Барбара Картленд

Неуловимый граф

Глава 1

Лошади вышли на последний, прямой отрезок дистанции, и сотни людей, собравшихся на ипподроме в Ньюмаркете, разом испустили вздох облегчения, увидев, что их фаворит, лошадь с голубыми и красными цветами конюшни лорда Аркри, идет впереди.

Чуть позже джентльмен из жокей-клуба, следивший за скачками, заметил, наведя свой бинокль на беговую дорожку, что еще одна лошадь вырвалась вперед.

Она двигалась с невероятной легкостью и уверенностью, той уверенностью, которая явно начала покидать людей, толпившихся на другом конце поля и теперь нетерпеливо сгрудившихся у поручней, стараясь разглядеть, что происходит на беговой дорожке.

Лошадь упорно нагоняла фаворита; толпа, поняв, наконец, что сейчас случится, приветствовала ее громким, восторженным ревом.

С минуту обе лошади шли голова в голову; затем аутсайдер, перепоясанный крест-накрест оранжевым и черным ремнями — цветами, хорошо известными всем завсегдатаям ипподрома, — миновал финишный столб, обойдя соперника на целый корпус.

Отовсюду неслись радостные, приветственные крики и поздравления; лорд Аркри, отвернувшись от беговой дорожки, заметил с кислой улыбкой:

— Черт бы вас побрал, Хелстон! Должно быть, вы заключили сделку с самим дьяволом! Это был мой заезд!

Ничего не ответив на эту вспышку, граф Хелстон повернулся и медленно пошел туда, где за ограждением стояли расседланные лошади.

Со всех сторон на него сыпались поздравления, друзья пожимали руки, — некоторые искренне» от всей души, другие — безуспешно пытаясь скрыть зависть и раздражение.

— Вы что, вознамерились захватить все призы, Хелстон? — недовольно проворчал один пожилой лорд.

— Отнюдь нет, только лучшие из них, — спокойно ответил граф, проходя мимо; лорд, не находя слов, что-то прошипел с досады.

Граф подошел к ограждению как раз в тот момент, когда его жеребца Делоса вели туда среди бурных аплодисментов и приветственных криков пестрой толпы, всегда наводнявшей ипподром в Ньюмаркете.

Жокей графа, тощий, похожий на скелет молодой человек, на лице которого редко можно было увидеть улыбку, легко соскочил с седла.

— Отлично, Марсон! — похвалил его граф. — Твоя дрессировка дала замечательные плоды!

— Благодарю вас, милорд! Я только выполнял указания вашей светлости.

— И с прекрасными результатами! — коротко резюмировал граф.

Он ласково потрепал свою лошадь по холке и отошел от загородки, за которой ее расседлывали, не ожидая, пока произведут взвешивание.

По дороге обратно в жокей-клуб к нему присоединился лорд Яксли.

— Ты отхватил сегодня кругленькую сумму, Озри! — заметил он. — По-моему, для тебя это совершенно лишнее!

— А ты поставил на мою лошадь? — поинтересовался граф.

Его друг немного поколебался, прежде чем ответить:

— По правде говоря, я малость подстраховался. Аркри был так уверен, что его лошадь придет первой!

— Он просто уши всем прожужжал за последние недели, хвастаясь своей будущей победой, — с усмешкой заметил граф.

— Так ты решил выставить его на посмешище? — улыбнулся лорд Яксли. — Что ж, тебе это блестяще удалось! Думаю, он просадил не менее трех тысяч гиней на этих скачках. Отныне в его лице ты заимел злейшего врага.

— В этом нет ничего нового! — усмехнулся граф. Они дошли до здания жокей-клуба и прошли в бар, располагавшийся в заднем помещении.

— Разреши мне угостить тебя? — предложил граф.

— Ну еще бы! Хоть это-то ты должен для меня сделать, Озри! — с горечью ответил лорд Яксли. — Черт меня побери, не зря говорил мой старый, умудренный жизнью папочка — деньги всегда льнут к деньгам!

— Следует доверять своим друзьям, — холодно заметил лорд Хелстон. — Я ведь говорил тебе, что Делос — хорошая лошадь.

— Беда в том, что ты говорил об этом без всякого энтузиазма, — вздохнул лорд Яксли. — Аркри кричал о достоинствах своего проходимца на каждом углу, расхваливая его до небес!

Лорд Хелстон, не отвечая, принял из рук официанта бокал шампанского.

Его друг поднял свой бокал.

— Твое здоровье, Озри! — произнес он. — И пусть успех всегда сопутствует любому твоему предприятию, пусть удача по-прежнему будет с тобой!

— Ты мне льстишь, — сухо заметил граф.

— Напротив, — возразил лорд Яксли, — ты просто чудовищно, возмутительно, неизменно занимаешь первые места и получаешь все первые призы и не только на скачках! — Он лукаво посмотрел на своего друга, потом произнес уже с некоторым раздражением в голосе:

— Проклятье! Незаметно, чтобы эта победа улучшила твое настроение, Озри! В конце концов, ты только что выиграл одну из самых значительных скачек сезона! Ты еще раз показал всем, что твои скаковые лошади намного превосходят всех остальных, оставляя их далеко позади Ты должен был бы просто прыгать от радости!

— Я уже не так молод, мой дорогой друг, для того чтобы так бурно проявлять свои чувства, — ответил граф. — К тому же, хотя это действительно очень приятно — удостовериться, что благодаря тренеру и жокею, выполнявшим мои указания, мои лошади оказались лучшими из всех, — все же я не вижу причины для таких неумеренных восторгов.

Лорд Яксли со звоном поставил на стол свой бокал.

— Ты просто выводишь меня из себя, Озри! — воскликнул он. — Иногда я с тоской вспоминаю те времена, когда оба мы были еще юношами, страсти кипели в нас и для нас не существовало никаких авторитетов. Жизнь казалась нам веселым, удивительным приключением! Ты был тогда совсем другим. Что же случилось теперь?

— Как я только что сказал, с годами мы становимся старше, — заметил граф.

— Я не верю, что все дело в возрасте, — возразил лорд Яксли. — Думаю, ты просто пресыщен; жизнь слишком многим одарила тебя, все твои желания мгновенно исполняются, ты можешь иметь все, чего только пожелаешь, и это тебе наскучило, как еда на обильных обедах моего отца в Карлтон-Хаус. Отпив немного шампанского, он продолжал:

— Отец любил рассказывать, как однажды за обедом у него подали тридцать пять закусок и принц-регент съел столько, что потом едва мог подняться со стула!

— Возможно, у меня немало различных недостатков, — заметил граф, — но обжорство, по крайней мере, не входит в их число.

— Зато ты даешь себе другие поблажки, — заметил его друг, намекая на то, что ему известны некоторые слабости графа.

В это время кто-то подошел поздравить графа с победой, и разговор прервался.

Однако позднее, уже вечером, в роскошном, со вкусом обставленном загородном доме своего друга лорд Яксли снова перешел в нападение.

— Полагаю, ты понимаешь, Озри, — начал он, — что обидел немало своих друзей, так рано уехав с обеда, устроенного специально в твою честь?

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь заметил мое отсутствие, — ответил граф. — Все они были слишком пьяны, для того чтобы считать присутствующих!

— Зато ты, прямо скажем, не в меру трезв и воздержан! — заметил лорд Яксли.

Он удобно откинулся в мягком кожаном кресле перед камином, где ярко пылали сухие поленья.

— Чего я действительно терпеть не могу, — возразил граф, — так это напиваться до бесчувствия, а в результате проспать и не увидеть утреннюю выездку; что может быть прекраснее зрелища, когда лошадей пускают галопом!

— Да ты просто ханжа! — воскликнул лорд Яксли.

— До сих пор мне казалось, что ты обвиняешь меня в том, что я слишком многое себе позволяю, даю себе какие-то поблажки, — усмехнулся граф.

— Это не относится к еде или к напиткам, — возразил лорд Яксли, — я говорил о другом.

— Ну, если речь идет не о вине, тогда, вероятно, о женщинах и наслаждениях, хотя я не совсем ясно себе представляю, с какой стати ты взялся читать мне лекции на эту тему.

— Я делаю это потому что ты мне небезразличен, я люблю тебя, — ответил лорд Яксли, — потому что мы друзья уже много лет, и мне невыносимо видеть, как с каждым годом тебя все больше одолевает скука и ты становишься равнодушным ко всему на свете.

— Кто тебе сказал, что я скучаю? — вскинул голову граф.

— Это очевидно, — ответил его друг. — Сегодня на скачках я наблюдал за тобой. Я не заметил в твоих глазах ни искорки радости или удовлетворения, когда Делос обошел лошадь Аркри. Это противоестественно, Озри, ты и сам должен это понимать.

Граф ничего не сказал. Он молча откинулся в своем глубоком удобном кресле, глядя на огонь.

— Что случилось? — спросил лорд Яксли уже совсем другим тоном. — Женевьева?

— Положим.

— Ты собираешься жениться на ней?

— Почему ты так думаешь?

— В отличие от Аркри она демонстрирует свою любовь к тебе всеми возможными способами.

— Я никак не могу помешать ей казаться дурочкой перед всеми, — резко заметил граф, — однако, уверяю тебя, я, со своей стороны, никоим образом не поощрял ее и не давал никаких авансов.

— Она неплохо смотрелась бы в роли хозяйки твоего дома и, смею думать, была бы просто неотразима в фамильных бриллиантах Хелстонов.

С минуту граф ничего не отвечал, потом медленно произнес:

— Я не хочу жениться на Женевьеве. Лорд Яксли вздохнул с явным облегчением — Сказать по правде, Озри, я рад. Я не знал, насколько затронуто твое сердце, но Женевьева, без сомнения, очень быстро надоела бы тебе, точно так же, как и все ее бесчисленные очаровательные предшественницы, которых ты менял как перчатки. — Он засмеялся и добавил:

— Ты заметил, что она обычно садится так, чтобы виден был ее профиль? Как-то раз она мне призналась, что кто-то из ее поклонников, — не помню, кто именно, — сказал ей, что если бы Френсис Стюарт не послужила уже моделью для фигуры, олицетворяющей Великобританию, то на эту роль непременно должны были бы выбрать ее.

— Френсис Стюарт, если только память мне не изменяет, — заметил граф, и в голосе его прозвучали саркастические нотки, — отказала в своих милостях Карлу II, который был без ума от нее до тех пор, пока лицо ее не было обезображено оспой Лорд Яксли снова засмеялся:

— Никто, пожалуй, не подозревает Женевьеву в том, что она тебе отказала во имя добродетели. — Граф ничего не ответил, и лорд Яксли, помолчав немного, продолжал:

— Да ведь тебе, кажется, никто никогда и не отказывал, а, Озри? Я начинаю думать, что в этом-то все дело.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался граф.

— Я говорю о твоей скуке. Теперь, когда я размышляю об этом, мне представляется — это должно быть невыносимо утомительно, просто до смерти может надоесть, всегда вытаскивать счастливую карту, всегда попадать в ту мишень, в которую целишься, в общем — всегда быть на коне.

— Ты преувеличиваешь!

— Как бы там ни было и чем бы тебе это ни казалось, а я говорю правду, и ты сам это знаешь! — воскликнул лорд Яксли. — И правда заключается в том, что ты скучаешь, Озри!

— В таком случае, что же ты предлагаешь? — поинтересовался граф.

— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос. Наверное, нужен какой-нибудь приз, который ты бы жаждал получить — и не мог; или гора, на которую ты не смог бы взобраться; быть может, битва, которую бы ты проиграл…

— Возможно, ты прав; война — это действительно выход… — задумчиво проговорил граф. — Там, по крайней мере, ты занят чем-то стоящим, тем, что захватывает тебя целиком, забирает все твои силы — пытаешься остаться в живых!

— Не пойми меня буквально, — возразил лорд Яксли, не желая терять нить своих размышлений, — быть может, лучшим выходом для тебя было бы жениться! Ты мог бы тогда больше времени проводить за городом; а то мне кажется, этот твой огромный дом, где со всех стен на тебя взирают с портретов лица твоих предков, слишком мрачен для холостяка!

— Ты считаешь, брак — самое подходящее решение?

— Только не с Женевьевой — она нигде не может жить подолгу! — быстро сказал лорд Яксли. — Но должна же быть где-нибудь девушка, которая завладеет твоим воображением и рядом с которой ты не будешь рыдать от зевоты.

— По-моему, таких немало.

— Я вовсе не имею в виду какие-нибудь там интрижки, ты, осел! — возмутился лорд Яксли. — Я говорю тебе о женитьбе на очаровательной, скромной молодой женщине, которая родит тебе детей; главное — она подарит тебе сына! В твоей жизни появится что-то новенькое, чего ты до сих пор еще не пробовал!

— К сожалению, для того чтобы иметь сына, мне придется терпеть глупую болтовню и пустые сплетни благовоспитанной и недалекой молоденькой дурочки, — возразил граф. — Уверяю тебя, Яксли, уж лучше в таком случае Женевьева!

— Должен признаться, на прошлой неделе на балу я наблюдал за дебютантками этого сезона, — сказал лорд Яксли. — Мне пришлось там быть, поскольку бал давался для одной из моих племянниц. Прямо надо сказать — мне еще не приходилось видеть столь обескураживающего зрелища!

— Вот тебе и ответ на твое предложение, — заметил граф.

— Что ж, дебютантки, пожалуй, слишком молоды для тебя, согласен. Нам обоим в следующем году стукнет тридцать, так что мы с тобой уже староваты для этих детских игр.

— А что ты можешь предложить взамен? — поинтересовался граф.

— Найти какую-нибудь очаровательную, достаточно умную и имеющую уже некоторый жизненный опыт вдовушку, — отозвался его друг.

— В результате мы опять вернулись к Женевьеве!

Оба помолчали, словно представив себе соблазнительно-прекрасную, неистовую и неотразимую леди Женевьеву Родни.

Два года назад она потеряла мужа, и с той минуты, как она сняла траур, светское общество было шокировано тем, как вызывающе она вела себя, открыто нарушая, казалось бы, незыблемые правила, беспечно пренебрегая приличиями.

Однако джентльмены, все как один, находили ее восхитительной и неотразимой, и в ее маленьком домике в Мейфере день и ночь толпились поклонники.

Ничего удивительного не было в том, что она положила глаз на графа Хелстона.

Он не только был одним из самых богатых людей в Англии, но и, по мнению многих женщин, обладал весьма привлекательной внешностью.

Трудность, однако, заключалась в том, что он не зря получил свое прозвище Неуловимый граф.

Чуть ли не со школьной скамьи его начали осаждать тщеславные мамаши, надеявшиеся выдать за него своих дочек, а также женщины, которых привлекали к себе как его красота, так и толщина его кошелька.

Однако он ускользал при каждой попытке заманить его в брачные сети и был к тому же чрезвычайно разборчив в своих привязанностях.

Его немало позабавила возможность увести леди Женевьеву, признанную красавицу, окруженную толпой воздыхателей из высшего света, из-под самого носа этих надутых и кичливых щеголей.

Она не собиралась притворяться, что он — первый мужчина, покоривший ее сердце. Точно так же она и не думала скрывать от него, что после смерти мужа у нее были любовники.

Однако за те месяцы, что они провели вместе, она совершенно ясно дала понять графу, что хотела бы, чтобы он стал последним.

Сердце леди Женевьевы было весьма непостоянным, и у графа всегда оставались некоторые сомнения — не вызваны ли ее клятвенные заверения в любви его безграничной щедростью и тем, что благодаря ему она могла занять особое положение в обществе, не доступное никому, кроме членов королевской семьи.

В жилах Хелстонов действительно текла королевская кровь; всем известно было, что развесистое генеалогическое древо их семьи со всеми его ответвлениями и четырехдольными делениями на поля было причиной головной боли чиновников геральдической палаты.

К тому же граф благодаря своим собственным заслугам достиг значительного положения в палате лордов и был человеком, с которым считались, мнение которого имело немалый вес при решении спорных вопросов.

И уж никому бы не пришло в голову оспаривать его авторитет в спортивных кругах.

Его главным увлечением, истинной страстью было разведение чистокровных лошадей; он только что закупил за границей прекрасных арабских жеребцов для развода, как это делали и другие коннозаводчики до него, желавшие улучшить породу.

Делос, его лошадь, победившая на скачках в Ньюмаркете, был прямым потомком знаменитого Эклипса[1], подарившего миру многих замечательных скаковых лошадей, о которых до сих пор еще, замирая от восторга, говорили на ипподроме.

Эклипс, родившийся в 1764 году, получил свое имя в честь великого затмения, случившегося как раз в тот год; он появился на свет в конюшне Уильяма, герцога Камберленда, который умер всего лишь год спустя.

Лошадь была куплена с торгов мистером Уильямом Уальдменом, торговцем лондонского мясного рынка, за семьдесят пять гиней.

Впервые Эклипс участвовал в скачках на кубок в Эпсоме в 1769 году. Его выступление потрясло всех знатоков скаковых лошадей; они поняли, что перед ними чудо, выдающееся явление, которое навсегда останется в истории конного спорта.

Еще мальчиком граф Хелстон слышал, как его отец рассказывал об Эклипсе и его блестящей победе, вспоминая о которой говорили: «Когда Эклипс на финише, остальные еще на старте».

Граф надеялся, что Делос или какая-нибудь другая лошадь из его конюшни оправдает ожидания и станет подобной знаменитому Эклипсу.

Однако ни в чем нельзя быть окончательно уверенным до тех пор, пока лошадь не примет участия в бесчисленном количестве больших забегов по ровной местности, в так называемых «гладких скачках».

Пожалуй, владеть Эклипсом или лошадью, подобной ему, говорил себе граф, — это все, чего только человек может желать от жизни!

Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был портрет Эклипса кисти Джорджа Стаббса.

Благородную, темно-гнедую масть лошади красиво подчеркивали белое пятно на лбу и белый чулок на правой задней ноге. Для своего времени это была довольно крупная лошадь, пятнадцать ладоней и три дюйма в высоту[2].

Ноги ее от бедра до колена были очень длинными; грудь — широкая и мощная, а туловище, — длинное и округлое.

Благодаря этим качествам резвость лошади была необычайной, шаг — замечательным, что в сочетании с ее огненным напористым темпераментом обеспечило ей одно из первых мест в анналах беговой дорожки.

Проследив за взглядом своего друга, лорд Яксли заметил:

— Надо признать, Делос сегодня финишировал великолепно. Как ты думаешь, есть у него шансы выиграть дерби?

— Я еще не решил, будет ли он участвовать в этих скачках, — ответил граф.

— Ты будешь вынужден включить его в программу, тебе не позволят увильнуть, — возразил лорд Яксли.

— Уверяю тебя, я поступлю так, как сочту нужным, — спокойно ответил граф. — Никому еще не удавалось заставить меня сделать что-либо против моей воли.

Его друг, сидевший по другую сторону камина, взглянул на него и подумал, что тут он, пожалуй, прав.

Ему лучше всех было известно, как непреклонен и тверд бывает граф, когда примет какое-либо решение.

Лорд Яксли очень любил своего друга; можно сказать, что они дружили чуть ли не с пеленок.

Они учились в одной школе, служили в одном полку и, в довершение ко всему, как ни удивительно это может показаться, в один и тот же год унаследовали свой титул.

Правда, граф был несравненно богаче своего друга и занимал более высокую ступень на общественной лестнице, однако последний тоже имел совсем неплохое состояние, и в Англии нашлось бы немало родовитых аристократических семейств, которые рады были бы видеть в нем своего зятя.

— Не думаю, чтобы чья-либо лошадь, кроме твоей, способна выиграть дерби, — заметил лорд Яксли. — В то же время это не только удовольствие, но и большая честь!

— Согласен, — ответил граф. — Во всяком случае, если даже я не включу Делоса, то есть ведь еще Зевс или Перикл…

— Беда в том, что в твоем пудинге слишком много слив, — улыбнулся лорд Яксли.

— Ты так и будешь нападать на меня, Уиллоуби?

Граф встал и начал ходить взад и вперед по комнате, между великолепными, удобными диванами и креслами, которыми была обставлена уютная гостиная.

— А после дерби, я полагаю, мне придется принять участие в скачках на Золотой кубок в Эскоте, а после Эскота — в Сент Лежере?

— А почему бы и нет? — заметил лорд Яксли.

— Все тот же старый замкнутый круг, — скривив губы, ответил граф. — Ты прав, Уиллоуби, все это начинает мне до смерти надоедать. Думаю, мне надо съездить за границу, проветриться.

— За границу? — удивленно воскликнул лорд Яксли, выпрямившись в своем кресле. — Но, Боже милостивый, зачем? И уж, конечно, ты не поедешь в разгар сезона?

— Думаю, что именно сезон вызывает у меня такую нестерпимую скуку, — заметил граф. — Все эти бесконечные балы и приемы… Приглашения со всех сторон! Болтовня, сплетни, злословие! Все это было в моей жизни уже столько раз! О, Боже! У меня голова раскалывается от одной мысли, что придется все это повторять сначала!

— С тобой творится что-то неладное, Озри, ты просто не в себе! — воскликнул лорд Яксли. — Ради того, чтобы побыть в твоей шкуре, не один человек дал бы на отсечение правую руку — уверяю тебя!

— Хотелось бы и мне иметь что-нибудь такое, ради чего я был бы готов пожертвовать правой рукой, — задумчиво ответил граф.

Мгновение лорд Яксли молчал, внимательно вглядываясь в лицо друга, потом спросил очень тихо:

— Есть какая-нибудь особая причина для твоего беспросветного уныния и пессимизма?

Граф, не отвечая, уселся в кресло перед камином, пристально глядя на языки пламени.

— Это связано с Женевьевой, не так ли? — снова спросил лорд Яксли, немного помолчав.

— Частично, — признался граф.

— Что же она могла такое сделать?

— Дело в том, если уж тебе непременно нужно знать правду, — раздраженно ответил граф, — что она сообщила мне, что ждет ребенка!

Лорд Яксли посмотрел на него в крайнем удивлении.

— Это не правда! — резко сказал он. Граф, до этой минуты, казалось, погруженный в созерцание пламени в камине, быстро повернулся к нему:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать именно то, что говорю, — ответил лорд Яксли. — Это ложь, поскольку Женевьева давно говорила моей младшей сестре, что в детстве, на охоте, она как-то упала с лошади и врачи сказали ей, что она никогда не сможет иметь детей. — Он помолчал, потом добавил:

— Это была одна из причин, почему я боялся, что ты женишься на ней. Конечно, это не мое дело, и я вовсе не собирался вмешиваться, но все же я считал своим долгом предупредить тебя, прежде чем ты поведешь ее под венец.

Граф откинулся в своем кресле.

— А ты уверен в этом, Уиллоуби?

— На сто процентов, — твердо ответил лорд Яксли. — Моя сестра училась с Женевьевой в одной школе, и она еще тогда рассказала мне об этом несчастном случае. Когда Женевьева вышла замуж за Родни, он спал и видел, чтобы она подарила ему сына. Сестра говорила мне, что они обошли с десяток различных докторов, но все они оказались бессильны помочь чем-либо; случай был совершенно безнадежным.

С минуту они помолчали, затем лорд Яксли заметил:

— Если хочешь знать мое мнение, Женевьева полна решимости взять тебя, не брезгуя никакими средствами, и всю эту историю она состряпала в надежде на то, что ты поведешь себя как джентльмен.

Граф поднялся. «— Спасибо, Уиллоуби! У меня просто камень с души свалился! А теперь, я думаю, нам пора отдохнуть. Если мы хотим успеть к выездке, нам нужно выйти из дома не позднее шести часов утра.

— Ну что ж, могу сказать только одно — слава Богу, что я не напился сегодня! — заметил лорд Яксли, направляясь к дверям.

Он понял, что у графа нет желания продолжать обсуждение темы, касающейся леди Женевьевы.

В то же время лорд Яксли был очень доволен, что граф первым поднял эту тему и он мог беспрепятственно высказать ему все, что давно уже вертелось у него на языке.

Несмотря на их близкую дружбу, лорд Яксли знал, что граф бывает крайне сдержан, когда дело касается его любовных связей, и сейчас, поднимаясь по лестнице в свою спальню, он размышлял о том, что только в исключительных обстоятельствах тот мог признаться, — как это произошло сегодня вечером, — в том, что тревожило и волновало его.

« Чертовка Женевьева!«— выругался про себя лорд Яксли, уже подходя к дверям спальни.

Он был совершенно уверен, что именно мысль о том, что против воли придется обвенчаться с прелестной вдовушкой, затмила графу всю радость от победы на сегодняшних скачках и была причиной того, что весь день он казался еще более замкнутым, чем обычно, совсем уйдя в себя.

Однако неприятности с Женевьевой все же не были главным; лорд Яксли уже давно стал замечать, что его другу наскучили светское общество и вошедшее в поговорку везение, которое обращало в золото все, к чему бы он ни прикоснулся.

« Озри прав! — думал он, уже ложась в постель. — Что ему нужно — так это война или какое-нибудь подобное испытание, которое могло бы встряхнуть его «. Все это оттого, что у него слишком много денег, решил лорд Яксли.

Граф был невероятно, сказочно богат; пожалуй, не было на свете ничего такого, чего он не мог бы купить.

Лошади, женщины, земли и особняки — все это само шло к нему в руки.

Возможно, именно эта чрезмерная удачливость, это излишество во всем были виной тому, что в характере графа появилось этакое высокомерное пренебрежение; снобизм, жестокость и безжалостность проявлялись теперь даже по отношению к лучшим друзьям, и им все труднее становилось с ним общаться.

Даже выражение лица его изменилось, и губы почти постоянно кривила саркастическая усмешка.

Трудно было представить себе человека, более красивого, чем граф, и все же, даже в минуты радости, когда он смеялся или глаза его начинали блестеть от удовольствия, те, кто хорошо знал его, редко могли заметить что-либо похожее на доброту в выражении его лица.

От тех, кто служил ему, он ожидал безукоризненного выполнения своих обязанностей и никогда не бывал разочарован.

Хозяйство в его бесчисленных особняках и имениях было налажено так четко, все содержалось в таком порядке, что можно было только позавидовать, а если и встречались какие-либо незначительные трудности или проблемы, то они обычно не доводились до его сведения.

Он нанимал на службу лучших управляющих, секретарей, посредников и поверенных в делах. Он был точно главнокомандующий, разрабатывающий план генерального сражения и уверенный, что войска не подведут его и все будет именно так, как он распланировал.

« У него слишком много всего!«— подумал лорд Яксли, уже засыпая; он заснул, так и не придумав, какой же тут можно найти выход.

На следующий день после окончания скачек оба друга отправились обратно в Лондон; превосходные лошади, впряженные в фаэтон графа, вмиг домчали их до столицы.

Уже на Пикадилли, когда экипаж остановился у дома Хелстона, лорд Яксли уточнил:

— Встретимся сегодня на обеде? По-моему, мы Оба приглашены к Девонширам.

— Неужели? — равнодушно спросил граф. — Список моих приглашений у секретаря.

— Да, кстати, о приглашениях, — вспомнил вдруг лорд Яксли. — На время дерби ты опять собираешься остановиться у леди Чевингтон? Мне кажется, она приглашала тебя.

— Да, я вроде бы получил от нее приглашение, — ответил граф.

— Ты примешь его?

Граф ответил не сразу. Затем, уже направив лошадей к парадному подъезду, сказал:

— Почему бы и нет? Это самый приятный и удобный дом в окрестностях Эпсома, а на ее приемах, по крайней мере, не так скучаешь, как на других.

— В таком случае, мы могли бы поехать вместе, — предложил лорд Яксли. — Тебе не трудно будет подвезти меня, Озри, если, конечно, у тебя нет других планов?

— С удовольствием захвачу тебя, — ответил граф.

На этом они расстались. Грум графа довез лорда Яксли до его дома, который находился всего лишь через две улицы.

Войдя в дом, граф сразу прошел через холл в библиотеку.

Он не пробыл там и минуты, как его секретарь, мистер Гротхэм, с поклоном вошел в комнату.

— Что-нибудь важное, Гротхэм? — спросил граф.

— Множество приглашений, милорд, но сейчас я не буду вас ими беспокоить; кроме того, несколько частных писем. Я положил их на ваш письменный стол.

Граф подошел к столу и увидел на нем четыре конверта, надписанных, по всей видимости, женской рукой.

Мистер Гротхэм всегда был слишком тактичен, чтобы вскрыть какое-либо письмо или сделать замечания по поводу его характера, хотя после многолетней службы у графа он научился отлично разбираться в почерках и сразу видел, когда письмо было написано женщиной.

Взяв первые три письма, граф обнаружил, что они от леди Женевьевы. Ошибиться было невозможно — это был ее легкий, стремительный и изящный почерк, ее вычурные завитушки и росчерки. При взгляде на них граф только плотнее сжал губы.

Этим утром ни он, ни лорд Яксли больше не возвращались к теме, которую обсуждали накануне, однако гнев, охвативший графа при известии, которое сообщил ему друг, нисколько не утих. При виде писем, лежавших на столике, он вспыхнул в нем с новой силой.

Как смела она применить эту старую как мир уловку, попытавшись заманить его в свои сети, и как мог он быть так недальновиден, так глуп, чтобы хоть на миг поверить в то, что она говорит правду?

Начав ухаживать за леди Женевьевой, граф вовсе не собирался превращать этот роман во что-либо серьезное. Он ожидал, что это будет легкая, необременительная связь двух достаточно опытных, умудренных жизнью людей, которые хорошо знают правила игры и не станут их нарушать.

То, что Женевьева, если верить ее словам, влюбилась в него, не трогало его ни в малейшей степени, за исключением того факта, что она, по всей видимости, решила сделать их отношения достоянием публики, слишком открыто и назойливо афишируя свою страсть к нему.

Граф находил, что она восхитительна, полна обаяния и к тому же одна из самых страстных женщин, каких он встречал в своей жизни.

Она давала ему наслаждение, и он платил за ее ласки бриллиантами и рубинами, оплачивал поток непомерных счетов от портных с Бонд-стрит. Он дарил ей также лошадей и экипажи — предмет зависти всех ее друзей.

Но ни разу, ни на одну секунду не приходила графу в голову мысль жениться на Женевьеве Родни.

Она была из того типа женщин, которые — он знал это по собственному жизненному опыт — не способны хранить верность ни мужу, ни любовнику.

Граф был совершенно уверен, что если только подвернется случай, она не задумываясь обманет его с первым попавшимся мужчиной, возбудившим в ней желание.

Однако он не понимал, что Женевьеву столь непреодолимо влечет к нему исключительно потому, что он, как о нем часто говорили в светских кругах, был неуловим.

Было в графе что-то такое, чем никогда не могла завладеть ни одна женщина.

Даже в минуты наивысшей близости женщина всегда чувствовала, что он не принадлежит ей, не отдает ей всю свою душу и сердце. Граф ускользал от Женевьевы, и она, первый раз в жизни оказавшись в несвойственной и непривычной ей роли, когда не ее ответной любви домогались, а, напротив, она сама домогалась кого-то, естественно, влюбилась!

Натура ее была неглубокая, все чувства — довольно поверхностны, но она легко воспламенялась и неудержимо стремилась завладеть понравившимся ей человеком.

С графом, каким бы опытным и умелым любовником он ни был, Женевьева постоянно ощущала сердечную неудовлетворенность.

Она хотела видеть его у своих ног. Хотела, чтобы он, подобно другим ее поклонникам, служил ей, как раб, выполняя малейшие ее прихоти. Она жаждала завладеть им безраздельно, и так как он продолжал ускользать от нее, загорелась идеей во что бы то ни стало выйти за него замуж.

Помимо этих обуревавших ее чувств Женевьева прекрасно сознавала, что граф — это такая партия, о которой, без сомнения, мечтает каждая девушка или женщина в любом уголке Соединенного Королевства.

Не говоря уж о его огромном состоянии, его землях и имениях, женщине достаточно было взглянуть на него — высокого, широкоплечего, красивого и статного, невероятно уверенного в себе, чтобы мгновенно потерять голову.

Чего только не изобретала Женевьева, на какие только ухищрения не пускалась, чтобы приковать графа к себе!

Ей нетрудно было возбудить в нем желание, и он был безгранично щедр. Но он никогда не, признавался ей в любви; губы его всегда кривила легкая усмешка, а в голосе слышались дразнящие насмешливые нотки всякий раз, как он обращался к ней.

Женевьева прекрасно понимала, что мир для него не ограничивается ее спальней и ее любовь отнюдь не составляет для него смысл жизни. Когда он уходил от нее, то навряд ли знала, увидит ли его снова. Она не была даже уверена, что он тоскует, когда ее нет рядом.

Он и в самом деле просто сводил ее с ума!

— Когда же ты женишься на мне, Озри? — отважилась как-то ночью спросить Женевьева, лежа в его объятиях, когда только языки пламени, горевшего в камине, освещали ее благоухающую экзотическими цветами спальню.

— А ты жадная, Женевьева, — отозвался граф.

— Жадная? — удивилась она. — Почему?

— Конечно, — ответил он. — Вчера я подарил тебе бриллиантовое колье. На прошлой неделе это были рубины, а за неделю до этого, если не ошибаюсь, тебе не давала покоя брошь с изумрудами… И всего этого тебе мало, ты хочешь еще!

— Одно только маленькое золотое колечко! — прошептала она.

— Это единственное, чего я не в состоянии тебе дать.

— Но почему? Мы были бы счастливы вместе — ты и сам это знаешь.

— А что, интересно, ты называешь счастьем? — уклончиво спросил граф.

— Всегда быть с тобой, — ответила Женевьева.

— Ты ведь знаешь, что я могу сделать тебя счастливым.

Она придвинулась к нему ближе и откинула голову; ее полуоткрытые губы манили, обещая наслаждение.

Граф взглянул на нее так, что Женевьева не могла понять, что таилось в этом взгляде.

— Я люблю тебя! — воскликнула она. — Прошу тебя, пожалуйста, давай поженимся!

В ответ он поцеловал ее страстно, неистово, и пламя, никогда до конца не угасавшее в них, вспыхнуло с новой силой.

Сжигаемые этим яростным огнем, они забыли обо всем на свете, и только позже, оставшись одна, Женевьева вспомнила, что граф так и не ответил на ее вопрос.

Сейчас граф был в бешенстве; взгляд его, устремленный на три письма, где имя его было выведено одним и тем же властным, размашистым почерком, украшенным многочисленными завитушками, был холодным и жестким.

Даже не потрудившись вскрыть их, он потянулся за четвертым письмом. Почерк был ему незнаком.

— Если я вам не нужен, милорд, и у вас нет для меня каких-либо распоряжений, — почтительно промолвил мистер Гротхэм, — вы разрешите мне пока удалиться?

— Кажется, я сегодня обедаю у Девонширов?

— спросил граф.

— Вы правы, милорд. Я уже приказал подать ваш экипаж.

— А что ты ответил на приглашение леди Чевингтон?

— Вы сказали, что подумаете об этом, когда вернетесь, милорд.

— Принимаю! — коротко сказал граф.

— Хорошо, милорд. Могу я поздравить вашу светлость с победой?

— Вероятно, ты узнал об этом от грумов? Делос показал себя блестяще. Думаю, со временем он станет великолепной скаковой лошадью.

— Так оно и будет, милорд. Я нисколько не сомневаюсь в этом.

— Ты поставил на него хоть несколько шиллингов? — поинтересовался граф.

— Конечно, милорд. Все слуги поставили. Мы все вам очень верим.

— Спасибо! Я очень тронут.

Мистер Гротхэм вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, Граф обнаружил, что письмо все еще у него в руках, и быстро вскрыл его. Прочитав, он застыл, удивленно глядя на исписанный тонким и изящным почерком лист, содержание которого озадачивало:

« Если вашей светлости угодно будет услышать нечто очень важное и полезное для вас, ждите в Гайд-Парке, на южной стороне моста через озеро Серпентин, завтра, в пятницу, в девять часов утра. Это крайне серьезно!«

« Что за чертовщина? Что бы это значило?«— спросил сам себя граф.

Подписи не было, и он подумал, уж не розыгрыш ли это?

Ему уже не раз приходилось получать письма от незнакомых женщин, но они всегда бывали подписаны; прекрасные незнакомки никогда не забывали проставить свой адрес на почтовой бумаге, заботясь о том, чтобы он мог с ними встретиться.

Но в этой записке не было ничего, кроме весьма лаконичного сообщения.

Его можно было бы принять за своеобразный способ рекламы какого-нибудь ночного клуба, но поскольку адреса не, было, такое предположение отпадало. Точно так же он отбросил и мысль о том, что писала одна из очаровательных куртизанок в надежде найти нового клиента.

Несколько раз уже бывало так, что графа приглашали к себе незнакомые женщины. Обычно эти встречи превращались или в разгульные оргии, или это оказывалось тайное любовное свидание, когда какая-нибудь прелестница, не отличающаяся строгостью нравов, ожидала щедрого вознаграждения за свои ласки.

Однако это письмо не было похоже на что-либо подобное; возможно, оно действительно было тем, чем казалось, — посланием, назначающим ему встречу, во время которой он мог узнать нечто важное и полезное для себя! Хотя граф ни малейшего представления не имел о том, что бы это могло быть.

По красивому и изящному почерку можно было судить, что писала образованная женщина, к тому же состоятельная — бумага была дорогой, гладкой и плотной.

Граф позвонил в колокольчик, стоявший рядом на столике. В то же мгновение дверь отворилась, и на пороге появился лакей.

— Пришли ко мне Баркера! — коротко приказал граф.

Не прошло и нескольких секунд, как в комнату вошел дворецкий.

— Вы меня звали, милорд?

— Да, Баркер. Ты не помнишь, кто принес эту записку? — Граф протянул ему конверт.

— Конечно, милорд, — ответил дворецкий. — Я как раз был в холле, когда грум, одетый в ливрею леди Женевьевы Родни, доставил письмо вашей светлости.

— А это?.. — спросил граф.

—..принес к дверям какой-то оборванец, милорд. Я даже удивился, взяв письмо в руки, милорд, — вид его не имеет ничего общего с тем, кто его доставил!

— А ты не спросил этого мальчишку, кто его прислал?

Графу известна была дотошность Баркера; ничто в доме не могло укрыться от его взгляда.

— Естественно, милорд, — с достоинством ответил дворецкий, — я счел своим долгом задать пальчику несколько вопросов.

— И что же он тебе ответил? — поинтересовался граф.

— Он сообщил мне, милорд, что леди дала ему монетку за то, чтобы он отнес вам это письмо. Это из тех мальчишек, что вечно вертятся тут, на площади, милорд, и всегда готовы подержать лошадь или передать кому-нибудь записку за небольшое вознаграждение.»— И это все, что он сказал тебе?

— Все, милорд.

Кладя письмо на место, граф подумал, что смешно было бы с его стороны попадаться на такую удочку и встречаться с незнакомкой, которая пишет подобные записки, а если он все-таки поддастся, то, без сомнения, обнаружит, что это просто новый способ облегчить его кошелек.

Тем не менее, поднявшись к себе и оставив письма леди Женевьевы лежать нераспечатанными на письменном столе, он знал, что сколько бы ни смеялся над собой, коря за неумеренное любопытство, он обязательно будет на южной стороне моста через Серпентин завтра, в девять часов утра!

Граф лег спать позже, чем собирался, так как на обеде у Девонширов его втянули в бесконечный спор о политике, который затянулся до утра.

Он был поэтому слегка не в духе, когда камердинер разбудил его, как обычно, в восемь часов утра; он чувствовал себя невыспавшимся и разбитым.

В спальне перед камином для него уже была приготовлена ванна. Графу не хотелось, чтобы вода остыла, поэтому он подавил в себе желание снова откинуться на подушки и быстро встал.

Через двадцать минут он спустился к завтраку, придирчиво осматривая длинный ряд серебряных блюд, расставленных на столе.

Заглянув в каждое, он приказал Баркеру подать ему почки в сметанном соусе и сел за стол.

Когда принесли почки, он отослал их обратно и потребовал баранью отбивную.

Поев, граф почувствовал себя лучше и решил, что причина необычного для него плохого самочувствия заключалась в том, что у Девонширов вчера было слишком жарко, а брэнди, который подавали у герцога, был не слишком высокого качества.

Как он и говорил своему другу лорду Яксли, граф редко употреблял спиртное, и хотя прошлой ночью его ни в коем случае нельзя было бы назвать пьяным и он сохранял абсолютную трезвость мысли, все же он то и дело потягивал брэнди, почти до рассвета беседуя с другими гостями герцога.

В результате он долго не мог заснуть ночью, а если прибавить к тому вчерашнее утомительное возвращение из Ньюмаркета, то станет понятным, отчего сегодня утром он чувствовал себя таким разбитым.

Граф решил, что ему необходимо подышать воздухом, и, выйдя из дому, увидел, что вороной жеребец, которого он только на прошлой неделе купил у торговца лошадьми, уже стоит оседланный, ожидая его.

Внезапно граф почувствовал, что и головная боль, и хандра исчезли, словно растаяли в лучах по-весеннему теплого утреннего солнца.

Жеребец был великолепен! Это не подлежало сомнению!

Мускулы его перекатывались под гладкой, лоснящейся кожей; он нетерпеливо встряхивал головой и взвивался на дыбы; граф своим наметанным глазом сразу заметил, что этот конь стоит любых усилий, какие придется затратить на то, чтобы объездить и выдрессировать его.

Два грума выбивались из сил, стараясь удержать жеребца на месте; они с трудом сдерживали его, давая возможность графу вскочить в седло.

Конь брыкался, яростно взвиваясь на дыбы, и графу стоило немалых усилий заставить его слушаться Наконец они тронулись вниз по Пикадилли, и еще прежде, чем они достигли Гайд-Парка, граф с чувством удовлетворения и торжества понял, что и на этот раз он оказался хозяином положения, укротив буйный нрав непокорного животного.

Ничто на свете граф не любил так, как эту борьбу со своенравным конем, не желающим подчиниться его воле.

Борьба на этот раз оказалась нелегкой, но, в конце концов, граф, решительно надвинув на глаза цилиндр, пустил жеребца рысью вниз по улице.

Перейти на галоп в фешенебельном квартале, где он жил, значило бы нарушить правила приличия, но выехав за его пределы, граф пришпорил коня, не давая ему сбавить шагу до тех пор, пока впереди за зелеными лужайками, поросшими травой, не заблестела серебристая гладь воды; тут он понял, что до Серпентина осталось совсем недалеко.

Граф слегка натянул поводья, и жеребец снова перешел на рысь; вытащив из кармана жилета золотые часы, граф взглянул на них, проверяя, не опоздал ли он к месту встречи с незнакомкой.

Стрелки часов показывали ровно девять!

Он собирался чуть-чуть опоздать — таких назойливых корреспондентов, как автор этой записки, не мешает заставить немного подождать, — но благодаря тому, что жеребец его был горяч и мчался, как ветер, граф, сам не желая того, прибыл вовремя.

Он не торопясь подъехал к мосту и, приблизившись, заметил, что там никого нет.

«Ну конечно, это просто розыгрыш!»— сказал он себе.

Тем не менее, горя любопытством узнать, зачем понадобилось кому-то утруждать себя, чтобы сыграть с ним такую шутку, он остановился у въезда на мост, глядя на сверкающую серебристую полоску воды.

Конь беспокойно бил копытами и взбрыкивал, и граф совсем уже было решил бросить эту затею и продолжать прогулку, когда увидел за деревьями всадницу, скакавшую почти так же быстро, как и сам он несколько минут назад.

Она была в зеленом костюме для верховой езды, а вуаль ее шляпки развевалась на ветру, как стяг.

Граф не двигался, ожидая, пока она подъедет, опытным глазом отметив, что под нею — прекрасная скаковая лошадь, явно прошедшая отличный тренинг.

К его немалому удивлению, всадница, пустив лошадь галопом, не останавливаясь мчалась, казалось, прямо на него, как вдруг, подъехав к нему уже почти вплотную, вылетела из седла и упала на землю прямо у его ног!

Граф был настолько потрясен, что в первый момент даже не шелохнулся, не сделал никакого движения ей навстречу, молча созерцая эту картину. Затем торопливо спешился и, видя, что она лежит неподвижно, быстро привязал своего жеребца к столбику у моста и подошел к незнакомке.

Приблизившись, он увидел, что глаза ее закрыты, но когда он наклонился, протянув руки и желая помочь ей, она вдруг открыла глаза.

— Вы — граф Хелстон? — тихо спросила девушка.

— Да, это я, — ответил он. — С вами все в порядке?

— Ну конечно, в порядке! — произнесла она на удивление твердым и уверенным тоном. — Но мне надо кое-что сказать вам, и нам следует поторопиться!

— Что же вы хотите сообщить мне? — поинтересовался граф.

Очевидно, у нее не было никаких серьезных травм и она не испытывала боли, хотя и продолжала все так же лежать на земле, правда теперь уже слегка приподнявшись, опираясь на локоть.

Она была необыкновенно хороша, как показалось графу: из-под темных полей ее шляпки выбивались светлые, чуть рыжеватые пряди волос; кожа у нее была удивительно белая и нежная, а громадные, зеленовато-серые глаза занимали большую часть ее маленького тонкого личика.

Это была совсем еще юная девушка, хотя твердые, решительные ноты, звучавшие в ее голосе, совершенно не соответствовали ее внешности.

— Вы получили приглашение остановиться в доме леди Чевингтон в Эпсоме на время скачек? — начала она.

— Да, это так, — подтвердил граф.

— Вы должны отказаться! Напишите ей, придумайте какую-нибудь уважительную причину, по которой вы не сможете приехать, извинитесь, делайте все, что хотите, но ни в коем случае не принимайте приглашения!

— Но почему? — недоумевая спросил граф. — И каким образом все это относится к вам?

Девушка уже открыла было рот, чтобы ответить, как вдруг послышался быстрый цокот копыт по дороге, и грум, задыхаясь, подскакал к ним.

Это был немолодой уже человек, и, увидев, что его госпожа лежит на земле, он в ужасе воскликнул:

— Что случилось, мисс Калиста? Что с вами? Вы ранены?

— Ничего, все в порядке, Дженкинс, — ответила девушка. — Иди лучше, поймай моего Кентавра.

— Что вы, мисс Калиста, вы же знаете, у меня ничего не получится, он ни за что не пойдет ко мне, — возразил грум.

Граф надменно и повелительно взглянул на него.

— Ты слышал, что приказала тебе леди? Поймай ее лошадь и приведи сюда!

Грум, повинуясь властным нотам, прозвучавшим в голосе графа, вскинул руку к фуражке:

— Слушаюсь, сэр!

Он отъехал, пришпоривая свою лошадь.

Девушка, приподнявшись, села. Затем, к удивлению графа, она вытянула губы трубочкой и издала тихий, протяжный свист, сначала длинный, потом еще один, короткий.

Ее лошадь, мирно пасшаяся неподалеку от них, пощипывая свежую зеленую травку, немедленно подняла голову.

Грум был уже совсем рядом, но в этот момент лошадь сорвалась с места и отбежала чуть подальше; пробежав около дюжины ярдов, она остановилась и снова принялась за траву, но стоило только груму приблизиться, как опять повторилось то же самое.

Граф взглянул на сидевшую на земле девушку — Вы научили его выполнять такие команды? — произнес он с оттенком изумления и восхищения в голосе. — Так, значит, не он сбросил вас, а вы сами специально вылетели из седла!

— Ну еще бы. Кентавр никогда бы не сделал такого! — улыбнулась девушка. — Но мне нужно поговорить с вами, а если Дженкинс заподозрит, что мы встретились здесь не случайно, он обязательно скажет маме.

— А кто ваша мать? — поинтересовался граф.

