакомитесь с ними, потом проверите помещение, которое отвели под портрет, и вернетесь в Лондон. Место в гостинице я вам уже забронировал. А завтра вы отвезете картину на моей машине без всяких проблем.

После недолгих размышлений Доминик решила так и сделать. Выйдя на улицу, она объяснила своему приятелю-шоферу, что груз будет ночевать в галерее, а его работа закончена и он может спокойно ехать домой.

Короткое путешествие на поезде оказалось приятным и необременительным. Доминик еще из Лондона позвонила мисс Барнхем, коротко объяснила причину задержки и сообщила, что приезжает на поезде.

У вокзала в Рединге ее уже ожидал знакомый белый «роллс-ройс», на котором она с комфортом добралась до усадьбы Барнхемов.

Водитель подвез ее прямо к парадному входу. На крыльце двухэтажного особняка в стиле Георга III ее поджидал какой-то человек с зонтиком в руках, которого Доминик сначала приняла за дворецкого. Каково же было ее удивление, когда «дворецкий» подошел к машине и она узнала Сиднея Харпера.

— Холодновато сегодня, юфрау ван Блоом, — сказал он, помогая ей выйти из машины. — Признайтесь, вас мучит вопрос, что я здесь делаю?

— Думаю, вы решили подстраховаться и самому все проверить, чтобы с картиной все было нормально.

— Не совсем так. Раз за дело взялись вы, то, не сомневаюсь — все будет в порядке. Я просто заехал в гости к своей невесте. Да-да, Патрисия моя невеста.

— Вы не обязаны передо мной отчитываться, мистер Харпер, — сердито сказала Доминик.

— Я чем-то обидел вас? — Сидней внимательно посмотрел на нее сверху вниз.

— Как вы можете меня обидеть, если я вас вижу третий раз в жизни. — Доминик понимала, что нет никаких причин говорить столь резко, но ничего не могла с собой поделать. Ей вдруг захотелось развернуться и уйти прочь.

— Думаю, будет лучше, если я займусь делом, и как можно быстрее. Прежде всего, я хотела бы переговорить с мисс Барнхем, а потом мне нужно осмотреть комнату, в которой будет висеть картина, измерить влажность воздуха и температуру.

— Начните сразу со второго. Пат сейчас занята, она просила вас извинить ее. Итак, прошу вас…

Внутреннее убранство комнат неприятно поразило Доминик. Дом, казалось, был забит мебелью разных стилей и эпох. Все это было расставлено с претензией на какой-то стиль и поэтому выглядело пошло и вульгарно. Они миновали примерно дюжину комнат, прежде чем Сидней остановился и сказал:

— Это здесь…

Помещение показалось ей довольно просторным, но темным и, что самое плохое, сырым. Впрочем, это будет окончательно ясно только завтра, когда она снимет показания с прибора, который сейчас установит. Доминик нетерпеливо оглянулась на Харпера. Тот стоял у двери и, казалось, никуда не собирался уходить.

— Не вижу необходимости в вашем дальнейшем присутствии, мистер Харпер, если вы, как заявили, полностью мне доверяете… — проворчала она. Что со мной? — в ужасе подумала Доминик. Почему я все время грублю ему?

— Как скажете, милая мисс ван Блоом. — Сидней посмотрел ей прямо в глаза и нахально, как ей показалось, улыбнулся.

Похоже, он-то прекрасно понимает, почему она ему грубит. Доминик чувствовала, как лицо ее заливает краска. Сидней неторопливо повернулся и вышел, тщательно закрыв за собой дверь.

Немного успокоившись и заявив себе, что ей нет никакого дела до нахального Сиднея Харпера и пусть на ком хочет, на том и женится, она открыла сумку с инструментами и приступила к работе. Занявшись делом, она сразу почувствовала себя лучше. Примерно через полчаса, когда Доминик уже почти закончила, дверь открылась и на пороге возникли Сидней Харпер и его очаровательная невеста.

— Добрый день, дорогая Доминик, — сказала Патрисия. — Надеюсь, путешествие не очень утомило вас. Если вы уже закончили, то я хотела бы пригласить вас пообедать с нами, прежде чем вы уедете в Лондон.

— Спасибо, вы очень добры, — улыбнулась Доминик.

Во-первых, она действительно была голодна, а во-вторых, интересно же посмотреть, что едят на обед английские аристократы.

— Ну что ж… Приятного вам аппетита, — спохватился Сидней. — Мне пора ехать.

— Ничего тебе не пора, — скорчила недовольную гримаску Патрисия. — Просто твоя патологическая ненависть к светской жизни распространяется даже на обеды в доме твоих будущих родственников!

— Да нет, мне правда пора…

Доминик хихикнула про себя, увидев, что этот самоуверенный тип смутился и покраснел: видимо, Патрисия попала в точку.

Девушки попрощались с Сиднеем, и Патрисия пригласила Доминик в столовую. Это оказалась небольшая унылая комната с маленькими, забранными тяжелыми шторами окнами. Посреди комнаты стоял дубовый стол, правда совсем не такой длинный, как Доминик видела в кино. Кроме стола в комнате присутствовали два человека: пожилой мужчина и женщина, годами десятью моложе его. Оба они оглянулись, услышав, как Патрисия и Доминик входят в столовую.

— Это Доминик ван Блоом, она привезла из Бельгии нашего Рейнольдса, — сказала Патрисия. Потом она обернулась к гостье. — Познакомься с моими родителями, Доминик.

Ни леди, ни джентльмен не сделали ни одного движения в сторону Доминик. Она протянула руку и сделала шаг вперед, слишком поздно сообразив, что никто не собирается обмениваться с ней рукопожатием.

— Ну что ж, садитесь за стол, — произнесла миссис Барнхем. — Полагаю, вы не откажетесь пообедать с нами. Пат, позови Артура.

Патрисия позвонила в колокольчик. Миссис Барнхем смотрела на Доминик без всякого выражения:

— Вы уверены, что картина будет в безопасности у этого…

— У мистера Фредериксона, — уточнила Доминик. — Совершенно уверена. Я знаю его много лет. Он давний деловой партнер моего отца.

— Ваш отец — торговец живописью?

— Мой отец — директор музея Джеймса Энсора.

— Никогда о таком не слышала. — В голосе миссис Барнхем не было и следа высокомерия, она просто констатировала факт.

Появился лакей, он толкал перед собой столик на колесах, уставленный посудой. Доминик решила, что это и есть Артур. На руках у него были белые перчатки, вернее когда-то они были белыми. Доминик подумала, что, если бы он их не надевал, когда обслуживал хозяев за столом, это было бы более гигиенично. Лицо у лакея было опухшее и сонное, а руки, как с отвращением отметила она, заметно дрожали.

— Наш скромный обед… Прошу вас. — В голосе хозяйки не было ни грамма радушия или желания быть гостеприимной.

Насчет обеда она не солгала, обед был воистину скромный. Семья директора музея жила небогато, но такого скудного стола у них не было никогда: пара столовых ложек чахлого бульона, тарелка с нарезанным беконом и другая — с двумя сортами сыра. И все какое-то безвкусное.

Обед проходил в тяжелом молчании. Доминик занимала одна небольшая проблема, которая слегка скрашивала царившую за столом скуку: собирается ли мистер Барнхем в конце концов заговорить с ней или же беседа с дочкой музейного работника ниже его достоинства?

Доминик вздохнула украдкой и подумала, что дорого дала бы, лишь бы очутиться подальше отсюда. Родители Патрисии были ужасны. И как только Сидней решился сделать их своими родственниками! Впрочем, это не ее дело, напомнила она себе. В конце концов, если любишь кого-то, все остальное не имеет значения…

Она поспешно отказалась от того, что миссис Барнхем неосторожно назвала десертом.

— Благодарю вас, я давно не проводила время так чудесно, как в вашем доме. Надеюсь, вы извините меня, если я вас оставлю. Буду вам чрезвычайно благодарна, если ваш шофер отвезет меня на вокзал в Рединг.

— Жаль, что вы так быстро нас покидаете. — В голосе миссис Барнхем не было ни малейших признаков сожаления.

— Путешествие было очень приятным, но я все-таки устала. Хочу побыстрее попасть в гостиницу, принять ванну…

— Принять ванну? Скажите, пожалуйста… — Казалось, миссис Барнхем была потрясена тем фактом, что простые девушки вроде Доминик знают, что такое ванна и умеют ею пользоваться.

Доминик быстро прикусила язычок. Еще одно замечание вроде этого — и она за себя не отвечает. Она поспешно попрощалась с хозяйкой, кивнула мистеру Барнхему, который так и не произнес ни слова, и вслед за Патрисией покинула столовую.

Патрисия, провожавшая ее до выхода, бросила через плечо:

— Наверное, вы чувствуете себя подавленной?

— Кто? Я? — удивилась Доминик. — Почему?

— Не надо стесняться… Я прекрасно понимаю ваши чувства. Это все равно что оказаться в другом мире. Все-таки такая разница в образе жизни.

Что и говорить, Патрисия делала все, чтобы увеличить неприязнь, которую Доминик почувствовала к ней с первого взгляда. Спокойно, приказала она себе, через два-три дня эта мерзкая девица навсегда исчезнет из ее жизни вместе со своим женишком, который одним своим видом приводит ее в бешенство.

Каким же уютным показался ей маленький гостеприимный отель после обеда у Барнхемов. Портье с доброжелательной улыбкой подхватил ее дорожную сумку и проводил в небольшую комнатку с окнами на улицу.

— К сожалению, вы уже опоздали к обеду, но, если голодны, хозяйка вам что-нибудь найдет поесть, — сказал он.

— Спасибо, я пообедала, — улыбнулась Доминик. Потом подумала и добавила неожиданно для себя: — Знаете что… Принесите мне кружку пива и два больших-пребольших сандвича, хорошо?

— Сию минуту, мисс.

Доминик хотелось забраться в ванну с горячей водой и спокойно полежать, потягивая пиво.

Горячая вода и холодное пиво помогли ей избавиться от неприятного осадка, вызванного общением с достопочтенным семейством Барнхемов. Только сейчас, лежа в ванне, она впервые в свои двадцать три года ощутила блаженное чувство свободы, когда ты имеешь право делать все, что хочешь. Разумеется, родители не запрещают ей пить пиво, но дома ей бы в голову не пришло, что ванна — это такое место, где можно получать безмятежное удовольствие, а не только мыться.

Утомительное путешествие и переизбыток впечатлений сделали свое дело. Доминик оказалось достаточно пары глотков, чтобы ощутить приятную расслабленность во всем теле. Она почувствовала себя, словно в детстве: ей четыре годика, нежные руки матери бережно опускают ее в теплую ванночку, гладят ей животик и спинку. Доминик сделала еще глоток — и внизу живота словно затеплился ласковый огонек, неясное томление волнами пробежало по всему телу. Непроизвольно закрыв глаза, она явственно ощутила прикосновение чьих-то ласковых и сильных рук, и она знала, что это были руки Сиднея. Вот он прикасается к ее груди, заставляя набухать розовые соски, переворачивает ее на живот, проводит пальцами по позвоночнику. Потом рука его осторожным, но уверенным движением касается впадины между ягодицами — впервые в жизни Доминик наслаждалась радостью абсолютного подчинения чужой страсти. Удивительное дело, краешком сознания, которое продолжало бодрствовать, она ясно сознавала, что никакого Сиднея рядом нет и она просто нежится в горячей ванне с кружкой светлого пива, но ей было абсолютно наплевать на свой здравый смысл, которым она так гордилась всю свою сознательную жизнь…

Внезапно Доминик увидела, как Сидней встает и выходит из ванной комнаты, оставив дверь открытой. За дверью темный зимний лес, скованные инеем черные деревья, через распахнутую дверь морозный воздух проникает в ванную, быстро выстужая ее…

Доминик поежилась. Вода давно остыла, и она почувствовала, что замерзает. Выскочив из ванны, она схватила полотенце и стала торопливо вытираться. Ну и ну! До чего же глупо! Мало того, что неприлично, но это ладно… Просто бессмысленно — мечтать о мужчине, который любит другую женщину и собирается на ней жениться! Пустая трата времени… Да этот красавчик ее даже не замечает… И правильно, между прочим, делает. Доминик встала перед большим зеркалом, висевшим в ванной, и принялась с мстительным наслаждением рассматривать все изъяны своего лица и фигуры, словно наказывая себя за то, что позволила себе ненадолго забыться и почувствовать то, на что имеют право только красивые или хотя бы обаятельные женщины. Так она стояла нагишом перед зеркалом и, дрожа от холода, призывала на помощь весь свой здравый смысл, пытаясь выбросить все эти пустые фантазии из головы.

Однако это оказалось легче сказать, чем сделать. В чем Доминик и убедилась, всю ночь ворочаясь в бесполезных попытках уснуть.

Утром она проснулась разбитой и раздраженной, но сумела быстро взять себя в руки. Еще день, в крайнем случае два — и весь этот кошмар закончится. Доминик заставила себя проглотить невкусный завтрак, состоявший из жидкой овсянки, холодного яйца вкрутую и чашки отвратительного, как в любом британском отеле, кофе.

В девять часов утра она уже сидела в офисе мистера Фредериксона, внимательно просматривая сопроводительные документы на картину, которые ему удалось наконец получить.

— Что ж, дорогая мисс ван Блоом, счастливого вам пути, машина ждет внизу. Приятно было с вами познакомиться. Когда прибудете в Рединг, не сочтите за труд позвонить мне, чтобы я был уверен, что с картиной все в порядке. Итак, прощайте…

Доминик заранее решила для себя, что всю дорогу она будет смотреть в окошко и любоваться видами Лондона. Однако из этой затеи ничего не вышло: мысль о том, что снова придется иметь дело с этими мерзкими Барнхемами, не давала ей покоя. А может, призналась она себе, ее тревожит вероятность очередной встречи с мистером Харпером. Ей бы этого очень не хотелось. Или, наоборот, хотелось, но было страшно: а вдруг он догадается, какие непристойные мысли и желания возникли у нее вчера, когда она принимала ванну?

Поглощенная горькими раздумьями, она совсем не следила за дорогой и впоследствии могла вспомнить только то, что все произошло, когда они миновали Кингстон.

Она не заметила, откуда появился зеленый джип с затененными стеклами, который перегородил им дорогу. Испугаться Доминик не успела, она лишь отстраненно, словно в кино, наблюдала, как из джипа выскочили четверо чернокожих мужчин и бросились к их фургону. Один из них подбежал к машине с той стороны, где сидела Доминик — тут она поняла, что он вовсе не чернокожий, а просто надел на голову черный чулок, — рванул на себя дверцу, сунув ей в лицо какой-то баллончик. Она почувствовала запах миндального печенья — и потеряла сознание.

3

Доминик с усилием разлепила веки. Вокруг царил полумрак. Где я? — подумала она и почувствовала, как чья-то теплая ладонь накрывает ее руку.

— Мама?! — удивленно и радостно прошептала она. Наверное, мама, узнав, что случилось, примчалась в Лондон. Она различала чей-то неясный силуэт возле постели.

— Это я, Сидней Харпер, мисс ван Блоом. Вы надышались бромфенина и теперь находитесь в больнице святого Томаса.

Доминик смотрела на него и молчала. Она вдруг почувствовала себя не то что лучше, но спокойно и защищенно.

— Можете ничего не говорить, если вам это трудно. Я и так знаю, что у вас раскалывается голова и тошнит, верно?

Она медленно кивнула.

— Не волнуйтесь, через пару дней вы будете в порядке, — продолжал Сидней. — Вашим родителям я позвоню и все объясню.

— Портрет?.. — прошептала Доминик.

Какое-то мгновение он, казалось, колебался, потом все же сказал:

— Картина похищена. Но полиция ее обязательно найдет. Даю вам честное слово. Кстати, тут в коридоре ждет инспектор из Скотленд-ярда, он хотел бы с вами поговорить… Но, если вам тяжело, можно отложить это до завтра.

— Я мало что помню, — вздохнула Доминик. — Скажите инспектору, что я готова ответить на его вопросы. Лучше побыстрее с этим покончить, верно?

— Хорошо, я буду рядом и не дам ему вас долго мучить, — сказал он и встал, чтобы пригласить полицейского.

Доминик, как смогла, описала толстяку инспектору все, что с ней произошло вчера по дороге в Рединг. Инспектор явно никуда не спешил и хотел, чтобы она еще раз описала происшествие, надеясь, что какие-то забытые детали всплывут у нее в памяти, но тут Сидней Харпер тоном, не терпящим возражений, прервал допрос. Как ни плохо соображала Доминик, все же ее удивило, до чего безропотно, хотя и с явной неохотой, подчинился ему инспектор.

В палату вошла высокая худая женщина с добрым лошадиным лицом.

— Ну вот и все, — улыбнулся Харпер. — Вы держались молодцом. Сейчас сестра Арабелла сделает вам укол: вы уснете, а когда проснетесь, ни тошноты, ни головной боли не будет. — Он сделал движение, собираясь встать, но крепкие пальцы Доминик стиснули его ладонь. Он все понял без слов. — Я посижу с вами, пока вы не уснете.

Она не произнесла ни слова, только вздохнула счастливо и благодарно.

Примерно через час Харпер сидел в пустом кабинете своего шефа в Скотленд-ярде и разговаривал по телефону с Остенде.

— Похоже на тривиальное дорожное ограбление, — громко говорил он в трубку. — Ее не ударили, просто усыпили бромфенином. Она уже может говорить и дала первые свидетельские показания. Как видите, с ней все в порядке. Не сомневаюсь, что картину найдут, но вашей дочери придется задержаться в Англии, сами понимаете. Это ненадолго, уверяю вас…

— Может, мне все-таки приехать? — с тревогой спросил менеер ван Блоом.

— В этом нет необходимости… Разве что если вы соскучились по Доминик. Ей необходимо несколько дней абсолютного покоя, а вы все равно не сможете быть с ней больше часа в день — врачи не позволят. Обещаю звонить вам каждый день и рассказывать, как идут ее дела. — На этом Сидней попрощался и повесил трубку.

— Бонни, — окликнул он секретаршу, выходя из кабинета, — если я срочно понадоблюсь папаше Ралфу, пусть звонит мне домой. Я только что сообразил, что еще не завтракал сегодня.

Интересно, подумал он, садясь за руль своего «порше», чего ради я так поспешно стал предлагать ван Блоому помощь? В конце концов, если уж кто-то должен о ней позаботиться, то лучше всего это сделает его партнер и старый приятель мистер Фредериксон. Правда, есть одно существенное «но»… Однако пока ничего нельзя утверждать с уверенностью, надо кое-что выяснить.

Добравшись до дому, Сидней первым делом позвонил к себе в Скотленд-ярд и попросил как можно скорее выяснить, когда именно были готовы документы на ввоз портрета и как скоро их забрал мистер Фредериксон. Сделав этот звонок, он переоделся и спустился в столовую.

В столовой его уже поджидал пожилой мужчина, тощий и длинный, на лице которого читалось выражение искренней заботы. Он поздоровался с Сидом и стал ему пенять, что тот опять отсутствовал полночи.

— Это форменное безобразие, — ворчал он. — Скоро даже очаровательная мисс Патрисия сможет общаться с вами только в вашем Скотленд-ярде.

Сидней с жадностью, неприличной для истинного джентльмена, набросился на еду и ограничился ласковой просьбой:

— Отстань, старый дурень…

«Старый дурень» немедленно надулся, как капризный ребенок.

Сиднею стало совестно.

— Ну ладно-ладно, я просто хотел тебя поддразнить… Ты совсем даже не старый…

Эндикот, который, как и все, кто был знаком с Харпером, не мог устоять перед его обаянием, невольно ухмыльнулся.

Пора было возвращаться на работу, но Сид все же решил заглянуть по дороге к Доминик, несмотря на необходимость делать солидный крюк.

Когда он приехал в больницу, Доминик еще спала. Чего и следовало ожидать, подумал он. Зачем только меня сюда принесло? Разве что полюбоваться на нее…

Сестра Арабелла в присутствии Сиднея вела себя точно так же, как и большинство женщин, которые подходили к нему ближе чем на пять метров. Она пребывала в благоговейной готовности услужить ему. Проводив его в палату Доминик, она с умилением стала любоваться этим невинным спящим созданием. Доминик такая трогательная, такая беззащитная, просто ангел, поделилась сестра своими наблюдениями с Сиднеем.

Он отнюдь не считал Доминик ангелом, тем не менее решил не спорить с сестрой Арабеллой.

— Сестра, можно вас попросить оказать мне небольшую любезность? — сказал он, когда они вышли из палаты. — Как только мисс ван Блоом проснется, дайте мне знать — я тут же приеду. Мне необходимо поговорить с ней… — И он продиктовал ей свой служебный телефон.

— Я дам вам знать немедленно, бедное дитя будет так радо, когда узнает, что вы приедете.

Арабелла позвонила в Скотленд-ярд через три часа. К тому времени Харпер уже знал, что мистер Фредериксон получил все необходимые бумаги еще утром того дня, когда Доминик прибыла в Англию. Стало быть, он ей лгал, когда говорил, что документы будут готовы только на следующий день? Однако ложь еще не преступление. Харпер понимал, что пока знает слишком мало, чтобы с уверенностью предъявлять обвинение. Необходимо поговорить с Доминик. И он третий раз за день отправился в больницу св. Томаса.

Когда он вошел в палату, то увидел сияющие глаза Доминик. Сидней пытливо посмотрел на нее отстраненным взглядом врача, стараясь определить, в каком она состоянии. Почувствовав его холодный интерес, она погасила блеск своих глаз.

— Добрый вечер, мистер Харпер, — вежливо сказала она. — Я себя чувствую прекрасно, уже почти выздоровела.

— Почти… — Сидней постарался, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Я позвонил вашему отцу и сообщил, что через пару дней вы будете в порядке.

— Спасибо. Простите, что вам приходится со мной столько возиться.

— Не извиняйтесь. Между прочим, ведь это я волей-неволей втравил вас в эту историю, решив сделать своей невесте рождественский подарок. Так что я просто хочу загладить собственную вину.

Значит, он заботится обо мне просто из чувства долга… От этой мысли Доминик стало грустно.

— Наверное, мне надо вам сказать: ваши родители знают, что вы в хороших руках и вашей жизни ничто не угрожает. Они просили меня передать вам, что очень вас любят. Собирались приехать, но я их отговорил, сказав, что вы скоро будете дома.

— Спасибо, — вежливо ответила Доминик.

Харпер помолчал в нерешительности. Пора начинать тот разговор, ради которого он и приехал. Ему очень не хотелось говорить ей неправду, скрывать, что он работает в Скотленд-ярде, но он не видел другого выхода. Скажи он ей все о себе, и Доминик — она девушка очень сообразительная — легко догадается, зачем он приезжал в музей Энсора. Вряд ли она станет ему больше доверять, если узнает, что его интерес к ее отцу имел сугубо профессиональный характер.

— Послушайте, Доминик, — Харпер наконец решился. — Инспектор, который приходил к вам сегодня утром, хотел бы задать вам еще пару вопросов. Мне удалось убедить его, что я лучше справлюсь с этой работой, и, если вы расскажете что-нибудь интересное, я тут же ему позвоню и все передам.

Доминик не удивилась и не насторожилась.

— И что его интересует?

— Главным образом он хочет, чтобы вы назвали всех, кто знал о вашей поездке в Рединг.

— Полиция считает, что к ограблению причастен кто-то из своих?

— Полиция ничего не считает, пока она только собирает информацию, — нетерпеливо перебил ее Харпер. — Итак, Доминик…

— Хорошо. Мой отец, семейство Барнхемов, мистер Фредериксон, вы, между прочим… Ах да… и я, разумеется.

— Вы уверены, что никого не забыли?

— Абсолютно.

— Хорошо. А как насчет шофера автофургона?

— Их было двое: один вез меня в Англию, другой должен был отвезти в Рединг картину и меня. Кто из них двоих интересует полицию?

— Полагаю, оба.

— Питер ван Хойдонк живет в Остенде много лет, он частенько работает с нашим музеем. Так вот, Питер понятия не имел, что картину надо будет везти в Рединг: он знал только лондонский адрес мистера Фредериксона.

— Ладно, а как насчет второго?

— Его нанимал мистер Фредериксон, и я о нем ничего не знаю. Кстати, он ведь тоже не знал, по какому маршруту мы поедем.

— Почему вы так думаете?

— Потому что, когда картину погрузили и я села рядом с ним в кабину, он спросил, куда мы едем. Не знаю, может, он это сделал специально, чтобы потом на него не пало подозрение…

— Может быть… — согласился Харпер. Хотя, вряд ли, подумал он. — Что ж, не буду вас больше мучить. — Он поспешно встал, собираясь уходить. — До свидания, Доминик. Приятных сновидений, — он улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Когда Доминик осталась одна, она закрыла глаза, снова и снова возвращаясь к только что закончившемуся разговору. В чем она себя не обманывала, так это в том, ради чего он приходил. И то, что ему были нужны сведения о лицах, имевших отношение к транспортировке картины, и что он абсолютно не интересовался ни ею, ни ее драгоценным здоровьем, было для нее очевидно. Уж больно он заторопился уйти, как только она рассказала о шоферах. Доминик и без того было тоскливо, а теперь стало совсем худо. Две крупные слезы скатились по ее щекам. К несчастью, не успела она их вытереть, как в палате появилась сестра Арабелла, совершавшая вечерний обход.

— Доминик! Милая моя, да вы в слезах… Неужели это мистер Харпер расстроил вас?

— Ну что вы. Он был так добр ко мне. — Доминик заставила себя улыбнуться. — Просто у меня немного болит голова.

Она послушно проглотила таблетки, выпила полстакана какой-то противной теплой микстуры и закрыла глаза. Спать ей не хотелось, но, если она будет лежать с открытыми глазами, эта сверхзаботливая сестра не успокоится, пока Доминик не вколют какое-нибудь сильнодействующее снотворное. Не стоит обижать эту добрую женщину… Как хорошо всего через три-четыре дня оказаться дома и никогда больше не вспоминать об этом бессердечном и холодном мистере Харпере.

Бессердечный и холодный мистер Харпер в этот момент сидел дома у себя в кабинете, пытаясь хоть как-то разобраться в накопленной информации. Характер преступления не оставлял сомнений, что все было заранее спланировано и тщательно организовано. И чем больше Сидней перебирал всех, кто мог стоять за спинами непосредственных исполнителей, тем чаще круг замыкался на одном и том же человеке, Марке Фредериксоне. Однако задержка документов еще недостаточная улика и любой адвокат шутя разрушит обвинение. Кроме того, Сидней чувствовал знакомый почерк: таинственный организатор дерзких краж произведений искусства, за которым он охотится уже третий год, явно приложил к этому руку. Вот и еще одна причина не трогать Фредериксона, пока… Нужно неторопливо изучать его контакты. Он вдруг представил себе бледное лицо Доминик. Бедная девочка, подумал он, надо же — так влипнуть. И он, специальный агент Скотленд-ярда, тоже приложил к этому руку. Фредериксон, похоже, трусоват, на крайние меры не пойдет, но все же… Пока Доминик остается в Англии, ее нельзя отпускать от себя ни на шаг. Так спокойнее…

Его размышления прервал заботливый Эндикот, войдя в кабинет с чашкой чая и молочником на подносе. Следом в открытую дверь проворно прошмыгнул абердинский терьер Брюс. Сиднею пришлось прерваться на чай, иначе зануда Эндикот не оставит его в покое, и вытерпеть бурные приветствия собаки.

На подносе лежало печенье, которое он тайком от слуги сунул под стол псу.

— Звонила мисс Барнхем, сэр, — сообщил Эндикот. — Просила передать, что будет у вас минут через десять-пятнадцать. Надеется, что к ее приезду вы будете готовы.

— Готов к чему? — не понял Сидней, и тут он с досадой вспомнил, что обещал Патрисии сегодня вечером пойти на обед к каким-то ее знакомым.

— Слушай, Брюс, — обратился он к абердину, который уселся на задние лапы, выражая полную готовность внимательно выслушать хозяина, — мне придется сейчас уйти. Честно слово, мне этого совсем не хочется. Ничего не поделаешь, не светский я человек, старина. Когда я вернусь, мы с тобой как следует прогуляемся перед сном. Если согласен, скажи «гав».

— Гав-гав, — ответил Брюс и привольно разлегся у ног хозяина.

Собака, хоть и небольшая, но на нее можно смело положиться. Как частенько говаривал Сид своим друзьям, у Брюса рост, как у диванной подушки, но зубы крокодила и сердце льва.

Решив, что жестоко заставлять собаку терпеть, пока он вернется, Сидней встал из-за стола, чтобы вывести Брюса на улицу. Вечер был холодный, даже морозный, но небо было необыкновенно ясное. Терпеливо ожидая, пока Брюс изучит все близлежащие кусты, Сидней вдруг вспомнил холодное осеннее море в Остенде и их встречу с Доминик на мокром пляже. Он вздохнул, сам не зная почему, свистнул собаку и пошел в дом одеваться к выходу.

— Ты как всегда не готов! — возмущенно воскликнула Патрисия, врываясь к нему в гардеробную.

— Буквально две минуты, дорогая, — промямлил Сидней, рассматривая в зеркале узел своего галстука.

— Ты слишком редко куда-нибудь выезжаешь, — констатировала Пат. — У тебя нет навыков подготовки к вечеринкам. Ничего, как только мы поженимся, я примусь за тебя всерьез.

— С моей работой у меня просто нет времени как следует попрактиковаться, — сказал он извиняющимся тоном.

— Вот твоей работой я и займусь в первую очередь, — коротко рассмеялась она. — Хватит уже ловить преступников.

— Между прочим, в данный момент я пытаюсь поймать преступника, похитившего твое семейное достояние. Слушай, неужели тебе все равно, получишь ты назад своего Рейнольдса или нет?

— Нет, милый, мне далеко не все равно. Я очень надеюсь, что ты его не найдешь.

Он обернулся посмотреть, шутит она или говорит серьезно.

— Картину, конечно, жалко, — Пат не мигая смотрела на него, — но семейное счастье дороже.

— Пат, ради Бога, ну при чем тут семейное счастье?

— А при том, что, если ты потерпишь неудачу, тебя пинками выкинут из твоего мерзкого Скотленд-ярда и тогда у нас с тобой будет достаточно досуга, чтобы вести нормальную светскую жизнь.

Что ж, Патрисию не обвинишь в непоследовательности, подумал Сидней.

— Пат, золотая моя, давай остановимся, ты никогда не убедишь меня, что безделье и скука — ведь именно это ты называешь светской жизнью — единственное достойное занятие для состоятельного и образованного лондонца.

— Поехали, Сид, мы опаздываем, — перебила его Патрисия, глядя на часы.

Весь вечер разговор с Патрисией не давал ему покоя. Он никак не мог взять в толк, почему его работа является препятствием для семейной жизни. У него было полно друзей и знакомых, среди которых многие были женаты и вполне счастливы в браке и жены которых всем сердцем сочувствовали их работе. Откровенно говоря, друзья Патрисии ему не нравились и перспектива жениться, чтобы видеть их еще чаще, его совсем не прельщала. Ладно, решил он, в конце концов, сейчас еще рано об этом думать, все, наверное, как-то наладится само собой. Самое удивительное было то, что, когда ему приходилось бывать в светских салонах по делу, он великолепно играл роль эдакого бездельника и донжуана, тигра модных гостиных, но, приходя с Пат в гости, очень быстро начинал маяться от скуки, становился замкнутым и нелюбезным.

— Три часа впустую, — жаловался он Брюсу уже ночью, гуляя с ним по тихим пустынным улицам вокруг своего дома.

Наверное, со мной что-то не так, вздыхал он, раз я не в состоянии получать удовольствие от милой застольной болтовни. Иногда они говорят глупости, но иногда бывают очень даже остроумны. Правда, он ни разу не услышал на этих светских застольях ничего стоящего. Казалось, весь смысл жизни этих людей сводился либо к тому, чтобы развлекаться, либо к тому, чтобы развлекать других.

Уже ложась спать, Сидней не в первый раз попытался отогнать навязчивую мысль: он не понимает, почему так хотел жениться на Патрисии. Иногда он с ужасом думал, что не любит ее больше, а может, никогда и не любил. Такие мысли не способствуют безмятежному сну, и не было ничего удивительного в том, что он долго не мог заснуть. Последнее, что мелькнуло в его уплывающем сознании, было лицо Доминик.

Доминик проснулась утром, чувствуя себя абсолютно здоровой и абсолютно несчастной. Домой! И как можно скорее, иначе будет поздно. Что значит поздно, она решила не уточнять.

Никаких дел у нее в Англии не осталось, и Сиднея Харпера она больше никогда не увидит. Вот и хорошо: там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего желать. Сестре Арабелле она объяснила, что хочет успеть на вечерний паром, а на вопрос той, где она собирается пробыть целый день, сказала, что ей нужно закончить одно дело.

— Хорошо, — сказала сестра, — только будьте внимательны, иначе снова сюда попадете. Право слово, вам лучше бы полежать денек-другой, но так и быть — я поговорю с вашим врачом.

Примерно через час после того, как Доминик покинула больницу св. Томаса, «порше» Харпера припарковался перед входом.

— Она уже с час как уехала, — сообщила ему сестра Арабелла. — Хотя я советовала ей не торопиться. Но мисс Блоом заявила, что должна попасть на вечерний паром в Брюгге.

— А куда она сейчас поехала, вы случайно не знаете? — нервно спросил Сидней.

— К сожалению, нет. Сказала только, что ей надо закончить какое-то дело.

Харпер был напуган и взбешен одновременно. Маленькая дурочка! Не понимает, что проходит одним из главных свидетелей по делу о грабеже и не может покидать страну без разрешения полиции. Другое дело, что он и сам считал: чем быстрее она покинет Великобританию, тем ему будет за нее спокойнее. Следствию она пока больше не нужна, все, что знает, девушка уже сказала… Но если она не догадается взять разрешение на выезд из страны — а она, конечно, не догадается, — ее начнет официально разыскивать вся полиция Соединенного Королевства.

Ну и задала она мне хлопот, думал в сердцах Сидней, подъезжая к офису Фредериксона. Рассуждал он просто: вещи Доминик остались в гостинице — значит, она за ними зайдет туда. Вопрос: в какой гостинице она остановилась? Об этом надо спросить у Марка Фредериксона, он ведь ее туда устраивал… Получив нужные ему сведения, Сидней помчался в гостиницу, где узнал, что мисс ван Блоом полчаса назад освободила номер и отбыла в неизвестном направлении…

Сидней сделал то единственное, что ему оставалось: приехал в Скотленд-ярд, заперся в своем кабинете и попросил соединить его с полицией Харвича — пусть лучше они задержат ее у входа на паром, чем Доминик ван Блоом незаконно покинет страну и попадет в официальную сводку лиц, разыскиваемых полицией.

— Алло, Сид? Это Бонни… Если вы на месте, ответьте, пожалуйста, — раздался по интеркому мелодичный голос секретарши шефа.

— Привет, Бонни, — отозвался Сид.

— Шеф вас уже час разыскивает, велел вам появиться у него в кабинете, как только будете на месте.

— Хорошо, иду, — вздохнул Сидней, отсоединяясь.

Папаша Ралф встретил его сурово, но в его глазах, как заметил Харпер, плясали чертики.

— Ну и где вас носит целое утро? — осведомился он.

— Разыскивал свидетельницу по делу о похищении «Портрета неизвестной молодой женщины» Джошуа Рейнольдса, — честно признался Сид. — Рано утром она ушла из больницы неизвестно куда. У меня есть сведения, что она собирается отплыть из Харвича вечерним паромом. Сами понимаете, чем ей это грозит, шеф…

— Вы так за нее переживаете?

— Да нет… Ну что вы, шеф… Я просто… Следствие же не закончено, сами понимаете… — Харпер окончательно растерялся.

— Стало быть, вы не собираетесь отпускать ее в Бельгию? Я так и не понял, честно говоря, что вас волнует: беспрепятственное проведение следственных мероприятий или грозящие свидетельнице неприятности?

Харпер молчал, боясь поднять голову и встретиться с шефом глазами. Тому, видимо, стало его жалко.

— Ваша свидетельница, — тут шеф ухмыльнулся, — сидит в кабинете у Пимпла. — Ралф назвал фамилию того инспектора, который приходил к Доминик в больницу. — Он ее развлекает, насколько это возможно, пока весь Скотленд-ярд вас разыскивает, чтобы узнать, давать ли ей разрешение на выезд или нет. Дело ведете вы, так что вам и решать.

— Так она пришла сама, чтобы получить разрешение? — Харпер наконец обрел дар речи.

— Очень разумная девушка, — кивнул шеф. — Кстати, очень мила. Помнится, вы не сочли ее хорошенькой… А зря… — Ралф явно над ним издевался.

Харпер изо всех сил старался делать вид, что гнусные намеки шефа до него не доходят.

— Так я пойду заберу ее у Пимпла? И чем скорее она уедет, тем лучше. — В голову Харпера пришла неожиданная мысль. — Если вы не против, я сам отвезу ее в Остенде. Мне все равно надо поговорить с ее отцом, он может рассказать что-нибудь интересное о контактах Фредериксона.

— Конечно, поезжайте, специальный агент. Абсолютно с вами согласен: Бельгия — самое подходящее место для расследования преступления, произошедшего неподалеку от Лондона.

— Зря вы так, шеф, — не выдержал Харпер. — Это совсем не то, что вы думаете. И потом, вы же знаете, я скоро женюсь…

— Невесте от меня большой привет, — напутствовал его папаша Ралф.

Всю дорогу, пока Сидней вез ее к себе домой, Доминик упрямо молчала, глядя прямо перед собой.

— Вас что, не интересует, куда мы едем? — не выдержал он.

— Куда мы едем? — спросила она ровным голосом.

— Ко мне домой.

— К вам домой… Спасибо, теперь я знаю…

— Не хотите спросить, зачем я вас везу к себе домой?

— Мне все равно, — сказала Доминик, продолжая глядеть прямо перед собой.

Ее замкнутость начала его злить.

— Я все-таки вам скажу, чтобы вы не говорили потом, будто вас похитили. Я еле уговорил шефа музейного отдела Скотленд-ярда выпустить вас из страны…

— Что такое «музейный отдел»?

— Бригада, которая занимается расследованием преступлений, связанных с похищениями произведений искусства…

— Они, видимо, не устояли перед вашим неотразимым обаянием…

— Нет, они не устояли перед просьбой крупнейшего британского искусствоведа, который довольно часто оказывает им кое-какие услуги.

— Какие, например? Скажите, вести допросы свидетелей — одна из таких услуг?

— Не будьте неблагодарной! — взвился он. — Вы понятия не имеете, от каких неприятностей я вас избавил… Обычно меня вызывают как эксперта.

— Я вам очень благодарна, мистер суперэксперт и крупнейший искусствовед.

Сидней понял, что она нарочно его дразнит, и решил ни за что не поддаваться на провокации.

— Короче говоря, вас отпустили под мою ответственность. Можно сказать, на поруки… Глаз с вас не спущу, пока не отвезу в Остенде и не сдам с рук на руки вашему отцу… И не вздумайте со мной спорить! — зарычал он.

— Я не буду с вами спорить. — Доминик слабо улыбнулась. — Но, поверьте, ваше чувство долга вас обманывает: вы не виноваты в случившемся и вовсе не обязаны со мной возиться.

Сидней почувствовал, что эта умная и тонкая женщина сейчас просто заставит его ответить на вопрос, который он и с самим собой обсуждать не хочет… Или боится… Да, Сидней, ты боишься задать себе этот простой вопрос: чего ради ты так носишься с этой абсолютно посторонней тебе девицей? — мрачно подумал он.

— Мой дом, — сказал он, притормозив у изящного старинного особняка. — Прошу вас. До восьми вечера побудете здесь, потом поедем в Харвич. — Выйдя из машины, он галантно открыл перед гостьей дверцу.

Доминик поднялась вслед за ним по старинным каменным ступеням и, когда тяжелая дверь, украшенная орнаментом прошлого века, открылась, робко вошла внутрь.

Эндикот вежливо поздоровался с ней, не выказав ни малейшего удивления при виде незнакомой женщины.

— Мой эконом и строгая нянька, — представил его Сидней. — Если вам что-нибудь понадобится, а меня рядом не будет, смело обращайтесь к нему или к его жене Марте… Это мисс ван Блоом, Энди. Сегодня вечерним паромом мы с ней отправляемся в Бельгию.

— Очень хорошо, сэр. Я подам чай в малую гостиную. Если мисс ван Блоом соблаговолит пройти со мной, я отведу ее к Марте.

— Да, Энди, пожалуйста. — Сидней кивнул Доминик. — Увидимся через пять минут в малой гостиной. Энди вас проводит.

Эндикот торжественно и церемонно препроводил гостью к своей жене, маленькой полной женщине с живыми темными глазами. Марта показала Доминик туалетную комнату, чтобы та могла привести себя в порядок.

Оставшись одна, девушка первым делом взглянула в зеркало. Боже, какое страшилище! — с тоской подумала она. Бледная как Смерть, выражение унылое, глаза жалобные, как у побитой собаки. Надо сказать спасибо мистеру Харперу, что он с ней возится, а не переживать, что он делает это из простой порядочности. Отругав себя таким образом, Доминик привела в порядок лицо и прическу и отправилась в малую гостиную в сопровождении Марты. Препоручив Доминик своему мужу, Марта незаметно исчезла. Старый слуга величавым жестом распахнул массивную двустворчатую дверь и замер на пороге комнаты, словно шотландский гвардеец при появлении королевской кареты.

Доминик шагнула через порог и огляделась: в комнате не было никого, кроме черной кудлатой собачки. Пес бесцеремонно обнюхал ее туфли, после чего приветливо замахал обрубком хвоста.

Доминик наклонилась погладить его.

— Какой славный мальчик! — сказала она ему и сделала еще пару шагов внутрь гостиной.

Она находилась в просторной светлой комнате, два больших окна обрамляли бархатные шторы цвета кларета. В углу стоял антикварный столик в окружении удобных стульев, напротив — старинный камин с двумя уютными креслами по обе стороны решетки. Доминик с любопытством взглянула на стену.

— Французский гобелен эпохи Регентства, восемнадцатый век, в превосходном состоянии, — сообщила она абердинскому терьеру.

Тут Доминик даже пискнула от неожиданности, услышав голос Сиднея:

— Совершенно верно. Симпатичная вещица, правда? — Он стоял на пороге гостиной, наблюдая за ней. — Похоже, Брюс завел себе подружку?

— Его так зовут в честь короля Роберта Брюса?

Первый раз вижу девушку, которая знает средневековую историю Шотландии, с удивлением подумал Сидней.

— Нет, в честь моего однокашника по Итону, он мне его подарил. Любите собак?

— Конечно!

— А вот и ваш чай, — торжественно произнес Эндикот, вкатывая столик, на котором стояли две чашки ароматного чая, молочник со сливками, масленка и корзинка с горячими булочками.

— Садитесь вот в это кресло у камина, Доминик… Итак, чем мы будем до вечера заниматься? — спросил Сидней, устраиваясь в кресле возле столика.

— А разве вам не надо на работу?

— Считайте, что я уже на работе, — сказал он и почти не соврал. Он щедро налил ей сливок из очень красивого молочника севрского фарфора.

Чашки тоже севр? Да нет, скорее вустер, машинально подумала Доминик.

— Чудесный фарфор, — сказала она, осторожно подняв чашку. — Не боитесь разбить?

— Не боюсь. Чай надо пить из красивых чашек. Марта их сама всегда моет, никому не позволяет к ним прикасаться. Попробуйте булочку, пока горячая, Марта замечательно их печет.

Булочки и впрямь потрясающие, подумала Доминик. Она не заметила, как напряжение, не отпускавшее ее с момента их встречи в кабинете инспектора Пимпла, стало постепенно исчезать.

— Вы меня извините, я вас ненадолго покину, — сказал Сидней. — Нужно сделать пару звонков. Моя библиотека в вашем распоряжении: там книги, рукописи, журналы… Кстати, если хотите, Эндикот отведет вас в сад. Там сейчас, правда, не на что смотреть…

— Ой! — воскликнула Доминик, позабыв про сдержанность и хорошие манеры. — Конечно, я хочу в сад! А это удобно? — спохватилась она.

— Вполне. Энди, проводи, пожалуйста, нашу гостью в сад.

Сад пленил ее каким-то милым сочетанием солидного возраста и спокойного уюта, а когда в дальнем его уголке у высокой каменной стены она обнаружила крохотный фонтан, замаскированный шпалерами роз, сердце ее было покорено окончательно. Фонтан в это время года, разумеется, не действовал.

Летом здесь, наверное, здорово сидеть и ничего не делать, лениво подумала Доминик и уселась на скамейку, не обращая внимания на холод. Какой чудесный у Сиднея Харпера дом! Именно дом, а не какая-нибудь резиденция. Дом огромный, с кучей мебели, но очень живой и удобный для жизни. Когда Сид женится, хозяйка этого дома станет счастливейшей женщиной на свете.

— Хорошо тут бездельничать в жаркий летний полдень. И чтобы рядом лежал младенец в колясочке, а вокруг носились пара-тройка детишек, а Брюс чтобы лежал у ног, а еще тут нужны кошка с котятами… — Фантазии унесли Доминик так далеко, что она не заметила, как начала говорить вслух.

— Вдохновляющая картина, что и говорить, — прервал ее Сидней, который уже давно наблюдал за ней, стоя у открытой двери. — Народу только многовато…

Доминик стало неловко.

— Я просто валяла дурака. Что, с вами такого не бывает?

— Конечно, бывает, — вздохнул Сидней, подумав о предстоящей женитьбе. — Как вам мой сад?

— Мечта, а не сад.

— Ну тогда пойдемте, я вам кое-что покажу. — Он подвел ее к почти незаметной на фоне стены двери. С видимым усилием повернув ключ в массивном замке, он со скрипом открыл ее. Доминик увидела, что дверь выходит прямо на узкую темную реку. — Это Серпантин, — улыбнулся он. — Вон в тех кустах я, когда был мальчишкой, прятал самодельный плот, которым мы с приятелями частенько пользовались.

— Бедная ваша мама! Представляю, в каком она была ужасе.

— Ага, именно так она мне и говорила тогда.

Доминик очень хотелось, чтобы он еще что-нибудь рассказал о своем детстве, о матери, о своей семье, однако она решила, что спрашивать об этом неудобно.

Вскоре они вернулись в дом и уселись пить шерри в малой гостиной. Доминик под влиянием шерри окончательно расслабилась, стала крайне словоохотливой, так что Сидней узнал о ней много нового. Болтая с ней, он поймал себя на мысли, что ни с одной женщиной не было ему так легко и просто.

Потом у них был ланч в большой уютной столовой за красивым прямоугольным столом. Со стеновых панелей на них важно смотрели предки Сиднея Харпера. Их взгляды несколько смущали Доминик, однако она с большим аппетитом расправилась с великолепным прентаньером, уплела пару яиц, отдала должное копченому лососю и не отказала себе в удовольствии попробовать пудинг с ежевикой. После чашки превосходного кофе хозяин дома пригласил ее в библиотеку.

Небольшая темная комнатка была забита книжными полками, посреди них стоял большой покрытый кожей стол. Он был завален газетами, журналами, книгами по изобразительному искусству. Здесь было так много редких изданий, что Доминик без особых проблем провела бы тут целый день и была бы вполне счастлива.

— Хотите, покажу вам прижизненный альбом вашего Энсора?

— Правда?! Но ведь считается, что у нас в музее хранится единственный уцелевший экземпляр…

— Не единственный, как видите. И даже с автографом…

Сид услышал, как скрипнула дверь, и поднял голову.

— Привет, Пат, какой приятный сюрприз! — сказал он, вставая навстречу Патрисии.

Доминик улыбнулась и протянула ей руку. Патрисия улыбнулась в ответ, но в глазах у нее застыл холод.

— Покупаете что-нибудь из картин в этом доме? — поинтересовалась она. — Сделайте одолжение. От некоторых я с удовольствием избавилась бы…

Доминик слегка растерялась.

— Но мистер Харпер ничего не собирается продавать; у него тут в доме целый музей, небольшой, но очень приличный.

Патрисия больше не смотрела на Доминик.

— Может, ты мне скажешь, что она делает в твоем доме?

— В моем доме она находится под домашним арестом. Вечерним паромом я отвезу ее в Бельгию, а до вечера за ней надо приглядывать, чтобы она опять не попала в историю.

На пару мгновений Патрисия вдруг сделалась страшно некрасивой.

— Вы не в курсе, милочка, это у него такое хобби, переправлять одиноких девушек через Пролив или ему за это платят?

— Ни то, ни другое, — ответила Доминик, глядя на нее безмятежным взором. — Просто мистер Харпер узнал, что я отправляюсь домой вечерним паромом, и предложил меня подвезти.

Глаза Патрисии превратились в две узенькие щелочки, потом она улыбнулась. Невзрачная девчонка, без денег и связей, без аристократического шарма! Не стоит она того, чтобы беспокоиться по ее поводу.

Тут Сиднея позвали к телефону, и он вышел из библиотеки. Патрисия решила, что надо немедленно воспользоваться шансом, и сладким голосом произнесла:

— Вы выглядите очень усталой, милочка. Почему бы вам не пойти отдохнуть перед дорогой? — Подхватив Доминик под руку, она настойчиво, хотя и мягко повлекла ее прочь из библиотеки. — В конце коридора есть маленькая комнатка, которой никто не пользуется. Там вы можете спокойно подремать. Я попрошу Энди, чтобы он принес вам туда чашку чая.

Доминик ни в малейшей степени не чувствовала себя усталой, но прекрасно поняла, что Патрисия хочет от нее избавиться. Честно говоря, на ее месте любая женщина поступила бы так же, призналась себе Доминик. Уж будь она невестой такого мужчины, как Сидней, ни одно существо женского пола и на пушечный выстрел к нему бы не подобралось. Поэтому она безропотно позволила Патрисии отвести ее в другую комнату.

— Здесь вас никто не побеспокоит, — ласково проворковала Патрисия и закрыла дверь.

Вот теперь я действительно под домашним арестом, невесело подумала Доминик, рассматривая свое узилище. Это была сравнительно небольшая комната с парой уютных Мягких кресел, маленьким письменным столом и круглой подставкой для цветов. И хотя Патрисия заверяла ее, что этой комнатой никто не пользуется, Доминик помещение показалось уютным и обжитым. Везде валялись книги и журналы, но она к ним не притронулась, занятая своими мыслями.

Невеста Сиднея Харпера ей не нравится! Вряд ли он будет с ней счастлив, какая бы красивая и элегантная она ни была. Но вообще-то ей не стоит лезть не в свое дело. В конце концов, кто знает, может, они идеально подходят друг другу. Несомненно, присутствие такой красавицы украсит этот старый дом и она будет чудесной хозяйкой…

Заботливый Эндикот внес поднос с чаем, предварительно постучав. Он вежливо поинтересовался, прошла ли у нее голова и не нужно ли ей еще чего-нибудь.

С интересом выслушав его и узнав, что у нее, оказывается, болит голова, Доминик вежливо поблагодарила и отказалась от его помощи.

Она не спеша пила чай, размышляя, сколько еще времени она будет находиться под домашним арестом. Пока Патрисия не уйдет? Интересно, а обед ей принесут прямо в камеру, на подносе?

Словно в ответ на ее вопросы появился Сидней и тихо сел в кресло напротив.

— Ради Бога, простите меня. Я понятия не имел, что вы устали и у вас болит голова.

Доминик поняла, что для нее пришло время реванша.

— Что вы, я ничуть не устала и с головой у меня все в порядке. Просто Пат… Ничего, что я так запросто называю ее? Она была так добра, что решила, будто я нуждаюсь в отдыхе.

На лице Сида не отразилось никаких эмоций, он просто сказал:

— Вы не хотите немного выпить перед обедом?

— С удовольствием… Какая чудесная комната!

— Моя мама живет здесь, когда приезжает ко мне в гости.

— Я сразу поняла, что тут кто-то живет, — улыбнулась Доминик. — Ну, вы понимаете, о чем я: конверты для писем, вышивка, книги и все такое.

— Понимаю, — ответил он, задумчиво глядя на нее.

После аперитива они приступили к обеду. Потом Доминик ненадолго покинула своего опекуна, чтобы подготовиться к поездке. Около восьми ее осторожно, словно хрустальную вазу, погрузили в «порше». Единственное, что ее тревожило, сможет ли она вести какой-нибудь умный разговор всю дорогу до Дувра.

Как выяснилось, она зря волновалась. Убедившись, что его спутница удобно устроена, Сидней целиком ушел в свои мысли и явно не нуждался, чтобы его занимали непринужденной болтовней.

4

Доминик была несказанно благодарна своему спутнику за молчание, так как чувствовала себя уставшей и ни на какие разговоры у нее сил не было. К тому же с Сиднеем оказалось очень приятно молчать, словно они с ним старые друзья, которым друг с другом разговаривать необязательно.

Когда они прибыли в Дувр, Сидней не терпящим возражения тоном велел ей оставаться в машине, а сам куда-то ушел. Его не было так долго, что Доминик почувствовала себя неуютно. Она уже собралась идти искать его, но тут он вернулся.

— Можем подниматься на борт, — сообщил он ей.

— Но у меня еще нет билета…

— Я взял два билета.

— Сколько я вам должна?

— Нисколько.

— Так не пойдет, — решительно заявила Доминик.

— Хорошо-хорошо, можете со мной потом расплатиться, если вам так хочется, — бросил он раздраженно и пристроился в хвост длинной колонны въезжавших на паром автомобилей. Спустя какое-то время они уже поднимались на верхнюю палубу.

На верхней палубе было так тихо и безлюдно, что Доминик, привыкшая пользоваться более дешевыми местами на пароме, даже поежилась. Бесшумно, как призрак, возникла стюардесса и показала им их каюты. Сидней коротко кивнул Доминик, когда их провожатая открыла дверь пятого номера.

— Встречаемся через десять минут в ресторане, — коротко бросил он и пошел дальше по коридору.

Доминик огляделась. Каюта была небольшая, но очень комфортабельная. Наверное, первый класс, подумала она с ужасом, так как не была уверена, что у нее хватит денег расплатиться за билет. Хотелось бы еще знать, где тут ресторан.

Она причесалась, наскоро обновила помаду на губах и тушь на ресницах и уселась на кушетку. Десять минут давно истекли, но она никак не могла решить, хочет она идти в этот самый ресторан или нет. Пожалуй, нет. Но… ей страшно хотелось побыть еще немного в обществе Сиднея Харпера.