— Леди Чевингтон!

Граф в замешательстве смотрел на нее.

— Тогда почему же вы не хотите, чтобы я принял приглашение вашей матери и остановился у нее в Эпсоме?

— Потому что, если вы это сделаете, — ответила девушка, — она заставит вас жениться на мне!

В первый момент граф подумал, что она шутит, но, заглянув ей в глаза, увидел, что они серьезны и строги; вне всякого сомнения, она говорила именно то, что думала.

Слегка улыбнувшись, он произнес:

— Уверяю вас, я вполне могу о себе позаботиться! И даже если я остановлюсь в вашем доме на время скачек, я не сделаю вам предложения, если это то, что так беспокоит вас!

— Мне просто смешно вас слушать! — резко возразила Калиста. — Вы, кажется, не понимаете того, что я пытаюсь вам втолковать. Никто не станет спрашивать вас, хотите ли вы стать моим мужем, точно так же, как никого не будет интересовать, согласна ли я стать вашей женой; у меня так же, как и у вас, не будет возможности отказаться, хотя, уверяю вас, я все-таки это сделаю! Вы вынуждены будете жениться на мне, у вас просто не останется другого выхода! Вы попадетесь в ловушку и не сможете вырваться из нее, не запятнав своего имени!

Граф выпрямился.

— Не сомневаюсь, что вы искренне встревожены, мисс Калиста, и от чистого сердца делаете мне это предупреждение, — заговорил он, — не понимаю только, почему вы так волнуетесь. Клянусь вам, мисс Калиста, у меня абсолютно нет намерения жениться на ком-либо!

— А у меня нет ни малейшего желания выходить замуж за вас! — ответила она, не заботясь уже ни о вежливости, ни о хороших манерах. — Однако если вы пренебрежете моим советом и примете мамино приглашение, она устроит так, что нам не останется ничего другого, как обвенчаться.

Граф засмеялся.

— Не могу представить себе, при каких обстоятельствах кто-либо сумел бы принудить меня сделать что-то, что шло бы вразрез с моими желаниями и намерениями, — заявил он. — Успокойтесь и не думайте больше об этом, мисс Калиста, то, чего вы так боитесь, никогда не случится.

Калиста поднялась на ноги.

— Вы глупец! — воскликнула она. — Мне следовало бы понять, что не имеет никакого смысла писать вам, я только напрасно потеряла время! — Отряхнув пыль с костюма для верховой езды, она добавила:

— Как вы думаете, что побудило герцога Фрамптона жениться на моей старшей сестре, Амброзине, или маркиза Нортхау сделать предложение моей средней сестре, Верил?

Она помолчала, глядя на графа, словно ожидая, что он ответит на ее вопрос, но так как он ничего не отвечал, а только задумчиво без улыбки смотрел на нее, сказала:

— Им пришлось это сделать, потому что мама вбила себе в голову, что они должны стать ее зятьями. А теперь она выбрала мне в мужья… вас!

— И одна только мысль об этом, кажется, приводит вас в ужас! — усмехнулся граф, и в голосе его прозвучала явная ирония.

— Я надеялась, что вы окажетесь разумнее и не станете смотреть на мое предупреждение как на неудачную шутку! О вас говорят как об умном человеке, — заметила девушка. — К сожалению, я, по-видимому, ошиблась. Что ж, прекрасно, поезжайте, живите в нашем имении, но, клянусь вам, я ни за что не выйду за вас замуж! Этому не бывать, что бы ни случилось!

— Что же может случиться? — с улыбкой спросил граф.

— Сами увидите! — ответила она с угрозой. — И позвольте вам сказать, что мама выиграет пари в тысячу гиней в тот день, когда о нашей помолвке будет объявлено в «Правительственном бюллетене»!

— Будьте спокойны, она его проиграет! — заверил ее граф.

Ему показалось, что Калиста презрительно посмотрела на него, прежде чем обратить свой взгляд в ту сторону, где ее грум все еще безуспешно пытался поймать лошадь.

Было совершенно очевидно, что та просто дразнила его.

Стоило только груму приблизиться к ней и потянуться, чтобы ухватить за поводья, как конь отскакивал чуть в сторону; казалось, еще немного и грум поймает его, но тот, хотя и не убегал далеко, каждый раз ускользал, не даваясь в руки.

Калиста издала еще один пронзительный свист, теперь уже только на одной ноте, не повторяя его, и конь в ту же секунду, без малейшего колебания устремился к ней; он мчался галопом, и стремена его болтались по ветру.

Девушка протянула руку, ласково потрепав коня по холке, а тот, вытянув морду, ткнулся носом ей в щеку.

— Это вы научили лошадь таким фокусам? — поинтересовался граф.

— Конечно, — ответила Калиста. — Он понимает все, что я говорю ему. Поэтому его и назвали Кентавр!

— Фантастическое существо — полулошадь-получеловек! — улыбнулся граф.

— Приятно, что знаний по греческой мифологии у вас, по крайней мере, больше, чем здравого смысла! — заметила Калиста.

Она взглянула туда, где, за спиной графа, его жеребец пытался разорвать уздечку, которой он был привязан к столбу.

— Какая чудесная лошадь! — воскликнула девушка уже совершенно другим тоном.

— Я приобрел ее недавно, — сказал граф — Знай я, какую роль мне придется играть сегодня утром, я взял бы другую, более спокойную и объезженную!

Говоря это, он подошел к жеребцу и стал его отвязывать.

Конь взвился на дыбы, его передние копыта нависли над головой графа.

Граф что-то тихо сказал ему, потрепал по холке и ловко, одним быстрым гибким движением вскочил в седло, прежде чем жеребец понял, что произошло.

Повернувшись к Калисте, граф увидел, что она тоже уже в седле.

— Благодарю вас, сэр, за то, что вы так любезно помогли мне, — произнесла девушка довольно громко, чтобы слышал грум.

— Поклонись джентльмену, Кентавр, — приказала она своей лошади.

К удивлению графа, лошадь отставила чуть в сторону одну переднюю ногу, подогнула другую и наклонила голову.

После этого, даже не взглянув больше на графа, девушка поскакала прочь.

Он смотрел ей вслед, замечая, как великолепно она держится в седле, восхищаясь ее блестящей выучкой.

Потом он вспомнил все, что она говорила ему, необычное поведение и то, как она, вылетев из седла, упала прямо к его ногам. Подумав об этом, граф улыбнулся.

«Я непременно должен узнать, что за всем этим кроется!»— твердо решил он.

Глава 2

Рассматривая платье, которое демонстрировала во всех ракурсах мадам Мадлен, самая дорогая из лондонских портних, леди Женевьева Родни не могла сдержать возгласа восхищения.

— Какая прелесть! — в восторге воскликнула она.

— Я не сомневалась, что оно понравится вашей светлости — ответила мадам Мадлен. — Его только вчера доставили из Парижа, и я сразу поняла, как только открыла коробку, что оно будто специально сшито на вас, ваша светлость, никому оно не может быть так к лицу, как вам!

— Без сомнения, оно очень дорогое… — несколько неуверенно заметила леди Женевьева.

Она видела, что чуть приспущенный корсаж a la grecque[3] и три широких волана, украшавших пышные юбки, обшиты тончайшим ручной работы венецианским кружевом с застежками в виде маленьких букетиков роз.

Она прекрасно помнила также, что только на прошлой неделе граф оплатил мадам Мадлен невероятный, исчислявшийся астрономическими цифрами, счет Опытная в своем деле, мадам Мадлен намеренно не стала ни возражать, ни уговаривать, она просто повернула платье так, чтобы леди Женевьева могла разглядеть чудесные атласные ленты, украшавшие его сзади Затем положив платье на кровать, она достала другой, еще более изысканный наряд из узорчатой ткани глубокого винно-красного цвета.

Низко вырезанный облегающий корсаж из бархата подчеркивали пышные шелковые рукава, покрытые сверху тончайшей кружевной сеткой, в талии, которая казалась необыкновенно тонкой, бархат был расшит бриллиантами. Бриллианты сверкали и в складках юбки, ими был также украшен подол платья — Это платье для самых торжественных случаев, ваша светлость! — понизив голос, точно у нее самой дух перехватило от восхищения, проговорила мадам Мадлен — Возможно, для одного из трех придворных балов, которые ее величество королева дает по случаю празднования своей коронации! — Леди Женевьева ничего не ответила, и портниха, минутку помолчав, продолжала:

— Надеюсь, ваша светлость окажет мне честь и величайшее доверие, заказав мне платье для церемонии? Без сомнения, ваша светлость, вы будете самой заметной дамой в Вестминстерском Аббатстве, если мы сошьем вам платье необыкновенного, удивительного цвета!

Чуть помедлив, леди Женевьева спросила:

— Какой же цвет вы считаете наиболее подходящим?

— Все незамужние молодые леди, которые будут нести шлейф королевы, — начала портниха, — будут в белых или серебристых платьях, с серебряными диадемами, украшенными нежными розовыми бутонами в волосах. Для них, мне кажется, это прекрасный выбор, им вполне это подойдет Но для вас, миледи… — Мадам Мадлен сделала небольшую паузу, затем, заметив, что леди Женевьева внимательно ее слушает, продолжала:

— Вам я предлагаю платье из переливчатой синей кисеи, с очень низким вырезом, который будет подчеркивать вашу прекрасную грудь! Юбки должны быть необыкновенно пышными, голубовато-зелеными, так, чтобы все оттенки зеленого и голубого незаметно переходили друг в друга, а шлейф будет обшит блестящим черным мехом горностая, перекликающимся по цвету с темным блеском ваших волос!

— Звучит интригующе и заманчиво! — заметила леди Женевьева.

— У меня с собой есть маленький набросок, который позволит вашей светлости лучше представить, что я имела в виду, — сказала мадам Мадлен.

С этими словами она положила на туалетный столик рисунок, выполненный художником, который в точности воспроизвел прекрасные черты лица леди Женевьевы и изящные линии ее стройного, гибкого тела.

На портрете были хорошо видны ее округлые белые плечи, открытые по моде этого времени; художник подчеркнул также ее удивительно тонкую талию, вокруг которой расходились пышными складками юбки, заканчивавшиеся длинным широким шлейфом; леди Женевьева была совершенно уверена, что шлейф этот затмит наряды всех дам, присутствующих на коронации.

— Весьма своеобразно! Фасон довольно оригинальный и интересный, — похвалила она. — Вы правы, такое платье действительно произведет сенсацию!

— С зеленым цветом платья прекрасно будет гармонировать диадема из бриллиантов и изумрудов, оно очень подойдет к вашему бриллиантовому колье, — заметила мадам Мадлен. — Зеленый цвет удивительно идет к вашим глазам, он делает взгляд еще более загадочным и манящим!

Леди Женевьева рассмеялась.

— Ваши речи, мадам Мадлен, убеждают и обнадеживают больше, чем предсказания гадальщика на Маддок-стрит, которого я посетила на прошлой неделе.

— Я и сама могу предсказать вашу судьбу, миледи, — заметила портниха, — и для этого мне совершенно незачем смотреть на вашу ладонь. Ваше будущее написано на вашем прелестном личике. Никто в целом мире, ваша светлость, не может сравниться с вами очарованием.

Леди Женевьева опять засмеялась.

— Оставьте мне этот рисунок, — попросила она. — Я понимаю, что платье должно быть невероятно дорогим, но если дамы, приглашенные на церемонию коронации, будут от зависти скрежетать зубами и рвать на себе волосы, то только благодаря вам, мадам Мадлен! Портниха улыбнулась.

— А как насчет других платьев? — вкрадчиво спросила она.

— Я оставлю оба, — ответила Женевьева, — только прошу вас, не присылайте за них счет, по крайней мере, недели три. Вам придется немного подождать с оплатой.

— Я уверена, что вашей светлости не причинят беспокойства такие незначительные расходы, — заметила мадам Мадлен, явно намекая на то, что ей хорошо известен источник, из которого леди Женевьева черпает деньги на свои капризы.

Она прекрасно знала, кто оплачивает все эти непомерные счета, и она обладала достаточным житейским опытом, который подсказывал ей, что женщине следует только выбрать удобный момент, чтобы обратиться к мужчине с подобной деликатной просьбой, тем более когда столько уже истрачено.

— Платья сидят на вас изумительно, ваша светлость, — продолжала мадам Мадлен. — Небольшие изменения, которые мне казались необходимыми, я уже сделала, прежде чем принести их сюда. Если вам что-нибудь еще понадобится, миледи, вам стоит только известить меня, и я прибегу к вам так быстро, как только смогут нести меня ноги!

— Вы всегда очень любезны и внимательны, мадам Мадлен, — машинально произнесла леди Женевьева.

Оставив оба платья на атласном покрывале кровати, портниха, кланяясь, вышла из комнаты, и леди Женевьева взглянула на себя в зеркало, и на лице ее появилась легкая улыбка удовлетворения.

Она представляла себе, как будет выглядеть на коронации в своем новом наряде. Без сомнения, ее появление не пройдет незамеченным, решила леди Женевьева.

Она с раздражением подумала, что люди слишком много и восторженно говорят об этой неказистой дурнушке, которая вот-вот должна взойти на трон.

Бесспорно, королева пользовалась невероятной популярностью среди своих подданных, и ее министры решили превратить день коронации в запоминающееся событие, которое навсегда останется в истории страны и в памяти сограждан.

Однако леди Женевьева с досадой думала, что, в то время как на коронацию предыдущего монарха было истрачено всего лишь пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, на церемонию возведения на трон королевы Виктории парламент постановил выделить сумму двести тысяч фунтов стерлингов.

«Ах, если бы у меня были такие деньги, — вздыхала леди Женевьева, — чего бы только я не могла на них купить!»

Леди Женевьева Родни любила сама быть в центре внимания, поэтому для нее было невыносимо слышать, как все только и говорят, что о церемонии коронования, назначенной на двадцать восьмое июня.

Вестминстерское Аббатство предполагалось торжественно украсить золотом и пурпуром. Огромная ярмарка на два дня раскинет свои шатры в Гайд-Парке; здесь будут проходить народные гулянья с увлекательными и разнообразными аттракционами, вроде подъема на воздушных шарах. По вечерам будут устраиваться великолепные праздничные иллюминации и фейерверки.

По моему глубокому убеждению, все это — только нелепая и никому не нужная, пустая трата денег «, — не раз повторяла в обществе леди Женевьева, однако слова ее ни у кого не находили поддержки.

Все ее подруги ни о чем другом не могли думать, кроме как о том, что они наденут на предстоящие торжества, и все портнихи Лондона сбились с ног, стремясь угодить своим клиенткам, жаждущим новых фасонов и новых дорогих материй; никто в эти дни не обращал внимания на цены.

Леди Женевьева умышленно не заказывала до сих пор платья, выжидая, как будут одеты ее соперницы.

Ей хотелось затмить их всех, и она знала, что ее удивительно тонкая талия, округлые, словно выточенные из слоновой кости плечи, нежная безупречно белая кожа — главные ее украшения, которые нужно подчеркнуть так, чтобы они засияли во всей своей красе; конечно, для этого существовали изумительные драгоценности, в которых она не испытывала недостатка, но все же со старинными фамильными драгоценностями герцогинь и маркиз, передаваемыми из поколения в поколение, они сравниться не могли.

Леди Женевьева решила до мельчайших подробностей разработать все детали своего туалета и своего выхода; ее появление на церемонии должно было произвести необычайное впечатление на всех собравшихся, но главное для нее было — сразить наповал одного из них, блистательного графа Хелстона.

При мысли о нем едва заметная морщинка залегла между ее тонкими темными бровями, и она слегка надула губки.

Нелегко было подчинить его своей власти; по правде говоря, ей еще не приходилось встречать такого человека, как он, на которого не действовали его чары; и все же она твердо решила выйти за него замуж, невзирая ни на какие препятствия.

— Если бы о нашей помолвке было объявлено до коронации, — размышляла леди Женевьева, — это стало бы еще одной жемчужиной в моем ожерелье, победой, которая придала бы новый блеск моей красоте. Все просто лопнули бы от зависти, увидев, как он сопровождает меня по проходу к моему месту!

Она отдавала себе отчет в том, что Неуловимый граф, оправдывая данное ему прозвище, постоянно ускользает из ее рук, и все же леди Женевьева была абсолютно уверена, что в конце концов ему не удастся ускользнуть, особенно после того, как она разыграла свою козырную карту в ночь накануне его отъезда на скачки в Ньюмаркет.

Она подумала о его громадных земельных владениях, о его великолепном особняке на Пикадилли, где она будет устраивать пышные великосветские приемы. Они с графом прекрасно подходят друг другу и будут смотреться изумительно, стоя рядом на верхней площадке лестницы и принимая гостей; трудно будет найти более красивого и статного хозяина дома и более прелестную, очаровательную хозяйку!

Кроме того, у него имеется громадный особняк в Суррее. При одной мысли о нем у леди Женевьевы перехватило дыхание от восторга.

Какие балы она будет задавать там, какие пышные, великолепные приемы устраивать!

Летом, во время этих вечеров и многолюдных празднеств, венецианские окна гостиных будут распахнуты в сад, и взору гостей откроются чудесные зеленые лужайки с античными мраморными статуями, а цветущие кусты роз будут наполнять воздух своим благоуханием.

Мысленно леди Женевьева уже видела себя проходящей через анфилады роскошных залов с расписными потолками и свисающими с них громадными хрустальными люстрами; видела, как она спускается по широкой лестнице с резными перилами, украшенными гербами, или проходит по длинной картинной галерее, где портрет ее займет место рядом с другими фамильными портретами графинь из рода Хелстонов.

Вот что мне нужно; это будет достойной оправой моей красоте, улыбнулась Женевьева своему отражению в зеркале.

В дверь постучали, и в комнату вошла одна из служанок.

Девушка нервно присела, с опаской глядя в затылок своей госпожи, пытаясь угадать, в каком она сегодня настроении.

Характер у леди Женевьевы был непредсказуемый, и удар решеткой для волос, метко пущенной ее маленькой нежной ручкой, мог быть довольно болезненным.

Прошло около минуты, прежде чем леди Женевьева, не оборачиваясь, резко спросила:

— Ну? В чем дело?

— Приехал премьер-министр, он дожидается вас в гостиной, миледи. Леди Женевьева вскочила.

— Премьер-министр? Что же ты сразу не сказала, идиотка безмозглая?

Она бросила на себя последний взгляд в зеркало, оставшись вполне довольна своим отражением; время было не такое уж раннее, но она все еще оставалась в negligee[4], которое почти не скрывало мягких изгибов ее прекрасного тела.

Горничная отворила дверь, и леди Женевьева, выйдя из комнаты, медленно спустилась по узкой лесенке в гостиную первого этажа, где ждал ее виконт Мельбурн.

Он приходился ей дальним родственником и был близким другом отца леди Женевьевы, герцога Харрогата. Она знала и любила его с детства.

Войдя в гостиную и увидев дожидающегося ее лорда Мельбурна, она бросилась к нему с радостным возгласом.

Премьер-министру исполнилось уже пятьдесят девять лет, но он все еще был замечательно красив.

В молодости он многим кружил головы; особенно восхищали женщин его глаза и гордая, немного надменная посадка головы.

Он любил общество женщин, его тянуло к ним, как магнитом.

Виконт Мельбурн был талантливым государственным деятелем, а острый изощренный ум и тонкое чувство юмора делали его исключительно интересным собеседником.

Он немало повидал на своем веку и был человеком искушенным, с большим жизненным опытом. Глаза его восхищенно и радостно заблестели, когда он увидел, в каком наряде встречает его леди Женевьева. Подбежав к нему, она обвила руками его шею и поцеловала в щеку.

— Кузен Уильям, как это мило с вашей стороны, что вы заглянули ко мне, — прощебетала она. — Я надеялась, что вы откликнетесь на мою записку, но не думала, что увижу вас так скоро!

— Вы же знаете, когда вы нуждаетесь в помощи, я всегда к вашим услугам, — галантно ответил лорд Мельбурн.

— Благодарю вас! — воскликнула леди Женевьева и взяла его за руку, усаживая рядом с собой на диван.

— Выпьете что-нибудь? — предложила она, — Что вы предпочитаете — шампанское? Бокал мадеры?

— О, благодарю! Для меня самое большое удовольствие — смотреть на вас! — сказал лорд Мельбурн и продолжил с обаятельной улыбкой, покорившей сердце не одной женщины:

— Вы очаровательно выглядите, дорогая. Не знаю, кто еще мог бы выглядеть столь прелестно в этот утренний час, при ярком солнечном свете.

— Спасибо, кузен Уильям, — поблагодарила леди Женевьева. — А теперь, добрейший и лучший из мужчин, мне нужна ваша помощь.

Приподняв брови, лорд Мельбурн ждал, пока она продолжит.

— Это, конечно, всего лишь недоразумение, досадная оплошность, я понимаю, — снова заговорила она, — но я до сих пор не получила приглашения на коронацию.

Лорд Мельбурн бессознательным жестом высвободил свою руку из ее нежной ручки и задумчиво потер подбородок.

Не глядя на леди Женевьеву, он тихо проговорил:

— Это не ошибка и не недоразумение! С минуту в комнате стояла полная тишина, потом она произнесла удивленно и недоверчиво:

— Вы хотите сказать, что моего имени нет в списке приглашенных?

— Королева вычеркнула ваше имя из списка, когда ей принесли его на утверждение.

— В это невозможно поверить! — задыхаясь, воскликнула леди Женевьева. — Как она смеет… как могло ей прийти такое в голову?

Голос ее пресекся, и лорд Мельбурн тихонько вздохнул.

— Вы слишком неосторожно вели себя, дорогая!

— Вы имеете в виду… с Озри Хелстоном?

— Он только один из многих, хотя, возможно, ваша связь с ним и те разговоры, которые она вызвала в обществе, были последней каплей, переполнившей чашу.

— Ну конечно, она не давала покоя этим злобным старым ведьмам, этим уродливым, засушенным аристократкам, которые так и вились вокруг него, пытаясь поймать на крючок и выдать за него своих дочек — перезрелых дурнушек! Так они решили, что если у них ничего из этого не вышло, то граф никому не достанется? — бушевала леди Женевьева; глаза ее метали молнии, она вся кипела от ярости.

— Тут вы, возможно, и правы, дорогая, — согласился лорд Мельбурн. — В то же время, моя милая, не так давно я уже предупреждал вас, что времена изменились. То, что было дозволено в веселые дни Регентства[5], чем наслаждались при Георге IV, то теперь встречает неодобрение и суровое порицание!

На губах его заиграла легкая улыбка, словно при воспоминании о былых наслаждениях, когда в обществе царили распущенность и легкомыслие, а леди вели себя почти так же свободно, как джентльмены.

— Король Уильям и королева Аделаида, как вам известно, — продолжал премьер-министр, — сделали все, что было в их силах, для того чтобы исправить мораль и нравы.

Леди Женевьева презрительно хмыкнула.

— Вряд ли королю особенно подходила роль поборника нравственности, — заметила она, — если вспомнить, что он имел десять побочных детей от миссис Джордан!

— И тем не менее, — возразил лорд Мельбурн, — он установил новые правила поведения, которым пришлось подчиниться.

Говоря это, он искоса лукаво взглянул на леди Женевьеву, и она улыбнулась ему.

— Я-то никогда им не подчинялась!

— Знаю, — ответил премьер-министр, — но поймите — королева еще совсем юная, невинная и чистая девушка!

Леди Женевьева собиралась уже что-то съязвить, но вовремя вспомнила, что ходят упорные слухи, будто лорд Мельбурн влюблен в королеву.

Она явно восхищалась им, почти преклонялась перед ним, и он, человек искушенный, умудренный жизненным опытом, человек, обладавший острым проницательным умом, скептик и острослов, циничный и едкий, соответчик в двух бракоразводных процессах, каким-то чудом, однако, вышедший сухим из воды, готов был теперь укротить свое блестящее остроумие и прикусить язык, только бы не осквернить ее невинного девического слуха.

Его друзьям казалось невероятным, что он мог терпеливо просиживать долгие вечера в обществе юной королевы, играя с ней в какие-нибудь детские игры, вроде шашек, или складывая разрезные картинки.

До леди Женевьевы дошли слухи, что, когда премьер-министр говорит о королеве, глаза его наполняются слезами.

Она, правда, не верила этому, и все же сейчас, вместо того чтобы обрушиться на юную королеву, как собиралась вначале, она постаралась взять себя в руки и сказала как можно спокойнее:

— Но вы ведь в состоянии убедить ее величество, кузен Уильям, объяснить ей, что это чудовищное оскорбление, затрагивающее честь всей моей семьи, если меня исключат из списков приглашенных на коронацию?

Уже говоря это, леди Женевьева понимала, что доводы ее звучат не слишком убедительно.

Отец ее умер, мать жила в отдаленном графстве Дорсет и никогда не бывала при дворе, У нее, правда, оставалось еще немало других родственников, но все они осуждали ее поведение и, вместо того чтобы оскорбиться, несомненно, были бы весьма удовлетворены и обрадованы, узнай, какой она получила» щелчок «.

Осознав, что слова ее не подействуют должным образом на лорда Мельбурна, она быстро проговорила:

— Во всяком случае, у меня есть неплохая новость! Я выхожу замуж за Озри Хелстона!

Лорд Мельбурн вопросительно поднял на нее глаза.

— За Неуловимого графа? — недоверчиво переспросил он. — Вы не шутите?

— Нисколько! Я говорю абсолютно серьезно.

— Это совсем другое дело, — заметил премьер-министр. — Кстати, Хелстон уже сделал вам формальное предложение?

Леди Женевьева отвела глаза в сторону.

— Не так прямо, — призналась она, — но скоро сделает.

— Я желаю для вашей же пользы, чтобы это произошло как можно скорее и чтобы я мог быть в этом уверен, — тихо проговорил лорд Мельбурн.

С этими словами он встал и, подойдя к камину, облокотился на каминную полку с присущим лишь ему одному изяществом.

Помолчав немного, он сказал:

— Я знаю вас, Женевьева, с тех пор, как вы были еще совсем крошкой и лежали в колыбельке. Ваш отец был одним из моих самых закадычных друзей, а мать ваша была необыкновенно добра ко мне и относилась очень тепло и участливо в один из самых трудных периодов моей жизни, когда я чувствовал себя очень несчастным.

Леди Женевьева поняла, что он говорит о том времени, когда он, против воли своей семьи, женился на прелестной, своенравной и эксцентричной леди Каролине Понсонби, единственной дочери графа Бессбороу, и она опозорила его, ведя себя скандально и непозволительно, демонстрируя перед всеми свою страсть к лорду Байрону.

Она умерла десять лет назад, в 1828 году, и мать леди Женевьевы часто говорила о том, как терпеливо и снисходительно относился лорд Мельбурн к своей жене, как заботился о ней долгие годы, пока ее болезненное возбуждение не перешло в полное безумие.

На него обрушилось не только это несчастье. Их единственный ребенок, сын Огастес, оказался слабоумным и скончался через год после смерти своей матери.

— Папа и мама всегда вас любили, — произнесла вслух леди Женевьева, — и я тоже.

— Тогда мне хотелось бы, чтобы вы хоть изредка прислушивались к моим советам, — заметил лорд Мельбурн.

Леди Женевьева подернула плечиками.

— Жизнь коротка, и я хочу получить от нее все возможные наслаждения.

— Женщины могут быть невероятно жестокими к другой женщине, более привлекательной, чем они, тем более если она нарушит моральные устои общества.

— Мы с вами говорили об Озри, — быстро напомнила ему леди Женевьева.

— Да, знаю, — ответил лорд Мельбурн, — и я надеюсь, для вашего же благополучия, что вы сумеете одержать победу там, где уже множество прелестных женщин до вас потерпели поражение. Боюсь только, Женевьева, что вы забываете об одной вещи…

— О чем же? — спросила леди Женевьева почти враждебно.

— Мужчина любит развлекаться и получать удовольствие — и кто же может упрекнуть его за это — если женщины сами так и льнут к нему, очаровательные женщины, которые на какое-то время вызывают его интерес и пробуждают в нем какие-то чувства. Однако от своей жены он ожидает большего, чем просто удовлетворения желания.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — продолжал лорд Мельбурн, вкладывая в свои слова неподдельное чувство, — что мужчина надеется и желает найти свою жену чистой и нетронутой. Думаю, каждый мужчина носит в своем сердце идеал той женщины, которую он хотел бы назвать своей женой.

— Чистая и нетронутая? — недоверчиво повторила леди Женевьева.

Она чуть не расхохоталась язвительно, как вдруг подумала, что, кажется, это как раз то, что сам лорд Мельбурн искал в Каролине Понсонби и что он так любил в королеве.

Она знала, что в жизни его было много женщин, но только сейчас она поняла, что в душе он всегда оставался идеалистом, мечтающим найти нечто высокое и духовное в юной, совсем еще незрелой, не искушенной в жизни женщине, больше похожей на ребенка.

Подавив в себе рвущиеся наружу злые и язвительные слова, леди Женевьева заметила:

— Пожалуй, несколько поздновато искать во мне сейчас то, что было в семнадцать лет.

— Вы правы, — согласился лорд Мельбурн, — и Хелстон может находить вашу безрассудную отвагу в попрании всех условностей, вашу пылкость и тех чертенят, которые притаились в ваших глазах, очень привлекательными. Но можете ли вы с полной уверенностью сказать, что именно это он хочет увидеть в своей будущей жене?

— Он женится на мне, — упрямо проговорила леди Женевьева.

Лорд Мельбурн слегка вздохнул.

— В таком случае, мне больше ничего не остается сказать. Я закончил мои наставления, дорогая.

Он произнес это легким, шутливым тоном. Леди Женевьева поднялась с дивана и, подойдя к нему, положила руки ему на плечи.

— Если Озри женится на мне, кузен Уильям, я постараюсь остепениться и вести себя впредь более осмотрительно. Когда я стану его женой, меня уже нельзя будет исключить из списка придворных дам, не правда ли?

— Ни в коем случае, — подтвердил лорд Мельбурн.

— Я выйду за него замуж, — пообещала леди Женевьева. — А пока что, может быть, вы мне все-таки устроите приглашение на коронацию?

— Это невозможно, — ответил премьер-министр, — если только о вашем обручении с графом не будет объявлено до двадцать восьмого июня.

Леди Женевьева сжала губы.

— То есть у меня нет выхода, не так ли? Хорошо, я сделаю все, черт побери, все, что в моих силах, и я добьюсь своего, можете быть уверены!

— И постарайтесь, пожалуйста, не ругаться, — мягко попросил ее лорд Мельбурн. — Королева, как и большинство молоденьких девушек, не выносит, когда в ее присутствии употребляют бранные слова.

— Боже, как только вы терпите все это, кузен Уильям? Именно от вас я никогда такого не ожидала!

Лорд Мельбурн ответил не сразу, словно не решаясь сказать что-то важное.

— Мне кажется теперь, что все, что я увидел и узнал в своей долгой жизни, все те знания и опыт, которые приобрел, все, что я выстрадал и пережил, — все это было лишь для того, чтобы я имел право обучать и воспитывать юную женщину, которая, я в этом совершенно убежден, со временем станет великой королевой.

— Вы действительно в это верите?

— Верю! — ответил он просто. — И, что особенно важно, — она верит в меня!

Леди Женевьева молча смотрела на него.

Она вспомнила, как кто-то говорил ей, что королева отзывается о лорде Мельбурне как о» самом сердечном, добром и чувствительном человеке в мире «!

Когда он вышел, нежно поцеловав ее на прощание, леди Женевьева схватила со стола, стоявшего в холле, красивую фарфоровую вазу и с размаху швырнула ее на пол, так что та разлетелась на мелкие кусочки.

Затем она громко, самыми последними словами обругала все светское общество в целом и тех старых злобных сплетниц, которые вечно во все суют свой нос. Они-то и постарались оклеветать ее перед королевой, прожужжав ей уши о якобы неблаговидном поведении леди Женевьевы.

Лакеи слушали все это, побледнев, глядя на свою госпожу широко раскрытыми, испуганными глазами, в то время как горничные, с любопытством выглядывая из спальни, тихонько хихикали, сгрудившись на верхней площадке лестницы.

Проклиная все на свете, леди Женевьева поднялась в свою спальню, где сорвала свой гнев, отхлестав по щекам молоденькую служанку и так ударив ту, что постарше, щеткой для волос, что она залилась слезами.

Тем не менее на губах ее играла легкая улыбка, и она выглядела совершенно очаровательно, когда спустя полчаса после этого ей доложили о приезде графа Хелстона.

Леди Женевьева спустилась в гостиную, переодевшись в новое платье из муслина, украшенное вышивкой, с бархатными вставками; через руку у нее была перекинута чудесная неаполитанская шаль, обшитая кружевами. В руке она держала Высокую шляпку с перьями и длинной вуалью, которая должна была легкими складками ниспадать на нежный подбородок, таинственно прикрывая верхнюю часть лица.

Граф Хелстон выглядел необыкновенно элегантно в своей отлично сшитой визитке с широкими отворотами; высокий белоснежный воротник подпирал его мужественный, точно высеченный резцом подбородок; он стоял на том же месте, где за полчаса до его прихода стоял лорд Мельбурн, поджидая ее у камина.

Взглянув на него, леди Женевьева впервые подумала, что между этими двумя мужчинами есть что-то общее.

В обоих чувствовалась непринужденность и спокойная уверенность в себе.

Это качество принято было называть французским словечком» insouciance»— беспечность, беззаботность, но не легкомыслие, а, напротив, — способность всегда смотреть жизни в лицо без страха и чувствовать себя хозяином положения, не испытывать замешательства и растерянности в любых, даже самых трудных обстоятельствах, не терять уверенности и самообладания, помогающих справиться со всем, что бы ни случилось.

Леди Женевьева прикрыла за собой дверь и остановилась, не двигаясь, молча глядя на графа Хелстона, стоявшего на противоположном конце комнаты.

Она прекрасно сознавала, что от его внимания не укроется элегантность и изящество ее наряда, ее строгий и правильный античный профиль и те глубокие переливы иссиня-черного и пурпурного оттенков, которые вспыхивали в ее чудесных волосах в потоках яркого солнечного света.

— Я так тосковала по тебе, Озри! — воскликнула леди Женевьева, стараясь придать своему голосу певучую мягкость и задушевность.

— Мне надо поговорить с тобой, Женевьева. Леди Женевьева подошла к нему ближе.

— Разве слова — это главное? — нежно спросила она, подняв к нему лицо, точно в ожидании поцелуя.

Он смотрел на нее сверху вниз жестким, непроницаемым взглядом.

— Сядь, Женевьева. Мы должны кое-что обсудить с тобой.

Ему показалось, что в глазах ее промелькнули страх и неуверенность. Однако она кокетливо пожала плечами, надула губки и грациозно опустилась на софу.

— Ну что, я жду, — произнесла она через мгновение вызывающим тоном.

— В последний раз, когда мы виделись, — начал граф, — ты говорила мне, что носишь под сердцем моего ребенка.

— Это правда, — ответила леди Женевьева с улыбкой. — Я думала, ты будешь рад иметь сына, который унаследует твое родовое имя и титул. Разве не об этом мечтает каждый мужчина?

— При некоторых обстоятельствах — да, — согласился граф. — Однако мне бы хотелось быть абсолютно уверенным, что ребенок — мой.

Глаза леди Женевьевы распахнулись еще шире.

— Озри, как ты можешь сомневаться в этом? Ты же знаешь, — с тех пор, как мы любим друг друга, я не встречалась больше ни с одним мужчиной. Ты — все для меня, все на свете! Как тебе только могло взбрести в голову, что я могу посмотреть на кого-то другого?

— Есть еще одна немаловажная деталь.

— Что же это?

— Я должен знать наверняка, что ты и в самом деле enceinte[6].

— Как ты можешь сомневаться? Конечно, срок еще небольшой, но женщина всегда знает об этом, и я уверена, совершенно уверена, что подарю тебе сына. Мы скоро поженимся? — спросила она совсем уже тихо и вкрадчиво. — Мне не хотелось бы откладывать это надолго.

— Конечно, я согласен с тобой, дело это важное и не терпит отлагательств, — ответил граф. — Поэтому я предлагаю тебе надеть твою шляпку, и мы немедленно отправимся к сэру Джеймсу Кларку.

— К сэру Джеймсу Кларку? — удивленно переспросила леди Женевьева. — А кто это?

— Лейб-медик королевы, врач, известный своими познаниями в области гинекологии.

Наступила мгновенная тишина, затем леди Женевьева возразила:

— Еще слишком рано, чтобы можно было делать какие-либо заключения. Не вижу никакой необходимости беспокоить доктора. Тем более что я чувствую себя прекрасно — и в самом деле, я никогда еще не чувствовала себя лучше!

— Мне нужно только одно, — настаивал граф, — а именно, чтобы доктор Кларк подтвердил мне, что у тебя действительно будет ребенок. Если это правда, мы обвенчаемся.

Глаза леди Женевьевы встретились с его взглядом.

— Не вижу причины, почему я должна подвергаться такому унижению! — бросила она с вызовом.

— Почему бы просто не сказать правду? — спросил граф. — Ты же прекрасно знаешь, что никакого ребенка нет, да и вряд ли когда-нибудь будет!

Она ничего не ответила, но он понимал, какие вопросы, проносятся сейчас в ее мозгу, сменяя друг друга: что ей сделать, что сказать? Солгать ему, обрушиться на него с негодованием и упреками или, наоборот, согласиться с его предположением?

— Я случайно узнал, — произнес он, прежде чем она успела на что-либо решиться, — что у тебя никогда не может быть ребенка. Ты уже пыталась дать Родни наследника, однако из этого ничего не вышло!

— Кто сказал тебе об этом? — начала было леди Женевьева, вся кипя от ярости, как вдруг прервала себя, воскликнув:

— Ну конечно, как же я сразу не догадалась, кто же еще мог наплести такое, кроме Уиллоуби Яксли! А он наверняка узнал об этом от своей сестрички, этой язвы и подлипалы Луизы, которую я всегда терпеть не могла!

— Тем не менее это правда!

— Ну что же, сейчас я действительно не жду ребенка! — яростно воскликнула леди Женевьева. — Однако никто не может утверждать, что у меня никогда не будет детей!

Граф вынул из внутреннего кармана своей визитки конверт и положил его на каминную доску, не говоря ни слова.

— Что это? — с тревогой спросила леди Женевьева, почувствовав недоброе.

— Чек, — ответил он, — на сумму, достаточную для того, чтобы оплатить все твои расходы вплоть до сегодняшнего дня. Прощай, Женевьева!

— Прощай? — как эхо, откликнулась она, и голос ее зазвенел. — Ты покидаешь меня? Нет, ты не можешь этого сделать!

— Что я больше всего ненавижу в жизни, — холодно произнес граф, — так это когда меня обманывают, пытаясь заманить в ловушку. Мне жаль, что наше знакомство должно закончиться на такой неприятной ноте, но ты должна признать, что это случилось не по моей вине.

— Нет, ты не сделаешь этого! — отчаянно вскрикнула леди Женевьева.

Вскочив с дивана, она подбежала к графу.

— Я люблю тебя, Озри, ты же знаешь! Если я и солгала, если обманом пыталась принудить тебя жениться на мне, то только потому, что я слишком люблю! Я просто потеряла голову от любви!

— И ты действительно была уверена, что такая ложь станет хорошим фундаментом нашей совместной жизни? — поинтересовался граф. Он рассмеялся, но смех этот прозвучал невесело. — Ты только подтвердила мою решимость остаться холостяком; все эти так называемые «прелести супружеской жизни»— не для меня!

Леди Женевьева попыталась обнять его, но он, твердо сжав ее запястья, высвободился, опустив ее руки.

— Нам не о чем больше говорить! — заключил он, направляясь к дверям.

Забыв обо всем, она бросилась за ним.

— Пожалуйста, Озри, прошу тебя, выслушай меня! Я все объясню! Я расскажу тебе, почему так поступила, почему сказала такое… Ты поймешь. Пожалуйста, постарайся понять!..

— Я все прекрасно понял! — жестко ответил граф. Открыв дверь, он вышел из комнаты и, не оглядываясь, стал спускаться по лестнице.

— Озри, останься, не уходи, не покидай меня! Давай обо всем поговорим… пожалуйста!.. — кричала ему вслед леди Женевьева, перегнувшись через перила. Она в последний раз пронзительно вскрикнула, увидев, как лакей подает графу его шляпу и трость и распахивает перед ним двери.

Так и не обернувшись, он надел цилиндр и вышел на улицу.

Леди Женевьева стояла неподвижно, глядя, как захлопнулась за ним дверь.

На этот раз с губ ее не сорвалось даже проклятий; у нее не было слов, чтобы выразить бушевавшие в ней чувства.

Вернувшись домой, граф почувствовал наконец, что он снова свободен; ему казалось, что он сбросил с себя какое-то тяжкое бремя; никогда еще, порывая очередную affaire de coeur[7], он не испытывал такого облегчения.

Всегда трудно произнести слова прощания, одним ударом разрубить узы, еще недавно казавшиеся столь крепкими; это гораздо труднее, чем оборвать отношения, которые иссякли сами собой, когда оба партнера, казалось бы, так страстно привязанные друг к другу, не чувствуют больше ничего, кроме скуки.

Граф не отличался сентиментальностью и мог быть безжалостен и тверд, когда дело доходило до разрыва. Больше всего при этом он не любил этих бесконечных женских обвинений, нудных упреков, без которых редко обходилась хоть одна сцена расставания.

Он почувствовал теперь, что начал уставать от леди Женевьевы еще раньше, чем она вызвала его ярость и отвращение своей попыткой завлечь его в ловушку и подвести под венец.

Да, она умела разжечь в нем желание, это правда; однако всякий раз, когда огонь этот гас, в душе графа оставалось чувство разочарования и неудовлетворенности Теперь он снова вынужден был признать, что красота — это еще не все.

Трудно было представить себе женщину красивее, чем леди Женевьева, однако за красотой этой крылось что-то отталкивающее, и в последнее время граф стал все яснее ощущать это. К тому же жадность ее, без сомнения, была безмерной, и насытить ее было гораздо труднее, чем удовлетворить запросы какой-либо другой женщины из ее предшественниц.

Во всяком случае, он чувствовал, что расплатился за все, и тот более чем щедрый чек, который он оставил на каминной полке, поможет ей пережить его уход безболезненно, прежде чем найдется новый поклонник, готовый оплачивать ее счета.

С некоторым удивлением он вынужден был признаться самому себе, что ему нисколько не жаль леди Женевьеву и он не ощущает никакой собственной вины по отношению к ней.

Иногда, расставаясь с женщиной и видя слезы на ее глазах, граф чувствовал сожаление, что он, сам того не желая, увлек ее так сильно и сердце ее еще долго не сможет успокоиться, испытывая боль при воспоминании о нем.

Однако на этот раз он был совершенно уверен, что если у Женевьевы и есть сердце, оно никоим образом не пострадает от их разрыва.

Он знал, что никто не смотрит на него просто как на человека, интересного самого по себе, независимо от его общественного положения и собственности, которой он владеет.

В юности он еще надеялся найти женщину, которая полюбит его самозабвенно, со всеми его достоинствами и недостатками, не думая при этом о том, что он граф и наследник громадного состояния, уважая и ценя в нем исключительно его собственные способности, сердце и ум.

Однако вскоре он понял, что чуда не произойдет и такой женщины просто не существует.

Пару раз ему действительно на какое-то время показалось, что прекрасные женские глаза смотрят на него с нежностью и любовью, обращенными к нему самому, к тому, что есть в его душе, а не в кармане, а алые, полуоткрытые губы самозабвенно ищут его рот не для того, чтобы потом, когда пройдет эта минута, попросить оплатить очередной счет Но хотя женщины, без сомнения, влюблялись в него, отдавая ему свое сердце и душу, он, несмотря на всю свою внешнюю привлекательность и незаурядный ум, никогда не был до конца уверен, что они любят именно его и к чувствам их не примешивается никакого расчета.

«О Озри, я люблю тебя!», «Ах, я люблю тебя, люблю!»— как часто он слышал эти слова, произносимые шепотом, в темноте, когда женщина лежала в его объятиях, и ему всегда хотелось верить, что слова эти идут из глубины ее сердца, потому что он тот возлюбленный, о котором она мечтала, о котором грезила в своих девических снах.

Однако всякий раз, когда на смену ночи приходило утро, вслед за любовными вздохами шли тонкие, обычно очень тактичные и неназойливые намеки о драгоценностях, которые очень подошли бы к новому наряду, или о неоплаченном счете за чудесное платье, которым он восхищался вчера вечером.

«Вероятно, мне просто не везет, — размышлял иногда граф, — или я просто вращаюсь не в том обществе и встречаюсь не с теми женщинами».

Потом он начинал смеяться над собой, думая, что, наверное, мама рассказывала ему в детстве слишком много волшебных сказок, и где-то, в самом дальнем уголке его сознания, сохранилась чудесная история о пастушке, которая вышла замуж за короля, или о бедной девушке, одетой в лохмотья, которая полюбила слугу, не зная, что на самом деле он переодетый принц.

«Я такой, какой есть! — твердо сказал он себе. — И пусть женщины принимают меня таким и ценят во мне человека, мужчину, а не толщину моего кошелька!»

Но, размышляя на ту же тему у себя дома, в особняке Хелстонов, среди всевозможных дорогих безделиц, обилия фамильного серебра и превосходной мебели, он не мог избавиться от гнетущего ощущения, что все женщины очень похожи на Женевьеву.

— Лгуньи и обманщицы! — воскликнул он вслух и тут заметил Гротхэма, склонившегося в поклоне у его кресла.

— Вы что-то изволили сказать, милорд?

— Я говорил сам с собой, — ответил граф. Мистер Гротхэм протянул ему список приглашений на ближайшие два дня.

Бегло взглянув на него, граф приказал:

— Откажите всем — я уезжаю за город!

— За город, милорд?

— Да. У меня есть там кое-какие дела, и вообще, я устал от Лондона, он мне наскучил!

— Хорошо, милорд. Прикажете подать ваш экипаж? Я пошлю грума вперед; он выедет немедленно, чтобы предупредить прислугу и приготовить все к вашему прибытию.

— Я уезжаю через полчаса, — сообщил граф.

Мистер Гротхэм поспешно вышел из комнаты, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Однако и в своем родовом загородном имении, в стенах которого сохранился, казалось, дух его предков, граф не обрел ни радости, ни душевного спокойствия; громадный дом показался ему неестественно пустым и тихим.

Он не мог отделаться от мысли, что в таком доме должна жить большая дружная семья, должны звенеть детские голоса; по его бесчисленным лестницам и комнатам должны сновать озабоченные няни, гувернеры и гувернантки, разные домашние учителя и тому подобная публика. Граф еще помнил, как ему нравился раньше этот дом, какие он давал тут приемы, приглашая соседей со всей округи, как поначалу он с удовольствием взялся выполнять многочисленные обязанности, лежавшие прежде на его отце.

Вечером после обеда граф вышел на террасу.

Воздух был очень мягкий и теплый, а заходящее солнце окрашивало вершины могучих дубов золотом и пурпуром, и они стояли, точно древние короли в своих пышных торжественных одеждах, во всем блеске своей славы.

Красота была необыкновенная, и графу вдруг страстно захотелось, чтобы рядом с ним оказался кто-нибудь, с кем он мог бы поделиться своими чувствами, кто разделил бы его восторг и восхищение. Он вспомнил о Женевьеве, но тут же подумал, что она, с ее пылким темпераментом и ненасытной жаждой развлечений, ни за что не согласилась бы жить в доме, где так безраздельно властвовала его мать.