Сидней уже ждал ее в ресторане и, когда она заколебалась, стоя в дверях, поднялся и приветственно помахал ей рукой.

— Что-нибудь выпьете? Я вам искренне советую, помогает от морской болезни, а в это время года может здорово качать.

— Когда я ехала в Англию, волнение было довольно сильное, но морской болезни у меня не было, — ответила она и улыбнулась.

— Сухой мартини подойдет? — Сидней тоже улыбнулся в ответ. — Поесть, между прочим, тоже не мешает.

Вскоре принесли еду. Сидней и Доминик вдруг почувствовали себя неловко. Изредка они перебрасывались ничего не значащими фразами, тщательно избегая касаться темы ее пребывания в Лондоне. Вскоре извинившись, Доминик ушла к себе в каюту. Сидней не стал ее удерживать.

— Мы причаливаем в Брюгге около семи утра. Примерно в четверть седьмого подадут чай и тосты. Завтракать будем позже, — сказал он на прощание.

В Проливе было довольно сильное волнение. Когда Доминик добралась до своей каюты и вскарабкалась на довольно узкую койку, она почувствовала слабость и дурноту. Но она так устала, что заснула прежде, чем поняла, началась у нее морская болезнь или нет.

Утром ее разбудила стюардесса, которая принесла чай и тосты.

— Здорово нас сегодня ночью болтало, — сказала она. — Скоро причаливаем в Брюгге.

Паром раскачивало как щепку, однако Доминик смогла проглотить тост с чаем, да и чувствовала она себя не хуже обычного. Пока она отыскивала путь на верхнюю палубу, в голове у нее почему-то вертелся вопрос, хорошо ли сегодня спал Сидней. В конце концов, она решила, что хорошо — он не похож на человека, подверженного природным катаклизмам.

Вскоре она нашла его. Сидней стоял на верхней палубе, опираясь на перила, и наблюдал за приближающимся берегом. Видимо, спиной почувствовав ее взгляд, он резко обернулся.

Все-таки в ней есть что-то такое, что привлекает внимание, подумал он. Это не ее внешность, конечно, хотя у нее славная улыбка и чудесные глаза, такие огромные, сияющие… Она словно светится… Светится добротой? Он пытался подыскать нужное слово. С точки зрения Патрисии, она выглядит невзрачной девчонкой, скверно одетой и малообщительной, но Сидней видел, что с Доминик все не так просто. Уж невзрачной он ее никак не назвал бы, а что касается одежды, то, да, конечно, она одевается в магазине готового платья, но одевается со вкусом и очень элегантно. Сидней вдруг понял, что почти ничего не знает о ней.

Доминик подошла, поздоровалась и тоже стала смотреть на приближающийся в утреннем тумане док. Потом они спустились вниз, сели в автомобиль и приготовились покинуть паром.

— Мне надо будет позвонить отцу, — вдруг сказала Доминик.

— Я уже позвонил ему, вчера перед нашим отъездом, и сказал, что привезу вас.

Она резко повернулась к нему.

— Не стоит этого делать.

— Стоит. Я хочу еще раз прогуляться с вами по пустому пляжу.

— Хорошая мысль, но надо было мне об этом раньше сказать.

— Я боялся, что вы мне откажете.

Доминик подумала и кивнула.

— Вы правы. Я вполне могла так поступить. — Она улыбнулась. — Ужасно приятно, когда тебя везут прямо домой. Большое вам спасибо.

— Не за что. Это вам спасибо за компанию.

— Вы это серьезно?

— Что именно?

— Насчет компании? Вам правда понравилось со мной путешествовать? А я думала, что вы взялись меня терпеть до самого Остенде, только чтобы ваша совесть была чиста.

— И это тоже, Доминик. Но вас оказалось совсем не трудно терпеть. К счастью, вы не из тех девушек, которых надо постоянно развлекать разговорами ни о чем.

— Пожалуй, да… Я, честно говоря, вообще не считаю, что пустая болтовня — это хорошее развлечение.

Сидней ничего не сказал, лишь одобрительно хмыкнул.

Они прошли таможню, и на выезде из Брюгге он предложил Доминик заглянуть в какой-нибудь уютный ресторан позавтракать. Они остановились в крохотной деревеньке. В самом ее центре был большой дом, в который можно было попасть через открытые ворота. В уютном помещении ресторана горел огонь в камине. Хозяин усадил их за барную стойку, налил чудесного шерри и принес меню. Доминик испустила вздох восхищения. Как здесь хорошо! Сколько раз она бывала в Брюгге, но не подозревала, какой чудесный здесь ресторан.

Завтрак оказался превосходным. В ресторане было еще несколько посетителей. Как раз столько, чтобы всем было уютно, а жаркий огонь в камине быстро изгнал воспоминания о дождливой холодной погоде снаружи. После завтрака им подали чудесный кофе, которого ей так не хватало в Англии.

Шоссе было относительно свободно, «порше» набрал приличную скорость, и Сидней сосредоточился на дороге, предоставив Доминик любоваться пролетающими мимо пейзажами. На самом деле он пытался продумать предстоящий разговор с менеером ван Блоомом. Раскрывать карты и сообщать, что он действительно доктор искусствоведения, но работает на британскую полицию, не стоит. Как же перевести разговор на контакты Фредериксона?

Доминик по мере приближения к дому приходила во все большее возбуждение. После ее отъезда прошла всего неделя, но столько всего за эту неделю случилось! Как же хорошо будет вернуться к спокойной домашней жизни! Хотя бы на некоторое время, призналась она себе. Поездка в Лондон заразила ее жаждой путешествий и приключений.

— Мама очень обидится, если вы не останетесь на ланч, — сказала Доминик застенчиво, когда они въехали на сонные улицы ее родного города.

— Боюсь, ничего не получится. Я очень спешу, и потом у меня конфиденциальный разговор с вашим отцом… Не волнуйтесь, — поспешно добавил он, видя, как она напряглась, — я не собираюсь на вас жаловаться.

— Папа никому не позволит на меня жаловаться, — холодно сказала Доминик. Она проклинала себя за глупость. С какой стати ему захочется подольше остаться в ее обществе? Он чувствовал себя виноватым за то, что с ней случилось в Лондоне, вот и отвез ее домой. Но это вовсе не значит, что он жаждет поддерживать с ней или с ее семьей какие-то отношения. После долгой паузы она добавила деревянным голосом: — Если откажетесь от ланча, вряд ли у вас с отцом получится разговор. Считайте это моим деловым советом вам.

Сидней истолковал ее раздражение по-своему. Он решил, что обидел ее своим молчанием по дороге в Остенде. Он вдруг понял, почему решил сам отвезти ее домой: ему просто-напросто хотелось побыть с ней наедине. С этим пора кончать, мрачно подумал он, чувствуя, что еще немного — и Доминик станет ему необходима как воздух. Эта мысль привела его в ужас…

Менее чем через пять минут он остановил машину возле мрачного и неприветливого здания музея Энсора. Дул резкий холодный ветер. Они торопливо выскочили из автомобиля и бегом побежали к входной двери.

Первым делом менеер ван Блоом обнял и расцеловал дочь, потом обернулся к сохранявшему вежливое молчание Харперу и протянул ему руку.

— Я очень признателен вам, что вы позаботились о Доминик. Пройдемте в столовую — ланч уже на столе, мы только вас и ждали.

Сидней заколебался, но потом решил, что, если он пробудет в обществе Доминик еще час, ничего страшного не случится. Все равно они больше не увидятся. И Сидней вслед за Блоомом последовал в столовую.

Доминик помогала матери накрывать на стол.

— Как здорово снова оказаться дома, — тараторила она. — Мне надо столько всего тебе рассказать… — Она замолчала, увидев, что в комнату входят мужчины. Доминик была весела и оживленна. Скажи ей кто-нибудь, что причиной ее радостного возбуждения является тот факт, что Сидней Харпер все-таки принял приглашение остаться на ланч, она бы возмутилась.

Видя ее оживление, Сидней почувствовал, что опасная граница в отношениях между ними гораздо ближе, чем он думал. Он и сам не знал, что его больше пугает: перспектива никогда больше не увидеть Доминик или предстоящая женитьба на Патрисии.

За ланчем, естественно, в первую очередь заговорили о похищенной картине. Сидней подробно рассказал, как идет следствие, проявляя чудеса изворотливости, чтобы не сболтнуть то, что известно полиции, но никак не может знать обычный свидетель. Он также надеялся, что этот разговор может ненароком вывести его на контакты Фредериксона, но был разочарован.

— Бедная мисс Барнхем, наверное, она ужасно расстроена всей этой историей с пропавшим Рейнольдсом, — вздохнула мефрау ван Блоом. — Кстати, вы уже назначили дату будущей свадьбы?

— Патрисия не слишком торопится под венец, — неохотно отозвался Сидней, раздосадованный, что беседа уклоняется от интересующей его темы. — Видите ли, моя невеста ведет бурную светскую жизнь — сейчас она собирается в Швейцарию кататься на лыжах, а потом поедет в Филадельфию навестить кого-то из ее многочисленных друзей. — Он заметил, как поскучнела вдруг Доминик, и решил быстро переменить тему: — Забыл вам сказать, что мистер Фредериксон в восторге от вашей дочери. Сказал, что давно не встречал никого, кто обладал бы таким природным чутьем на живопись.

Сам того не сознавая, Сидней сделал очень удачный ход, так как менеер ван Блоом вдруг сказал, заметно волнуясь:

— Мистер Харпер, я бы никогда не решился, но раз уж вы сами заговорили… Мне очень нужен ваш совет по поводу моей дочери. Может, мы пройдем в мой кабинет, а кофе нам туда принесут?

— Разумеется, менеер ван Блоом, я к вашим услугам, — с энтузиазмом согласился Сидней, не веря своей удаче.

Спустя несколько минут они уже наслаждались ароматом крепкого кофе в кабинете директора музея. Ван Блоом долго молчал, не зная, с чего начать разговор.

— Скажите, пожалуйста, мистер Харпер, каково ваше личное мнение о способностях Доминик к музейному делу?

— Полностью согласен с мистером Фредериксоном: у вашей дочери безошибочная интуиция и ясный ум. Больше мне нечего добавить.

— Видите ли, я подумываю отправить Домино в Англию на пару месяцев, чтобы она поработала у Фредериксона, но не уверен, что она уже готова к самостоятельной работе.

Сидней почувствовал непонятное возбуждение: мысль о том, что Доминик снова приедет в Англию, пугала его и радовала одновременно. Теперь он ясно осознал, как его угнетал сам факт того, что он видит ее в последний раз. Он приказал себе не думать об этом хотя бы сейчас, а сосредоточиться на деле.

— Правильно ли я вас понял: вы хотите попросить своего британского партнера взять Доминик на стажировку, верно?

— Да, на пару месяцев.

— Отличная идея, но есть одно «но»…

— Считаете, она может не справиться?

— Ну что вы, она справится, я в этом нисколько не сомневаюсь. Дело в мистере Фредериксоне…

— Простите?

— Дело в том, что у меня есть сведения из очень надежного источника, что у мистера Фредериксона скоро могут начаться гигантские проблемы в бизнесе.

— Какого рода? — с удивлением воскликнул ван Блоом.

— Кажется, его подвел кто-то из его партнеров. Не могу сказать, кто именно. Разумеется, не вы…

— Конечно, не я. Может быть, эти его новые контакты в Соединенных Штатах?

— Скорее всего… Он что-то говорил о проблемах, которые у него возникли в Сан-Франциско… — Харпер сделал решающий ход и теперь напряженно ждал, что ответит ван Блоом.

— В Сан-Франциско? Мне он что-то говорил о своей поездке в Филадельфию… Не помню только, как зовут его тамошнего партнера…

Есть! Сидней постарался скрыть возбуждение. Итак, Филадельфия! Теперь надо быстро закрыть тему, в деталях он разберется позже.

— Короче говоря, мистер Фредериксон вряд ли может сейчас нанимать людей на работу.

Ван Блоом сокрушенно вздохнул.

— Бедная моя девочка! Вот ведь не везет! Знаете, она умница и вообще чудесная… Но ведь парням подавай смазливое личико… Здесь, в Остенде, у нее совсем никого нет, и я надеялся, что, может, в Англии…

— Мне кажется, вам не стоит огорчаться, менеер ван Блоом, во всяком случае пока… — улыбнулся Сидней. — Как насчет галереи «Тейт»? Неплохое место для стажировки?

— Безусловно, я и мечтать не мог, что она будет работать там… Только, знаете, я знаком с Джейн Пауэрс, — он говорил о директоре галереи «Тейт», — но не настолько близко, чтобы просить ее…

— Джейн Пауэрс читала у нас в Оксфорде курс истории британской живописи девятнадцатого века… — У Сиднея был вид победителя. Ну и что страшного, если она будет в Лондоне, убеждал он себя. В конце концов, он уже большой мальчик и вполне способен держать в узде свои эмоции, сохраняя безопасную дистанцию между собой и Доминик. — И я уже пять лет вхожу в экспертный совет Галереи. Пока ничего не говорите Доминик, а вдруг не получится…

— В любом случае я буду признателен вам всю жизнь. — Старик растерянно качал головой.

Харпер встал, давая понять, что ему пора. Вслед за ним поднялся и ван Блоом. Они вернулись в столовую, чтобы Харпер мог попрощаться с женщинами. Он поблагодарил мефрау ван Блоом за отменный ланч, протянул руку Доминик и попрощался с ней вежливо и сухо, так как решил соблюдать безопасную дистанцию. Доминик, не подозревавшая, какие демоны противоречия терзают его, расстроилась, но не подала виду.

Коротко поклонившись, Сидней Харпер вышел на улицу.

Доминик принялась убирать со стола. Ее мать стояла у окна и глядела на улицу.

— Машина — прелесть, — сказала она, глядя на отъезжающий «порше». — И мистер Харпер — прелесть. Настоящий аристократ, сразу видно.

— Да. — Доминик произнесла это «да» так тихо, что мать обернулась и пристально посмотрела на нее.

— Итак, вечером ты нам с Отцом все подробно расскажешь, дорогая. Сейчас иди к себе в комнату распаковывать вещи — посуду я сама вымою и со стола уберу. Похоже, тебе есть что рассказать нам.

До самого вечера Доминик давала родителям обстоятельный отчет о своем пребывании в Англии, подробно излагая происшествие с картиной и свой визит к Барнхемам, но тщательно обходя моменты своих встреч с Сиднеем Харпером, что ее мать конечно же отметила, но ничего не сказала.

Харпер вернулся в Лондон и с головой погрузился в работу. Пимпл составил ему список личных контактов Фредериксона за последние три года, и этот список надо было отработать. Интуиция подсказывала Сиднею, что следы преступления ведут в Филадельфию, но он специально себя притормаживал, как охотник нетерпеливую гончую. Именно поэтому он не кинулся к папаше Ралфу выбивать командировку в США, а стал методично проверять список контактов, вычеркивая одну кандидатуру за другой. Лишь через три дня после возвращения он смог повидать Патрисию.

— Ну наконец-то ты явился! — приветствовала его невеста. — Честное слово, Сид, тебе надо что-то решать с этой проклятой работой. Ты бы прекрасно мог существовать в качестве эксперта, а не ловить преступников сам. В полиции хватает детективов и без тебя…

Сидней обратил внимание, что Патрисия тщательно подготовилась к встрече: она была необыкновенно хороша, а ее наряд продуман до мелочей. Еще месяц назад это польстило бы его мужскому самолюбию, но теперь он не почувствовал ничего, кроме раздражения.

Да, конечно, он тратит на работу больше времени, чем другие люди, но Патрисия прекрасно это знала, когда соглашалась выйти за него замуж. Значит, она тогда уже была уверена, что сможет заставить его бросить полицейское дело, просто решила хитро помалкивать до поры до времени. Или же просто не задумывалась, что неоконченные обеды, частое отсутствие по ночам — неотъемлемая часть их совместной жизни. Видимо, ей казалось, что он легко и просто включится в светскую жизнь, в которой она видела единственный смысл своего существования.

И что теперь со всем этим делать? Нельзя же просто сказать женщине: милая, я хочу разорвать нашу помолвку, так как у нас с тобой оказались противоположные взгляды на жизнь. Это выглядит убедительно, когда об этом думаешь, но если произнести вслух — прозвучит глупо. Поэтому Сидней просто сказал:

— Пат, дорогая, я не могу без этой работы. Она — часть меня, пойми это, пожалуйста, и перестань уговаривать меня бросить ее.

Патрисия решила прибегнуть к последнему средству, которое всегда помогало: она села рядом с ним на кушетку, постаравшись тесно прижаться к нему.

— Бедный мой, ты просто устал от своей бесконечной работы. Я не против того, что ты любишь свое дело, но зачем же отказываться ради него от всего остального? Жизнь и без того коротка… Ходжсоны пригласили меня на недельку к ним в Шотландию. Поехали со мной. Они просили меня взять тебя, если ты будешь свободен.

— В том-то и дело, что я не свободен, — тихо проговорил Сидней.

Патрисия нахмурила свои искусно выщипанные брови.

— Глупости, милый. Честное слово, ты меня просто хочешь разозлить…

— Нет, Пат, не хочу, — сказал он устало и отстраненно.

Патрисия вдруг почувствовала, что он не слышит ее, что его мысли — да и сам он — где-то очень далеко. В глубине души Патрисия знала, что никогда не любила его. Она любила саму идею стать женой этого состоятельного человека, красавца, по которому сохнут все невесты Великобритании, — в ней говорила гордыня, а не живое чувство. И вот сейчас — она инстинктивно осознавала это — все ее планы стать его женой под угрозой: она зашла слишком далеко…

Патрисия осторожно дотронулась до его руки.

— Сид, не злись, пожалуйста. Я сказала глупость, больше не буду.

Вернувшись домой, Сидней уединился с Брюсом в своем кабинете. Никогда прежде он не осознавал так ясно, что их брак с Патрисией Барнхем не имеет будущего и все его надежды, что все как-нибудь сгладится, не более чем жалкое оправдание собственной нерешительности и нежелание взглянуть в глаза реальности. Они не любят друг друга и никогда не любили. Оба тешили свое тщеславие.

— Я сам виноват, — сказал Сидней Брюсу, который в ответ дружелюбно помахал тем, что он считал своим хвостиком.

Когда Сидней лег в кровать, было уже очень поздно. Как всегда в последнее время, засыпая, он видел перед глазами ясное лицо Доминик. Только теперь он смог откровенно признаться себе, что скучает по ней. Завтра же с утра поговорю с Джейн по поводу Доминик, сказал он себе.

Утром следующего дня он уже сидел в просторном кабинете директора галереи «Тейт».

— Сид, мальчик мой, как я рада тебя видеть… — Джейн была старше его лет на десять-двенадцать и еще со времен Оксфорда привыкла обращаться с ним, как с младшим братом. — Я очень занята, ты тоже — я вижу это по твоим глазам. Так что быстро говори, что тебе нужно, и вали из моего кабинета…

Сидней собрался с духом.

— Мне нужно, чтобы ты на пару месяцев взяла одну очень талантливую девушку к себе на стажировку.

— Музейный отдел подозревает, что кто-то из наших сотрудников готовит в Галерее крупное ограбление?

— Нет-нет, это не мой агент, она не имеет к полиции никакого отношения… Это дочь директора дома-музея Джеймса Энсора.

— Дочь старика ван Блоома? Постой… Это она замешана в похищении картины Рейнольдса?

— Не знаю, можно ли говорить о жертве ограбления, что она замешана в похищении…

— Попробуй объяснить это попечительскому совету…

Сидней надеялся отделаться малой кровью, но понял, что придется говорить больше, чем ему хотелось бы.

— Джейн, я сейчас нарушу служебную тайну, но ты не оставляешь мне иного выхода… Обещай по крайней мере, что сказанное мною не выйдет за пределы этого кабинета.

— Это я могу обещать. — Джейн перестала улыбаться.

— Джейн, я абсолютно точно знаю, кто стоит за ограблением в Кингстоне. Через пару недель я смогу назвать его имя, а если повезет, то и покажу его широким кругам общественности. Поверь мне, Доминик ван Блоом тут ни при чем… Ну пожалуйста, Джейн! И не пугай меня этими олухами из попечительского совета, я прекрасно знаю — ты вертишь ими как хочешь…

— Так ее зовут Доминик?

— Да, и из нее может выйти отличный специалист, но она чахнет в своем Остенде…

— Раньше ты охмурял девушек, не прибегая к моей помощи. Тебе вполне хватало своего неотразимого обаяния а-ля Джеймс Бонд… Ну ладно-ладно, не злись, я пошутила… — Джейн снова стала серьезной. — Последний вопрос: ты в самом деле думаешь, что от этой затеи будет какой-то толк, хотя бы для нее?

— Будет! И для нее, и для галереи «Тейт». Ты ведь не сомневаешься, что в твоем деле я кое-что понимаю?

— Не сомневаюсь… Хорошо, я все поняла. Я подумаю… Ни слова больше, Сидней Харпер, не пытайся на меня давить, — строго сказала она, заметив, что он открыл рот, намереваясь сказать еще что-то. — Аудиенция окончена. Иди отсюда, и удачи тебе.

Джейн Пауэрс была заинтригована. Она очень любила одного из своих лучших учеников, однако все деловые решения Джейн привыкла принимать с холодной головой. Поэтому прошло еще три дня, прежде чем она отправила в Остенде официальный запрос на Доминик ван Блоом.

Менеер ван Блоом получил письмо из галереи «Тейт» спустя несколько дней, когда вся семья сидела за завтраком. На всякий случай он прочитал его дважды, прежде чем сказать Доминик.

— Знаешь, что это такое, Домино? Это официальное предложение от Джейн Пауэрс, директора галереи «Тейт». Она приглашает тебя на стажировку!

— Папа, но откуда она узнала обо мне?

— Это мистер Харпер постарался. Когда он привез тебя домой, мы с ним обсуждали такую возможность. Просто я не хотел говорить тебе раньше времени, а то вдруг ничего не получилось бы.

Доминик покраснела от гнева.

— Ты просил мистера Харпера оказать мне протекцию?! Как ты мог?!

— Успокойся, Домино, ни о чем я его не просил. Он сам предложил поговорить с миссис Пауэрс… — Менеер ван Блоом снял очки и посмотрел на дочь. — Тебе решать, доченька, но, если хочешь знать мое мнение, я посоветовал бы тебе согласиться. Это твой шанс приобрести необходимую квалификацию, чтобы со временем заменить меня в музее. Я ведь не молодею, родная.

— Па, не пугай меня своей мнимой старостью, — вздохнула Доминик. — Но я понимаю, о чем ты говоришь.

Она тут же представила себя в тридцать пять-сорок лет: невзрачная старая дева, ничего не ожидающая для себя впереди, сосредоточенная исключительно на своей работе. Ничего, кроме этого вот музея в ее жизни не будет. Не будет красавца мужа и кучи веселых детишек, любимой собаки и кошки с котятами, собственного дома с большой зеленой лужайкой… Всего того, что обычно и подразумевают, когда думают о счастливом браке.

Доминик заставила себя вернуться к реальности. Конечно, ей хотелось в Лондон, и причины у нее для этого есть. Не только те, о которых говорит отец. Все ее тело трепетало при мысли, что она будет два месяца жить в одном городе с Сиднеем и, может быть, ей даже удастся его увидеть. Доминик уже, разумеется, забыла, как мечтала вернуться домой и навсегда выкинуть этого джентльмена из головы.

— Конечно, я хочу поехать, па. А когда меня ждут в Лондоне?

— О сроках ничего не сказано. Миссис Пауэрс хочет получить твое принципиальное согласие, прежде чем обговаривать детали.

— Меня все-таки смущает мой английский.

— В Англии у тебя появится возможность его улучшить. Послушай, Домино, надо много чего обговорить, прежде чем соглашаться: собирается ли она тебе что-то платить или нет, сколько дней в неделю ты будешь занята на работе, где ты будешь жить…

— Для того чтобы все это обсудить, — вмешалась в разговор мать, — достаточно одного телефонного звонка. Естественно, что миссис Пауэрс не будет обсуждать детали, пока Доминик не подтвердит свой приезд в Лондон. Тебе надо купить кое-что из одежды, дорогая, — добавила она, обращаясь к дочери.

Нужно что-нибудь по-настоящему элегантное, подумала Доминик, чтобы Сидней увидел и… Если они, конечно, встретятся…

Мефрау ван Блоом была права — хватило одного телефонного разговора с миссис Пауэрс, чтобы утрясти все детали: Доминик будет получать небольшую зарплату, она будет свободна по воскресеньям и понедельникам, комнату в гостинице галерея ей оплатит. Джейн Пауэрс предлагает ей начать стажировку хоть завтра.

Ради такого случая было решено отправить дочь за покупками в Брюссель. Доминик купила жакет и юбку из коричневого твида, пару шерстяных свитеров и серый деловой костюм, чтобы ходить на работу. А поскольку отец расщедрился и выписал ей солидный чек, она не удержалась и приобрела очень эффектное вечернее платье темно-зеленого джерси на тот случай, если ее куда-нибудь пригласят. То, что пригласить ее может только Сидней, подразумевалось, но признаться в этом прямо Доминик опасалась даже себе.

Вернувшись в Остенде, она еще раз перемерила обновки, прежде чем тщательно упаковать их, и провела те несколько дней, которые ей остались до отъезда, в нарастающем возбуждении.

Прошло десять дней, прежде чем Сидней позвонил Джейн Пауэрс узнать про Доминик. Все это время он места себе не находил от волнения: увидит он Доминик снова в Лондоне или нет. Судя по озадаченным взглядам коллег и знакомых, он стал рассеянным и часто задумывался, погружаясь глубоко в себя.

Джейн явно обрадовалась его звонку.

— Я уж решила, что ты забыл про свою протеже, — поддразнила она его. — Можешь радоваться, скоро твоя ненаглядная юфрау приедет в Лондон. Она сказала, что будет счастлива поработать на «Тейт». Между прочим, девушка, похоже, действительно толковая. Я поняла эхо по ее вполне профессиональным вопросам. Надеюсь, смогу ее чему-нибудь научить.

— Джейн, я твой должник навеки! Когда она приедет?

— Сразу, как только будет готова. Точную дату я тебе назвать не могу.

— Хорошо, я сам привезу ее на следующей неделе, как раз в это время я поеду на континент по делам, — сказал Сидней, еще минуту назад не подозревавший, что через неделю поедет в Бельгию.

— Отлично, тогда привези ее прямо в гостиницу… Если тебе, конечно, не трудно.

— Мне абсолютно не трудно. Когда будешь говорить с ней по телефону, передай ей, что в субботу я буду в Брюгге и заеду за ней рано утром в воскресенье. Мы будем в Лондоне в ночь с воскресенья на понедельник.

— Прекрасно! Тогда до скорой встречи, — сказала Джейн и повесила трубку.

Ну и какого черта, я это сделал? — думал Сидней, тупо глядя на телефонную трубку, которую продолжал машинально сжимать в руке. Совершенно не за чем сопровождать Доминик: она уже взрослая, сама доехала бы. И зачем ему понадобилось врать Джейн, что у него есть какие-то срочные дела на континенте? Парень, что-то с тобой не то…

Он отчетливо понимал, что единственным объяснением его поведения может быть только одно — он просто хочет видеть Доминик, и как можно скорее! Неужели он влюбился в эту тихую, некрасивую девушку? Да нет, стал он убеждать себя, то, что он чувствует, совсем не похоже на любовь. Вот когда он ухаживал за Патрисией — тогда он действительно был влюблен… Он глаз от нее не мог оторвать, ловил каждое ее слово, каждый жест, все время боялся сказать или сделать что-нибудь не то. А с Доминик он чувствует себя так, словно знает ее всю жизнь. С ней ему всегда легко и просто… И всегда интересно, мысленно добавил он. Но это просто дружба — к любви это никакого отношения не имеет, заключил Сидней, пожалуй излишне поспешно. И ничего нет тут такого! Почему он не может съездить за своим другом в Бельгию!

Вечером, когда они с Брюсом сидели в кабинете, зазвонил телефон. Эндикот доложил, что с ним хочет говорить некий мистер ван Блоом.

— Огромное вам спасибо, мистер Харпер, — сказал менеер ван Блоом. — Я только что разговаривал с миссис Пауэрс… Доминик будет очень рада, что поедет с вами… Да и нам с женой спокойнее. Еще раз благодарю вас и обещаю, что в воскресенье в восемь утра Доминик будет готова.

Когда Доминик узнала, кто повезет ее в Англию, глаза ее зажглись, словно две темно-золотые звездочки. Все-таки судьба очень добра к ней! Сидней Харпер прочно занял свое место в ее сердце, но она не позволяет себе много думать о нем. Пусть он самый замечательный мужчина на свете, пусть он ей очень нравится, но он любит другую женщину и собирается на ней жениться. Она приняла его выбор и не смеет даже мечтать о нем. Но все-таки как здорово будет снова его увидеть! Пусть он молчит всю дорогу, но все же они будут вместе несколько часов.

Уложив дорожную сумку, она вымыла голову и намазала лицо кремом, который, по уверениям изготовившей его компании, делает прекрасной даже самую заурядную физиономию. Намазавшись чудодейственным средством, Доминик почувствовала себя уверенней и решила в азарте купить себе помаду модного оттенка.

Итак, ближайшие два месяца она будет работать в галерее «Тейт»… Если, конечно, ее не выкинут оттуда через неделю за некомпетентность. Есть еще опасность, что она не сработается с миссис Пауэрс или что та не допустит ее до серьезной работы. Остается только надеяться, что этого не произойдет: ей так хочется много увидеть и узнать.

От предвкушения предстоящих удовольствий у Доминик даже зашевелился кончик носа — она увидит Национальную Галерею и Британский музей, будет не спеша гулять по Лондону, может ей даже удастся съездить куда-нибудь, например в Оксфорд или Стоунхендж.

В последнюю ночь под крышей родного дома Доминик так и не смогла заснуть. Вскочив ни свет ни заря, она наскоро проглотила завтрак, облачилась в новый жакет и юбку и приготовилась к отъезду. Бледная от возбуждения, она не слишком внимательно слушала последние торопливые наставления отца и полные здравого смысла замечания матери.

Когда Сидней Харпер наконец приехал, Доминик от волнения чуть не забыла поздороваться. Наскоро выпив чашку кофе, Сидней встал. Доминик порывисто обняла мать и отца, попрощалась с ними и села в машину рядом с Харпером.

На мгновение, когда машина должна была вот-вот тронуться с места, она вдруг почувствовала непреодолимое желание выскочить из «порше» и спрятаться в доме, чтобы никуда не ездить и не оставлять тихую, безопасную жизнь под родительским кровом. Но автомобиль заурчал и двинулся прочь от ее родного дома, и момент для бегства был упущен.

— Вам удобно? — В голосе Сиднея было столько спокойной уверенности, что напряжение мгновенно отпустило Доминик. Никогда прежде она не чувствовала себя такой защищенной.

— Да, все хорошо, спасибо, — ответила она.

— Удачно получилось, что у меня как раз оказались кое-какие дела на континенте, правда? — Чуть ли не впервые в жизни Сидней чувствовал, что не в состоянии молчать.

— Вы хорошо знаете миссис Пауэрс? — спросила Доминик, не заметив, что он пытается оправдать свое появление. — Почему-то мне кажется, что она очень славная…

— Вы друг другу понравитесь, вот увидите, — улыбнулся Сидней, довольный, что она слишком возбуждена, чтобы наблюдать за ним.

Дальше они продолжили путь в полном молчании. Каждый чувствовал, как вибрирует воздух, наполненный потаенной страстью и взаимным притяжением.

Они добрались до Брюгге как раз перед самым ланчем.

— Мы, наверное, рановато? — спросила Доминик. — Для парома?

— У нас билеты на новый суперскоростной паром, пересекает пролив за три с половиной часа — очень удобно. Это катамаран. Думаю, вам понравится.

Катамаран Доминик совсем не понравился. Более того, эта посудина выглядела, на ее взгляд, не слишком надежно. Однако, поднявшись на борт, она в полной мере оценила преимущества этого вида морского транспорта. На пароме было тепло и комфортно, а также очень просторно. Видимо, сказалось волнение последних двух недель и бессонная ночь накануне, так как Доминик забралась в кресло и тут же заснула.

С таким неназойливым спутником путешествовать одно удовольствие, подумал Сидней.

Доминик проспала до самого Харвича. Когда они входили в док, Сидней разбудил ее осторожным прикосновением.

Она ненадолго отлучилась, чтобы поправить растрепавшуюся после сна прическу и освежить макияж. Вернувшись, Доминик села в машину и продолжала спокойно молчать все то время, которое понадобилось Сиду, чтобы выехать из городка на автостраду.

К ее удивлению, они вскоре свернули с главной дороги.

— Тут недалеко очень симпатичный ресторанчик — я предлагаю поесть, — объяснил Сидней. — Когда мы доберемся до вашей гостиницы, будет уже поздно обедать.

Доминик была готова обедать хоть шесть раз в день, лишь бы побыть в его обществе лишние полчаса. Им подали жаренную в гриле лососину, и она поняла, что проголодалась.

Когда с обедом было покончено и они двинулись в Лондон, Доминик стало грустно. Еще несколько часов, думала она, и это дивное путешествие закончится.

5

Отель был старинный и очень славный. Сидней решил не подниматься в номер Доминик, а попрощаться с ней внизу у стойки портье. Она застенчиво глянула на него и быстро отвела взгляд в сторону.

— Это было замечательное путешествие, — произнесла она еле слышно. — Спасибо, что захватили меня с собой.

Сидней чувствовал, что надо сказать что-то такое, что не будет походить на те дежурные фразы, которые обычно говорят при прощании, но ему было так же неловко, как и Доминик.

— Мне пора, — сказал он в конце концов. — Удачной работы вам здесь, в Лондоне. Когда будете писать родителям, не забудьте передать привет от меня. Можете сегодня не звонить им, я сам сообщу, что вы доехали благополучно.

Портье пригласил Доминик следовать за ним вверх по старинной лестнице из резного дуба. Он привел ее в крохотную комнатку. Номер был просто, но со вкусом обставлен, на кровати лежал толстый пушистый плед. Плотные гардины предназначены были не выпускать наружу тепло в зимние морозы. В углу комнаты находилась чугунная ванна.

Узнав, не нужно ли ей чего-нибудь, портье удалился. Доминик села на кровать. Все-таки ей было очень одиноко и немножко страшно. Хорошо, что я очень устала, подумала Доминик. Можно лечь спать и сразу заснуть, ни о чем не думая.

Однако ни о чем не думать оказалось довольно трудно. Она не могла отделаться от назойливого вопроса, чем сейчас занят Сидней Харпер. Он сейчас, наверное, с Патрисией. Сидят и обсуждают, на какой день назначить свадьбу. Это будет самое громкое событие сезона в Лондоне. Патрисия наверняка пригласит всех своих многочисленных друзей и родственников. Интересно, а родственники Харпера будут? Почему-то Доминик в этом сомневалась. В разговорах с ней он почти не упоминал о своих родственниках, вообще никогда не говорил о своей частной жизни. Похоже, он не очень-то жалует свое семейство…

В последнем пункте она здорово ошибалась, ибо как раз в этот момент Сидней и Брюс нежились в мягком большом кресле у камина. Камин был частью обстановки просторной, элегантно обставленной комнаты в большом красивом особняке неподалеку от Оксфорда. Многочисленные окна особняка, выкрашенные в зеленый цвет, смотрели на лужайку. Напротив Сиднея с шитьем в руках сидела приятная пожилая леди. Миссис Харпер в том, что касалось прически и платья, была сама элегантность.

Коротко кивнув горничной, которая внесла поднос с чаем, миссис Харпер улыбнулась сыну.

— Итак, Сид, раз уж ты наконец до меня добрался, давай подробно рассказывай о своей поездке на континент. Из твоего короткого телефонного звонка я мало что поняла…

— Но у меня все телефонные разговоры короткие, ма, иначе мне не хватило бы времени поспать. Мне и сейчас надо ехать домой, готовить документы на завтра… Но вообще-то ты права: давненько я у тебя не был…

— В последний раз ты был у меня месяц назад, — перебила его мать. — Ты собирался заехать неделю назад, но Патрисия утащила тебя на какую-то вечеринку.

— Да, и до сих пор жалею, что потащился туда, вместо того чтобы побыть с тобой. Она, кстати, едет в Штаты ненадолго. Так что я буду целиком в твоем распоряжении.

— Сид, дорогой, с моей стороны нехорошо ворчать, что ты редко навещаешь меня, — я же знаю: ты занят с утра до вечера. Ладно, расскажи, как ты съездил. Ты так неожиданно собрался…

— Мне надо было привезти в Англию Доминик.

— Доминик?

— Она бельгийка, дочь директора дома-музея Джеймса Энсора в Остенде. Мы познакомились, когда я приезжал к ее отцу по поводу той банды, которая занимается похищением предметов искусства…

— За которой ты уже три года гоняешься? — уточнила миссис Харпер. — Ее отец оказался в этом замешан?

— К счастью, нет. — И Сид подробно рассказал, как случайно втянул Доминик в неприятную историю и считает себя обязанным помочь ей в карьере. — Думаю, она тебе понравилась бы.

— Хорошенькая? — осведомилась миссис Харпер.

— Я бы так не сказал, но глаза у нее чудесные, а еще у нее масса волос цвета бронзы и красивый низкий голос.

Его мать опустила глаза на вышивание.

— Похоже, умненькая девочка. Думаю, Джейн Пауэрс будет от нее в восторге.

— Честно говоря, я в этом тоже не сомневаюсь.

Миссис Харпер оторвалась от своего занятия и внимательно посмотрела на сына.

— Вот, — продолжал он, — а еще она любит гулять по пляжу, особенно когда идет дождь и дует холодный ветер.

— Ну, тогда она должна себя чувствовать в Англии, как дома, — заметила миссис Харпер, и они рассмеялись. Она помолчала, потом спросила: — Ты уже решил, что подаришь Патрисии на свадьбу?

— Пока нет, но у меня хватит времени с этим разобраться. Пат еще не определилась с датой.

Его мать что-то невнятно пробормотала себе под нос, моля Бога, чтобы Патрисия так и не смогла определиться с датой свадьбы до конца жизни.

Миссис Харпер давно смирилась с выбором сына: она не хотела мешать мальчику строить жизнь и желала ему счастья, но Патрисия не понравилась ей с самого начала. Хотя миссис Харпер отдавала себе отчет, насколько та хороша собой и, когда хочет, обаятельна, это не мешало ей изнывать от скуки во время недолгих визитов сына и ее будущей невестки. Однако в присутствии Сиднея она была очень внимательна и мила с Патрисией, чтобы не расстраивать сына. Каждый раз, видя их вместе, миссис Харпер с тоской говорила себе, что Патрисия не сможет стать опорой сыну в его работе, а прекратить его постоянные разъезды по заграницам и бесконечные уикенды на работе она не сможет, да и не захочет.

Сидней поднялся, пообещав снова заглянуть к ней так скоро, как только сможет.

— Обязательно заглядывай, Сид. Если Патрисия уезжает и ты в следующее воскресенье свободен, приезжай на целый день — мы чудесно проведем время.

По дороге домой Сид поймал себя на том, что ему кажется, будто на месте пассажира рядом с ним сидит Доминик, но это был просто его верный Брюс.

С утра Доминик решила пойти в «Тейт», хотя в галерее был выходной и директора на месте не должно быть. Она решила воспользоваться возможностью спокойно пройтись по музею: когда начнется работа, у нее просто не будет на это времени.

Однако, к ее удивлению и ужасу, миссис Пауэрс лично приняла Доминик в своем кабинете. Доминик давно уже так не волновалась. Джейн сразу поняла, что творится с девушкой, и предложила провести ее по залам галереи — честь, которой мало кто смог бы похвастать. Делая это, Джейн преследовала две цели: во-первых, помочь Доминик снять напряжение, а во-вторых, незаметно понаблюдать за ней, чтобы выяснить уровень ее знаний и решить, какую работу ей можно поручить.

Джейн очень быстро поняла, с кем имеет дело: Доминик не старалась демонстрировать свою эрудицию при каждом удобном случае, но вопросы задавала точные и к месту. Когда они вернулись в кабинет, обеим казалось, что они работают вместе уже давно.

— Итак, Доминик, — сказала Джейн, подавая девушке руку на прощание, — жду вас завтра в девять утра. Сегодня у вас еще есть время купить конверты и марки, а также посмотреть, что продают в магазинах.

Доминик довольно быстро обнаружила ближайшее почтовое отделение, где и обзавелась некоторым количеством конвертов и марок. На соседней улице оказался симпатичный маленький магазинчик, где продавали изделия из шерсти и мелкую галантерею, по соседству была булочная и супермаркет.

Доминик решила, что для двух месяцев пребывания в Лондоне ей вполне хватит тех магазинов, которые она обнаружила. Доминик, конечно, не видела самых элегантных магазинов, которые располагались на Пиккадилли, но, поскольку денег у нее было немного, она решила, что это не имеет значения. Купив французскую газету, она вернулась в отель как раз к обеду — в уютной столовой вкусно пахло — и тут же вспомнила, что завтракала сегодня очень рано. И хотя жители континентальной Европы привыкли с иронией относиться к британской кухне, но бараньи котлеты с горошком оказались превосходными.

На следующий день началась полноценная стажировка. Доминик старалась впитывать глазами и ушами всю информацию, которая могла пригодиться в дальнейшем. Прежде всего, она отправилась в реставрационный отдел галереи. Поначалу сотрудники настороженно встретили тихую невзрачную иностранку. Доминик тут же, без долгих разговоров принялась за работу и с радостью обнаружила, что навыки, которые привил ей отец, вполне соответствуют уровню «Тейт». То, что ее старание и мастерство были оценены по достоинству, стало ясно, когда коллеги собрались на ланч и пригласили Доминик с собой.

После ланча в мастерскую заглянула Джейн и, внимательно изучив результаты работы нового стажера, осталась довольна.

— У вас неплохо получается, — похвалила она Доминик. — Вечером после закрытия приходите в конференц-зал: я буду вести семинар по постимпрессионистам, сегодня ожидается пара любопытных докладов, вы наверняка узнаете что-то новое…

Доминик добралась до своего номера поздно вечером. Голова гудела от переизбытка информации, и, лежа в постели, она снова и снова прокручивала события сегодняшнего дня. Только теперь она начала понимать, как много ей предстоит изучить. Но ведь для этого она и приехала в Лондон.

И было еще одно, о чем Доминик забыла в дневной суете, но что регулярно являлось в ее снах: надежда на случайную встречу с Сиднеем Харпером. Вот и сейчас, засыпая, она видела себя гуляющей в Сент-Джеймсском парке, ее окликает знакомый голос, она оборачивается — и видит Сиднея Харпера…

Неделя пролетела довольно быстро, и, как ни тяжело ей приходилось в течение дня, она постоянно подбадривала себя тем, что приехала сюда учиться, а не отдыхать. Коллеги приняли ее, и Доминик тихо гордилась, что так быстро сломала лед их недоверия и с лихвой отрабатывает небольшую зарплату.

В свой первый выходной она не осмелилась предпринять далекое путешествие. После завтрака она решила как следует осмотреть собор св. Павла и вернулась в отель как раз к ланчу. Днем она снова вышла в город и направилась в Сити. В конце дня Доминик зашла в какое-то кафе, где ей подали чай и гигантских размеров пирожное с кремом. В Сент-Джеймсский парк она в этот раз так и не попала и Сиднея Харпера не встретила…

В этот вечер она легла спать рано, решив, что в следующий раз попробует продвинуться подальше в глубь английской столицы. А может, даже возьмет билет до Оксфорда. Она свободна и может делать все, что хочет, напомнила она себе.

Доминик иногда казалось, что она работает в «Тейт» уже давно — так быстро пролетела следующая неделя. На работе она стала совсем своей, чувствовала себя полезной и нужной, каждый день вела конспекты своих занятий с Джейн Пауэрс. В субботу Доминик стала строить осторожные планы на выходной день. В самом деле, почему бы не съездить в Оксфорд. Отец рассказывал, что это один из самых интересных городков в Англии. Надо только выехать из отеля пораньше, и тогда она сможет вернуться в Лондон к обеду. А после обеда, если не будет чувствовать себя уставшей, можно будет все-таки сходить в Сент-Джеймсский парк.

Был самый конец дня, и последние немногочисленные посетители покидали «Тейт». Доминик чувствовала себя ужасно гордой, но очень уставшей: сегодня она впервые провела самостоятельную экскурсию на английском языке. Джейн вызвала ее потом в кабинет и спокойно сказала:

— Со следующей недели будете регулярно работать с группами в залах, у вас очень даже неплохо все прошло. — И миссис Пауэрс позволила себе улыбнуться. — До свидания, увидимся во вторник.

Доминик неторопливо шла по залам галереи, переполненная гордостью. Интересно, а Джейн расскажет Сиднею об успехах его протеже? А вдруг расскажет, и тогда… Она почувствовала чей-то ироничный взгляд — со стены сверху вниз на нее глядел Сомерсет Моэм работы Сазерленда. Девушка смутилась так, словно сам великий романист, а не его портрет смотрел на нее. Она торопливо оглянулась и, убедившись, что в зале никого, кроме нее, нет, торопливо показала классику язык. Ее чем-то привлекала эта картина, она никогда не могла просто пройти мимо нее, всегда хотелось остановиться и что-нибудь сказать этому умному высокомерному старику в мешковатом костюме сороковых годов.

— Домино, тебе звонят, — раздался в другом конце зала голос ее коллеги Фими Эндрюс.

Доминик поспешила в отдел, испуганно гадая, что могло случиться дома. Мама ей уже звонила на этой неделе, и, если ей понадобилось снова позвонить дочери, значит, что-то произошло.

— Алло, — взволнованно проговорила она, схватив трубку.

— Добрый вечер, Доминик. Это Сид Харпер. Знаете, завтра я совершенно свободен. Как насчет того, чтобы прокатиться в моем «порше» и позволить мне показать вам чуть-чуть Англии?

— О, я с удовольствием! — Доминик почти задохнулась от восторга.

— Отлично, завтра в десять я за вами заеду.

— Хорошо, буду готова, — быстро сказала она. Потом добавила, пораженная неожиданной мыслью: — Вообще-то я даже не знаю, удобно ли это… Ведь вы наверняка собирались провести уикенд с мисс Барнхем. Боюсь, я буду вам обоим обузой… Нет, спасибо за ваше любезное приглашение, но я вынуждена отказаться — мисс Барнхем это может не понравиться…

— Мисс Барнхем в данный момент пребывает в Филадельфии. — Ее забота о настроении Патрисии явно позабавила Сиднея. — И интуиция подсказывает мне, что она абсолютно не будет против, если я устрою вам маленькую обзорную экскурсию по Лондону и окрестностям.

— Что ж, если вы уверены, что это удобно…

— Я абсолютно уверен, что это абсолютно удобно… До завтра. — Сидней положил трубку и повернулся к Брюсу. — Завтра устраиваем себе, Брюс, день отдыха. Ты ведь не против, если мы возьмем с собой Доминик ван Блоом? Помнишь Доминик, Брюси?

Пес глядел на него из-под мохнатых бровей, а Сидней смотрел на пса и думал о маленькой девушке с бельгийского побережья, которая умела смотреть на него так, как ни одна женщина до нее. Что бы он ни делал, она не выходила у него из головы. И напрасно Сидней Харпер уверял себя, что через какой-нибудь месяц-полтора Доминик уедет к себе домой и он никогда больше не вспомнит о ней.

Его будущее определено, и для нее там нет места… Его будущее — это Пат, его жена. Но ведь я пока не женат, подумал Сидней в оправдание себе.

В субботу утром Доминик встала очень рано и занялась прической и макияжем. К счастью, день обещал быть хоть и ветреным, но без дождя. Можно будет надеть пальто и юбку. Туфли лучше надеть на низком каблуке — вдруг придется много ходить пешком? — а на голову шелковую косынку, мамин подарок. Она спустилась к завтраку почти бегом и проглотила его в одно мгновение. Ровно в десять ноль-ноль она сидела в холле отеля, розовая от волнения.

Первым ее приветствовал Брюс. Влетев в вестибюль, он с разбегу прыгнул ей на колени и принялся восторженно облизывать ей нос и щеки. Доминик верещала от восторга и отбивалась от собаки — причем все одновременно, — а остановившийся в трех шагах Сидней с улыбкой глядел на них.

Когда они сели в машину, Брюс по привычке расположился на переднем сиденье рядом с Доминик.

— Если он вам мешает, я его отправлю назад.

— Ни в коем случае. — Доминик обеими руками вцепилась в жесткую шерсть собаки. — Ему там будет грустно и одиноко. И вообще, он мне нравится. Всю жизнь я просила родителей завести собаку, но они объясняли мне, что с ней некому будет заниматься… — Она с любопытством вертела во все стороны головой, пока они пробирались по тихим утренним улицам. — Если не секрет, куда мы едем?

— В Виндзор для начала… Если вы, конечно, не против.

— Загородная королевская резиденция? Замечательно!

— Только внутрь сегодня заходить не будем, ладно? Я хочу потом еще отвезти вас в Оксфорд, показать город и колледж, в котором я учился.

Доминик некоторое время молчала, словно собираясь с духом, а потом робко спросила:

— А Сент-Джеймсский парк нам случайно не по дороге?

Сидней удивленно поднял брови и совсем уже было повернулся к ней, но вовремя вспомнил, что он за рулем:

— Знаете, первый раз в жизни слышу, что кто-то захотел посмотреть Сент-Джеймс в это время года. Но, если хотите, то нам и вправду по пути.

— Нет-нет, я просто так спросила. — Она испугалась, что розовый сад ее любовных фантазий окажется унылым городским парком, в котором нет ничего, кроме голых черных деревьев.

— Тогда едем прямо в Виндзор. Там можно будет выпить чаю, кстати. Ну, как вам работается с Джейн Пауэрс? Вы не жалеете, что приехали в Англию?

— Ну что вы! Конечно, не жалею. Все так добры и очень деликатно мне помогают. Работы, правда, невпроворот. А миссис Пауэрс заставляет меня каждый день узнавать что-нибудь новое: история живописи, реставрация, работа с документами. Представляете, я и понятия не имела, как надо оформлять письма на спонсорскую помощь. Вчера мне доверили самостоятельно вести экскурсию. На английском языке, между прочим…

— Не сомневаюсь, что все прошло отлично.

— Да, по-моему, я справилась. Миссис Пауэрс сказала, что я теперь буду делать это каждый день, как и все остальные сотрудники. В Брюсселе прекрасный Музей изящных искусств, но такого двадцатого века я там не видела. Я думала, что неплохо разбираюсь в современном искусстве, а оказалось, мне еще надо столько учиться. Как я вам завидую, что вы окончили Оксфорд!

— Значит, домой пока не тянет? — Сидней коротко глянул на нее.

— Ну нет, я хочу здесь проработать хотя бы пару месяцев, если, конечно, миссис Пауэрс не выгонит меня раньше, — рассмеялась Доминик, потом спросила, осторожно коснувшись его рукава: — А Брюсу не пора погулять?

Ее легкое прикосновение горячей волной отозвалось во всем его теле. Для Сиднея это было столь неожиданно, что он только растерянно пробормотал:

— Мы обязательно отпустим Брюса погулять, но только после чая. — Потом быстро добавил, чтобы она не заметила, как он напрягся: — Скажите, Доминик, я сносно говорю по-фламандски?

— Вы замечательно говорите: у вас совсем нет грамматических ошибок и почти незаметный акцент.

— Ну это вы мне, конечно, льстите. Ни один нормальный чужеземец не в силах как следует справиться с вашими жуткими скрежещущими согласными.

— Да, мне говорили это, но, поскольку это родной язык моего отца, то мне трудно согласиться с таким суровым определением наших согласных звуков.

— Ох, простите, Доминик, я сказал глупость. Честное слово, я совсем другое имел…

— Я понимаю, не надо извиняться, — улыбнулась Доминик.

Какое-то время оба молчали, потом Сидней спросил, не отрывая взгляда от дороги:

— Вы сказали: родной язык отца… А родной язык матери?

— Французский.

— Ваша мама, значит, валлонка?

— Француженка. Они с отцом познакомились, когда он учился в Лионе.

— Знаете, Доминик, мне кажется, мы теперь достаточно знаем друг о друге, чтобы считаться друзьями.

— Ну, положим, я-то о вас ничего не знаю. Нет, на дружеские отношения это не похоже. — Она нахмурилась. — Понимаете, мне трудно это объяснить словами: вы — это вы, а я — это другое…

Сидней не стал лукавить, будто не понимает, о чем она.

— Все так… Однако я почему-то уверен — мы с вами все-таки друзья.

К этому времени они уже покинули Лондон, и Сиднею без труда удалось притормозить у обочины автострады. Он повернулся к ней и протянул узкую, но крепкую ладонь.

— Итак, друзья?

Доминик вздохнула и протянула ему руку.

— Ладно, друзья!

— И поскольку данное положение закрепляется отныне и навеки, можете смело обращаться ко мне на «ты», идет?

— Идет! — кивнула она. — Вообще-то я с самого начала считала вас своим другом, только я не знала, что вы тоже об этом думаете… Что ты об этом думаешь, — поправилась она и покраснела.

Сидней не стал говорить, что последние две недели он только об этом и думает, и хрипло произнес:

— Скоро будем в Виндзоре. Я покажу тебе Королевский замок и капеллу Сент-Джордж.

Поздно ночью, лежа в постели, Доминик подробно вспоминала весь этот день, который остался с ней на всю жизнь. Вспоминала, как они гуляли вокруг замка, вспоминала озорную улыбку Сиднея, Брюса, который смешно семенил вслед за ними, обаятельного пожилого хозяина кафе, который лично подавал им чай… Только сам Королевский замок напрочь выпал из памяти, как и знаменитая капелла Сент-Джордж, которую во всех туристических справочниках называют шедевром северной готики. Когда Сидней рядом с ней, все остальное становится не слишком интересным.

Потом был Оксфорд и Тринити-колледж.

— Здесь, в Тринити, я учился. Вообще Оксфорд — чудесный городок, летом здесь дома утопают в розах.

— Ты здесь был счастлив? — спросила Доминик.

— Да… Пожалуй, да… — Сидней помолчал. — Знаешь, никогда об этом не задумывался. — Как легко и просто ему обращаться к ней на «ты». Эта мысль поразила его.