Это должна быть полная противоположность Женевьеве, юная и невинная девушка, совершенно чистая и наивная, вроде королевы.

Ему вспомнилось, как Чарльз Гревилль, секретарь Тайного совета и автор знаменитых дневников, показывал ему образчик одной из «тщательно и достоверно» записанных светских бесед с королевой:

«Королева: Вы сегодня совершали верховую прогулку, мистер Гревилль?

Чарльз Гревилль: Нет, мадам, не имел удовольствия.

Королева: Сегодня прекрасная погода. Чарльз Гревилль: Да, мадам, день сегодня чудесный.

Королева: Хотя, пожалуй, немного прохладно. Чарльз Гревилль (подражая Полонию): Было немного прохладно, мадам.

Королева: Ваша сестра, леди Френсис Эгертон, мне кажется, выезжает на верховые прогулки, не так ли?

Чарльз Гревилль: Иногда выезжает, мадам». Тогда граф смеялся, но сейчас он посмотрел на это по-другому.

«Это невыносимо! — сказал он себе. — Я не смог бы выдержать и нескольких минут в подобном обществе! Да я просто задохнулся бы от этой пошлой банальности и скуки, от этого дурацкого переливания из пустого в порожнее!»

Два-три дня он занимался тем, что объезжал фермы, посещал своих арендаторов, обсуждал с управляющим хозяйственные дела и усовершенствования, которые можно было бы внести, для того чтобы они шли еще лучше, много ездил верхом, тренируя лошадей. После этого, не выдержав больше прелестей сельской жизни, граф вернулся в Лондон.

— Где это, скажи на милость, тебя черти гоняли, Озри? — поинтересовался лорд Яксли, когда, заглянув в особняк Хелстона на Пикадилли, обнаружил, что его хозяин наконец вернулся.

— У меня были дела в загородном имении, — ответил граф.

— Боже милостивый, в такое время года? Ты пропустил бал у Ричмондов, на котором присутствовала сама королева, и несколько довольно интересных приемов, где тебя явно не хватало!

— Я рад, что мое отсутствие не прошло незамеченным, — усмехнулся граф.

— Правда, после того как вышел бюллетень и все узнали последние новости, свет решил, что ты уехал залечивать сердечные раны, — добавил лорд Яксли.

— Какие новости? — удивился граф.

— Разве ты не знаешь?

— А что я должен знать?

— Женевьева объявила о своей помолвке с лордом Боуденом.

Говоря это, лорд Яксли внимательно вглядывался в лицо своего друга, но оно оставалось совершенно бесстрастным.

— Ты удивлен? — спросил он, подождав немного.

— Нет, нисколько! — ответил граф. — Я знал, что Боуден уже целый год увивается вокруг нее.

— Ему уже перевалило за шестьдесят! — заметил лорд Яксли. — И это один из самых невыносимых зануд, каких я только имел несчастье встретить в своей жизни!

Граф думал то же самое, но не стал говорить этого вслух.

Он перебрал несколько предположений, гадая о причине столь поспешной и странной помолвки, не зная о том, что истинное объяснение ее — твердая и непоколебимая решимость леди Женевьевы присутствовать на коронации.

Спустя три дня лорд Яксли уже катил в Эпсом со своим другом в его великолепном экипаже.

Когда они выехали из Лондона, с его толчеей и сутолокой, на просторную и спокойную загородную дорогу, граф попросил:

— Расскажи мне о хозяйке дома, леди Чевингтон. Я почти ничего не знаю о ней, хотя, если ты помнишь, в прошлом году мы останавливались у нее и двое суток провели в ее особняке.

— Прекрасно помню, — ответил лорд Яксли. — Это были худшие скачки дерби, в которых мне когда-либо случалось участвовать, я имею в виду, конечно, в финансовом отношении.

— Я отхватил тогда солидный куш, — заметил граф. — Если бы ты только послушался моего совета, Уиллоуби, дела твои на скачках шли бы гораздо лучше.

— Знаю! — быстро сказал лорд Яксли. — Но дело в том, Озри, что меня вечно смущают мои друзья; они с таким энтузиазмом расхваливают достоинства своих лошадей, с такой уверенностью говорят о том, что те с легкостью обойдут твоих! К тому же ставки там обычно гораздо выше — вот я и поддался искушению!

— В таком случае, послушай меня хоть на этот раз! — улыбнулся граф.

— Обязательно, — , пообещал лорд Яксли. — Так что ты хотел узнать о леди Чевингтон?

— Просто расскажи мне о ней все, что тебе известно.

— Ну что ж, ты, наверное, знаешь, что ее муж, сэр Хьюго, который умер несколько лет назад, был исключительно милым, приятным и обаятельным человеком, всеобщим любимцем и баловнем судьбы. Мой отец часто повторял, что если бы его попросили назвать самого доброго, славного и обворожительного человека, какого он когда-либо встречал в своей жизни, он не задумываясь указал бы на Хьюго Чевингтона.

— Я помню его, — заметил граф Хелстон, — хоть он и был, конечно, намного старше меня.

— Он был уже далеко не молод, когда наконец женился, — сказал лорд Яксли. — Он влюбился в жену сэра Джозефа Харкни, невероятно богатого коммерсанта, и ни на кого больше за всю свою жизнь так и не взглянул.

— Коммерсанта? — переспросил граф, неприятно удивленный этим сообщением.

— Харкни подвязался в области судоходства, фрахтовал суда. Думаю, это, несомненно, более почтенное занятие, чем служба в Сити, да и более приемлемое с нашей точки зрения, хотя, конечно, он не принадлежал к сливкам общества; ты ведь понимаешь, что я хочу сказать?

— Естественно! — подтвердил граф.

— Ну так вот, Элинор Харкни была тогда необыкновенно хороша, это было самое прелестное создание, когда-либо ступавшее по нашей грешной земле. Да она и сейчас еще прекрасно выглядит.

— Да, пожалуй, — согласился граф.

— Она обладает также острым умом и невероятно честолюбива. — Граф ждал, что еще скажет его друг, и тот продолжал:

— Без сомнения, она очень ловко обошлась со своими деньгами и нашла им достойное применение, после того как Харкни умер, и сэр Хьюго смог наконец жениться на ней. Она добилась того, что все забыли, кем она была до своего второго замужества, из каких кругов вышла. По крайней мере, так всегда утверждал мой отец.

— И ей, по всей видимости, невероятно везло! — заметил граф, вспомнив, что в прошлый раз, когда он гостил в имении Чевингтонов, там собиралось самое избранное общество, и он встретил там аристократов из высшего света.

— Бедняга сэр Хьюго никогда не был особенно богат, — продолжал свой рассказ лорд Яксли, — но он обожал скачки, и леди Чевингтон купила для него этот огромный особняк в Эпсоме у одного разорившегося аристократа, которому не по карману было его содержать. Поскольку официально хозяином всего этого считался сэр Хьюго, никто, начиная с членов королевской фамилии, не мог отказать себе в удовольствии насладиться роскошью, комфортом и гостеприимством этого дома.

Лорд Яксли сделал небольшую паузу.

— Продолжай! — поторопил его граф. — Ты отличный рассказчик, Уиллоуби, я так и вижу перед собой все, что ты описываешь., — Вдобавок к этому она приобрела просторный дом в Лондоне и старинный замок с охотничьими угодьями в Шотландии, где можно чудесно поохотиться на тетеревов и куропаток, — снова заговорил лорд Яксли. — Когда умер сэр Хьюго, леди Чевингтон обеспечила себе надежное положение в свете, взяв себе в зятья сначала герцога, а затем маркиза.

— А что, барышни Чевингтон хорошенькие? — поинтересовался граф.

— Хорошенькие, и к тому же богатые!

— Так что вряд ли Фрамптона или Нортхау кто-нибудь заставлял жениться на них? Лорд Яксли на минутку задумался.

— Да, я бы этого не сказал, — ответил он наконец. — Правда, если хочешь знать мое мнение, я лично, на месте девушки, в жизни не согласился бы выйти за такого типа, как Фрамптон, и мне всегда казалось, что у Нортхау с головой не все в порядке. Однако сердце женщины — загадка, и пути ее неисповедимы!

— Что верно, то верно! — согласился граф.

— Интересно, кого она пригласила на этот — вслух подумал лорд Яксли. — Во всяком случае, скучать там не придется. Леди Чевингтон обладает удивительной способностью подбирать своих гостей так, чтобы получалась некая интеллектуальная смесь. Она обязательно приглашает людей, с различными интересами и родом занятий. Так, например, если пригласить только политических деятелей, или одних только любителей сразиться в карты, или исключительно великосветских оболтусов, — они скоро до смерти опостылят друг другу! Только разнообразие может придать приему пикантность, только благодаря ему исчезают утомление и скука, — я в этом абсолютно уверен! раз?

— Ну и к какому же разряду, ты считаешь, принадлежим мы? — поинтересовался граф. Лорд Яксли засмеялся.

— Я, без всякого сомнения, «великосветский оболтус», ну а ты, Озри… Ты, пожалуй, не подходишь ни под один разряд, ты сам по себе, точно так же, как твои лошади! Кстати, что ты скажешь о Делосе? Есть у него шанс выиграть дерби?

— На твоем месте я обязательно поставил бы на него некоторую сумму, — сказал граф.

— Все ясно, значит, он выиграет! — воскликнул лорд Яксли.

— Завтра утром, пораньше, пойдем посмотрим на него.

— Я слышал, Аркри считает свою лошадь непобедимой. Если ты и на этот раз обойдешь его, боюсь, что его просто хватит удар!

— Заранее сожалею о таком печальном исходе! язвительно сказал граф.

Однако говоря это, он не мог скрыть улыбки.

Глава 3

Все в имении Чевингтон, как показалось графу, кричало о богатстве его владелицы.

Сам дом был невероятно огромным, но не радовал глаз своими архитектурными формами. В разное время он достраивался, обрастал пристройками и флигелями, однако, в отличие от большинства других старинных зданий, он отнюдь не производил впечатления гармоничного ансамбля; напротив, казалось, он весь сшит из лоскутков и усеян заплатами.

Центральное строение, однако, было возведено всего лишь каких-нибудь сто лет назад и поражало взгляд своими громадными залами с высокими потолками и великолепными резными каминами.

Войдя в просторный, вытянутый в длину холл, граф подумал, что в жизни своей не видел такого количества слуг; все они были в невероятно ярких малиновых ливреях, со всех сторон обшитых золотыми галунами, и выглядели несколько театрально.

Он поймал себя на том, что в это свое посещение присматривается ко всему более внимательно и критично, чем в прошлый раз, и понял, что причина тому — заинтриговавшее его предупреждение Калисты.

Когда леди Чевингтон поплыла к нему навстречу через гостиную, чтобы поприветствовать его, графу сразу вспомнилось все, что рассказывал ему по дороге лорд Яксли.

Видно было, что когда-то она была замечательно красива, и лицо все еще поражало своей красотой.

Она владела удивительным искусством — разговаривая с человеком, заставить его поверить, что он — единственный, с кем она мечтала побеседовать, наслаждаясь его обществом. И она, без сомнения, прилагала все усилия, чтобы гостям было удобно и уютно в ее доме.

Не было ничего, размышлял граф уже позже, вечером, что было бы забыто или упущено; в результате каждый гость чувствовал, что о нем заботятся, его ценят, Утром в комнату каждого мужчины приносили все газеты, какие только издавались в Лондоне. Их доставляли из города на почтовых; самые быстрые лошади сменяли друг друга, причем первая упряжка отправлялась еще с рассветом.

На туалетном столике каждого гостя лежали на выбор три бутоньерки, так чтобы он мог к обеду воткнуть в петлицу понравившийся ему цветок.

Дамы также имели возможность приколоть к корсажу заботливо приготовленные заранее свежие букетики, или просто нести их в руках — в зависимости от своего желания.

Хотя граф захватил с собой своего лакея, здесь в его распоряжение тоже был выделен специальный слуга, который прислуживал ему; кроме того, он был совершенно уверен, что нигде в другом месте за его лошадьми не будет такого хорошего ухода, как здесь, и нигде больше его грумам не будет оказано такого внимания.

Граф с удивлением обнаружил, что и общество тут подобралось весьма своеобразное.

Первый, кого он увидел, был прославленный законодатель беговой дорожки, лорд Джордж Кавендиш Бентинк собственной персоной. Законодатели играли очень важную роль на бегах, вынося свои непререкаемые постановления по различным спорным вопросам; решение их было для всех законом. Они наблюдали также за тем, чтобы все правила жокей-клуба выполнялись неукоснительно в мельчайших деталях.

Лорд Джордж Бентинк, выпускник Итона и офицер лейб-гвардейского конного полка, был красивым стройным мужчиной; у графа было с ним много общего, и им было о чем поговорить, когда они встречались.

Он был чувствительный и в то же время высокомерный, любезный и властный, необыкновенно способный и энергичный, верный друг и мстительный злопамятный враг.

В отличие от графа он был страстным, чрезвычайно азартным игроком и потерял двадцать семь тысяч фунтов, когда Таррар лорда Скарборо выиграл скачки в Сент-Лежере в тысяча восемьдесят двадцать шестом году.

Тем не менее он прекрасно разбирался в лошадях, и знания его в этой области были столь бесспорны, что всего лишь год спустя его брат поручился за него, и ему выдали ссуду в триста тысяч фунтов, чтобы он мог открыть собственный манеж и конюшни.

Граф был весьма доволен также, встретив министра иностранных дел лорда Пальмерстона в числе гостей.

Лорд Пальмерстон был, правда, намного старше графа, но в душе его и в характере оставалось всегда что-то юношеское, что позволяло ему легко заводить дружбу с самыми различными людьми любого возраста.

У него был громкий, раскатистый смех заносчивого и самоуверенного либерала-вига, спокойная, крепкая натура и веселая, неукротимая страсть к женщинам и разгулу.

С женщинами лорд Пальмерстон был неизменно предприимчив и смел, и все радовались, что королеве, к счастью, ничего не известно о ночных похождениях ее министра иностранных дел в Виндзорском замке.

Здесь присутствовало также несколько довольно важных персон, членов парламента, а кроме них, как и следовало ожидать, множество аристократов, весьма авторитетных фигур в кругах любителей скачек.

Бегло осмотрев собравшихся, граф решил, что ему предстоит приятно провести время; еще более убедило его в этом предположении присутствие среди гостей множества молодых очаровательных замужних дам; с некоторыми из них у него уже были короткие и легкие любовные связи.

Вообще-то молодежи в доме было не так уж много, если не считать двух дочерей леди Чевингтон — герцогини Фрамптон и маркизы Нортхау с мужьями, а также Калисты.

Граф и лорд Яксли не встретили ее сразу по приезде в имение, но вечером, когда они спустились к обеду, она уже была в гостиной.

В своем отлично сшитом первоклассным портным вечернем костюме граф выделялся даже в этом избранном обществе; костюм сидел как влитой на его мощной, статной фигуре, и не было женщины, которая не бросила бы на него одобрительный или восхищенный взгляд, когда он пробирался поближе к хозяйке дома.

Она представила его нескольким мужчинам, с которыми он до сих пор еще не был знаком, а затем, с какой-то особой, как ему почудилось, ноткой в голосе, произнесла:

— Кажется, вы еще не знакомы с моей дочерью Калистой?

Девушка присела в реверансе, граф вежливо поклонился.

Он не ошибся — Калиста оказалась действительно очаровательной, первое впечатление не обмануло его.

На ней было серебристо-белое очень изящное платье, достаточно скромное для девушки, которая только что начала выезжать в свет, и в то же время такое изысканное и элегантное, какими бывают только очень дорогие наряды.

Длинные светлые локоны обрамляли ее маленькое, нежное личико; огоньки свечей бросали на ее волосы красноватые отблески, а зеленовато-серые глаза смотрели на графа с нескрываемым презрением.

Она быстро отвернулась от него, прежде чем они успели обменяться хоть словом, но граф был уверен, что за обедом она сядет рядом с ним.

К его великому удивлению, Калиста оказалась на противоположном конце стола, и ему не пришлось скучать в обществе милой и остроумной жены престарелого лорда, которая еще года два назад привлекла его внимание и с которой у него была тогда короткая, но пылкая связь.

Еда, как он и ожидал, была изумительна За каждым стулом стоял слуга, подававший все новые кушанья, и даже самый тонкий знаток и ценитель вин не нашел бы, на что пожаловаться.

После обеда джентльмены остались в столовой, засидевшись за своим традиционным бокалом портвейна, а когда они наконец присоединились к дамам в гостиной, граф заметил, что Калисты уже нет среди них.

Вся эта история с коварными планами ее матери — не более чем фантазия, игра девического воображения, решил граф и, усевшись за карточный стол, забыл обо всем на свете.

На следующий день предстояли большие скачки, поэтому дамы довольно рано удалились в свои спальни; но граф еще долго оставался в гостиной, обсуждая достоинства и недостатки лошадей и до глубокой ночи споря о том, кто завтра выйдет победителем.

В конце концов, почти с неохотой, так как разговор был необыкновенно интересным для него, граф все же поднялся в свою спальню и, обменявшись с лордом Яксли еще несколькими словами, вошел, прикрыв за собой дверь.

У графа была одна особенность — он не любил, чтобы слуга по ночам дожидался его возвращения. Для человека его положения и с его состоянием принято было иметь одного, а то и двух слуг, которые помогали бы ему раздеться перед сном, надеть ночную рубашку и, наконец, дождавшись, пока он ляжет, погасили бы свет в спальне.

Однако графа только раздражало такое излишнее внимание и забота.

— Я всегда дожидался, пока ваш отец ляжет, милорд, — пытался протестовать его старший камердинер.

— Отец мой был уже пожилым человеком, он дожил до преклонных лет, а потому, без сомнения, нуждался в твоей помощи, Трэвис, — успокаивал его граф. — Мне, однако же, неприятно, задерживаясь по ночам в гостях, знать, что тебе из-за меня придется лечь еще позже.

— Но это входит в мои обязанности, милорд.

— И все-таки решать буду я, — возразил граф. — Если я захочу, чтобы ты дождался меня, я предупрежу тебя заранее или позвоню в колокольчик. Во всех остальных случаях ты должен только все приготовить, а я уж сам о себе позабочусь.

Он понимал, что его независимое поведение больно ударяет по самолюбию камердинеров, ставя их на один уровень с другими слугами в доме. Они боялись, что те могут заметить, как хозяин отдалил их от себя, и посмеяться над ними, обвинив к тому же в недостаточном внимании и заботе о нем.

И все же граф оставался непреклонен.

Иногда вернувшись вечером в свою спальню, он любил еще почитать перед сном, сидя в кресле не раздеваясь, и он чувствовал, что присутствие камердинера за спиной только раздражало бы его.

Войдя в отведенную ему спальню, граф отметил, что обставлена она красиво и со вкусом.

Он еще не был в этой новой, наиболее пышной и величественной части здания, которая, как он знал, называлась «Елизаветинским флигелем»; в ней было какое-то скрытое невыразимое очарование.

В действительности флигель этот был когда-то центральной частью первоначального строения, впоследствии обновленной и перестроенной. Стены снаружи были облицованы красным кирпичом и прорезаны высокими готическими окнами.

Потолки в комнатах были низкие, широкие дубовые кровати покоились на четырех столбиках и были прикрыты пологами, а стены были отделаны деревянными панелями, которые с годами приобрели чудесный красновато-коричневый оттенок мореного старого дуба.

Графу показалось, что в комнате душно, и он подошел к окну, чтобы отдернуть плотно закрытые занавеси и открыть створки.

Он распахнул окно, и в ту же секунду до него донесся тихий, протяжный свист.

Он был в точности похож на тот, который издала Калиста, когда отдавала приказания Кентавру, и граф, перегнувшись через подоконник, выглянул в сад.

Ночь была ясная, в мягком темном бархате неба сверкали мириады звезд, а тонкий рожок полумесяца лил с высоты серебристый свет на дом и озеро за ним, окутывая весь сад нежной эфемерной дымкой, зачаровывающей своей воздушной прелестью; днем все вокруг «выглядело совсем по-другому, более приземленно и обыденно.

Графу хорошо была видна лужайка у него под окном, однако на ней не было ни души.

Свист повторился. На этот раз граф понял, что он доносится с громадного дерева магнолии, чьи белые, точно совковые, цветы склонялись к самому окну.

Он поднял голову и увидел, что в самой гуще ветвей, забравшись так высоко, что она оказалась почти на уровне его окна, сидит Калиста!

— Я хочу поговорить с вами!

Он едва расслышал ее слова, так тихо она произнесла их. Однако, высунувшись еще больше из окна, граф спросил:

— О чем же?

— О вас. Я ведь просила вас не приезжать сюда.

— Довольно трудно беседовать в таком положении, — заметил граф. — Не лучше ли мне присоединиться к вам?

— Да что вы! Ничего у вас не получится! — сказала девушка с ядовитым смешком. — Легче перелезть с этого дерева в дом, чем наоборот.

Граф осмотрел дерево оценивающим взглядом. Оно казалось очень старым, но ветви его выглядели достаточно мощными и крепкими для того, чтобы выдержать вес его тела.

Спальня его была на втором этаже, не так уж высоко над землей.

Он выбрался на подоконник снаружи и услышал, как Калиста быстро проговорила:

— Лучше бы вы этого не делали. Я вовсе не хочу, чтобы вы свалились и разбились или переломали себе все кости… Мне же потом придется за вас отвечать.

— Я не такой уж дряхлый старик, — едко заметил граф.

Его раздражало, что эта малышка смеет сомневаться в его способности перелезть из окна на дерево.

В действительности оказалось довольно трудно обогнуть открытую створку окна и уцепиться за ближайшую к нему ветку, однако граф был куда более ловким и сильным, чем большинство его друзей.

Фехтование, бокс и верховая езда поддерживали его в отличной форме; добравшись до толстого ствола магнолии, он уже совершенно спокойно спустился на землю.

Без сомнения, эти упражнения не придали элегантности его вечернему костюму, но главное — он благополучно спустился; Калиста последовала за ним.

Граф как раз отряхивал руки, когда она подошла к нему:

— Раз уж вы здесь, лучше нам уйти куда-нибудь подальше от окон, хотя спальня мамы с другой стороны дома.

Сказав это, она быстро нырнула в густые кусты рододендрона, окаймлявшие лужайку. Последовав за ней, граф заметил под ногами узкую извилистую тропинку.

Идя за девушкой по тропинке, граф был потрясен, обнаружив, что на ногах у нее — вязаные рейтузы в обтяжку, столь любимые модниками времен Георга IV.

Поверх было надето нечто вроде жокейской курточки. Она была голубая, как ливрея слуг, но воротник и манжеты были нежного лимонно-желтого цвета.

Граф вспомнил, что это — цвета жокеев Чевингтона.

Они шли молча до тех пор, пока заросли рододендрона не кончились, и они вышли на берег озера.

Здесь, в кустах жимолости, разросшихся так, что получилось нечто вроде беседки, стояла маленькая скамеечка. Увидев, как Калиста опустилась на нее, граф подумал, что вряд ли кто-нибудь со стороны сможет их заметить; для этого надо было бы подойти вплотную.

Озеро, словно заколдованное, серебристо мерцало в полумраке, а на другом берегу тянулся огромный парк, где под деревьями бродили олени с ветвистыми рогами.

В лунном свете граф хорошо видел лицо Калисты и, глядя на нее с легкой улыбкой, заметил:

— Мы с вами вдвоем здесь, — разве факт этот не достаточно компрометирующий сам по себе? Не играет ли это прямо на руку вашей матери?

— Мама приняла на ночь свои обычные капли опия, — ответила девушка, — так что она никак не сможет узнать о том, где мы и что мы сейчас делаем.

— Так что же вы собирались сказать мне?

— Я хотела предупредить вас, чтобы вы были очень осторожны. Вы не послушались моего совета и все-таки приехали сюда, но теперь, прошу вас, Бога ради, будьте все время настороже!

— Я пришел к выводу, что все эти предполагаемые угрозы — больше плод вашего воображения, — ответил граф. — Нет, я не отрицаю, что ваша мать не отказалась бы сделать меня своим зятем, но я не могу поверить, что она может совершить что-нибудь особенное, из ряда вон выходящее, для того чтобы желаемое стало действительностью.

Калиста тихонько засмеялась.

— Как вы думаете, что привело Амброзину в объятия столь выдающегося мужа?

В голосе ее звучала явная ирония, и граф, вспомнив, что герцог сегодня так напился за обедом, что даже не мог сам выйти из-за стола, промолчал.

— Я скажу вам, — продолжала Калиста, не дождавшись от него ответа. — Как вы, вероятно, могли заметить, мой милый родственник — горький пьяница!

Слова ее прозвучали резко и презрительно., — Однажды вечером, — продолжала она, — когда он гостил у нас, мама устроила так, что он выпил даже больше обычного. Он вообще не держался на ногах, и слугам пришлось отнести его в постель. На следующее утро, когда он спустился к завтраку, мама встретила его восторженными восклицаниями и горячо расцеловала в обе щеки.» Милый мой мальчик! — сказала она. — Вы даже представить себе не можете, как я счастлива вашим предложением!«Вид у герцога был совершенно ошарашенный, — продолжала Калиста, — и мама, лукаво подмигивая ему, добавила:» Ах вы, проказник! Как это вы осмелились говорить об этом с Амброзиной, не спросив предварительно моего разрешения? Ну что ж, она в таком восторге от вашего предложения, что, так и быть, я прощаю вам вашу нескромность!«

— И что же на это ответил герцог? — поинтересовался граф.

— А что он мог сказать? Мама слишком хитра и умна, для того чтобы говорить ему все это наедине. В комнате, кроме нас, была сама Амброзина и еще с десяток других гостей. Естественно, герцог не мог ничего вспомнить о том, что было накануне вечером; думаю, он теперь до конца жизни будет размышлять, предлагал он тогда свою руку и сердце Амброзине или нет!

— Это правда — то, что вы мне рассказываете?

— Неужели вы хотя бы на минуту можете предположить, чтобы моя сестра захотела выйти замуж за эту пьяную образину? Единственное достоинство, которым он обладает, — это его титул!

Девушка проговорила это с презрительным высокомерием. Потом продолжала:

— Если вы все еще сомневаетесь в маминой изобретательности, позвольте, я расскажу вам о Берил.

— Это ваша средняя сестра?

— Ну да, нас крестили по алфавиту: A-B-C-D[8], младшая, Дейдр, еще в школе, ей всего лишь четырнадцать.

— Продолжайте! — поторопил ее граф.

— Все мы прекрасно знали, когда маркиз Нортхау приехал к нам погостить, что он без ума от одной очаровательной замужней дамы; ее мама тоже пригласила.

— Зачем она это сделала? — удивился граф..

— Для того чтобы быть полностью уверенной, что он не откажется в последний момент.

— И что же произошло?

— Было совершенно очевидно, что маркизу нет никакого дела до Берил, так же, как и ей до него; она просто терпеть его не могла и под любым предлогом старалась избежать его общества.

Но мама перехитрила ее.

— Что же она сделала?

— Она каким-то образом устроила так, что маркиз и моя сестра оказались вдвоем в оранжерее. Берил потом говорила мне, что она специально держалась очень холодно и неприступно, они разговаривали на какие-то общие темы, говорили о цветах, когда, мама приступила к выполнению своего плана.

— Какого же? — Она запустила туда — я до сих пор не представляю, как ей удалось это сделать — двух мышек!

Они побежали по полу оранжереи, и Берил, которая всегда панически боялась мышей, вскрикнула и невольно ухватилась за маркиза, ища у него защиты!

Калиста безнадежно махнула рукой. — Остальное вы можете себе представить. Именно в этот момент мама» случайно» зашла в теплицу в сопровождении еще нескольких гостей.

Она нежно обняла Берил и поцеловала ее, а мужчины, сопровождавшие ее, поздравляли маркиза. Он ничего не мог сделать — бесполезно было бы объяснять, что это всего лишь недоразумение.

— Должен признать, если только все, что вы рассказали мне, правда, то у вашей матери весьма острый и изобретательный ум, — заметил граф.

— Все это так и было! Не знаю только, что она приготовила для вас.

— Вы все так же уверены, что она непременно решила связать нас брачными узами?

В голосе графа звучали явно недоверчивые нотки, несмотря на то, что он вынужден был признаться самому себе в том, что опасения Калисты имели под собой кое-какие основания — Примерно месяц назад мама сказала мне:

«Пора и тебе выходить замуж, Калиста. Я уже подыскала для тебя подходящего мужа».

— Она сказала это прямо так, без всяких предисловий?

— Она уже и раньше говорила мне, что меня надо выдать замуж как можно скорее, — ответила девушка. — Понимаете, я и так стала выезжать на год позже.

— А что случилось? — поинтересовался граф.

— Дело в том, что сразу после того, как объявили о помолвке Берил с маркизом, его бабушка умерла, и они целый год не могли пожениться, соблюдая траур. А так как мама не может вынести, чтобы в доме вместе с ней жили сразу две дочери, мне пришлось лишний год оставаться в школе. Теперь мне уже девятнадцать! Почти готовая coiffer sainte Catherine[9], как говорят французы!

Граф усмехнулся.

— Вы еще очень молоды, особенно для меня.

— Конечно, вы правы, — согласилась Калиста. — Вам ведь уже скоро тридцать! А там и старость не за горами!

— Вы, кажется, рассказывали мне о вашей матери, — напомнил ей граф.

— Да, так вот, мама так и сказала: «Я нашла для тебя прекрасного мужа, и когда ты познакомишься с ним, Калиста, постарайся ему понравиться, веди себя, пожалуйста, прилично, без этих твоих обычных мальчишеских выходок, которых ни один порядочный человек не сможет вынести!»

Граф снова засмеялся.

— Хорошо сказано! Представляю, каково было бы вашей маме, если бы она увидела вас сейчас! Вряд ли она одобрила бы ваш наряд!

— Вам что, не нравится, что я не в юбке? спросила Калиста. — В ней было бы довольно трудно взобраться на дерево; к тому же я обнаружила, что в такой одежде значительно удобнее тренировать Кентавра — так он гораздо лучше понимает меня. Конечно, я стараюсь держаться подальше от мамы, не дай Бог, чтобы она меня увидела! У нее бы сразу случился сердечный при падок!

— Ничего удивительного! — заметил граф. Калиста тихонько засмеялась.

— Вы шокированы! Это восхитительно! Я-то думала, что мне уже ничем не удастся удивить вас — с вашей репутацией!

— С моей репутацией? — удивленно переспросил граф.

— Люди много говорят о вас, — не стала объяснять Калиста, — а я хорошо умею слушать. Муж чины уважают вас и восхищаются вами, а женщины просто млеют и тают, как снег весной, в лучах вашего обаяния!

Слова эти в ее устах прозвучали далеко не как комплимент, и граф поспешил перевести разговор на другую тему:

— Я не интересуюсь сплетнями, — коротко сказал он. — Мне хотелось бы знать, что еще говорила ваша мать.

— Мама сообщила мне, что нет человека более богатого, выдающегося и занимающего более высокое положение в обществе, чем неуловимый граф Хелстон! «Мы бросим ему вызов, Калиста, — сказала она, — и разрушим легенду, которая окружает его имя. Он станет твоим мужем, и, поверь мне, дорогая, это большая удача, и ты можешь считать себя самой счастливой девушкой на свете!»

Калиста отвернулась от графа, глядя на озеро.

— Вот тогда-то, — добавила она тихо, — я и решила предупредить вас.

— Вы не хотите выйти за меня замуж? — улыбнулся граф.

— Неужели вы действительно думаете, что хоть одна девушка захотела бы выйти замуж при таких обстоятельствах? — возмутилась Калиста. — А я твердо решила, что никто и ничто не заставит меня произнести слова клятвы перед алтарем, пока я сама этого не пожелаю.

— То есть, я полагаю, вы хотите сказать, что должны прежде всего любить этого человека?

— Вот именно! — Она дерзко вздернула подбородок, добавив вызывающе:

— Я уверена, что вам, как и большинству маминых друзей, это будет смешно, но я хочу любить моего будущего мужа и хочу, чтобы он любил меня.

— Я, кажется, не говорил, что считаю это смешным, — заметил граф.

— Но вы так думаете, а это одно и то же, — отпарировала Калиста. — Я прекрасно понимаю, что все будут завидовать мне, считая, что мне невероятно повезло, что это высшее счастье — заполучить вас в мужья, каким бы низким и недостойным способом это не было проделано! Однако я не собираюсь уступать и принимать как неизбежное то, на что с удовольствием согласилось бы большинство девушек моего возраста, даже если на этом настаивает моя мать!

— Рано или поздно вам все равно придется выйти замуж.

— Да, но это будет человек, которого я сама выберу, — возразила Калиста. — Я знаю, что вы не верите мне и думаете, что ничего у меня из этого не выйдет, но, клянусь, я не стану ничьей женой до тех пор, пока не найду того, кого смогла бы полюбить всей душой и всем сердцем; лучше уж остаться одной!

— А ваша мама позволит вам это сделать?

— Я убегу, спрячусь, пойду на что угодно, но не позволю ей втягивать меня в свои интриги, не стану марионеткой в ее руках! — горячо воскликнула девушка.

— Все это не так просто, — спокойно сказал граф.

Она ничего не ответила. Взглянув на нее, граф подумал, как живописно выглядит ее тонкий силуэт на серебристом фоне озера.

Ему пришло в голову, что немало найдется мужчин, которые с радостью отдадут ей свое сердце и будут любить ее так, как она того желает.

Тем не менее граф был абсолютно уверен — каким бы жестоким и несправедливым это ему ни казалось, — что рано или поздно все ее воздушные замки рухнут под напором непреклонной решимости и железной воли ее матери, и ее выдадут замуж, совершенно не спрашивая ее мнения и не интересуясь ее выбором.

— Я знаю, о чем вы думаете, — очень тихо произнесла Калиста. — Но, поскольку я сейчас старше, чем были в свое время Амброзина и Берил, когда мама с ними все это проделала, и поскольку, смею надеяться, ума у меня побольше, чем у них, никому не удастся ни запугать, ни заставить меня сделать что-либо против моей воли.

— Будем надеяться, что вы правы, — ответил граф. — В то же время я предвижу, сколько трудностей и ловушек вас подстерегает, особенно если ваша мать будет вести себя так, как вы мне только что рассказали.

— У мамы за ее прелестной, очаровательной внешностью и кажущейся беспомощностью кроется железная воля.

Калиста говорила так хладнокровно и бесстрастно, точно обсуждала достоинства и недостатки посторонней женщины.

— Я должен поблагодарить вас за ваше предупреждение и за то, что вы были так откровенны и искренни со мной, — начал граф. — Я тоже хочу быть с вами честным, Калиста. Признаюсь, что, как и у вас, у меня нет никакого желания вступать в брак. Если хотите знать, я вообще решил остаться холостяком.

— В таком случае, будьте осторожны, не попадитесь в мамину ловушку! — посоветовала девушка. — Нам нельзя оставаться с вами наедине — ни на один миг! Сегодня вечером, за обедом, я села не на то место. Мама наверняка ужасно рассердилась, и завтра мне еще попадет за это. Волей-неволей придется нам сидеть за столом рядом.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы сочли меня грубияном, — заметил граф. — Должен сказать вам, что вы очень интересная девушка и уж, без сомнения, совершенно непредсказуемая!

— Мне бы хотелось поговорить с вами о ваших лошадях, — сказала Калиста. — Почему вы даете им греческие имена?

— Так же, как и ваше греческое имя, они кажутся мне гораздо более звучными и красивыми, чем обычные лошадиные клички.

— Вчера вечером я как раз читала «Всеобщую родословную книгу лошадей» Джеймса Уэтерби, — с увлечением воскликнула девушка, — и подумала, что мне противно было бы иметь лошадь, которую звали бы Вэйлбоун или Вискерс.

— А знаете, как описывал Вэйлбоуна его грум? — спросил граф. — Он говорил, что это «самая низкая, длинная и костистая лошадь, с самыми прекрасными голенями и самыми ужасными бабками», какую ему когда-либо доводилось видеть в своей жизни.

Калиста засмеялась.

— Тем не менее, — продолжал граф, — оба, и Вэйлбоун, и Вискерс, несмотря на свои имена, стали победителями дерби.

— А еще хуже, если лошадь зовут Сквирт, что за ужасное имя! — задумчиво сказала Калиста.

— Производитель Марека, от которого, в свою очередь, родился Эклипс, — заметил граф.

Он увидел, как удивленно взглянула на него девушка.

— Вы много всего знаете о лошадях, не так ли?

— Смею надеяться, кое-что знаю.

— Это удивительно, — заметила Калиста. — Большинство владельцев лошадей, по крайней мере, из тех, которые приезжают сюда и останавливаются у нас, покупают то, что им советуют знатоки, полностью полагаются на мнение тренеров по поводу того, в каких скачках им участвовать, и не утруждают себя заботами о выращивании и воспитании лошадей, не обращая больше никакого внимания на свои новые приобретения.

— У вас слишком острый язычок, лучше на него не попадаться, — улыбнулся граф.

— Я пытаюсь доказать, что Кентавр — потомок Годольфина Араба, — продолжала девушка. — Надеюсь, вы знаете, кто это такой?

— Без сомнения, — ответил граф. — Годольфин Араб, Дарли Араб и Биэрли Турк — арабские жеребцы, от которых ведут свою родословную все чистокровные английские лошади.

— Вы действительно знаете, о чем говорите, — воскликнула Калиста, и в голосе ее прозвучало восхищение, которого не было раньше?

— Если Кентавр и не арабский жеребец, он вполне может оказаться берберийским, — предположил граф.

Он сказал это специально, желая убедиться, действительно ли Калиста так много знает о лошадях, и известно ли ей, что берберийские кони происходят из Северной Африки: из Ливии и Туниса, Алжира и Марокко, и по качеству стоят на втором месте после арабских.

— Когда во времена Карла II арабских жеребцов завезли в Англию, — заметила Калиста, — герцог Ньюкасл, который очень любил испанских лошадей, сказал, что они — принцы, а берберийцы — только придворные при их дворе!

— И он, без сомнения, был прав. Его мнению можно доверять, ведь он был владельцем одной из самых больших конюшен и племенных ферм своего времени.

Калиста радостно захлопала в ладоши.

— Ах, я так много хотела бы у вас спросить, — вздохнула она, — есть столько всяких вещей, о которых я хотела бы, чтобы вы мне рассказали! Как жаль, что мы не можем встретиться и поговорить нормально, как все обычные люди, но это невозможно, нет, совершенно невозможно!

— Я все еще склонен думать, что вы несколько драматизируете ситуацию и преувеличиваете возможности вашей матери, — заметил граф.

— Я не собираюсь рисковать тем, от чего зависит вся моя жизнь, чтобы только удостовериться в своей правоте, а вы? — спросила девушка.

— Полагаю, что нет, — ответил граф, — а потому, мне кажется, нам пора возвращаться. Если, не дай Бог, кто-нибудь случайно застанет нас здесь вдвоем, тогда, пожалуй, у нас не останется уже никакого выхода.

— Неужели вы так покорно и безропотно дадите взнуздать себя? — спросила Калиста, и в голо — «се ее снова послышалось презрение.

— Я буду бороться и сопротивляться из всех сил, как арабский жеребец! — ответил граф. — Однако не так-то легко бывает вырваться, если лассо накинуто опытной меткой рукой.

— Ну что ж, я вас предупредила. Соблюдайте все меры предосторожности, держитесь все время рядом с другими гостями, не бродите по дому в одиночестве И, по возможности, не разговаривайте, пожалуйста, со мной — только это и может вас спасти — Пожалуй, последнее огорчает меня больше всего, Калиста; мне кажется, вы очень интересная девушка, и мне было бы приятно побеседовать с вами. Я никогда не встречал еще таких девушек, как вы.

— Это только потому, что вы нашли во мне что-то новенькое, — возразила она. — Этакая девчонка-сорванец, непохожая на других дам, которых вы до сих пор удостаивали своим вниманием!

Граф удивленно поднял брови.

— Не думаю, что это слово подходит здесь более всего; у меня и в мыслях такого не было.

— И тем не менее это так! — заявила девушка, не слушая возражений. — Если бы вы слышали, что говорят о вас дамы, когда они сплетничают между собой в гостиной после обеда, вы бы поняли, как вы выглядите в глазах других: надменный султан, восседающий в своем гареме, где многочисленные наложницы наперебой стараются обратить на себя внимание повелителя, добиваясь его милостей — Если вы всегда будете разговаривать таким образом, — заметил граф, — многие молодые люди будут смотреть на вас с опаской и побоятся предложить вам свою руку и сердце. Укротить жену, у которой такой острый язычок, так же трудно, как остановить лошадь, которая понеслась!

Калиста засмеялась.

— Жаль, что вы не могли видеть своего лица, когда я упала с лошади, и вы подумали, что я ранена!

— Со мной действительно еще не бывало такого, чтобы молодая женщина в буквальном смысле слова бросалась к моим ногам, — сухо произнес граф.

Девушка опять рассмеялась.

— Даже этот глупый старый грум, который вечно меня везде сопровождает по маминому настоянию, особенно когда я езжу в Лондон, и тот не мог поверить, что Кентавр сбросил меня или что меня вообще можно сбросить. — Она тихонько вздохнула. — Хотелось бы мне показать вам кое-что из того, что умеет делать Кентавр. Он действительно необыкновенный, просто сказочный конь, но если вы проявите к нему хоть какой-то интерес, мама может подумать, что на самом деле вы интересуетесь мной.

— Я вижу, между нами воздвигнуты непреодолимые преграды — гораздо выше тех, что ставят на барьерных скачках! — засмеялся граф.

— Я прошу вас отнестись к этому серьезно, — сказала девушка. — Еще когда я в первый раз говорила с вами, то поняла, что вы склонный обратить все это в шутку.

— Однако шутка эта зашла уже вроде бы слишком далеко.

— Вы увидите, что она зайдет еще дальше, если, однажды утром проснувшись, обнаружите, что вы женаты на мне!

— Признаюсь, это опасная угроза, — улыбнулся граф.

— Так будьте же осторожны! С этими словами Калиста поднялась со скамеечки, укрытой в кустах жимолости, и посмотрела вдаль, на озерную гладь.

Она была такая тоненькая, стройная, что, если бы не ее нежное личико и огромные глаза, она и в самом деле могла бы сойти за мальчишку в своем жокейском костюмчике.

— Представьте себе, — заговорила она очень тихим и мягким голосом, — как это было бы прекрасно — прийти сюда с тем, кого любишь! Смотреть на дымку, поднимающуюся над водой, и думать, что это нимфы, живущие там в глубоких зеленых водах, выходят по ночам, чтобы водить свои хороводы при лунном свете… Наслаждаться вдвоем волшебством этой теплой лунной ночи и знать, что тысячи и тысячи звезд, сверкающих в небе, — это чудесные светлячки, которые исполнят все ваши желания, а желать вы будете только одного — дать как можно больше счастья любимому человеку!

Голос девушки звучал сейчас удивительно ласково, певуче и мелодично — совсем не так, как раньше.

Граф тоже поднялся и стоял теперь, глядя на нее; затем он сказал очень тихо:

— Думаю, все мы пытаемся найти то, о чем вы говорили сейчас, мы ищем это всю жизнь, но оно вечно ускользает от нас.

Калиста обернулась к нему:

— В таком случае, любовь неуловима, неуловима, как вы!

— Не могу сказать, чтобы мне особенно льстило такое определение, — возразил граф.

— Могу себе представить! Особенно теперь, когда оно натолкнуло маму на мысль отнять у вас право пользоваться этой славой и дальше! Какая мука, должно быть, — терпеть приставания этих докучных, назойливых женщин!

В каждом слове девушки звучала едкая ирония.

— Ваша мать совершенно права, называя вас сорванцом, Калиста, — заметил граф. — Я только добавил бы к этому, что вы еще и маленький дерзкий дьяволенок!

— Благодарю вас, милорд! — ответила Калиста. — Если бы на мне сейчас было платье, я бы сделала вам глубокий реверанс. Раз так, я лучше пойду впереди, а то боюсь, что если этот» маленький дерзкий дьяволенок» не проводит вас, вы заблудитесь и не найдете дороги домой!

Она повернулась и пошла вперед так быстро, что графу стоило немалого труда не отставать от нее. Через несколько минут они подошли к дому, и граф, остановившись в тени рододендронов, закинул голову и посмотрел на высокое раскидистое дерево магнолии, росшее у него под окном.

— Вам нет необходимости возвращаться этим путем, — сказала Калиста, будто прочитав его мысли. — У меня есть ключ от двери, выходящей в сад, и все, что вам нужно сделать, — это подняться прямо по лестнице и пройти налево в свою спальню. — Помолчав немного, она добавила:

— Если вдруг, по какой-нибудь несчастной случайности, вы столкнетесь с кем-либо из гостей, скажите, что вам не спалось и вы вышли в сад немного прогуляться, подышать свежим ночным воздухом. Никому и в голову не придет, что вы были здесь не один!

Не дожидаясь, пока граф что-нибудь ответит, Калиста побежала по садовой дорожке к дому.

Граф заметил, что внизу, чуть правее его окна, действительно просматривается какая-то дверь.

Вытащив ключ из кармана рейтуз, Калиста повернула его в замке, и дверь распахнулась.

— Спокойной ночи! — прошептала она одними губами, почти неслышно.

— Спокойной ночи, Калиста! — ответил граф. — И позвольте поблагодарить вас за весьма неожиданную, но очень приятную и интересную беседу!

Она скорчила смешную гримаску, и граф заметил, как блеснули в темноте ее глаза.

Войдя в дом, он услышал, как она тихо прикрыла за ним дверь и как щелкнул замок, когда в нем повернули ключ.

На следующее утро графу трудно было поверить, что весь ночной разговор с Калистой не приснился ему, что все это происходило на самом деле; однако времени на размышления у него не было.

Лорд Яксли зашел за ним очень рано, и они сразу же отправились смотреть на лошадей, которых как раз готовили к скачкам, чтобы решить, кто из этих великолепных чистокровных скакунов, собранных на холмах Эпсома, станет победителем в предстоящих заездах.

Они встретили там нескольких своих друзей, которых интересовал тот же самый вопрос, и большинство из них с явной тревогой поглядывало на лошадей графа, очевидно сомневаясь, удастся ли хоть кому-нибудь обойти их.

Лошади графа должны были участвовать в трех заездах из пяти, и только в одном из них он не был уверен в успехе — в том, где соперником его был лорд Хиллебороу, с его прекрасным чистокровным жеребцом.

Делоса граф приберегал для второго дня дерби; тренер уверял его, что лошадь находится в отличной форме.

Они вернулись в имение Чевингтон, чтобы позавтракать и переодеться, перед тем Как ехать на бега, и граф нисколько не удивился, не заметив нигде Калисты.

Случайно он услышал, как леди Чевингтон спрашивала у прислуги, где ее дочь.

— Мисс Калиста уже уехала, миледи. Я думала, вашей светлости известно, что она собирается отправиться на бега рано утром.

— Она поехала верхом? — поинтересовалась леди Чевингтон.

— Да, миледи.

— Она ведь прекрасно знала, что я хочу, чтобы она поехала со мной в экипаже! — раздраженно воскликнула леди Чевингтон.

Затем сообразив, что уже слишком поздно и она все равно не может ничего изменить, переключила все свое внимание на гостей и больше не упоминала о дочери.

Во время скачек графу на мгновение показалось, что он различил Калисту среди публики, собравшейся на холмах, по другую сторону беговой дорожки.

Он был почти уверен, что узнал Кентавра с его белой звездочкой на лбу и белоснежными чулками на передних ногах.