Доминик мгновенно почувствовала его напряжение и пришла ему на помощь:

— А можно здесь где-нибудь поесть, я ужасно голодна…

— Я и планировал, что ланч у нас будет в Оксфорде, в любимом мною со студенческих времен рыбном ресторанчике.

В маленьком уютном зальчике, в котором помещалось всего-то пять столиков, чудесно пахло жареной рыбой и пряностями. Сид даже не стал спрашивать, что ей заказать, просто сказал:

— Надеюсь, тебе это понравится.

Молоденькая официантка принесла два огромных блюда с жареной речной форелью. Потом рядом с каждой тарелкой появились три плоские чашечки с разными соусами.

— Сейчас я покажу тебе, как это надо есть, — сказал Сидней.

Подцепив вилкой кусок рыбы, он поочередно обмакнул его во все три соуса и отправил в рот. Очевидно, форель была как-то по-особому приготовлена, так как куски ее не разваливались на вилке. Пожалуй, никогда Доминик не ела ничего вкуснее, о чем она тут же простодушно заявила вслух. Наградой ей была довольная улыбка Сиднея.

Когда они снова оказались в машине, Доминик была уверена, что Сидней повезет ее назад в Лондон. Было уже почти четыре, и скоро должно было начать темнеть. Становилось довольно холодно, но в салоне «порше» было тепло и уютно. Доминик начала было подремывать, убаюканная теплом, когда заметила, что их автомобиль сворачивает с автострады.

— Разве мы не возвращаемся в Лондон? — удивленно спросила она.

— Возвращаемся, но сначала заедем выпить чаю, — ответил Сидней и больше не стал распространяться на эту тему.

Доминик решила, что он хочет повести ее в какой-нибудь чайный домик или кафе. Даже в этот холодный вечер пейзаж за окнами машины поражал своей наивной поэтичностью. Время от времени в просветах между деревьями все ближе и ближе мелькали огни какого-то большого дома. Потом лес внезапно кончился, и взору Доминик открылся вид на прекрасный старинный особняк, окруженный деревьями. Большие окна приветливо светились.

— Ой, посмотри, — ахнула Доминик. — Какой чудесный дом. Выглядит так, будто он стоял тут всегда. Кажется таким уютным, несмотря на огромные размеры. И окна горят, как в волшебной сказке. Уверена, что здесь живет семья с кучей детишек, собаками и кошками.

— Не в данный момент, но когда-то здесь все было именно так, как ты говоришь, — сказал Сидней, осторожно въезжая в неширокие ворота. — И в один прекрасный день, возможно, так и будет. Кстати, ты угадала: это действительно очень уютный дом. Я знаю это абсолютно точно, потому что родился в нем.

Доминик смотрела на него широко распахнутыми глазами и хлопала ресницами.

— Но у вас же особняк в Лондоне.

— Это наше родовое гнездо. Сейчас тут живет моя мать, и, надеюсь, она угостит нас чаем.

— Но она же меня не знает.

— Не знает. Познакомлю вас, и будет знать.

«Порше» остановился перед самым домом, и Сидней вышел, чтобы открыть ей дверцу автомобиля.

— Честное слово, не думаю, что это хорошая идея, — с сомнением произнесла Доминик, сжимая в объятиях терьера, который заливался восторженным лаем — он явно бывал здесь часто.

Сидней демонстративно вздохнул.

— И почему это считается, что мы, англичане, чопорные и церемонные, а вот жители континента отличаются простотой нравов? Ну пойдем скорее, Доминик. Могу поспорить, ты очень даже не прочь выпить чашечку чаю в таком славном доме.

Доминик по-прежнему одолевали сомнения.

— Чай у нас в доме пьют, сидя в больших мягких креслах перед жарким камином, — продолжал соблазнять ее Сидней, зная, что перед камином она точно не устоит.

Дверь им открыла немолодая, но все еще стройная женщина, которую Сидней почтительно приветствовал.

— Доминик, познакомься с Кенди, нашей экономкой.

Доминик улыбнулась, протягивая руку. Кенди крепко пожала ее, улыбнувшись в ответ.

— Позвольте ваше пальто, — сказала она. — Пойдемте, я покажу, где вы можете привести себя в порядок, если нужно.

Без лишних слов Доминик последовала за Кенди в крохотную комнатку, в которой, однако, было все, что может понадобиться женщине, желающей хорошо выглядеть и уверенно себя чувствовать. Спустя некоторое время причесанная и припудренная Доминик вернулась в холл, обнаружив Сиднея там же, где оставила его несколько минут назад.

Открыв массивные двойные двери, он осторожно положил Доминик руку на плечо, и они вошли в гостиную. Красивая седовласая дама, сидевшая в кресле у камина, встала им навстречу.

— Мама, познакомься с Доминик ван Блоом. Она приехала на стажировку в галерею «Тейт», изучает музейное дело.

Миссис Харпер, которой это уже было известно, с улыбкой протянула девушке руку. Сид смотрел, как они обмениваются рукопожатием и улыбаются, и вдруг заметил, что и сам тоже улыбается. Женщины друг другу сразу понравились — это было видно. Значит, все хорошо, подумал он.

Миссис Харпер велела подавать чай. Доминик, которая никак не могла прийти в себя после гостеприимства Барнхемов, насторожилась, ожидая чашку с жидкостью неопределенного вкуса и цвета. Но опасения ее оказались напрасными: вскоре гостиную наполнил неповторимый аромат свежего чая, а на подносе появились сандвичи, фруктовые пирожные и горячие булочки со сливочным маслом. Какое это было наслаждение: сидеть у жаркого камина, слушая тихую беседу матери и сына.

Миссис Харпер и не думала устраивать девушке перекрестный допрос, она ограничилась несколькими неизбежными при первой встрече вопросами. Разговор был неторопливый и непринужденный, словно они трое знали друг друга всю жизнь.

Однако не стоит злоупотреблять чужим гостеприимством, напомнила себе Доминик и, когда старинные настенные часы пробили шесть, сказала, что, к сожалению, ей пора возвращаться в Лондон. Она объяснила, что ей надо подготовиться к завтрашним экскурсиям. Это было чистым враньем, так как по понедельникам галерея закрыта для посетителей. На ее счастье, Сидней и его мать не вспомнили об этом, так что все обошлось.

Попрощавшись с миссис Харпер и поблагодарив ее за чай, Доминик встала, приняла пальто из рук Кенди и направилась к машине, сопровождаемая Сиднеем и Брюсом.

В глубине души она надеялась, что Сидней предложит ей посидеть еще, она бы, конечно, не согласилась, но было бы приятно это услышать. Какая же я неблагодарная! — тут же начала она казнить себя. Человек потратил целый день, разъезжая со мной по Англии, хотя вполне мог бы заняться чем-нибудь более для себя интересным.

Когда Сидней припарковал свой «порше» возле гостиницы, Доминик открыла рот, собираясь произнести благодарственную речь, которую всю обратную дорогу репетировала. Однако едва она начала, он немедленно перебил ее:

— Домино, пожалуйста, избавь меня от своих любезностей, которые ты, не сомневаюсь, во множестве заготовила. Я провел с тобой чудесный день, путешествовать с вами, юфрау ван Блоом, одно удовольствие: вы говорите только тогда, когда вам есть что сказать, в вас бездна здравомыслия и, главное, вы тихи как ангел, моя милая…

— В самом деле? — растерялась Доминик, не совсем уверенная, что услышала комплимент. Может, она имеет дело с проявлением знаменитого английского юмора? Может, на самом деле он имеет в виду, что она слишком много болтает? Потому что сегодня она, обычно замкнутая и напряженная с посторонними людьми, была чрезвычайно разговорчива.

Сидней Харпер помог ей выйти из машины и проводил до дверей отеля.

— Если у меня не случится чего-то неожиданного, в следующий уикенд я вам покажу еще какой-нибудь кусочек Англии, хорошо?

Он открыл дверь и какое-то мгновение смотрел на нее сверху вниз, а Доминик глядела на него сияющими глазами, в восторге, что снова увидит его. Тут Сидней наклонился и неожиданно для самого себя поцеловал ее запрокинутое лицо. После этого он осторожно, но властно втолкнул Доминик внутрь и закрыл дверь, прежде чем она успела сказать что-нибудь. Впрочем, особого значения это не имело, так как Доминик от растерянности лишилась дара речи.

В эту ночь, лежа в постели, она вспоминала его поцелуй. Доминик пыталась не потерять свое знаменитое здравомыслие, уверяя саму себя, что в наши дни поцелуй самое обычное дело, все целуют друг друга… Только это был не такой поцелуй, и в глубине души она это прекрасно понимала. Иначе бы откуда взяться той слабости в коленях, от которой она чуть не сползла на тротуар. Больше такого не должно повториться. Надо выбросить эти пустые мечты из головы! Все! Больше она об этом думать не будет!

Доминик, наверное, была бы потрясена еще больше, узнай она, что Сидней Харпер в это самое время тоже ворочается без сна в своей постели и в голове его царит точно такой же хаос. Сидней ругал себя последними словами за то, что позволил себе этот поцелуй, а также за то, что фактически назначил ей свидание в следующий уикенд. Дальше так продолжаться не может, твердо сказал он себе. В конце концов, он не должен отныне не только встречаться с Доминик, но даже просто видеть ее.

Сказать себе «я не буду больше об этом думать» гораздо легче, чем сделать это на самом деле. В этой простой истине Доминик убеждалась всю следующую неделю. Однако с приближением выходных ей удалось взять себя в руки: она решила, что будет вести себя с Сиднеем так, словно ничего особенного не произошло. Подумаешь, какой-то поцелуй! Если помнить все поцелуи, которые были в ее жизни, то…

Более того, Доминик приказала себе не принимать больше его приглашений показать ей кусочек Англии. Она скажет ему, что собирается провести уикенд с друзьями. Нет, это не пройдет… Он прекрасно знает, что у нее нет никаких друзей в Англии. Лучше сослаться на простуду… Головная боль слишком слабая причина… Разве что сильная мигрень?.. В конце концов, совсем не факт, что он снова пригласит ее, успокаивала она себя. Ведь если Патрисия уже вернулась из Филадельфии, то он наверняка будет проводить с ней все свободное время. Совершенно естественно, что мужчина проводит выходные с посторонней женщиной, вдохновенно врала она сама себе, если его невеста отсутствует. Стоило Доминик подумать о Патрисии, как она начала злиться.

Настала суббота, ее последний рабочий день. С самого утра Доминик была как на иголках. Под любым предлогом она пыталась как можно реже отлучаться из отдела, чтобы не пропустить звонок Сиднея: должна же она объяснить ему, что у нее сильнейшая мигрень… В шесть вечера она не выдержала и спросила у Фими, не звонил ли ей кто-нибудь. Фими ответила, что никто не звонил… Доминик вдруг поняла, что сейчас разрыдается прямо вот на этом месте, на глазах у изумленных коллег, и, развернувшись, она поспешно покинула комнату.

Сидней Харпер не появился и не дал о себе знать ни в этот вечер, ни в воскресенье…

6

В то время, когда Доминик выбежала из отдела, едва сдерживая слезы, «Боинг-737» компании «Бритиш эруэйз» пересекал Атлантический океан. Одним из пассажиров на борту прямого рейса Лондон — Филадельфия был Сидней Харпер. Причиной того, что специальный агент Харпер вынужден был дремать в кресле салона первого класса, вместо того чтобы спокойно пребывать в столице Соединенного Королевства и терзаться вопросом, позвонить ему Доминик или нет, был крайне неприятный разговор ранним утром того же дня в кабинете его шефа Ралфа Прескотта.

Откровенно говоря, Сидней и сам собирался зайти сегодня к папаше Ралфу, но тот опередил его, вызвав на ковер еще до начала ежедневной планерки. Характер предстоящей беседы стал ясен Сиднею сразу, как только он увидел, что шеф внимательно рассматривает пустой угол своего кабинета, потом переводит взгляд за окно — словом, смотрит куда угодно, только не на своего сотрудника.

Все понятно, подумал Сидней: шеф был на приеме у комиссара, который пообещал ему массу удовольствий, вроде добровольной отставки, если ему немедленно не представят обвиняемого по делу о похищении картины Рейнольдса.

— Ты готов арестовать Фредериксона? — хмуро осведомился шеф, по-прежнему глядя мимо Харпера.

— Я как раз собирался вам доложить… — начал Сидней, понимая, что ему вряд ли удастся закончить эту фразу. Так и произошло…

— Докладывать ты мне должен в письменной форме, — заревел папаша Ралф. — А сейчас отвечай просто, да или нет… Вам ясно, специальный агент?

Видно, старику здорово влетело от комиссара, сочувственно подумал про себя Сидней. Ралф Прескотт редко позволял себе повышать голос на подчиненных.

— Да, сэр… Абсолютно ясно, сэр… Мне нужна командировка в Соединенные Штаты, сэр, — выпалил он одним духом, чтобы не дать шефу перебить себя и на этот раз.

— Зачем? — Прескотт впервые поглядел ему прямо в глаза.

Значит, я смог зацепить старика, обрадовался Сидней.

— Чтобы поймать наконец этого неуловимого организатора краж произведений живописи, за которым мы гоняемся уже три года. Позвольте, я расскажу все по порядку, сэр…

— Оставь в покое «сэра», — нетерпеливо поморщился Ралф.

— Слушаюсь, сэр… Так вот, когда я отвозил Доминик ван Блоом в Остенде…

— Это та девушка, которая сидела в машине, когда произошло ограбление?

— Да-да, именно она. — Сидней почувствовал, что краснеет. — Я смог поговорить как следует с ее отцом. Ван Блоом упомянул в разговоре, что у Фредериксона появились сравнительно новые контакты в Филадельфии. Вернувшись в Лондон, я стал проверять все связи Фредериксона…

— Ну и?

— Все чисто… Тем не менее выяснилось, что своего филадельфийского партнера он тщательно скрывает. А теперь самое любопытное: первый раз Фредериксон побывал в Филадельфии три с небольшим года назад…

— Ты хочешь сказать, что…

— Вот именно, за несколько недель до первого ограбления…

— В галерее Института Курто?

— Совершенно верно.

— Любопытно… А ты выяснил, не звонил ли Фредериксон в Филадельфию после ограбления, и если звонил, то кому?

— Нет. Видимо, выжидает, пока все успокоится. Но он звонил туда за неделю до ограбления, сразу после того, как получил от ван Блоома информацию, что картина едет в Лондон.

— Ну что ж… Отправляйся в Филадельфию.

— В понедельник вылетаю.

Папаша Ралф подался вперед в своем кресле и очень внятно произнес:

— Ты вылетаешь немедленно! — Он нажал кнопку интеркома. — Бонни, слушай внимательно. Во-первых, забронируй агенту Харперу билет на ближайший авиарейс в Филадельфию; во-вторых, пусть немедленно дадут машину и отвезут его в Хитроу…

— Но, сэр, — попробовал запротестовать Сидней, — мне же надо выписывать командировочные… Дайте мне хотя бы заехать домой собрать вещи! — взмолился он.

— Командировочные получишь, когда вернешься… Если заслужишь… А насчет заехать домой — даже и не мечтай. Бонни позвонит Эндикоту: он уложит твой дорожный кейс и привезет тебе прямо в аэропорт. С парнями из ФБР я сам свяжусь — они тебя встретят. Но особо на их помощь не рассчитывай — это наш клиент.

— Это понятно. У себя в Филадельфии он наверняка ведет жизнь добропорядочного гражданина, исправно платит федеральные и местные налоги…

— Да, этот волк возле своего логова не охотится — слишком хитер.

— Сэр, может, все-таки можно мне улететь хотя бы завтра?

Ралф Прескотт поднял голову и холодно посмотрел на своего сотрудника.

— Как вы думаете, специальный агент Харпер, кого назначат на мое место, если через десять дней я не предъявлю Верховному комиссару преступника? Может, надеетесь — вас? Так вот, ошибаетесь: вас вышвырнут отсюда пинком даже не следом за мной, а вместе со мной. В моем распоряжении, как ты слышал, десять дней, значит, в твоем — не больше семи. — Шеф встал из-за стола, показывая, что разговор окончен.

Не прошло и полутора часов, как Сидней стоял у терминала аэропорта Хитроу с билетом в руках и терпеливо выслушивал ворчливые наставления заботливого Эндикота: старый слуга нудно перечислял, где что лежит в дорожном кейсе хозяина. Сидней рассеянно слушал его, лихорадочно пытаясь сообразить, не забыл ли он сделать чего-нибудь важного, прежде чем улететь. О Господи! — спохватился он, ведь Патрисия должна вернуться сегодня вечером. По идее ее бы следовало встретить. Ну да ладно…

— Энди, — прервал он старика, — сегодня вечером отвезешь мисс Патрисии букет цветов и извинишься за меня, что не смог ее встретить. И вот еще что: я сейчас напишу коротенькое письмо — отвезешь его моей матери.

— Будет исполнено, сэр.

Сидней вырвал листок из блокнота и постарался в нескольких строках объяснить матери, что произошло и почему его не будет в Лондоне примерно дней семь-восемь.

Окончив писать, он аккуратно сложил листок пополам и собрался вручить его слуге, когда неожиданная мысль остановила его: не написать ли записку Доминик? Правда, он решил с ней больше не встречаться, но все-таки нехорошо получается — он же обещал отвезти ее куда-нибудь на эти выходные… Или все-таки не стоит ей писать? В конце концов, Сидней решил поступить так, как поступают большинство мужчин, когда не могут принять решение, — свалил проблему на хрупкие женские плечи, в данном случае — на плечи миссис Харпер. Он сделал коротенькую приписку, в которой попросил мать, если ей это не будет сложно, связаться каким-нибудь образом с Доминик и объяснить ситуацию.

Увы, как и всякое половинчатое решение, попытка спрятаться за мамину юбку не внесла покоя в смятенную душу специального агента Харпера: оказавшись на борту самолета, он продолжал думать о Доминик.

Доминик, несомненно, была рада провести с ним прошлый уикенд, думал он, но, с другой стороны, она не сказала ни одного слова, которое позволило бы ему надеяться, что она испытывает к нему какие-то чувства. Сидней вдруг поймал себя на мысли, что рассуждает как влюбленный, который терзается неизвестностью, отвечают ли ему взаимностью. Что за чушь! Конечно, она к нему никаких чувств не питает… И хорошо, что это так. Мысль о том, что девушка любит его, но из простой порядочности не позволяет себе говорить об этом мужчине, который принадлежит другой женщине, была столь невыносима, что Сидней немедленно выкинул ее из головы. Он же не собирался ее целовать, это получилось само собой. Просто глупая ошибка! Правда, ошибка эта из тех, которые сначала совершаешь, а уж потом соображаешь, что делать этого не следовало. Остается надеяться, что она не придала этому особого значения. Вообще-то она не похожа на девушку, у которой большой опыт по этой части, так что наверняка решила, что он просто с ней так попрощался. В конце концов, они же друзья… А друзья всегда на прощание целуются, ничего в этом такого нет…

Зря он попросил маму известить Доминик о своем отъезде! Но тут уж ничего не поделаешь… Авось, за ту неделю, что его не будет, все как-нибудь само уладится. А теперь — забыть о Доминик! Сидней велел себе сосредоточиться на том непростом деле, которое ему предстояло в Штатах. Ему не пришлось приказывать себе забыть о Патрисии по той простой причине, что он о ней ни разу не вспомнил.

Весь уикенд Доминик не знала, куда себя девать. Заставить себя куда-нибудь пойти она так и не смогла. Бесцельно бродила по своему любимому Сент-Джеймсскому парку и не могла дождаться, когда наступит наконец утро вторника и она пойдет на работу в «Тейт». Итак, Сидней не появился и никак не дал о себе знать. Что ж, тем лучше, уговаривала она себя: тем легче будет его забыть. Надо перестать о нем думать! Но он не выходил у нее из головы.

Доминик хорошо знала, каково это — любить кого-то, кому ты безразлична. Она не тешила себя иллюзиями, что его поцелуй, пусть это и был настоящий поцелуй, не значил ничего. Вот если бы она была хорошенькая, тогда можно было бы еще на что-то надеяться. Однако здравый смысл Доминик давным-давно убедил ее, что мужчины не находят ее ни привлекательной, ни желанной. Скорее всего, он просто жутко тосковал по своей худосочной невесте и не знал, куда девать неутоленную страсть, а тут она и попалась под горячую руку.

Это вполне разумное заключение ничуть, однако, не помогло ей заснуть в понедельник вечером. Всю ночь она тихо плакала в подушку. Увидеть его снова — вот и все! Честное слово, ей больше ничего не нужно. Ну нельзя же так: взять и просто исчезнуть! А вдруг с ним что-нибудь случилось?! А она даже не знает, где он! Какой же надо быть дурой, чтобы влюбиться в мужчину, который вот-вот поведет к алтарю другую… Поведет к алтарю женщину потрясающей красоты и шарма… Как можно было влюбиться в человека из мира богачей и аристократов, мира, вход в который ей закрыт.

Что ж… В конце концов, от несчастной любви не умирают, жизнь так или иначе продолжается, и обязательно наступит день — надо только потерпеть, — когда Сидней Харпер станет для нее не более чем приятным воспоминанием. Не забывай, ты приехала сюда работать и учиться, а не страдать от неразделенной любви. Она будет работать еще больше, чем прежде, она не позволит, чтобы даже минута ее пребывания в Великобритании пропадала зря, она в совершенстве овладеет английским… А по выходным будет путешествовать и увидит столько Англии, сколько успеет.

Это смелое решение позволило ей кое-как прожить почти всю неделю. По крайней мере, она не ударялась в слезы каждые пять минут и даже смогла заставить себя смеяться шуткам своих коллег. Только вечерами, когда ложилась в постель, становилось совсем туго, и тогда она позволяла себе немножко поплакать.

Знай Эндикот, как мучается Доминик от тоски и неизвестности, он не стал бы откладывать поездку к миссис Харпер на самый конец недели. Доминик ему сразу очень понравилась. Эндикот, однако, не подозревал ни о чем, а поскольку мать его хозяина давно привыкла к внезапным исчезновениям своего любимого чада, то она не будет волноваться, что сын не появляется и не звонит каких-то пять дней… Посему записку Сиднея миссис Харпер смогла прочесть только в пятницу днем.

Просьба сына связаться с Доминик привела ее в ярость: ее отважный сыночек явно предоставляет любимой мамочке разбираться с его женщинами. Ситуация ей была совершенно очевидна: Сид влюбился в эту милую бельгийку и теперь не знает, что ему делать. То, что сына тянет к Доминик, мать поняла в первый же момент, когда он привез девушку к ней в дом две недели назад. И вот, вместо того чтобы честно объясниться с этой мерзкой Патрисией и открыто сказать Доминик о своих чувствах, сын призывает на помощь мать. Миссис Харпер была единственной женщиной, которая давно разгадала тайну Сида. Это живое воплощение мужественности в глубине души панически боится женщин. Мать прекрасно понимала, почему сын ухитрился дожить почти до тридцати лет, так и не связав себя брачными узами. Ладно, пусть только вернется — она скажет ему все, что о нем думает…

Тем не менее в данной ситуации придется помочь сыну — это она прекрасно понимала. Нельзя допустить, чтобы нерешительность Сиднея вынудила его жениться на Патрисии. Патрисия ей очень не нравится, а вот Доминик понравилась ей сразу. Самым привлекательным в ней для миссис Харпер было то, что девушка искренне любит ее сына, любит таким, какой он есть. С ней он может быть действительно счастлив — значит, надо сделать все, чтобы они были вместе…

Доминик детально распланировала, как она проведет эти выходные. План был увлекательный и широкомасштабный. Он включал в себя многочисленные железнодорожные и автобусные маршруты. Доминик понимала, что рискует потеряться где-нибудь в Девоншире, зато у нее не будет ни одной свободной минуты, чтобы думать о Сиднее. Кроме того, появится, о чем написать домой…

В субботу вечером, когда Доминик вернулась с работы, на стойке портье ее ожидало письмо. Конверт был солидный, но без почтовой марки, стало быть, он прибыл с оказией. На конверте изящным почерком было написано ее имя и адрес. На какое-то мгновение надежда заставила ее сердце забиться быстрее, но здравый смысл немедленно охладил ее пыл: Сиднею Харперу не было никакого смысла писать ей, да и почерк на конверте был явно не мужской. Вскрыв розовый бумажный четырехугольник, она извлекла сложенный вчетверо лист дорогой писчей бумаги и с удивлением обнаружила, что письмо от матери Сиднея.

Миссис Харпер вежливо интересовалась, не хочет ли мисс ван Блоом приехать к ней на ланч и провести у нее дома воскресный вечер? Сидней неожиданно уехал по делам, а она была бы рада еще раз повидаться с Доминик. В случае согласия мисс ван Блоом Эндикот привезет ее на машине, а вечером доставит обратно в гостиницу. Не затруднит ли мисс ван Блоом подтвердить свое согласие по телефону или каким-либо иным образом. Внизу стояла витиеватая подпись, а чуть ниже — номер телефона миссис Харпер.

Доминик поднялась к себе в номер и еще раз перечитала письмо. Потом присела на кровать и задумалась. Само собой, ей очень хотелось поехать, миссис Харпер ей страшно понравилась, да и побывать снова в ее доме было бы здорово, но, может, лучше все-таки отказаться? Когда она снова попадет в дом, в котором провела один из самых счастливых вечеров в своей жизни, воспоминания, которые лучше не ворошить, могут нахлынуть на нее с новой силой. С другой стороны, его же там не будет, напомнила она себе…

В конце концов она набрала номер телефона миссис Харпер, поблагодарила за приглашение и сказала, что приедет.

Эндикот заехал за ней сразу после десяти. Какое-то время Доминик потратила на изучение своего скудного гардероба, пытаясь подобрать что-нибудь подходящее к случаю, но ничего, что хоть сколько-нибудь соответствовало величию и элегантности родового гнезда Харперов, она, естественно, не обнаружила. Придется, как всегда, воспользоваться жакетом и юбкой, а к ним есть подходящая шелковая блузка. Да вообще-то все это не так важно, сообразила Доминик, раз Сида там все равно не будет. А если бы и был, то все равно не обратил бы внимания, как она одета.

Эндикот церемонно распахнул перед ней дверь хозяйского «порше» и был явно польщен, хоть и не показал виду, что она села с ним рядом, а не на заднее сиденье. К своему удивлению, Доминик обнаружила, что абсолютно не ощущает в присутствии старого слуги своей всегдашней скованности. Они довольно весело болтали всю дорогу о разных пустяках. Когда прибыли на место, Эндикот помог ей выйти из машины и проводил в дом. Кенди приветливо с ней поздоровалась, помогла снять жакет и пригласила в гостиную.

Миссис Харпер сидела в своем обычном кресле, у ног ее устроился Брюс. Увидев Доминик, он вскочил на свои короткие лапы и весело потрусил к девушке поздороваться.

— Доминик, дорогая, присаживайтесь, — сказала миссис Харпер. — Кенди сейчас подаст чай. Как мило с вашей стороны составить компанию скучной пожилой женщине. Думаю, что вы захотите как следует осмотреть дом? Здесь есть несколько любопытных вещиц. Насколько я знаю, вы неплохо в этом разбираетесь. Но сначала давайте выпьем чаю и немного поболтаем. Итак, как ваши дела?