Но если это и была Калиста, то она нашла себе весьма укромное местечко, хорошо укрытое от любопытных взглядов зрителей на трибунах, и у графа создалось впечатление, что она приготовилась наблюдать за скачками из самого дальнего уголка ипподрома, предпочтя его удобному креслу где-нибудь в первом ряду.

Лошадь графа с блеском победила во втором заезде и немного обошла соперников в третьем.

Он проиграл, как и ожидал, впрочем, всего лишь в одном из трех заездов, в которых участвовал, но это не могло погасить его радости, и он возвращался в имение Чевингтон в приподнятом настроении.

— Хороший выдался для тебя денек, Озри, а? — улыбнулся лорд Яксли.

— Прекрасный! — ответил граф.

— Надеюсь, завтра тебя ожидают еще более блестящие победы!

— Ты же знаешь, это совсем другое дело, — сказал граф. — Против нас будут выставлены лучшие лошади Англии, и я не очень-то уверен, что Делос будет на высоте.

— Думаю, он покажет себя! — не теряя оптимизма, возразил лорд Яксли. — Я скажу больше, Озри, — это будет необыкновенно важная для тебя победа, которая сделает твое имя еще более популярным. Люди любят тебя, и многие из них ставят свои деньги не столько на лошадь, сколько на Озри Хелстона!

— Что-то ты стал чрезвычайно добр и любезен к моей персоне, — с иронией проговорил граф.

— Я говорю совершенно искренне, — ответил лорд Яксли. — Существует множество владельцев лошадей, до которых публике, выбравшейся на бега немного поразвлечься, нет абсолютно никакого дела. Но ты не из таких…

На следующий день, когда лошади, завернув за угол, сгрудились в кучу, выйдя на прямую, ведущую к финишу, граф пристально, не отрываясь вглядывался в беговую дорожку.

На таком расстоянии было совершенно немыслимо разглядеть свою лошадь в этом пестром калейдоскопе красных, зеленых и желтых жокейских курток и множества разноцветных кепи.

Лошади приближались, и внезапно на ипподроме воцарилась какая-то странная необычная тишина, точно все зрители — мужчины, женщины и дети, собравшиеся здесь, разом затаили дыхание.

Затем справа от ограждения граф вдруг заметил Делоса; он шел впереди.

Сначала он оторвался от лошади, шедшей с ним голова в голову, всего лишь на длину носа, затем на длину шеи, вот уже он обошел ее на полкорпуса, и радостный, оглушительный рев зрителей потряс трибуны, когда он миновал финишный столб, вырвавшись вперед на два полных корпуса.

«Молодец, Озри!», «Великолепный заезд!», «Поздравляю, старина!», «Браво!».

Казалось, все одновременно хотели поздравить графа, протискивались к нему, чтобы пожать ему руку, а он, с радостно блестевшими глазами, с победной улыбкой на губах, спускался с трибуны, направляясь к загородке, где расседлывали лошадей.

Тренер был так возбужден и взволнован, что только бормотал что-то бессвязное, а в глазах жокея, когда граф поздравлял его, блестели слезы.

Один лишь виновник торжества, Делос, казалось, возвышался над всей этой суетой, равнодушный ко всему; он стоял спокойно, слегка потряхивая головой и шевеля ушами; по нему не было заметно, чтобы он хоть сколько-нибудь устал, словно и не он только что блестяще преодолел длинную и трудную дистанцию.

Когда граф с триумфом вернулся в имение Чевингтон, хозяйка дома и остальное гости осыпали его похвалами и поздравлениями, и, как впоследствии заметил лорд Яксли, не хватало только лаврового венка, чтобы полностью воссоздать сцену чествования древнеримского победителя!

Радость собравшихся, без сомнения, еще более возрастала благодаря тому, что большинство из них поставили на Делоса весьма значительные суммы.

Сделать это побудил их не столько сам граф, сколько его друг, лорд Яксли, который, последовав на этот раз его совету, хотел, чтобы никто не остался в убытке.

— Кому сегодня не повезло, так это букмекерам! — заметил лорд Яксли, когда они с графом поднимались в свои комнаты, чтобы переодеться к обеду — Зато вчера они могли поживиться, — ответил граф. — Во втором заезде я выиграл десять к одному.

— Твои лошади записаны на завтра? Граф отрицательно покачал головой.

— Думаю, если нам повезет с Делосом, все мои тренеры и жокеи не захотят больше размениваться по мелочам. Существует ведь еще Золотой кубок Эскота!

— Ты никогда не бываешь полностью доволен, Озри! — поддразнил друга лорд Яксли.

Обед на этот раз проходил еще более шумно и весело, чем в предыдущие вечера. Леди Чевингтон пригласила на него соседей со всей округи, и граф узнал, что после обеда будут танцы.

Он размышлял, не это ли тот хитрый способ, который должен привести Калисту в его объятия, но, к сожалению, он был лишен удовольствия услышать разговор, который несколько раньше произошел между девушкой и ее матерью.

— Вчера вечером за обедом ты опять села не на то место, — сурово выговаривала дочери леди Чевингтон. — Точно так же ты поступила и накануне. Тебе прекрасно известно, что я собиралась усадить тебя рядом с графом.

— Простите, мама, — ответила Калиста, — но мне очень хотелось сесть рядом с лордом Джорджем Бентинком, и я подумала, что вы не будете иметь ничего против, если я поменяю карточки.

— Я категорически против, — отрезала леди Чевингтон. — У меня было продумано все до мельчайших подробностей, и, как ты прекрасно знаешь, я хотела, чтобы ты побеседовала с графом Хелстоном.

— Вы ведь уже расстались с нелепой мыслью о том, что я могла бы стать женой графа, не правда ли? — спросила Калиста.

— Мысль эта вовсе не нелепа и не абсурдна, и я, без сомнения, собираюсь выдать тебя замуж именно за него, — возразила ее мать.

— В таком случае, могу вам твердо пообещать, что вы будете разочарованы, мама. У меня нет желания выходить замуж за графа, и, как известно, его тоже не интересуют молоденькие девушки вроде меня.

— Со временем молоденькие девушки превращаются в замужних женщин, Калиста; именно это вскоре произойдет и с тобой.

— Сомневаюсь, мама, и уж, во всяком случае, превращением этим я буду обязана не графу Хелстону.

Леди Чевингтон поджала губы.

— Ты будешь держаться с ним очень мило и приветливо, Калиста, и ты обязательно должна танцевать с ним сегодня вечером.

— Мне очень жаль, мама, но мне кажется, у меня не будет сегодня ни желания, ни настроения танцевать с кем бы то ни было.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня ужасно болит горло. Нос тоже совершенно не дышит, и боюсь, что подхватила простуду.

— Я не верю ни одному твоему слову! — возмутилась леди Чевингтон. — Во всяком случае, лучше тебе прилечь перед обедом. Я хочу, чтобы вечером ты хорошо выглядела.

— Надеюсь, мне не придется огорчить вас, мама, — сдержанно заметила Калиста.

Через два часа, когда леди Чевингтон приветствовала в зале своих гостей, к ней подошел дворецкий.

— В чем дело? — недовольно спросила она.

— Мисс Калиста просила передать вам, миледи, что ей нехорошо, и она чувствует себя такой простуженной, что не в силах спуститься вниз и обедать вместе со всеми сегодня вечером.

С минуту леди Чевингтон стояла молча, не двигаясь, губы ее сжались в узкую полоску. Затем, услышав о прибытии новых гостей, она пошла к ним навстречу с очаровательной улыбкой, радостно восклицая:

— Как это мило с вашей стороны, что вы заглянули ко мне! Я так рада вас видеть!

Глава 4

Граф краем уха услышал разговор дворецкого с леди Чевингтон и улыбнулся, подумав, что Калиста осторожна и предусмотрительна даже сверх меры.

В то же время это означало, что сегодня вечером ему не о чем беспокоиться и он может не опасаться отойти хоть на шаг от других гостей или быть неожиданно застигнутым с ней вдвоем в оранжерее!

А посему он выкинул из головы все свои переживания по этому поводу и спокойно наслаждался беседой с друзьями, желавшими узнать его мнение о каждой из лошадей, принимавших участие в дерби, и о том, как они показали себя на бегах — Теперь тебе надо попытаться заполучить приз «Трипл Кроун», Озри, — заметил лорд Яксли, и законодатель беговой дорожки лорд Джордж Бентинк согласился с ним.

Приз «Трипл Кроун»— Тройная корона означал, что лошадь выигрывала скачки дерби, Сент-Лежер и две тысячи гиней.

— Я уже подумывал о том, чтобы записать Делоса на скачки в Эскоте, — задумчиво сказал граф.

— У вас есть еще две лошади, на которых я спокойно поставил бы крупную сумму, если бы они участвовали в скачках на Золотой кубок, — заметил лорд Джордж. — Делоса я приберег бы для Сент-Лежера.

— Возможно, вы и правы, — согласился граф, в то время как другой владелец конюшни спросил несколько кисло:

— Неужели никто не остановит Хелстона, и он за один год заберет себе все эти блестящие безделушки? Если он выпустит своего Делоса, я отказываюсь участвовать в скачках. — Остальные посмеялись над его словами, но он продолжал:

— Можно подумать, ему помогают какие-то высшие силы. Одному Богу известно, как этому Хелстону вечно удается производить самых лучших чистокровных лошадей, намного превосходящих всех наших.

— Думаю, дело тут не только в производстве и родословной лошади, — заметил лорд Джордж Бентинк. — Мне кажется, большую роль здесь играет тренинг. У Хелстона свои собственные методы, которые коренным образом отличаются от общепринятых и тем не менее дают прекрасные результаты.

— Кто же может с этим спорить! — раздраженно воскликнул кто-то.

Обед и на этот раз был чрезвычайно обильным и вкусным — настоящий праздник для эпикурейца и гурмана; когда джентльмены присоединились к дамам в гостиной, граф сразу же направился к карточному столу, не имея никакого желания продолжать затянувшийся флирт с очаровательной женушкой престарелого лорда, которая опять была его соседкой за обеденным столом.

Гости сегодня не расходились допоздна, и дамы тоже остались в зале, так как после обеда начались танцы; было уже за полночь, когда собравшиеся пожелали наконец друг другу спокойной ночи., — Вечер удался, я так веселилась сегодня, мама, — услышал граф голос герцогини Фрамптон, старшей дочери леди Чевингтон, беседовавшей со своей матерью. — Как жаль, что Калиста простудилась!

— Это совершенно непростительно с ее стороны, — ответила леди Чевингтон отнюдь не тем обворожительным тоном, каким она обращалась к гостям.

— Надеюсь, к завтрашнему дню она поправится настолько, чтобы поехать на бега, — засмеялась герцогиня. — Ты же знаешь, Калиста скорее умрет, чем пропустит скачки.

Леди Чевингтон ничего не ответила. Взяв с собой зажженные свечи в серебряных подсвечниках, гости стали медленно подниматься по лестнице, расходясь по своим спальням.

Граф задержался дольше других, чтобы предупредить дворецкого, что он уезжает завтра днем, сразу же после скачек.

Он решил, что трех ночей, проведенных в имении Чевингтон, вполне достаточно, и был уверен, что Калиста будет рада, когда увидит его удаляющийся экипаж.

У подножия лестницы он заметил леди Чевингтон, которая рассказывала лорду Джорджу Бентинку и лорду Пальмерстону о тех изменениях, которым подвергался дом в течение столетий.

— Это довольно любопытная, можно сказать, даже поразительная, смесь различных архитектурных стилей и периодов, — сказал лорд Пальмерстон.

— Что правда, то правда, — согласилась с ним хозяйка дома.

— И что удивительно, — заметил лорд Джордж, — так это то, что каждая его часть, каждая новая пристройка кажется совершенным творением своего времени. Например, эта, где мы находимся сейчас, замечательный образец периода правления Георга I, а если мы возьмем оранжерею или библиотеку, то увидим, что это чудесное воплощение всего лучшего, что было в стиле королевы Анны.

— Я умышленно сохранила те характерные черты, которые отличали каждый стиль, — объяснила леди Чевингтон, — и, как ни странно, Елизаветинский флигель нравится мне больше других. Я до сих пор еще с болью думаю, как мало осталось в этом доме от того старинного здания, в котором еще сохранялся дух столетий, но этот флигель остался нетронутым, и, по-моему, он в своем роде безупречен!

— Я совершенно согласен с вами, — ответил лорд Джордж.

— В спальни я поставила кровати эпохи Тюдоров, а когда приходится кое-где менять деревянную обшивку стен, я буквально на коленях умоляю хранителя старинных церквей, чтобы он выделил мне панели с таким же рисунком.

— Ваш вкус непогрешим, дорогая моя, он выше всяких похвал! — заговорил лорд Пальмерстон, и в голосе его прозвучали почти ласкающие нотки.

— Как бы мне хотелось, чтобы весь дом был выдержан в стиле эпохи Тюдоров! — воскликнула леди Чевингтон, поднимаясь по лестнице. — У меня есть картина, где он изображен именно таким, каким был в тысяча пятьсот шестидесятом году; он назывался тогда «Привал королевы», поскольку королева Елизавета останавливалась здесь проездом. Я обязательно должна показать вам это полотно.

— Я с удовольствием посмотрел бы его, — ответил лорд Джордж. — Должен сказать, что вам повезло, это большое счастье — обладать старинной живописью.

— У меня есть еще несколько жанровых картин, где дом изображен на заднем плане, — заметила леди Чевингтон, — но эта — единственная, где он занимает все полотно и является центром композиции.

На верхней площадке лестницы она остановилась и обернулась к графу:

— Картина, о которой мы сейчас говорили, висит на стене в вашей спальне, милорд. Вы ведь не будете против, если мы зайдем к вам на минутку, и я покажу ее лорду Пальмерстону и лорду Джорджу?

— Конечно, пожалуйста, — вежливо ответил граф.

Они прошли по коридору, и граф открыл дверь своей спальни.

Все четверо несли свечи, которые оказались совершенно лишними здесь, так как в комнате по обеим сторонам широкой кровати горели два больших канделябра, и еще один, с шестью зажженными свечами, стоял на столике у камина, так что картина была прекрасно освещена.

Они прошли в комнату, и граф, подняв глаза к картине, висевшей над каминной полкой, подумал, что леди Чевингтон совершенно права, говоря, что это чрезвычайно интересное и необычное полотно.

Громадный дом из красного кирпича, окруженный темной зеленью садов и парков, казался сверкающим драгоценным камнем, вставленным в прекрасную оправу. Граф сделал еще шаг к камину, чтобы получше рассмотреть картину, и тут услышал за своей спиной удивленные и испуганные восклицания. Он обернулся.

Леди Чевингтон и мужчины, сопровождавшие ее, смотрели не на чудесную картину над камином, нет, они смотрели на громадную широкую кровать в стиле Тюдоров.

Не веря своим глазам, граф увидел, что посреди этой огромной кровати лежит Калиста! Ее светлые локоны рассыпались по подушке, и она тихо, сонно дышала. Она спала!

Мгновение никто не двигался. Затем голосом, звеневшим от возмущения и негодования, леди Чевингтон произнесла:

— Что я вижу, милорд?!

Граф стоял, молча глядя на нее, парализованный, не находя слов для ответа. Лорд Джордж и лорд Пальмерстон тактично стали потихоньку отступать к двери.

Граф заметил на губах лорда Пальмерстона тонкую улыбку мужской солидарности, а может быть, и симпатии.

Сам он пережил уже столько любовных приключений, что не мог не проникнуться братскими чувствами к другому такому же грешнику.

Леди Чевингтон подошла к постели и, нагнувшись, приподняла дочь за плечи.

Она изо всех сил трясла ее, и тут граф понял, что Калисту, должно быть, опоили снотворным.

Она медленно открыла глаза; казалось, веки ее стали слишком тяжелыми, и ей трудно их поднять; она смотрела на мать туманным, непонимающим взглядом, не в силах осознать, где она и что происходит.

— Вставай, Калиста! Леди Чевингтон резко дернула свою дочь за плечи, усадив ее на постели.

Калиста с трудом, с очевидным усилием отвела глаза от лица матери и посмотрела в ту сторону, где, молча глядя на нее, стоял граф.

— Где… я? Что… случилось? — спросила она невнятно, как сквозь сон, произнося слова.

— Как будто бы ты не знаешь! — воскликнула леди Чевингтон. — Я возмущена до глубины души, мне стыдно за тебя, Калиста, но сейчас не время и не место обсуждать твое поведение!

Говоря это, она повернулась, чтобы взять платье, брошенное на спинку стула около кровати, и граф обратил внимание на то, что ей не пришлось искать его, очевидно, она знала, где оно лежит.

Приподняв Калисту, она стянула ее с кровати и набросила ей платье на плечи.

— А сейчас ты пойдешь со мною! Поддерживая дочь за плечи, она повела ее к двери.

Граф стоял, точно застыв, глядя на них в оцепенении; когда Калисту проводили мимо него, глаза девушки встретились с его взглядом, и он увидел в них глубокое, темное отчаяние.

— А с вами, милорд, я поговорю завтра утром, — обратилась леди Чевингтон к графу уже с порога; они вышли, и граф остался один.

Мгновение он еще стоял, глядя на закрывшуюся за ними дверь, затем, плотно сжав губы, опустился в кресло.

Он должен был признаться теперь самому себе, что Калиста была права, полностью и абсолютно права, а он был глупцом, что не послушался ее, не поверил ей сразу.

Почему, спрашивал он себя теперь, он не мог допустить, что она не зря так волнуется и предупреждает его? Почему он сразу не отказался от приглашения погостить в имении Чевингтон, как она просила его?

Невероятно, как мог он недооценить изобретательность и решительность этой женщины, особенно после того, как узнал о тех ловушках, которые она расставила герцогу и маркизу, женив их на своих старших дочерях.

Он понимал, что теперь пути к отступлению нет, и он должен жениться на Калисте, если не хочет запятнать своей чести.

Граф был совершенно уверен, что невозможно будет убедить ни лорда Пальмерстона, ни лорда Джорджа в том, что Калиста появилась у него в спальне без его ведома и без ее согласия.

Все знают о его отношениях с прекрасным полом, и его репутация, без сомнения, будет свидетельствовать против него, если он попытается оправдаться и доказать свою невиновность.

Выход из создавшегося положения был только один, а именно — жениться на Калисте.

Победа леди Чевингтон означала не только то, что она заимела богатого и высокопоставленного зятя, но и выиграла к тому же пари на тысячу гиней и, что еще важнее, — ей удалось поймать, наконец, Неуловимого графа, показать всем, что он у нее под каблуком!

Никто, конечно же, в ярости думал граф, ни на секунду не поверит, что весь этот хитроумный план был тщательно разработан задолго до того, как он приехал в имение Чевингтон.

Красота и очарование леди Чевингтон, ее умение заводить друзей, ее прекрасные приемы, на которых ни одному гостю никогда не приходилось скучать, всевозможная роскошь и развлечения, которые она им предоставляла, комфорт, которым окружала их, снискали ей всеобщее расположение и популярность в обществе.

Конечно, как говорил лорд Яксли, людям было известно, что она несколько тщеславна и честолюбива, но никому даже в голову не могло прийти, до какой степени может дойти это честолюбие, какими способами она пользуется, чтобы обеспечить своим дочерям то положение в свете, которое, с ее точки зрения, необходимо для их счастья и благополучия.

— Проклятье! — воскликнул про себя граф. — Должен же быть какой-то другой выход?!

Но он знал, что все безнадежно, и ему ничего больше не остается, как принять неизбежное и назвать Калисту своей женой.

Ну что ж, могло бы быть и хуже, подумал он.

Даже в этот момент, кипя от ярости, в бешенстве, что его загнали в ловушку, граф немного успокаивался, вспоминая, что, по крайней мере, она умна, к тому же она любит лошадей, да и вообще у нее прелестное личико.

В то же время, думая о том, как она сказала ему на берегу озера, что хотела бы выйти замуж только за любимого человека и будет искать эту любовь, пока не найдет, граф чувствовал, что это всегда было и его глубоким затаенным желанием.

Но если бы он даже и не нашел той любви, которую искал, то, по крайней мере, он предпочел бы выбрать себе невесту самостоятельно, без помощи леди Чевингтон.

Он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате.

Он метался, как зверь в клетке, чувствуя, как стены комнаты словно сдвигаются, почти не оставляя ему свободного пространства, потолок нависает все ниже над его головой, окна и двери запираются на тяжелые замки и засовы, превращая его в узника, которому уже никогда не вырваться на свободу!

Он стал пленником женщины, оказавшейся гораздо умнее его, женщины, которая провела его, хитростью заманив в ловушку, из которой ему уже никогда не вырваться! Никогда!

Когда граф проснулся на следующее утро, первым его желанием было вскочить и немедленно, пока никто еще не проснулся, бежать из этого дома обратно в Лондон. Однако он тут же сказал себе, что так мог бы поступить только трус.

Он прекрасно понимал, что если он страдает, то и Калиста должна страдать не меньше; он не мог забыть того отчаяния, которое увидел в ее глазах, когда мать уводила ее ночью из его спальни.

Надо будет обсудить ситуацию с ней, подумал граф. Возможно, она найдет тот выход, которого я пока что не вижу.

Он знал, что Калиста не покорится воле матери так просто, она будет наотрез отказываться от этого брака, но ведь она еще несовершеннолетняя!

Даже если бы ей уже исполнился двадцать один год, родители все равно имели полное право распоряжаться судьбой своих детей, и девушки должны были выходить замуж за того, кого выберут им в мужья их мать и отец; даже и речи быть не могло, чтобы возражать или спорить по этому поводу.

Граф раздумывал, не рассказать ли лорду Якали обо всем, что произошло, но потом решил, что чем меньше людей будет знать о случившемся, тем лучше для Калисты.

Если бы только в обществе стало известно, что девушку нашли спящей в его постели, на голову ее немедленно обрушился бы поток порицаний и осуждений всех добродетельных великосветских дам.

Нашлось бы также немало девушек помоложе и покрасивее, для которых было бы несказанным наслаждением опозорить и выставить на посмешище соперницу, которой удалось сделать то, чего они так и не смогли достигнуть, — поймать Неуловимого графа в брачные сети.

Граф был абсолютно уверен, что леди Чевингтон уже позаботилась о соблюдении тайны, взяв с лорда Джорджа Бентинка и лорда Пальмерстона слово, что они не будут разглашать того, что видели; так или иначе, оба они были джентльменами и прекрасно понимали, что в таких делах следует держать язык за зубами, особенно когда речь идет о чести молодой девушки.

— Боже милостивый! — взмолился граф. — Только бы все это не достигло ушей королевы!

Затем он подумал, что если уж ее величеству ничего не известно о любовных похождениях своего министра иностранных дел, то еще менее вероятно, что до нее дойдут слухи о Калисте.

Друзья называли лорда Пальмерстона — Купидон, но, как бы настойчиво и неумолимо он ни преследовал прекрасных женщин, он всегда оставался настоящим джентльменом, и граф знал, что ему можно доверять — он не скажет ничего, что могло бы повредить репутации Калисты.

В отличие от Пальмерстона, лорд Джордж был немного пуританином, и он-то, без сомнения, до глубины души был потрясен и шокирован, увидев незамужнюю даму в постели графа.

Каковы бы ни были его взгляды на интрижки графа, когда дело касалось других дам, постарше и поопытнее Калисты, тут он был поражен тем, что граф, в объятия которого пылко бросилась бы чуть ли не любая понравившаяся ему женщина, пал так низко, что выбрал молоденькую и невинную девушку.

Красивое лицо графа было замкнуто, и глаза его смотрели недоверчиво и настороженно, когда он спустился к завтраку.

В имении Чевингтон было принято, что джентльмены спускались завтракать в общую залу, в то время как почти всем дамам завтрак приносили в спальню.

Граф встал рано, так что в столовой, кроме лорда Яксли, было еще только двое мужчин — один известный государственный деятель и выдающийся законодатель беговой дорожки. Все они уже сидели за столом, просматривая колонки спортивных новостей; газеты лежали перед ними на специальных подставках так, чтобы удобно было читать.

— Все газеты только и говорят, что о Делосе, причем в самых восторженных выражениях, — заметил лорд Яксли, увидев графа, входящего в залу. — Они восхищаются им, называют его вторым Эклипсом; думаю, это должно тебе понравиться.

Не отвечая, граф прошелся вдоль ряда аппетитных, дымящихся блюд и закусок, стоявших на столике у стены. Несколько лакеев ожидали, пока он сделает выбор, чтобы тут же броситься выполнять приказания.

Выбрав наконец блюдо по своему вкусу, граф уселся за длинный, накрытый белоснежной скатертью стол, и дворецкий, почтительно наклонившись к нему, тихо спросил, какой напиток он предпочитает — чай, кофе или пиво.

Граф заказал кофе, заметив, что остальные выбрали пиво, за исключением одного из владельцев скаковых лошадей, который уже с утра пил брэнди.

— Как ты полагаешь, чем кончится первый заезд? — спросил лорд Яксли.

Он всегда бывал не в меру разговорчив за завтраком, и это часто вызывало раздражение других мужчин.

— Думаю, первой придет лошадь лорда Дерби, — ответил граф, впервые открыв рот с тех пор, как вошел в столовую.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — заметил лорд Яксли. — А вот некоторые газеты утверждают, что лучше ставить на Поучера.

— Я видел его на скачках в Донкастере, — вмешался в их разговор владелец скаковой лошади. — Мне лично кажется, что он не слишком вынослив, хотя на коротких дистанциях ему, может, и удастся выйти победителем.

Лорд Яксли как раз собирался поговорить о достоинствах других лошадей, участвующих в скачках, как в столовую вошли новые гости; среди них были лорд Джордж и лорд Пальмерстон.

Оба они сердечно поздоровались с графом; это горячее, искреннее приветствие должно было означать, что они уже начисто забыли о том злосчастном эпизоде, свидетелями которого невольно явились прошлой ночью.

Лорд Яксли вовлек лорда Джорджа в бесконечную дискуссию о том, справедливо или нет обвинили вчера одного из участников последнего заезда, что он якобы пытался оттеснить соперников с беговой дорожки и вывести их из состязания; их затянувшийся спор был на руку графу — по крайней мере, он мог сосредоточиться и попытаться прочитать лежавшую перед ним газету. Граф в молчании закончил свой завтрак.

Выпив вторую чашку кофе, он собирался уже подняться из-за стола, когда к нему подошел дворецкий.

— Простите, милорд, но ее светлость хотела бы поговорить с вами. Она просит вас ненадолго подняться в ее будуар.

— Через минуту я буду к ее услугам, — ответил граф.

Дворецкий распахнул перед ним дверь и проводил вверх по лестнице, а затем и по коридору в ту часть дома, где располагались личные апартаменты леди Чевингтон.

По дороге граф размышлял, не следует ли прямо обвинить ее в том, что все происшедшее прошлой ночью было подстроено ею умышленно? Потом он подумал, что это бессмысленно и у него все равно ничего не вышло бы, кроме некрасивой сцены.

Ему было ясно, что леди Чевингтон отречется от всего и заявит, что понятия не имела о намерениях своей дочери.

Она может доказать это тем, что ожидала ее к обеду и была уверена, что Калиста спустится к гостям и примет участие в танцах.

Только в самую последнюю минуту дочь сообщила ей, что чувствует себя плохо и не сможет спуститься, но ей в это время нужно было занимать многочисленных гостей, и она никак не могла бы подняться к Калисте до тех пор, пока бал не закончился и общество не начало расходиться.

Нет, подумал граф, ничего не остается, как только принять все происшедшее с милой улыбкой и дождаться того момента, когда можно будет обсудить все это с Калистой.

Дворецкий распахнул перед ним дверь и ввел его в будуар леди Чевингтон.

Комната была такая, какой и ожидал увидеть ее граф, — благоухающая цветочными ароматами, изысканно, со вкусом обставленная, вся выдержанная в нежно-голубых тонах, служивших прекрасным фоном для светлых золотистых волос и бело-розового цвета лица ее светлости. По стенам были развешаны великолепные картины кисти французских художников, а одного взгляда, брошенного графом на безделушки, стоявшие на столиках, было достаточно, чтобы понять, что леди Чевингтон собрала здесь такие сокровища, о которых мог только мечтать какой-нибудь знаток искусства и коллекционер.

Хозяйка этого будуара в утреннем платье из тонкого полупрозрачного муслина, обшитого кружевами, мягкими складками обтекавшего ее стройную фигуру, сидела у своего секретера.

Заслышав шаги графа, она встала. Она молча ждала, пока дворецкий выйдет и прикроет за собой дверь, потом сказала:

— Я попросила вас прийти ко мне, милорд, поскольку случилось кое-что весьма неприятное и непредвиденное.

Граф удивленно, выжидательно приподнял брови.

— Калиста сбежала!

Это было совсем не то, что граф ожидал услышать, и он стоял, ошеломленный, не веря своим ушам.

— Сбежала? — с недоумением повторил он. — Куда?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответила леди Чевингтон. — Мне известно только, что она оседлала своего Кентавра и выехала из дома рано утром на рассвете.

— А не могла она поехать к каким-нибудь своим друзьям?

— Маловероятно. Впрочем, я уже послала грума в одно имение по соседству, где живет единственная подруга, с которой Калиста поддерживает близкое знакомство, но я почти уверена, что там никого нет сейчас. По-моему, их семья недавно уехала. Так или иначе, не думаю, чтобы Калиста обратилась к ним за помощью.

— Вы считаете, что ей нужна чья-то помощь? — спросил граф, переходя в наступление.

— Я подумала, не говорила ли она с вами о чем-нибудь, что могло бы натолкнуть нас на мысль, где она могла укрыться?

— Так вы признаете, что она хотела найти укрытие? — произнес граф обвинительным тоном.

— Я ничего не признаю — резко возразила леди Чевингтон. — Представляю, как должно быть стыдно девочке после того, что произошло прошлой ночью! Естественно, она хотела куда-нибудь скрыться, быть подальше от посторонних глаз! Но она не могла уйти надолго. Как бы там ни было, пока что, я думаю, ни вам, ни мне лучше никому не сообщать об этом.

— Мне не о чем говорить, и я не собираюсь никому ни о чем сообщать, — ответил граф. — Не могли бы мы с вами побеседовать откровенно, начистоту?

— Не вижу в этом никакой необходимости, — возразила леди Чевингтон, глядя прямо ему в глаза. — Разумеется, ваша свадьба с Калистой состоится, только о помолвке будет объявлено несколько позже. Мы не можем этого сделать, пока она не найдется.

— Я уверен, что и она понимала это, когда решила уйти из дома, — саркастически заметил граф.

Леди Чевингтон прошла через комнату и остановилась у камина.

— Не думайте, что мне доставляет радость такая ситуация, — произнесла она. — Куда могла уехать Калиста? И как — если только она не захочет вернуться домой — собирается она заботиться о себе и о своей лошади?

— Полагаю, она захватила с собой некоторую сумму денег?

Леди» Чевингтон пожала плечами.

— Не знаю, что и думать об этом. Мисс Эйнсворт, гувернантка моей младшей дочери, уверяет, что у нее могло быть с собой всего лишь несколько фунтов, не больше.

— Несколько фунтов? — воскликнул граф. — Но это просто смешно! — Я думаю, это внушает надежду, — заметила леди Чевингтон. — Когда Калиста поймет, что на эти деньги прожить невозможно, она вернется домой. Это ведь очевидно, не так ли?

— Мне кажется, вы не совсем понимаете ситуацию, — резко возразил граф. — Вы представляете себе хоть немного, как опасно для девушки, такой юной и привлекательной, как Калиста, путешествовать одной, без какого-либо покровительства и без денег?

В голосе графа звучал еле сдерживаемый гнев, и леди Чевингтон не могла его не заметить.

— Я так же волнуюсь, как, по реей видимости, и вы, милорд, — ответила она. — С другой стороны, что я могу сейчас сделать? Конечно, можно сообщить в полицию, если вы считаете, что это наилучший выход. Однако мне кажется, что в интересах самой же Калисты постараться по возможности избежать скандала. — Она остановилась, потом добавила. — Вы, наверное, и сами понимаете, — свет никогда не поверит, что она сбежала одна.

— Она убежала от меня, — горько сказал граф, — и от того будущего, которое вы столь искусно и хитроумно ей уготовили!

— Не вижу смысла обсуждать сейчас что-либо, кроме того неприятного положения, в которое попала Калиста, — возразила леди Чевингтон, словно не замечая высказывания графа, которое он не в силах был дольше сдерживать. — Мы можем только надеяться, что, после того как она отъедет на несколько миль от дома, в ней проснется здравый смысл и она поймет, что надо вернуться. Я очень надеюсь, что сегодня вечером, когда мы приедем с бегов, она уже будет дома.

— Сразу после скачек я уезжаю в Лондон, — холодно сообщил граф. — Мой слуга заедет за мной, как только будет уложен багаж.

— Ну что ж, если таково ваше желание… — согласилась леди Чевингтон. — Завтра я все равно буду в Лондоне, надеюсь, вместе с Калистой, так что мы сможем встретиться и обсудить, когда лучше всего поместить в «Бюллетене» объявление о вашей помолвке — Я буду дома весь день.

Граф поклонился и вышел, прежде чем леди Чевингтон успела еще что-нибудь сказать.

Уже в коридоре граф подумал, что ее большие голубые глаза победно сияли, когда он произнес последнюю фразу, и ощутил непреодолимое желание высказать ей все, что он думает о ее поведении.

Однако он был очень сдержанным человеком и хорошо понимал, что, если даже он взорвется, потеряв над собой власть, вряд ли это чем-нибудь поможет ему.

Главное — нужно увидеть Калисту и поговорить с ней, но пока это невозможно, ему ничего другого не остается, как только вернуться в Лондон.

Граф провел воистину мучительный день на ипподроме, тщетно пытаясь отвлечься от своих невеселых мыслей и следить за бегами; в конце концов, он уехал, не дождавшись последнего заезда.

— Не понимаю, что с тобой творится, Озри, — то и дело повторял лорд Яксли. — Я еще никогда не видел тебя в таком мрачном настроении. Можно подумать, что ты проиграл дерби, когда на самом деле все обстоит как раз наоборот!

Однако граф не стал ничего ему объяснять. Вместо этого он сел в свой экипаж и помчался в Лондон, добравшись до него даже быстрее, чем обычно. Граф молчал всю дорогу. Он чувствовал, что ему необходимо снова оказаться в своем доме, ощутить его комфорт и надежность его стен Он то и дело мысленно проклинал тот день, «» когда впервые переступил порог великолепного особняка леди Чевингтон.

Теперь страдает не он один, но и Калиста тоже; хотя графу было ясно, что если бы леди Чевингтон не остановила свой выбор на нем, она нашла бы другую жертву, и кто бы он ни был, вряд ли он был бы более подходящим мужем для ее дочери.

Но он лично, по крайней мере, был бы тут тогда ни при чем.

Высадив лорда Яксли, который все еще безуспешно пытался выяснить, что же беспокоит его друга, у его дома, граф подъехал к своему особняку; мистер Гротхэм уже ждал его с целой кучей пришедших за это время приглашений, ни одно из которых графу не хотелось принимать.

У него была слабая надежда, — хотя умом он и понимал, что это маловероятно, — что Калиста как-нибудь даст ему о себе знать. Однако среди множества писем, лежавших на его письменном столе, не было ни одного, написанного знакомым почерком, — тем, которым было написано когда-то приглашение встретиться на мосту через Серпентин.

«Куда она могла поехать?»— мучительно размышлял он. Эта мысль не давала ему покоя весь день. Он никогда раньше не задумывался о том, что может сделать девушка, если она убежит из дома.

Конечно, было немало молодых женщин, которые, восстав против власти родителей, бежали ночью через окно своей спальни, но в таких случаях всегда был тот, кто держал лесенку, по которой они спускались, и у кого была уже приготовлена упряжка лошадей, сменявшихся на каждой почтовой станции, которые в мгновение ока могли домчать их до деревушки Гретна Грин[10].

Но Калиста в отличие от них была совершенно одна, у нее не было никого, кроме Кентавра.

Граф хорошо представлял себе, что ее красота и необычный вид ее лошади должны привлекать к себе всеобщее внимание, где бы она ни появлялась, и любому, кто увидит ее, должно показаться странным, что такая девушка путешествует одна и ее никто не сопровождает.

Граф пожалел, что не поговорил с грумами в конюшне леди Чевингтон, прежде чем уехать из Эпсома.

Потом он подумал, что, пожалуй, они рассказали бы ему то, что он и так уже знал от их госпожи.

Калиста выехала на рассвете, то есть часа в четыре утра; таким образом, у нее было преимущество в добрых четыре часа перед теми, кто вздумал бы искать ее, поскольку раньше восьми никто не мог заглянуть к ней в комнату и обнаружить, что она не спит спокойно в своей постели.

В какую сторону она могла поехать — на север или на юг, на запад или на восток?

Граф был уверен только в одном — что ее нет в Лондоне. Но, поскольку мысль о ней постоянно тревожила его, и он чувствовал себя в какой-то мере ответственным за то, что произошло, граф отправил своего лакея н особняк леди Чевингтон на Парк-Лейн, чтобы узнать, не появлялись ли там мисс Калиста или ее лошадь.

Ему ответили, что молодую госпожу никто не видел, но граф попытался успокоиться, сказав себе, что для волнения нет никаких оснований. Скорее всего, после ночи, проведенной в жалкой деревенской гостинице или на почтовой станции, она вернется домой, где ее будет ждать расплата.

Однако на следующий день, когда в три часа пополудни леди Чевингтон нанесла ему визит, граф понял, что его предположения были слишком оптимистичными.

На этот раз в глазах ее, несомненно, затаилась тревога, и первый ее вопрос, обращенный к графу, после того как дворецкий доложил о ее прибытии, был о дочери.

— Вы что-нибудь узнали о Калисте? — спросила она уже с порога.

— Именно об этом я собирался спросить у вас, — ответил граф.

Леди Чевингтон была в удивительно элегантном костюме, сшитом по последней моде. Поля шляпки слегка прикрывали ее лицо, все еще сохранившее следы былой красоты.

— Как вы думаете, куда она могла поехать? — спросила она, присаживаясь.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил граф. — Быть может, у нее есть подруги в каких-нибудь отдаленных уголках Англии, вроде Корнуолла, о которых вы забыли? Она могла постараться забраться как можно дальше, чтобы быть уверенной, что между нею и нами пролегли многие мили.

— Я не могу никого припомнить. — Леди Чевингтон помолчала минутку, потом добавила:

— Я всегда держала моих дочерей в классной, пока они не вырастали настолько, что можно было начинать вывозить их в свет. Терпеть не могу этих нескладных, неряшливых девочек-подростков. Общаться с ними в таком возрасте весьма утомительно и скучно. У Калисты были гувернантки, домашние учителя и воспитатели, но у нее почти не было знакомых или подруг ее возраста.

Граф подумал про себя, что, видимо, это и было причиной того, что она так подружилась со своей лошадью и проводила с ней столько времени; этим, вероятно, объяснялась и ее необыкновенная начитанность.

Однако он понимал, что должен быть крайне осторожен и ни в коем случае не обнаруживать того, что он уже и раньше общался с Калистой без ведома ее матери. Поэтому он не стал ничего говорить вслух, и леди Чевингтон продолжала:

— Мы должны найти ее! Она не могла далеко уехать, без сомнения, она где-то неподалеку от дома, и люди, конечно, заметили уже ее и ее лошадь. Как вы думаете, не пригласить ли нам частного сыщика, чтобы он отыскал ее?

Граф, поразмыслив над ее предложением, произнес:

— Есть один человек; правда, он уже отошел от дел, зато он знает всю сельскую местность как свои пять пальцев. Если хотите, я могу поговорить с ним.

— Я была бы вам очень обязана, если бы вы взяли это на себя, — обрадовалась леди Чевингтон. — Разумеется, денег жалеть не следует, я оплачу все расходы.

— Можете не сомневаться, я сделаю все, что в моих силах, — ответил граф.

Они расстались довольно холодно, но у графа было впечатление, что леди Чевингтон гораздо больше взволнована и встревожена исчезновением Калисты, чем хочет это показать. Интересно, размышлял он после ее ухода, приходила ли ей хоть раз в голову мысль, что Калиста, в отличие от двух других ее дочерей, может взбунтоваться и выйти из-под ее власти?

Послав за частным детективом, граф узнал, что старика совсем замучил артрит и он еле ходит.

Граф подробно рассказал ему все о Калисте, как она убежала из дома и какая у нее необыкновенная лошадь.

— У вас есть какое-нибудь представление, Робинсон, куда могла бы отправиться такая молодая леди?

— Вы, ваша светлость, кажется, сказали, что лошадь у нее не совсем обычная? — уточнил сыщик.

— Она не только выглядит необычно с этой своей белой звездочкой на лбу и белыми чулками на передних ногах, — стал объяснять граф. — Дело в том, что мисс Чевингтон научила ее всяким удивительным фокусам. Некоторые из них я сам видел: Кентавр, например, приходит по первому же ее зову, но не дается в руки даже груму, если тот попытается поймать его; когда она попросит, он раскланивается! Я уверен, что в его репертуаре есть еще немало подобных трюков!

— Тогда мне все ясно, милорд, — заявил старый сыщик. — Юная леди, особенно если деньжонок у нее маловато, наверняка пристала к какому-нибудь цирку.

— К цирку? — не веря своим ушам, воскликнул граф.

— Эти циркачи вечно выискивают таких вот хороших умных лошадок, милорд, ну и наездников, конечно, чтобы было кому выступать с ними.

— Но как она может найти какой-нибудь цирк? — все еще не верил граф.

Старый детектив снисходительно улыбнулся.

— Вы вот всегда суетитесь, спешите, милорд, ну и не видите ничего, что происходит вокруг вас, просто внимания не обращаете! А между прочим, в это время года цирков этих везде хоть пруд пруди — так и кочуют по проселочным дорогам из одной деревеньки в другую. Всякие есть — и большие и маленькие. Некоторые совсем бедные — даже животинки никакой завести не могут, а если и заведут какую — так только голодом ее морят и мучают — не надо бы им совсем этого разрешать. А людям что — как завидят, что те свои палатки раскинули — так и бегут — всегда вокруг них полно народу; там и хохот стоит, и клоуны эти, шельмы, чего только не вытворяют!

— Ну да, конечно, как это я сразу не подумал! — согласился граф.

Он припомнил теперь, что видел шатры циркачей и их фургончики, вереницами тянущиеся по дорогам, когда ехал в Ньюмаркет или в Эпсом, но он просто представить себе не мог, чтобы Калиста оказалась среди этих бродяг и нищих!

В то же время это была неплохая идея, и она многое объясняла!

— Сами подумайте, милорд, если она не пристала к какому-нибудь бродячему цирку, на что ей тогда жить, а? Вы ж говорите, деньжонок-то у ней — кот наплакал! Оно конечно, может, и найдется какая добрая душа — покормит бедняжку, а уж лошадь-то ее — ни-ни! Кому это охота взваливать на себя такую обузу?

Мысль о том, что Калиста может зависеть от милостей какого-нибудь оборванца, который, видя, что она одинока, беспомощна и голодает, предложит ей кров и пищу, имея при этом совершенно определенные намерения, привела графа в крайне дурное расположение духа.

— Я очень благодарен тебе за твои ценные мысли и догадки, Робинсон, — сказал он. — Жаль только, что ты не можешь сам отправиться на поиски этой юной леди.

— Если позволите, милорд, я найду вам молодчика, который все сделает, как надо; есть у меня один такой на примете — мимо него муха не пролетит — совсем как я в молодости!

— Что ж, я подумаю, — ответил граф. — Еще раз спасибо, Робинсон, что зашел ко мне.

Пара золотых соверенов перекочевала из рук в руки, и бывший сыщик заковылял прочь.

Граф присел к письменному столу.

«Хм, цирк… — подумал он. — Что за нелепая мысль!..»И все же других вариантов вроде бы не было.

Прошло три дня.

Леди Чевингтон снова приехала в Лондон. На этот раз все ее оборонительные сооружения рухнули, она не могла больше скрывать своей тревоги и страха.

— Я собрала все сведения, узнала все подробности об исчезновении Калисты, — сказала она. — В то утро на ней был летний костюм для верховой езды, зеленый, обшитый белым шнуром.

Граф сразу вспомнил, что точно так же она была одета в тот день, когда они впервые встретились в Гайд-Парке, но вслух ничего не сказал.

— С собой она взяла два муслиновых платья, очень простеньких, вроде тех, что она надевает обычно дома по утрам, ну, и конечно, кое-что из белья. Все это было завернуто в белую шаль и привязано сзади к седлу лошади.

Леди Чевингтон вздохнула.

— Разумеется, в такой ранний час мой старший грум еще не приступил к работе, и Калиста не позволила его разбудить. Она подняла одного из конюхов и попросила оседлать Кентавра, а тот был слишком глуп, чтобы поинтересоваться, куда она собирается, и запомнил только, как она поблагодарила его и ускакала. — Немного помолчав, леди Чевингтон добавила:

— Горничная, которая прислуживает Калисте, сказала, что в кошельке у нее было только три золотых соверена и немного серебра, и она даже не подумала взять с собой что-либо из своих драгоценностей.

Граф не произнес ни слова. Наконец леди Чевингтон не выдержала и обратилась к нему почти умоляющим тоном:

— Мы должны найти ее. Вы мне, конечно, не поверите, но я действительно люблю своих дочерей, а Калисту, пожалуй, даже больше других. Она больше всех похожа на моего мужа.

Граф хотел было сделать какое-то резкое замечание по поводу того, каким странным способом она проявляет свою материнскую любовь. Но на лице леди Чевингтон отразилось такое страдание, что у него не хватило духу причинить ей еще большую боль.

С неожиданной проницательностью он понял, что, устраивая дочерям эти выгодные браки, она думала даже не столько о своем нынешнем положении в обществе, сколько о том, какое положение она хотела бы занять в свое время, о чем она мечтала, когда была в их возрасте.

Она пыталась дать им то чувство надежности и уверенности в себе, какого сама она, не принадлежа к аристократическому сословию, всегда была лишена.

Она совершила ошибку, но, пусть искаженная, странная, это все же была любовь, а не пустое тщеславие и снобизм, как показалось графу вначале.

— Похоже, мне остается только одно, — проговорил граф после минутного раздумья. — Я должен сам попытаться найти Калисту.

— Ах, если бы вы и в самом деле нашли ее, милорд! — воскликнула леди Чевингтон. — Я была бы вам так благодарна, так безмерно благодарна!

Одно дело — сказать, размышлял граф после ухода леди Чевингтон, и совсем другое — привести сказанное в исполнение. Это казалось ему невероятно трудным, почти невозможным предприятием.

Откуда начать поиски? Он даже отдаленно не мог себе этого представить.

Тем не менее в жизни у него появилась хоть какая-то цель, в нем вспыхнуло нечто, похожее на дух странствий и приключений, и граф, махнув на все, рукой, отменил все встречи и приглашения, назначенные на ближайшие дни.

На следующее утро, оседлав своего вороного жеребца, которого он в последнее время полюбил больше остальных лошадей, граф отправился на юг; ему самому еще, было не совсем ясно, что он будет делать; пока что он решил заглядывать во все цирки, которые встретятся ему по пути.

Утро выдалось прохладное, необычный в июне свежий, по-осеннему бодрящий ветерок холодил кожу.

Жара не докучала Оресту — этим звучным греческим именем граф окрестил своего любимца, — так что он бежал еще более резво, чем обычно; они быстро промчались по городским улицам с их толчеей и сутолокой и вскоре оказались на пустынной проселочной дороге, по сторонам которой тянулись поля.