Они непринужденно разговаривали, наслаждаясь чаем с гренками, но ни та, ни другая ни слова не сказали о Сиднее. Доминик, которая надеялась хоть что-нибудь услышать о нем, даже слегка расстроилась. Впрочем, времени впереди много, может быть, позже…

Потом они совершили экскурсию по дому.

— Здесь найдется на что посмотреть, — заметила мимоходом хозяйка. — Один только первый этаж займет у нас все оставшееся до ланча время.

Доминик с удовольствием побыла бы в гостиной еще, чтобы вдоволь налюбоваться чудесными японскими гравюрами, которые можно было изучать часами. Однако она без возражений последовала за миссис Харпер в огромную столовую. И тут Доминик увидела настоящий обеденный стол эпохи Регентства, тот самый, который показывают в кинофильмах про английских аристократов. Стены столовой были обшиты резными дубовыми панелями, а среди висевших в столовой полотен она с восторгом обнаружила настоящего Гейнсборо.

Доминик внимательно изучала портретную галерею, думая, до какой же степени Сидней Харпер похож на своих предков. Однако вслух она предпочла этого не говорить и молча последовала за хозяйкой в небольшую комнатку, оклеенную бумажными обоями. У широкого окна стоял ломберный столик, а вокруг него мягкие кресла с высокими спинками. Она не нашла, сколько ни искала, ни одной вещи, которая напоминала бы, что на дворе вторая половина XX века. Комнатка была словно создана для того, чтобы в ней с удовольствием бездельничать.

— Я здесь частенько посиживаю, — сказала миссис Харпер. — Вяжу или вышиваю, иногда пишу письма. Внуки называют ее бабушкиной комнатой.

— О, внуки… И много их у вас?

— Пятеро пока… У меня две дочери. Надеюсь, когда Сид наконец женится, внуков станет еще больше. — Миссис Харпер украдкой глянула на Доминик.

— И правильно делаете, что надеетесь, — весело сказала Доминик, хотя сердце у нее сжалось от боли, когда ей напомнили о скорой женитьбе Сиднея. — Дети — это так здорово. К тому же этот дом просто создан для них, не так ли?

Молодец, девочка, с одобрением отметила миссис Харпер: ничем не выдала своих настоящих чувств, хотя ей очень больно. Меня ведь не обманешь, я тоже женщина. Девушка была ей явно по сердцу, и Сиду — она в этом не сомневалась — Доминик тоже по сердцу. Хорошо, что она ее пригласила… Миссис Харпер тихонько вздохнула, так чтобы Доминик ничего не заметила.

Немного позднее, угощая девушку рюмкой шерри перед ланчем, хозяйка заметила:

— Вам обязательно надо будет приехать снова, чтобы спокойно покопаться в моих сокровищах. Все, что есть в доме ценного, занесено в каталог, так что трудностей у вас не будет.

— Я была бы этому очень рада, миссис Харпер. Только я еще не знаю, сколько продлится моя стажировка в «Тейт».

Ланч подали в малую столовую. Миссис Харпер и Доминик уселись рядышком на одном конце стола. Как только Доминик увидела золотые дынные шары, лобстеров в желе, нормандский салат, густую сметану и рисовый пудинг, облитый вишневым сиропом, у нее потекли слюнки. Со стен столовой многочисленные предки Сиднея ехидно глядели, как лихо расправляется с ланчем Доминик. Отсутствием аппетита она никогда не страдала.

Когда они перешли в гостиную выпить кофе, миссис Харпер мимоходом заметила:

— Сид вам случайно не звонил из Филадельфии?

— Нет. — Доминик слегка напряглась. — Он поехал к своей невесте?

Миссис Харпер сделала вид, что не заметила пристального интереса гостьи к матримониальным планам своего сына:

— О нет, случайное совпадение. У Сида там появились срочные дела. Пат, кстати, вернулась из Америки еще в конце прошлой недели — она мне звонила из Рединга.

Доминик вдруг поняла, что впервые за прошедшую неделю у нее хорошее настроение. Значит, Сидней вовсе не забыл про нее — ему просто пришлось срочно уехать… Уехать по делам, а вовсе не к Патрисии. Вся ее выстраданная за эту тяжкую неделю решимость больше не вспоминать о нем улетучилась без следа.

Миссис Харпер наклонилась и погладила Брюса по жесткой густой шерстке.

— Эндикот привез мне Брюса, пока Сида нет в Лондоне. Пес скучает без него… Так же, как и я…

— Вам не трудно вдвоем с Кенди справляться с таким большим домом?

— Эндикот приезжает к нам всегда, стоит мне попросить: мы с ним друзья с детства, выросли в этой усадьбе.

— А ваши дочери, наверное, здесь часто бывают?

— Они далековато живут: Ортанс в Шотландии, возле Абердина, а Мод на острове Уайт. У них обеих маленькие дети, и им трудно часто навещать меня, но звонят они по нескольку раз в неделю, — улыбнулась миссис Харпер. — Мои дети очень обо мне заботятся, иногда даже слишком… — Она поставила чашку с кофе на столик. — Хотите посмотреть второй этаж, Доминик?

— С удовольствием.

— Это займет у нас довольно много времени, а потом поболтаем, пока Кенди не подаст чай.

Осмотр второго этажа действительно занял много времени. Особенно ее воображение поразила гигантских размеров кровать с резными спинками и массивным пологом. Доминик с трудом удержалась от желания попросить у хозяйки разрешения немножко на ней поваляться. Однако правила хорошего тона вынудили ее последовать за миссис Харпер в следующие помещения, одно другого интереснее.

— Я бы еще много чего могла бы вам показать, но, честно говоря, я немножко утомилась, — взмолилась наконец хозяйка.

Они не спеша спустились вниз, и в этот момент раздался звон колокольчика у входной двери. Эндикот пошел открывать.

— Кто бы это мог быть? — нахмурилась миссис Харпер. — Не помню, чтобы кто-нибудь собирался сегодня ко мне с визитом.

Через минуту выяснилось, что с визитом к миссис Харпер прибыла Патрисия Барнхем. Именно она возникла из-за спины Эндикота, пересекла холл, сверкая ослепительной улыбкой и всем своим видом демонстрируя, что собирается заключить миссис Харпер в объятия.

— Миссис Харпер, дорогая моя. Простите, что явилась без приглашения — я просто подумала, что ваша будущая невестка может вот так запросто заглянуть к вам на огонек поболтать. Согласитесь, нас с вами есть о чем поговорить… — тараторила она. Только через некоторое время Патрисия заметила Доминик. — Мисс, э-э-э… ван Блоом, — кисло произнесла она, и глаза ее сузились в холодном прищуре.

— Пат, какой приятный сюрприз! — Миссис Харпер бросилась спасать положение. — У вас есть какие-нибудь новости от Сида? Когда он приезжает? — Она взяла одну из растерянно повисших в воздухе рук Патрисии и пожала ее.

Рукопожатие вывело Патрисию из транса.

— Нет, он мне не звонил, — медленно проговорила она. — Да я и не жду от него звонка: он наверняка не помнит ни о чем, кроме своей противной работы Вы должны повлиять на него, миссис Харпер, чтобы он нашел себе занятие, более соответствующее положению женатого мужчины из приличного общества, — закончила она более уверенно, усаживаясь в кресло.

— Пат, дорогая моя, когда вы сами станете матерью, то убедитесь, что влияние родителей на своих детей не более чем сказка, которую взрослые рассказывают друг другу, чтобы скрыть собственную беспомощность, — улыбнулась миссис Харпер и постаралась сменить тему разговора. — Оказывается, вы знакомы с моей гостьей…

Патрисия искоса взглянула на Доминик.

— Как поживаете, милочка? Надеюсь, у вас нет неприятностей с полицией из-за этого злосчастного Рейнольдса?

— Ну что вы! — ласково улыбнулась Доминик, садясь в свободное кресло напротив Патрисии. — Ни малейших… Вам что-нибудь известно о ходе следствия? Есть ли какие-нибудь шансы, что преступников поймают?

— Честно говоря, я этим не очень интересовалась. Все некогда, знаете ли… — Улыбка исчезла с ее лица. — Это, конечно, не мое дело, но, по-моему, не очень осторожно с вашей стороны появляться в доме, полном ценных предметов искусства, — следствие ведь пока не закончено.

Со стороны Патрисии это было откровенное хамство, и миссис Харпер стало неловко за нее перед Доминик. Однако Доминик ясным взглядом продолжала смотреть на невесту Сиднея, словно ничего не заметила. Отвечать ей она не сочла нужным. А вот миссис Харпер не стала щадить Патрисию.

— Я пригласила Доминик провести со мной воскресный день, — холодно заметила она. — Она уже была здесь раньше. Сидней привозил ее ко мне познакомиться — они вместе проводили тогда уикенд, он показывал ей Оксфорд. — Миссис Харпер осталась довольна собой: она сказала Патрисии ровно столько, чтобы та запаниковала.

— Надо же… — В огромных голубых глазах Патрисии мелькнула растерянность, что, разумеется, не укрылось от миссис Харпер.

Значит, пока я ездила в Америку, эта серая мышь постаралась занять мое место, лихорадочно соображала Патрисия. Одному Богу известно, что Сид в ней нашел, но так просто это оставлять нельзя. Надо срочно принимать меры.

— Вы могли бы найти кого-нибудь, кто может показать вам Англию гораздо лучше, чем Сид. Например, меня. — И она мило улыбнулась Доминик. — Вы надолго приехали к нам в Лондон?

Все, ты занервничала, с торжеством подумала миссис Харпер. Теперь ты судорожно будешь думать, что с соперницей надо что-то срочно делать, и обязательно совершишь ошибку.

— Не знаю, — пожала плечами Доминик. Несмотря на весь свой здравый смысл, она не была искушена в тонкостях женского соперничества из-за мужчины, поэтому не понимала, почему Патрисия вдруг стала такой внимательной и любезной. — Моя стажировка в «Тейт» должна продлиться еще месяц. Конечно, если наш директор миссис Пауэрс не выставит меня раньше.

Патрисия встала и прилегла на диван, всем своим видом демонстрируя, что она здесь у себя дома. Брюс тут же забрался к ней. Патрисия небрежно потрепала его по холке и изящным движением красивой руки спихнула с дивана.

— Этот пыльный мохнатый коврик Сид считает собакой, — рассмеялась она. — Я давно ему говорю, что такому зверю место на кухне. Он, наверное, вам очень досаждает?

Миссис Харпер поджала губы.

— Он поживет у меня, пока Сид не заберет его. По правде говоря, меня его общество вполне устраивает.

— Прекрасно, значит, вы будете только рады забрать его к себе, когда мы с Сидом поженимся? Все-таки с собакой слишком много возни — у нас просто не будет на это времени.

Миссис Харпер решила проигнорировать бестактность своей невестки.

— Мы как раз собирались пить чай. Вы присоединитесь к нам, Пат?

— С удовольствием. Но только чай, и ничего больше. Никаких этих ваших знаменитых пирожных и булочек. В Филадельфии я определенно растолстела… Знаете, я привезла с собой несколько новых платьев и боюсь, что просто в них не влезу, если буду позволять себе излишества в еде. — Она хихикнула, очень довольная собой, и окинула удовлетворенным взором свое элегантное платье, которое только подчеркивало ее худобу, столь модную ныне.

Плоская как доска, с мстительной радостью подумала Доминик. На вешалке это платье и то лучше смотрелось бы. Это приятное умозаключение почти примирило ее с окружающей действительностью. Нехорошо, конечно, так плохо о человеке думать, но эта Патрисия в самом деле кошмарное создание. Одному Богу известно, о чем Сидней думал, когда делал ей предложение. Мысль о нем заставила ее слегка улыбнуться, и Патрисия, которая пристально за ней наблюдала, почувствовала легкий укол беспокойства.

Интересно, спросила она себя, чему эта девица улыбается? Внезапно у нее возникло неприятное подозрение.

— А вам Сид случайно не звонил?

— Звонил? Мне? Нет, конечно. С какой стати он будет мне звонить? Думаю, он слишком занят, чтобы не то что звонить, но даже просто думать о ком-нибудь, кроме своих родных и близких.

Патрисия поморщилась.

— Не очень-то он часто о них думает, судя по всему. Во всяком случае, исчезнуть вот так, не предупредив, довольно обычно для него.

Миссис Харпер тихо заметила:

— Но это его работа, и если вы собираетесь стать его женой, то должны с этим смириться, Пат.

— О, я уверена, что смогу с этим покончить, как только мы поженимся. А вообще-то все это не так страшно. Пусть пока Сид живет, как ему нравится. Не понимаю, почему он меня так торопит с назначением дня свадьбы? Торопиться совершенно некуда. Насладиться жизнью домохозяйки я еще успею…

Доминик ехидно подумала, что Патрисия вряд ли понимает, что такое жизнь домохозяйки. Похоже, она думает, что достаточно уметь отдавать распоряжения слугам, а что быть хорошей женой и матерью — это целое искусство, ей и в голову не приходит. Судя по ее мамаше, ей не у кого было научиться. Доминик с мрачным удовлетворением представила себе, какая холодная жизнь без намека на любовь и нежность ожидает Сиднея после свадьбы. Так ему и надо! Мысль, что она как будто радуется чужой беде, заставила ее устыдиться. И вообще, если он любит Патрисию, то даже не заметит, как мерзко они живут.

Доминик взяла чашку чая из рук миссис Харпер и постаралась, чтобы не выглядеть нелюбезной, принять участие в общей беседе. То, что она любит Сиднея, вовсе не дает ей права злиться на него за то, что он любит другую женщину и собирается на ней жениться, напомнила она себе. От всех этих мыслей ей стало грустно.

Патрисия не собиралась уходить, и Доминик стала подумывать, не стоит ли ей откланяться под каким-нибудь благовидным предлогом. Но пока она пыталась придумать этот благовидный предлог, миссис Харпер спокойно заметила:

— У нас с Доминик сегодня еще много дел: Доминик хочет разобраться в каталогах и записях тех произведений искусства, которые собраны в доме за несколько столетий. Знаете, деточка, — обратилась она непосредственно к Доминик, которая смотрела на нее в немом удивлении, — некоторые записи датированы семнадцатым-восемнадцатым столетием, они сами по себе представляют огромный интерес. Проблема в том, что все это сложено в мансарде, так что нам придется с вами изрядно померзнуть и вывозиться в пыли. — Она улыбнулась Патрисии. — Вы к нам присоединитесь?

— Увы, к сожалению, не могу, — поспешно сказала Патрисия. — Мне уже пора, меня пригласили на открытие выставки индейских татуировок. Если Доминик тоже собирается, я с удовольствием подвезу ее… — Она вопросительно взглянула на девушку.

— Большое вам спасибо за предложение, но меня отвезет Эндикот несколько позже, — вежливо отказалась Доминик.

Патрисия почему-то медлила уходить, словно человек, который собирается сделать важный ход, но не может сразу решиться.

— Жаль, что вам завтра на работу, Доминик…

— Завтра понедельник, и галерея закрыта, — улыбнулась Доминик, не совсем понимая, куда клонит Патрисия.

— Значит, вы завтра свободны?! — обрадовалась Патрисия. — Отлично, завтра утром я за вами заезжаю и везу в Бат. Зачем терять зря время: пока Сиднея нет, вы должны как можно больше увидеть в нашей стране, тем более что вам скоро возвращаться домой. В Бате мы заодно сможем прекрасно пообедать.

Доминик была настолько ошеломлена предложением Патрисии, что сразу не нашлась с ответом. Никакого желания проводить выходной в обществе Патрисии Барнхем она не испытывала, но не могла придумать вежливый предлог для отказа. А быть грубой ей не хотелось. Она быстро перебрала в голове все способы деликатно отклонить предложение, но ни один из них не выдерживал никакой критики. В конце концов ей пришлось согласиться:

— Это будет просто здорово. Большое вам спасибо, я с удовольствием…

— Решено, завтра в одиннадцать я за вами заеду, — кивнула Патрисия. — И не ломайте голову, как одеться, все будет по-простому.

А мне не из чего особо выбирать, подумала Доминик, так что голову себе ломать по этому поводу я уж точно не собираюсь.

Патрисия стала прощаться.

— Если Сид вдруг позвонит, — сказала миссис Харпер, пожимая ей руку, — дайте мне знать, хорошо?

— Разумеется. Однако не думаю, что он будет мне звонить. Скорее всего он даст о себе знать, только когда вернется в Лондон.

Патрисия нежно расцеловалась с миссис Харпер, потом чмокнула воздух рядом с правой щекой Доминик и упорхнула.

Когда за ней захлопнулась входная дверь, миссис Харпер вздохнула и смущенно посмотрела на Доминик.

— Мне очень стыдно, что Пат была с вами так груба. Ничего не поделаешь, уж такая она есть. Давайте поднимемся в мансарду и спокойно оглядимся. Уверена, вы найдете там кое-что интересное для себя.

— Боюсь, мне в самом деле пора…

— Я готова отпустить вас только в том случае, если у вас действительно важное дело. Честно говоря, я рассчитывала, что вы со мной поужинаете.

— Господи, да я с удовольствием, мне с вами так хорошо! Просто я подумала, что вы сказали насчет мансарды только для того, чтобы… ну, вы понимаете… — Доминик запнулась и покраснела.

Миссис Харпер весело расхохоталась, видя смущение своей гостьи.

— Чтобы выставить из дома Пат? Что ж, честно говоря, и это тоже. Однако я в самом деле собиралась предложить вам остаться на ужин, так что, пожалуйста, дорогая моя, не отказывайтесь, доставьте мне удовольствие. После ужина Эндикот отвезет вас в Лондон.

Следующие два с лишним часа они провели под черепичной крышей мансарды к полному своему удовольствию, самозабвенно роясь в тяжелых старинных фолиантах, которые приходилось аккуратно снимать с дубовых книжных полок и вытаскивать из чудесных пыльных сундуков.

— Теперь я редко забираюсь сюда, — сказала пожилая женщина с грустной улыбкой, — но, когда муж был жив, мы частенько проводили здесь не самые худшие часы нашей жизни.

— Знаете, — промолвила Доминик, — я чувствую себя так, словно попала в волшебную сказку. Из слухового окошка льется такой чудесный таинственный свет. В детстве я очень любила прятаться на чердаке нашего дома в Остенде, только здесь еще интереснее.

— У Сида в детстве это тоже было любимое место в доме, он и теперь частенько заглядывает сюда. Знаете, Доминик, вы должны снова приехать сюда, залезть на самый верх и делать все, что вам в голову взбредет. А сейчас пойдемте вниз, Кенди уже наверняка накрыла ужин, — сказала миссис Харпер, отряхивая пыль со своего красивого шерстяного платья.

После ужина Эндикот посадил Доминик в машину и отвез в гостиницу. Дорогой она снова и снова переживала все события этого чудесного дня. Прощаясь, она от всей души поблагодарила миссис Харпер, а та в ответ одарила ее нежным поцелуем в щеку и взяла с нее слово, что она обязательно приедет еще раз.

Проводив Доминик, миссис Харпер уселась в свое любимое кресло у камина; на коленях у нее сонно мурлыкала пушистая рыжая кошка, а у ног, свернувшись клубочком, похрапывал Брюс. Миссис Харпер было о чем подумать: Пат явно затевает какую-то каверзу, иначе она не стала бы приглашать эту милую девушку на ланч в Бат. Миссис Харпер нахмурилась.

По дороге в Лондон, удобно расположившись в комфортабельном салоне белого «роллс-ройса», Патрисия Барнхем позволила себе немного покипеть от ярости. Доминик, эта безликая посредственность, настолько о себе возомнила, что позволяет себе иметь какие-то виды на ее жениха. Она уже просочилась в его семейное гнездо и успешно втирается в доверие к этой старой курице, его мамаше! Сама мысль, что у нее что-то получится, просто смешна — достаточно поставить их рядом, ее, первую красавицу Лондона, и эту бельгийскую крысу. Пат посмеялась бы, если бы не одно «но» — уж она-то отлично знала, на какие ухищрения способна женщина, которая твердо решила заполучить мужчину. А вот ее олух женишок — хорошо, пусть не олух, просто большой наивный ребенок — понятия об этом не имеет. Наверняка он просто решил немного поразвлечься, пока его невеста в Америке, повыпендриваться перед этой страхолюдиной. Даже с матерью познакомил, чтобы подавить бедняжку величием своего родового гнезда… Он не понимает, что их будущее, будущее самой красивой и блестящей пары в Соединенном Королевстве, висит на волоске. Брак, которому завидует и которым восхищается весь мир, может рухнуть из-за беспечности Сиднея Харпера. Он и не заметит, как сделает глупость, о которой будет всю жизнь жалеть. Придется его спасти, бедного мальчика…

Дав эмоциям выплеснуться, Патрисия успокоилась и принялась обдумывать детали плана, который призван был спасти их с Сиднеем будущее счастье.

Итак, необходимо сделать так, чтобы Сид и эта гадина больше никогда не встретились. Сид может вернуться в любой момент, так что действовать придется быстро: Доминик надо как можно быстрее удалить из Англии. Но этого мало — нужно все так устроить, чтобы у них и желания не возникло увидеться снова. Вопрос с Сидом пока откладываем в сторону, сначала Доминик… Итак, завтра первый раунд!

7

На следующий день точно в одиннадцать утра Доминик стояла на крыльце гостиницы, высматривая белый «роллс-ройс» Патрисии. Откровенно говоря, ее снедало любопытство. С чего это вдруг Патрисия решила быть с ней такой дружелюбной? Может, Сидней позвонил и попросил ее об этом? Но ему-то это зачем? Неужели Патрисия не может провести этот понедельник более интересным образом, нежели катая Доминик по Англии? И это при том, что Доминик ей активно не нравится, — девушка не питала никаких иллюзий на этот счет. Хотя… Может, она была просто несправедлива к Патрисии, подумала Доминик, и ей тут же стало стыдно за свои дурные мысли.

Патрисия немного опоздала, и Доминик не сразу ее заметила: вместо «роллс-ройса» будущая миссис Сидней Харпер сидела за рулем ярко-красного «феррари». На ней был жакет из белой кожи поверх красного — под цвет автомобиля брючного костюма. Если она хотела произвести впечатление на соперницу, то это ей удалось. Ничего удивительного, что Сидней влюбился в нее, подумала Доминик, усаживаясь на сиденье рядом с Патрисией, которая была сама жизнерадостность и всем своим видом излучала дружескую приязнь.

— Вы ведь не против посмотреть Бат? Несколько столетий это был самый респектабельный курорт в Англии. А по дороге остановимся в одном местечке, где подают чудесный кофе.

— С удовольствием выпью кофе, — сказала Доминик, которой изрядно поднадоел любимый британцами чай. — И буду очень рада побывать в Бате — я столько читала о нем.

— В туристических справочниках? — осведомилась Патрисия, не отрывая взгляда от дороги.

— Да нет, у Диккенса и Теккерея, — пояснила Доминик.

— Надо же! — Патрисия слегка пожала плечами.

Похоже, эти имена ей мало что говорят, хмыкнула про себя Доминик. Но девушка ее социального положения спокойно может себе это позволить, так же как и проявление дурных манер, подумала она.

— Простите, если вам показалось, что я была груба с вами, — сказала Патрисия, словно угадав ее мысли.

Доминик почувствовала себя очень неловко: простодушная искренность Патрисии обезоружила ее, и она решила отбросить настороженность.

— Все-таки жизнь бывает полна удивительных совпадений, — продолжала Патрисия, не давая Доминик опомниться. — Представляете, если бы Сид не решил сделать моей семье подарок, вы бы с ним не встретились и мы бы с вами сейчас не ехали по Англии… Он, кстати, вам много успел показать? Вообще, расскажите, как вы встретились в первый раз… Это было в вашем доме в Остенде?

И Доминик, полностью утратив бдительность, с радостью принялась рассказывать о танцевальном вечере в Брюгге, где она впервые увидела Сиднея. Потом она рассказала, как они встретились на холодном пустынном пляже и гуляли там под дождем; рассказала, как он сидел с ней рядом, когда она после ограбления попала в больницу св. Томаса.

— Было так здорово прийти в себя и увидеть рядом его!

Что-то в ее голосе заставило Патрисию быстро и коротко взглянуть на нее.

— Мистер Харпер почему-то очень добр ко мне, — продолжила с улыбкой Доминик. — Знаете, ведь именно он устроил мне эту замечательную стажировку в галерее «Тейт».

Патрисия постепенно выуживала из нее информацию, время от времени подбрасывая короткие реплики, чтобы направлять исповедь бельгийки в нужное русло. Девица влюблена в Сида по уши — это очевидно. И она должна исчезнуть из его жизни! И чем быстрее, тем лучше!

Выпив по дороге кофе, который действительно оказался превосходным, они прибыли в Бат. Патрисия припарковалась у самого роскошного в городке отеля, в котором проводили досуг лондонцы из самого высшего общества. Излишне говорить, что она заранее выбрала столь респектабельное заведение. То, что женщине, одетой подобно Доминик, здесь явно не место, девушка поняла сразу, как только они вошли в ресторан. Очень скоро она заметила ироничные взгляды, которые бросали облаченные в воскресные наряды от Диора и Риччи посетители ресторана на ее твидовый жакет. Честно говоря, Патрисия могла бы выбрать место попроще, подумала Доминик. Или хотя бы предупредить ее, чтобы она оделась поприличнее, а то Доминик смотрится, словно большой палец, выглядывающий из рваного башмака. Она искоса взглянула на Патрисию, но та, казалось, ничего не замечала.

— Здесь меню на французском, — громко объявила она, так что ее услышал весь ресторан. — Хотите, я переведу?

— Конечно, если это доставит вам удовольствие, — так же громко ответила Доминик, до которой наконец начало доходить, зачем ее сюда привели. — Хотя вообще-то я неплохо говорю по-французски, все-таки у нас в Бельгии это государственный язык.

— Французский? — искренне удивилась Патрисия. — Надо же, а я думала бельгийский.

Теперь уже Патрисия ловила на себе ироничные улыбки посетителей, однако игнорировала их с неподражаемым апломбом.

С блеском отбив плохо подготовленную атаку Патрисии, Доминик с удовольствием принялась за ланч, который в дальнейшем протекал без особых происшествий.

Вообще-то Патрисия планировала нанести решающий удар именно здесь за ланчем, предварительно ослабив и деморализовав противника, однако теперь генеральное наступление пришлось немного отодвинуть. Всю обратную дорогу она весело болтала о пустяках, втайне накапливая силы для последнего раунда.

Уже в Лондоне она неожиданно свернула в сторону от Сити, и Доминик удивленно заметила:

— Никогда здесь прежде не была, разве это кратчайшая дорога к моей гостинице?

— Даже и не думайте так просто от меня отделаться, — засмеялась Патрисия. — Я вас не отпущу, пока мы с вами не выпьем по чашке чаю в чайном доме Фредди — это здесь неподалеку — и не поболтаем еще немного.

Отказаться было неудобно, и Доминик не стала возражать.

Спустя десять минут Патрисия уже приветствовала Фредди, который лично подал чай своей самой солидной клиентке и ее спутнице.

— Да, — сказала она после долгой паузы, — согласитесь, вам будет о чем порассказать дома. Кстати, вы уже определились с датой своего отъезда?

Если учесть, что этот вопрос она уже задавала не далее как вчера в доме миссис Харпер, то Доминик не могла не удивиться, почему эта проблема так волнует Патрисию.

— Я даже не думала пока об этом. Скорей всего через три-четыре недели. Может быть, и позже.

— Тогда, выходит, Сид еще застанет вас в Лондоне, — сказала Патрисия задумчиво, потом так же задумчиво покачала головой. — Впрочем, не знаю, успеет ли он закончить следствие…

— Простите? — Доминик подняла голову.

— Я просто сказала, что неизвестно, успеет ли Сид вернуться до вашего отъезда. — Патрисия с радостью увидела, что стрела попала в цель.

— Нет-нет, вы что-то сказали про какое-то следствие…

— По делу о похищении картины Рейнольдса, а что?

— Да, но какое отношение к этому имеет мистер Харпер? Нет, он как-то упоминал, что консультирует полицию… Но только как эксперт.

— Значит, Сид не говорил вам, что работает в Скотленд-ярде? — Патрисия подняла брови, разыгрывая искреннее удивление.

— Мистер Харпер работает в Скотленд-ярде?!

— Ну да… В отделе — не помню, как он точно называется, — который занимается раскрытием преступлений в области искусства: ограбление музеев и тому подобное. Он специальный агент, причем один из лучших. Если бы работа не отнимала его у меня так часто, я бы им ужасно гордилась.

— Извините, мисс Барнхем…

— Просто Патрисия или Пат, — лучезарно улыбнулась мисс Барнхем.

— Извините, Пат, — поправилась Доминик. — Что значит «специальный агент»?

— О, это потрясающе! — Патрисия закатила от восторга глаза и с воодушевлением принялась объяснять: — Он должен входить в контакт с людьми, которые представляют интерес для полиции. У Сида это получается замечательно — вы ведь знаете, какой он обаятельный. Он знакомится с таким человеком как бы случайно, и они быстро становятся друзьями…

Доминик почувствовала, как у нее холодеет спина, а Патрисия продолжала наносить ей удар за ударом:

— …и Сид без проблем выуживает всю нужную ему информацию. Особенно хорошо у него получается с женщинами… Что с вами, милочка, вы так побледнели? — В голосе Патрисии звучало неподдельное участие.

— Нет, спасибо, все в порядке, — слабо улыбнулась Доминик.

— А иногда, — продолжала Патрисия, — он использует такого человека как подсадную утку…

— Подсадную утку? — переспросила Доминик.

— О, вы сейчас все поймете. Допустим, у полиции есть информация, что в каком-нибудь музее готовится ограбление. И вот Сид внедряет туда своего знакомого, а тот даже не догадывается, что работает на полицию. Сид просто время от времени по-дружески общается со своим протеже и собирает информацию о том, что в музее происходит и кто из постоянных сотрудников может быть не чист на руку.

Теперь понятно, как ты попала на стажировку в галерею «Тейт», подумала Доминик. Какая же я дура! С чего я взяла, что мужчина будет просто так оказывать благодеяния такому страшилищу, как я? Патрисия видела, что противник разбит в пух и прах: Доминик сидела неподвижно, глядя прямо перед собой… Но остановиться Патрисия уже не могла:

— Знаете, я не очень хочу, чтобы ему удалось найти картину: если он на этот раз потерпит неудачу, то, может, его выгонят наконец из Скотленд-ярда и мы заживем как нормальная семья. Мы ведь собираемся пожениться в ближайшие два месяца. — Как и все прирожденные лгуны, Патрисия врала уверенно и вдохновенно. — Я считала, что мы должны пригласить вас на свадьбу, но Сидней меня остановил, объяснив мне, что вам это будет не по средствам… Все-таки он очень деликатный и чуткий человек, правда? Мне до сих пор стыдно, что я не подумала о том, что вы не можете позволить себе платье по индивидуальному заказу в отличие от других наших гостей, да и вам придется где-то останавливаться, а отели в Лондоне очень дорогие…

Патрисия вообще-то могла бы и не стараться, подвергая Доминик все новым и новым унижениям, — та все равно уже ничего не чувствовала.

— Простите меня, ради Бога, я, наверное, говорю ужасные для вас вещи, просто я хочу объяснить, почему мы не приглашаем вас на свадьбу: Сид заявил, что не позволит, чтобы вы чувствовали себя неловко.

Доминик встала из-за стола, не заметив, что уронила чашку.

— Извините, мне надо идти…

— Не беспокойтесь, я вас подвезу.

— Спасибо, не надо. Я хочу пройтись пешком.

— Но здесь до вашего отеля очень далеко!

— Я хочу пройтись пешком, — тупо, как робот, повторила Доминик и ушла, забыв попрощаться.

Даже Патрисии стало неловко, когда она увидела, в каком состоянии ушла соперница. Она выскочила на улицу следом за Доминик, но той уже и след простыл.

То, что Доминик в тот вечер не попала под автобус или просто не потерялась в огромном городе, было настоящим чудом. Она шла, не выбирая направления и ничего не видя перед собой. Внутри у нее образовалась пустота, и в этой пустоте тяжело перекатывалось что-то огромное и неживое, что не давало ей дышать, думать и чувствовать.

Много позже, когда все было позади, Доминик часто задавала себе один и тот же вопрос: почему она так легко попалась в ловушку, которую для нее расставила Патрисия, почему ни на секунду не усомнилась, что та говорит правду. Где же был ее хваленый здравый смысл? Как можно было так с ходу отбросить собственные чувства, которые говорили ей, что Сидней Харпер искренне дорожит ею, и поверить, что он ее просто использовал? А ответ между тем лежал на поверхности: чтобы заметить ловушку, надо допустить саму возможность, что тебя кто-то хочет поймать. Доминик просто не приходило в голову, что Патрисия может считать ее угрозой для себя, что она будет с ней бороться. Она настолько невысоко ставила свою женскую привлекательность, что не допускала и мысли, будто первая красавица Лондона может считать ее соперницей… Причем очень опасной.

Потом Доминик так и не смогла вспомнить, по каким улицам она шла в тот вечер, как попала к себе в гостиницу и рухнула на кровать. Из глубин ее оглушенного болью сознания время от времени всплывала только одна мысль, даже не мысль, а тихий жалобный стон: хочу домой, к маме!

Утром Доминик проснулась рано, ощущая внутри все ту же боль и пустоту. Наверное, теперь со мной так будет всегда, вяло подумала она и тут же поняла, что ей это в сущности все равно.

Когда в девять утра Джейн Пауэрс пришла на работу, у дверей своего кабинета она обнаружила Доминик.

— Привет, Домино, — поздоровалась она, внимательно глядя на девушку. Та выглядела бледной и изнуренной. — Ты ко мне?

Доминик медленно подняла голову и тихо произнесла, не глядя на нее:

— Я хотела бы с вами поговорить, миссис Пауэрс.

— Конечно, заходи, — встревоженно произнесла Джейн, пропуская ее в кабинет впереди себя.

Войдя в кабинет, Доминик остановилась и так и осталась стоять у дверей. Обеспокоенная Джейн взяла ее за руку и почти силой усадила на стул.

— Миссис Пауэрс, — без всякого выражения произнесла Джейн, по-прежнему глядя куда-то в пространство. — Чрезвычайные семейные обстоятельства, о которых мне не хотелось бы говорить, вынуждают меня прервать свою стажировку и сегодня же уехать домой.

— Ну что ж… — Джейн растерянно пожала плечами. — Жаль, конечно, так внезапно с тобой расставаться, но ничего не поделаешь. Мы все будем очень скучать по тебе. Если тебе это еще интересно, могу сказать, что тебя, по моему мнению, ждет неплохая карьера. Работала ты замечательно. Если нужно, я готова предоставить тебе самые лучшие рекомендации.

Джейн выглядела такой расстроенной, что Доминик нашла в себе силы сказать ей несколько слов:

— Но так или иначе я скоро должна была возвращаться в Бельгию. Мне было здесь очень интересно, миссис Пауэрс, вы многому меня научили. Я всю жизнь буду вам благодарна.

Доминик встала со стула, и обе женщины обменялись теплым рукопожатием.

Доминик намерена была лететь самолетом. Мысль о том, что она будет пересекать Северное море на пароме наедине с собственными горькими мыслями, была невыносима. Надо было еще позвонить родителям, сообщить о своем возвращении. Доминик попыталась придумать какую-нибудь причину своего внезапного приезда, чтобы не волновать мать и отца, но вскоре оставила эти безуспешные попытки: они все поймут и не будут ни о чем спрашивать…

Позвонив домой, Доминик наскоро уложила свою дорожную сумку, попросила портье присмотреть за ней пару часов и отправилась покупать подарки. Она купила сигары «Хемлет» отцу и шелковый шарф — матери, а потом заглянула на почту, так как вспомнила, что забыла кое с кем попрощаться. Звонить матери Сиднея она не решилась, а написала ей письмо. Послание вышло короткое и не очень искреннее, так как основной ее задачей было ни словом не упомянуть о Сиднее. Доминик еще раз поблагодарила миссис Харпер за два чудесных вечера, которые она провела у нее дома, передала горячий привет абердинскому терьеру Брюсу и пожелала всего наилучшего. Поскольку еще не наступил полдень, можно было надеяться, что завтра утром ее прощальное письмо уже прочитают.

Перед тем как опустить конверт в почтовый ящик, Доминик задумалась: может, все-таки стоит позвонить миссис Харпер и попрощаться лично? Нет, так будет лучше: она просто тихо исчезнет и завтра никто о ней не вспомнит.

Доминик взяла такси, заскочила в отель за вещами и довольно быстро оказалась в Хитроу. Выйдя из машины, Доминик чуть растерялась, таким огромным показалось ей здание аэропорта. Когда она нашла зал отправления, то растерялась еще больше — столько там было народу. Причем все, кроме нее, прекрасно знали, куда им идти. Доминик взяла себя в руки и, найдя кассу, купила билет до Брюсселя. До посадки оставалось еще минут сорок, куча времени, уверяла себя она, лихорадочно пытаясь разобраться в многочисленных надписях и указателях. Она заставила себя прочитать каждый по два раза, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Похоже, мне надо направо, думала она, ожидая, пока ей оформят посадочные документы.

— Ваши документы, пожалуйста. — Любезный служащий протягивал ей билет и паспорт.

Доминик, машинально поблагодарив его, подхватила дорожную сумку и тут же выронила ее, так как увидела, что прямо к ней с радостной улыбкой на лице идет Сидней Харпер. Сделать вид, что она его не видит, схватить сумку и быстренько убежать? Уже поздно… Доминик напряглась и замкнулась в себе, ожидая, когда он приблизится и заговорит с ней. Если бы все ее чувства не сковало холодом, она бы заметила, какими сияющими глазами смотрит на нее Сидней.

— Доминик, как ты здесь оказалась? И почему ты с дорожной сумкой? — Он помолчал, ожидая ее ответа, потом добавил: — Ужасно рад тебя видеть!

— Я лечу домой, — сказала Доминик, делая вид, что не услышала последней фразы.

— Ты уезжаешь? Но почему? — искренне удивился Сидней.

— Мне нужно, — коротко ответила она, всем своим видом показывая, что не намерена обсуждать эту тему. — Извините, мне надо идти, иначе я могу опоздать на самолет.

— По-моему, мы давно на «ты». — Сидней пристально смотрел на Доминик. — Домино, почему ты уезжаешь?

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Поездка прошла удачно?

— Вполне, — нетерпеливо отмахнулся он от вопроса. — Домино, почему ты…

— Значит, вы нашли картину… А грабителей поймали? — не выдержала она.

— Ну, не совсем, но… — Сидней вытаращил глаза. — Погоди, откуда ты узнала? Тебе кто-то сказал, что я работаю в полиции? Кто?

— Но ведь это правда? — Она смотрела на него холодно и спокойно.

Сидней отвел глаза в сторону.

— Да, это правда…

— Тогда какая разница, кто мне сказал. Всего хорошего, мистер Харпер. Простите, что больше не смогу быть вам полезной в вашем нужном и благородном деле… — Она резко развернулась и пошла прочь.

— Полезной в моем деле? — ошеломленно повторил за ней Сидней. — Что за чепуха? — В три гигантских шага он нагнал ее и попытался остановить. — Домино, тут какое-то недоразумение…

Доминик продолжала прокладывать себе путь через толпу, делая вид, что не видит и не слышит его. Сидней понял, что начинает злиться, как всегда злятся мужчины, когда не понимают, что происходит с женщиной. Он остановился, сердито глядя ей вслед: ну и пусть себе уезжает, если она такая дура! А он-то все эти дни только о ней и думал, даже почти совсем решился порвать с Патрисией. И, как все мужчины в подобной ситуации, он, разумеется, не мог злиться вхолостую: надо было обязательно продемонстрировать Доминик, как она его рассердила и оскорбила.

— Тебе не туда, — буркнул он, снова оказавшись рядом и чуть ли не силой вырвав у нее сумку. Он довел ее до зоны таможенного досмотра и свирепо швырнул сумку на стойку, всем своим видом показывая, как Доминик несправедлива к нему. — Все, дальше я идти не могу, — сказал он куда-то в пространство, потом покосился на нее: Доминик не обращала на него ни малейшего внимания… — Счастливо долететь, — сказал он, вложив в эти два слова столько горького сарказма, сколько смог, развернулся и пошел прочь.

— Все-таки как хорошо дома! — сказала Доминик, сидя вечером того же дня в гостиной родительского дома.

Уже не меньше часа она рассказывала отцу и матери про свою жизнь в Лондоне, про Джейн Пауэрс и свою работу в галерее «Тейт»… Имя Сиднея Харпера не было упомянуто ни разу, хотя она и не скрыла от них, что познакомилась с его матерью и дважды была у нее в гостях.

— А есть ли какие-нибудь шансы, что полиция найдет картину? — поинтересовался менеер ван Блоом.

Доминик напряглась.

— Я краем уха слышала, что шансы есть, но толком ничего не знаю, — поспешила она закрыть тему.

— А мистера Харпера ты часто видела? — спросила мать.

— Буквально пару раз, — сказала Доминик как можно небрежней. — Он очень занятой человек, весь в работе.

— Я обязательно позвоню ему, надо же поблагодарить человека за то, что он был так добр к тебе… — улыбнулся отец.

— Не надо ему звонить. — Доминик произнесла это очень тихо и спокойно, но так твердо, что отец не стал задавать ей никаких вопросов и молча согласился. И только мать внимательно посмотрела на дочь. Она отметила темные круги под глазами Доминик и взгляд, который иногда без всякой на то причины вдруг делался неподвижным и пустым…

— Ладно, — улыбнулась Доминик, — теперь вы рассказывайте, как здесь идут дела. Наверное, работы невпроворот, ведь через несколько недель надо открывать экспозицию.

— Работы, как всегда, хватает, — рассмеялся менеер ван Блоом. — Но особой спешки нет.

— Я готова включиться хоть сейчас, — сказала Доминик, потом гордо добавила: — Знаешь, какая я теперь умная и ученая!

— Не сомневаюсь, что ты умная и ученая, — перебил ее отец. — Но повторяю еще раз — особой спешки нет.

Он, как и мать, заметил, что дочь выглядит уставшей и даже измученной, но приписал это более естественным причинам.

— Похоже, за последние три недели тебе пришлось изрядно потрудиться, так что первым делом ты должна как следует отдохнуть. Несколько дней можешь спокойно побездельничать. С завтрашнего дня будешь ежедневно гулять по своему любимому пляжу и дышать свежим морским воздухом…

— Я спокойно могу гулять по утрам, а после завтрака заниматься делами.

— Можно подумать, что ты никуда не уезжала, — улыбнулась мефрау ван Блоом. — А ведь тебя не было почти месяц…

Хорошо бы я действительно никуда не уезжала, горько подумала Доминик. Ничего, я заставлю себя забыть обо всем. Главное, побольше работать и уставать так, чтобы ложиться вечером в постель и сразу засыпать, и тогда мне не будет сниться ни Лондон, ни Патрисия, ни Сидней Харпер.

Покинув Доминик у стойки таможенного досмотра, Сидней не оглядываясь стал пробираться к выходу из аэропорта. На улице его уже ждал Эндикот, который сдержанно, но тепло приветствовал хозяина.

— Как прошла командировка? — спросил слуга, осторожно выруливая со стоянки. — Судя по вашему виду, трудновато вам пришлось…

— Не без того, — мрачно заметил Сидней. — Но несколько минут назад мне пришлось гораздо труднее.

Эндикот удивленно поднял правую бровь, но не стал задавать лишних вопросов и просто заметил:

— Вам не помешает немного отдохнуть, сэр.

— Посмотрим, Энди. Пока что мне не до отдыха.

Поездку в Филадельфию можно было назвать удачной, по крайней мере процентов на девяносто. Харпер вез своему шефу неплохие новости: теперь он знал имя организатора преступлений. Он побывал в его филадельфийском доме, привез с собой его фотографию и был теперь уверен, что похищенная картина до сих пор в Лондоне и они ее без труда найдут, стоит лишь как следует последить за Фредериксоном… Единственное, чего он не обнаружил в Америке, так это самого преступника, и ему пока было неясно, где его надо искать.

Сидней решил в первую очередь повидать шефа. Рассуждал он просто: если он заедет в Скотленд-ярд, прежде чем побывает дома, папаша Ралф не будет его мучить долгими расспросами, а ограничится только самой существенной информацией. Хитрость Сиднея вполне удалась, и через двадцать минут беседы вполне довольный Ралф Прескотт велел своему специальному агенту отправляться домой отдыхать.

Эндикот, который ждал хозяина в машине, пока тот улаживал свои служебные дела, хмуро размышлял о том, стоит ли сообщать ему, что звонила мисс Барнхем и просила немедленно известить ее, как только Сидней вернется. Патрисия позвонила утром и нетерпеливо объяснила слуге, что поскольку она готовит вечеринку в честь возвращения Сида, то ей жизненно важно поговорить с ним как можно быстрее. По зрелом размышлении Эндикот решил, что ничего не будет говорить хозяину, и если тот не захочет немедленно увидеть свою будущую жену, то это не его, Эндикота, дело. Старый слуга не особенно жаловал свою будущую хозяйку.

Добравшись до дому, приняв душ и переодевшись, Сидней бегло просмотрел почту и с чувством исполненного долга уселся пить чай.

Все-таки что произошло с Доминик? Кто же ей сказал, что он работает в полиции? И что она имела в виду, когда говорила, что больше не может быть ему полезной? Ясно одно: их встреча была ей неприятна и она больше не хочет иметь с ним ничего общего. Ну и пожалуйста! Сидней вздохнул, взял телефонную трубку и набрал номер своей матери. Миссис Харпер ответила незамедлительно.

— Ну наконец-то ты вернулся, милый. Слава Богу! Ты, наверное, как всегда очень занят, но, может, выберешь пару часиков и заглянешь ко мне?

— У меня правда много дел, но обещаю, что появлюсь у тебя, как только смогу. — Сид помолчал, а потом не выдержал и добавил неожиданно для себя: — Я встретил в Хитроу Доминик, она улетала домой.

— Да, дорогой, я знаю. Она прислала мне письмо, где сообщила, что срочно возвращается в Бельгию. Я так и не поняла из ее послания, что же такого экстраординарного случилось. Ты сумел с ней поговорить?

— Буквально пару минут: она опаздывала, — уклончиво ответил Сидней. — Мам, ты случайно не говорила ей, что я работаю в полиции?

— Нет, не говорила. Ты же сам приучил меня не упоминать об этом в разговорах с другими людьми. А что случилось? — обеспокоенно спросила она.

— Да нет, это я просто так… Как ты себя чувствуешь?

Миссис Харпер прекрасно поняла, что сын не хочет говорить о Доминик. Или просто боится…

— Я себя чувствую прекрасно. Не будем тратить время на пустую болтовню, лучше приезжай и посмотри сам… До встречи, мой мальчик, — нежно сказала она и положила трубку.

Догадаться, кто рассказал Доминик, что Сидней работает в Скотленд-ярде, было нетрудно. Ай да Пат! Миссис Харпер хмуро покачала головой. Теперь понятно, почему она предложила девушке свозить ее в Бат. И зачем Патрисии это понадобилось, тоже совершенно очевидно. Теперь Доминик уверена, что Сид ее просто бездушно использовал. Миссис Харпер была женщиной умной и поэтому не стала говорить сыну о своих умозаключениях. Сидней догадывается, хотя они никогда с ним не говорили об этом прямо, что она не в восторге от своей будущей невестки. Если миссис Харпер скажет о ней что-нибудь нелицеприятное, он может решить, что она просто предубеждена, и не станет ее слушать. В конце концов, он уже большой мальчик и вполне в состоянии сам сделать нужные выводы и принять решение.

Пока миссис Харпер с тревогой думала о будущем своего единственного сына, тот в гордом одиночестве обедал. Разговор с матерью не прояснил — как он надеялся — ситуацию. При этом Сидней, как ни старался, не мог выбросить Доминик из головы. За эту неделю в Филадельфии он столь часто вспоминал ее сияющие глаза и ласковую улыбку, что вынужден был наконец признать очевидный факт — он просто-напросто влюблен. И Сидней честно собирался спросить у нее, любит ли она его хоть чуть-чуть. Если бы она ответила «да», он попросил бы Патрисию освободить его от данного ей слова…

Господи! Он совершенно забыл о Патрисии. А теперь уже не то что ехать к ней — звонить было поздно. Завтра утром он обязательно к ней заглянет: им надо наконец спокойно поговорить. Слишком давно они в последний раз разговаривали — семейные обеды, вечеринки у друзей и походы в театр не располагают к откровенному разговору.

— Мисс Барнхем дома, — сообщила вышколенная горничная, пропуская Сиднея в гостиную.

— Спасибо, Не надо обо мне докладывать, — велел он, тихо заглядывая в комнату.

Патрисия привольно расположилась на диване, весело болтая с кем-то по телефону. Не будь Сидней так занят мыслями о Доминик, он заметил бы, как мгновенно вытянулось от испуга ее лицо, когда она его увидела. Патрисия резко оборвала разговор, сказав, что к ней пришли и она позвонит позднее.

— Сид, ты вернулся! Здорово! — сказала она с несколько преувеличенным восторгом и подалась вперед, подставляя ему щеку для поцелуя.

— Вчера поздно вечером, — соврал Сидней, садясь рядом с ней. — Как ты тут без меня, Пат?

— Жалко, что мы не встретились в Филадельфии. У нас там была шикарная компания… Знаешь, кого я там встретила? Твоего однокурсника по Тринити-колледжу Мика Ксавье! — выпалила она одним духом.

— Еще бы я не помнил этого канадского пройдоху, который пытался за тобой ухлестывать, — Сидней навострил уши. — И что?

— Представляешь, я встретила его в Филадельфии — он теперь живет в Штатах…

— С удовольствием бы его повидал, — искренне признался Сидней. — Не знаешь, где он сейчас?

— Где-то на континенте… Это он только что звонил. Сказал, что приедет в Лондон буквально на днях.

— Это очень хорошая новость, — с чувством сказал Сидней и попробовал переменить тему: — Чем ты занималась в Лондоне последнюю неделю? Небось вела бурную светскую жизнь?

— Ой, было столько всего! Я дико устала. Потом эта выставка — там был весь Лондон, — не пойти было невозможно. А эти магазины — они же страшно выматывают. Да, я заезжала к твоей маме. Там еще была эта девушка из Бельгии, Доминик, она помогала твоей маме разобраться со старинными рукописями или что-то в этом роде. Бедняжка, — сказала она, помолчав. — Я так за нее рада!

Сидней удивленно нахмурился.

— Ты за нее рада? Почему?

— Ну, милый, девушке ее общественного положения, да еще такой невзрачной, трудно выйти замуж. Я считаю, ей крупно повезло.

— Я случайно встретил ее в Хитроу, она сказала, что улетает домой…

Патрисия не дала ему договорить:

— А про свадьбу, значит, ничего не сказала?

— Ни слова…

— Боится сглазить, — рассмеялась Патрисия. — Мы ведь вместе ездили в Бат, и она тогда рассказала мне, что выходит замуж.

— Ты возила ее в Бат?! Что-то не похоже на тебя, Пат…

— Я подумала, что тебе это было бы приятно. Ты ведь в некотором роде опекал бедняжку.

— Ты случайно не проболталась ей, что я работаю в Скотленд-ярде, а не только пишу книги по истории живописи?

— Милый, ну не дуйся — я нечаянно… Я помню, что об этом нельзя говорить, но… Понимаешь, она так долго и с таким упоением рассказывала о своем парне, ну о том, к которому она сейчас уехала, что мне просто стало обидно, почему я не могу тобою чуть-чуть похвастаться…

— Она решила, что я просто использовал ее в интересах следствия, — мрачно сказал Сид.

Патрисия изобразила на лице глубокую озабоченность.

— Да, нехорошо получилось! — Она помолчала, потом шаловливо ткнула его пальчиком. — Ну ладно, Сид, какое это теперь имеет значение. Она вернулась в Бельгию, выйдет там замуж, и дай ей Бог счастья… Все равно ты ее больше никогда не увидишь.

Сидней опустил голову, чтобы Патрисия не увидела выражение его лица.

— Кстати, я ей сказала, что мы тоже вот-вот сыграем свадьбу, не позже чем через месяц.

Сидней внимательно посмотрел на нее, но не сказал ни слова.

Тогда она не очень решительно добавила:

— Ты ведь сам торопил меня со свадьбой.

— Ты в самом деле не хочешь больше откладывать? — В его голосе слышалось искреннее любопытство.

— Ну, вообще-то спешить особо некуда, — протянула Патрисия, стараясь не встречаться с ним глазами. — Все-таки не хочется пропускать летний сезон. Знаешь, в октябре будет в самый раз, ты согласен?

Сидней не ответил ничего, только продолжал пристально рассматривать свою невесту.

Патрисии стало вдруг страшно.

— О, Сид, прости, я пошутила. Если хочешь, сыграем свадьбу хоть завтра. — Она попыталась заглянуть ему в лицо. — Ты ведь хочешь этого, правда?

Взгляд Сиднея был непроницаемым.

— У меня сейчас куча дел. Не время строить планы.

Патрисия никогда еще не видела столько холодного отчуждения в его глазах, и, когда он ушел, ей было о чем подумать. В любом случае ее план блестяще удался, просто не надо больше никогда упоминать Доминик. С глаз долой — из сердца вон, подумала она. Ты молодец, у тебя все получится так, как ты хочешь, сказала она красивой молодой брюнетке, которая смотрела на нее из большого зеркала.

А Сидней Харпер в это время, бросив свой «порше» на стоянке, бесцельно кружил по лондонским улицам, повторяя про себя одно и то же: она выходит замуж… Вот и конец… Она выходит замуж…

8

На следующий день Сиднею пришлось ехать в Скотленд-ярд, где он потратил почти полдня на составление отчета о командировке в Филадельфию. Потом шеф собрал весь отдел на совещание по поводу завершения операции «Рейнольдс». В результате до дому он добрался уже в седьмом часу, мечтая тихо скоротать вечер в обществе Брюса.