Граф вскоре свернул с дороги и, не обращая внимания на то, что безбожно нарушает границы, проезжая по чужим владениям без всякого на то дозволения хозяев, пустил Ореста галопом через поля и луга, по землям, покрытым свежей буйной растительностью; кое-где им попадались на пути высокие изгороди с коваными железными решетками, отделявшими друг от друга соседние участки, и конь легко перемахивал через них, почти не сбавляя скорости.

Первый цирк встретился графу около полудня, а за ним последовали десятки других, и все они были как две капли воды похожи друг на друга, что несколько удручало графа.

В каждом из них обязательно имелся один старый унылый слон и три или четыре шелудивых, покрытых коростой льва, обычно совершенно беззубых и таких апатичных, что только малышам они могли показаться грозными и свирепыми.

Был тут и канатоходец, балансировавший на проволоке над головами затаивших дыхание зрителей, только время от времени издававших возгласы ужаса и восхищения; он шел по канату не очень уверенно, раскачиваясь из стороны в сторону, стараясь удержать равновесие с помощью длинного шеста или зонтика от солнца.

Акробаты придавали некоторое разнообразие этому зрелищу, поражая своей ловкостью, хотя все их трюки были похожи друг на друга.

Некоторые из них были молодые и гибкие, другие уже начинали стареть, и им стоило заметных усилий выполнить даже простейшие упражнения на трапеции.

В лучших, более богатых цирках, были лошади, обычно белые или серые в яблоках; гривы и хвосты у них были длинные, хорошо расчесанные, шерсть лоснилась, и граф по всему видел, что за ними тут хорошо ухаживают, чистят и кормят.

Но в цирках поменьше и победнее лошади были такие же жалкие и тощие, как и сами артисты, и иногда казалось, они с трудом несут на спине трех человек, взобравшихся на плечи друг другу, образовав пирамиду.

Глядя на некоторых из них, граф думал, что смерть, когда она наконец придет к ним, покажется им избавлением, милосердным даром по сравнению с той жизнью, которую им приходилось вести.

Но в каждом цирке, независимо от того, каковы были его доходы, смех и веселье публики зависели только от клоунов. Гиганты и карлики, безобразные уродцы, иногда их бывало с полдюжины, иногда и больше, но они неизменно заставляли детвору хохотать и визжать от восторга.

Люди постарше тоже утирали слезы, катившиеся от смеха, когда клоуны выскакивали на арену и начинали тузить друг друга, обливать водой, неуклюже бегать по кругу, держась за лошадиные хвосты, или доставать куриные яйца из носов детишек, сидящих в первом ряду.

Пространствовав четыре дня по полям и дорогам Англии, ночуя где придется, в первой попавшейся придорожной гостинице или на постоялом дворе, в общем, там, где заставала его ночь, граф решил, что он, должно быть, пошел по ложному следу.

Он не мог вообразить себе Калисту, такую нежную, изящную и элегантную, среди этих размалеванных цирковых артисток в пестрых, кричащих нарядах, которых он видел на деревенских площадях, точно так же, как не представлял себе Кентавра среди этих жалких, заморенных лошаденок.

Он начал думать, что она, возможно, к этому времени уже вернулась в свое имение в Эпсоме или в Лондон, и, чем скорее он поедет туда же, чтобы удостовериться, что так оно и есть, тем лучше.

В то же время он не мог не признаться себе с некоторым удивлением, что, если бы не беспокойство за Калисту, последние несколько дней показались бы ему самыми прекрасными в его жизни.

Он обрел свободу, которой никогда не знал прежде, окруженный своими многочисленными слугами и лакеями; он вынырнул из потока нескончаемых повседневных дел и забот, оторвался даже от своих друзей — в общем, он был по-настоящему свободен!

Граф не мог припомнить, чтобы ему когда-нибудь приходилось так долго пробыть в одиночестве, но, как ни странно, никогда еще он не чувствовал себя лучше, чем сейчас, в таком постоянно приподнятом, бодром расположении духа.

Он знал, что частично обязан этим простой деревенской пище, которую ему подавали в деревенских трактирах в последние дни, и постоянным физическим упражнениям на свежем воздухе.

Когда граф скакал напрямик через поля на своем вороном жеребце, у него возникало такое чувство, что Оресту все это нравится так же, как и ему самому.

Конечно, у лошади был теперь не такой ухоженный вид, а ее седло и уздечка уже не сверкали на солнце так, как это было, когда они покидали Лондон, но оба они ощущали какое-то приятное, пьянящее возбуждение, вырвавшись на волю из привычной, надоевшей рутины своей упорядоченной жизни.

И все-таки, говорил себе граф, пришла пора возвращаться.

Калиста наверняка уже нашлась, а все его слуги и, без сомнения, многие из его друзей, вроде лорда Яксли, будут тревожиться о нем, гадая, что с ним и куда он пропал.

Обратно он поехал через Хартфордшир, сделав большой круг через другие графства и приняв Эпсом за точку отсчета, где его поиски должны были закончиться.

Было уже шесть часов вечера, когда граф доехал до деревушки Поттерсбар. Он знал это место, так как здесь ежегодно устраивалась знаменитая ярмарка, на которой торговали лошадьми.

Граф рассчитывал, что через час он, пожалуй, уже будет в Лондоне. Он уже потянул за повод, поворачивая Ореста в сторону главной дороги, ведущей в город, как вдруг увидел пестрые палатки еще одного цирка.

Этот новый цирк был побольше тех, что встречались ему за последние два дня.

«Большой купол», как называлась главная, самая просторная палатка, в которой проходило представление, стояла посреди площадки, а вокруг нее теснилось множество других палаток, фургончиков и повозок, на которых перевозили клетки с дикими зверями.

Представление уже началось, и первым порывом графа было проехать мимо не задерживаясь, чтобы добраться до города прежде, чем стемнеет.

Затем он сказал себе, что следует проверить все до конца и заглянуть сюда напоследок, чтобы уж окончательно отбросить предположение отставного сыщика, будто Калиста нашла себе убежище в цирке.

Графу не хотелось оставлять Ореста поблизости от главного шатра; он боялся, что дети, выйдя после окончания представления, начнут приставать к нему.

У жеребца была привычка неожиданно бить задней ногой, и граф опасался, что он может лягнуть кого-нибудь, кто подойдет к нему сзади.

Заметив на краю поля небольшую рощицу, граф поехал в ту сторону.

Уже въехав под сень деревьев, он вдруг обнаружил, что какой-то мальчишка бежал за ним всю дорогу и сейчас стоит рядом, выжидательно глядя на него.

Он был одет в лохмотья, но взгляд у него был честный и открытый, поэтому граф решил обратиться к нему.

— Ты не мог бы посторожить мою лошадь? — попросил он мальчика.

Тот с готовностью улыбнулся.

— С удовольствием, ваша милость. Уж я присмотрю за ней как надо, будьте спокойны!

— Ты уж постарайся! — ответил граф. — А я, когда вернусь, дам тебе шиллинг.

Глаза мальчика так и вспыхнули от возбуждения.

— Шиллинг, ваша милость? Я не ослышался, вы действительно так и сказали — шиллинг?!

— Вот именно — шиллинг, но только если ты будешь хорошо следить за лошадью и не подпустишь к ней посторонних, — объяснил граф. — Дай ему попастись, только держи покрепче уздечку, чтобы он не убежал.

— Все будет сделано, не сомневайтесь, ваша милость.

Граф спешился и протянул поводья мальчику.

Орест сегодня проделал немалый путь, так что граф надеялся, что он будет вести себя смирно.

Он направился к «Большому куполу». Подойдя ближе, он услышал доносившиеся изнутри взвизгивания и смех и понял, что клоуны, должно быть, уже на арене.

Внезапно он почувствовал, как сильно устал за эти дни, и подумал, что слишком много потребуется усилий, чтобы выдержать еще одно нескончаемое представление со всеми этими львами и акробатами, канатоходцами и ничего из себя не представляющими лошадьми.

Остановившись у входа, он заглянул внутрь. В это время чей-то голос грубо окликнул его:

— Лучшие места по шестипенсовику. Остальные — два пенса и пенни.

— У вас есть какие-нибудь необычные номера? — поинтересовался граф. — Может быть, какая-нибудь удивительная лошадь?

Человек, продававший билеты, уже раскрыл было рот, чтобы ответить что-нибудь вроде: «Вот заплати, тогда узнаешь», но, приглядевшись к графу получше, вдруг передумал.

— Есть у нас кое-что совсем особенное, мистер.

— Что же это? — спросил граф, не проявляя особого интереса.

— Леди в маске и ее полуконь-получеловек! Граф так и застыл на месте.

— Через пару минут как раз ее выступление, мистер.

Граф бросил на столик шиллинг, забыв получить сдачу. Он вошел в шатер и сел на первое свободное место.

Клоуны убегали с арены, на бегу награждая друг друга тумаками, падая и кувыркаясь через голову, а за ними шествовал великан на ходулях, по всей видимости, любимец всех ребятишек.

Как только все они скрылись за кулисами, на арену, великолепный в своей ярко-малиновом фраке, белых бриджах и черном цилиндре, с длинным бичом в руках вышел маэстро.

— Леди и джентльмены! — начал он звучным, раскатистым голосом. — Мы имеем величайшую честь и удовольствие предложить вам сегодня единственный в мире, уникальный номер — загадочная и таинственная леди и ее удивительный, необыкновенный друг, который, несмотря на то что выглядит как лошадь, на самом деле — получеловек! Да, да, леди и джентльмены, позвольте представить вам — «Дама в маске и ее полуконь-получеловек»!

Цирк взорвался аплодисментами, и на арене появилась Калиста.

На ней было алое платье для верховой езды, все усеянное сверкающими звездами и расшитое серебряными блестками. Черная полумаска из бархата, обшитая по краям венецианским кружевом, почти полностью закрывала ее лицо, но граф был уверен, что он узнает ее стройную фигурку и великолепную посадку, где бы ему ни довелось ее встретить.

Кентавр тоже сильно изменился. Белая звездочка исчезла с его лба, то же случилось и с его белоснежными чулками на передних ногах. Теперь он весь был черный, как ночь, как вороново крыло, но шерсть его лоснилась, а грива и хвост были тщательно расчесаны заботливой рукой.

Для начала Калиста сделала на нем круг по арене, затем продемонстрировала различные номера.

Граф был восхищен ими, публика тоже смотрела в восторге, затаив дыхание.

По команде Кентавр поднимался на задние ноги, опускался на колени, припадая головой к полу, он танцевал и проделывал еще множество различных трюков, которым его научила Калиста. Он выполнял все это с необыкновенной грацией, которая напомнила графу чистокровных жеребцов испанской школы верховой езды в Вене.

Под непрекращающиеся аплодисменты зрителей на арену выехала карета из папье-маше, которую толкал человек, находившийся внутри нее.

На козлах сидел кучер, погонявший крохотного, довольно неказистого на вид пони.

Выхватив пистолет из нагрудного кармана, Калиста остановила карету.

Человек, сидевший в ней, пытался что-то возражать, но в этот момент Кентавр схватил зубами большой мешок, лежавший в карете, который, по-видимому, должен был изображать мешок с золотом, и понес его к краю арены, туда, где стоял бедный старичок в лохмотьях.

Дети радостно закричали и захлопали в ладоши. Тут мужчины выскочили из кареты и навели дула своих пистолетов прямо на Калисту и Кентавра.

Калиста верхом на Кентавре, подъехала совсем близко к тому месту, где сидел граф, и он услышал, как она тихо проговорила на ухо лошади:

— Ничего, малыш, не волнуйся! Спокойно!

Затем, не обращая внимания на наведенные на них пистолеты, лошадь галопом пронеслась через арену, эффектно перепрыгнула через картонную карету и исчезла.

Зрители разразились бурей аплодисментов. Калиста и Кентавр появились снова, лошадь кланялась точно так же, как она кланялась графу тогда, на берегу Серпентина.

Она низко, почтительно склоняла голову направо, налево, затем прямо перед собой. Потом они окончательно скрылись за кулисами, и начался следующий номер.

Теперь выступал силач-тяжеловес — очень смуглый, мускулистый, с надменным заносчивым видом. Он был в трико и расшитой блестками короткой тунике. Граф уже наизусть знал все, что сейчас произойдет: сначала он просто будет поднимать разные тяжести, а потом ему на голову и на плечи встанут три или четыре, а может быть, даже и шесть человек, и он будет стоять, удерживая равновесие вместе с ними.

Он подождал, пока начнется его выступление, и вышел из шатра.

Теперь ему нужно было отыскать Калисту и, что самое главное, — убедить ее вернуться домой вместе с ним.

Граф обогнул «Большой купол»; за ним, как он и ожидал, стояли клетки с дикими зверями — львами и тиграми.

Животные выглядели не такими дряхлыми, как в других цирках, и вид у них был довольно бодрый.

Здесь было также немало лошадей; некоторые из них уже закончили свое выступление, другие еще только готовились выйти на манеж.

Лошади в этом цирке были серые в яблоках; пышные султаны из перьев у них на головах, а также разноцветные седла и сбруя придавали им весьма живописный вид, и когда они все вместе выходили на арену, это было красочное зрелище.

Никто не обращал особого внимания на графа, пока он пробирался между фургончиками; некоторые из них были ярко раскрашены на манер цыганских; на других было просто крупными буквами выведено слово «ЦИРК».

Вокруг было множество палаток, в воздухе стоял шум и гомон голосов, люди торопливо пробегали куда-то, мужчины тащили стойки и разные приспособления к «Большому куполу», лай собак смешивался с ржаньем лошадей, — в общем, царила обычная цирковая суета и неразбериха.

Граф шел оглядываясь, пока наконец не заметил Калисту.

Она разговаривала с женщинами, толпившимися у своих фургончиков; некоторые из них сидели на ступеньках, другие — на траве; на всех были яркие, расшитые блестками цветастые одежды.

Калиста уже сняла свою шляпку и черную полумаску, но еще не переоделась; на ней по-прежнему было ярко-красное, ослепительное платье для верховой езды, которое даже на расстоянии выглядело дешевеньким и кричаще-безвкусным.

Калиста что-то сказала, и женщины засмеялись. Граф отошел в сторону, опасаясь, что его могут заметить.

Он не хотел подходить к Калисте на виду у всех, опасаясь взволновать или напугать се.

Граф держался в тени, стараясь, чтобы его не заметили, не теряя Калисту из виду. Он увидел, как она отошла от группы женщин и направилась к маленькому, ярко раскрашенному фургончику, стоявшему немного в стороне от других, на окраине лагеря.

Последовав за ней, граф заметил Кентавра, который уже поджидал ее.

— Подожди, я сначала переоденусь, — сказала она лошади и скрылась в фургончике.

Та как будто поняла обращенные к ней слова, так как спокойно продолжала стоять у ступенек, только время от времени помахивая хвостом, чтобы отогнать надоедливых мух.

Граф тоже ждал, не сводя глаз с фургончика, но не приближаясь, желая прежде удостовериться, что ему удастся поговорить с Калистой наедине, и им никто не помешает.

Она появилась на верхней ступеньке, одетая, как показалось графу, в длинную, ярко-красную цыганскую юбку и белую блузку; на плечах у нее была накинута шаль.

Граф совсем уже было собрался подойти к ней, как появился еще один человек — высокий, худощавый мужчина в одежде клоуна; лицо у него было как белая маска, которую, точно рана, прорезал кроваво-красный рот.

— Позвольте, я расседлаю для вас Кентавра, chere?[11] — произнес он, обращаясь к Калисте.

Незнакомец говорил с сильным акцентом, и граф подумал, что он, вероятно, француз.

— Спасибо, Коко, — ответила Калиста, — но ты можешь опоздать — скоро твой выход.

— Я выступаю после Мандзани, — возразил клоун, — а вы же знаете — ах, Боже милостивый! — всем известно, как долго его вызывают; он без конца раскланивается после каждого своего выступления.

Калиста засмеялась.

— Он обожает аплодисменты! Просто жить без них не может!

— Он жадный, не правда ли? — заметил клоун. Калиста снова рассмеялась.

— Все мы любим, чтобы нас хвалили.

— Вы, chere, были merveilleuse ce soiri[12] — сказал клоун.

— Благодарю, Коко, — просто ответила Калиста.

Клоун снял с Кентавра седло и положил его за дверью фургончика.

Калиста освободила его от сбруи, и жеребец, радостно взбрыкивая, чтобы показать, что он совершенно не устал после представления, отбежал в сторону, туда, где трава была гуще и сочнее.

Из большого шатра донеслись крики и звуки оваций.

— Тебе пора идти, Коко, — настойчиво сказала Калиста.

Клоун, сообразив, что времени у него в обрез, повернулся и побежал, лавируя между палатками и фургончиками, придерживая на ходу свою высокую шляпу.

Спустя мгновение, как раз когда граф снова собирался выйти из своего укрытия, — показался еще один человек.

Поверх трико, расшитого блестками, на нем был накинут длинный, ярко-алый плащ, и граф сразу же узнал силача-тяжеловеса, которого только что видел на манеже.

Вид у него, когда он направлялся к Калисте, был довольно внушительный.

— Твое выступление сегодня имело необыкновенный успех, Мандзани, — заметила Калиста. — Аплодисменты доносились даже сюда.

— Мы оба имели успех, — ответил тяжелоатлет. Он говорил по-английски с легким акцентом, глубоким, низким голосом, в котором звучало такое неприкрытое хвастовство, что графу стало противно. Он сразу почувствовал неприязнь к этому человеку.

— Я хочу поговорить с тобой. Калиста покачала головой.

— Мне нужно отдохнуть. Разве ты забыл, что мы снимаемся с места сегодня вечером, после представления? Нам и так предстоит бессонная ночь.

— Я помогу тебе собраться.

— Ничего, я справлюсь сама. Спасибо.

— Но я хочу помочь тебе; ты же знаешь, я всегда хочу тебе помогать!

— Это очень любезно с твоей стороны, — возразила Калиста, — но я прекрасно могу управиться без посторонней помощи.

— Ни одна женщина не может обойтись без помощи мужчины! — воскликнул Мандзани. — Вместе мы могли бы добиться величайшего признания и славы! Мы бросили бы этот жалкий бродячий табор и поступили бы в большой, настоящий цирк! Нас примут там с распростертыми объятиями, и мы быстро поднакопим деньжонок — мы станем богаты, очень богаты!

— Очень мило с твоей стороны, Мандзани, что ты предложил мне все это, — ответила Калиста, — но, знаешь, я предпочитаю работать одна.

— А вот этого-то я тебе и не позволю сделать! Пока они разговаривали, граф, стараясь держаться за другими фургончиками так, чтобы остаться незамеченным, подходил все ближе.

Теперь ему слышно было уже каждое слово их разговора, и он заметил тень робости и неуверенности на лице Калисты.

— Ты поедешь со мной, — произнес силач, протягивая руки к девушке. — Ты будешь моей подругой, и нам будет хорошо, очень хорошо вместе!

— Нет! — воскликнула Калиста.

Она сделала шаг назад, как бы желая убежать в фургончик, но Мандзани, мгновенно оказавшись рядом, схватил ее за плечи своими голыми волосатыми руками.

Он притянул ее к себе, и она тихонько вскрикнула.

Выйдя из своего укрытия, граф решительно шагнул к ним.

— Стой! — сказал он повелительно. — Немедленно отпусти леди!

Глава 5

Калиста и Мандзани на мгновение застыли, молча, удивленно глядя на него. Затем, когда силач обернулся к графу, девушка тихо спросила:

— Как вы нашли меня?

Не отвечая на ее вопрос, граф подошел к ней и сказал очень ласково и спокойно:

— Я приехал, чтобы забрать вас домой, Калиста.

Мандзани быстро подскочил к графу.

— Убирайся вон отсюда! — заорал он. — Ты что, не видишь, что ты здесь лишний?!

— У меня есть права на эту даму, — твердо возразил граф.

— А это мы еще посмотрим! — вызывающе крикнул Мандзани.

С этими словами он без предупреждения выбросил вперед свой громадный кулак, целясь прямо в лицо графу; тот, быстро отступив назад, едва успел уклониться от удара.

Тяжелый кулак, точно молот, ударил его в плечо; граф покачнулся. Не успел он еще как следует выпрямиться, как Мандзани снова бросился на него.

На этот раз граф был готов к нападению и парировал удар. Теперь они схватились по-настоящему, не на жизнь, а на смерть. Мандзани дрался яростно, не соблюдая никаких правил классической борьбы, его дикая, первобытная сила устрашала.

Он был сильнее и весил больше, чем граф, а руки у него были длинные и цепкие; к тому же, высокие гессенские сапоги графа скользили на влажной земле, цепляясь за траву, а его узкий, облегающий сюртук для верховой езды мешал ему, стесняя движения.

Тем не менее графу удалось нанести тяжеловесу резкий сильный удар по скуле, что несколько сбило с того спесь и поумерило его пыл.

В цирке всем уже давно было известно, что силач-тяжеловес обладает необузданным нравом и легко приходит в ярость, как бык, бросаясь на каждого, кто пытался пойти против него.

Лицо его исказила страшная уродливая гримаса безумной злобы, когда он, обхватив графа, сдавил его, не давая ему вздохнуть.

Это была поистине медвежья хватка человека, привыкшего напрягать свои сверх меры развитые мускулы, поражая всех нечеловеческой силой; на мгновение у графа перехватило дыхание, и он почувствовал, как ребра его хрустнули, сжатые чудовищными, железными пальцами этого человека-зверя.

Тем не менее ему удалось высвободиться, но в этот момент он поскользнулся, и Мандзани, воспользовавшись этим, нанес ему в лицо страшный удар справа, сопровождая его ударом слева и снизу в челюсть.

Граф пошатнулся и упал на спину.

Калиста вскрикнула от ужаса. Она увидела, что Мандзани нагнулся над графом, лежащим без сознания, намереваясь выместить на нем свою слепую злобу, нанося ему все новые и новые удары в лицо и в грудь.

Однако в ту минуту, когда силач уже занес свою огромную руку, чтобы ударить своего поверженного противника, он неожиданно получил такой сильный удар в затылок, что покачнулся и повалился вперед; второй удар заставил его уткнуться лицом в траву; больше он не шевелился.

Отбросив в сторону железный столбик, из тех, к которому обычно крепили полотнища палаток и который на этот раз послужил Калисте хорошим оружием, сразившим Мандзани, девушка опустилась на колени около графа.

Глаза его были закрыты, тоненькая струйка крови стекала по подбородку.

Она беспомощно смотрела на него, не зная, что делать дальше, когда услышала у себя над головой знакомый голос:

— Что случилось, chere?

Калиста подняла голову и, слегка задыхаясь от волнения, умоляюще сказала:

— Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне, Коко!

— Кто это?

Поколебавшись всего лишь долю секунды, Калиста твердо ответила:

— Мой муж!

— Votre man?[13] Когда Мандзани придет в себя, он убьет его!

— Знаю, — согласилась Калиста. — Мы должны унести его отсюда. — Достав носовой платочек, она вытерла кровь с подбородка графа. Потом, поднявшись, сказала решительно:

— Его лошадь должна быть где-нибудь неподалеку. Пожалуйста, найди ее, Коко.

Скинув свой высокий колпак, клоун вытер рукавом грим с лица и бросился на поиски.

Калиста тихонько свистнула; не прошло и минуты, как Кентавр уже был около нее.

Она достала из фургончика уздечку и взнуздала его; затем, подняв седло, которое лежало на полу за дверью, девушка приладила его к спине лошади и затянула подпругу.

Бросив взгляд на тела двух мужчин, лежавших на земле, она зашла в фургончик, чтобы собрать свои вещи; Калиста увязала их в ту же самую белую шаль, с которой она еще так недавно покидала свой дом в Эпсоме.

Сейчас, правда, было не до того, чтобы аккуратно складывать белье и платья, тщательно закрепляя сверток позади седла. Расстелив шаль, девушка быстро побросала в нее все свои вещи и, связав ее уголки так, чтобы получился узел, высунулась из фургончика и забросила поклажу на луку седла.

Коко еще не было видно, и Калиста, зайдя обратно в вагончик, дрожащими руками быстро скинула с себя свой цыганский наряд, переодевшись в зеленый костюм для верховой езды, который был на ней, когда она уезжала из дома.

Она была уже одета и держала в руках свою шляпку с длинной вуалью, когда услышала голос Коко и, выйдя из фургончика, увидела его самого, а с ним — маленького оборванного мальчика, который вел на поводу лошадь графа.

Клоун заметил, что Кентавр уже оседлан, а Калиста успела переодеться в дорожное платье.

— Что это? Вы едете с ним? — воскликнул он.

— Я должна, Коко, — твердо сказала девушка, — но у меня ничего не получится, если ты мне не поможешь. Он не сможет держаться в седле.

Француз крепко сжал губы. Глаза его смотрели на нее умоляюще, но он сказал тихо:

— Вы же знаете, я сделаю для вас все, что вы мне прикажете.

Калиста слегка улыбнулась ему, но в глазах ее застыла тревога, и она тут же повернулась к мальчику, державшему лошадь.

— Есть здесь где-нибудь поблизости приличная гостиница? — быстро спросила она.

— Его милость, — мальчишка указал на графа, — пообещал дать мне шиллинг, если я подержу его лошадь.

— Я дам тебе два шиллинга, — ответила Калиста, — если ты проводишь нас и покажешь хорошую гостиницу. — Два кругляка? — восторженно воскликнул мальчик. — Спасибо, миссис! В деревне я знаю один отличный трактир — «Собака и селезень»

Может, вам подойдет?

Калиста вспомнила, что когда они проезжали через Поттерсбар, она действительно заметила какую-то весьма неприглядную, не внушающую доверия гостиницу.

— А другой здесь нет? — спросила она.

— Есть еще одна на почтовой станции, — ответил мальчик. — Это около полумили отсюда, у дороги на Лондон.

— Вот туда-то мы и поедем, — решила Калиста.

Она повернулась к Коко:

— Нам нужно усадить м-моего… мужа в седло, а ты сядешь сзади и будешь крепко держать его.

На миг ей показалось, что он сейчас откажется. Затем все трое, включая мальчика, который тоже старался помочь им, с большим трудом, напрягая все силы, подняли графа с земли и усадили на лошадь.

К счастью, Орест уже несколько утомился к вечеру и был слишком увлечен свежей зеленой травой для того, чтобы лягаться или не давать себя оседлать, как он обязательно сделал бы в другое время.

Кое-как им все же удалось удержать графа в седле, и Коко, как и предлагала Калиста, вскочил сзади, обхватив его обеими руками.

Теперь главное для клоуна было удержать равновесие и не упасть, но Калиста не сомневалась в нем, зная, что он отличный наездник и время от времени, если требуется, заменяет на манеже джигитов, работающих с лошадьми.

Наконец они были готовы в путь. По взрывам доносившихся из шатра аплодисментов и по звукам оглушительной бравурной музыки духового оркестра, игравшего туш, Калиста поняла, что представление идет к концу.

— Нам пора ехать! — с тревогой сказала она.

Потянув за поводья вороного жеребца, мальчик повел его через поле, указывая дорогу; Калиста на своем Кентавре следовала за ним.

Ее терзал страх, что их могут заметить, попытаться остановить, помешать убежать или, по меньшей мере, поинтересоваться, что случилось с Мандзани.

Он остался лежать там же, где упал; красный плащ, прикрывавший его тело, ярким пятном выделялся на зеленой траве и был хорошо виден издалека, так что любой, проходящий мимо, мог заметить его и подойти, чтобы узнать, в чем дело.

Но им повезло, так как почти все артисты, поклонившись в последний раз публике, сразу же после окончания представления занялись сборами в дорогу, сворачивая свой «Большой купол» и погружая его на лошадей; среди палаток и фургончиков царила обычная предотъездная толчея и сутолока.

Зрители толпились, покидая шатер, проталкиваясь к выходу; ребятишки вопили и визжали, подражая клоунам, взрослые, получив свою долю развлечений, торопились разойтись по домам, вернуться к своим обычным делам.

На краю поля Калиста увидела высокую изгородь и обрадовалась, что она вскоре скроет их от любопытных взглядов. Доехав до нее, девушка обернулась назад и, вздохнув, подумала, что такая странная и необычная, но все же невероятно увлекательная глава ее жизни закончилась.

….Ей повезло — в тот день, когда она сбежала из дома, цирк Великого Кармо раскинул свои шатры в поле, в окрестностях Гилдфорда.

Она проехала уже миль двенадцать — пятнадцать и посматривала по сторонам в поисках постоялого двора, где она могла бы напоить Кентавра и чем-нибудь подкрепиться.

Однако, увидев прекрасных, серых в яблоках, лошадей, которых дрессировали неподалеку от того места, где в это время как раз натягивали огромный пестрый шатер, Калиста невольно остановилась, завороженная таким зрелищем.

Лошади мчались друг за другом по воображаемому кругу, снова и снова, опять и опять, и девушка пришла в восхищение от того, как отлично они выдрессированы.

Она внимательно следила за тем, как послушно и дружно они поворачивались на окрик дрессировщика или на щелканье бича.

Дрессировщик, который, как потом оказалось, был в то же время и хозяином цирка, как и следовало ожидать, заметил Калисту с ее Кентавром и подошел поговорить с ней. Он пришел в восторг от Кентавра и спросил у девушки, не хочет ли она остаться и посмотреть дневное представление.

Она с интересом расспрашивала его о том, как он дрессирует своих лошадей.

Его ответы ей так понравились, что она решила показать ему кое-какие трюки, которым научила своего Кентавра, вплоть до того, что конь по ее команде протанцевал, поднявшись на задние ноги.

— Кто вы такая, леди? — поинтересовался дрессировщик, поблагодарив ее и выразив свое восхищение ловкостью и умом Кентавра. — И куда вы сейчас направляетесь?

— Я не особенно важная персона, — скромно ответила девушка, — и в данный момент я еду просто так, куда глаза глядят.

Он не стал больше задавать никаких вопросов; позднее Калиста узнала, что цирковые артисты вообще не проявляют излишнего любопытства и никому не лезут в душу.

— В таком случае, почему бы вам не присоединиться к нам? — предложил ей хозяин цирка.

Сначала Калиста решила, что он шутит. Когда же до нее дошло, что он говорит совершенно серьезно, девушка подумала, что это на какое-то время могло бы решить все ее проблемы.

С одной стороны, ни матери, ни графу не придет в голову искать ее в цирке; с другой же — путешествие в одиночестве, без всякого иного спутника, кроме Кентавра, остановки на постоялых дворах, несомненно, привлекут к себе внимание окружающих и вызовут нежелательные разговоры.

Было и еще одно затруднение, которое она осознала по-настоящему, только отъехав на значительное расстояние от дома.

У нее совсем не оказалось с собой денег!

Калиста привыкла, что о ней всегда заботились многочисленные нянюшки, гувернантки, горничные и всякого рода слуги, она и шагу не могла ступить одна, а все расходы всегда оплачивала ее мать, так что ей никогда не приходилось думать о деньгах.

Поэтому, убегая из дома в такой спешке, сгорая от стыда после того, что произошло прошлой ночью, она совершенно не подумала о том, что ей потребуется гораздо больше денег, чем у нее было с собой, чтобы суметь прокормить себя и Кентавра.

Все более удаляясь от Эпсома, Калиста размышляла о том, что нужно было захватить хотя бы драгоценности, которые можно было бы продать. Но она так торопилась, так жаждала поскорее исчезнуть, чтобы, не дай Бог, не встретиться с графом после того, что случилось, что просто забыла обо всем на свете; теперь Калиста сама удивлялась, как она могла совершить такую невероятную, непростительную глупость!

Предложение директора цирка — впоследствии Калиста узнала, что все называли его просто Босс — оказалось как нельзя более кстати, позволяя быстро решить самые насущные проблемы, а познакомившись с другими артистами труппы, Калиста с головой ушла в свою новую жизнь, наслаждаясь ее необычностью и своеобразием.

Разумеется, она совершенно не думала о том, какое впечатление ее красота может произвести на всех этих мужчин, даже не предполагая, что они могут смотреть на нее просто как на привлекательную молодую женщину.

Коко влюбился в нее с первого взгляда, и она была благодарна ему за его самоотверженность и постоянную готовность прийти ей на помощь. Он помогал ей чистить Кентавра и ухаживать за ним, ставил ее фургончик там, где она его просила, — подальше от шумного столпотворения и надоедливой болтовни других женщин.

А вот Мандзани — это было уже совсем другое дело. В жилах его текла пламенная смесь крови чехов и турков, хотя он и называл себя итальянским именем, считая его более звучным и романтичным. Он обладал невероятно горячим темпераментом, взрывался, как порох, и был жесток и ревнив до безумия, что с самого начала пугало Калисту, Она старалась избегать его, однако это было не так легко, и она неоднократно уже подумывала о том, что придется поговорить с Боссом и попросить его как-нибудь воздействовать на Мандзани, чтобы тот оставил ее в покое.

И надо же быть такому невезению, размышляла теперь девушка, чтобы граф появился как раз в тот момент, когда Мандзани заявил о своих намерениях еще более решительно, чем прежде…

Простит ли ее когда-нибудь граф, сможет ли он забыть, в каком неприятном и унизительном положении оказался по ее милости? — с отчаянием спрашивала себя Калиста, пока они ехали через поля, направляясь к придорожной гостинице.

Калиста нисколько не сомневалась, что граф отлично владеет искусством бокса и всеми его приемами, но это никак не могло ему помочь в схватке с таким противником, как Мандзани, привыкшим грубо и примитивно молотить кулаками в уличных драках.

Девушка понимала также, что узкий сюртук и высокие сапоги для верховой езды мешали графу, затрудняли его движения, не давая ему свободно развернуться.

При всем при том она чувствовала, как будет уязвлена его гордость, когда он узнает, что его победил какой-то ничтожный циркач, что он не сумел, несмотря на все свое мужество и силу, защитить ее от оскорбительных предложений Мандзани.

Ничего не поделаешь, решила Калиста, пока что нужно подумать о том, как получше ухаживать за графом, чтобы он поскорее поправился.

Она надеялась только, что граф ранен не слишком серьезно, хотя и знала, какой нечеловеческой силой обладает тяжелоатлет и как страшна и опасна может быть его медвежья хватка.

Всего лишь несколько дней назад девушка собственными глазами видела, как силач чуть не убил одного пьяного солдата, который забрел в цирк со своими дружками и отпускал всякие пошлые шуточки, насмехаясь над артистами и их номерами.

Когда на арену вышел Мандзани, вся компания принялась, давясь от смеха, потешаться над его способностью, громкими пьяными голосами выражая сомнение в том, что он действительно так силен, как кажется.

Мандзани ждал их снаружи, у выхода.

Он расшвырял их всех, и трое из них бежали, а вернее, шатаясь, поплелись, мечтая, как можно скорее унести ноги подальше, но четвертый упорно лез в драку, и Мандзани избил его до полусмерти и оставил валяться в канаве без сознания, истекающего кровью.

Впереди показалась почтовая станция, и Калиста, обогнав лошадь графа, сообщила:

— Я поеду вперед и отдам все нужные распоряжения, так, чтобы к вашему приезду все уже было готово.

Не ожидая, пока Коко что-нибудь ответит, она пришпорила Кентавра и помчалась к гостинице. Во дворе, увидев конюха, вышедшего ей навстречу, Калиста произнесла властным и надменным, не терпящим никаких возражений голосом:

— Я желаю немедленно поговорить с хозяином!

Тот, вероятно, уже раньше заметил ее из окна, потому что к тому времени, когда Калиста спешилась, хозяин уже стоял в дверях, низко кланяясь и приветствуя ее.

Еще когда они ехали через поле, девушка надела на голову свою шляпку с длинной развевающейся вуалью, и, хотя волосы ее были слегка растрепаны, ее элегантный костюм и чистокровный, породистый жеребец, на котором она приехала, не оставляли сомнения в том, что это дама из высшего света, требующая к себе внимания и почтительного отношения.

— Вы хозяин этой гостиницы? — спросила Калиста.

— Я и есть, мадам, — ответил тот. — Поверьте мне, для меня большая честь, что вы завернули к нам.

— Я не одна, — продолжала Калиста. — Мы с мужем возвращались в Лондон, и по дороге на нас напали разбойники. Он отважно защищался, но силы были неравные, и его могли бы даже убить, если бы нам не помогли цирковые артисты — к счастью, они оказались поблизости. Один из них помог затем доставить моего мужа сюда, в вашу гостиницу. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы приготовили для нас лучшую спальню, какая только у вас имеется, и поскорее послали бы за доктором.

— Конечно, мадам, все сейчас же будет сделано по вашему распоряжению, — закивал головой хозяин гостиницы. — Ох уж эти мне разбойники, о них по всей нашей округе идет дурная слава! Житья не дают людям — ни пройти, ни проехать! Надо бы солдат на них напустить — пускай бы их всех переловили, а так толку не будет, нет!.. Но вы не сомневайтесь, мы все для вас сделаем, уж постараемся ради вас и вашего доброго муженька!

— Благодарю вас! — с достоинством произнесла Калиста.

Пока она разговаривала с хозяином, во двор завели вороного жеребца, на котором Коко, придерживая, вез графа.

Несмотря на кровь, которая текла по подбородку графа, на то, что голова его была бессильно опущена, а тот глаз, куда пришелся страшный удар Мандзани, совсем заплыл, видно было, что это настоящий джентльмен, человек из высших кругов общества.

Хозяин позвал на помощь гостиничного слугу и привратника, и они вместе сняли графа с лошади и внесли в гостиницу.

Коко тоже спешился, и Калиста приказала конюхам отвести обеих лошадей в стойла и проследить, чтобы, после того как их расседлают, они были бы должным образом накормлены и напоены.

Затем, доставая из кошелька флорин, она протянула его мальчику.

— Только пообещай мне, — потребовала девушка, прежде чем отдать ему монетку, — что ты никому не расскажешь о том, что случилось около цирка и где мы остановились!

— Вот вам крест, леди, никому не скажу, — забормотал маленький оборванец, жадно уставившись на монетку.

Калиста положила флорин на его протянутую ладошку, и он, точно опасаясь, что она может передумать и отобрать у него деньги, стремглав помчался прочь.

Девушка повернулась к клоуну.

— Спасибо тебе за все, Коко, — тихо сказала она, подавая ему руку.

— Неужели я никогда больше не увижу вас, chere? — спросил клоун, и Калиста увидела, какая боль была в его глазах.

— Я буду вспоминать о тебе, я всегда буду думать о тебе с благодарностью, — сказала она вместо ответа.

Он безнадежно вздохнул, словно понимая, что возражать бесполезно, и поднес ее руку к губам.

— Я буду надеяться, что это еще не конец и мы встретимся когда-нибудь, — сказал он. — Аи revoir[14].

— Аu revoir, Коко, — ответила Калиста. — Ты навсегда останешься в моей памяти и в моей душе как самый верный и добрый друг!

Девушка отвернулась, не в силах вынести того отчаяния и глубокого страдания, которое отразилось на его лице, и, не оглядываясь, вошла в гостиницу.

Хозяин с помощью своих слуг внес графа наверх, где его уложили на широкую удобную кровать в довольно уютной комнате с низким обшитым деревом потолком.

Окно выходило в сад за гостиницей, а дальше за ним открывался чудесный вид на бесконечные просторы полей и лесов, протянувшихся до самого горизонта.

— Я послала за доктором, мадам, — раздался женский голос, и Калиста увидела дородную — кровь с молоком — женщину, по всей видимости, жену хозяина гостиницы, присевшую перед ней в знак приветствия.

В руках у нее были узелок Калисты и какой-то сверток — вероятно, отвязанный от седла Ореста, — в котором были дорожные вещи графа.

— Мне так жаль, мадам, прямо не могу вам сказать, как я расстроилась, когда узнала про вашего мужа! — Голос хозяйки был полон сочувствия. — Ох уж эти разбойники! Повесить бы их всех — только этого они и заслуживают!

— Без сомнения, их следовало бы наказать! — согласилась с ней Калиста. — Нам еще повезло, что они нас не убили и нам удалось спастись. — Говоря это, она заметила, как глаза хозяйки остановились на ее руке, на которой не было перчатки, и быстро добавила:

— Они забрали все мои драгоценности, даже обручальное кольцо, но муж стал сопротивляться, и им не удалось схватить его кошелек.

Калиста подумала, что для хозяйки будет большим облегчением узнать, что услуги их не останутся неоплаченными, и она надеялась, что граф не совершил такой глупости, как она сама, и не отправился в дорогу, не взяв с собой достаточной суммы денег.

— Какое несчастье! Боже мой, как вам не повезло, мадам! — причитала хозяйка. — Ведь обручальное кольцо — это сокровище, которым каждая женщина — богатая она или бедная, высокого или низкого происхождения — дорожит больше всего на свете! Ничто не может его заменить, мадам!

— Вы правы, — тихонько вздохнула Калиста. Обернувшись, она увидела, что графа уже раздели и уложили, укрыв одеялом. — Скажите, пожалуйста, — обратилась она к хозяйке, — нет ли рядом с этой комнатой еще одной, где я могла бы спать? Мужу моему сейчас нужен покой, и я не хотела бы ему мешать, но все-таки лучше мне все время находиться поблизости, чтобы услышать, если он позовет, и сразу подать ему все необходимое.

— Ну конечно, я понимаю, мадам, — согласилась хозяйка. — Тут рядом есть маленькая гардеробная, в нее можно пройти прямо из спальни. Обычно ее занимают мужчины, но, может быть, она покажется вам достаточно удобной, и вы немножко поживете в ней, пока вашему мужу не полегчает.

Говоря это, хозяйка открыла дверь, и Калиста увидела за ней еще одну спальню, куда больше того фургончика, в котором ей приходилось жить в последнее время. Поблагодарив хозяйку, девушка заверила ее, что ей тут будет очень хорошо и удобно.

Заметив, что женщина с любопытством поглядывает на ее узелок, Калиста объяснила:

— Воры унесли все мои вещи, все, что я захватила с собой в дорогу. Надеюсь только, там не было ничего особенно ценного. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы приказали выгладить два моих оставшихся платья, и я уверена, у вас найдется лакей, который позаботится об одежде моего мужа.

Хозяйка успокоила ее, заверив, что в этой гостинице им окажут все необходимые услуги.

Увидев, что хозяин уже собирается выйти из комнаты, Калиста горячо поблагодарила и его тоже.

— Разрешите мне узнать ваше имя, мадам, — спросил он уже с порога.

— Ну конечно, — ответила Калиста. — Хелстон. Мистер и миссис Хелстон. Мы из Лондона.

— Доктор скоро будет, мадам; надеюсь, после «его визита вы не откажетесь от легкого ужина?

— Благодарю вас, с удовольствием, — сказала Калиста.

Слуги, которые помогали перенести графа наверх, вышли, и в комнате остался только один — маленький, худенький, но очень жилистый и, как видно, выносливый человечек. Он заверил Калисту, что все время будет рядом и явится по первому ее зову в любое время дня и ночи.

Закрыв, наконец, и за ним дверь, Калиста смогла подойти к постели графа, чтобы взглянуть на него.

Пока они ехали сюда, глаз графа страшно распух и не открывался, но девушка понимала, что это не так опасно, как то, что у него могли быть сломаны ребра и повреждена грудная клетка.

Во всяком случае, ни о чем нельзя было судить с полной уверенностью до прихода врача, а потому Калиста прошла пока в свою комнату, чтобы снять шляпку и пригладить волосы.

Вернувшись в спальню, она снова села у постели графа, не спуская глаз с его лица.

Просто какой-то рок преследует нас, подумала девушка, постоянно сталкивая друг с другом.

Она сделала все, что могла, предупредила его, чтобы он не входил в ее жизнь, но он не внял предупреждению; и вот теперь, когда она бежала прочь, чтобы спасти и его и самое себя от того, что им было уготовано и чего оба они не хотели принять, он появляется снова, и ей ничего больше не остается, как только ухаживать за ним, пока он не поправится.

Калиста понимала, что нельзя сейчас же послать за его слугами и экипажем и унизить его, позволив им увидеть своего господина в таком состоянии.

Она понимала также, что в этом случае потребовалось бы слишком многое объяснять, даже если бы ей удалось сразу же исчезнуть.

Так что единственной возможностью загладить вину, которая, в сущности, целиком лежала на совести ее матери, было держать все случившееся в тайне и постараться, чтобы ни одна душа не узнала об этом.

Врач прибыл быстрее, чем ожидала Калиста.

Это был грубоватый, но добродушный деревенский костоправ, привыкший иметь дело со всякими травмами, случающимися иногда при верховой езде, большой специалист по разнообразным переломам и вывихам.

Он внимательно осмотрел и ощупал графа.

— Готов спорить на что угодно, миссис Хелстон, — проговорил он наконец, — что ваш муж, кстати, замечательно здоровый и красивый молодой человек, — не очень сильно пострадал; самое худшее, что у него может быть, — это парочка сломанных ребер! Сейчас я наложу ему тугую повязку. Конечно, для него это будет связано с временными неудобствами, но ничего страшного, это ненадолго!

— Я так рада! — воскликнула Калиста. — А вы не думаете, что у него сломана челюсть?

Доктор улыбнулся.

— У него, без сомнения, будет синяк вокруг глаза, который несколько подпортит его внешний вид, — заметил он, — и ему, пожалуй, несколько деньков будет не до смеха! И все же ему здорово повезло, что эти треклятые разбойники, — прошу прощения за такое слово, — не сломали ему нос!

— А почему именно нос? — удивилась Калиста.

— Мужчина, который был их предыдущей жертвой, очень сильно пострадал, — объяснил доктор. — Ему раздробили нос, а на руку ему пришлось наложить шину на целых шесть недель!

Он туго перебинтовал грудь графа, посоветовал Калисте прикладывать гусиный жир к его синякам и пообещал заглянуть на следующий день.

— Как долго он пробудет без сознания? — спросила она.

Врач пожал плечами.

— Вряд ли он будет очень хорошо себя чувствовать, когда придет в себя! — заметил он. — Так что, мне кажется, чем дольше он будет пребывать в неведении о том, что с ним случилось, тем лучше для него! Я оставлю вам пузырек с настойкой опия на тот случай, если он будет беспокойно спать ночью. Вреда это ему не причинит, но, по крайней мере, он не будет чувствовать себя как птичка с подрезанными крылышками и не будет метаться, пытаясь взлететь!

Он засмеялся, довольный собственной шуткой, дал Калисте бутылочку с лекарством и спустился по лестнице. Девушка слышала, как он еще поболтал с хозяином гостиницы, прежде чем уехать.

Сняв свой костюм для верховой езды, Калиста надела одно из муслиновых платьев, которые уже были выглажены и доставлены к ней в спальню. Переодевшись и причесавшись, она спустилась вниз и пообедала в одиночестве в отдельном кабинете трактира, где для нее специально накрыли стол.

Пока она отсутствовала, у постели графа дежурил слуга, и, когда Калиста вернулась после обеда, он сообщил ей, что в состоянии больного не произошло никаких изменений.

Калиста заказала лимонад на тот случай, если среди ночи граф вдруг проснется и захочет пить. Затем, поскольку день выдался длинный и весьма нелегкий и она чувствовала себя крайне утомленной, девушка разделась в своей маленькой боковой комнатке и собралась ложиться.

К счастью, она догадалась захватить из дома легкий пеньюар, так что теперь ей было что надеть поверх тонкой, почти прозрачной ночной рубашки. Накинув его на плечи, она подошла к зеркалу и стала расчесывать свои длинные светлые волосы, когда внезапно из соседней спальни донесся какой-то слабый звук.

Вбежав туда, она увидела, что граф со стоном пытается повернуться на постели.

Наклонившись над ним, Калиста прикоснулась к его лбу и с радостью почувствовала, что лоб прохладный и лихорадки нет.

Она догадалась, однако, что боль в груди, которая, без сомнения, должна была мучить его после того, как Мандзани сжал его своими ручищами, стала, видимо, сильнее и дошла уже до его сознания, заставляя его стонать.

Не прошло и несколько минут, как веко единственного глаза, который он еще мог открыть, дрогнуло, и граф посмотрел прямо на нее.

— Все хорошо! — тихо сказала Калиста. — Вы ранены, но не сильно, и скоро все пройдет!

Звук ее голоса как будто немного успокоил его, и граф снова прикрыл свои глаз, однако, полежав так несколько минут, он разжал губы и с усилием произнес:

— Где я?

— На постоялом дворе, — ответила Калиста. — Хотите немного попить?

Он издал какой-то невнятный звук, и девушка решила, что его мучает жажда. Она поднесла стакан с лимонадом к его губам, другой рукой поддерживая его голову так, чтобы ему удобнее было глотать.

Видно было, что ему больно говорить; не только подбородок, но и губы его были разбиты и кровоточили.

Сделав несколько глотков, граф слегка откинул голову, и Калиста осторожно уложила его обратно на подушки.

Граф посмотрел на нее, но девушка не была уверена, видит ли он ее, знает ли, что она сидит у его постели, или в своем полубессознательном состоянии он не в силах отличить сон от яви и не может понять, что происходит вокруг него.

Дыхание его стало ровнее, и Калиста поняла, что он заснул.

Граф открыл глаза — должно быть, он спал очень долго. Последние дни он вообще почти все время спал.

Боль не проходила: когда он пытался повернуться, она пронзала ему грудь, не давая двигаться; говорить тоже было пока что трудно.

И все же, несмотря на боль, которая мучила его эти два дня, временами становясь почти невыносимой, граф чувствовал, что ему постепенно становится лучше.

Глаз, правда, выглядел весьма плачевно и довольно сильно болел.

Когда слуга, брея его по утрам, держал перед ним зеркало, граф видел, какой огромный, синевато-оранжевый синяк растекается вокруг глаза, захватывая половину щеки; ближе к глазу он был темнее, принимая пурпурно-фиолетовый оттенок. Синяк этот придавал графу особенно устрашающий вид.

Граф слегка пошевелился, и Калиста, сидевшая у окна, глядя в сад, тут же поднялась и подошла к нему.

— Как вы себя чувствуете? Вам лучше? — мягко спросила она. — Вы заснули в полдень, а сейчас уже четыре часа.

Она понимала, как трудно ему говорить, а потому разговаривала с ним сама.

В течение двух дней общение их было очень ограничено. Калиста задавала графу только самые простые вопросы: хочет ли он пить, не чувствует ли он себя в силах съесть что-нибудь, лучше ли ему, не уменьшилась ли боль. Он отвечал ей, утвердительно кивая или отрицательно покачивая головой.

Как бы там ни было, врач, зайдя навестить своего пациента сегодня утром, остался доволен его состоянием.

— Ваш муж в отличной физической форме, — сказал он Калисте, — а это главное при повреждениях и травмах, полученных от ударов. Вы можете не волноваться за него, миссис Хелстон, через недельку он встанет на ноги.

Калиста ужаснулась, подумав, как отнесется граф к перспективе быть еще целую неделю прикованным к постели!

Вероятно, переломы ребер оказались серьезнее, чем врач решил поначалу, после первого осмотра, а Калисте было хорошо известно, что при подобных травмах очень опасно вставать слишком рано и перенапрягать свои силы верхом на лошади.

Она присела на край постели графа и улыбнулась ему.

— Вы выглядите гораздо лучше, — заметила она. — Но я знаю, что вам все еще больно говорить, так что не отвечайте, я сама буду разговаривать с вами. — Калисте показалось, что во взгляде графа мелькнуло одобрение и он ждет, что она еще скажет, поэтому продолжала. — Вы должны поскорее поправиться. У меня накопилось столько новостей для вас, столько всего вам нужно рассказать, вы просто удивитесь, когда узнаете! — Она заметила, что граф смотрит на нее с интересом. — Вы знаете, в цирке я познакомилась с одним французом — он клоун, — и у него было несколько книг, которые он привез из Франции. Я брала их у него почитать и в одной из них нашла рассказ о Годольфине Арабе. — Калиста чуть помолчала, затем продолжила:

— Если вы не слишком устали, я могу рассказать вам эту историю.

Граф едва заметно кивнул головой в знак согласия.

— Когда я ее прочитала, — продолжала Калиста, — я очень боялась, что никогда уже не увижу вас и не смогу вам этого рассказать. Может быть, конечно, вы уже кое-что знаете об этом, но для меня это было открытием. — Волнуясь, Калиста начала свой рассказ:

— Настоящее имя Годольфина Араба — Шам; этого арабского жеребца в тысяча семьсот тридцать первом году бей Туниса подарил французскому королю Людовику XV. Вместе с ним в дар были принесены еще семь чистокровных арабских скакунов; их сопровождал глухонемой раб Агба, который был при Шаме и ухаживал за ним еще с тех пор, как тот был жеребенком.

Глаза Калисты сверкали, когда она с негодованием рассказывала графу о том, что Людовик XV оказался совершенно равнодушен к лошадям; мало того, он был просто трус, а потому необузданный, горячий нрав Шама не мог прийтись ему по душе.

Король приказал своему шталмейстеру избавиться от всех коней, завезенных из Магриба, и в результате Шам с Агбой попали в руки возчика дров.

— Голос Калисты стал глуше, когда она начала рассказывать о том, что возчик этот был, наверное, самым грубым, тупым и жестоким человеком во всем Париже; день и ночь он мучил и терзал Агбу и Шама, обращаясь с ними с такой жестокостью, что это просто не поддается описанию.

Он морил их голодом и избивал до полусмерти, он издевался над ними, заставляя работать без передышки. Единственным их утешением в этой беспросветной, полной страданий жизни был маленький котенок, с которым они подружились и которого Шам так полюбил, что нежно вылизывал его кончиком языка. Друзья были неразлучны.

— Но неожиданно судьба их переменилась, — продолжала Калиста. — Как-то зимой, в январе, после того как они уже год прожили у возчика, случилось вот что. Погода тогда стояла холодная, был сильный гололед, и на рю Дофин собралась толпа поглазеть на возчика, немилосердно избивавшего поскользнувшуюся лошадь, которая упала и теперь лежала на обледенелой мостовой, не в силах подняться. — В голосе девушки зазвенели слезы, но она продолжала свой рассказ:

— Оглобли не давали животному повернуться, а груз дров, который лошадь везла, был слишком тяжел для нее.

По счастью, мимо проходил один англичанин, некто мистер Эдвард Коук. Он увидел замученную, всю в крови лошадь и маленького темнокожего человечка, который протягивал к ней руки, пытаясь защитить от ударов.

Мистер Коук, квакер, купил лошадь, желая сделать доброе дело в благодарность за то, что Господь услышал его молитвы и послал ему внука. Однако, отправляясь в Англию, добрый джентльмен обнаружил, что он приобрел не только лошадь, но еще слугу и котенка!

Калиста рассказала, что, к сожалению, когда они прибыли в Англию и к жеребцу вернулась его былая красота, а его гладкая гнедая шерсть снова начала блестеть и лосниться, в нем опять пробудился его гордый и дикий нрав, и он никого не подпускал к себе, кроме Агбы, не позволяя ни взнуздать, ни оседлать себя.

Его, норовистость перешла всякие границы, и после того как он сбросил несколько наездников так, что они получили серьезные травмы, терпение мистера Коука лопнуло!

Дойдя до этого места своего рассказа, девушка в отчаянии всплеснула руками.

— И вот опять, — продолжала Калиста, и голос ее задрожал, — для прекрасного гордого коня и верного Агбы наступили тяжелые времена.

Когда их новый хозяин, мистер Роджерс, начал бить лошадь, Агба не выдержал и бросился на него. Его арестовали и посадили в Ньюгейтскую тюрьму.

Но наконец настали и для них лучшие дни, счастье снова улыбнулось им!

Калиста поведала графу о том, как печальную историю благородного коня и его верного друга и защитника, маленького темнокожего человечка, рассказали Саре Дженнингс, герцогине Мальборо; эта горькая, полная приключений повесть тронула ее сердце, и она попросила своего зятя, лорда Годольфина, съездить в Ньюгейт и освободить Агбу.

Бедуин привел лорда Годольфина в конюшню, где стоял Шам, и тот, большой знаток и ценитель арабских скакунов, купил жеребца у мистера Роджерса.

Лорд Годольфин, как это часто случается, быстро охладел к новому приобретению. Он пустил Шама пастись на свои луга и вскоре совершенно забыл о нем.

Но Агба верил в счастливую судьбу Шама; он видел знак его высшего предназначения в сером полумесяце, который был на задней ноге жеребца над копытом.

Втайне от всех бедуину удалось случить с Шамом — в те дни он еще не был известен как Годольфин Араб — Роксану, великолепную породистую кобылку!

Когда это открылось, Шам и Агба были изгнаны в дальние пределы владений лорда. Однако, когда у Роксаны родился жеребенок, которого назвали Латх, он вырос в такого необыкновенного породистого коня, что Агбу помиловали и вернули обратно.

Калиста глубоко вздохнула.

— Конец истории вам известен, — произнесла она. — Ну, и что вы скажете? Разве это не самая волнующая, не самая удивительная история, какую вам когда-либо доводилось слышать?

Несмотря на боль, граф улыбнулся.

— Это действительно необыкновенно интересный рассказ, и я слушал вас с большим удовольствием.

— Годольфин Араб умер в возрасте двадцати девяти лет, — закончила Калиста, — вскоре после того, как умер кот, которого он так любил. Агба ненадолго пережил обоих.

В последующие дни девушка не раз возвращалась к этой истории, обсуждая с графом самые трогательные и удивительные ее моменты.

По мере того как графу становилось лучше, он начинал находить все большее удовольствие в беседах с Калистой, в том, с каким восторгом и энтузиазмом она говорила о лошадях, как много знала и рассказывала о них чудесных историй.

Дважды в день она ездила верхом: каждое утро по полтора часа тренировала Кентавра, чтобы он не застоялся, а после обеда столько же времени уделяла жеребцу графа, Оресту.

Так спокойно, неспешно проходили дни. Однажды после утренней выездки Калиста вошла к графу в комнату с какой-то газетой в руках.

Граф, как только голос стал ему повиноваться, настоял на том, чтобы она твердо пообещала ему не заезжать дальше полей, прилегающих к гостинице.

— Вы напрасно опасаетесь, что меня может заметить кто-нибудь из цирка: они снялись с места той же ночью, когда мы приехали сюда, — пробовала возразить Калиста. — Да и вообще они не стали бы вмешиваться и чинить мне какие-нибудь препятствия; люди там не любопытные, они не суют свой нос в чужую жизнь.

— Однако тот, который на меня набросился, видимо, интересовался вами, — заметил граф. Он увидел, как тень пробежала по лицу девушки. — Как могли вы поступить так безрассудно, так опрометчиво! — воскликнул граф. — Бежать из дому» бросив все, одной, без какого-либо покровительства и, как я полагаю, без денег?

— Признаюсь» с моей стороны это было действительно очень глупо, — сказала Калиста. — Я совсем забыла про деньги.

— Это то, что создает необходимые удобства и является весьма полезным при любых обстоятельствах, — сухо сказал граф, — но особенно — в незнакомом месте и среди незнакомых вам людей.

Калиста улыбнулась.

— Поэтому-то я так обрадовалась, обнаружив, что ваш кошелек полон, когда мы приехали сюда! Но что бы вы стали делать, если бы разбойники добрались до ваших карманов?

— Думаю, я сумел бы найти выход из положения, — ответил граф.

Калиста посмотрела на него, слегка склонив голову набок.

— Мне почему-то кажется —, что вы всегда из любого положения способны найти выход, — задумчиво произнесла она, — чего я не сказала бы о большинстве людей, у которых денег куры не клюют!

— Мне приятно, что у вас создалось такое высокое мнение о моих способностях, — усмехнулся граф. — К сожалению, не могу сказать, чтобы я столь же высоко ценил ваши! Вы не имели права так вот просто, без предупреждения, взять и исчезнуть!

Калиста отвела глаза в сторону, чтобы не встретиться с его взглядом.

— Я не видела другого выхода, это единственное, что я могла сделать после того, что случилось. Мне было очень стыдно за маму!

— Вы хоть немного подозревали о ее планах? — спросил граф — Я понимала только одно, поскольку вы решили уехать на следующий день, времени у нее оставалось не так уж много, — ответила девушка. — А потому я не сомневалась, что она пойдет на все, придумает какую-нибудь новую хитрую уловку, чтобы так или иначе добиться своего и бросить нас в объятия друг друга.

— И чтобы избежать этого, вы притворились больной?

— Вот именно. Я дождалась, пока мама спустится к обеду, а потом послала сказать ей, что я плохо себя чувствую и останусь в постели. Я подумала, что, если я не выйду к гостям и останусь на весь вечер в своей спальне, она уже ничего не сможет сделать. Но я ошиблась — она перехитрила меня! — Как ей это удалось? — поинтересовался граф.

— Когда дамы после обеда удалились в гостиную, — ответила Калиста, — мама поднялась ко мне в спальню и принесла лекарство. «Не думаю, чтобы ты была так серьезно больна, Калиста, — сказала она. — Мне кажется, ты могла бы сделать над собой усилие и спуститься сегодня к обеду. Во всяком случае, я уверена, что завтра ты захочешь поехать на скачки. Так вот, ты не поедешь, если не выпьешь этот, возможно, не очень вкусный, зато полезный отвар. Ты обязательно должна принять это лекарство, в противном случае я не разрешу тебе встать с постели, и ты останешься дома!»

Калиста помолчала.

— Я уже и раньше пробовала мамины лекарственные отвары, и, надо прямо сказать, вкус у них отвратительный! Но я бы выпила что угодно, лишь бы не пропустить скачки!

— Итак, вы выпили то, что на самом деле, очевидно, было снотворным?

— Ну да, я выпила его, потому что подумала, что уж на скачках-то с нами ничего не может случиться, там, среди толпы, маме ничего не удастся сделать! — ответила Калиста. — Потом, когда я отдала ей стакан, то увидела в ее глазах какое-то странное выражение, которое испугало меня! «Что ты мне дала?»— спросила я ее. «Только то, что пойдет тебе на пользу», — ответила она. Через несколько минут она вышла из комнаты, а я, должно быть, заснула.

— Должен признаться, ваша мать на редкость изобретательна! — заметил граф.

— Как она могла так поступить со мной? — воскликнула девушка. — Я никогда не прощу ей этого, никогда!

— Кто-то еще должен был перенести вас в мою комнату и уложить на мою постель, — напомнил ей граф. — Полагаю, это не могла быть ваша мать.

— Думаю, это ее горничные, — ответила Калиста. — У нее их две — отвратительные, злющие мегеры, которые вечно шпионили за нами, когда мы были еще детьми, и доносили маме обо всем, что мы делали. Они послушались бы ее, даже если бы она приказала им разрезать меня на мелкие кусочки и бросить в озеро! — Девушка на минутку умолкла, затем спросила с тревогой:

— Вы ведь не думаете, что я тоже участвовала в этом заговоре?

— Конечно, нет! — воскликнул граф. — И тем не менее, Калиста, вам следовало бы остаться и принять все как есть, а не поступать так безрассудно, убегая из дома!

— Честное слово, это было настоящее приключение! — улыбнулась девушка. — Хотелось бы мне, чтобы вы посмотрели, как чудесно выступал Кентавр, как он вел себя на манеже! Публика заходилась от восторга!

— Я видел, — ответил граф. — Я был на представлении, перед тем как пошел за вами к фургончику.

— Кентавр был хорош, не правда ли?

— Великолепен!

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила вдруг Калиста с тревогой. — Сможете выслушать кое-какие не очень хорошие новости?

— Что вы на этот раз приготовили? — поинтересовался граф, но незаметно было, чтобы ее предупреждение его особенно взволновало.

— Ваша лошадь — если, конечно, она была записана на скачки, — не выиграла Золотой кубок в Эскоте!

— Боже милостивый! — воскликнул граф. — Я совсем забыл про Эскот! И кто же победил?

— Грей Момус лорда Джорджа Бентинка!

— Повезло Джорджу! — заметил граф. — Ничего удивительного, что он так настаивал на том, чтобы я приберег Делоса для Сент-Лежера!

— А Бестиан герцога Портланда победил на скачках в Сент-Джеймс Палас. Что случилось с вашими лошадьми?

— По правде говоря, — ответил граф, — я слишком беспокоился и был занят поисками одной исчезнувшей особы, а потому опоздал и не успел записать на эти бега ни Зевса, ни Перикла, как вначале собирался, — вот они и не участвовали.

— Так это моя вина! — воскликнула Калиста. — Я уже причинила вам столько неприятностей, что не понимаю, как вы вообще еще со мной разговариваете!

— Я нахожу, что вы прекрасная сиделка!

— Я очень рада, — тихо сказала девушка, — потому что я не знаю, что я могу для вас сделать, чтобы вы простили меня! Мне так стыдно, что я испортила вам жизнь! Право, мне очень жаль!

— Думаю, мои соперники были вне себя от радости, не увидев меня в Эскоте и узнав, что мои лошади не будут участвовать! — с улыбкой отозвался граф.

— Будь вы там, вы обязательно выиграли бы Золотой кубок, — жалобно проговорила Калиста. — На этих состязаниях присутствовала сама королева! В газетах описывают, как она была одета.

— Бога ради, избавьте меня от светских сплетен, — сказал граф. — Лучше уж я послушаю еще какие-нибудь из ваших историй об арабских и берберийских скакунах!

— Я их знаю бесчисленное множество, — ответила девушка. — Некоторые из тех, которые я уже вам рассказывала, скорее всего вымышленные, но я стараюсь собирать любую информацию, все, что только найду о лошадях; я занимаюсь этим с пятнадцати лет. Мне хотелось бы когда-нибудь показать вам альбом, куда я наклеиваю вырезки из старых газет и переписываю всякие интересные факты, которые попадаются мне в книгах, или записываю» рассказы грумов. — Она помолчала. — Но мне никогда не удастся показать вам все это, ведь я… если я не вернусь домой…

— Вы обязательно вернетесь домой, — твердо сказал граф. — Я отвезу вас обратно, и мне кажется, ваша мать будет так рада снова увидеть вас, что она даже не рассердится.

— Почему вы так уверены в этом?

— Ваша мать очень беспокоилась о вас, Калиста, и она сказала мне, что любит вас больше других дочерей, потому что вы больше всех похожи на своего отца.

Девушка широко раскрыла глаза.

— Если бы вы сказали мне это три года назад, я была бы счастлива. Тогда я любила маму всем сердцем и восхищалась ею, мне так хотелось, чтобы она тоже любила меня, но теперь…

— — Теперь? Что же изменилось? — спросил граф, так как она замолчала, недоговорив.

— Я никогда не смогу простить ей того, что она попыталась насильно связать нас друг с другом; того, что она опоила меня снотворным и так недостойно, так коварно и низко хотела завлечь вас в ловушку! — Она опять помолчала немного, потом робко спросила:

— Вам было очень противно? Вы, наверное, страшно разозлились?

Граф улыбнулся.

— Мне кажется, в тот момент я был так ошеломлен и сбит с толку, все это было так неожиданно, что я даже не мог как следует разозлиться. Меня просто потрясли простота и дерзость этого плана.

— Интересно, что подумали лорд Джордж и лорд Пальмерстон?

— Они мне ничего не говорили.

— Но вы, наверное, имеете некоторое представление.

— Если даже и имею, то, во всяком случае, не собираюсь сообщать об этом вам, — ответил граф. — Я отвезу вас домой, Калиста, и постараюсь сделать это как можно скорее, сразу же, как только смогу встать на ноги, и я совершенно уверен, что все это происшествие останется в тайне. — Увидев, с каким выражением она смотрит на него, граф воскликнул; — Боже милостивый, дорогая моя девочка! Не можете же вы разрушить всю вашу жизнь только из-за того, что вашей матери вздумалось поставить маленький, но эффектный спектакль, и выиграть таким образом пари на тысячу гиней!

Мгновение Калиста пристально, не отрываясь смотрела на него, потом встала и прошла через комнату к окну.

— Вы всерьез предлагаете, — спросила она каким-то сдавленным голосом, точно с трудом произнося каждое слово, — чтобы я вышла за вас замуж?

— Абсолютно серьезно, у нас нет другого выбора, — ответил граф. — И поскольку мы пробыли вместе все это время и прекрасно ладили друг с другом, то, как мне кажется, наш брак должен быть удачным. — Девушка ничего не ответила, и, подождав минутку, граф продолжал:

— У нас с вами есть много общего, особенно наша любовь к лошадям. Думаю, вам интересно будет узнать о моих планах выведения чистокровных скаковых жеребцов из тех, что уже гуляют на моих пастбищах или стоят пока в конюшнях, и вы будете с удовольствием помогать мне в этом. — Улыбнувшись, он продолжал:

— С вашей поддержкой я смогу вывести новые, прекрасные породы. Вы будете воодушевлять меня, и, может быть, мне удастся даже вырастить лошадь, которая выиграет восемьсот шестьдесят две скачки, как Эклипс, или тысячу сорок две, как Царь Ирод!

— Да, это будет замечательное достижение! — тихо согласилась Калиста. — Хотя мне кажется, что вы столь же успешно можете вделать все это и без меня.

— Думаю, нам будет веселее заниматься всем этим вместе, — возразил граф. — И скажу вам честно, Калиста, что если уж я должен жениться, то лучше на вас, чем на ком-либо из тех, кого я встречал до сих пор.

— Благодарю вас, — ответила девушка. — Но вы знаете не хуже меня, что это не совсем то же самое, что любовь.

— Откуда вы можете знать, ведь вы еще никого не любили?

— Мы оба знаем умом, а может быть, сердцем, как это должно быть по-настоящему.

— Тем не менее, — сказал граф, — я совершенно убежден, что брак, основанный на взаимном доверии, на общих интересах и, что самое главное, на разумном желании обоих супругов дать счастье другому, должен быть удачным.

Калиста молчала, глядя в окно, и граф снова откинулся на подушки, любуясь, как лучи теплого полуденного солнца яркими искорками вспыхивают в ее рыжеватых волосах.

Граф понимал, что девушка чувствует себя очень несчастной и не знает, на что решиться, но он подумал, что не стоит пока больше настаивать и пытаться, внушить ей, как следует вести себя в подобных обстоятельствах.

Она походила на норовистую, еще не объезженную лошадь, которая никогда не знала узды, а потому действовать надо было осторожно, ласково уговаривая, а не принуждая ее подчиняться требованиям общества.

Требования эти, подумал граф, не очень-то совпадали с ее отвагой и бесстрашием, ее пренебрежением к условностям, неотделимыми от ее мягкости и чувствительности, от ее чистого, возвышенного взгляда на жизнь, которых он ни разу еще не встречал ни в одной женщине.

Она гораздо более чувствительна и ранима, чем кажется, только она ни за что не хочет, чтобы другие это заметили, решил граф, пытаясь угадать в то же время, какие чувства эта девушка может испытывать к нему.

Впервые в жизни он не мог этого сделать, в первый раз, общаясь с женщиной, он ни в чем не был уверен.

Глава 6

— Ваш ход! — сказал граф.

В начале игры Калиста была рассеянна, казалось, мысли ее витают где-то далеко, и вот теперь, внимательно посмотрев на доску, она вдруг обнаружила, что ей грозит шах, а может быть, даже и мат.

— О чем вы задумались? — спросил граф немного погодя.

Девушка улыбнулась.

— Об Оресте; я думала, не от него ли вы хотите выводить новую, чистокровную породу? Из него получился бы отличный производитель!

— Неужели вы никогда ни о чем не думаете, кроме лошадей? — В голосе графа прозвучали нотки раздражения.

— Они восхищают меня, я не могу смотреть на них без волнения, — ответила Калиста. — Вчера вечером я подумала, как это глупо было с моей стороны, что я не догадалась попросить Коко подарить мне ту французскую книгу, в которой я нашла рассказ о Годольфине Арабе. Там были еще другие очень интересные рассказы, которые я хотела бы вам прочитать. — Она помолчала, словно пытаясь их припомнить, потом добавила:

— Коко, конечно, не смог бы мне отказать, потому что…

Девушка недоговорила. Подождав немного, граф не выдержал:

— Потому что — что?

— О, ничего особенного, — ответила она, как будто речь шла о чем-то совсем незначительном, и быстро перевела взгляд на доску.

— Мне кажется, вы собирались сказать, что это потому, что он влюблен в вас, — заметил граф после паузы. — Именно это вы и имели в виду, не так ли?

Взглянув на Калисту, он увидел, как краска бросилась ей в лицо.

— Да, вы правы, — не сразу ответила она, — но он был очень хороший, добрый человек, и он не пугал меня так, как Мандзани.

— Он целовал вас? — спросил граф резко и отрывисто, каким-то сразу охрипшим голосом.

— Разумеется, нет!

— В таком случае, откуда же вы знаете, что он был влюблен в вас? Он сказал вам об этом?

— Я… это было видно по тому, как он старался услужить мне, сделать мне что-нибудь приятное, помочь, и по тому, как он… говорил со мной. Я уверена, что он понимал, насколько различно наше положение в обществе, и знал, что я — не обычная цирковая артистка.

— Надо было бы совеем не иметь ума, чтобы не понять этого, — усмехнулся граф. — Но мне хотелось бы знать об этом романе.

— Никакого романа не было! — с жаром возразила Калиста. — И вы не имеете права меня допрашивать.

— Как ваш будущий муж я имею полное право интересоваться вашими отношениями с другими мужчинами.

Калиста помолчала, потом сказала:

— Люди почему-то считают, что клоуны — грубые, вульгарные люди. Многие из них действительно таковы, но Коко, он… совсем другой, непохожий на них… Возможно, это потому, что он… француз.

— Чем же именно он отличался, чем он был так непохож на других? — настаивал граф.

— Я… я не могу… достаточно хорошо объяснить, — ответила Калиста. — Я боюсь… показаться слишком тщеславной и… и самоуверенной.

— Попробуйте все-таки!

— Ну, мне кажется, Коко видел во мне свой… идеал, — заговорила Калиста, осторожно подбирая слова. — Он прочел много книг и очень любил стихи. Иногда он читал мне наизусть свои любимые стихотворения, и всегда их героем был человек, томящийся мечтою о недостижимом… о чем-то, что открылось его сердцу, о прекрасном образе, который он носит в своей душе… но который — он знает — ему никогда не суждено найти в жизни.

— Так, значит, вы считаете, что для этого самого Коко вы были тем недостижимым образом, который он хотел найти?

Калиста ничего не ответила.

Она отвернулась к окну, глядя, как льется через него в комнату золотистый солнечный свет.

— Я, кажется, задал вам вопрос, — нетерпеливо повторил граф.

— Я не знала до сих пор, как это больно… причинять боль другим, — прошептала девушка. — Когда я прощалась с Коко, после того как он привез вас сюда, боль в его глазах была… почти невыносимой.

— Он привез меня сюда? — переспросил граф.

— А каким образом, как вы думаете, я могла увезти вас оттуда? Я же знала, что Мандзани, как только придет в себя, набросится на вас, чтобы убить.

— А почему он потерял сознание?

— Потому что я ударила его в затылок столбиком от палатки.

Граф недоверчиво посмотрел на нее.

— Когда он сбил вас с ног, — стала объяснять Калиста, — он начал было добивать вас кулаками и ногами. Мандзани всегда такой — когда он приходит в бешенство, он просто себя не помнит от ярости и может запросто избить человека до полусмерти.

— И вы сделали так, что он потерял сознание?

— Я… у меня был железный столбик от палатки, я держала его в своем фургончике.

— Для чего?

В глазах ее что-то сверкнуло.

— Я… боялась, — не сразу ответила Калиста.

— Кого? Его?

— Да… Накануне того дня, ночью, он пытался ворваться ко мне в фургончик. Правда, я закрыла дверь на засов, но он был не слишком крепкий, и ему ничего не стоило сломать его и… войти. Помолчав, граф с горечью произнес:

— Так, значит, клоун спас вас, сделал то, на что я оказался не способен…

— Я сделала это сама! — возразила Калиста. — Главная трудность состояла в том, чтобы увезти вас оттуда. Коко нашел и привел вашу лошадь, и мы, с помощью мальчика, который сторожил Ореста, усадили вас в седло. Потом Коко сел сзади и поддерживал вас всю дорогу, пока мы не доехали до этой гостиницы.

— Полагаю, мне следовало бы поблагодарить его, — холодно заметил граф.

— Ему не нужна ваша благодарность, — сказала девушка. — Он сделал это для меня.

— Ну еще бы! — Не сводя глаз с лица Калисты, граф продолжал:

— Вероятно, первый раз в вашей жизни случилось так, что какой-то мужчина влюбился в вас, или, по крайней мере, вы впервые узнали об этом. Что вы почувствовали?

Калиста отнеслась к этому вопросу так, будто он имел какой-то общий, отвлеченный смысл.

— Думаю, я почувствовала… себя польщенной, мне было очень приятно, — произнесла она не сразу. — И в то же время мне было очень грустно и жалко его. Мне было жаль, что я должна причинить ему боль.

— Вы с самого начала были уверены, что вам придется сделать именно это? — спросил граф. — Или, может быть, вначале вы думали, что могли бы ответить на его любовь?

— Нет, у меня не было таких мыслей, но вовсе не потому, что он был клоуном, — ответила Калиста. — Коко был сыном французского акробата, или как это у них там называется во Франции, и сын согласился работать в цирке. Она слегка вздохнула. — Но отец Коко был грубый, жестокий человек, иногда он даже бил его мать. Потом он начал избивать ее постоянно, и как-то раз Коко не выдержал, бросился на него и нанес ему страшную, почти смертельную рану!

— Похоже, характер у него не лучше, чем у вашего второго обожателя! — саркастически усмехнулся граф.

— Коко только защищал свою мать, — быстро возразила Калиста. — На самом деле он очень спокойный, милый юноша с душой поэта. Когда он увидел, что отец серьезно ранен, то понял, что ему нельзя больше оставаться дома. И он бежал, намереваясь поступить на сцену.

Девушка снова вздохнула.

— Он рассказывал мне, как кочевал из одного театра в другой, но все безуспешно; тогда он решил присоединиться к какой-нибудь цирковой труппе. Проработав год во Франции, он услышал, что группа артистов едет со своим номером в Англию, в цирк Великого Карно, и решил поехать с ними. Он прекрасный артист, и Босс его очень ценит.

— Как и вы, — заметил граф. Калиста сделала какой-то неопределенный жест.

— Он образованный, культурный человек, в отличие от большинства других артистов цирка, — многие из них не умеют ни читать, ни писать. Мне кажется, между нами неизбежно должно было найтись что-то общее.

— К тому же не надо забывать, что вы очаровательная молодая девушка, — сказал граф, и снова в его голосе прозвучала ирония.

— У меня такое чувство, что вы осуждаете меня, — заметила Калиста, немного помолчав. — Я не виновата, что Коко полюбил меня или что Мандзани обратил на меня внимание.

— Не виноваты? А кто виноват, что вы вообще очутились в цирке? Вы представляете себе, что могло бы случиться, останься вы там чуть подольше? — Калиста ничего не ответила, и граф продолжал:

— Может быть, вы воображаете, что этот поэтический Коко спас бы вас от Мандзани?

По выражению ее лица он догадался, что она уже думала об этом раньше.

— Мне никогда не приходило в голову… что могут возникнуть… неприятности такого рода, — пробормотала она с запинкой. — Когда Босс предложил мне остаться и выступать в его цирке вместе с Кентавром, я подумала, что само Небо послало мне этот выход; это была возможность зарабатывать деньги и жить самостоятельно, не возвращаясь к маме. — Она взглянула на графа с упреком. — Мама никогда бы не нашла меня. Не понимаю, зачем вам надо было вмешиваться?

— Неужели вы все еще так наивны, что не понимаете, как вовремя я появился? Меня просто Бог послал! — воскликнул граф. — Вы представляете себе хоть немного, чего добивался от вас Мандзани?

— Он предложил мне… жить с ним, как… как будто я его жена, — неуверенно проговорила Калиста, — а этого я никогда бы не смогла сделать, потому что он… был мне противен!

— А что бы вы сделали? Разве у вас был выбор? Глаза ее заблестели, а лицо страшно побледнело, когда она заговорила:

— Пока я жила дома, я всегда думала, что могу… позаботиться о себе, что я вполне могу прожить одна, без посторонней помощи, но это оказалось так… страшно… быть совершенно одной, без всякой поддержки.

— Больше с вами такого никогда не случится, — твердо сказал граф, — и, мне кажется, Калиста, что когда вы будете читать благодарственные молитвы, — а я полагаю, вы обязательно сделаете это, — вы должны поблагодарить Бога за то, что он спас вас, позволив вам избежать всех опасностей, и что этот печальный период вашей жизни остался позади!

— И все же я ни о чем не жалею! — возразила Калиста. — Я многое узнала о людях; об их доброте, мужестве и стойкости. Я увидела также, как нежно, всей душой можно любить животных и заботиться о них! — Голос ее потеплел:

— Например, укротитель тигров по-настоящему любил своих зверей: на арене они рычали и казались очень свирепыми, а он мог спокойно сидеть в их клетке, расчесывая им шерсть и беседуя с ними. Девушка улыбнулась. — Цирковые артисты называют своих диких питомцев «кошками», и те действительно ведут себя в точности так, как милые и добродушные домашние кошки!

— Я по-прежнему нахожу, что вы вели себя крайне безответственно и безрассудно, — заметил граф, — и в то же время я восхищаюсь вашим мужеством. Не могу себе представить, чтобы какая-либо другая женщина из моего круга могла бы работать в цирке да еще и получать от этого удовольствие!

— Мне нравилось, когда Кентавру аплодировали, — призналась Калиста, — и было что-то очень трогательное в том, как детишки визжали от восторга, когда он, по ходу номера, доставал из кареты мешок с золотом и нес его нищему старичку в лохмотьях.

— Как вам удалось научить его всему этому?

— Кентавр понимает все, что я ему говорю. Граф засмеялся:

— В одном я совершенно уверен, Калиста, — любой человек, который полюбит вас, — включая и вашего собственного мужа, — вскоре поймет, что самый опасный его соперник в борьбе за ваше сердце — Кентавр!

Калиста как-то странно посмотрела на него, и граф, желая загладить неприятное впечатление от своих нескромных и назойливых расспросов, спросил с улыбкой:

— Вы сказали, что цирковые артисты называют диких животных, вроде тигров и львов, «кошками». Наверное, у них вообще есть свой жаргон?

— Коко объяснил мне, — ответила Калиста, — что в каждой стране у цирковых артистов есть свой, особый язык, который знают только они. Это тайный язык, который не могут понять посторонние, и цирковые ревниво берегут его секреты.

— Почему? — поинтересовался граф.

— Для того чтобы спокойно обсуждать свои дела в присутствии «зануд», — то есть чужаков, вроде вас; вы можете находиться рядом и не понять ни слова из того, о чем они будут говорить.

— Я вижу, у вас появился новый материал для вашего альбома, — улыбнулся граф. — Вы можете привести примеры?

— Скажем, цирковых собачек называют «брехунами», — стала вспоминать Калиста. — «Палари» означает «говорить», а «донна»— женщина.

— Происхождение этих слов легко угадать, — сказал граф.

— Коко говорил, что цирковой язык в Англии представляет собой смесь цыганского и итальянского с добавлением сленга и различных перевернутых жаргонных словечек — просто берут какое-нибудь слово и произносят его с конца, понимаете? Есть слова из «романи»— языка восточных цыган.

— Понятно, — сказал граф. — А еще?

— «Денари»— значит «деньги», — продолжала Калиста, — «плевый» в смысле «легкий, простой» прямо произошло от цыганского слова, но в их языке оно означает что-то хорошее. Артисты-цыгане кличут лошадей «серыми», в то время как большинство цирковых именуют их «саврасками». — Калиста засмеялась. — Пожалуй, я нарушаю кодекс чести, выдавая вам их секреты;

Коко наверняка не одобрил бы моего поведения. Кстати, всех клоунов называют «малышами».

— А Коко знал, кто вы? — спросил граф.

— Нет.

— Почему вы не сказали ему? Вы ему не доверяли?

— Не в этом дело. Просто я подумала, что это будет звучать довольно глупо и хвастливо, если я скажу, что убежала из дома, потому что мама хотела выдать меня замуж за графа! Когда он увидел вас, лежащим без сознания, и спросил у меня, кто вы, я ответила, что вы — мой муж!

— Весьма разумно, — одобрил граф, — тем более что вы только слегка опередили то событие, которое все равно вскоре произойдет.

Калиста встала с постели, где она сидела, играя в шахматы с графом, и подошла к окну.

Он молча смотрел на нее. Отвернувшись, она сказала:

— Доктор говорит, что завтра вы уже можете встать и что уже достаточно окрепли, для того чтобы ехать в карете.

— Я знаю, — ответил граф, — но мне хотелось бы совсем твердо стоять на ногах и чувствовать себя полным сил и энергии, прежде чем я предстану перед вашей матерью и вынужден буду принимать поздравления.

— А это обязательно? — упавшим голосом спросила Калиста.

— Без сомнения, если только вы не собираетесь навсегда остаться в этой жалкой гостинице или скрываться в других, вроде этой.

— Вам не терпится вернуться в ваши имения, к вашим лошадям и, конечно, к общественной жизни, к политике? — Граф ничего не ответил. Помолчав минутку, Калиста сказала:

— Вы не забыли, что коронация назначена на двадцать восьмое, через неделю?

— Начисто забыл, — признался граф. — Не могу сказать, чтобы это было для меня событием чрезвычайной важности, которого я ожидал бы с нетерпением.

— Вам необходимо окончательно поправиться к этому дню.

— Вы правы. Простоять пять часов на ногах в Вестминстерском Аббатстве — это испытание не для слабых!

— К тому времени вы уже достаточно поправитесь, — уверенно сказала Калиста.

— Надеюсь, — ответил граф.

— Мне кажется, — медленно заговорила она, — что нам совершенно ни к чему сообщать кому бы то ни было о том, что вы были ранены и не могли встать с постели. Вы можете сделать вид, что искали меня все то время, пока отсутствовали, и нашли только в тот день, когда мы вернулись домой.

— Я вижу — вы заботитесь о моей репутации.

— Я… я думала не только о вас. Я уверена, что мама очень рассердится, если узнает, что я прожила столько времени здесь, в этой гостинице, одна, без компаньонки.

— А я так, напротив, не сомневаюсь, что ваша мать воспримет эту новость с большим удовольствием; для нее это будет еще одним веским доводом в пользу того, что мы должны обвенчаться как можно скорее! — едко заметил граф.

Он сказал это не подумав, но увидев, какой взгляд бросила на него Калиста и как краска мгновенно залила ей щеки, он пожалел, что вел себя столь неосторожно и бестактно.

— Мама подумает… — начала было Калиста. — О… нет! Как она может?!

— Нам надо быть очень осторожными, чтобы не дать ей повода предположить что-либо подобное, — мягко, стараясь ее успокоить, сказал граф По лицу девушки он видел, как поразила ее эта мысль, и, помолчав немного, добавил:

— Вы еще очень молоды, но, думаю, теперь вы уже поняли, что мир полон опасностей, которые на каждом шагу подстерегают невинных молоденьких девушек, и что человек может легко ошибиться, неверно истолковывая слова и поступки окружающих.

— Да… я знаю, — согласилась Калиста, — и я полагаю, что, поскольку в вашей жизни было так много красивых и привлекательных женщин… люди могут подумать… раз мы были с вами вместе, наедине… то вы, без сомнения… ухаживали за мной.

— Я уверен, что и вы ожидали бы того же, — с улыбкой Произнес граф, — не будь я беспомощным инвалидом, требующим вашего внимания не как женщины, а как сиделки.

Он сказал это легко, шутливо, точно поддразнивая ее. Ничего не ответив на это, Калиста тихо, почти шепотом, проговорила:

— Можно я… спрошу у вас о чем-то?

— Ну конечно, — улыбнулся он. — Мне кажется, у нас с вами уже такие отношения, Калиста, что нет ничего, о чем мы не могли бы поговорить без всякого смущения.

— А вы не рассердитесь? Не подумаете, что я… сую нос в вашу личную жизнь?

— Вы можете задавать мне любые вопросы, — сказал граф, — и я, как только смогу, честно и искренне отвечу вам на все, что вы спросите.

— Тогда… скажите… вы очень любите леди Женевьеву Родни?

Граф, надо сказать, начисто забыл о леди Женевьеве после, ее неудачной и жалкой попытки одурачить его, а потому вопрос Калисты застал его врасплох.

В то же время он понимал, что нет ничего удивительного в том, что до нее дошли слухи о его связи с Женевьевой.

Дамы из высшего света, которых так любила принимать у себя леди Чевингтон, без сомнения, сплетничали о них, обсуждая их отношения; невозможно было скрыть эту связь, тем более что Женевьева сама позаботилась о том, чтобы их имена постоянно упоминались вместе.

Приподнявшись на подушках, граф позвал:

— Подойдите ближе, Калиста, я хочу поговорить с вами! — Мгновение ему казалось, что она не послушается его, но девушка отвернулась от окна и медленно, неохотно подошла к постели. — Сядьте? — приказал он.

Она повиновалась, присев на край кровати, на то же место, где сидела прежде, лицом к нему; шахматная доска лежала между ними.

— Я хочу попытаться кое-что объяснить вам, — начал граф. — Мне кажется, это важно с точки зрения нашего будущего счастья и наших отношений.

Калиста подняла на него свои серо-зеленые глаза, и граф подумал, что она не только необыкновенно хороша, но выглядит такой тоненькой, эфирной, почти неземной, как сон, как видение, и трудно представить себе ее взрослой женщиной из плоти и крови.

— Я намного старше вас, — продолжал граф, — и я всегда жил, как говорится, «полной жизнью». Я не стану оскорблять вас предположением, Калиста, будто вы, с вашим умом, не понимаете, что у меня, разумеется, было немало любовных романов. — Он сделал небольшую паузу. — Но я хочу, чтобы вы поверили мне. Для меня это всегда были только приятные, но короткие развлечения, и они никогда не затрагивали моего сердца.

— Вы хотите сказать, что вам ни разу не хотелось, чтобы одна из этих дам… которых вы… любили, стала вашей… женой? — тихо спросила Калиста.

— Именно это я и хочу сказать, — подтвердил граф. — Я даже представить себе не мог, чтобы, какая-нибудь из них заняла место моей матери, став хозяйкой дома Хелстонов, или стала бы носить мое имя.

— А они? Разве они не хотели выйти за вас замуж?

Граф понял, что Калиста имеет в виду леди Женевьеву.

— Женщины всегда стремятся привязать к себе мужчину; завладеть им целиком, превратить его в свою собственность. Но я всегда хотел оставаться свободным.

— И вот теперь вы больше не можете… — печально прошептала Калиста, сочувственно глядя на графа.

— Это совсем другое дело, и мы оба это знаем, — ответил тот. — Сейчас мы пока что говорили о том, принадлежит ли мое сердце какой-нибудь другой женщине, в то время как я женюсь на вас. На этот вопрос я могу вам ответить совершенно искренне: мое сердце свободно!

— Благодарю вас, за то… что вы сказали мне об этом.

Словно считая их разговор оконченным, Калиста взяла шахматную доску и отнесла ее на столик, стоявший в другом углу комнаты.

— Пойду посмотрю, не принесли ли газеты, — заметила она. — Одну из них привозит дилижанс, который прибывает из Лондона после полудня, и в ней всегда можно найти что-нибудь интересное.

— А почему бы просто не позвонить, чтобы ее принесли? — предложил граф.

— Я лучше сама схожу.

— Уверен, что это только предлог, чтобы пойти взглянуть на Кентавра. Калиста засмеялась.

— Вы слишком догадливы! Я действительно собиралась заглянуть к нему — проверить, хорошо ли его накормили и достаточно ли у него сена.

— Я ведь уже предупреждал, что буду ревновать вас к нему! — улыбнулся граф. Калиста опять рассмеялась.

— У Кентавра гораздо больше поводов ревновать меня к вам, — ответила она, выходя и прикрывая за собой дверь.

Граф посмотрел ей вслед и поудобнее устроился на подушках.

Необыкновенная девушка! — решил он. Даже теперь, когда они столько времени провели вдвоем, ее мысли оставались для него загадкой.

Он представить себе не мог, как такое юное создание может интересоваться различными серьезными вещами, которые обычно не привлекали женщин, особенно хорошеньких. Это поражало его.

В то же время он приходил в ужас от одной мысли об опасностях, грозивших Калисте в обществе этих циркачей.

Он размышлял, что было бы, не подоспей он вовремя.

Вероятно, она закричала бы и позвала на помощь, и, возможно. Босс, — как все, по ее словам, называли владельца цирка, — утихомирил бы Мандзани, заставив его вести себя прилично.

И все же это было невероятно рискованно. Без сомнения, ни одна девушка, получившая такое воспитание, как Калиста, никогда не оказывалась в подобном положении.

Затем мысли графа переключились на Коко. Так ли это все было, как рассказывала Калиста, или ей это казалось? Действительно ли француз любил ее чистой, возвышенной любовью, не претендуя ни на что большее, чем возможность поцеловать ей руку?

Граф с трудом мог в это поверить, однако потом он вспомнил о женщинах, с которыми он встречался в разное время своей жизни, находя их привлекательными и желанными. Увлекшись им, они с самого начала совершенно ясно давали ему понять, чего они ждут от него.

Он никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что он будет долгое время находиться вдвоем с юной прелестной девушкой и их отношения останутся платоническими.

Хотя, конечно, он был болен и беспомощен, так что с его стороны и речи не могло быть ни о каких ухаживаниях.

Но ведь и Калиста относилась к нему чисто по-дружески, будто бы она была просто его товарищем, и даже и не подумала использовать свое женское обаяние, чтобы хоть как-то изменить их отношения.

Женщины, которых граф знал до сих пор, заигрывали с ним, иногда даже слишком откровенно, и не только на словах, но и выставляя напоказ все прелести своего тела.

Они бросали на него зазывные взгляды, манили его полуоткрытыми, словно жаждущими поцелуев губами.

Калиста же разговаривала с ним так просто, точно он был ее подругой или, пожалуй, ее лошадью.

«Видимо, женщина в ней еще не пробудилась», — сказал себе граф. Не выдает ли рыжинка в ее волосах того внутреннего пламени, которое в один прекрасный день вспыхнет в ней опаляющим огнем.

Интересно, подумал он, какими станут ее серо-зеленые глаза, когда в них засияет любовь? Потом граф поймал себя на мысли, что его мучает желание узнать, как ее губы, которых никогда еще никто не касался, будут отвечать на его поцелуи, окажутся ли они нежными, горячими и податливыми, как ему чудилось, когда он смотрел на них.

Он обнаружил, что перспектива жениться на Калисте больше не удручает его.

Гнев, который вспыхнул в нем в первую минуту, когда он понял, что леди Чевингтон провела его, уложив свою дочь к нему в постель и хитростью отняв у него свободу, рассеялся.

Теперь он, со своей обычной тщательностью, рассчитывал, что им лучше обвенчаться до конца лета.

Свадьба будет очень пышная, обязательно в соборе Св. Иакова на Пикадилли или в соборе Св. Георгия, на Гановер-сквер.

Он надеялся, что королева будет в числе приглашенных, а церковь будет полна гостей — его светских друзей и тех, с кем он встречается в парламенте.

Из его загородных имений соберутся все арендаторы, а по возвращении он устроит для них грандиозное пиршество в честь своего бракосочетания.

Зажарят быка целиком, выкатят громадные бочки с элем, а вечером празднество завершится великолепным фейерверком.

К своему собственному удивлению, граф обнаружил, что он буквально ждет не дождется дня своей свадьбы и всего, что за ним последует, и что вся его обида и злость на будущую тещу куда-то исчезли.

Тем не менее он твердо решил, что леди Чевингтон не будет слишком частой гостьей ни в его доме в Лондоне, ни в загородном имении.

Он чувствовал, что она может оказывать нежелательное влияние на Калисту.

Не только ее решимость выдать своих дочерей за богатых и преуспевающих мужей смущала графа; ему не нравилось также, что мать позволяла девочке слишком много времени проводить одной, бегать, где ей заблагорассудится, или, к примеру, прогуливаться в рейтузах и жокейской курточке.

Ничего, решил граф, став моей женой, она будет вести себя более осмотрительно и благоразумно.

Калиста обедала одна, как и всегда по вечерам, внизу, в отдельном кабинете.

Когда она после обеда поднялась наверх в спальню графа, слуга как раз убирал поднос с остатками еды и тарелками, но у постели графа в ведерке со льдом осталась бутылка шампанского, и он потихоньку потягивал его из бокала.

— Я пью за завтрашний день, — сказал он, увидев Калисту в дверях.

Она переоделась к обеду — сняла одно из двух своих муслиновых платьев, которое носила весь день, и надела другое. Она меняла их ежедневно.

Платья были совсем простые, однако пышные юбки, еще более подчеркивавшие ее тонкую талию, очень шли ей.

Она шла к нему через комнату грациозно, словно лебедь, плывущий по глади вод, — как подумалось графу, когда он смотрел на нее.

— Итак, ваш тост?

— За завтра! — ответил он. — Когда я снова начну жить по-настоящему!

— Пожалуй, я боюсь завтрашнего дня, — сказала Калиста. — Мы жили здесь, как на маленьком островке, в нашем собственном, отделенном от всего света мирке, куда никто не мог проникнуть.

— Вам нравилась такая жизнь? Вы были счастливы?

— Да, я была очень счастлива. Это так чудесно — чувствовать себя свободной; когда никто не следит за твоим поведением, не придирается к каждому промаху, не ворчит по пустякам! И еще… — Сияющая улыбка озарила ее лицо. —..иметь сразу двух таких прекрасных лошадей, и каждый день ездить на них верхом!

— Опять мы вернулись к лошадям! — с досадой произнес граф — Но вы забыли кое о чем очень важном.

— О чем же? — спросила Калиста.

— Обо мне! — ответил он. — Мне хотелось бы знать, Калиста, были ли вы счастливы со мной?

— Да, — ответила она. — Я была очень счастлива! Мне очень нравится разговаривать с вами. Я люблю слушать все, что вы мне рассказываете, и мне просто нравится быть рядом с вами.

Она говорила так искренне, слова лились так естественно, точно выплескивались из самой глубины ее сердца.

Как зачарованные, они смотрели друг на друга, и обоим вдруг показалось, будто молния, обжигая и притягивая одновременно, вспыхнула между ними.

— Калиста! — воскликнул граф проникновенно. В этот момент раздался стук в дверь, и в комнату вошел слуга, ухаживавший за графом во время его болезни.

— Хозяин послал меня узнать, сэр, поскольку завтра вы спуститесь к завтраку, желаете ли вы, чтобы он приготовил сочную отбивную из свинины, или предпочитаете, чтобы он зажарил седло барашка?

— Да, это вопрос! — сказал граф. — Об этом следует серьезно поразмыслить! Все-таки, я думаю, седло барашка!

— Спасибо, сэр. Я передам хозяину. Слуга вышел из комнаты, и Калиста рассмеялась.

— Кажется, они всерьез вознамерились отпраздновать это великое событие — ваш завтрашний выход к завтраку обещает стать настоящим торжеством! Миссис Блоссом, жена хозяина, ждет не дождется, когда это случится. Сегодня она сообщила мне, что вы «настоящий джентльмен» и такой красавец, что, будь она вашей женой, она бы места себе не находила от волнения, что вас кто-нибудь «уведет»!

— Это она вас предупреждала? — поинтересовался граф.

— Мне показалось, что да, — ответила Калиста. — Правда, потом она добавила, видимо, чтобы я совсем не упала духом, что и муж ее, и сын в один голос утверждают, что я очаровательнее самой королевы!

— Ну еще бы, надеюсь! — усмехнувшись, воскликнул граф.

— Вам не нравится королева Виктория?

— Не особенно. С возрастом она отяжелеет и растолстеет. Я знаю этот тип женщин — с ними всегда так происходит.

— Осторожно! — засмеялась Калиста. — Вы совершаете государственное преступление, критикуя ее величество! А теперь, поскольку завтра вам предстоит длинный и трудный день, полагаю, вы ляжете сегодня так же рано, как и я.

Поставив бокал на столик у кровати, граф протянул ей руку.

— Спокойной ночи, Калиста, — сказал он. — Мне хочется поблагодарить вас за то, что вы так хорошо заботились обо мне. Я не знаю ни одной женщины, у которой это получалось бы столь же очаровательно и которая в то же время была несравненно прелестнее самой королевы! — Девушка вложила в его ладонь свои пальчики, и он, сжав их крепко, но ласково, продолжал:

— Вы действительно были необыкновенно добры ко мне, и я вам бесконечно благодарен. Надеюсь только, я не потерял вашего уважения, столь бесславно пытаясь спасти вас.

— Мы же решили, что никому не будем об этом рассказывать, — напомнила ему Калиста. — Думаю, мы с вами должны забыть обо всем этом.

— Вы печетесь о моем самолюбии? — со смешком в голосе спросил граф.

— Я считаю, что вы вели себя очень отважно и мужественно, — ответила девушка. — Но обстоятельства были против вас!

— И все же я потерпел позорное поражение, — продолжал граф, все еще держа ее руку в своей. — Хотя, возможно, человек и должен иногда проигрывать, чтобы не потерять в себе что-то очень важное, — по крайней мере, лорд Яксли наверняка сказал бы именно так.

— А почему именно он?

— Он думает, что мне слишком везет в жизни и что я слишком доволен собой, — пояснил граф. — Сейчас, во всяком случае, про меня нельзя сказать ни того, ни другого!

— Невозможно побеждать в каждом заезде!

— Это так, — согласился граф, — но вместе мы все же попытаемся! Договорились?

Не ожидая ответа, он поднес ее руку к своим губам.

Она ощутила теплое прикосновение его губ, потом он тихо сказал:

— Завтра, когда я наконец встану, я смогу еще лучше отблагодарить вас.

Калиста быстро отдернула руку.

— Спокойной ночи, — смущенно сказала она.

— Спокойной ночи, Калиста.

Она подошла к камину и потянула за шнур звонка, чтобы вызвать лакея. Еще раз улыбнувшись, девушка направилась к двери в свою спальню. В дверях она обернулась.

— Я была очень, очень счастлива! — тихо сказала она.

Дверь за нею закрылась, прежде чем граф успел что-либо ответить.

Граф проснулся оттого, что кто-то тихо, почти неслышно раздвинул на окне шторы.

Этот легкий звук разбудил его, вернув из страны сновидений к действительности, и он увидел, как солнечный свет струится через окно, заливая всю комнату золотистым сиянием.

В открытое окно доносилось пение и щебетание птиц и лился чудный аромат роз, которые в изобилии росли и под окном, и в саду за гостиницей.

— Доброе утро, милорд, — услышал граф знакомый голос.

Приподнявшись на подушках, граф с удивлением увидел перед собой не гостиничного слугу, как он ожидал, а своего собственного домашнего камердинера.

— Боже милостивый, Трэвис! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Мистер Гротхэм получил записку от вашей светлости вчера поздно ночью. Мы так рады были получить весточку от вас, милорд! Уж как мы о вас беспокоились — и сказать невозможно!

— Мистер Гротхэм получил мою записку? — медленно повторил граф — Да, милорд, и я сразу приготовил вашу дорожную карету; она здесь, как вы приказали, и грума лишнего взяли с собой, чтобы ехал обратно на Оресте. — Граф молчал, и Трэвис, выждав немного, продолжал:

— Мы просто ушам своим не поверили, когда узнали, что вы, ваша светлость, упали с лошади и получили травму Мы ведь знаем, какой вы, ваша светлость, прекрасный наездник, таких в целом свете поискать — не найдешь! Правда, грумы говорят, этот вороной жеребец — настоящий дьявол!

Трэвис немного прибрал в комнате, потом сказал:

— Я привез вашей светлости чистую одежду. Могу себе представить, на что похож ваш костюм, — вам так долго не во что было переодеться!

— Постучи в ту дверь! — внезапно приказал граф, указывая пальцем Он сказал это так резко и неожиданно, что Трэвис сначала застыл от удивления Однако, справившись с собой, он быстро подошел к двери, которая вела в соседнюю комнату, и постучал, Никто не ответил — Открой ее! — произнес граф. — И скажи мне, что там внутри.

Трэвис в точности выполнил приказание.

— Там пусто, милорд. На кровати кто-то спал, но сейчас здесь никого нет.

— Проверь, висит ли что-нибудь в шкафу, — попросил граф.

Трэвис вошел в комнату, и граф слышал, как он открывает дверцы шкафа, как выдвигает и задвигает ящики комода.

Слуга вернулся в комнату.

— Ничего, милорд.

Одним рывком граф скинул с себя одеяло.

— Я хочу встать, — сказал он. — Приготовь мою одежду. Когда я оденусь, пусть хозяин гостиницы зайдет ко мне, мне надо с ним поговорить.

Четверть часа спустя он уже беседовал наедине с хозяином.

— Где моя жена?

Вид у хозяина был весьма удивленный.

— Я думал, сэр, вам известно, что миссис Хелстон уехала сегодня рано утром. Она сказала мне, что поедет вперед, чтобы приготовить все к вашему возвращению. Что-нибудь не так?

— Нет-нет, все в порядке, — быстро ответил граф. — Я просто не ожидал, что она уедет так рано, пока я еще буду спать.

— Миссис Хелстон уехала, когда еще и шести не пробило, сэр. Я так понял, что она не хочет беспокоить вас. — Оглянувшись, нет ли кого рядом, хозяин добавил:

— Я не собирался упоминать об этом, сэр, но она еще сказала, чтобы я, когда прибудет карета, не говорил никому о том, что она поехала вперед. Она хотела, чтобы это был сюрприз.

— Весьма разумно, — поспешно подтвердил граф. — Жена не хотела, чтобы наши слуги в Лондоне подумали, будто она вмешивается в их дела или не доверяет им, хочет найти какое-нибудь упущение. Вы сделаете мне большое одолжение, если вы никому не скажете, что она уехала, да и вообще не будете говорить о том, что она была здесь.

Графу показалось, что хозяин посмотрел на него как-то подозрительно, но когда он попросил счет и, сверх положенной суммы, добавил щедрые чаевые, хозяин готов был согласиться на что угодно.

Граф довольно легко спустился по лестнице, и дорога до Лондона в карете на рессорах не показалась ему особенно утомительной.

В то же время он был в отчаянии от исчезновения Калисты.

Он пытался убедить себя, что она действительно сделала так, как сказала хозяину, и поехала вперед, чтобы скрыть от матери, что они были в гостинице вдвоем. В этом случае она, конечно, уже ждет его в Лондоне.

Объяснение было весьма утешительным и даже правдоподобным, если бы не то обстоятельство, что она не доверилась ему и ни о чем его не предупредила; у графа было неприятное чувство, которое вскоре подтвердилось, что по приезде в Лондон он не найдет там Калисты.

Он не поехал к леди Чевингтон, а просто послал ей записку, желая узнать, есть ли какие-нибудь новости и не нашлась ли Калиста.

Не прошло и часа, как леди Чевингтон появилась в его доме собственной персоной.

— Вы так долго отсутствовали, милорд, — начала она. — Я надеялась, вы уже нашли Калисту.

— Вы не имели от нее никаких известий? — уклончиво спросил граф.

— Если бы я хоть что-то узнала о ней, я сделала бы все возможное, чтобы немедленно связаться с вами, — ответила леди Чевингтон. — Где она может быть? Ведь если бы с ней произошел какой-нибудь несчастный случай или ее уже не было бы в живых, мы бы узнали об этом, не правда ли?

— Казалось бы, такая девушка не может так бесследно исчезнуть, при том что с ней ее необычная, замечательная лошадь, — задумчиво заметил граф.

— Я и сама это все время повторяю, — вздохнула леди Чевингтон. — И, что хуже всего, я не могу довериться моим друзьям, не могу попросить их помочь мне найти Калисту; мне так тяжело — это невозможно выразить словами!

— Вы никому не сказали о том, что ваша дочь исчезла? — спросил граф.

— Разумеется, нет! — воскликнула леди Чевингтон. — Вы можете себе представить, какие бы тут пошли сплетни, какие домыслы по поводу того, что с ней могло случиться, — ведь она совершенно одна! — Она раздраженно пожала плечами:

— Никто, конечно, не поверит в то, что она одна!

— Да, я и сам об этом думал, — признался граф.

— Так что же нам делать?

— Я собираюсь теперь сделать то, что нам следовало сделать с самого начала, — жестко произнес граф. — Я знаком с одним бывшим сыщиком, который может найти для меня несколько подходящих людей; они займутся поисками Калисты частным образом, не привлекая к делу полицию. Я найму с дюжину этих детективов, и, надеюсь, им не потребуется слишком много времени, чтобы отыскать Калисту, где бы она ни была.

Граф не стал говорить леди Чевингтон, что он почти не сомневается в том, что девушка где-то в Лондоне.

Прежде чем уехать из гостиницы, граф выяснил, что она поехала по лондонской дороге, которая проходит между Барнетом и Финчли.

Без сомнения, сказал себе граф, ей трудно будет проехать через многочисленные деревушки, оставшись незамеченной.

Не успела леди Чевингтон уйти, как прибыл Робинсон.

Граф дал ему необходимые указания и по секрету сказал, что он был прав в своем первом предположении — Калиста действительно поступила в цирковую труппу.

— А вы не думаете, что она могла перейти в другую, милорд? — заметил Робинсон.

— Мне кажется, что, если она опять пытается скрыться, ей нет смысла делать этого, — возразил граф. — Она прекрасно понимает, что я, как и в первый раз, обыщу все цирки, так что, полагаю, она постарается найти какое-нибудь другое укрытие для себя и своей лошади.

— Не так-то просто это сделать, милорд, если у нее нет денег.

Граф знал, хотя и не хотел признаваться в этом, что у Калисты сейчас гораздо больше денег, чем было, когда она убегала из своего дома в Эпсоме.

Расплачиваясь по счету в гостинице, он обнаружил в своем кошельке засунутый среди банкнот маленький клочок бумаги. На нем было написано:

«Я В.Д. 10 ф. Калиста».

В первую минуту граф просто не мог поверить, что после стольких дней, проведенных вместе, после того как он так долго и усердно убеждал ее, что ее поведение было безумием, что она вела себя совершенно безответственно, путешествуя в одиночестве и подвергаясь многочисленным опасностям, Калиста снова оттолкнет его и бесследно исчезнет.

Ему казалось это настолько невероятным, что, несмотря на эти «Я В.Д.»— я вам должна, — он послал грума, не оповещая при этом леди Чевингтон, чтобы тот разведал, не вернулась ли случайно Калиста домой.

В ту ночь, уже улегшись в постель, граф понял, что не сможет заснуть.

Как могло случиться, что он снова вернулся к тому, с чего начал, разыскивая иголку в стоге сена, то есть молодую девушку и ее лошадь в Лондоне, Ведь было истинным чудом — найти ее целой и невредимой, успеть так вовремя, прежде чем она не стала жертвой опасных последствий своего безумного поступка.

Может ли он быть уверен, что ему так же повезет и во второй раз?

И почему, спрашивал он себя, ей настолько противна мысль о том, чтобы выйти за него замуж, что она готова терпеть любые тяготы и лишения, подвергнуться каким угодно опасностям, лишь бы избежать самого ужасного — необходимости стать его женой?

Даже теперь она не желает смириться с неизбежностью связать с ним свою жизнь — эта безжалостная мысль пронзила его насквозь, не оставляя места надежде.

Без сомнения, должна быть какая-то другая причина, говорил себе граф, чтобы решиться снова бежать вот так, куда глаза глядят, да еще послав предварительно грума в Лондон в ночь накануне побега.

Ему просто не верилось, что когда они так тепло, так сердечно и весело говорили, когда она пожелала ему спокойной ночи и сказала, что была счастлива, — она уже знала, что на рассвете уедет от него.

Граф был просто в бешенстве. Он злился на Калисту за ее легкомыслие, за то, что она поставила его в такое глупое положение и доставляет ему столько хлопот и неприятностей.

— Проклятая девчонка! — воскликнул он вслух. — Если ей нравится такая жизнь, что ж — пусть делает что хочет, я просто выкину ее из головы!

Но внутренний голос подсказал ему, что это уже невозможно.

Глава 7

Граф вошел в библиотеку и без сил бросился в кресло. Его высокие сапоги для верховой езды были покрыты толстым слоем пыли, вид у него был разгоряченный и усталый.

Он выехал еще ранним утром и проделал не одну милю, объезжая окрестности Лондона.

По пути ему попалось не меньше сотни черных лошадей с белыми звездами на лбу или без них, но нигде поблизости не было заметно девушки, хоть немного похожей на Калисту.

— Не желаете ли освежиться, милорд? Что-нибудь прохладительное? — Дворецкий уже стоял около него, ожидая приказаний.

— Принеси мне брэнди!

Когда слуга принес то, что он просил, граф начал потихоньку потягивать янтарную жидкость, невидящим взглядом уставившись куда-то в пространство. Вот и еще один день прошел, и ни он, ни нанятые им с помощью бывшего сыщика люди так и не обнаружили никаких следов местопребывания Калисты.

Как могла она столь бесследно исчезнуть? — спрашивал себя граф. Вопрос этот снова и снова вспыхивал в его мозгу, возникал постоянно, днем и ночью, не давая заснуть.

Лежа без сна и без конца размышляя о случившемся, граф наконец признался самому себе, что чувства его к Калисте были совершенно не похожи на то, что он когда-либо испытывал к женщинам.

И все же должно было пройти несколько дней', прежде чем он понял, что то, чем полна его душа, — это не гнев, не возмущение и не разочарование оттого, что все его планы рухнули, — нет, чувство это можно было назвать только одним словом — это была любовь!

Сейчас, как и ночью, он размышлял, в каком странном, неожиданном обличье эта любовь явилась к нему!.

Прежде, влюбляясь в женщину, он был всегда одурманен жаждой наслаждения, безумным желанием обладать ею, не замечая ничего, кроме ее внешней прелести и привлекательности. С Калистой все было совсем по-другому. Он полюбил ее, — как он теперь понимал, хотя тогда ему еще и в голову это не приходило, — в ту ночь, когда они разговаривали на берегу озера, и она сказала: «Представьте себе, как это было бы прекрасно — прийти сюда с человеком, которого любишь!»

Голос ее был таким нежным и мелодичным. И потом она добавила: «И знать, что тысячи и тысяч звезд, сверкающих в небе, — это чудесные светлячки, которые исполнят все ваши желания, а желать вы будете только одного — дать как можно больше счастья любимому человеку!»

«Я должен был еще тогда догадаться, — с отчаянием говорил себе граф, — что это именно та девушка, которую я искал всю жизнь!»

Девушка, которая всегда будет думать не о себе, а о нем, для которой его счастье будет дороже ее собственного. Каким же он был глупцом, говоря Калисте, что брак их будет деловым соглашением!

Как мог он так глупо и напыщенно рассуждать о том, что «у них есть много общего», что «их обоих интересуют лошади» или о том, что их брак «будет основан на взаимном доверии»?

— Видно, какое-то затмение нашло на меня, я просто сошел с ума! — вслух воскликнул граф.

Он понимал теперь, что Калисте необходимо было услышать совсем другие слова; он должен был сказать ей, что она нужна, необходима ему, как никогда не была ему нужна ни одна другая женщина, что она для него — все на свете, и он просто не может без нее жить!

Раньше ему никогда не приходилось говорить таких слов, потому что он не ощущал еще ничего подобного и не хотел лгать. Но теперь граф готов был сказать эти слова юной девушке с чудесным греческим именем Калиста, которая бежала от него, не желая стать его женой.

Дверь открылась, на пороге появился дворецкий.

— Харвелл хотел бы поговорить с вами, милорд, если вы можете уделить ему минутку.

— Что ему надо? — нетерпеливо спросил граф. Он был слишком погружен в свои мысли, и неожиданное вторжение раздосадовало его.

— Харвелл, насколько я понимаю, милорд, пришел сказать вам о необычной лошади, которую оставили в вашей конюшне.

Граф выпрямился в кресле.

— Необычная лошадь? — повторил он — Да, милорд.

— Немедленно пришли ко мне Харвелла! Граф поднялся, ожидая, пока дворецкий введет в библиотеку Харвелла — его старшего конюха, мужчину средних лет, досконально изучившего все повадки лошадей.

Дворецкий прикрыл за ним дверь.

— В чем дело, Харвелл? — спросил граф.

— Я подумал, что надо доложить вашей светлости о том, что произошло, — около часу назад в конюшню привели чужую лошадь.

— Кто привел ее?

— Мальчишка-оборванец, милорд, — тот самый, который вечно вертится тут, на площади, в надежде заработать пару монет.

— Ты спросил у него, откуда он взял лошадь?

— Конечно, милорд. Он сказал, что молодая леди дала ему два пенса и попросила отвести ее лошадь в конюшни. Я еще спросил, знает ли он, кто она, и он ответил, что как-то раз уже носил для нее сюда записку.

Граф вспомнил о письме, которое Калиста прислала ему, назначая встречу у моста через Серпентин.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Ничего, милорд. Лошадь в хорошем состоянии, но голодная.

На мгновение граф застыл.

Затем, дав Харвеллу указания по содержанию Кентавра и отправив его, он подошел к окну и посмотрел на улицу, на деревья и кусты, росшие посреди Беркли-сквера.

«Как случилось, что я не увидел Калисту?»— думал он, глядя на площадь. Почему судьба оказалась столь жестока и немилосердна, что не позволила ему встретиться с ней, увидеть ее хотя бы мельком, когда он возвращался после проведенного в седле длинного и бесплодного дня поисков? Ему без всяких объяснений было понятно, что, только дойдя до крайней степени отчаяния, она могла расстаться с Кентавром.

Конь был голодным!

Ему невыносима была мысль, что Калиста, без сомнения, гораздо больше страдала от голода, чем ее любимая лошадь.

Вероятно, она уже истратила все деньги, которые взяла у него взаймы, или, возможно, их украли у нее.

Как могла она уберечься от бесчисленных воров, мошенников, мелких карманников, которыми кишел Лондон, особенно во время коронации?

— Голодает! Она голодает! — прошептал граф, и во взгляде его отразились боль и страдание, неведомые ему никогда прежде.

Бесконечно длинная служба в Вестминстерском Аббатстве подходила к концу, и зрители, присутствовавшие на коронации, чувствовали себя столь же усталыми, как и королева.

Весь Лондон проснулся в четыре часа утра от орудийного салюта в Гайд-Парке; заснуть снова было просто немыслимо — шумел народ, толпившийся на улицах, гремели оркестры, раздавался топот сапог — войска проходили по городу торжественным парадным маршем.

Специальная государственная королевская карета, поднявшись на холм Конституции, проехав по Пикадилли, затем вниз, по Сент-Джеймс-стрит и через Трафальгар-сквер, ровно в десять часов утра должна была доставить королеву в Вестминстерское Аббатство.

Лорды, пэры и их супруги прибыли на место задолго до этого момента; на всем пути, вдоль улиц, толпа радостно приветствовала их сверкающие золотом, украшенные фамильными гербами кареты.

Герцога Веллингтона встречали восторженными криками не только на улицах, но и в самом Вестминстерском Аббатстве; когда он шел по проходу к своему месту на возвышении, ему устроили такую овацию, что он был тронут до слез.

Граф поехал на коронацию неохотно, но он знал, что пропустить такое великое и радостное для всех событие было бы чревато большими неприятностями и вызвало бы много ненужных толков.

Он подумал, что его отсутствие на коронации, в довершение к тому, что его две недели не было в Лондоне, могло быть истолковано лордом Пальмерстоном и лордом Джорджем Бентинком как отказ выполнить свой долг чести и обвенчаться с Калистой.

А посему, облачившись в парадные одежды и гордо неся свою корону пэров, он прибыл в Вестминстерское Аббатство. Вид у него был такой мрачный и хмурый, что некоторые из его друзей с опаской покосились на него, не понимая, в чем дело, но предчувствуя недоброе.

Граф ожидал, что на церемонии будет невыносимо скучно, но, как и все остальные, он был зачарован царившей тут торжественной атмосферой, великолепием золота и пурпура, точно гигантской волной захлестнувшими Аббатство.

Величественное зрелище представляли выстроившиеся друг против друга пэры и их жены: первые в темно-вишневых одеждах, с мантиями, отороченными мехом горностая; вторые — ослепительно сверкающие всеми своими бриллиантами; великолепные, праздничные ризы епископов; алтарь, уставленный золотыми сосудами, — все это не могло не произвести впечатления; дух захватывало от царившего в Аббатстве многоцветья и пышности!

Когда появилась королева — детская хрупкая фигурка в глубине нефа, — граф забыл все едкие, язвительные слова, которые он говорил о ней раньше; в ее нежном, словно едва распустившийся бутон, лице было что-то очень трогательное и беззащитное. Она лишь недавно переступила порог детской, и вот теперь на ее неокрепшие плечики ложился тяжкий груз ответственности за судьбу целой нации.

Образ ее почему-то связывался у графа с образом Калисты; возможно, потому, что обе они были еще очень юные, чистые и неопытные, в обеих чувствовалась пронзительная незащищенность, ранимость, вызывавшая у мужчины непреодолимое желание защитить, уберечь их от всех жизненных опасностей и невзгод.

Луч солнца вспыхнул в волосах Виктории в тот момент, когда она стала королевой Англии. Все пэры и их супруги надели свои короны, запели серебряные трубы, и архиепископ представил королеву народу, повернув ее поочередно лицом ко всем сторонам света — к востоку и западу, к северу и югу.

В воздух взвились тысячи разноцветных вымпелов, флажков и шарфов, и оглушительные, радостные крики восторга и ликования завершили торжественную церемонию.

Медленно в толпе других пэров граф стал продвигаться к западным дверям. При выходе он столкнулся с лордом Пальмерстоном.

— Не могли бы вы оказать мне небольшую любезность, Хелстон? — поинтересовался тот.

— Ну, конечно, с удовольствием, — ответил граф.

— Не будете ли вы столь добры, чтобы поехать со мной сегодня вечером, в шесть часов, в Гайд-Парк? — Граф удивленно взглянул на него, и лорд Пальмерстон объяснил:

— Я обещал присутствовать при подъеме Чарльза Грина на его воздушном шаре «Королевская коронация».

Разговор пришлось на минутку прервать, так как лорду Пальмерстону нужно было отцепить свои бархатные одежды, край которых запутался в пышных одеяниях другого пэра. Затем он продолжал:

— Я присутствовал при первом подъеме воздушного шара Грина, три года назад, в Садах Воксхолла. Я был там с графом Д'Орсэем, и мы оба были потрясены этим величественным зрелищем. Возможно, вам известно, что Грин — первый воздухоплаватель, который стал использовать обычный светильный газ.

— Да, помнится, я слышал об этом, — заметил граф.

— После этого Грин перелетел через Ла-Манш и приземлился в герцогстве Нассау, в Германии. Сегодня вечером он поднимется в воздух, чтобы доставить в Париж особое послание о коронации ее величества. — Улыбнувшись, лорд Пальмерстон добавил:

— Будь я помоложе, я, кажется, полетел бы с ним! Однако мне придется удовольствоваться тем, чтобы отправить моему парижскому коллеге, министру иностранных дел Франции, официальное сообщение.

— Грин, без сомнения, выдающаяся фигура среди воздухоплавателей, — сказал граф, — хотя французы, к сожалению, опередили нас в небесах; они достигли замечательных успехов.

— До сих пор Грину везло больше, чем всем другим английским аэронавтам, — ответил лорд Пальмерстон, — поэтому мне хотелось бы сегодня напутствовать его и пожелать ему удачи. Надеюсь, вы составите мне компанию? Мне не хотелось просить женатых мужчин, они, конечно, захотят провести сегодняшний вечер в кругу своей семьи.

— Вашим предложением вы оказываете мне большую честь, — ответил граф общепринятой формулой.

— В таком случае, я заеду за вами приблизительно без четверти шесть, — сказал лорд Пальмерстон. Толпа людей, хлынувшая из дверей Аббатства, разделила их; началась всеобщая сутолока, каждый стремился поскорее найти свой экипаж.

Поскольку Харвеллу не в первый раз приходилось доставлять графа на подобные празднества, его господину не пришлось искать свою карету слишком долго, и вскоре он был уже у себя дома.

Всю дорогу он думал только о Калисте, с тревогой представляя себе, как она, одинокая и беззащитная, бродит по запруженным народом улицам, где кого только не встретишь сегодня; он боялся за девушку, воображая, какие опасности могут ее подстерегать.

Его беспрерывно точила мысль о том, до какого отчаяния она должна была дойти, чтобы расстаться с Кентавром.

Он знал, как сильно она была привязана к своей лошади; все же для него было своеобразным утешением сознавать, что она отдала Кентавра на попечение ему, а не матери; при этой мысли боль в его сердце немного утихала.

Еще до того как поехать в Аббатство, граф зашел в конюшни. Ласково, похлопывая Кентавра по холке, он жалел, что тот, если верить Калисте, всего лишь наполовину человек; ах, если бы он умел говорить!

Как и сказал ему Харвелл, конь был в хорошем состоянии, разве что слегка похудел — и граф раздумывал, сколько времени могло пройти с того дня, как Калиста, покинув гостиницу в Поттерс-баре, лишилась всех денег, что были у нее с собой.

— По-моему, с лошадью все в порядке, — заметил граф, обращаясь к груму.

— Так и есть, милорд. Она только вчера вечером была ужасно голодная, больше ничего.

— Корми ее как следует.

— Обязательно, милорд. Вы что-нибудь знаете о ней, ваша светлость? Откуда она появилась?

— Этого жеребца зовут Кентавр, — ответил граф.

Теперь, возвратившись с коронации и сбросив свою длинную, отороченную горностаевым мехом мантию на руки дворецкого, граф в глубине души надеялся, сознавая в то же время всю тщетность этих надежд, что дома его ждет письмо от Калисты. Однако никакого письма не было.

Коронация закончилась довольно поздно — только в половине пятого, и пока граф добрался от Аббатства до дома, у него оставалось время только на то, чтобы переодеться и быть готовым к без четверти шесть, когда, как они договорились, лорд Пальмерстон заедет за ним.

Оба джентльмена в карете министра иностранных дел в молчании проехали по Хилл-стрит, пока наконец лорд Пальмерстон не задал вопрос, который все время вертелся у него на языке:

— Когда состоится ваша свадьба, Хелстон?

— До конца лета.

— Я надеялся увидеть Калисту на королевском балу, — заметил лорд Пальмерстон, — но так как вас обоих не было, я решил, что вы уехали из города.

— Вы были правы.

— Передайте Калисте, что я с нетерпением жду дня ее свадьбы, и, надеюсь, вам обоим понравится тот подарок, который я уже приготовил для вас.

— Я уверен, что это будет нечто восхитительное, — ответил граф.

Он был рад, что до Гайд-Парка не так уж далеко.

Ему не хотелось отвечать на бесконечные вопросы лорда Пальмерстона или вызвать его подозрение своими невразумительными ответами.

По случаю коронации Гайд-Парк Превратился в огромную, шумную, разноцветную ярмарку.

Здесь знаменитый театр Ричардсона показывал драмы Шекспира, в которых участвовали лучшие актеры того времени, здесь расположились бесчисленные зверинцы и Цирки, павильоны восковых фигур и театры марионеток, не считая разного рода каруселей и народных представлений, палаток с различными чудесами и редкостями, прекрасно демонстрировавшими изобретательность своих владельцев, всеми возможными способами извлекавших деньги из карманов любопытной, охочей до зрелищ публики.

Пробираясь сквозь толпу, заполнившую ярмарку, вместе с лордом Пальмерстоном к месту запуска воздушного шара, граф, поглядывая по сторонам, скользил глазами по вывескам, призывавшим народ посмотреть на удивительных, невиданных толстяков и толстух, на пятнистых мальчиков-леопардов и прекрасных черкешенок, на готтентотскую Венеру, уродливых карликов и даму с двумя головами, на Живого Скелета и дрессированных свинок, а также узнать свою судьбу, которую предсказывали любому, кто пожелает, маленькие ученые лошадки-пони.

— Единственное зрелище, которое всегда приводит меня в восхищение, — это Дама с лицом свиньи! — заметил лорд Пальмерстон.

— А я слышал, что на самом деле это бурый медведь, которому тщательно выбривают морду и лапы, — ответил граф.

— Весьма вероятно, что это действительно так, — задумчиво сказал лорд Пальмерстон. — Мне кажется, кожа под мехом у медведей должна быть белой и напоминать человеческую.

— Придется нам следить за собой, — улыбнулся граф.

Они как раз вышли на большую открытую площадку, в центре которой стоял громадный, бросающийся в глаза своими яркими — красными и белыми полосами, воздушный шар Чарльза Грина.

Вид у него было более нарядным, чем у большинства воздушных шаров; обычную плетеную корзину заменили изящной обтекаемой формы ярко-красной гондолой, украшенной золотыми головами орлов на носу и на корме. Над ними развевались флаги Соединенного Королевства и Франции.

Поскольку полет предстоял необычайно важный, шар наполнили большим, чем всегда, количеством светильного газа, и кроме обычных удерживавших его на земле пятидесяти шести фунтов груза, его держали специально вызванные для этого тридцать шесть полицейских и двадцать рабочих.

«Королевская коронация»— шар, известный прежде под названиями «Королевский Воксхолл» и «Нассау», — производил удивительное впечатление, покачиваясь на туго натянутых веревках, грозя вот-вот сорваться с них и взмыть в небо. Две тысячи ярдов самого лучшего шелка, вывезенного из Италии в виде сырца и обработанного в Англии, колыхались от малейшего дуновения ветерка.

Когда министр иностранных дел и граф, дойдя до площадки, подошли к помосту, установленному перед воздушным шаром, их приветствовал лорд-мэр Лондона и другие сановники; затем их представили Чарльзу Грину.

Ему явно льстило всеобщее внимание, которое, по мнению графа, он полностью заслужил.

Он не только бесчисленное количество раз поднимался в воздух с пассажирами, но в последнее время проводил также и научные эксперименты по определению предела высоты, поставив в предыдущем году рекорд и поднявшись на своем шаре на двадцать три тысячи триста восемьдесят четыре фута.

Во время своего первого перелета через Ла-Манш он за пять минут поднялся на высоту тринадцать тысяч футов.

— Каковы ваши планы на будущее? — поинтересовался у него лорд Пальмерстон.

— Я надеюсь пересечь на шаре Атлантический океан, милорд, — ответил воздухоплаватель.

— От всей души желаю вам удачи, — сказал министр иностранных дел. — Ваш перелет, если только вы совершите его первым, впишет еще одну незабываемую страницу в славную историю Британской империи.

Они еще немного поговорили, после того как лорд-мэр представил их собравшимся, и лорд Пальмерстон вручил Чарльзу Грину письма, которые он приготовил для министра иностранных дел Франции, а лорд-мэр дал ему статьи и заметки о коронации для парижской прессы.

Когда все официальные речи закончились и были произнесены все полагающиеся в таких случаях приветствия и напутствия, граф спустился с помоста, чтобы осмотреть воздушный шар.

Гондола показалась ему очень просторной; граф заметил, что обхватывающие ее железные крепления снабжены специальными, изготовленными в Париже резиновыми лентами, которые должны были смягчить удар при посадке.

Граф обошел вокруг шара; желая увидеть его с другой стороны, и обратил внимание, что удерживающие его веревки протянуты к лужайке на берегу Серпентина.

Глядя на чуть колышущуюся серебристую воду, он живо вспомнил тот день, когда, получив письмо от Калисты, ждал ее на южной стороне моста, и она, примчавшись галопом, на всем скаку слетела с Кентавра к его ногам.

Кому, кроме нее, спрашивал себя граф, могла бы прийти в голову столь простая и оригинальная мысль — притворно упасть с лошади, и иметь, таким образом, возможность поговорить с ним с глазу на глаз, так, чтобы» мать ничего не узнала об их встрече?

Он никогда не знал, чего ожидать от нее, она всегда была непредсказуема, и граф внезапно ощутил острое, точно боль пронзившее желание увидеть ее вновь, смотреть в лицо, в эти чудесные, серо-зеленые глаза, слышать голос, рассказывающий разные интересные истории про лошадей, которых она так любила.

Он вспомнил, как дрожал и прерывался ее голос, когда она рассказывала ему о тяжелой жизни Шама, какое было в нем сострадание и сочувствие.

Именно такой и должна быть настоящая женщина, подумал граф, она должна чувствовать боль других, как свою собственную, ее должна тревожить и ранить чужая жестокость, всей душой она должна откликаться на страдание людей; однако все это отнюдь не было свойственно его знакомым, утонченным и искушенным в жизни дамам высшего света.

Теперь, когда он потерял ее, граф вдруг осознал, насколько выше, чище и умнее всех окружавших его до сих пор светских дам была эта юная, совсем еще неопытная девушка. А он? Куда он смотрел?

Как мог он быть настолько туп, чтобы с самого начала не понять, какую редкую, какую чудесную женщину он встретил?

Самовлюбленный слепец! Как мог он с первого же мгновения не заметить, какая она особенная, необыкновенная, совсем не похожая на других?

Всю жизнь он сознательно, а иногда и бессознательно искал женщину, которая была бы чем-то похожа на его мать, и могла бы занять ее место в его сердце и в его доме.

Женщину, которая обладала бы не только внешним очарованием и привлекательностью, но чем-то более тонким, скрытым в глубинах ее души и сердца, чем-то, к чему он стремился всем своим существом, но чего уже не надеялся обрести.

Калиста была с ним так долго, они были вместе все то время, пока он поправлялся, но он не понял, что она и есть та, которую искал, что в ней заключено все, о чем он так страстно мечтал, что желал найти в женщине; он был слеп, пока не потерял ее.

«Глупец! О, какой же я был глупец!»— проклинал себя граф, понимая, что ему нет оправданий.

Граф шел, ничего не видя вокруг, погруженный в свои мысли, не сознавая, куда он идет, пока не обнаружил вдруг, что ноги сами привели его на берег Серпентина, к мосту, где он ожидал Калисту тем светлым майским утром, казавшимся теперь таким далеким!

Он вспомнил, как Орест тогда не мог устоять на месте и как, не встретив Калисту у моста, он хотел уже было повернуть лошадь и ускакать.

Выть может, лучше было бы, если бы он так и сделал: тогда их встреча не потянула бы за собой длинную цепь неприятностей, тревог и несчастий; ничего бы этого не случилось!

И все же, несмотря на то, что любовь к Калисте смиряла его гордость, открывая ему, как он был слеп и недальновиден, как глупо и нелепо вел себя, она в то же время наполняла его душу чувством бесконечного восторга и ликования: он был горд и счастлив, что любит и что любимая его так прекрасна!

Граф решил, что, вероятно, из-за той боли, которая постоянно мучила его после схватки с Мандзани, когда он лежал в деревенской гостинице, прикованный к постели, он не видел в Калисте желанной, восхитительной женщины, замечая только ее доброту и отзывчивость, глядя на нее просто как на девушку, которая все время была рядом, развлекала, не давая скучать, и рассказывала ему разные истории, которые заставляли его забыть о болезни и неудобствах.

Тогда ему даже в голову не пришло, как удивительно то, что он совсем не скучал там, в этой сельской глуши, в жалкой гостиничной комнатушке, не стремился вернуться в Лондон, к привычному комфорту собственного дома.

Ему было хорошо, но он не осознавал этого, точно так же, как не понимал и того, что все это только благодаря Калисте.

По мере того, как дни проходили, он становился только все более нетерпеливым и нервничал, ожидая, когда же она наконец вернется после выездки Кентавра и Ореста. Часы ее отсутствия казались ему бесконечно долгими.

Но он и тогда еще ничего не понял, не догадался, почему то и дело поглядывает на часы, когда ее нет, почему в душе его поднимается волна радости, когда она входит в комнату в своем зеленом платье для верховой езды, и щеки ее горят после быстрой скачки, а легкие рыжевато-золотистые завитки волос, слегка растрепавшиеся от ветра, выбиваются на белый лоб.

Казалось, с нею вместе в комнату всегда входило солнце.

«Как вы думаете, что произошло сегодня утром?»— спрашивала она своим нежным, мелодичным голоском, и слова ее звучали, точно ласковая веселая песенка.

И граф чувствовал, как незаметно исчезало его раздражение, и с удовольствием слушал то, что она рассказывала ему. Она так ярко и живо описывала все маленькие происшествия, случавшиеся во время прогулок, что графу казалось — он сам ездил вместе с ней и видел все это своими глазами.

И он все еще не понимал, откуда в нем эти чувства!

Размышляя так, граф дошел до моста через Серпентин.

Здесь почти не было народу; все толпились сейчас вокруг площадки, на которой стоял воздушный шар, ожидая, когда он начнет подниматься в небо.

На берегу озера было совсем тихо; слышен был только легкий плеск воды. Музыка духовых оркестров и шум ярмарки доносились сюда лишь приглушенно, издалека.

И в этот момент граф увидел ее — он увидел Калисту!

Она стояла у самого края воды, и что-то было во всем ее облике такое, от чего у него перехватило дыхание.

Она была без шляпки, в одном из тех простеньких муслиновых платьев, которые так хорошо были знакомы ему.

Она стояла под мостом, ее рыжеватые волосы ярко вспыхивали на фоне серого камня, а вся ее тоненькая фигурка казалась очень беззащитной и трогательной.

Вдруг граф увидел, как она слегка наклонилась вперед, к воде; страх, точно острый нож, внезапно пронзил его насквозь — он понял, что она собирается сделать.

— Калиста! — крикнул он, и голос его, срываясь, зазвенел.

Она выпрямилась и оглянулась. Лицо ее было очень бледным, и огромные глаза, казалось, заполняли его целиком.

Оцепенев, она смотрела, как он приближается.

— Калиста! — снова произнес граф, и на этот раз в его голосе прозвучала почти мольба.

Граф подошел к самому краю обрывистого, крутого берега, под которым стояла девушка, и тут, вскрикнув, она бросилась бежать по кромке воды, а затем, взобравшись по травянистому склону, как безумная понеслась к площадке, где толпился народ и где стоял в ожидании запуска воздушный шар.

— Калиста, стойте! Остановитесь! — кричал граф.

Потом, увидев, что она не слушает его и не собирается останавливаться, он бросился за ней.

Она успела уже значительно опередить его, пока он стоял так, застыв от неожиданности и удивления; к тому же ему мешали цилиндр и трость, которую он держал в руке.

Тем не менее он бежал очень быстро и понемногу нагонял ее.

Она была уже на площадке, прорываясь вперед, прокладывая себе путь среди зрителей.

Проскользнув сквозь толпу и добежав до людей, державших веревки воздушного шара, девушка наконец остановилась и оглянулась.

Граф все еще был ярдах в двадцати от нее.

— Калиста! — снова позвал он. — Остановитесь! Подождите меня!

Несмотря на гул и гомон толпы, она должна была бы услышать его.

Но она отвернулась и побежала вперед еще быстрее, слепо пытаясь уйти от него, спастись; она остановилась только тогда, когда наткнулась на гондолу воздушного шара.

Девушка ухватилась за ее борта обеими руками, и графу, который изо всех сил пытался протиснуться к ней, показалось, что вся она вдруг как-то склонилась вперед, точно лишившись последних сил.

Он достиг уже передних рядов зрителей и как раз проталкивался к открытой площадке, когда увидел, что рабочие отпустили веревки, державшие воздушный шар, и он начал плавно подниматься в воздух.

Это случилось быстро, так быстро, что Калиста даже не поняла, что произошло, пока ноги ее не оторвались от земли.

Граф наконец протолкался вперед и, осознав, что происходит, закричал:

— Отпусти его! Прыгай! Тебя унесет! Но Калиста продолжала держаться за борт ярко-красной гондолы, крепко вцепившись в него обеими руками. Она поднялась уже футов на тридцать — сорок над головами толпы, ее пышные юбки развевались на ветру, а ноги покачивались, словно у куклы.

Граф застыл на месте, не в силах ни вздохнуть, ни крикнуть, и вся многотысячная толпа тоже затаила дыхание; тишина повисла над площадкой. В эту минуту над краем гондолы показалась голова мужчины, затем его плечи, и две сильные руки сжали запястья девушки.

Однако опасность, что она может упасть, все еще сохранялась, пока не появился второй мужчина, и оба они, подняв Калисту над бортом, не втянули ее внутрь гондолы.

Толпа разом вскрикнула.

Это был крик облегчения, с души у всех точно свалилась огромная тяжесть; напряжение, в котором они находились все это время, опасаясь за жизнь девушки, спало.

Шар был уже над верхушками деревьев и продолжал быстро подниматься, устремляясь в чистую синеву неба.

Граф следил за ним, закинув голову, ощущая свою полную беспомощность; в голове у него не было ни одной мысли, и он не мог представить себе, что делать дальше.

Он знал только одно — Калисту уносит все дальше от него, она снова исчезает, словно уходит из этого мира вообще.

— Неплохой способ прокатиться бесплатно! — засмеялся какой-то мужчина, стоявший рядом с ним.

— Через часик-другой ей будет холодновато! — заметил его сосед. — Они говорили, что прибудут во Францию не раньше, чем через шестнадцать часов!

Граф в последний раз взглянул на небо. Теперь шар казался всего лишь маленькой точкой в отдалении, и толпа начала расходиться в поисках новых забав и развлечений.

Граф пошел к помосту, где его ожидал лорд Пальмерстон.

— Ну вот наконец, и вы Хелстон! — воскликнул тот.

Граф понял, что с этой стороны никому не было видно, что произошло при подъеме воздушного шара.

— Думаю, вы собираетесь все же попасть домой? — продолжал он. — Я-то уж точно теперь опоздаю на свой вечерний прием. У меня сегодня к обеду гости.

Экипаж лорда Пальмерстона ждал их, и они отправились на Беркли-сквер.

— Как вы думаете, Чарльз Грин благополучно долетит до Парижа? — спросил граф.

Он надеялся, что лорд Пальмерстон не заметит, как напряженно и неестественно звучит его голос, и не услышит прорывавшихся в нем тревожных нот.

— Я уверен, что полет пройдет удачно, — ответил министр иностранных дел. — Он очень опытный воздухоплаватель, и с тех пор как я в последний раз видел его в Садах Воксхолла, он совершил уже сотни успешных полетов. Интересно, удастся ли ему когда-нибудь перелететь через Атлантический океан?

Граф ничего не ответил.

Он думал, как холодно и страшно будет Калисте, когда шар наберет высоту, на которую хотел подняться Чарльз Грин.

Есть ли у них на борту какая-нибудь запасная одежда? — размышлял граф.

Ему показалось, что она сильно похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз; если она, как и ее Кентавр, голодала, сил у нее, без сомнения, осталось очень мало, и ей труднее будет переносить холод.

Почему она бросилась бежать от него? Почему так странно посмотрела на него? Граф не мог понять выражения, которое появилось в ее глазах, когда она увидела его.

Экипаж подъехал к дому графа.

— Благодарю вас за то, что составили мне компанию, Хелстон, — сказал лорд Пальмерстон. — Увидимся завтра?

— Не получится, — ответил граф. — Я еду во Францию.

Он вышел из кареты, прежде чем лорд Пальмерстон успел еще о чем-нибудь его спросить, и быстро вошел в дом.

Он отдал сжатые и четкие указания дворецкому, затем взбежал вверх по лестнице к себе в спальню, чтобы переодеться и предупредить Трэвиса, что у него есть ровно пять минут, для того чтобы упаковать все необходимое для путешествия.

Благодаря тому, что все в доме у графа было предельно четко отлажено и организовано, через пятнадцать минут он уже мчался в своем экипаже, быстро, несмотря на уличное движение, удаляясь от своего дома на Беркли-сквер и направляясь к дороге, ведущей в Дувр.

В свое время принц-регент поставил рекорд, доехав до Брайтона за два часа и пятьдесят три минуты; с тех пор как он умер, многие уже неоднократно побили этот рекорд, но граф, хотя он и не ставил себе такой цели, без всякого сомнения, превзошел всех своих предшественников, молниеносно добравшись до Дувра.

Как и многие другие состоятельные люди его времени, граф держал смены лошадей на всех главных дорогах, так что ему не было необходимости прибегать к помощи хозяев почтовых станций и использовать в качестве средства передвижения их жалких заезженных кляч.

На дорогах, ведущих в Дувр и Ньюмаркет, у графа стояли замечательные, необыкновенно резвые скакуны, так что он то и дело менял упряжку, нигде не останавливаясь и не задерживаясь.

На последних двух стоянках перед Дувром граф выпил только по бокалу вина, и когда около десяти часов вечера они прибыли наконец в порт, вид у графа, как заметил его слуга, был совершенно свежий.

Яхта графа стояла в гавани и, согласно его указаниям, была всегда, в любой момент, готова к отплытию.

Иногда графом овладевало внезапное желание вырваться из водоворота и сутолоки повседневных дел, из блеска и суеты «света»; несколько раз в год он, бросив все, мчался в Дувр и, взойдя на борт своего «Гиппокампа», совершал плавание вдоль побережья, чтобы потом вновь вернуться к заботам и развлечениям светской жизни, так же быстро и неожиданно, как покинул их.

Не прошло и двадцати минут с того момента, как граф со своим верным Трэвисом, который нес его багаж, ступил на борт, как «Гиппокамп» поднял паруса и вышел из гавани, подгоняемый свежим ночным бризом Ночь была лунная Граф долго стоял на палубе, зная, что плавание будет спокойным и недолгим, и радуясь, что его яхта — один из самых быстрых парусников, так что ему не составит большого труда перебраться через Па-де-Кале.

Он решил встретить Калисту, как только шар приземлится во Франции.

Граф знал, где ожидается посадка, хотя изменение направления ветра или ошибки штурмана запросто могли расстроить его планы.

Он прекрасно помнил, что в первый раз, когда «Королевский Воксхолл» поднялся в воздух и пересек Ла-Манш, собираясь приземлиться во Франции, кончилось тем, что он, неожиданно для всех, сел в Германии.

Шар находился тогда в воздухе около семнадцати часов, и Грин говорил потом, что там, на большой высоте, холод пробирал его до костей.

Правда, все это было еще два года назад, и с тех пор у Грина, надо полагать, прибавилось опыта. Однако граф все больше тревожился, он просто не находил себе места, то сжимая, то разжимая пальцы, стискивая кулаки при мысли о том, как Калиста в своем легоньком платьице дрожит от холода, по мере того как шар набирает высоту.

Даже теперь ему не пришло в голову, как это не характерно для него — заботиться и тревожиться о ком-либо, кроме самого себя.

Его никогда не волновало то, что может случиться с другими очаровательными женщинами, в которых он время от времени бывал влюблен и на которых тратил массу своих сил, времени и денег.

Ему было совершенно все равно, чем они занимаются и что с ними происходит, когда его нет рядом.

Теперь же единственное, что было важно, что тревожило его, занимая все его мысли, — это уберечь Калисту от горестей и страданий, быть рядом с ней, не расставаться больше с ней с той минуты когда шар коснется земли, чтобы всегда заботиться о ней и защищать ее.

Почему? Почему она убежала от него? Граф не находил ответа на этот вопрос, который не оставлял его ни на секунду, снова и снова вспыхивая в мозгу.

Неужели он ненавистен ей до такой степени, что она стремится любым путем скрыться от него, пусть даже на воздушном шаре, лишь бы не пришлось выносить его присутствия.

Почему она хотела броситься в воду, — а он уверен был, что в мыслях у нее было именно это, — покончить с собой, утонув в Серпентине?

Почему-то у графа было предчувствие, что Калиста не умеет плавать, и никто бы не заметил, если бы она действительно бросилась в озеро.

Ведь был очень удачный момент для того, кто хотел остаться незамеченным. Все были увлечены предстоящим зрелищем и столпились на площадке вокруг воздушного шара; даже если бы она вдруг невольно закричала, никто не услышал бы ее и не пришел ей на помощь.

Но почему? Почему?

Вопрос этот сверлил его мозг, преследовал неотступно, повторяясь все снова и снова, сводя с ума своей неразрешимостью.

На протяжении первых нескольких миль дорога из Кале была неровной и ухабистой, и граф устал от тряски, тем более что лошади ему попались — хуже некуда, а других взять было негде.

Если бы у него было в запасе побольше времени, он взял бы на борт фаэтон с собственной упряжкой лошадей, которые довезли его до Дувра, но он по опыту знал, что перевозить лошадей морем — дело хлопотное и требует тщательной подготовки.

Поэтому, высадившись в Кале, он дал указания капитану «Гиппокампа» вернуться в Дувр и погрузить на борт его фаэтон, лошадей и грумов, которые уже успели все подготовить к переезду через Ла-Манш.

Несмотря на весьма непрезентабельный вид французских лошадей и их недостаточную породистость, граф сумел все же выжать из них вполне приличную скорость; в конце концов, они оказались довольно хорошо выезженными и шли легко, даже резво.

На следующем постоялом дворе графу повезло больше: лошади, полученные им здесь, были не хуже, если не лучше тех, которых удается достать на таких же почтовых станциях в Англии.

Однако близился уже вечер, когда он наконец подъехал к Парижу и начал отыскивать ту поляну, где собирался приземлиться Чарльз Грин.

Граф петлял по узким тропинкам, спрашивал встречавшихся по пути крестьян, которые показались ему на редкость тупыми и несообразительными, не видели ли они где-нибудь поблизости воздушного шара — все безрезультатно. В конце концов, когда он уже совершенно отчаялся, волнуясь, что планы его сорвутся, Трэвис, указывая куда-то пальцем, вдруг воскликнул:

— Там, милорд! Я вижу его! Граф вгляделся в просвет между деревьями и действительно заметил нечто громадное, покрытое красными и белыми полосами, осевшее на землю и напоминавшее не то шар с наполовину сдутым воздухом, не то какую-то непонятную бесформенную массу. Это была «Королевская коронация» Чарльза Грина.

Вокруг шара толпились люди, так что графу легко удалось узнать, что аэронавты отправились в ближайшую гостиницу «Колокол», которая, как ему сообщили, находится совсем недалеко, всего лишь в миле отсюда.

Усталые лошади сделали последний рывок; они взмокли, с них падали клочья пены, когда экипаж графа остановился перед маленькой, но уютной гостиницей, какие часто можно встретить в окрестностях Парижа.

Бросив поводья Трэвису, граф вышел из лан»— до и прошел на постоялый двор.

Хозяйка, вся в черном, вышла навстречу гостю, и граф, едва успев ответить на ее приветствие, быстро спросил на безукоризненном французском языке:

— Остановились ли у вас аэронавты, мадам, и с ними ли молоденькая девушка?

— Аэронавты в Salle a manger[15], мсье, — ответила женщина, отворяя дверь в длинную с низкими потолками залу, всю уставленную столами, за одним из которых граф заметил Чарльза Грина.

Граф направился прямо к нему, и воздухоплаватель, увидев его, поднялся из-за стола, весьма удивленный.

— Возможно ли, чтобы вы добрались сюда так быстро, милорд? — спросил он.

— У меня были для этого веские причины, — ответил граф. — Моя невеста, мисс Чевингтон, нечаянно оказалась в вашей гондоле.

— Ваша невеста? — удивленно переспросил Чарльз Грин, затем быстро добавил:

— Могу только выразить, милорд, мое величайшее сожаление, что так случилось. Когда шар взлетел, юную леди подняло с земли, и, я надеюсь, вы понимаете, что единственное, что мы могли для нее сделать, — это взять ее с собой.

— С ней все в порядке? — спросил граф. Чарльз Грин мгновение поколебался, прежде чем ответить.

— Она очень страдала от холода, милорд. Мы прибыли сюда полчаса назад, и ее сразу же проводили наверх и уложили в постель. Думаю, хозяйка уже послала за доктором.

Граф резко повернулся и выбежал из зала. Хозяйка ждала его в небольшом холле.

— Не могли бы вы проводить меня к молодой даме, той, которая больна? — обратился к ней граф.

— Пожалуйста сюда, мсье.

Она стала подниматься по лестнице впереди него, указывая дорогу.

Гостиница была очень старая, и граф решил, что в ней не более двух-трех свободных комнат, которые сдаются постояльцам.

Хозяйка открыла дверь одной из них.

В маленькой спальне с низким потолком, на громадной, необыкновенно широкой кровати, высоко на пуховой перине лежала Калиста.

Рядом стоял какой-то мужчина в сюртуке — очевидно, доктор; ему помогала пожилая женщина в белом фартуке и чепце.

Врач считал пульс Калисты и даже не поднял головы, когда вошел граф.

— Это вы, мадам Бовэ? — спросил он. — Мне нужно поговорить с вами по поводу этой молодой дамы. Ей необходим заботливый уход и внимание.

— Именно это я и собираюсь ей обеспечить, мсье, — сказал граф. Врач взглянул на него.

— Это ваша жена, мсье? — поинтересовался он.

— Нет, мсье, моя невеста.

— В таком случае, вам надо получше заботиться о ней, — отрывисто произнес врач. — Из того, что мне стало известно о том, как она попала сюда, я сказал бы, что юной леди необыкновенно повезет, если болезнь ее окажется простой простудой и не перейдет в воспаление легких!

Глава 8

Калиста беспокойно пошевелилась и слегка застонала.

Граф тут же поднялся с кресла и подошел к постели.

Он увидел, что она все еще не пришла в сознание, лицо ее пылало. Он наклонился и, слегка прикоснувшись пальцами к ее лбу, почувствовал, что у нее сильный жар.

Врач объяснил ему, к чему он должен быть готовым.

— Сколько времени она пробудет без сознания, мсье? — спросил у него граф.

— Трудно сказать, милорд, — ответил доктор. — Надеюсь, что все обойдется и простуда не перейдет в пневмонию, однако в любом случае следует ожидать лихорадки.

— Мне бы хотелось найти опытную сиделку, одну или даже нескольких, — озабоченно сказал граф.

Врач заколебался.

— Пожалуй, сегодня вечером мне не удастся выполнить вашу просьбу, милорд, — ответил он наконец, — но завтра я обязательно пришлю вам одну монахиню, необыкновенно опытную сиделку, лучшую из всех, кого я могу вам порекомендовать.

— Благодарю вас, сегодня я справлюсь сам, — сказал граф.

— Очень рад, — ответил доктор.

Он снабдил графа подробными указаниями, какие лекарства следует дать Калисте в случае, если она придет в себя. Затем, напоследок еще раз пощупав ее пульс, заметил:

— Мадемуазель молода, и организм, я полагаю, у нее крепкий. Думаю, что испытания, которые она перенесла, не скажутся на нем губительно.

— Остается только надеяться, что вы правы, мсье, — ответил граф.

— Все в руках Божьих, милорд, — бодро ответил доктор.

Трэвис просил, просто умолял графа позволить ему подежурить около Калисты.

— Вам необходим отдых, милорд, — убеждал он своего господина. — Вчера у вас был тяжелый день, и вы почти не спали ночью, когда мы плыли через Ла-Манш.

— Я прекрасно выспался, — возразил граф, — и предпочитаю сам ухаживать за мисс Чевингтон.

— Если вам понадобится моя помощь, милорд, позвоните, и я сразу приду.

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, Трэвис, — ответил граф. — Спасибо тебе за все.

Камердинер помог ему раздеться и накинуть длинный роскошный халат, великолепие которого производило несколько странное впечатление в стенах маленькой, скромной гостиницы. Пройдя в спальню Калисты, граф проверил, приготовлено ли на ночь все, что может ему понадобиться, все ли у него под рукой.

Лекарства, прописанные доктором, выглядели не слишком аппетитно, но граф надеялся, что они окажутся весьма полезными.

На столике у кровати стоял свежеприготовленный лимонад на тот случай, если Калиста придет в себя и попросит пить; по настоянию графа хозяйка прислала только что сваренный, питательный бульон; его поставили в корзинку с сеном, чтобы он не остыл.

Граф прекрасно помнил, как голоден был Кентавр, когда девушка отослала лошадь в его конюшни, и он не сомневался, что она истратила все свои деньги, до единого пенни, прежде чем принять такое отчаянное решение и прийти на берег Серпентина.

Бульон, как сообщила хозяйка, был гораздо более питательный, чем полдюжины бифштексов, и, когда на кухне его сняли с плиты и поставили в корзинку с сеном, он еще кипел. Граф был уверен, что он еще не скоро остынет, не раньше, чем через несколько часов.

Калиста опять застонала и беспокойно задвигалась, разметавшись на подушках.

Она попыталась сбросить с себя одеяло, но граф бережно укрыл ее снова, зная, что тепло сейчас — самое главное для нее.

В небольшой спальне с низким потолком было довольно жарко, и ночь, к счастью, тоже стояла теплая.

После ухода врача граф побеседовал с Чарльзом Грином; от него он узнал, что ночью на той высоте, куда поднялся шар, было невероятно холодно.

Чарльз Грин и двое товарищей, летевших с ним, закутали девушку в теплые пледы, которые были у них с собой, а один из них даже отдал ей свой подбитый мехом шлем.

Граф от всей души поблагодарил воздухоплавателя; он понимал, что для аэронавтов Калиста была докучным бременем, лишней обузой, хотя Чарльз Грин иногда брал с собой в полет женщин.

Его собственная жена была опытным аэронавтом и сопровождала его почти во всех перелетах.

Воздухоплавателям не терпелось поскорее попасть в Париж, чтобы передать письмо лорда Пальмерстона министру иностранных дел Франции, а также вручить французским журналистам статьи и заметки с описаниями коронации, которые они привезли с собой специально для парижских газет.

Не успели они закончить свой обед, как в гостиницу прибыли высокопоставленные правительственные чиновники. Они обратились к мистеру Грину с приветствиями и заявили, что Париж восторженно аплодирует его новому достижению в воздухе, а премьер-министр готов принять его, как только он прибудет.

Все тут же засуетились, спеша поскорее уехать и не обращая больше особого внимания на Калисту; граф понял, что они рады избавиться от ответственности. Он подумал, каково пришлось бы ей, если бы его здесь не было.

Хозяин гостиницы и его жена сразу поняли, что перед ними аристократ и притом — человек не бедный, а потому просто из кожи вон лезли, чтобы ему угодить, ревностно выполняя все его распоряжения.

Не только его верный камердинер Трэвис вызывался дежурить у постели Калисты; свои услуги предлагала и горничная, и даже сама хозяйка. Но граф ни за что не хотел расстаться со своими правами, никому не уступая места у постели больной, твердо решив целиком и полностью взять на себя все заботы о ней.

Глядя, как тревожно она спит, как мечется на подушках, точно не находя удобного положения, он еще раз ощутил ее слабость и незащищенность.

И снова его захлестнуло такое страстное желание быть рядом с ней, защитить от всего на свете, какого он никогда прежде не испытывал. Он хотел уберечь ее не только от невзгод и лишений, от страдания физического, но и от сердечных мук и терзаний, от страдания душевного. Он хотел оградить ее от всего плохого, что только есть в мире, не позволить ни обидам, ни боли коснуться ее, нарушить ясный покой ее души, и он знал, что до тех пор не сможет обрести счастья, пока она не станет его женой.

Светлые, легкие завитки волос упали ей на глаза, и он, нежно склонившись над нею, мягко и бережно убрал их с ее лба.

— Мне… х-холодно, — еле слышно пробормотала она в забытьи, — мне так… холодно! Я падаю! Я боюсь… упасть!

— Все хорошо, не бойся! — проникновенно проговорил граф. — Тебе тепло, с тобой ничего больше не случится, успокойся, Калиста, не бойся, ты не упадешь. Теперь ты в полной безопасности, и я здесь, с тобой. Успокойся, все хорошо!

Сбрасывая одеяло, она вдруг резко рванулась в сторону и громко закричала:

— Держите вора! Остановите его!.. Помогите!.. О, пожалуйста, прошу вас, остановите его, остановите!

Итак, он оказался прав в своих предположениях: ее обокрали. Тихо и ласково он начал успокаивать ее:

— Не волнуйся, Калиста, спи! Тебе больше не о чем тревожиться! Успокойся, тебе ничто больше не угрожает, все позади!

— Кентавр… Кентавр… что же нам теперь делать? — Она говорила чуть слышно, и голос ее, как заметил граф, звучал робко и испуганно. — Ты голоден… О, дорогой мой… Я не могу этого вынести, ты не должен голодать… я тоже хочу есть… но у нас нет денег… совсем ничего… ни пенни! — Девушка на минутку умолкла, потом снова заговорила:

— Я… люблю… его! Я люблю его… Кентавр, но я не могу сказать ему об этом… Он не хочет быть ничем связанным… Ему нравится быть свободным… Он не должен узнать… Он никогда не должен узнать… никогда… что я… люблю его.

Голос ее звучал так надрывно, в нем слышались такая мука, такая боль, что граф, не выдержав, наклонился и обнял ее.

Она отчаянно рванулась и прижалась к нему, пальцы ее изо всех сил сжали край его парчового халата.

— Помоги мне… Кентавр, — прошептала она. — Я так несчастна… я в отчаянии… мне так плохо без него! Но мы с тобой ничего не можем сделать… ничем тут не поможешь… мы можем только уйти… Моя любовь будет только помехой., если он узнает, это будет мешать ему… Нет! Я не могу этого вынести, только не это! Не могу… вынести…

Граф крепче сжал ее в своих объятиях, а она продолжала говорить так тихо, с таким безнадежным отчаянием в голосе, что сердце его разрывалось, когда он слушал слетавшие с ее губ невнятные слова.

— Он никогда… никогда… не должен узнать об этом. Это должно остаться… в тайне. Он прав… он совершенно прав. Кентавр… мы с тобой не можем… прожить самостоятельно. Ты голодаешь, и я тоже очень хочу есть… Если я отдам тебя ему… он позаботится о тебе.

Она тихонько вздохнула, и острая невыносимая боль пронзила сердце графа, когда она прошептала:

— Без… тебя и… и без него, Кентавр. «мне больше ничего не нужно! Мне остается только… умереть, Кентавр… умереть…

Граф нежно и крепко прижал ее к себе.

— Ты не умрешь, — ласково, успокаивающе произнес он. — Ты будешь жить, Калиста, ты обязательно будешь жить! Успокойся, спи, теперь все будет хорошо! Я обещаю тебе, слышишь, все будет хорошо!

Казалось, будто слова его проникли в ее затуманенное сознание, и девушка теснее прижалась к нему.

Потом она прошептала так тихо, что граф едва мог расслышать ее слова:

— Я… люблю… его! Люблю его… всем сердцем… Люблю!

Монахиня вошла в спальню, неся в руках огромную вазу, полную лилий.

Калиста села на постели и тихонько засмеялась от счастья.

— Как чудесно! Я так люблю лилии!

— Я тоже, — ответила монахиня. — Это цветы Богоматери, в них есть какая-то особая чистота и святость.

— Я люблю этот нежный аромат, — сказала Калиста.

— Я поставлю их у вашей постели, — улыбнулась монахиня и поставила вазу на столик возле кровати.

Это была немолодая уже женщина — лет сорока, если не больше, — с добрым открытым лицом, в платье сестер Ордена Святой Девы Марии, которые все свое время и силы отдают уходу за больными и престарелыми.

С тех пор как неделю назад к Калисте вернулось сознание, она успела всей душой привязаться к женщине, у которой не было ничего, кроме ее призвания и желания служить другим.

— Его светлость уже вернулся? — спросила девушка.

— Он приехал из Парижа примерно четверть часа назад, — ответила монахиня. — С ним еще один джентльмен; сейчас они вместе обедают внизу.

— Я съела все, что вы принесли мне на ужин, — сказала Калиста. — Если я останусь здесь еще хоть ненадолго, я ужасно растолстею. Тут все так вкусно!

Монахиня улыбнулась.

— Значит, вы поправляетесь, та petite[16]. Доктор сказал, что завтра вам уже можно будет встать, но вы не должны переутомляться.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила девушка, — и мечтаю только поскорее выйти на воздух, на солнышко! Я устала лежать в постели.

Монахиня рассмеялась.

— Ну что ж, кажется, вы уже действительно совсем здоровы и больше не нуждаетесь в моих услугах.

Калиста взглянула на нее с тревогой:

— Вы ведь не покинете меня?

— Завтра я уже не приду сюда, — ответила монахиня. — Есть другие больные, которые нуждаются в моей помощи, а вы сами сказали, что уже поправились.

— Но я не хочу расставаться с вами! — воскликнула Калиста. — Вы были так добры, так бесконечно добры ко мне!

— Я ухаживала за вами и делала все, что в моих силах, чтобы помочь вам, — возразила монахиня, — но у нас в Ордене не принято слишком привязываться к своим подопечным. Если бы мы отдавали людям всю свою сердечную привязанность, слишком больно было бы потом расставаться с ними.

— Мне страшно подумать о прощании, — с тоской сказала девушка.

— Милорд позаботится о вас. Он очень любит вас, только о вас и думает, и он очень переживал, когда вам было плохо.

Калиста ничего не ответила, слегка потупилась, и тень от ее темных ресниц легла на бледные щеки.

Да, монахиня была совершенно права — граф был необыкновенно внимателен к ней во время ее болезни.

Они поменялись ролями: теперь уже граф сидел у ее постели, рассказывая обо всем, что происходит в мире, за пределами четырех стен ее спальни; теперь он играл с ней в шахматы и приносил разные книги.

Сначала Калиста была так слаба, что не могла даже разговаривать с ним. Однако юность брала свое, и силы девушки быстро восстанавливались. С каждым днем — можно даже сказать, с каждым приемом еды, которая была здесь необыкновенно вкусной и питательной, — она становилась все крепче; здоровье возвращалось к ней прямо на глазах.

Граф пока что не задавал ей никаких вопросов, не расспрашивал о том, что с ней случилось, но Калиста понимала, что рано или поздно им все равно придется поговорить об этом.

Ей следует как-то объяснить ему, почему она убежала от него, как оказалась на берегу Серпентина и как она могла совершить очередную глупость, улетев на воздушном шаре.

Одна только мысль о том, что она пережила тогда, приводила ее в содрогание.

Сначала у нее просто дух захватило, и с замирающим от восторга сердцем она смотрела, как шар поднимается в небо все выше и выше, земля уходит все дальше, уменьшается, и все люди, а вместе с ними и граф, превращаются в тающие на глазах крохотные фигурки.

Но по мере того как шар продолжал набирать высоту, Калиста вдруг остро ощутила, что одета она явно неподходяще для такого путешествия На ней было тоненькое муслиновое платье — и ничего такого, что могло хоть как-то защитить голову от гулявшего на высоте ветра.

Чарльз Грин, конечно же, бранил ее за отчаянную и неосторожную выходку.

— Как могли вы поступить так глупо, так нелепо, как вас только угораздило подняться с нами в воздух? — бушевал он.

— Помнится, несколько лет назад то же самое проделал какой-то мальчишка, — заметил один из аэронавтов.

— Это совсем другое дело! — отрезал Чарльз Грин. — Он повис на крепежной веревке, так что пришлось втянуть его на борт — что же еще оставалось делать?

— Ну что ж, теперь у нас появился еще один» заяц «, на этот раз — барышня, — улыбнулся кто-то. — И у нас точно так же, как и тогда, не было другого выхода.

Что правда, то правда, подумала Калиста, не выбрасывать же им ее за борт! Когда зубы ее застучали от холода, и она начала дрожать, гнев Чарльза Грина поунялся, и он заботливо укутал ее во все теплое, что только нашлось под рукой.

Спустилась ночь, холод становился все сильнее, он пронизывал Калисту насквозь, и она никак не могла согреться.

Позднее, когда из шара перед снижением стали постепенно выпускать воздух, Калиста испугалась так, как она еще не боялась никогда в жизни. Что, если они упадут на дерево? — думала она. Или опустятся прямо в озеро?

Она замерла от ужаса.

Калиста знала, что ей некого винить, кроме самой себя. Но когда она увидела графа рядом с собой на высоком берегу Серпентина в тот самый момент, когда она уже совсем было решилась прыгнуть в глубокую, темную воду озера под мостом, девушка была так потрясена, что у нее не было времени на раздумья.

Единственной ее мыслью было — бежать от него, бежать как можно скорее! Бежать, чтобы ему не пришлось связывать себя этой ненужной ему помолвкой, чтобы он не смог догадаться, почему она убегает от него, именно от него в первую очередь.

Она уже слишком хорошо знала, что он думает об их предполагаемом браке. Конечно, он был благороден, учтив и любезен, но у него не было никакого желания связывать себя семейными узами.

Он хотел быть свободен, а она никогда не приняла бы того варианта брака, который он предлагал ей.

Она слишком любила его, чтобы вынести одно только предположение о размеренной семейной жизни на основе» общих интересов» и «разумного желания» дать как можно больше радости друг другу.

— Я люблю его! Люблю! — шептала она, сознавая, что жить с ним, понимая, что он женился на ней только из жалости или по необходимости, было бы для нее самой страшной пыткой.

«Мне не нужно ни его сочувствия, ни сострадания, — думала Калиста, — мне нужна любовь, только его любовь, больше ничего! Какая еще боль может сравниться с этой — любить человека всей душой, всем сердцем — и не находить взаимности!»

Монахиня, уже одетая в дорогу, в своей длинной черной накидке, вернулась в комнату.

— Au revoir, ma petite.[17].

Для меня было большим удовольствием узнать вас, и да пошлет вам Господь счастье, здоровье и благополучие на долгие годы!

— Благодарю вас! — ответила Калиста, подумав про себя, что вряд ли это случится. — Большое вам спасибо, сестра Тереза, за то, что вы так ласково, с такой добротой ухаживали за мной и вернули мне здоровье.

Калисте очень хотелось поцеловать монахиню, но она чувствовала, что это не совсем уместно. Поэтому девушка просто горячо пожала ей руку, и в глазах ее блеснули слезы, когда сестра Тереза вышла из ее спальни.

«Итак, я осталась наедине с графом», — со страхом подумала Калиста, размышляя, что он намерен делать теперь, когда она уже окончательно поправилась и ее можно увезти из гостиницы.

Она услышала, как он поднимается по лестнице, и взволнованно переплела пальцы, нервно сжимая их по мере того, как шаги становились все ближе.

Сестра Тереза уже причесала ее перед обедом; на девушке была одна из тех чудесных, украшенных вышивкой шелковых ночных рубашек, которые граф купил ей в Париже; на плечи она накинула мягкую шелковую шаль, по краям отделанную кружевом.

Кроме лилий в спальне было еще множество других цветов.

Каждый день граф приносил ей розы и гвоздики всех цветов и оттенков; он покупал их на цветочном рынке в Париже или у цветочницы, расположившейся со своими корзинами на ступенях церкви Мадлен.

Комната, пришло в голову Калисте, больше напоминала теперь беседку, чем спальню. С замиранием сердца ожидая, когда войдет граф, она надеялась только, что покажется ему достаточно привлекательной.

Щеки ее слегка порозовели, и она не выглядела уже такой осунувшейся, как в тот день, когда она, в первый раз почувствовав себя лучше, попросила дать зеркало.

Дверь открылась, и вошел граф.

Калиста сразу обратила внимание, как элегантно он выглядит в своем строгом вечернем костюме, каким кажется высоким и широкоплечим в этой низенькой комнатке.

Затем она с удивлением отметила, что он не один; следом за ним в спальню вошел еще какой-то мужчина.

Граф подошел к ее постели, и девушка увидела, что в руках он держит большой букет; все цветы были белые. Здесь были белые розы, гвоздики и полевые лилии.

Калиста взглянула на них, затем на человека, который вошел вслед за графом, — на нем был стихарь.

Она испуганно подняла глаза на графа.

— Каноник Борлоу из церкви Британского посольства в Париже, — спокойно сказал граф, — был так добр, что согласился приехать сюда со мной, чтобы обвенчать нас, Калиста.

Не в силах вымолвить ни слова от изумления, девушка только прерывисто вздохнула; граф положил букет перед ней на постель и взял ее руку в свою.

Почувствовав, как она дрожит, он мягко произнес:

— Служба не будет слишком долгой.

Калиста хотела что-то сказать — и не могла: слова застыли у нее в горле.

Она только смотрела на графа большими испуганными глазами; он ободряюще улыбнулся ей, и каноник, открыв свой молитвенник, приступил к обряду бракосочетания.

Граф отвечал на все положенные по ходу службы вопросы твердым уверенным голосом, в отличие от Калисты, которая говорила совсем тихо, еле слышным шепотом.

Великие, прекрасные слова были произнесены, на пальце у нее уже было кольцо, и каноник, соединив их руки, благословил новобрачных.

Голос его замер, и в комнате воцарилась тишина. Потом, закрыв свой молитвенник, он сказал уже обычным тоном:

— Разрешите мне первому поздравить вас, милорд? И вас, миледи Хелстон. Желаю вам большого-большого счастья, и пусть в семье вашей всегда царят мир и благополучие.

— Благодарю вас, — с трудом произнесла Калиста.

— Я знаю, что вы спешите вернуться в Париж, каноник, — заметил граф. — Мой экипаж к вашим услугам, он ждет вас у подъезда.

— Большое спасибо, — ответил священник. — На девять вечера у меня действительно назначена довольно важная встреча.

— Вы будете там вовремя.

— Не сомневаюсь. Ваши лошади, милорд, выше всяких похвал, они великолепны!

— Очень рад, что вы так думаете, — вежливо ответил граф. Оба они вышли из комнаты, и Калиста слышала, как они спускаются по лестнице; шаги их гулко отдавались на голых деревянных ступенях.

Девушка сидела не шевелясь, почти не дыша, мысли спутались в ее голове.

Как могло такое случиться? Почему граф обвенчался с ней так поспешно, даже не предупредив ее о своем намерении?

У нее было заготовлено множество веских доводов, которые должны были убедить графа не связывать себя, беря ее в жены против собственной воли; но она была уверена, что у них впереди еще много времени и она успеет обсудить с ним все это и уговорить его.

И вот теперь это свершилось!

Почему она сразу же не запротестовала, не стала возражать, когда он привел в комнату священника? — спрашивала себя Калиста. Потому что, увидев последнего, была ошеломлена; неожиданность его появления парализовала ее, лишила сил сопротивляться, оставалось только беспрекословно подчиниться воле графа.

И вот она стала его женой!

Неудержимый восторг захлестнул ее при этой мысли, и в ту же секунду она услышала на лестнице шаги графа; он возвращался, проводив каноника.

Граф вошел в комнату и, прикрыв за собой дверь, остановился, глядя на нее — на ее маленькое, нежное личико, обрамленное светлыми, с пламенеющей в них рыжинкой волосами, на огромные, широко распахнутые зеленовато-серые глаза, в которых застыл вопрос.

Он улыбнулся и, как показалось Калисте, выглядел счастливым.

— Жарко сегодня, — произнес он совершенно обычным тоном. — Ты не против, если я сниму фрак?

Не ожидая ответа, он скинул свой элегантный, сидевший на нем как влитой фрак, затем бросил его на спинку стула.

В тонкой муслиновой рубашке, с изящным, искусно повязанным галстуком, он выглядел непринужденно и в то же время мужественно.

Калиста опустила глаза, смущенная его взглядом; кровь бросилась ей в лицо, когда он, пройдя через комнату, присел к ней на кровать.

Он смотрел на нее молча, и через минуту она, не выдержав, спросила:

— Почему вы… решили жениться на мне… таким образом?

— У меня было, по крайней мере, три достаточно веских причины, — ответил граф. — Во-первых, я хотел сделать приятное Кентавру и узаконить его положение. Он по секрету признался мне, что сыт по горло этой жизнью, когда его то и дело гоняют туда-сюда.

Калиста, не удержавшись, слегка улыбнулась.

— Во-вторых, — продолжал граф, — я уже слишком стар для того, чтобы драться в цирке и в спешке переплывать Ла-Манш, гоняясь за воздушным шаром!

Калиста рассмеялась, а граф продолжал свои объяснения:

— Ну и в-третьих, наконец, на самом деле, это самое главное, — я люблю тебя, жизнь моя!

Она сидела очень тихо, не двигаясь. Потом медленно подняла на него глаза, и он, заглянув в них, сказал очень ласково и нежно:

— Это правда! Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить, и я боюсь потерять тебя — я не могу больше так рисковать.

— Вы… уверены в этом?

— Совершенно уверен, — твердо ответил граф. — Я никогда не знал, что можно так страдать; когда ты исчезла из гостиницы, мучения мои были невыносимы, это было ужасно! Как ты могла поступить так жестоко?

Глаза ее встретились с его взглядом, и, коснувшись ее руки, граф почувствовал, как она дрожит.

— Я думала, что вы… хотите остаться свободным… Я не могла выйти замуж за человека, который… не хотел этого; я бы этого не вынесла!

— Даже в том случае, если бы вы любили его? — спросил граф.

Калиста быстро взглянула на него, и краска залила ее щеки.

— Откуда вы… знаете?

— Вы сами сказали мне об этом.

— Вы имеете в виду… когда я была без сознания?

— Ты рассказала мне обо всем, что я хотел услышать, — ответил граф. — Ты говорила, что ты любишь меня и хочешь умереть, потому что думаешь, что это безнадежно.

Девушка что-то пробормотала смущенно и инстинктивно потянулась к нему, чтобы спрятать у него на груди свое пылающее лицо.

Граф крепче прижал ее к себе.

— Я был таким глупцом! — признался он. — Как я сразу не понял, что ты — та, которую я искал всю свою жизнь, женщина, которая будет любить меня просто за то, что я — это я, которая полюбит меня всем сердцем, и любовь ее будет нежной, самозабвенной, без тени корысти или эгоизма! — Его лицо стало печальным. — И все же, любовь моя, как могла ты совершить такую ужасную вещь и пытаться лишить себя жизни, когда ты — моя и жизнь твоя принадлежит мне?

— Я не могла вынести мысли, что… вы будете добры ко мне… только из жалости, — прошептала девушка.

— Я сказал бы тебе о своей любви еще тогда, когда мы вместе были в гостинице, но я был так туп, так безнадежно слеп, что сам не понимал своих чувств. Я не мог тогда понять того, что все, что ты пробудила во мне, в моей душе, в моем сердце, и есть любовь, которую я так отчаянно искал всю свою жизнь! — Граф усмехнулся. — Я так безумно, так дико ревновал тебя к этому клоуну, посмевшему отдать тебе свое сердце! — воскликнул он. — Я ревновал тебя к лошадям, которые отбирали у меня так много твоего внимания! Но даже тогда я не догадался, что это — любовь! Я не понимал этого до тех пор, пока не потерял тебя, и думал, что никогда уже не встречу тебя вновь — Для вас это было… так важно? — прошептала Калиста.

— Мы никогда больше не расстанемся! — твердо оказал граф. — Т» не оставишь меня — я не смогу этого больше вынести. Я не в силах был бы снова пройти через всю эту боль, тоску и страдания, которые я пережил за последние недели. — Он тяжело вздохнул. — Ты многое могла бы возразить мне, моя прелесть, однако горький опыт сделал Меня мудрее. Вот почему я решил обвенчаться с тобой сегодня вечером. Я не хотел, чтобы ты вышла из этой комнаты, прежде чем не станешь моей женой!

— Вы любите меня? Вы… действительно меня… любите? — спросила Калиста, точно все еще не веря, что это правда.

— Придется мне доказать это, — сказал граф, — чтобы у тебя не оставалось уже больше никаких сомнений. Надеюсь, у нас будет впереди еще много времени, и я смогу это сделать.

Говоря это, граф наклонился к ней и, слегка приподняв пальцами ее подбородок, повернул к себе личико Калисты. В следующее мгновение он прикоснулся своими губами к ее губам.

Никогда прежде она не испытывала подобного чувства! Огромная теплая волна захлестнула ее, затопив все ее тело, проникая в каждую его клеточку, жаркими брызгами поднимаясь к горлу, к губам!

Это было так чудесно, так восхитительно, и это была любовь! Это было то, что она всегда мечтала найти в своем будущем муже и хотела, чтобы он обрел это в ней.

Такое удивительное чудо, такое бесконечное счастье, такой восторг, ощущение полета — она даже представить себе не могла, что здесь, на земле, можно испытать подобное.

Граф почувствовал, как губы ее отвечают на его поцелуи, как ее нежное, гибкое тело точно сливается с его телом, и он стал целовать ее еще более страстно, жарко и требовательно.

Словно горячий огненный вихрь закружил Калисту; комната, вещи, окружавшие ее, — все поплыло перед ее глазами и исчезло, — они были одни на земле, в сияющем солнечном свете, ничего и никого не осталось в мире, кроме них и их счастья, их любви!

Граф с трудом оторвался от ее губ.

— Я люблю тебя, моя неуловимая возлюбленная, я так бесконечно, так страстно тебя люблю! Я не верил, что встречу женщину столь прекрасную, нежную и совершенную, как ты!

— Я… люблю тебя, — еле слышно откликнулась Калиста. — Я всегда знала… я чувствовала, что любовь будет именно такой, если… если я когда-нибудь найду ее.

— Мы нашли ее вместе, — сказал граф, целуя ее глаза, ее щеки, ее очаровательный маленький носик и снова ждущие, полуоткрытые губы…

Прошло немало времени, прежде чем Калиста спросила нерешительно:

— Нам обязательно нужно сразу… возвращаться, чтобы сообщить маме и всем остальным, что мы обвенчались?

— Мы не вернемся, пока не проведем наш медовый месяц вдвоем, в свадебном путешествии. Граф увидел, какая радость вспыхнула в ее глазах.

— И мы можем… быть одни?

— Совершенно одни, — с улыбкой ответил он, — если, конечно, не считать лошадей, которых я купил для тебя.

— Лошади! — воскликнула девушка.

— Думаю, они тебе понравятся. В них течет кровь благородных арабских скакунов.

— Это просто замечательно! — пришла в восхищение Калиста. — Я так часто мечтала поездить верхом вдвоем с тобой! Я хотела этого больше всего на свете!

Граф нежно поцеловал ее, потом сказал:

— У меня масса всяких планов. Сначала мы, конечно, поедем в Париж, так как хоть я и купил тебе несколько платьев, любовь моя, но тебе понадобится гораздо более богатое приданое, множество изящных, элегантных туалетов, — и нам не обойтись без помощи парижских ателье.

— Мне ничего не надо, кроме платья для верховой езды! — порывисто воскликнула девушка, но тут же одернула себя:

— Нет, не правда! Я хочу быть красивой, очень красивой… для тебя!

— Ты всегда красивая, что бы ты ни надела, — сказал граф, — даже в тех кошмарных рейтузах и жокейской курточке, в которых ты была в ту ночь, когда мы гуляли в саду в Эпсоме!

— Я шокировала тебя? — улыбнулась Калиста.

— Я до сих пор шокирован! — ответил граф. — И клянусь, я никогда не позволю тебе больше надевать их, если только мы не будем вдвоем, совершенно одни.

Калиста рассмеялась.

— В таком случае, — заметила она, — я с таким же успехом могу быть в том, в чем сейчас… то есть практически… без ничего!

Граф тоже улыбнулся, но в глазах его будто вспыхнуло пламя.

— Я же говорил, что ты маленький, дерзкий дьяволенок-искуситель! Не собираешься ли ты искушать меня прямо теперь, любовь моя?

В его голосе звучала такая страсть, что Калиста вспыхнула и уткнулась лицом ему в грудь.

— Когда нам надоест жить в Париже, — продолжал граф уже спокойнее, — мы можем поехать в Вену. Я уверен, что тебе доставит большое удовольствие увидеть липизанских жеребцов испанской школы верховой езды.

Калиста даже вскрикнула от радости.

— Как тебе только пришла в голову такая чудесная мысль?! Я мечтала об этом и хотела этого больше всего на свете! — Потом смущенно добавила:

— Но это будет так чудесно только потому… что ты будешь со мной!

— Ты узнаешь там различные новые фокусы, которым сможешь научить Кентавра, а когда мы вернемся домой, мы займемся выведением чистопородных скаковых жеребцов и, может быть, нам удастся вывести нового Эклипса. — Граф на мгновение умолк, а затем закончил очень мягко и тихо:

— И возможно, мы вместе попытаемся создать нашего собственного, столь же замечательного, наследника.

— Я совершенно уверена, — прошептала Калиста, — что твой сын будет таким же замечательным… таким же великолепным… как Годольфин Араб.

— А твоя дочь, любовь моя, — откликнулся граф, — будет столь же прекрасна, как Роксана.

Она прижалась к нему, и граф почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу от его прикосновения.

— У меня есть для тебя подарок, — сказал он, поцеловав ее в волосы.

Он потянулся к стулу, на котором лежал его фрак, и вытащил из кармана тонкую книжку в бумажной обложке. Увидев ее, Калиста пришла в восторг.

— Это же та самая книга, которая была у Коко! Та, в которой я прочитала рассказ об Агбе и Шаме!

— Я нашел ее в книжной лавке, — ответил граф. — Теперь ты сможешь прочитать мне остальные истории.

— О, спасибо тебе, спасибо!

— У меня есть еще один подарок, не знаю, правда, понравится ли он тебе так же, как первый. С этими словами граф вынул из другого кармана кольцо. В центре его сиял большой, круглый бриллиант, окруженный другими, поменьше. Взяв левую руку девушки, граф бережно надел ей кольцо на палец, поверх обручального.

— Оно чудесное… просто восхитительное! — воскликнула Калиста, но тут же добавила с тревогой:

— Но ведь оно, наверное, очень дорого стоит?

— Ты сможешь купить себе, по крайней мере, трех лошадей, если захочешь продать его, — поддразнил ее граф.

— Спасибо! Большое спасибо! Я так благодарна тебе, так безмерно благодарна! — проговорила Калиста, полуоткрыв губы для поцелуя.

Граф резко, сильно притянул ее к себе. Он стал целовать ее страстно, безудержно, и Калиста, всем существом откликаясь на его поцелуи, почувствовала, как в ней вспыхнуло ответное пламя.

Она прижималась к нему все крепче, ощущая, как все ее тело откликается на его призыв, загораясь неведомым желанием. Девушка не понимала, что с ней, она чувствовала только, что хочет быть ближе, еще ближе к нему.

Ей хотелось, чтобы он не переставал целовать ее. Хотелось, чтобы огонь его губ сжег ее дотла, так чтобы от нее не осталось ничего, не осталось ни тела, разделенного с его телом, ни души, разделенной с его душой; она хотела стать частицей его существа, слиться с ним воедино.

Внезапно, так же неожиданно, как он обнял ее, граф разжал свои объятия.

— Тебе нельзя переутомляться, — произнес он не слишком уверенно. — Я должен уйти и дать тебе как следует выспаться и отдохнуть, Калиста, так чтобы завтра, когда ты в первый раз спустишься вниз, ты чувствовала себя здоровой и полной сил.

С этими словами он поднялся. Калиста взглянула на него снизу вверх.

Губы ее горели и еще дрожали слегка от его неистовых поцелуев, чуть затуманенные глаза сияли, и в них горел какой-то странный огонь.

— Ты… хочешь уйти… от меня? — спросила она еле слышно.

— Я хочу, чтобы ты поспала.

— Но… я думала… — она в нерешительности умолкла.

Граф не двигался, ожидая, что она скажет.

— Что же ты думала? — спросил он наконец.

— Что теперь… когда мы… муж и жена, ты останешься… со мной, — прошептала девушка. — Он не отвечал, и она тут же добавила поспешно:

— Но, конечно… если ты только сам этого… хочешь.

— Хочу ли я!

Крик этот будто вырвался из самой глубины его существа. Он рванулся к ней и обнял ее так крепко, что ей стало трудно дышать.

— Я люблю тебя, я тебя обожаю, я преклоняюсь перед тобой! — шептал он, точно в лихорадке, — и ты спрашиваешь меня, хочу ли я остаться! О, любовь моя, жизнь моя, счастье мое! Моя маленькая, чудесная возлюбленная! Нет таких слов, чтобы я мог рассказать тебе, как отчаянно, как мучительно, как страстно я люблю тебя, как ты нужна мне, нужна больше всего на свете!

Губы его слились с ее губами, не давая ей ни вымолвить слова, ни вздохнуть. Она обвила руками его шею, тело ее взлетело легко, как птица, неотделимое от его тела, и сердца их бились, точно одно пылающее любовью сердце.

Она принадлежала ему, принадлежала вся, безраздельно и безвозвратно. Они больше не ускользали друг от друга, перестав быть двумя разными, отдельными друг от друга людьми, став одним неделимым целым; едины были их душа и тело, мысли и чувства.

Вот что было ее заветной, прекрасной мечтою, вот к чему стремилась она так страстно, чего жаждала всей душой, о чем молилась так жарко и самозабвенно, что искала и во что верила. Она нашла его — это Чудо Божьего Творения, в котором для нее воплотились вся красота и вся радость мира.

— Любовь моя, моя нежная, чудесная, маленькая женушка! — шептал граф в упоении.

И Калиста знала, что всю свою жизнь они будут нестись вот так, рядом, не отставая и ни на пядь не опережая друг друга, лететь по прямой, почти не касаясь земли, к победному, триумфальному финишу, к апофеозу Любви!

1

Эклипс — от «eclipse» (англ.) — затмение.

2

Ладонь — мера длины, равная 10, 16 см; дюйм — 25, 4 мм.

3

По-гречески, на греческий манер (фр).

4

Неглиже, утреннее домашнее платье (фр.)

5

В Англии — 1810–1820 гг.

6

Беременна (фр.).

7

Интрижку, любовную связь (фр.).

8

Имеется в виду английский алфавит

9

Старая дева (фр.)

10

Гретна Грин — деревушка в Шотландии, на границе с Англией, где можно было оформить брак без документов и формальностей.

11

Дорогая (фр.).

12

Восхитительны сегодня вечером (фр.).

13

Ваш муж (фр.).

14

До свидания (фр.).

15

Столовая (фр.).

16

Моя крошка (фр.).

17

Прощайте, моя крошка (фр.).

Content

Барбара Картленд
Неуловимый граф

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

1