Сюрпризы начались, когда Эндикот объявил, что обед готов: Сидней вдруг понял, что не в состоянии есть. И вообще не в состоянии что-либо делать, читать например. Все его мысли занимала маленькая шатенка с золотисто-карими глазами, которая собралась замуж. Примерно полчаса он героически боролся с искушением позвонить в Остенде, позвать Доминик к телефону и выложить ей все, что он о ней думает. Он представлял себе, как горько будет упрекать ее за то, что она бессердечно вскружила ему голову. Он с открытым, можно сказать, сердцем отдался своему чувству к ней, а она, оказывается, в это время тайно готовилась к свадьбе с другим… Гигантским усилием воли ему удалось взять себя в руки, правда ненадолго, минут на десять. Однако этих десяти минут Сиднею хватило, чтобы понять, во-первых, что его мысли по отношению к ней не очень-то честны, а во-вторых, что если сегодня вечером он останется один, то сойдет с ума окончательно… Так что не было ничего удивительного, что примерно через час Сидней сидел в кресле у камина в доме миссис Харпер.

Мать сразу увидела, что ее сын не в состоянии спокойно посидеть на месте и одной минуты, однако не подала виду, дожидаясь, пока он сам заговорит о том, что его мучает.

Сидней не торопился. Он довольно подробно рассказал о своей поездке в Соединенные Штаты, потом поинтересовался, как дела у сестер. Какое-то время они обсуждали семейные новости: скарлатину, которую перенесла его самая младшая племянница, новое назначение, которое получил муж старшей сестры, и т. д. Наконец оба замолчали.

— Кстати, знаешь, почему Доминик так срочно уехала? — прервал Сидней затянувшуюся паузу. — Она, оказывается, выходит замуж у себя в Бельгии.

Ну наконец-то его прорвало, подумала миссис Харпер, а вслух сказала:

— Что ж, очень рада за нее — она чудесная девочка. — Она помолчала, а потом добавила, не обращаясь ни к кому конкретно: — Странно…

— Что странно, ма? — Сидней сделал вид, что не понял, о чем она думает.

— Или я разучилась разбираться в людях, или тут что-то не так: я могла бы поклясться, что она отчаянно в тебя влюблена. Да и ты в нее тоже…

— Да ну, ма, о чем ты говоришь!

— Сид, — миссис Харпер посмотрела сыну прямо в глаза, — ты долго еще будешь изображать страуса, пряча голову в песок, трус несчастный?

— Ну и чем же я похож на страуса? — обиделся он.

— Будь ты похож на мужчину, ты давно бы себе признался, кого ты на самом деле любишь! — в сердцах воскликнула мать. — Ну скажи прямо, ты любишь Патрисию?

Сидней отвел глаза в сторону.

— Можешь ничего больше не говорить — ты уже все сказал мне глазами, — сердито пробурчала миссис Харпер. — Тогда зачем ты морочишь голову мне, себе, Патрисии, наконец? — Она уже не могла остановиться: сейчас она скажет ему все, о чем долгие годы молчала. — Честное слово, Сид, будь я твоего возраста, никогда бы не пошла за тебя замуж, хотя ты и красавчик. Тебя любит чудесная женщина, ты тоже ее любишь, не пытайся со мной спорить. Кажется, что еще нужно для счастья? Но ты ухитрился сделать так, что она тебя оставила! Ну на что ты после этого годишься? Цепляешься за обещание, которое дал Патрисии, лишь бы ничего не предпринимать! Ты хоть понимаешь, что готов сделать несчастным и себя и ее?

Сидней молча выслушал мать, опустив голову, потом тихо сказал:

— Это Патрисия сказала ей, что я работаю в полиции, и теперь Доминик меня ненавидит, думает, что я ее просто использовал.

— Милый мой, неужели ты ничего не понимаешь? Патрисия ведь ничего просто так не говорит… Кстати, а то, что Доминик выходит замуж, она тебе сама сказала? Или это тоже Патрисия?

Сид ошарашенно посмотрел на мать. А ведь верно, Доминик ему ничего не говорила!

— Ты хочешь сказать, что Пат это все придумала? Но зачем ей это?

— Зачем?.. — миссис Харпер вздохнула. — Хочешь понять причины поступка, посмотри на его последствия.

— Да, — протянул Сидней, — Патрисия сделала все, чтобы у нас с Доминик пропало всякое желание друг друга видеть…

— Так же, как и всякая возможность по-человечески друг с другом объясниться, — кивнула мать. Потом помолчала и добавила: — Мальчик мой, не обижайся, но ты снова готов сделать ошибку.

— Какую ошибку? — не понял Сидней.

— Если ты потеряешь Доминик, то в этом виновата будет не Пат, а только ты сам…

Сидней сокрушенно молчал.

— Если бы ты прямо сказал Доминик, что любишь ее, и не скрывал, что работаешь в полиции, Патрисия не смогла бы вас рассорить. Если бы ты честно сказал Пат, что любишь другую женщину, эта другая женщина ни за что бы не поверила, что ты ее просто использовал!

— Ладно. — Сид решительно поднял голову. — Это все поправимо. Главное, что никакого жениха у Доминик нет, теперь я это знаю…

— Ничего ты не знаешь! — Миссис Харпер потеряла терпение. — И это совсем не главное, есть у нее жених или нет!

— То есть? — опешил Сидней.

— Тебе уже почти тридцать лет — не пора ли стать мужчиной?! Главное, чего ты хочешь? Нужно бороться за женщину, которую любишь, и не волноваться, любит ли она тебя и кто там у нее есть, кроме тебя. Сид, ты всю жизнь так боялся женщин, что совсем их не понимаешь!

— И чего же это, интересно, я в них не понимаю?

— Например, того, что у нее действительно мог кто-то быть в Остенде и она вполне могла принять его предложение, когда решила, что ты ее не любишь, просто чтобы доказать самой себе — не тебе, а именно себе, — что она переживет твое безразличие. А может, она и вправду собирается замуж. Но ты должен по крайней мере заставить ее сказать тебе об этом прямо. Поезжай к ней и скажи, что любишь ее. Посмотри, что она тебе ответит, и только тогда решай, что тебе делать дальше.

— Ну дальше-то понятно: если она скажет, что любит меня, — это одно, а если нет — вернусь домой не солоно хлебавши.

— Нет, мой дорогой, ты безнадежен! — вздохнула миссис Харпер.

— Так. Хорошо. — Сидней начал злиться. — А как на моем месте поступил бы отец?

— Твой отец меньше всего интересовался бы тем, что ему говорит женщина, он боролся бы за нее до тех пор, пока она не скажет, стоя у алтаря, «да» другому мужчине. Уходи, Сид, и не возвращайся ко мне до тех пор, пока не сможешь с чистой совестью сказать самому себе, что ты сделал все, что мог. Дай мне возможность гордиться тобой, сынок!

— Ты будешь мною гордиться, мама, обещаю, — улыбнулся Сид.

Будь на то моя воля, думал Сидней следующим утром, пробираясь к себе на работу в бесконечном потоке машин, я сейчас ехал бы не в Скотленд-ярд, а в Хитроу и во второй половине дня уже был бы в Остенде. Однако его воли не было, а была воля папаши Ралфа, чтобы специальный агент Харпер сидел у него в кабинете и готовил заключительный этап операции «Рейнольдс».

Всю первую половину недели Сидней пропадал на работе не просто с утра до вечера — его все эти дни вообще не было дома, даже обедать приходилось прямо на рабочем месте сандвичами и пивом.

В среду вечером наконец появилась надежда, что ближайшие два-три дня ему удастся выкроить для решения своих личных дел. Завтра вечером, думал Сидней, я уже буду пересекать на пароме Северное море. Однако, прежде чем отправляться покорять сердце Доминик, надо разобраться с Патрисией. Прямо сейчас он ей позвонит, пригласит куда-нибудь поужинать, где они спокойно смогут поговорить и он все ей честно объяснит…

Патрисия взяла трубку, но заявила, что сегодня она не сможет с ним поужинать.

— Я убегаю на благотворительный бал в Челси, — торопливо объяснила она. — Там весь Лондон будет, я просто не могу пропустить. Ты не представляешь — это будет главное событие сезона, принц-консорт и принц Уэльский обещали прийти. Я вернусь очень-очень поздно. Позвони мне в конце недели, и мы сможем встретиться. Пока, милый. — И она положила трубку, даже не дождавшись его «до свидания».

Я не могу ждать до конца недели, сказал себе Сидней, положив трубку. Если Патрисия вернется сегодня поздно, значит, завтра с утра она никуда не пойдет, а будет отсыпаться часов до двух. Что ж! Значит, завтра утром он нанесет ей визит.

Сидней решил, что стоит пожалеть свою бывшую, как он надеялся, невесту и не выдергивать ее из постели ни свет ни заря. Поэтому он приехал к ней в полдень.

Корректная горничная, увидев Сиднея, явно замялась. Мисс Барнхем, оказывается, еще не вернулась из Челси. Правда, она звонила полчаса назад и сказала, что скоро будет. Может, мистеру Харперу угодно будет ее подождать?

— Спасибо, Дейзи, — сказал Сидней. — Мне очень даже угодно будет подождать мисс Барнхем.

Он прошел в гостиную и сел на один из розовых пуфиков, которые так обожала Патрисия. Он вежливо отказался от предложенного Дейзи чая и позволил себе немножко помечтать. Интересно, что сейчас делает Доминик? Наверное, она, как всегда, нарядилась в свой синий рабочий халат, густые волосы цвета бронзы стянула в хвост на затылке и собирается приступить к реставрации какого-нибудь шедевра… А может, как раз в эту минуту она гуляет по берегу моря; тогда волосы у нее спрятаны под косынку, они все время норовят выбиться наружу, а она их поправляет… А вдруг она вертится перед зеркалом в свадебном платье?.. Нет, об этом думать невыносимо!

Он услышал, как открылась входная дверь. Раздался громкий голос его невесты и столь же громкий смех какого-то мужчины. Патрисия, как обычно, не снизошла до того, чтобы поздороваться с горничной, и Дейзи, видимо, решила, что для нее настал сладкий час реванша: она не сказала своей хозяйке, что в гостиной ее ждет мистер Харпер.

Перед дверями гостиной Патрисия и ее спутник, чей голос показался Сиднею странно знакомым, по какой-то причине замешкались, и он невольно услышал их разговор.

— Мик, хороший мой, — сказала Патрисия, видимо продолжая начатую ранее тему, — ты же знаешь, что можешь со мной делать что угодно… Если ты прикажешь, я не выйду за него замуж… Но, умоляю, не делай этого!

— Чего ты так боишься, признавайся?

Мик? Какой Мик, лихорадочно соображал Сидней. Неужели Мик Ксавье? Он весь подобрался, ожидая, когда они войдут.

— Чего я боюсь? Ты знаешь, чего я боюсь… — продолжала Пат. — Я боюсь твоей абсолютной власти надо мной!

Наступила тишина, а потом раздался звук, который Сидней без труда опознал как долгий страстный поцелуй.

Потом снова заговорила Патрисия, теперь в ее голосе явственно звучали томные нотки:

— Брак с Сидом ничуть не помешает нам, милый: он же идеальный муж, лучше него может быть только капитан дальнего плавания: Сид постоянно в разъездах, вечно занят своей работой — мы сможем видеться сколько угодно.

— Мне мало этого, — раздался рык Мика Ксавье. — Обещай, что будешь приходить ко мне всякий раз, когда я этого захочу.

— Да… Я обещаю!

— Независимо от того, будет ли твой капитан дальнего плавания в рейсе или дома…

— Да… Клянусь тебе!

— Поклянись, что я буду брать тебя, когда захочу!

— Да, мой ненаглядный, да! Даже если муж будет сидеть в соседней комнате, клянусь тебе!

— Скажи, кому ты принадлежишь?

— Тебе, любимый, только тебе!

После чего Патрисия и ее спутник вошли в гостиную.

Вперед! — сказал себе Сидней. Главное, сейчас не дать Патрисии открыть рот.

— Мик, старина, чертовски рад тебя видеть! — весело заорал он, чуть ли не насильно пожимая руку слегка растерявшемуся любовнику Патрисии. Только не останавливаться, не закрывать рта! Пусть они судорожно думают, слышал я их разговор в прихожей или нет. — Не могу сказать, что ты преподнес мне приятный сюрприз: Пат говорила мне, что ты можешь приехать.

Увидев в гостиной своего жениха, Патрисия растерялась, но лишь на мгновение. Пусть Сидней себе болтает, она пока постарается выяснить из его болтовни, что он слышал, если вообще что-нибудь слышал… А если слышал, то что он понял? Так, будем делать вид, что все в порядке.

— Мик столько говорил о тебе, — перебила она Сиднея.

— Какими судьбами в Лондоне, Мик? — снова перехватил инициативу Сидней.

— Бизнес, старина. — Мик широко улыбнулся. — Ну и вас повидать. Встречаешься с кем-нибудь из наших?

— Нет, никого из Тринити я уже давно не видел, к сожалению.

— Ну ладно. — Мик протянул ему руку. — Еще увидимся… А сейчас я оставляю вас наедине, вам наверняка есть что сказать друг другу.

— Даже и не думай удрать, — совершенно искренне сказал Сидней. — Пока мы с тобой как следует не поболтаем, ты никуда не уйдешь! Ах черт! — Он досадливо хлопнул себя по лбу.

— Что-нибудь забыл, Сид? — спросила Патрисия.

— Вот именно: я должен был еще полчаса назад позвонить шефу! Мик, не уходи никуда — я мигом… Пат, ты не против, если я воспользуюсь твоим телефоном?

— Сколько угодно, милый, — кивнула Патрисия. — Звони, я пока распоряжусь, чтобы Дейзи приготовила нам чай.

Сидней вышел в другую комнату. Отсутствовал он меньше трех минут, так что любовники не успели толком договориться, как вести себя дальше. Тем более что основное время, пока Сиднея не было в комнате, Патрисия потратила на то, чтобы вызвать горничную и распорядиться насчет чая.

— Ну вот и я, — сказал Сидней, входя в гостиную и весело потирая руки. — Мик, когда ты приехал?

— Да только сегодня утром, — поспешил Ксавье воспользоваться лазейкой, которую Сидней ему открыл.

— Надо же, а я думал, что вы с Пат провели эту ночь вместе, — улыбнулся Сидней.

Мик напрягся. Значит, он все-таки слышал, решила Патрисия. Или…

— Я был уверен, что вы всю ночь веселились на этом благотворительном балу в Челси… — уточнил Сидней.

— Я бы ничего не имел против, сам понимаешь, старик, но, увы… — Мик расслабился.

Ничего он не слышал, успокоилась Патрисия: хорошо, что у меня хватило выдержки немного подождать, а не начинать с ходу оправдываться…

— Говорят, ты тоже только что из Филадельфии? — совсем успокоился Мик. — Жалко, что мы там не встретились.

— Ничего, все к лучшему, — сказал Сидней, вставая и подходя к окну.

— Что ты хочешь увидеть на улице? — поинтересовалась Патрисия.

— Хочу увидеть, на месте ли мой «порше». Вы не представляете, сколько сейчас автомобильных краж по всему Лондону.

— Ну и как? — спросил Мик.

— Все в порядке. — Сидней помолчал, глядя в окно. — Знаешь, Пат, мне жаль тебя разочаровывать, но, боюсь, Мик Ксавье не сможет утешать тебя в твоем браке с капитаном дальнего плавания, по крайней мере ближайшие лет десять.

Значит, все-таки слышал, поняла Патрисия и ринулась в бой:

— Сид, послушай, ты просто неправильно понял то, о чем мы говорили с Миком…

— Мик, не валяй дурака и не пытайся рассчитать, успеешь ли ты врезать мне по башке и удрать из этого дома, — спокойно заметил Сидней, не оборачиваясь и по-прежнему высматривая что-то на улице. — Не успеешь. Думаю, ты понимаешь, что я разглядываю из окошка гостиной нашей очаровательной Пат. Правильно: я любуюсь, как одна за другой подъезжают полицейские машины и ребята в мундирах и штатском окружают дом. — Только теперь он позволил себе обернуться и посмотреть на Мика и на застывшую с открытым ртом Патрисию.

Ксавье спокойно и внимательно изучал Харпера.

— Ну и что это все значит? — холодно поинтересовался он, и его серые глаза превратились в две узенькие щелочки.

— Это значит, что Сидней Харпер тронулся рассудком на своей идиотской работе! — взвилась Патрисия.

— Спокойнее, Пат, так как то, что ты сейчас узнаешь, может плохо отразиться на твоем рассудке… Но сначала я должен официально представиться мистеру Ксавье, Специальный агент Скотленд-ярда Сидней Харпер к вашим услугам…

— Но ведь ты же искусствовед, — опешил Мик.

— А я и работаю в музейном отделе, тебе ведь не надо объяснять, что такое музейный отдел Скотленд-ярда? А теперь, Мик, может, ты тоже представишься.

Мик Ксавье презрительно молчал. Патрисия в ужасе пыталась заглянуть ему в глаза.

— Ладно, я сам тебя представлю своей бывшей — не надо смотреть на меня с таким удивлением, Пат, — невесте. Так вот, дорогая, перед тобой тот человек, за которым я три года охочусь по всему миру и который стоит за похищением в Кингстоне принадлежащей твоей семье картины Джошуа Рейнольдса, а также за многими аналогичными преступлениями. Кстати, картину мы вчера нашли, сейчас она у нас в отделе, по окончании следствия ты сможешь ее забрать… И зовут этого человека не Мик Ксавье, а Мишель Хаверчук, он канадец украинского происхождения…

— Послушай, Сид… — Хаверчук не обращал ни малейшего внимания на Пат, которая растерянно смотрела на него, ожидая, что он сейчас все объяснит. — Может, позволишь мне спокойно уйти? Ты же не хочешь, чтобы твоя будущая жена была замешана в таком скандале? А я не собираюсь скрывать нашу связь, сам понимаешь…

— Понимаю. — Взгляд Сиднея стал холоден. — Не скрывай, конечно… И я не скрою от суда пару-тройку лишних эпизодов… И будешь ты сидеть не десять лет, а все двадцать пять…

Мишель поднял руки и встал, признавая свое поражение.

— Выйди из гостиной, в прихожей тебя уже ждут пара ребят с наручниками, — приказал ему Сидней.

Оставшись вдвоем, бывшие нареченные долго молчали: Сиднею было противно, а Патрисия собиралась с духом.

— Сид, — произнесла она наконец и попыталась положить руку ему на колено, — я надеюсь, что это досадное недоразумение…

— Пат! — умоляюще посмотрел на нее Сидней. — Пожалуйста, остановись, а!

Наступила весна. Доминик каждый день после возвращения совершала свои любимые прогулки по пустынному пляжу. Скоро начнется туристический сезон и у нее будет полно работы в музее, так что надо пользоваться тем, что пока у нее много свободного времени. Румянец исчез с ее щек, она исхудала, а под глазами прочно залегли глубокие лиловые тени. Доминик и до своей поездки в Англию не отличалась особой разговорчивостью, а теперь стала и вовсе тихая и молчаливая. Она с радостной готовностью рассказывала отцу и матери про галерею «Тейт», про Джейн Пауэрс, про поездку в Виндзор и Оксфорд, но ни разу не упомянула Сиднея Харпера. Мать все это замечала, но лишь вздыхала молча, боясь причинить дочери боль неосторожными вопросами.

Как это часто бывает в начале весны на побережье, воздух неожиданно прогрелся градусов до двадцати, и Доминик вышла на свою ежедневную прогулку в юбке и майке с короткими рукавами. Она с удовольствием жмурилась под ярким солнцем, которое время от времени ненадолго закрывали пушистые белые облака. Доминик решила, что сегодня она погуляет подольше и дойдет до полуразрушенных водой и ветром скал в дальнем конце пляжа. И, может быть, не сразу повернет домой, а немножко посидит там и погреется на солнышке.

Она не спеша брела по сырому и еще холодному песку, когда заметила, что кто-то идет ей навстречу. В силуэте ей почудилось что-то очень знакомое. Когда она узнала Сиднея, то вздрогнула и застыла в нерешительности, а потом как ни в чем не бывало пошла дальше, словно не заметила его.

Когда она молча прошла мимо него, Сидней повернулся и пошел с ней рядом.

— Домино… — От волнения он даже забыл поздороваться. — Я приехал к тебе. Нам надо поговорить.

Доминик продолжала идти, глядя прямо перед собой, со скрещенными на груди руками.

— Я тут знаю один симпатичный ресторанчик, — закинул удочку Сидней. — Давай поедем туда пообедать, там и поговорим спокойно…

— Спасибо за приглашение, мистер Харпер, я не голодна, — сухо поблагодарила она.

Сидней замолк и некоторое время просто шел с ней рядом, потом сказал:

— Хорошо, давай поговорим прямо здесь. Так даже лучше.

Доминик резко остановилась, подняла голову и свирепо глянула Сиднею прямо в глаза.

— О чем же вы хотите со мной говорить, мистер Харпер?

— По-моему, мы еще в Лондоне перешли на «ты», — заметил Сидней.

— Да, но тогда мы с вами в некотором роде были коллегами, как мне стало потом известно, и у нас были, можно сказать, приятельские рабочие отношения. Но больше я на вас не работаю. Не очень приятно, знаете ли, когда тобой пользуются, даже не предупредив.

— Домино, пожалуйста, выслушай меня. Я тобой не пользовался. Я действительно работаю в Скотленд-ярде, и я действительно часто контактирую с людьми, когда это нужно полиции. Но ты тут ни при чем!

— Тогда почему вы сразу этого не сказали?

— Потому что первый раз я попал в ваш дом, имея профессиональный интерес, но только первый раз…

— Вы подозревали отца в подделке картин или в торговле крадеными произведениями искусства?

— Я никого не подозревал… я просто проверял… Мы знали, что крупная банда, которая занималась похищениями произведений искусства, сбывала их в закрытые частные коллекции через кого-то из легальных торговцев картинами. Но, через кого именно, мы не могли вычислить. Мы проверяли всех, в том числе и твоего отца.

— Ну и кто в результате оказался преступником? Хотя я все равно, наверное, его не знаю.

— Очень хорошо знаешь — это мистер Фредериксон.

Доминик раскрыла рот от удивления.

— А потом я просто боялся тебе признаться, что работаю в полиции. Боялся, что ты подумаешь, будто я тебя использую… — Сидней помолчал. — Вот дурак! В результате ты именно так и подумала.

— Но, если я вам была не нужна, зачем вы со мной тогда возились? — В голосе. Доминик все еще звучало недоверие.

— Потому что… — Сидней набрал в грудь побольше воздуха, словно собрался прыгнуть в воду. — Потому что ты сразу стала мне дорога!

Патрисия бросила на него быстрый взгляд искоса и тут же отвела глаза.

— Господи, Домино, да я по уши влюбился в тебя, неужели ты не видела? — горячо воскликнул он.

— Ты трус и лжец! — Доминик задохнулась от ярости, влепила ему звонкую пощечину своей маленькой, но крепкой ладошкой и не оглядываясь пошла вперед.

— Тебе просто стыдно. Из-за этого ты и злишься! — яростно заорал ей вслед Сидней. — Ты кружила мне голову, а сама в это время собиралась замуж. Тебе и сейчас стыдно! И передо мной и перед своим женихом… Жаль беднягу: ему очень не повезло с будущей женой.

Доминик по инерции сделала еще пару шагов, потом резко развернулась и подошла к нему.

— Если бы я собралась замуж, я не позволила бы другому мужчине показывать мне Англию. И мне действительно было бы стыдно, если бы я кому-то дала слово, а целовалась бы с другим, чтобы потешить свое самолюбие. Мне было бы стыдно выходить замуж за человека, которого я не люблю. Но я не трус — я сказала бы ему об этом прямо… — На кончиках ее густых длинных ресниц появились слезы. — Зачем ты приехал? Что тебе от меня нужно? Я не трус, я могу сказать все, что я думаю и чувствую, и мне не будет страшно. Да, я люблю тебя, я полюбила тебя сразу, как только увидела. Ты доволен? Твое тщеславие удовлетворено? А теперь, убирайся! — Она опустилась на холодный песок и заплакала горько, по-детски, плечи ее содрогались от рыданий.

Сидней растерянно стоял подле нее, потом присел рядом.

— Знаешь, какая ты сейчас красивая, — вздохнул он и обнял ее за плечи. — Все правда, родная… Я действительно лжец и трус. Трус, потому что боялся собственных желаний, а лгал я прежде всего самому себе — мне страшно было признаться, что я полюбил одну девушку с золотисто-карими глазами, и я уверял тебя и себя, что мы просто друзья. Только, знаешь, я хоть трус и лжец, но я тебя люблю. Это правда… Хорошо, конечно, что у тебя нет никакого жениха… А может, все-таки есть? Или это Патрисия придумала? Ну ладно… Даже если бы у тебя он и был, я все равно сказал бы, что люблю тебя, а потом усыпил бы каким-нибудь газом и тайком увез в Англию, чтобы тебя никто не нашел.

— Газом, пожалуйста, не надо, — фыркнула Доминик и попыталась вытереть слезы.

— Не плачь, глаза станут красные и некрасивые. — Он притянул ее к себе и стал нежно целовать в глаза, осушая слезы.

Доминик смело подставила ему лицо для поцелуев, губы ее расслабленно приоткрылись. Потом она в нетерпении обвила его руками за шею и сама нашла своими губами его горячий рот.

Ей не было ни стыдно, ни страшно. Та Великая Женщина, которую она так долго прятала где-то внутри, вырвалась наружу, окутывая их обоих зыбкой пеленой страсти. Они покатились по мокрому песку, и дорожка из скинутой второпях одежды тянулась за ними.

Эпилог

Незаметно подкравшийся вечер удлинил тени на песке. Воздух холодил разгоряченную кожу.

— Сид, — промурлыкала Доминик. — Кажется, я замерзаю. — Она села, обхватив обнаженные плечи руками.

Он тоже сел рядом, растерянно оглядываясь в поисках одежды. Потом вздохнул, поднялся, подобрал с земли свою рубашку и накинул ей на плечи.

— Потерпи немного, — сказал Сид. — Я сейчас найду наши вещи, и ты оденешься.

— Да не то чтобы я очень уж хотела одеваться — мне и так хорошо, только немного холодно.

— Хочешь, я разведу костер?

— Хочу.

Через пятнадцать минут темный пустынный пляж озарил уютный свет костра. Обнаженные мужчина и женщина сидели у ласкового огня, тесно прижавшись друг к другу, как это бывало тысячи лет назад. Они молчали, сберегая как бесценный дар ощущение самой близкой близости, соединившей их сейчас. Доминик прижалась к его крепкому плечу, ей было спокойно и защищенно, так спокойно, что она начала дремать.

— Нам пора, любимая, — ласково прошептал на ухо Сидней.

— Угу, родители уже, наверное, беспокоятся.

— Да, сначала мы пойдем в дом твоих родителей, чтобы они не беспокоились, но я говорю о другом — нам пора к себе домой.

— О каком доме ты говоришь, Сид?

— О нашем доме, в котором тебя давно ждут.

— Кто меня ждет, Сид?

— Да много кто… Например, маленькая кудлатая черненькая собачка по имени Брюс, сад, по которому должны бегать дети и собаки, старый ворчун Эндикот и его жена…

— И это все?

— Ну, есть там еще один парень, но он, кажется, уже дождался. А еще тебя ждет маленькая шкатулочка красного дерева.

— Красное дерево — это хорошо… А внутри шкатулки что-нибудь есть?

— Да в общем ничего особенного — так, пара обручальных колец…

— Да… Маловато, конечно, но для начала сгодится. Поехали домой, Сид.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Дайана Кобичер
Неужели это он?

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог