Евгений Латий, Вячеслав Романов

Дело гастронома № 1

Часть I

Авгиевы конюшни

1

До середины апреля в Москве царили холода, а потом вдруг на город резко обрушилась весна. Слепило солнце, дворники с остервенением бросали коричневые комья снега под колеса машин, кругом журчало, капало, гудело, орали птицы, душа пела – словом, грех было не влюбиться!

Антон Платонов резко свернул за угол, и сердце у него упало. У входа в цветочный магазин на Сретенке клубилась толпа. Время от времени дверь открывалась, выпуская очередного счастливчика с букетом красных тюльпанов в целлофане. Уже слышались крики: «На всех не хватит!», «Больше одного в руки не давать!»

Можно было бы, конечно, позвонить маме. Мама Зоя немедленно взялась бы за телефон, потом объяснила, куда подъехать, и в руках у Антона оказался бы роскошный букет, не то что эти хилые одинаковые красные тюльпаны – пять штук в одной обертке. Но он знал: в очередной раз последуют расспросы – кому, что и почему, 8 Марта давно прошло, – и в объяснения ему вдаваться совсем не хотелось. А потому он, вздохнув, покорно пристроился в хвост очереди.

И вдруг ему несказанно повезло. Из будки телефона-автомата выскочил один из «счастливчиков» – средних лет мужчина с букетом. Резко и раздраженно грохнул дверью, пробежал было мимо, потом вдруг остановился и обратился к Антону:

– Цветы нужны?

Не веря своему счастью, Антон кивнул и спросил:

– Сколько?

– Два пятьдесят, – буркнул мужчина, и юноша полез во внутренний карман пальто, пятерка завалилась на самое его дно.

И тут незнакомец, досадливо махнув рукой, сунул ему букет прямо к носу, развернулся и ушел. Антон с пятеркой бросился следом, но «спаситель» как сквозь землю провалился, растворился в толпе. Студент повертел головой, вздохнул, убрал пятерку на дно кармана и двинулся по бульвару, прижимая к груди букет, потом свернул на Кировскую. А там – до Лубянки и в метро.

2

Окна огромного кабинета в здании на Лубянке были занавешены сборчатыми желтыми шторами. Жаркое весеннее солнце просвечивало сквозь них, отчего они обрели раздражающий и тревожный, режущий глаза оранжевый оттенок. Никакого спасения!.. Андропов, досадливо морщась, снял очки, протер уголки глаз платком, заодно и очки тоже протер. Снова надел, вздохнул и придвинул к себе тетрадь. Потом взял карандаш – он всегда писал стихи сперва карандашом – так легче стирать и править – и, шевеля губами, вывел первые строчки, они пришли в голову еще рано утром, когда автомобиль мчал его на работу:

Да, все мы смертны, хоть не по нутру

Мне эта истина, страшней которой нету.

Но в час положенный…

В дверь деликатно постучали. Андропов снова вздохнул, прикрыл тетрадь большой и тяжелой черной папкой, отложил карандаш.

– Войдите.

Полковник Скачко, сидя за рулем черной «Волги 24–10» с серыми занавесками на окнах, плавно катил по улице Горького. Это был мужчина лет за сорок, немного медвежьего телосложения – оттого, наверное, и казался добродушным. Однако впечатление это было ложное, в каждом жесте улавливалась готовность идти напролом и до конца. Это был не слащавый красавчик, а крепкий, широкоплечий мужик, с большой, низко посаженной головой. Но суровость внешнего вида скрашивалась большими голубыми глазами и немного лукавой всезнающей улыбкой – она хоть и редко появлялась, но у любого человека могла с первого взгляда вызвать симпатию.

Он сразу заметил легкое оживление у книжного магазина «Москва», – наверное, все же выбросили альбом Босха, хоть в горкоме и клялись, что выпуск перенесут на конец года. Но, видно, во втором квартале прогорают, вот и пустили дефицит. Ясно, что альбом сметут за неделю. Не проворонить бы.

– Ты о Босхе-то помнишь? – спросил полковник сидевшего рядом на переднем сиденье майора Бокова. Тот, несмотря на свои тридцать пять, уже обзавелся проплешиной, проглядывающей сквозь редкие тонкие волосы. Боков был невысокого роста, плотный, с невыразительным сонным лицом и рядом со Скачко выглядел этаким Санчо Пансой. Сонливое выражение на лице с размытыми чертами было обманчиво. Он подмечал все вокруг, фиксировал в памяти и никогда не забывал ни единой детали, словно фотографировал и навеки запечатлевал на пленке – ценнейшее качество для сотрудника спецслужб. Боков оторвал взгляд сонных серых глаз от людей, стоявших в очереди, обернулся к полковнику и молча кивнул.

Сзади сидели капитан Ширшов, старший лейтенант Капустин и лейтенант Павлов. Все в штатском. Услышав про Босха, они напряглись: такое имя им было незнакомо. Но спросить полковника не отважились. Скачко уже подъезжал к входу в ВТО, когда дорогу преградил гаишник с погонами майора, остановив все движение по Горького в сторону Маяковки, хоть и горел зеленый. Со встречной полосы, через сплошную, резко вынырнул и свернул налево белый «Мерседес» и помчался по Страстному бульвару. Скачко недоуменно хмыкнул.

– Это еще что за фельдмаршал? – удивился он.

– Этот гусь покрупнее будет, – обронил Боков. – Директор гастронома номер раз, Беркутов Георгий Константинович! Живет где-то рядом!

– А за то, что он сплошную нарушает, ему честь отдают?! – усмехнулся полковник.

– Выходит, он ныне власть на Москве! – весело отозвался Ширшов.

Скачко насупился, заиграл желваками, хотел было одернуть подчиненного-остряка, но воздержался. Боков заметил это неудовольствие, покосился на Ширшова, и тот мгновенно осознал свою оплошность. Скачко тронул «Волгу» с места, движение восстановилось.

– Подъезжаем! Надеюсь, каждый помнит, чем он должен заниматься? – проговорил полковник, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Я думаю, все помнят! – ответил за всех Боков.

Бежевая «Волга» подкатила к магазину «Березка». Жуя жвачку, из машины вышел элегантный мужчина лет сорока пяти в дорогом бежевом плаще. Заперев машину, Эдуард Дмитриевич Анилин, директор «Березки», вдруг заметил грязную полосу на витрине, нахмурился. Подошел, снял желтую перчатку, пальцем провел по полосе, внимательно рассмотрел грязь. Даже понюхал. Пахло соляркой. Анилин поморщился, достал из кармана белоснежный носовой платок, вытер палец. Рядом стояла черная «Волга» с серыми занавесками на окнах, но Анилин не обратил на нее особого внимания. Он давно привык, что рядом с «Березкой» довольно часто «прописываются» одна-две машины от Конторы. Ребята в штатском следят то за западными туристами, которые вываливаются из автобусов с надписью «Интурист» и стадом направляются в его магазин, то за совгражданами, которые заскакивают сюда, чтоб купить за неположенную им валюту американские сигареты и виски. Держа платок в правой руке, ею же и открыл дверь, вошел в магазин.

Павлов тут же включил рацию и доложил:

– Анилин приехал! Входит!

Послышался треск, и Скачко ответил:

– Вас понял!

Покупателей в «Березке» было немного. Длинноногую и эффектную администраторшу Валюшу, облаченную в модный брючный костюм, нервировал один посетитель, Капустин, такие типы обычно в ее магазин не заходят. Мятые брюки, грязно-коричневые ботинки со стоптанными каблуками, на голове дурацкая вязаная кепка. Взяв коробочку с паштетом, он довольно долго ее рассматривал, потом даже принюхиваться стал. «Больной на всю голову», – решила Валюша. Боков, торчавший у полки с сигаретами – тут было на что посмотреть: и тебе «Мальборо», и «Кент», и этот, с верблюдом, как его, «Кэмел», – заметил нервный и неодобрительный взгляд администраторши, устремленный на Капустина, и нахмурился. Скачко, стоявший у полки с импортным алкоголем, перехватил взгляд Бокова и кивнул ему. Боков незаметно кивнул Ширшову и Капустину.

В торговый зал уверенной походкой вошел Анилин. Младший сержант милиции, стоявший у входа, отдал ему честь. Анилин ответил небрежным кивком, по-хозяйски оглядел зал, где все кассирши, как по команде, заулыбались директору, и лишь затем обратил свой взор на администраторшу. Та, покачивая бедрами, уже плыла к нему, расцветая в подобострастной улыбке. Казалось, она готова упасть к нему в объятия. Но она вовремя виртуозно притормозила.

– Ну как, дела идут, контора пишет? – осведомился он.

– Все нормально, Эдуард Дмитрич! Наплыв, сами знаете, обычно после пяти, – с придыханием проворковала она.

– Вечером уйдешь пораньше, попрошу, чтоб девчонки сами все закрыли. Очень соскучился! – шепнул он ей.

Валюша томно улыбнулась ему, опустила виртуозно подведенные глаза – ответ «да», как же иначе.

– Снаружи на витрине грязная полоса, пусть уборщица протрет!

– Будет сделано!

Он привычным движением погладил ее по бедру, оглянулся на кассирш, но те сделали вид, что на них не смотрят, и направился к служебному входу. Администраторша устремилась следом за ним. Не успели они скрыться за дверью, как Скачко нашел взглядом Бокова, еле заметным кивком подал ему знак, бросил взгляд на Ширшова и тоже двинулся к служебной двери. Ширшов – за ним. Боков направился к выходу из магазина, показал свое удостоверение охраннику, младшему сержанту милиции, и достал прокурорский ордер.

– Майор Боков, Московское управление КГБ! Магазин закрывается! Всем оставаться на своих местах! – жестко объявил он, и у милиционера вытянулось лицо.

Анилин зашел к себе в кабинет, снял плащ, повесил на вешалку в шкаф, негромко напевая мелодию известной песенки Эдит Пиаф «Милорд». На стене за письменным столом висел портрет моложавого Брежнева, на левой стороне пиджака Генсека – Звезда Героя Социалистического Труда и три Звезды Героя Советского Союза. В углу возвышался географический глобус. Анилин раздвинул створки, внутри размещался бар, стояли бутылки виски, вин разных марок, водки и коньяка. Директор окинул удовлетворенным взглядом содержимое глобуса, затем взял бутылку «Нарзана», откупорил, глотнул прямо из горлышка, поморщился, сел за стол. Достал из кармана пиджака пачку долларов в сотенных купюрах, пролистнул ее, проверяя, уж не «кукла» ли, не дай бог. Но все было в порядке. Анилин бросил пачку в верхний ящик стола. Посмотрел внимательно на этикетку нарзана, торжественно и вслух прочел короткую надпись в углу этикетки: «Сделано в СССР», – затем достал стакан, плеснул в него минералки и выпил. Икнул, придвинул к себе телефон, стал накручивать диск. В этот момент без стука в кабинет вошли Скачко и Ширшов. Анилин увидел их, недоуменно приподнял брови, медленно опустил трубку.

– Это еще что такое?! – возмутился он.

Скачко достал служебное удостоверение, показал Анилину. Потом продемонстрировал и ордер на обыск.

– Полковник Московского управления КГБ Скачко Павел Сергеич! У нас ордер на обыск в вашем кабинете! А это мой сотрудник, капитан Ширшов.

Ширшов, не дожидаясь команды, подошел к столу, выдвинул верхний ящик. Там лежала пачка долларов. Ширшов радостно улыбнулся. Потом взглянул на полковника. Тот подошел, взглянул на доллары. Лицо Анилина посерело.

– Это не мое! – тут же заявил он.

– Ну да, конечно. И кабинет тоже не ваш, а Пушкина Александр Сергеича! – парировал полковник. – В этой пачечке несколько тысяч долларов, угадал? Так ваша валюта или нет?

Анилин нахмурился и не ответил, сидел с мрачным видом, уставившись в сторону.

Георгий Константинович Беркутов, расположившись на заднем сиденье «Мерседеса», листал альбом Босха. На некрасивом, но таком подвижном и умном лице с живыми черными глазками застыло восхищенное выражение. Он всматривался в мелкие детали, коих тут было превеликое множество, они просто поражали воображение. Какая изобретательность… а краски, краски!.. Будто только вчера написано. Пожилой шофер Максимыч, взглянув на шефа в зеркало заднего вида, хотел что-то спросить, но, заметив, как тот сосредоточен, решил не беспокоить.

Максимыч понимал: в этом проезде через сплошную линию, за который прочих смертных водил наказывали штрафом и просечками, особой необходимости не было. Ну, сэкономили две-три минуты, зато раздразнили весь этот выводок андроповских гусей. А зачем? Старый и опытный водитель Максимыч давно вел с собой самые разнообразные диалоги на эту и аналогичные темы, приводил веские и убедительные доводы, но в последний миг отмахивался и решал не лезть на рожон. Начальству оно всегда виднее… Не ему учить Беркутова, знакомство с которым так ценят самые крупные московские шишки.

Обыск шел и в квартире Анилина. Эксперты-криминалисты простукивали и прослушивали двери, паркетный пол, подоконники. На стенах в дорогих рамах висели картины, гравюры и снимки. Скачко взглянул на одну из цветных фотографий. На ней Анилин с женой на фоне Эйфелевой башни, оба такие радостные и счастливые. Полковник взглянул на Анилина, тот с отрешенным видом сидел на стуле, держал в руке хрустальный бокал с коньяком. Рядом на полу стоял коньячный штоф, наполовину пустой. Боков с Ширшовым осматривали другие комнаты, навесные полки, шкафы, серванты, комоды, ища там тайники.

– Подлинник? – Скачко кивнул на гравюру Дюрера, висевшую в кабинете, где шел обыск.

– Копия. А вот рама – подлинник. Я, видите ли, рамы коллекционирую, такое хобби, – криво усмехнувшись, ответил Анилин.

Скачко осмотрел одну из рам, постучал по ней, звук подсказал, что внутри пусто. Потом подошел к столу, подсел к Анилину.

– Эдуард Дмитрич, мне известно, что у вас дома имеется тайник, а в нем валюта. И сдается мне, – уже почти интимным заговорщицким шепотом добавил он, – что там пачка будет куда как толще той, что мы изъяли у вас в рабочем кабинете. Мы ее все равно найдем, но сначала перевернем вверх дном вашу квартиру. Вам это надо? – доверительно и с еле заметной улыбкой спросил полковник, глядя на Анилина. – Покажите, где тайник, мы изымем валюту и уйдем!

– А меня арестуют? – усмехнулся Анилин.

– Да! Но помощь следствию вам зачтется!

Анилин снова усмехнулся, залпом допил коньяк.

– Ищите! Никакой валюты у меня нет!

Сказал как отрезал. И Скачко это не понравилось. Оперативники и эксперты вопросительно уставились на него, он молча кивнул. И они продолжили простукивать пол и стены. Скачко снова бросил взгляд на парижскую фотографию. Жена Анилина. Красивая женщина. Даже больше, чем красивая, необыкновенно обаятельная. Чистое, открытое лицо, мечтательный взгляд больших синих глаз, а улыбка – такая искренняя и нежная. И он задумался.

Вера Петровна Анилина со своей фирменной искренней улыбкой на лице, держа в руках сверток с окороком, быстрым шагом шла по торговому залу, посматривая по сторонам и приветливо кивая всем продавщицам. Она дошла до своего кабинета, располагался он напротив кабинета Беркутова, а между ними находилась приемная, где стрекотала на пишущей машинке секретарша Люся, голова в мелких рыжих кудряшках, которые так весело подрагивают при ударах по клавишам. Рядом на стуле при всех своих воинских регалиях Анилину дожидался генерал-лейтенант артиллерии. Анилина вошла, генерал поднялся. Вера Петровна улыбнулась ему, передала сверток.

– Ваш тамбовский окорок, Петр Иваныч! Наисвежайший! Держите сдачу!

Генерал так и расплылся в улыбке. Анилина передала ему деньги. Подошла Зоя Сергеевна Платонова. Высокая, стройная женщина, лет за тридцать с красивыми и какими-то даже слишком правильными чертами лица. Строгость подчеркивалась и прической – светлые гладкие волосы забраны в пучок, низко лежащий на затылке. К такой просто так не подкатишь, мужчины, почти все без исключения, засматривались на нее, а вот подойти решался далеко не каждый. Еще в студенческие времена ее прозвали Казачкой за особую горделивую стать, строгость и уверенную походку.

– Прямо не знаю, как вас и благодарить, Вера Петровна! – раскудахтался генерал, засовывая сдачу в карман, затем принюхался к оберточной бумаге, блаженно зажмурился.

– Незабываемый запах! – вздохнул он.

– Заходите к нам еще! Всегда рады вам помочь! – улыбнулась Анилина.

– Спасибо, Вера Петровна! А ваш директор, Георгий Константинович, просто удивительный человек! Передавайте ему привет от Петра Орлова!

– Обязательно передам! Обращайтесь с любыми просьбами!

Генерал отдал поклон и удалился. Зоя взяла Анилину под руку.

– А я к тебе, Верочка!

Они направились к кабинету, на двери которого висела табличка «Зам. директора гастронома Анилина В.П.». Вера Петровна обернулась и взглянула на Люсю.

– Люся, детка, организуй-ка нам с Зоенькой чайку!

Вера Петровна зашла с Зоей в кабинет – узкое, похожее на пенал, помещение, но повсюду висели и стояли в горшках цветы, скрашивая налет казенности. Зоя сразу прошла на свое место – столы были составлены буквой Т. За спиной у Анилиной висел портрет моложавого Брежнева, а еще – два натюрморта малых голландцев: ноздреватые сыры, розовые окорока, тихие в рыже-белых пятнах собачки биггли, равнодушные к копченостям. На столе две хрустальные вазочки. Одна – с печеньем и вафлями, вторая – с шоколадными конфетами «Белочка». Зоя, войдя, сразу вытащила сигарету из пачки «Мальборо», вопросительно взглянула на Веру.

– Кури-кури! Чего понадобилось? Не ради же перекура пришла! – сразу перешла к делу Анилина.

– Ой, не говори! – рассмеялась Зоя, взяла сигарету, закурила, присела рядом с Анилиной. – У моего сына, ну, у Антошки, одна училка есть в университете, сдается мне, втрескался парень! Мариванна то говорила, Мариванна про се рассуждала. А у нее завтра день рождения, еще на прошлой неделе начал приставать: «Достань «Шанель номер пять», мы тут скинулись всей группой, хотим подарить». Достань – и все тут! Всей группой, как же, миллионеры нашлись.

Анилина вздохнула, покачала головой:

– Ох, Зоя! Избалуешь ты его!

Она помедлила, потом достала из ящика стола белую коробочку, протянула Зое.

– Для Катюхи из кондитерского принесла, у нее завтра тоже день рождения…

– Неудобно как-то…

– Да бери! Дома у меня еще одна, нераспечатанная! А я себе потом закажу!

Зоя взяла коробочку.

– Спасибо, Верунчик, выручила! Сколько я тебе должна?

– Перестань, мы же подруги!

– Спасибо! Я в долгу не останусь, ты меня знаешь! А что касается Антоши, он у меня совсем не избалованный! Прошлым летом два месяца в стройотряде отпахал, а вернувшись, на все деньги мне шубу купил! Ну ладно, побежала!

Она затушила сигарету, убежала. Анилина поморщилась, выбросила окурок в урну, открыла форточку, помахала в воздухе журналом «Работница», выгоняя дым. Вошла, сияя приветливой улыбкой, Люся с подносом, принесла чай.

– А Зоя Сергеевна где? – удивилась она.

– По делам убежала! Оставь!

Люся поставила поднос на стол. Вера восхищенно смотрела на ее кудри и точеную фигурку.

– Ох, Люська, замуж тебе пора! И куда только нынешние мужики смотрят?!

Люся смутилась.

– Известно куда! Да только, кроме смотрелок, многие из них ничем пока не обзавелись! А мы с матерью в нищете нажились! Хватит! Вот и гоняю от себя сиротливо смотрящих! – неожиданно зло бросила она.

Анилина хмыкнула, покачала головой. Надо же, ангелочек, и та туда же. Принца ей подавай, на меньшее никак не согласна. Люся вышла в приемную, уселась за свой стол с машинкой, достала из сумки зеркальце, посмотрела на себя, взбила кудряшки и опечалилась.

– Да! Еще год, другой, третий, и на тебе, старость – не радость!

В приемную вошел Скачко. Он сразу же увидел на двери табличку «Зам. директора гастронома Анилина В.П.» и загадочно улыбнулся. Потом заметил Люсю и улыбнулся еще шире.

– Здравствуйте! Вера Петровна у себя?

Люся цепко оглядела посетителя. Она уже давно научилась с первого взгляда определять: важный проситель пожаловал или просто посторонний забрел. Но этот ни в ту, ни в другую категорию не попадал. Однако проглядывало в нем что-то жесткое, властное, и Люся решила, что хамить не стоит.

– Пока у себя! А вы, собственно, по какому вопросу?

– По личному.

Скачко снова улыбнулся, чем весьма заинтриговал Люсю. Уж больно улыбка у него приятная, располагающая такая улыбочка. И вроде даже добрая. Она колебалась, сразу пропускать никого не велено, затем сняла трубку, предупредить Веру Петровну, но пришедший, не дожидаясь разрешения, вдруг решительным шагом направился к кабинету начальницы, без стука отворил дверь и вошел. Люся недовольно хмыкнула, но за нахалом не побежала, снова застрекотала на машинке.

3

Беркутов быстро прошагал по длинному светлому коридору, зашел в приемную начальника Мосторговли. Помощник начальника лысоватый Серж Костиков находился в приемной один, поливал из розовой детской лейки комнатные цветы, ласково и тихо приговаривая:

– Что ж ты, моя травиночка, сохнешь у меня?! Я же такой к тебе заботливый, а ты сохнешь и сохнешь! – бормотал он, обрывая один сухой листок за другим.

Обернувшись и увидев Беркутова, Костиков заулыбался, поставил детскую лейку на подоконник и, раскинув руки, двинулся к посетителю.

– Кого я вижу?! Свет наш Георгий Константиныч?! Отец родной!

Костиков обнял и расцеловал Беркутова – тот слегка поморщился, но стерпел, – потом подошел с ним к своему столу, открыл верхний ящик. Беркутов бросил туда пухлый конверт, и Костиков, элегантно шаркнув ножкой в дорогом желтом мокасине, кивнул, задвинул ящик. Взглянул на старинные напольные часы в деревянном резном футляре.

– Да по вас просто часики сверять можно! – умильно проворковал он.

Беркутов взглянул на дверь Старшинова, начальника Мосторговли, но Костиков тотчас состроил жалостливое лицо.

– Все еще больны-с! – вздохнул он, горестно покачал головой, но тут же повеселел. – Но в обед я повезу Николаю Ивановичу кое-какие деловые бумаги, так что, ежели надо чего передать, подписать, вы ж знаете, Георгий Константиныч: вам все сделают и все будет!

А потом вдруг помощник начальника взглянул на него серьезно, пристально, уже без всякого шутовства. Беркутов вытащил из портфеля бумагу, протянул Костикову. Тот пробежал ее глазами, заулыбался.

– Фу, какой пустяк! А я уж прямо испугался! Сегодня же и подпишем! – рассмеялся он.

– Так я пришлю курьера к шести?

– Само собой! Присылайте, все будет сделано!

Улыбка не сходила с хитрой круглой физиономии Костикова. Он деликатно подхватил Беркутова под руку, провожая до двери.

– Как поживает наша дражайшая Лидия Санна? Как там ваша красавица Веруня?

– Спасибо, все живы и здоровы! И передают вам нежнейшие приветы!

– И им от меня самые нежнейшие! Присылайте к шести курьера, все будет о’кей, Георгий Константиныч!

Беркутов улыбнулся, кивнул и вышел.

Анилина взяла чашку с горячим чаем, но рука у нее задрожала, и Вера Петровна вынуждена была поставить чашку на блюдце. Скачко поднялся, налил ей в стакан воды из графина. Анилина взяла стакан, с трудом отпила глоток. Лицо ее побледнело, даже синие глаза словно выцвели, обрели тоскливый прозрачно-сероватый оттенок.

– Не волнуйтесь, – спокойно проговорил Скачко. – Найдем мы вашу валюту. Не такое находили! Неделю будем искать, но найдем! Только зачем вам лишние муки? Впрочем, что я говорю?! Не вам. О детях лучше подумайте!

Полковник придвинул к себе чашку с чаем, бросил три кусочка сахара, размешал, посмотрел на часы.

– Они через час придут из школы, а в доме все вверх дном, как раз паркет вскрывать начнем, стены будем долбить… – он не договорил, шумно вздохнул.

Анилина закрыла лицо руками. Скачко цепко наблюдал за ней, теперь он был почти на все сто уверен: жена валютчика все знает и готова сдать этот проклятый тайник. Но надо действовать осторожно. Женщины – существа нервные и чувствительные. Сильно дернешь, и рыбка с крючка сорвется. А тайник можно и вообще не найти. Дома у Анилиных его нет, хозяин ясно дал это понять. Он ждал от Скачко другого: взаимовыгодного обмена. Он государству – припрятанные горы валюты, государство взамен – свободу. Раньше частенько так делали. Но сейчас Андропов ни на какие компромиссы идти не желал, и от Скачко требовали и валюту, и головы валютчиков в придачу.

– А вы подскажите нам, где тайник? Мы просто возьмем валюту и уйдем! Зачем всем нам лишние мучения и хлопоты? Не найдем у вас, примемся за дачу! Потом за квартиры родственников! Нам не впервой! Кому сие в радость?

Анилина сидела окаменев. Повисла пауза. Резко зазвонил телефон, и она вздрогнула, отняла руки от лица. Взяла трубку и, не став слушать, тут же грохнула ее обратно на рычаг. Потом подняла голову, вскочила и, с трудом сдерживая нервную дрожь, проговорила:

– Я укажу, где тайник! Но при одном условии: вы возьмете деньги и уйдете! Не обманете меня?! Скажите честно! – было видно, она на пределе, возможно, даже на грани нервного срыва.

– Как на духу: возьмем деньги и уйдем! Даю слово! – весело и убедительно произнес Скачко.

Вера Петровна медленно опустилась обратно в кресло, задумалась.

– А муж? Вы…

Но Скачко перебил ее:

– Мужа придется арестовать, сами понимаете. Мы уже нашли крупную сумму в долларах у него в столе, на работе, происхождение которых он не смог объяснить. А в тайнике те же доллары, я правильно понимаю?

Анилина, не отвечая, горестно покачала головой.

Скачко решил не настаивать на ответе. Сменил тактику, неожиданно спросил:

– Вера Петровна, хотите анекдот на тему?

Анилина недоуменно уставилась на гостя. Скачко, не обращая на нее внимания, продолжая пристально осматривать каждую деталь интерьера, продвигался по кабинету мелкими шажками, а потом продолжил:

– Анекдот про директора и… бухгалтера. Итак… Директор спрашивает: «Где деньги?» Главбух отвечает: «Товарищ директор, позвольте, я объясню…» На что директор говорит: «Объяснить я и сам могу! А деньги на самом деле где?» Вот и я спрашиваю вас, Вера Петровна, спрашиваю конкретно: где деньги? В каком тайнике?

Анилина помедлила, поднялась, сняла портрет Брежнева, за ним оказался небольшой сейф. Она набрала код, открыла сейф, взглянула на Скачко. Кивнула.

– Тут все!

Скачко подошел к сейфу, заглянул в него. Там ровными аккуратными рядами лежали пачки долларов. Скачко взял одну из пачек, пролистнул ее, положил обратно. Потом обернулся к Анилиной, нахмурился, дернул желваками, отрицательно покачал головой.

– Увы, Вера Петровна, мне придется арестовать и вас! Это ваше рабочее место, так?

– Так.

– Ну вот! Да и хищение получается в особо крупных размерах, а там расклад совсем другой!

Она с ужасом смотрела на него. В глазах стояли слезы, спина сгорбилась. За какие-то секунды привлекательная и цветущая молодая женщина превратилась почти в старуху. Скачко развел руками.

Служебная «Волга» Беркутова катила по набережной. Беркутов, удобно расположившись на заднем сиденье, продолжал рассматривать репродукции Босха. Шофер Максимыч не выдержал, заговорил с директором.

– Я вот что заметил, Георгий Константинович! Когда мы по четвергам объезжаем разные начальственные учреждения, вы почему-то всегда такой грустный становитесь! Отчего это? – поинтересовался он. – Или, может, я глупость какую сморозил?

Беркутов усмехнулся:

– С начальством у нас, Максимыч, не забалуешь. Не до веселья как-то.

– Что верно, то верно! Сейчас в горком, что ли?

– В горком, – устало отозвался Беркутов.

Он уже и не помнил, когда его начали пропускать в горком без пропуска или удостоверения. Проходил как лицо, которое все узнавали и которому не требовалось иного разрешения на вход. Как, представляя Святослава Рихтера или Майю Плисецкую, не нужно было называть их звания и награды. Великий музыкант, гениальная балерина. И этим все сказано. Рассуждения эти вихрем пронеслись в голове, прежде чем он вошел в кабинет ко второму секретарю горкома, держа в руках две коробки, одна чуть побольше другой. За ним проследовал и Максимыч, тоже с двумя коробками. Шофер молча поставил их на пол и вышел из кабинета. Секретарь, безликий и без возраста мужчина в сером костюме и больших очках, поднялся, улыбнулся Беркутову, поздоровался с ним за руку, затем открыл верхний ящик стола. Беркутов молча бросил туда конверт. Секретарь задвинул ящик.

– Здравствуй, Георгий Константинович! Присаживайся!

С лица секретаря не сходила по-детски радостная улыбка. Так дошкольники ждут прихода Деда Мороза, восторженно замирают в предвкушении долгожданных подарков.

– Три коробки для секретарского корпуса, а вот эта, побольше, для Виктора Васильевича! – сообщил Беркутов. – У него вроде бы торжество намечается?!

– Да-да! Спасибо, радетель вы наш! Слышал, Николай Иваныч все болеет?

– Сегодня заезжал, но он пока болеет! – кивнул Беркутов.

– Надо нам как-нибудь и заведующих отделами тоже поощрить! – намекнул секретарь.

– Мы уже готовим такой сюрприз, Игнатий Федорович! Передайте, пусть потерпят еще немного! На следующей неделе!

– Вот за это, как говорится, отдельное спасибо! – просиял секретарь. – Просьбы, проблемы, затруднения?!

– Никаких проблем, но одно затрудненьице имеется!

– Рад слышать, что всего одно! – улыбнулся секретарь. – В чем же заключается?

– Я по поводу квартиры для моего шофера, Петра Максимыча. Десять лет, как говорится, служит верой и правдой, мы и письма вам писали, и звонили!

– Помню-помню! Так мы в Моссовет давно уже все отправили!

Он снял трубку, набрал короткий номер.

– Виктор Матвеич, что там у нас по квартире…

Секретарь вопросительно взглянул на Беркутова.

– Аверьянов Петр Максимыч! – подсказал он.

– Для Аверьянова, это шофер Беркутова… Ага!.. Замечательно… Так я могу порадовать?.. Хорошо!

Он положил трубку, загадочно улыбнулся, развел руками.

– Так все решено! Пусть ваш шофер заедет в Моссовет за ордером, в шестнадцатый кабинет! Дали двухкомнатную!

– Ох, спасибо, Игнатий Федорыч! Прямо груз с плеч! Все же ветеран войны, честнейший работник, а ютятся вчетвером в коммуналке! – пояснил он.

– Вам спасибо! Как говорится, чем можем!

Они обменялись крепким дружеским рукопожатием.

Анилина показалась на крыльце, выходившем во двор. Скачко шел впереди, за ним Анилина, за ней – Боков и Ширшов. Боков нес черную сумку. «Волга» с серыми занавесками стояла во дворе. У крыльца курила Левшина, пожилая продавщица из хлебного отдела. Увидев Анилину, она встрепенулась, торопливо загасила сигарету, кинулась к ней, не замечая, что начальница идет под конвоем.

– Ой, Вера Петровна! Хорошо, что я вас увидела! – она пристроилась к ней, продолжая излагать свою просьбу. – Хотела прям сейчас к вам на ковер идти! Опять мы с Венерой, прачкой нашей, поцапались! Повадилась эта стерва у меня хлеб брать, а платить не хочет! Мол, найдешь, как пару буханок списать! Я один раз ее послала, второй, потом третий! Так что вы думаете?! Она в отместку перестала мне форму крахмалить! Это ж надо такое отчудить?!

Анилина жестом остановила ее.

– Оля, давай попозже все это обсудим!

Левшина взглянула на Скачко. Тот хмуро и отчужденно смотрел на нее. Женщина покорно кивнула:

– Конечно-конечно! Я и завтра могу зайти!

Бледная как мел Анилина подошла к машине, села на заднее сиденье. Рядом с ней по обе стороны устроились Боков и Ширшов. Скачко сел впереди. Машина тронулась. Левшина помахала вслед рукой, но потом рука вдруг так и застыла в воздухе. Только сейчас женщина начала понимать: произошло что-то необычное, даже страшное.

Шуршал маятник больших напольных часов. Длинные золотые стрелки показывали начало седьмого, и Андропов ощутил странное облегчение. В кабинетах здания на площади Дзержинского, бывшей Лубянке, остались только те, кому служба была не в тягость, а в радость, и теперь этот легкий дух, распространяясь по коридорам, быстро заполнял все вокруг. И дышать сразу стало легче. И солнце перестало палить сквозь желтые сборчатые занавески. В углах огромного кабинета залегли тени, глазам сразу тоже полегчало. Ему исполнилось шестьдесят восемь, и, казалось, он достиг таких вершин власти, когда одно только его имя вселяет во всех врагов страх и трепет. Невольно вспомнился великий русский полководец, генерал Алексей Петрович Ермолов. Его мощь и слава в те времена, когда он был наместником Кавказа, точно так же действовала на самых диких разбойников, однако побороть их окончательно ему так и не удалось. Уже не первый год Юрий Владимирович боролся против сановных воров, партийных мафиозных кланов, но на месте одной отрубленной головы тотчас вырастали две, а то и четыре. Он чувствовал, что начал… нет, не отчаиваться, просто уставать, понимал и то, что отведенный ему судьбой срок жизни подходит к концу.

Он любил эти вечерние часы, когда можно было побыть одному, и сотрудники, понимая это, старались лишний раз его не беспокоить. Чай с бергамотом остывал в стакане в старинном резном подстаканнике. Андропов поднялся, легко прошелся по кабинету, и сразу возникли стихотворные строчки. Продолжение того, что сочинял днем. Сел, открыл заветную тетрадь, прочел:

Да, все мы смертны, хоть не по нутру

Мне эта истина, страшней которой нету.

Но в час положенный…

Он взял острый карандаш и застрочил дальше:

…и я, как все, умру,

И память обо мне сотрет седая Лета.

Мы бренны в этом мире под луной.

Жизнь – только миг, небытие – навеки.

Кружится во Вселенной шар земной.

Живут и исчезают человеки, —

вполголоса бормотал он. – Странное какое слово, «человеки»… А что, имеет право быть.

Мягко загудел зуммер внутреннего телефона. Андропов отложил карандаш, не спеша протянул руку, взял трубку.

– К вам генерал Култаков! – раздался в трубке мужской голос. – Вы ему назначали!

– Помню! Пусть войдет! Чайку нам принесите!

Он положил трубку. В кабинет вошел генерал Култаков, начальник Московского управления КГБ. Он был хоть и немолод, с седым ежиком на голове, но быстр, подвижен, и его энергичность заставила Андропова слегка улыбнуться. Юрий Владимирович пожал генералу руку, указал на стул. Сам сел напротив.

– Мы изъяли у Анилиных тридцать пять тысяч долларов. Деньги хранились в рабочем сейфе его жены, Веры Петровны, она, напомню, первый заместитель Беркутова. Сейф находился у нее в рабочем кабинете, прямо за портретом Брежнева.

Андропов помрачнел, качнул головой.

– До какого же цинизма надо было дойти! – негромко обронил он. – Надеюсь, она арестована?!

– Так точно! Больше того, вина Анилиных практически доказана, тут нет сомнений, мы начали обыск на их даче! Признательные показания Анилин пока не дает, требует адвоката. За границей работал четыре года, вот и развратился! Адвоката ему! Щас!

– Так вы напомните ему, где находится! А то вообразил, что в «Мулен Руж»!

Култаков так заразительно рассмеялся этой невинной шутке, что Андропов невольно заулыбался.

– Обязательно напомним! Еще как напомним! Я вам обещаю, Юрий Владимирович: через неделю, даже раньше, он подпишет любое нужное нам признание!

Повисла пауза. По лицу Андропова было трудно догадаться, о чем он сейчас думает. Но затем он вдруг жестом остановил Култакова.

– Однако не Анилин герой нашего романа! – тихо и многозначительно произнес Андропов.

До Култакова смысл этой реплики не дошел.

– У нас все воруют, кому не лень! Любого бери и давай срок! Воровство проникло во все поры государства. В самые высшие эшелоны власти. Хоть «караул» кричи! Надо спасать нацию! Дожили: первая страна социализма! И тут нам нужна фигура показательная, чтоб, сокрушив ее, мы повергли бы в шок этот торгашеский воровской мир! Пора расчистить авгиевы конюшни! – Андропов умолк, кашлянул. Возможно, сам не ожидал от себя такой вспышки гнева. Потом уже мягче добавил: – Надеюсь, помнишь, кто сей подвиг совершил?

На лице Култакова промелькнуло смятение. Вошла девушка, принесла чай в подстаканниках, сушки и печенье в вазочке и вышла. Андропов пододвинул к Култакову стакан.

– Я тут на досуге читаю мемуары нашего выдающегося полководца Алексея Петровича Ермолова, – снова тихо заговорил Андропов. – Так вот, он рассказывает о своих встречах с персиянским шахом. Я, писал он, говорил с ним так, что одним своим громовым голосом уже наводил на него страх. И этого хватило, чтобы шах без всяких оговорок подписал мир с Россией! Я, к примеру, люблю говорить тихо, но от этого страха не должно быть меньше. Вот и предлагаю нам с тобой произнести такие убедительные слова, которые бы навели на воров страх, отняли всякую охоту воровать! Ты, надеюсь, понял, о ком я?!

Андропов взглянул на Култакова, но тот хоть и морщил лоб, силясь подобрать правильный ответ, но произнести не решался, дабы не попасть впросак. Впрочем, Андропов не стал долго мучить генерала.

– Я говорю о Беркутове. Он и есть показательная фигура! Он купил все городское начальство, Гришина, Щелокова, этих двух любимчиков… Генсека! А потому один неверный шаг – и нам с тобой костей не собрать!

Андропов помрачнел, шумно вздохнул. Казалось, в этом вздохе была вся накопившаяся ненависть к ворам.

Култаков кивнул, соглашаясь с Андроповым.

– Что с Ариминым? – вдруг вспомнил Юрий Владимирович. Вопрос застал Култакова врасплох. Его даже пот прошиб.

– Мы едва начали ворошить ариминское гнездо, как нагрянул ОБХСС и руки нам связали! Ворошим бумаги, тонем в накладных! Фальшивая, не фальшивая! По сути, они прикрывают Аримина! Мне по секрету даже шепнули: приказ Гришина. Якобы Аримин заплатил ему миллион рублей.

Последнюю фразу генерал произнес почти шепотом. Андропов усмехнулся.

– Можешь не шептать, у меня кабинет не прослушивается! – заметил Юрий Владимирович.

– Это я по привычке! Но про миллион люди серьезные сказали! Лично я им верю! – со значением проговорил Култаков.

4

Беркутов сел в служебную «Волгу», машина тронулась. Георгий Константинович с улыбкой посматривал на Максимыча в зеркальце, не торопясь выложить ему радостное известие, и тот, заметив эту странную улыбку, недоуменно спросил у директора:

– Я в чем-то обмишурился, Георгий Константиныч?

– Да вроде нет! Но с тебя магарыч, Максимыч! Сначала завезешь меня в «Узбекистан», а сам отправишься в Моссовет, в шестнадцатый кабинет, где получишь ордер на отдельную двухкомнатную квартиру! Все понял?

Шофер резко свернул на обочину и затормозил.

– Ты чего это, Максимыч? – сразу помрачнев, озабоченно спросил Беркутов, оглядываясь по сторонам. – Колесо, что ли, пробило?!

– Фу-ты! Да какое колесо?! У меня аж в глазах потемнело! Шутить изволите, Георгий Константинович?

– Никак нет, Максимыч! Такими вещами не шутят! – Беркутов заулыбался уже во весь рот. – Я хоть и не пью, сам знаешь, но тут отступлю от правил и рюмочку за новоселье непременно опрокину!

– Ну, умеете вы сюрпризы устраивать! У меня от ваших слов даже в глазах потемнело! Оттого и на обочину свернул! Да я не только магарыч! Я такой сабантуй устрою, весь магазин гулять будет!

Беркутов усмехнулся, покачал головой:

– А вот этого не надо! Сначала переедешь, мебель новую купишь, я тебе и премию подкину! Расставишься, а уж потом скромно отметим! В узком кругу! Наших грузчиков возьмешь, они переезжать помогут!

– Спасибо, Георгий Константиныч! Вот уж поистине отец-благодетель! – Максимыч перекрестился.

Беркутов улыбнулся:

– Ты это брось кресты класть! У нас государство атеистов!

– Исправлюсь, товарищ начальник! – весело отрапортовал Максимыч.

Включил зажигание, и через десять минут машина уже остановилась на Неглинной, у ресторана «Узбекистан».

– Через час подъедешь! Надеюсь, этого времени тебе хватит, чтоб ордер получить! – Беркутов подмигнул шоферу.

В сопровождении метрдотеля Беркутов прошел по коридору ресторана, где размещались отдельные кабинеты. Метрдотель почтительно распахнул перед ним одну из таких дверей, и Беркутов вошел. За обильно накрытым столом сидел Михаил Аримин с молодой женщиной восточного типа. Чуть поодаль застыл в ожидании официант. Увидев Беркутова, Аримин просиял, быстро поднялся, обнял Георгия, коснулся щекой его щеки.

– Жду не дождусь тебя! Проходи, садись, дорогой! Валера, супчик неси для дорогого гостя! – бросил он официанту. Тот кивнул и вышел. Аримин представил девицу Беркутову:

– Это мой референт, Зара!

Беркутов поклонился ей. Он не мог не отметить, какой привлекательный у Аримина «референт». Роста Зара была небольшого, но сложена всем на зависть – тонкая талия, высокая грудь, крутые бедра. На бледно-смуглом лице выделялись губы в ярко-алой помаде – не ротик, а цветок; глаза умело подведены, отчего кажутся еще выразительней. Вопреки восточной традиции волосы она носила коротко стриженными – «под мальчика», – и эта прическа подчеркивала стройность смуглой шейки, и особенно эффектно смотрелись длинные золотые серьги с зелеными камешками-подвесками.

– Зоренька, иди погуляй, родная, полчасика! Носик там попудри. Нам с Георгием потолковать надо!

Зара улыбнулась и вышла. Аримин взял бутылку «КВК», потянулся к Беркутову, но тот жестом пресек его попытку наполнить бокал. Набрал в тарелку закусок, принялся за еду.

– Я же знаю, что ты не пьешь! – возмутился Михаил. – Но с кем-то чокнуться я должен?! Только на поминках не чокаются!

Беркутов выставил свою рюмку. Аримин наполнил ее.

– Ну, какие у тебя новости, давай выкладывай! Люблю я «Узбек», честное слово! Всегда отменно кормят!

Аримин поднял рюмку, Беркутов чокнулся с ним и поставил свою рюмку на место. Аримин одним махом выпил коньяк, взял дольку истекающей соком груши и занюхал ею. Потом приступил к закускам.

– Ребята из ОБХСС свои, они прикрывают, но парни из Конторы бьют копытом! Речь даже не обо мне! Кто я? Мелкая сошка, директор плодоовощной базы Аримин! Они на тебя нацелились, Георгий, и выше, на нашего благодетеля! – прошептал он.

Беркутов взглянул на часы, начал есть узбекский салат, но тут официант принес чашку куриного бульона, и Георгий переключился на него. Аримин умолк, выпил еще одну рюмку коньяка. Беркутов с аппетитом прихлебывал бульон. Официант вышел.

– Меня дожмут, раздавят, вот увидишь! Не успокоятся! Но надо их остановить! Попроси Гришина, пусть шепнет Брежневу, чтоб тот указал Рыбинцу, где свои, а где чужие! Пойми, я не за себя хлопочу! – страстно зашептал Беркутову Аримин. – Не за себя!

Беркутов, съев несколько ложек бульона, отодвинул от себя чашку, задумался, потер лоб.

– Налей себе! – вдруг попросил он.

Аримин удивился, но свою рюмку наполнил. Беркутов взял свою. Они чокнулись.

– За что пьем? – не понял Михаил.

– Будем здоровы!

Беркутов выпил первым. Аримин пожал плечами, этого тоста он не понял, но тоже выпил.

– Ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь! Чем могу, всегда помогу! Но сколько раз тебе говорить: шума и кутежей не устраивать, без конца баб не менять, не жадничать, не зарываться? Я что, не прав?!

Аримин развел руками, словно соглашаясь с Беркутовым. Затем снова наполнил рюмки.

– За тебя! – провозгласил он.

Они чокнулись, но Беркутов пить не стал. Вновь принялся за салат.

– За себя как не выпить?!

– Не велика шишка!

– Нет, ты своего значения и места не понимаешь! – всплеснув руками, снова заговорил Аримин. – Ты добился того, что тебя знают все! И все о тебе говорят исключительно с уважением! Но сейчас, дружище, речь не о том. Он хочет выжечь всех нас каленым железом! Всех нас! И не отступится! Никого не пощадит! Знаешь, что взяли Анилина?

– Как взяли?! – опешил Беркутов. И отложил вилку.

– Да вот так, повязали под белы рученьки и увезли! Все шито-крыто! Такой у них метод!

– Подожди, Вера же у меня работает! – хмурясь, пробормотал Беркутов. – Она мой первый зам!

Аримин снова наполнил рюмки.

– А я тебе, родной мой, о чем толкую? Они под тебя копают! Поставили цель тебя свалить! Теперь дошло или нет?!

Беркутов задумался, перестал есть, бросил салфетку на стол, отодвинул тарелку с салатом в сторону.

– Извини, мне пора!

И он поднялся из-за стола.

«Волга» Беркутова въехала во двор гастронома, фары высветили двух мужиков, выпивавших недалеко от черного хода. Яркий свет на мгновение ослепил их, они заслонили лица руками. Беркутов, рассердившись, выскочил из машины, подошел к ним.

– Кто такие?! Почему выпиваем в неположенном месте?! – резким тоном заговорил он. Мужики тотчас оробели.

– Георгий?.. Жора, это же я, дядя Корней! – робея, произнес один из выпивох.

Беркутов всмотрелся в мужика.

– Дядя Корней?! – прошептал Беркутов.

Он подошел к нему, они обнялись.

– Ты извини! Я тут грузчиков постоянно гоняю! Все же важные люди к нам заходят, а те завели манеру: при каждом удобном случае шасть во двор – и по маленькой! Все вроде бы прекратилось, а тут, смотрю, опять двадцать пять! Ну, пойдем ко мне! А здесь не по-людски как-то! Пошли, пошли!

Он двинулся в магазин, и дядя Корней с товарищем пошли следом.

Люся быстро, десятью пальцами печатала на машинке. Увидев Беркутова, она поднялась, радостно и нежно улыбнулась, всем телом подавшись вперед и взбивая кудряшки. Беркутов также заулыбался ей в ответ, открыл свой кабинет, распахнул дверь, взглянул на нежданных гостей.

– Дядя Корней! И вы тоже. Заходите! Раздевайтесь!

Дядя Корней с товарищем вошли в кабинет. Беркутов разделся, вышел в приемную, взглянул на часы. Люся так и осталась стоять у стола. Он окинул ее одобрительным взглядом.

– Красавица ты наша! Как тебя увижу, на душе светло!

Девушка так и вспыхнула от смущения, опустила глаза, приложила тыльную сторону ладони к порозовевшей щеке.

– Так, сообрази-ка нам, Люсенька, бутербродиков и чаю! Да, и пусть Маша съездит на Максимыче в управление, заберет бумагу у Костикова и привезет сюда! Вера Петровна у себя?

В глазах Люси промелькнула растерянность.

– Она весь день была у себя, а после четырех часов к ней приехал один товарищ, поговорил с ней, потом пришли еще двое, и увезли ее с собой. Я так поняла, что ее арестовали. В сейфе валюту нашли.

Беркутов словно окаменел от этих слов. В приемную заглянула Зоя. Вид у нее был невеселый.

– Зоя Сергеевна лучше меня знает!

Зоя кивнула. Она первой вошла в кабинет Анилиной. Беркутов последовал за ней. На пороге остановился, обернулся к Люсе.

– У меня в кабинете гости! Накрой стол: закуска, водочка, пусть выпьют по рюмке! Скажи, я сейчас буду!

Люся кивнула. Беркутов вошел в кабинет Анилиной. Портрет моложавого Брежнева висел на прежнем месте. Зоя тут же вытащила «Мальборо», закурила.

– Веру Петровну арестовали! Я так поняла: КГБ, причем московское управление. Из рабочего сейфа, что был вот здесь, за портретом Брежнева, изъяли валюту. Доллары! Целую кучу!..

Сердце у Беркутова упало. Вспомнилось кликушество Аримина. Выходит, директор плодоовощной базы не так уж глуп.

Зоя потушила сигарету, шумно вздохнула, взглянула на Беркутова. Он погладил ее по руке.

– Я не переживу, если с вами что-то случится! Она всех нас подставила! Я и не знала, что эта идиотка держит здесь валюту. И не свою, скорее всего, а муженька! Честное слово! В тихом омуте черти водятся!

Беркутов кивнул.

– Я тебе верю! Поэтому и не посвящал ее в наши дела! – обронил он. – Но об излишках она знала! Даже расспрашивала меня, что да как. Но я делал удивленное лицо, заверял, что разберусь и все такое прочее! Но она, похоже, и без меня разобралась!

Он нервно усмехнулся. Потом взглянул на портрет Брежнева, покачал головой, развел руками.

– Она ведь не дура?

– Да нет, конечно!

– Каждого из нас, я имею в виду торговых работников, можно хоть завтра сажать, всех до единого. Так уж система устроена! Все требует взяток! И я не знаю, кто нынче способен поломать эту систему! – он вздохнул. – Разве что Андропов…

Беркутов задумался.

– Этот может! – заметила Зоя.

Дверь распахнулась, вбежала Лида. Она была в таком же бело-синем костюмчике, как и все сотрудники гастронома. Увидев мужа, бросилась к нему, слезы брызнули из глаз. Он обнял жену.

– Ну хватит, хватит! Что мокроту-то разводить?! Вроде бы никто еще не умер, – с напускной сердитостью выговорил он и покосился на Зою. Та мило, но не без иронии улыбнулась и вышла из кабинета. Беркутов с женой остались вдвоем.

– Надеюсь, в твоем сейфе валюты нет? – усмехнулся он.

– Ты что?!

Она испуганно и возмущенно всплеснула руками, потом взглянула на семейный портрет Анилиных, стоявший на столе Веры Петровны: супруги, такие счастливые, на фоне Эйфелевой башни. И по щекам Лиды снова поползли слезы.

Полковник Скачко и Вера Петровна сидели друг против друга в следственной камере. Несколько минут оба молчали.

– Вы же знали, что ваш муж ворует? – нарушив молчание, спросил Скачко.

– Да, знала, – ответила она и вздохнула.

Скачко покачал головой:

– Почему же не остановили?! Или каждая новая тысяча долларов наполняла вас гордостью? Я спрашиваю без протокола, мне просто интересно.

Анилина покраснела, опустила голову, задумалась.

В памяти ее всплыл недавний эпизод. По программе «Время» показывали репортаж о похоронах секретаря ЦК КПСС по идеологии Михаила Суслова. Вера Петровна смотрела этот мрачный спектакль в гостиной, пила чай, когда туда вошел муж. Он взглянул на экран, и его лицо так и просияло от радости. Вера Петровна нахмурилась.

– Старый хрыч умер, серый кардинал, мать твою! – выругался муж.

Жена скривилась, укоризненно покачала головой.

– Ну зачем ты так? О покойниках плохо не принято…

– Перестань! Сколько людей сгнобил, идеолог хренов!

– Ну, хватит! Дети еще не спят, – оборвала она мужа.

Анилин плеснул из графина виски, отпил глоток, потом пошел на кухню, но тут же вернулся и бросил на стол пачку долларов.

– Положи туда же! Здесь пять тысяч!

Анилина не шелохнулась, продолжая смотреть хронику похорон. Пачка оставалась лежать на столе.

– Убери! Выбежит кто из ребят, ни к чему это!

– Я хочу, чтоб ты забрал деньги из сейфа! – категорично заявила она ему. – Ты же обещал! Сказал временно, на месяц, а уже полгода прошло! Это мой служебный сейф!

– Вот и хорошо! Под охраной Лени Б. оно надежнее! – не сдержался Анилин, засмеялся и махнул еще виски. – За упокой грешной души!

– Даю тебе две недели!

– И что потом? Выбросишь на помойку? – снова рассмеялся он.

– Выброшу на помойку! – твердо объявила она.

Муж, сощурившись, зло смотрел на нее.

– Что ты за человек, Вера Петровна?! Твоих родичей советская власть полностью выкосила, ты должна, по сути, смертельно ее ненавидеть! А говоришь и ведешь себя так, точно комиссар в юбке!

Анилина не ответила, продолжала смотреть телевизор.

– Ладно, не дергайся! Давай так: съезжу к отцу, у него юбилей через месяц, доллары отвезу к нему, там не найдут! А после этого решим с разводом! Препятствовать ни в чем не буду, квартиру, барахло, детей, все оставляю тебе! Договорились?

Она молча, не оборачиваясь, кивнула. Муж допил виски, ушел на кухню. Анилина продолжала смотреть похороны. Гремел воинский салют. У многих скорбящих в глазах блестели слезы. Слезинка скатилась и по щеке Веры Петровны.

Анилина, сидя за столом в следственной камере, смахнула слезу, глядя в одну точку. Скачко не сводил с нее глаз.

– Вы можете не отвечать на этот вопрос.

Анилина вытащила платок, отерла слезы.

– Я говорю это к тому, что муж мог принуждать вас к сокрытию преступных денег, а это смягчающее обстоятельство! – мягким тоном уточнил Павел Сергеич.

– Никто меня не принуждал! – сердито выпалила она. – Я, знаете ли, уже взрослая девушка!

В дверь постучали. Вошел лейтенант, отдал честь.

– Товарищ полковник! Вас срочно вызывает товарищ генерал!

Полковник нахмурился, поднялся.

– Лейтенант, напоите чаем Веру Петровну! С печеньем! Печенье у майора Бокова возьмите! Позвоните ему в отдел! Я ненадолго!

И он вышел из камеры.

Весна, буйствовавшая в городе с утра, к вечеру волшебным образом превратилась в осень. Над Москвой сыпал мелкий серый нудный дождик. Горели фонари на Тверском бульваре, девушки, лукаво посмеиваясь, скрывались под зонтами, проходившие мимо юноши заглядывали под них и что-то шептали. В ответ девушки только смеялись и отмахивались.

Антон, прижимая к груди букет красных тюльпанов, вертел головой, он не сразу заметил в расплывчатом от дождя свете фонарей свою избранницу. Но вот она вынырнула из подземного перехода, махнула ему рукой. Он радостно замахал в ответ, подбежал, сунул в руки Марии Ивановны букет и, стараясь быть джентльменом до конца, тут же распахнул над головой своего преподавателя огромный зонт. И они зашагали по улице рука об руку. Мария Ивановна хоть и была лет эдак на десять старше своего двадцатилетнего кавалера, но так легко перепрыгивала через лужицы, что казалась молоденькой задорной девчонкой. «Как же идет ей эта голубая шапочка в облипку, и этот плащ с широким поясом обтягивает талию, такую тонкую, того гляди переломится», – думал он, не уставая любоваться ею, находя в своей возлюбленной все новые неоспоримые достоинства. Жутко хотелось обнять за талию, но приличия не позволяли. Он ограничился тем, что взял ее под руку, но вскоре заметил, что идти в ногу с этим хрупким созданием как-то не очень получается. В какой-то момент он даже обозлился на свой рост: ведь был на голову выше ее и поэтому, когда старался попасть в шаг, чаще попадал в лужу. Несколько раз из-под его больших ступней вылетали грязные брызги, обдавая ее стройные ножки в светлых колготках. Он несколько раз извинялся, а она, словно не замечая ни грязи, ни воды, весело, словно воробушек, продолжала щебетать под его зонтом. А потом вдруг, когда в очередной раз он стал извиняться, резко остановилась, отодвинула его руку с зонтом в сторону, закинула голову – теперь капли дождя омывали ее милое круглое лицо с блестящими карими глазами, – крепко зажмурилась и сказала:

– Это первый дождь после зимы, надо загадывать желание!

Антон тут же выставил руку, снова прикрыл Марию Ивановну зонтом, чтоб не намокла, и поторопился с ответом:

– Я уже загадал!

Маша, не открывая глаз, вновь отодвинула зонт в сторону и спросила:

– И что же, интересно?

– Вы хотите знать? – загорелся он. – Правда, хотите?

Маша кивнула.

Тут Антон совсем как-то по-ребячески засмущался, потом осмотрелся по сторонам, словно боясь, что его кто-то может подслушать, опустил зонт и тихо шепнул:

– О вас!

Маша распахнула глаза.

– Почему обо мне?! – А когда увидела, что он не сводит с нее влюбленных глаз, покраснела, как школьница.

Антон набрался смелости и выпалил:

– Потому что вы самая красивая, самая умная… самая…

Пока Антон подбирал новые слова, должные в полной мере перечислить все ее достоинства, Маша подняла его руку вместе с зонтом и по-взрослому приказала:

– Все, хватит! Идемте! – А потом вдруг покосилась на него серьезно и строго и добавила: – Мне давно пора домой! – С этими словами она ловко вывернулась из-под зонта и ускорила шаг.

Антон быстро догнал ее, вновь поднял над ее головой зонт.

– Дождь холодный, вам нельзя без зонта! Вы можете простудиться, заболеете!

Маша продолжала быстро идти, глядя себе под ноги.

– И что?

– Тогда я буду вас реже видеть и… и страдать из-за этого! – выпалил он.

И настолько осмелел, что уже не старался идти в ногу с ней. Маша заметила это и насмешливо хмыкнула. В глубине души ей было приятно слушать его признания. Да и какой женщине не приятно думать, что кто-то будет из-за нее страдать и убиваться?!

Антон облизнул пересохшие губы, он колебался, не знал, стоит ли задавать этот вопрос.

– А что, у вас такой строгий муж? Не терпит опозданий?!

Маша нахмурилась, резко обернулась.

– Что?.. А вот это вам знать совсем не обязательно! – выпалила она и, вырвавшись из-под зонта, ускорила шаг.

Антон постоял минуту-две в нерешительности, затем бросился следом и догнал Машу только во дворе, под козырьком подъезда. Когда расстояние между ними сократилось до полуметра, он неожиданно поскользнулся в луже и потерял равновесие. И чисто инстинктивно, чтоб не упасть, ухватился за плечи Маши. Та едва устояла на ногах, и в какой-то миг лица их сблизились. Антон наклонился, крепко обнял ее и быстро поцеловал в щеку.

Такого напора и наглости Маша явно не ожидала и, успев вымолвить лишь: «Ты сумасшедший!» – выскользнула из его объятий и убежала в подъезд.

Антон отошел в сторону, чтоб можно было видеть все окна дома. Что, если Маша появится в одном из них? Губы горели, сердце колотилось как бешеное, он испытывал восторг и полное смятение одновременно.

«Буду стоять, пока не увижу!» – решил Антон, а потом, невзирая на то, что промок до нитки, вдруг осознал: он счастлив! Никогда прежде ничего подобного он в своей жизни не испытывал. Никогда!.. Былые детские и школьные влюбленности не в счет – глупость, никакая не любовь, всего лишь абстрактные мечтания, дурацкая жажда этой любви. Он окончательно понял, что именно она, Маша, и есть девушка его мечты, понял это после первого поцелуя, пусть секундного, почти мимолетного. Сколько времени он простоял под дождем, Антон не знал, да и знать не хотел. Стоял до тех пор, пока в окне на втором этаже не вспыхнул свет и – о чудо! – в нем показалась Маша, махнула Антону рукой. Он помахал ей в ответ. Потом она жестами стала показывать, чтоб немедленно шел домой, но он все не уходил. Продолжал мокнуть под дождем…

5

Перед тем как войти в кабинет начальника УКГБ по городу Москве Култакова, Скачко заметил, что табличка с именем и должностью хозяина кабинета немного покосилась. Он почти машинально протянул руку, чтобы поправить, выровнять ее, но тут дверь отворилась, и в проеме возникла голова с седым ежиком волос, а затем послышался грозный голос:

– Не трогать! – Затем дверь распахнулась еще шире, и тот же голос, но уже вполне доброжелательный, пригласил гостя войти. – Заходи, заходи, не робей. Это я так просто, для… короче, мой прикол. Маленькая забава, если хочешь знать. Специально эту табличку не поправляю. Таким образом проверяю на бдительность тех, кто ко мне заходит. Заметил, значит, глаз меткий! С первого выстрела во врага попадет. Не заметил – хреново, но не страшно. Не все же наши люди обязаны только стрелять? Я правильно излагаю? – спросил генерал, приглаживая ежик, затем указал на стул. – Ты посиди чуток, я после нашего разговора как раз домой собирался, и, черт, старый хрыч, из головы вылетело, что должен с собой взять.

Култаков словно забыл, что у него в кабинете посетитель, тут же стал сосредоточенно что-то искать по всему кабинету, продолжая при этом бубнить:

– Вспомнить-то вспомнил, что должен захватить, а вот где он… этот подарок, черт его знает. Куда же я его засунул? Спросишь, почему вспомнил? Да потому, что у жены сегодня день рождения, вот прямо сейчас все уже сидят за столом, пируют, выпивают, жена обзвонилась, а я подарок потерял! Эх!

Он рассмеялся, но через секунду после того, как уселся в свое кожаное кресло, обнаружил пропажу. Это были старинные каминные часы с бронзовыми амурами, которые стояли прямо у него перед носом на его же огромном рабочем столе.

– Вот они! – по-детски обрадовался генерал. – Давно мечтал такие часы приобрести! Жена, конечно, обидится, она часы не любит! Якобы намек на возраст. А я люблю! И подарок, между нами, мужиками, покупал тильки для сэбэ! А у нее и так все есть! И часики есть, и цацки разные, просто немерено, целые короба, и манто, и туфельки, и сапожки там всякие! Даже не помню, какие последние покупал? То ли финские, то ли югославские?

Он опять засмеялся, затем сразу без всякого перехода спросил:

– Слушай, кто там древние конюшни вычистил?

– Авгиевы? – удивился Скачко.

– Во-во! – обрадовался генерал. – Именно так! Кто их там чистил-то?

– Геракл!

– Да ты что?! – так и застыл с часами в руках генерал. Затем осторожно опустил их в картонную коробку с нескрываемым удивлением на лице. И когда часы скрылись под слоем тонкой белой бумаги, несколько неуверенно спросил: – Это… римлянин, что ли, какой?

Скачко по-военному четко тут же ответил:

– Древнегреческий герой. Расчистка авгиевых конюшен – один из двенадцати подвигов Геракла.

– Вон оно как… подвиги, значит, – пробормотал генерал, попробовал пригладить ежик, потом попросил: – Слушай, ты все эти подвиги мне выпиши на бумажку, ладно? Только смотри не забудь! – И тут же снова, без всякого перехода, спросил: – Ну что там Анилина?

Скачко с той же легкостью сменил тему:

– Валюту хранила, но участия в аферах мужа не принимала!

– Принимала не принимала! Анилины – воры! Факт известный! Заруби себе на носу, в чем задача. Нам надо подобраться к Беркутову! Он главный вор! И мы должны его скрутить, арестовать, уничтожить! Анилина – мостик, тропиночка! Она нужна как выход на Беркутова! Скажи ей: сдашь его, мы тебя выпустим! Так и скажи! Горы золотые обещай. Вот французы тут поставили пьесу, там у них главный персонаж вор! Они его переодели в костюм президента Франции, выпустили на сцену! Говорят, зал стонал от восторга!

Скачко чуть помедлил на сей раз с ответом, затем все же решился:

– Это я вам рассказывал! Пьеса Жана Жене.

Култаков ничуть не обиделся. Видать, не впервые попадал в такие ситуации и поэтому просто шутливо погрозил ему пальцем:

– Сдается мне, уж слишком ты много знаешь, Пал Сергеич! Вызывает подозрения! И потом, шибко умных у нас не больно-то жалуют, ты это учти.

Вошел шофер. Култаков некоторое время так и стоял с приподнятым пальцем, затем поглядел на него, повертел, словно изучая, и с довольным видом указал перстом на коробку.

– Так, последний приказ. Ты берешь это! – А когда водитель взял коробку с часами, генерал распрямил остальные пальцы и протянул Скачко все пять:

– Бывай, Паша! Не забудь про Геракла! Надо же, какой героический мужик был! Жаль, что не наш! Нет, стой, погоди, давай-ка я тебя подброшу, как раз по дороге.

И он развернулся и вышел из кабинета. Скачко последовал за генералом и водителем. Закрывая за собой дверь, он вновь заметил чуть покосившуюся табличку, но на этот раз только усмехнулся, вспомнив шутку начальника, и двинулся по коридору к выходу.

Генеральская машина подбросила Скачко по адресу, где находился оперативный отдел. Передав жене Култакова наилучшие пожелания и поздравления с днем рождения, полковник козырнул уже отъезжающей «Волге».

Когда Скачко вошел в кабинет, Боков дремал, а Ширшов, говоривший до этого тихо по телефону, тут же положил трубку, хотя напоследок и успел бросить в нее довольно громко:

– Все! Я тебе перезвоню!

Видя, что Боков так и не проснулся, Ширшов крикнул трубке еще громче, хотя она уже и лежала на рычаге:

– Повторяю для слепоглухонемых! Перезвоню!

Боков тут же проснулся, и первое, что увидел, – над телефоном угрожающе навис Ширшов! Шефа он обнаружил только через пару секунд.

Скачко сделал вид, что не заметил сонного состояния подчиненного, и посмотрел в темное окно.

– Мне нужна вся информация по Анилиной и ее окружению! Вплоть до дедушек и бабушек! Слабые места, отношения с мужем, подруги, всё!

Боков и Ширшов одновременно кивнули, а затем переглянулись.

Скачко подошел к своему сейфу, достал что-то завернутое в газету и положил в свой портфель. Увидев, что его подчиненные застыли в недоумении, добавил:

– Эта информация нужна уже завтра! Так что нынешний вечерок придется вкалывать! Подруга Анилиной в гастрономе – Зоя Платонова. Сходите к ней! Она много должна знать. Приятного трудового вечера, господа офицеры! – Скачко весело им подмигнул и вышел из отдела.

Бокова приказ начальника огорчил страшно.

– Ну вот, хотел сходить в баню! У нас опять горячую воду на месяц отключили! Ты любишь, Ширшов, ходить в баню?! – вздохнул он, жалея об упущенной возможности попить пивка и попариться с дружками.

– Кто же не любит в баню-то! – откликнулся Ширшов. – А что, от меня уже воняет, что ли?

Бокову понравился ответ коллеги, подхватив шутку, он продолжил в том же духе:

– Даже если и не воняет, это еще не повод оставаться на всю ночь с тобой и вкалывать вместо баньки. Эх, если бы ты знал, как там сейчас пар вкусно пахнет хвоей!.. – И он мечтательно покачал головой, представляя густой пар и своих дружков. Спаянная банная команда образовалась как-то спонтанно несколько лет назад. Он просто примкнул к одной из групп, которые ходили еженедельно попариться, как они говорили, «по-особому». Это тебе не просто стоять или сидеть под паром и хлестать себя веником. Все мужики дружно ложились на пол, а посередине стоял один из них и махал огромным веником таким образом, чтоб пар обдавал равномерно каждого из них.

«Только там он и существует, сокровенный момент истины, все равны, не то что на работе», – подумал Боков и перед тем, как отправиться на «охоту», принялся звонить в «соседний отдел»: выяснить, что у них есть на эту самую Зою, подругу Анилиной.

За столом в кабинете у Беркутова сидели его жена Лидия Александровна и дядя Корней с другом. Сам директор пил чай, а у Корнея с другом в рюмках была водка. Перед женой директора стояла рюмочка с ликером. На столе тарелки с бутербродами, баночки со шпротами и селедочкой, тарелка с печеньем и баранками. Здесь же примостилась начатая бутылка «Посольской». Увидев, что дядя Корней все еще продолжает стесняться, не притрагивается ко второй рюмке и закускам, Беркутов поднял свою чашку и первым чокнулся со старым приятелем, затем взял с тарелки одну баранку и произнес:

– Никто не поверит, что нас подружила «баранка», конечно, не эта, а настоящая, шоферская.

Затем Беркутов повернулся к жене:

– Помнишь, Лидочка, я тебе рассказывал про своего благодетеля? Вот он перед тобой, славный Корней Потапыч!

Лида приветливо улыбнулась, подняла свою маленькую рюмочку и чокнулась с дорогим гостем, затем кивнула его товарищу.

– Рада познакомиться, Корней Потапыч! Георгий много о вас рассказывал!

Корней застеснялся, даже покраснел.

– Да я что? После войны все по-людски жить старались!

Беркутов заметил его смущение и тут же поспешил на выручку:

– Старались-то многие, не у всех получалось! – Он положил руку на плечо старого товарища и признался: – Корнеюшка, друг дорогой, я ту нашу первую встречу никогда не забуду. Все стоит перед глазами, и когда мне хорошо, и когда что-то не так идет…

Беркутов действительно часто вспоминал то вроде бы недалекое послевоенное время, когда сразу после фронта он отправился в первый попавшийся таксопарк устраиваться на работу.

Когда наконец Жора Беркутов, пробираясь по длинному коридору и постоянно спрашивая всех, где начальство, нашел кабинет директора, дверь в него грудью, в прямом и переносном смысле слова, неожиданно перекрыла учетчица таксопарка. Они почти столкнулись перед этой самой дверью, и Жоре пришлось уступить, когда он понял, что эта женщина еще и учетчица. Она так и заявила с ходу:

– Я учетчица, мне можно без очереди! – И, не дожидаясь ответа, непонятно каким образом умудрилась протиснуться всем своим мощным телом в едва приоткрытую дверь.

Беркутов присел на грязную лавку, достал газету и начал перечитывать «Правду», которую он уже изучил в общественном транспорте, пока искал дирекцию таксопарка. А когда оказался на последней странице, мимо него в обратном направлении пронеслась учетчица. Заметив Беркутова, она подмигнула ему и потопала дальше не оборачиваясь. Жора встал, постучал в дверь и вошел в кабинет.

За небольшим столом сидел небольшого роста человечек, весь какой-то необыкновенно кругленький. На вид около пятидесяти лет, а вот весил вдвое больше, килограммов сто как минимум. Видно, поесть любил. И лучшим подтверждением служило то, что и при появлении Жоры Беркутова он этого занятия не бросил.

Директор ничуть не смутился, увидев незнакомца, и продолжал, сидя за письменным столом, уплетать черный хлеб с салом и кольцами репчатого лука, покряхтывая от едкого горького вкуса. За спиной на стене – портрет Сталина. Прямо перед директором стояла банка с разливным пивом, к которой он то и дело прикладывался, видно, чтоб смягчить луковую горечь. Коротким жестом он указал на стул, предлагая посетителю присесть. Аппетитно жуя, он поглядывал на сидевшего теперь перед ним молодого Жору Беркутова с двумя орденами и тремя медалями на старенькой гимнастерке. Затем медленно и нехотя отнял правую руку от банки с пивом, словно боялся ее потерять, и взял паспорт незнакомца.

– Чего молчишь, Беркутов Георгий Константиныч?! Рассказывай! Кого возил? На чем возил? Когда возил? И так далее…

– А чего рассказывать?! Последний военный год возил на «Виллисе» командира дивизии! А потом его перебросили на Дальний Восток! Хороший был мужик! – и Жора вспомнил этого хорошего мужика и боевого генерала.

Вспомнил, как они попали под бомбежку, когда Беркутову еле удалось спасти от гибели и машину, и пассажира, да и самого себя, как мастерски удалось перехитрить фашистского пилота, когда они находились в чистом поле, без кустика и деревца, без какого-либо прикрытия. Фашистский «Мессершмитт», или, как его прозвали бойцы за форму фюзеляжа, «глиста», пристал словно банный лист и открыл охоту на его машину. Жора, понимая, что если останется здесь, на прямой открытой дороге, то окажется легкой добычей немецкого пулеметчика, резко свернул в поле и начал петлять. То рванет вперед, то вправо, то вдруг даст задний ход. «Мессер», как назло, не унимался, словно маленькая машинка была в его жизни главной мишенью. Истребитель заходил то сзади, то спереди, то сбоку. Отлетал и снова появлялся, обстреливал то с высоты, а когда и с близкого расстояния во время пикирования, превращая смертоносную атаку в подобие игры в «кошки-мышки». И, похоже, готов был гоняться до тех пор, пока в баке не закончится бензин. Тут «Виллис», как назло, заглох, прокатил еще несколько метров и остановился. И прямо на них в очередной раз спланировал самолет. Жора мысленно уже распрощался с жизнью, но не тут-то было. «Мессер» пролетел так близко, что он увидел лицо пилота. Длинное, бледное, в огромных очках и с нахальной торжествующей улыбкой. Не только лицо, но и жест летчика. Тот просто показал большой палец, мол, «молодец, водитель», покачал крыльями и удалился. Обалдевший генерал достал бутылку водки, разлил ее по-братски в кружки и заставил Жору выпить вместе с ним до последней капли.

К реальности Беркутова вернул голос толстяка:

– А чего с ним не уехал?

– Так там, куда его забросили, дорог пока нет!.. Но у меня есть благодарность от генерала! – поспешил добавить он и начал рыться в сумке.

Директор подождал, пока он достанет бумагу, но брать ее не стал, только отмахнулся:

– Это не обязательно. Я сказал: вакансий нет! И не проси! Все, разговор закончен! – объявил он и начал убирать со стола остатки пиршества. – Все! Занят я, тебе ясно?

Огорченный Жора встал и вышел в коридор. Там уже дожидался другой посетитель, это и был Корней Потапович. Только тогда он выглядел заметно моложе. Корней было поднялся, чтобы зайти в кабинет, потом взглянул на Жору и преградил ему путь:

– Чего приуныл, герой?

– Да тут… – Жора дернул желваками, махнул рукой и двинулся к выходу, на ходу доставая папиросу.

Корней все же сумел остановить Жору, а когда выяснил, что произошло в кабинете, попросил вернуться:

– Эй, герой! Да погоди ты! Посиди тут! – он указал на то же место, где Беркутову пришлось ждать и раньше, а сам взялся за ручку, решительно распахнул дверь и вошел в кабинет. Не прошло и пяти минут, как проблема была решена. Жору зачислили в таксисты.

Всю эту послевоенную историю устройства на работу Беркутов не раз рассказывал жене, друзьям, а сегодня, когда после долгих лет снова встретил Корнея, не мог не рассказать еще раз.

– Вот он, мой главный работодатель! – с искренней теплотой Жора еще раз обнял старого приятеля. – Хочу, чтобы все выпили за моего дорогого гостя!

Корней засмущался, они чокнулись. Беркутов подождал, пока все выпьют, затем стал объяснять, как трудно было найти такую работу в Москве сразу же после войны.

– Так благодаря дяде Корнею я стал таксистом! Он свое место мне отдал, а сам пошел в механики! Шофер после войны… хлебная была должность! И охотников на нее было немало. Молодые ребята вернулись с войны, а что могли делать? Университеты пройти не успели, а баранку крутить – это пожалуйста. Конкурс был, как теперь в иняз. За тебя, дядя Корней! Никогда не забуду твоей доброты!

Он приветливо взглянул на дядю Корнея, тот отмахнулся. Беркутов добавил себе в чашку немного чаю, а гостям – водочки и чокнулся с ними. Потапыч с другом выпили.

Было далеко за полночь. Беркутов вышел из магазина последним, и когда сошел с крыльца, подошел к дяде Корнею. Тот с другом нерешительно застыл чуть в стороне, возле мусорного бака.

– Чего стоим? Прошу в машину! Всех развезу по домам! – и Беркутов распахнул дверцу белого «Мерседеса».

Дядя Корней приблизился к машине, но садиться в нее сразу не стал. Провел рукой по капоту, словно погладил, потом заглянул в салон, и глаза его загорелись. Он даже присвистнул от восторга и попросил Беркутова включить освещение. Тот повиновался, затем сел за руль и включил зажигание. Корней, словно ребенок, любовался светящимися приборами на панели.

– А можно немножко посидеть?.. – робко спросил он хозяина иномарки. – Ни разу в жизни не сидел за рулем такой шикарной машины.

– Не только посидеть, но и поездить, Корнеюшка… – и Беркутов быстро уступил ему место за рулем.

Корней осторожно опустился на кожаное сиденье и, перед тем как занести ноги в машину, постучал старыми ботинками друг о друга, чтобы стряхнуть грязь и, не дай бог, ничего не испачкать внутри.

– Вот это игрушка! – Он ухватился за руль. – Ай да немчура! Ай да авто, вот это я понимаю! А ведь мы их с тобой тогда победили! – искренне вырвалось у Корнея. Спохватившись, он осмотрелся и, увидев, что посторонних поблизости нет, отнял руки от руля, вышел из машины и извинился.

Беркутов пытался успокоить друга:

– К сожалению, ты прав, Потапыч, вот так… Тогда победили, теперь они обошли нас по всем статьям. Ну разве что в области балета… Ничего не попишешь… – Беркутов перевел взгляд на его товарища, затем предложил: – Давай-ка я лучше вас по домам развезу, а?

– Да нет, спасибо, Георгий! – поспешил ответить Корней, видя, что его товарищ совсем не против прокатиться в такой чудесной и дорогой машине. – Нам с Петровичем тут недалеко, на Трубной! Да ты помнишь! Заодно прогуляемся! Продышимся, чтоб женушки не вякали… – но, уловив взгляд жены Беркутова Лиды, он тут же осекся. – Это мы так шутим, Лидия Александровна, бабы они у нас хорошие, это так, для порядка.

– Да что вы, что вы, Корней Потапыч, ерунда, все нормально, на то мы и бабы, чтоб терпеть. Это еще цветочки… – заметила она и уселась на переднее сиденье рядом с мужем.

– Может, все-таки подброшу, места всем хватит? – еще раз попытался уговорить Беркутов Корнея, затем, видя, что тот ни в какую, спросил: – А живешь сейчас все там же, в коммуналке, на Трубной?

Корней улыбнулся.

– А куда ж я денусь? Я ж не… – И, словно оправдываясь, добавил: – Но дети отселились, так что теперь у нас с женой целых две комнаты! – Затем наклонился к Беркутову и спросил тихо, чтоб не слышала Лида: – Можно тебя на секунду?

Тот кивнул, вышел из салона. Дядя Корней отвел Беркутова в сторону, огляделся по сторонам и зашептал:

– Я чего заходил-то? Свадьба у внучки скоро, а родители жениха люди ученые, закусывать любят хорошо, по-солидному, так вот я и зашел, так сказать, попросить. Может, подсобишь в смысле харчей… – сбивчиво и стесняясь, проговорил Корней, после чего облегченно выдохнул: – Все!..

Беркутов почти физически почувствовал, как неловко просить дяде Корнею. Он и сам ощутил неловкость, почти стыд и, чтоб снять напряжение да и не тянуть с прощанием, ответил по-военному:

– Вопрос ясен! Подъезжай завтра, нет, давай послезавтра! Все подготовим в лучшем виде, в тот же день получишь! – Видя, что Корней так и не оправился от смущения, похлопал его по плечу и весело спросил: – Скажи, только честно, не опоздаем к свадебному столу?

Корней вздохнул еще раз и радостно выпалил:

– Никак нет! Не опоздаем!

– Стало быть, решено! Увидимся! – весело кивнул Беркутов, обнял старого приятеля, еще раз напомнил, что тому надо прийти в магазин послезавтра, и, пожав на прощание руку товарищу Потапыча, сел в машину и отъехал.

Андропов сидел в кабинете за огромным письменным столом и медленно выводил в тетрадке слова, которые постепенно выстраивались в строки. В такие минуты он целиком погружался в это свое занятие и, даже если бы до старческого уха донеслись выстрелы или взрывы, бровью бы не повел. В такие минуты он слышал лишь свой внутренний голос, и в реальность его мог вернуть разве что звонок внутреннего телефона. В такие моменты он чувствовал себя богом, творцом, созидателем, хотя в бога не верил. Будучи человеком трезвого ума, объективным, к тому же неплохим знатоком поэзии, Андропов понимал: стихи у него слабые, и опубликовать их он бы ни за что и никогда не решился. Но сейчас это неважно. Он пишет стихи. Свои. Они останутся такими, какими он сейчас их напишет. Останутся навеки. Пусть и в столе. А остальное, все, что он делает и говорит, позже будет истолковано по-разному, как это бывало со всеми, кто достигал вершин власти до него. Он писал:

Молва идет среди народа,

Что всех людей вмиг портит власть.

И все ж опаснее напасть,

Что чаще люди портят власть.

– Только чтобы ее испортить, нужно как минимум добраться до ее вершины… – медленно шевеля губами, пробормотал себе под нос Андропов, а потом добавил, уже совсем еле слышным шепотом: – Я до тебя доберусь! Обязательно доберусь, а там… будь что будет!

Зазвонил внутренний телефон. Андропов не торопясь взял точилку, засунул в нее карандаш, покрутил и, лишь убедившись, что кончик острый, как игла, отложил карандаш в сторону. Звонок захлебнулся. Андропов закрыл тетрадь и выждал еще немного, знал, что позвонят во второй раз, никуда не денутся. Так оно и вышло. Он неспешно отодвинул тетрадь, прикрыл сверху тяжелой папкой, вставил карандаш в металлический стаканчик и поднял трубку.

– К вам маршал Устинов! – раздался в трубке мужской голос. – Вы ему назначали!

Андропов вышел к Устинову навстречу, поздоровался за руку, улыбнулся, как всегда при встрече с ним. Он каждый раз думал, почему возникает эта улыбка. На этот раз, наверное, потому, что на мундире Устинова красовались целых десять орденов Ленина.

– Дмитрий Федорович, сдается мне, как-то неприлично останавливаться на цифре «десять», пусть она и круглая. Когда появится одиннадцатый орден на твоей могучей груди?

– Даже не знаю… – засмущался Устинов…

– Устал? – глядя ему прямо в глаза, спросил Андропов.

– Как собака! Даже не знаю, с чего начать…

Вошел помощник, поставил на стол принесенный поднос, снял салфетку. Там стоял один бокал, бутылка дорогого коньяка, легкая закуска: лимон, красная рыбка, черный хлеб, белые маринованные грибочки. И стакан с чаем в резном подстаканнике. Помощник вышел. Устинов развел руками.

– Вот за это я тебя и люблю, Юра! За тонкое понимание человеческой души!

Андропов пододвинул к маршалу поднос.

– Выпивай и закусывай, Дмитрий Федрыч! – Он поднял свой стакан с чаем. Маршал было взялся за рюмку, хотел выпить залпом, но затем передумал и поставил обратно на поднос.

– Юра, я-то знаю, ты не куришь и не пьешь. Но еще знаю, можешь пригубить. В особых, так сказать, случаях. Так что считай, теперь как раз тот самый случай. Выпьем вместе. И чокнуться обязательно. Потому как за здоровье. А то сам понимаешь… в одиночку…

Андропов на правах хозяина кабинета налил себе в чайную ложку несколько капель, поднес ее к рюмке Устинова:

– Ну ладно, чокнемся, раз так чтишь ритуал.

Почти одновременно они выпили коньяк. Устинов закусил грибком, взяв его двумя пальцами, а Андропов – тонкой пластиной красной рыбы, подцепив ее на вилку.

– Хорош посол, или как его… маринад хренов, кажется, они добавляют туда хрен?.. – похвалил закуску Устинов. Затем сразу перешел к делу: – Леня совсем плох! В любой момент может, сам понимаешь, что… Костя Черненко рвется из удил! Я правильно говорю: «из удил»?

Андропов улыбнулся, кивнул. Маршал продолжил:

– Леня направил запрос Чазову о твоем здоровье. Нутром чую, Костя науськал! У самого энфизема легких, а тут власть ему подавай! Как пацан, ей-богу! Ну скажи, зачем ему власть?!

Андропов улыбнулся краешками губ.

– «…И все ж опаснее напасть, что чаще люди портят власть…» – вполголоса процитировал свои строки Андропов. Устинов удивился, никак не ожидал этого от Андропова, затем спросил:

– А это ты к чему, я не понял?

– Так, стихи одного знакомого поэта, – отмахнулся Андропов и продолжил: – Медные трубы, Дмитрий Федрыч! И Черненко туда же!.. Собрание сочинений своих издаст, памятник себе в сибирском поселке, где родился, поставит! Да мало ли приятных вещей можно себе позволить?! Взять, к примеру, Леню, собирает машины, золотые монеты и награды! И весьма в том преуспел! – На губах Андропова заиграла саркастическая улыбка.

Устинов заметил эту перемену в лице хозяина кабинета, плеснул себе коньяку, поднес рюмку к губам и спросил, хитро щурясь:

– А тебе власть зачем? – и тут же быстро выпил, словно боясь, что после такого вопроса отберут рюмку.

Андропов сразу посерьезнел. Снял очки, протер салфеткой, снова надел и посмотрел внимательно на маршала, будто прикидывая, поверит тот его словам или нет.

– А вот не поверишь, Дима: хочу всю воровскую нечисть сокрушить! Воровством и взяточничеством заражен каждый второй из наших верхов. Если не каждый первый! Хочу свершить хоть один из подвигов Геракла!

Устинов оторопел от этих слов, хмыкнул.

– В России и при царях воровали да взяточничали!..

– Вот то-то и оно! Должен же кто-то начать крестовый поход! – и Андропов взял дольку лимона и раздавил ее пальцами, чтоб капли попали на красную рыбу.

Устинов крякнул, налил себе еще, быстро выпил одним махом. Закусил рыбкой, потом еще и грибком.

– Кстати, Леня мне пообещал: после майских переедешь на Старую площадь! Так что здесь, Юра, готовь себе замену!

– Спасибо, Дима! Выпей еще! – Андропов понял, что лед тронулся, и улыбнулся с нескрываемой радостью.

6

Зоя сидела в кабинете Анилиной. Было поздно, она уже собралась уходить, достала пудреницу и помаду – привести себя в порядок на дорожку, как вдруг без стука вошел Боков. Зоя отложила пудреницу, бросила на него недоуменный взгляд. Боков достал удостоверение и представился.

– Майор Боков, Московское управление КГБ. Я могу с вами поговорить об Анилиной? Ваше имя Зоя Сергеевна, если не ошибаюсь?

Зоя напряглась. Боков заметил это, взялся за спинку кресла, приветливо улыбнулся.

– Я могу, конечно, вас и повесткой вызвать, если хотите. Но решил, так сказать, без протокола, по-дружески!

Зоя уловила намек, растерянно кивнула, бросила в сумочку пудреницу и тюбик помады. Потом поднялась и сняла плащ.

– Я так понимаю, разговор будет долгий?..

Майор подошел, подхватил плащ и повесил его на вешалку.

– Это зависит от многих обстоятельств.

– Тогда, пожалуй, поставлю чайник, а вы представитесь еще раз. Сами, наверное, знаете, это пугающее красное удостоверение… так что не запомнила.

– Могу еще раз, если надо… Майор Боков, но для вас просто Геннадий Григорьевич. Это мое настоящее имя. Могу еще раз и удостоверение показать.

Зоя отмахнулась.

– Это не обязательно. Верю, верю. Чем могу, помогу, – ответила Зоя и стала доставать из тумбочки стаканы для чая, вазочку с конфетами и печеньем. Потом включила электрический чайник на тумбочке рядом со столом. Каждое ее движение было отмечено неторопливым изяществом. Она знала себе цену, знала, как реагируют мужчины на ее стройную фигуру, красивое лицо с правильными чертами, и никогда не упускала возможности продемонстрировать свои достоинства. – Подзадержалась я сегодня, можно, как говорится, и почаевничать.

Боков, дивясь самообладанию этой привлекательной женщины, внимательно следил за каждым ее жестом, за тем, как она наливает чай в стаканы, как при этом умело и почти незаметно для чужого глаза смахивает салфеткой две капли заварки, упавшие на стол рядом с его подстаканником. Как разворачивает шоколадную конфету наполовину, чтоб обертка осталась в руке. Конфету она протянула ему.

Боков поблагодарил и стал расспрашивать, как и когда Зоя познакомилась с Анилиной, как им работалось вместе, что за человек Вера Петровна. Он искренне удивился, услышав, что Анилина собиралась разводиться с мужем.

– Одного не пойму! Если Вера Петровна была на грани развода, почему же хранила его валюту у себя в рабочем сейфе?

– Я и сама не понимаю! – огорченно воскликнула Зоя. – Да мы все здесь в шоке. Может, она вообще не знала про эти деньги? – попыталась оправдать она Анилину.

– Ага, как же, не знала! Не вяжется, знаете ли! То, что прятала, – факт доказанный! А раз прятала, значит, считала часть денег своими, так получается? Закон диалектики!

Зоя пожала красивыми покатыми плечами:

– Ну уж не знаю, при чем тут диалектика и как все это объяснить…

– Мы поэтому и беседуем с вами, чтоб все стало ясно, чтоб все по закону. А закон… насчет валюты, сами знаете… строгий.

– Известно, что строгий… Впрочем, мы с Верой никогда на эту тему не говорили!

Понимая, что дальше нет смысла напрямую говорить о валюте, Боков решил сменить тему и как бы невзначай спросил:

– Вы были знакомы с ее мужем?

Тут Зоя выпрямилась и даже немножко повысила голос.

– Еще бы! Нахал и бабник! Я была, ну, скажем так, подругой Веры, работали вместе, праздники вместе отмечали, как бывает на работе. А он, гад, упорно хотел затащить меня в постель. Даже квартиру снял и передал мне ключ! – выпалила Зоя и покраснела, отчего стала еще краше.

Неудивительно, что в постель хотел затащить, подумал Боков, я бы и сам… но тут же отмахнулся от этой мысли.

– А вы что?

– Что я?! Перестала с ним разговаривать, пригрозила, что обо всем расскажу Вере. Только после этого немного угомонился! – сказала Зоя и после этих слов сразу успокоилась, даже облегченно выдохнула, словно сбросила с себя какой-то грех.

Боков заметил это, улыбнулся и задал следующий вопрос:

– И Вера Петровна ни о чем не догадывалась?

– Да все она знала! Детей было жалко. Мальчик третий класс заканчивает, старшенькая – шестой. Вера так трудно их рожала! И вот на тебе! Я думаю, у них уже давно шло к разводу. Только она не жаловалась, никогда об этом не говорила, даже с близкими подругами!

– Почему? – удивился Боков.

– Гордая она! Из старинного рода. Правда, от него только она одна и осталась!

Зоя вздохнула и отвернулась. Затем встала, сказав, что сильно разболелась голова, достала из аптечки упаковку таблеток, выложила на ладонь две, бросила в рот и запила чаем.

Боков сразу сообразил: таким образом Зоя дает понять, что больше не готова отвечать на вопросы, и решил подыграть ей. Он встал, снял с вешалки ее плащ и предложил проводить ее до дома. Зоя согласилась.

Павел Сергеич ужинал у себя дома на кухне, с аппетитом поглощал котлеты с картошкой. Маша сидела напротив, рассеянно ковыряла ложкой в тарелке с творогом и вареньем, грустно улыбалась. С женой что-то происходит, понял Скачко. Он отодвинул от себя почти пустую тарелку и спросил:

– А знаешь что? Давай-ка в это воскресенье поедем на машине в лес, отдохнем, погуляем на природе?! Сто лет не выбирались!

Маша так и застыла с ложкой у рта. Затем вернула ее в тарелку, так ничего и не съев.

– Но сейчас в лесу еще грязно, даже снег до конца не растаял! К тому же в это воскресенье я собралась на выставку в Музей Пушкина.

Скачко немного удивился:

– Пушкина? А что, здорово. Чего ж меня не зовешь?

Вместо ответа Маша нервно принялась за еду. Творог в тарелке быстро закончился, на дне остались только цветные разводы от клубничного варенья, а она все продолжала ложкой набирать пустоту, пока Павел не поймал ее за руку и не остановил это бессмысленное занятие.

– Тихо, тихо… Успокойся.

Она вырвала руку и выпалила:

– У тебя же никогда нет времени на меня! Тебе же некогда! Всегда некогда! Сколько раз я предлагала сходить в театр, в кино, даже билеты покупала! До сих пор удивляюсь, как это ты на нашу свадьбу выкроил время?!

Тут Скачко ляпнул по простоте душевной:

– Я тогда был на больничном!

Маша нервно рассмеялась, всплеснула руками.

– Ах, ну да, конечно, вспомнила! Действительно, рука была сломана! Может, прямо сейчас тебе еще что-то сломать, чтобы ты наконец заметил, что у тебя есть дом, жена, родственники, в конце концов! – Маша сделала короткую паузу, затем, вспомнив что-то, добавила: – Ты даже к маме на день рождения не приехал! Она, между прочим, обиделась! Сказала: твой муж нас презирает, знать не хочет! А что я ей возразить могу?! Вот скажи: чем ты настолько занят, а?!

Полковник не ожидал такого взрыва, нахмурился.

– Ну, мы тут одно дельце крутим, расследуем… Не хочу вдаваться в подробности, да и, честно говоря, не могу!

Маша даже обрадовалась такому ответу. Начала нервно накладывать в пустую тарелку новую порцию творога с вареньем.

– Дельце, говоришь?! Ну а если без подробностей?

– Хищения там… всякие! Понимаешь?.. – Он улыбнулся, надеясь, что на этом неприятный разговор закончится. Увидев, что жена так и не успокоилась, добавил: – Не хочу тебе аппетит портить! Ерундистика, словом!

– Ты мне зубы не заговаривай. Хочешь сказать, что из-за этой ерундистики ты к маме не смог заехать?! – глядя ему прямо в глаза, но уже мягче, спросила Маша.

– Ну да! Я, честно, совсем замотался! Начальство опять же на ковер таскает!

Маша налила ему чаю. Он взял ее за руку. Погладил тонкие длинные пальцы. Напряжение немного спало.

– Ты не поверишь, я сам жутко переживал, что не смог к твоей маме заехать! – Он поднялся, обнял ее. – Поверь, я жутко тебя люблю! Честное пионерское!

Маша не ожидала такого поворота, даже немного растерялась.

– Как это «жутко»?

– Извини, оговорился! То есть как сорок тысяч братьев любить не могут!

Маша грустно улыбнулась, покачала головой. Скачко улыбнулся ей в ответ.

– А знаешь, совсем забыл. Я тут кое-что тебе принес! Ну, что ты просила, – прошептал он, взял портфель, вытащил оттуда пакет, завернутый в газету, и передал Маше.

Та развернула подарок. В газете была книга. «Август 14-го» Солженицына на русском языке. Маша обрадовалась как ребенок, бросилась мужу на шею. Скачко обнял ее, погладил по спине. А потом строго заметил:

– Напоминаю: из дома не выносить, никому не показывать и уж тем более не давать, в общественных местах не читать! Он, сама понимаешь, наш идейный враг, но имеешь право знать, что пишут враги!

Маша не обратила на его слова никакого внимания, она была счастлива, так и вцепилась в книгу. Она давно просила мужа достать ей Солженицына. А тут – такая удача, прямо с доставкой на дом!

– Спасибо! – И она поцеловала его в щеку. Скачко сразу оттаял. Не выпуская книгу из рук, Маша развернулась и убежала в комнату. Полковник взял ложечку творога с вареньем из ее тарелки, проглотил и скорчил кислую гримасу.

Когда Скачко в пижаме вошел в спальню, Маша уже лежала в постели, читала Солженицына. Он молча лег и, чувствуя, что она не реагирует на его появление, уткнулся носом в шею жены. Она улыбнулась.

– Перестань, мне щекотно! – капризно протянула она, не поворачиваясь к нему. – Дай главу дочитаю…

– Интересно?

– Конечно! Он здорово пишет!

– А ведь за чтение его книг срок дают! – сам не понимая, зачем он это говорит, заметил Скачко.

Маша повернулась к нему:

– Что, можешь и меня посадить?

Полковник ответил не сразу.

– Ну… В принципе могу.

– Это ужасно! Господи…

– Я, как убежденный марксист, могу процитировать на этот счет Ленина… Он говорил, что детей нельзя гладить по головкам, а надо бить линейкой по рукам…

Не успел он закончить фразу, как Маша перебила его:

– Я это читала!

– А он, как нам с тобой известно, наш бог. Какой бог, такое и государство.

Маша заглянула ему в его глаза, как-то жалостливо улыбнулась, потом погладила по голове.

– Давай не будем об этом, иначе можно с ума сойти! – Она погладила мужа еще раз, повернулась на другой бок и снова принялась за Солженицына.

Ее заворожили колоритная ставропольская речь и описания юга России. Маша погрузилась в ту далекую пору, так живо представила себя в солженицынском доме с «царскосельским видом». Читая, она шевелила губами: «Проехали станцию Кубанскую…в разрыве тополевой посадки, сопровождающей поезд, показался верхний этаж кирпичного дома с жалюзными ставнями на окнах, а на угловом резном балконе – явная фигурка женщины в белом… Вела вниз внутренняя деревянная лестница. Над ее верхним маршем лелеялся царскосельский вид… Дальше вились сиреневая, каштановая, ореховая аллеи».

Маша закрыла глаза, незаметно для себя задремала с книгой в руке. И во сне еще раз увидела картину, описанную Александром Исаевичем, но только на сей раз на этой аллее она была не одна, рядом шел Антон.

Беркутов в пижаме с заспанным усталым лицом вошел в ванную и начал чистить зубы. Выдавив остатки пасты на щетку, он понял – домашние запасы «Колгейта» подошли к концу. «Надо бы не забыть завтра заказать блок», – подумал он. И почему-то вспомнилось, как несколько лет назад из-за границы ему в подарок привез фирменную зубную пасту кто-то из космонавтов. При этом космонавт, как всегда по большому секрету, рассказал, что вообще-то зубную пасту изобрели в СССР, специально для космонавтов, чтобы они могли в невесомости чистить зубы, так как зубной порошок распылялся по кабине. Беркутов рассмеялся, вспомнив эту историю. До середины шестидесятых он и сам пользовался зубным порошком – его еще называли «парусинным гуталином», потому что часто применяли для чистки парусиновой обуви.

– Что же такое смешное ты увидел в зеркале, что так громко хохочешь? – услышал он голос жены, а вслед за этим в ванную вошла и она. Лида была в халатике и держала в руке альбом Босха.

– Представил себя на приеме в Кремле. Получаю из рук Брежнева Героя Социалистического Труда, он весь при своих орденах и медалях, а я стою перед ним голый, в белых тапочках, точнее, не в тапочках, а в парусиновых туфлях.

– Тьфу на тебя, типун тебе на язык. С чего ты…

– Да вот паста кончилась… вспомнил белый порошок.

– Давай заканчивай наводить марафет, ты у меня и без того красавец, дамочки так и липнут! – пошутила Лида и, указав на альбом, спросила: – Тебе только один экземпляр привезли? Я же просила еще один, для племянницы! Или забыл?

– Не забыл. На следующей неделе будет!

– Умница, котик! А завтра никак нельзя? У Маринки послезавтра день рожденья. Она этого Босха просто обожает!

– Хорошо, завтра сам заеду, возьму! А если что, отдай свой, потом принесу еще один.

– Золото, а не муж! – воскликнула она и чмокнула его в спину. – А знаешь, Старшинов завтра с утра будет в управлении! Мне Костиков сказал! – С этими словами Лида развернулась и вышла – готовить завтрак.

Беркутов прополоскал рот водой, еще раз придирчиво взглянул на себя в зеркало. Тут в ванную комнату вновь заглянула Лида.

– Да, совсем забыла! Верунька-то наша беременна! – почти весело заявила она. У Беркутова от такого сообщения вытянулась физиономия.

– Что?!

Он опустил голову, набрал в ладони холодной воды и плеснул себе в лицо. Ничего себе сюрпризец преподнесла дочурка!

Когда Георгий вернулся на кухню, Лида сидела за столом, пила кофе и курила длинные болгарские сигареты «Фемина».

– Не понимаю, и чего ты куришь эту гадость? Будто нет в доме приличных сигарет? – спросил он, наливая себе чай, настоянный на травах.

Жена ничего не ответила, но, когда увидела, что он добавил в чай еще и ложку меда, шутливо парировала:

– А я не понимаю, как ты можешь пить эту гадость?

– В этой гадости, между прочим, милая, пятнадцать трав. Плюс чистейший мед. Кстати, посмотри, какой белый. Акация, между прочим. Да ты понюхай, понюхай! – И Беркутов протянул ей ложечку с густым, почти белоснежным медом.

– Только не сейчас, – капризно поморщилась она. – Мед отдельно, сигареты отдельно. Иногда смотрю, как ты заботишься о своем здоровье, и начинаю тебя тихо ненавидеть!

Беркутов продолжил шутливую дуэль:

– То же самое происходит и со мной, когда ты дымишь и себя губишь! Между прочим, совсем скоро придется бросить, – усмехнулся он.

– Это еще почему? – Лида приподняла одну бровь.

– Так сама сказала. Из-за Верочки. Надо к свадьбе готовиться. На всю Москву пир закатим! Человек на двести! – Беркутов так и горел энтузиазмом. – А там, глядишь, и внуки пойдут.

– Но Вера не хочет! – огорошила его жена.

– Это еще почему?

Лида потушила сигарету, не торопясь с ответом. Захотела взять еще одну, медленно начала вытаскивать из ярко-красной пачки, но тут же передумала, сунула обратно.

– Да не любит она его. Он уж тут сам ко мне приходил, просил ее руки, жаловался, что она ни в какую! Откуда что взялось?! Тоже мне, графиня нашлась!

– Не любит, а в койку – это пожалуйста. Ты лучше скажи, кто ее облагодетельствовал. Вадик, да?

– Да не Вадик, а Владик.

– Не велика разница, – насмешливо фыркнул Беркутов. – Это ж надо, женишок выискался. Чуть что не так, бежит к родителям жаловаться. Вот молодежь пошла! Сами разобраться не могут. Мы в их возрасте не такие были. Куда как самостоятельнее.

– Это точно! И вкалывали как проклятые! – Лида печально покачала головой.

– Ладно, не журись. – Беркутов ласково похлопал ее по руке. – А с Веркой я поговорю. Не дело это, ребенка без отца оставлять. Уж я ей пропишу по первое…

Лида усмехнулась и перебила:

– Ну, ладно-ладно! Уж лучше бы она в тебя уродилась! – заметила она и неожиданно возмутилась: – А Рыбинца надо остановить! Ты внуши это завтра Старшинову!

Беркутов не ожидал такого поворота, поставил кружку на стол, поднялся и подошел к жене.

– Успокойся! Я в курсе и сложа руки сидеть не собираюсь! А ты поменьше болтай!

– Анилина нас, конечно, крепко подвела! Она сгорела, ей светит срок, но, как говорится, сын за отца не отвечает! Кажется, была такая заповедь, если не ошибаюсь! Ведь ты за нее тоже не в ответе, верно?..

Она встала, достала таблетку аспирина, запила водой.

Беркутов взял у нее стакан и, продолжая хмуриться, допил оставшиеся капли жидкости.

– Остатки сладки. – Усмехнувшись, он вернулся к прежнему разговору: – Из этого можно сделать вывод, что и ты за меня не отвечаешь?

Лида укоризненно взглянула на него.

– Перестань! Шутить на эту тему не люблю!

Она вдруг посерьезнела, даже слезы блеснули в глазах.

– Я за тебя, котик, в огонь и в воду! И ты это знаешь!..

Беркутов кивнул, грустно глядя на жену. Он уже давно поймал себя на том, что никому не верит, даже самым близким своим людям. Противно, конечно. Но все для их же пользы – такое он нашел для себя внутреннее оправдание.

«К Старшинову так к Старшинову! – решил Беркутов, вспоминая слова жены по дороге на работу. – Ладно, в гастрономе сейчас и без меня справятся, могут раздать несколько пакетов постоянным клиентам, ничего страшного, не впервой. Правда, минут через двадцать должен зайти Кобзон, но он парень нормальный, не обидится, тем более недалеко живет».

– Поворачивай к Старшинову! – попросил он Максимыча, а сам устроился поудобней, раскрыл тетрадь и начал вычеркивать из списка получателей тех, кому было назначено явиться сегодня в первой половине дня. Крайне редко случалось, чтоб тот, кто должен был прийти за заветным продуктовым набором, по каким-то причинам не являлся в назначенный срок. Чаще бывало наоборот: проситель сваливался как снег на голову и начинал клянчить. Отказать ему вроде бы неудобно, а ты потом выкручивайся как хочешь за счет других!

Когда машина подъехала к Управлению мосторговли, Беркутов быстро вышел и попросил Максимыча подождать.

– Я мигом, сам не знаю, на месте он или нет. Но даже если и будет, я быстренько. Вопрос мелкий, – сказал он, захлопывая дверцу «Волги».

Увидев за дверьми охранника, он на миг приостановился, ведь пропуска в это «святилище» у него не было. Но охранник сразу узнал Беркутова, даже почтительно привстал со своего места и не потребовал никаких документов.

– Проходите, Георгий Константинович, проходите, Николай Иванович сегодня на месте.

Старшинов подписывал какие-то бумаги, когда в кабинет заглянул Беркутов. Увидев гостя, он махнул рукой, приглашая зайти. Беркутов вошел, сел поближе к столу.

– Хотел отлежаться, а тут Анилиных взяли! – проворчал, не поднимая от бумаг головы, Старшинов. – Ну Вера наша и отчудила!..

Он бросил ручку и с неудовольствием уставился на Беркутова, словно тот был виноват в истории с валютой. Потом достал из ящика стола расшитый бисером кисет, вынул щепоть табака, положил на тыльную сторону ладони и понюхал, прикладываясь сначала одной, потом второй ноздрей. Несколько раз громко чихнул и взбодрился. После этого вытер платком слезы, пробормотал, словно оправдываясь:

– Глупая привычка! Еще отец баловался! – затем интонация его резко изменилась: – Тридцать пять тысяч долларов в служебном сейфе под портретом Брежнева! Весь горком гудит! Вы что там, совсем очумели?!

Он так и сверлил взглядом Беркутова. Тот еле заметно усмехнулся. Некоторое время Старшинов продолжал разбирать бумаги, словно в кабинете больше никого не было, затем снова поднял глаза и добавил:

– Я понимаю, ты вроде ни при чем! А все только и говорят: куда Беркутов смотрел?! У нас ведь сам знаешь: коллективная порука и коллективная ответственность! И контрольно-ревизионное управление тут как тут: здрасьте пожалуйста! И к тебе скоро нагрянут, жди! – погрозил он пальцем и жалобно добавил: – Ну надо же, все тело ломит!

Беркутов тут же ответил:

– Да пусть приходят! – Достал баночку с медом, передал Старшинову. – Это башкирский мед, собранный лесными пчелами! Его добывают кустарным способом. Одна такая баночка любую хворь выгоняет!

Старшинов обрадовался, медленно открыл крышечку прямо под носом, принюхался, тут же снова закрыл.

– Вот уж угодил так угодил! Таблетки, сам знаешь, на дух не переношу!

Он поставил еще несколько подписей разными ручками, с черными и синими чернилами. Снова оторвался от работы, взглянул на Беркутова и, заметив удивление в его глазах, по-барски похвалился:

– Не мое изобретение. Там, наверху, все так делают. Если есть моя синяя подпись, значит, к немедленному исполнению. Кому машину вне очереди, кому мебелишку финскую, да мало ли у нас дефицита! Райкина слышал, сам знаешь. А если подпишу черными – фигушки вам. Вроде бы и поставил подпись, дал добро, клиент уходит от меня довольным, а там, внизу, непонятно кто, как говорится, мелкие сошки, исполнители, по тем или иным причинам не исполнили. Клиент будет ходить и ходить до тех пор, пока не устанет. Подпись есть, а решения нет. Вот оно, великое изобретение! Между прочим, действует везде, не только в торговле. И там тоже! – он поднял указательный палец к потолку.

Беркутов, видя, что Старшинов слишком увлекся «чернильным» вопросом, решился перебить его:

– Николай Иванович, а наш… ну, непосредственный… на этот счет что говорит?

– Утром в горкоме был, у самого. Он в курсе. Сказал, в него целят! Ильич-то наш плох, вот и зашебуршились!

Беркутов внимательно и настороженно заглянул в глаза хозяину кабинета.

– Неужели и Андропов туда рвется?

– Еще как! Кого вместо Веры думаешь?

Беркутов привык к такому стилю разговора, с неожиданными поворотами и скачками в другую тематику. И сам практиковал не раз, когда к нему приходили люди несимпатичные или слишком наглые и требовательные. Но тут он ответил сразу:

– Зою.

– Правильно! Присылай бумагу, утвердим! Поеду долечиваться! Спасибо за медок! – Старшинов опять с легкостью перешел на другую тему, но на сей раз уже явно давая понять, что разговор окончен. Беркутов, наоборот, поднялся, подошел к нему поближе и шепотом спросил в упор:

– Рыбинца никак не свалить?

Старшинов нахмурился:

– Раньше надо было думать! Пока гром не грянет, мужик не перекрестится! Наш, конечно, тоже не сидит сложа руки. Поборемся!

Беркутов кивнул, двинулся из кабинета. Когда взялся за ручку двери, услышал вдогонку вопрос:

– Анилина много знает?

Беркутов остановился, взглянул на Старшинова. Вернулся к столу.

– Я ее в наших делах не задействовал. Но что-то слышать могла.

– Кто еще в курсе, кроме тебя?

– Зоя.

Старшинов покачал головой. Затем, прищурив глазки, с хитрецой спросил:

– Слышал, влюблена в тебя?

Беркутов пожал плечами, усмехнулся.

– Женская душа – потемки! Я стараюсь со всеми ладить!

Старшинов подошел к нему, положил руку на плечо, затем вздохнул:

– Знаю, ты однолюб, да я и не призываю изменять Лиде, но коли сам огонечек зажег, будь осторожней! Влюбленная женщина, она как раковая опухоль, дремлет до поры! А потом – бац! – и пиши пропало! – Он вдруг хрипло рассмеялся, затем добавил: – Бабы твари коварные, куда нам, мужикам, до них!

Беркутов понимающе кивнул, повернулся и вышел из кабинета.

7

Боков курил на крыльце Московского управления КГБ. Подъехал Скачко, и, пока глушил двигатель и забирал портфель, Боков подошел к нему, и через открытое окно они поздоровались за руку. Затем Скачко вышел из машины, снял плащ и посмотрел на небо.

– На лето вроде повернули!

– Как в том анекдоте про грузина, который вышел на балкон в Тбилиси и слушает прогноз погоды по «Маяку», а потом комментирует, – и он перешел на грузинский акцент: – «В этой Маскве что хатят, то и тварят».

Скачко впился взглядом в его сигарету, затем подошел ближе, подождал, когда тот выпустит дым, и подставил лицо со словами:

– А ну-ка дай подымить!

Боков изумился:

– Вы же не курите?!

Полковник махнул рукой. Боков протянул ему пачку «ТУ-104», дал прикурить.

Скачко затянулся и закрыл глаза. Подержал дым во рту несколько секунд, затем начал медленно выпускать его тоненькой струйкой. Процесс затянулся; казалось, что у него горит внутри, и Скачко с раздражением отправил сигарету метким щелчком прямо в урну, стоящую под деревом. А потом спросил:

– По Анилиной что?

– Беседовал с Зоей Платоновой! Непростая дама! Рапорт у вас на столе!

Скачко кивнул и сразу сменил тему:

– Завтра у жены день варенья! Что подарить, не знаю. «Шанель» где у нас продают?

Сегодня Боков явно пребывал в хорошем расположении духа. Решил пошутить:

– В Париже.

Скачко сделал вид, что обиделся.

– Я серьезно!

– Я тоже! – быстро ответил Боков и добавил: – У Анилина можно было купить, но там сейчас КРУ пашет! Можно, конечно, попросить самого Беркутова, говорят, что все может достать. Но…

– Ага, а может, самого президента Франции попросим, позвоним, чего там мелочиться! – парировал Скачко, затем, подхватив Бокова под локоть, развернул в сторону двери и подтолкнул вперед. – Шагом… арш! На работу.

И они вошли в управление.

Допрос продолжался уже несколько часов. На столе стояли два стакана недопитого чая в подстаканниках и вазочка с печеньем. Когда Скачко впервые задал вопрос о Беркутове, Анилина вздрогнула, испуганно посмотрела на него и недоуменно спросила:

– Вы хотите посадить Беркутова?!

Этот вопрос застал Скачко врасплох, и он усмехнулся:

– Да никого мы не хотим сажать! Но бесконечно получаем жалобы, анонимки на ваш гастроном! Торговля с черного хода, взятки, махинации и все такое прочее!

Анилина успокоилась, похоже, даже обрадовалась, что они не говорят о валюте мужа, а перешли на другую тему.

– Те, кто заходит с черного хода, оформляют свои покупки через отдел заказов. Все законно! И все идет через кассу, по чекам! Разница в одном: эти люди просто не хотят стоять в очереди! Вот и доплачивают за эту услугу! Разве это криминал?! – спросила она.

Скачко на ее вопрос не ответил, задал свой:

– Вы ходили у Беркутова в приближенных?

Анилина удивилась:

– Нет. Хоть и числилась первым замом. Но отношения у нас были хорошие.

Скачко, словно не услышав этого ее ответа, продолжил:

– Тогда Лидия Александровна?

Анилина немного задумалась.

– Лидочку он от всего оберегает! Любимая присказка: «Только Лидочке не говорите, не надо ее расстраивать!» Хотя, на мой взгляд, она только прикидывается эдакой растерехой, а на самом деле мадам Помпадур! В число же доверенных лиц Беркутов выбрал наивную Зою!

– Почему? – тут же последовал очередной вопрос.

Анилина не поняла вопроса.

– Почему ее или почему наивную? А впрочем, это неважно. Важно, что она влюблена в него!

– Зоя Платонова?

Анилина кивнула, затем добавила:

– Но и она ничего интересного вам не сообщит, будьте уверены!

Скачко прошелся по камере, что-то обдумывая. Анилина решила прервать его долгое молчание и защитить своего директора:

– Беркутов же был на войне, награды имеет!

Скачко резко остановился и, стоя спиной к ней и разглядывая стенку, ответил:

– Мы и на боевых генералов дела заводили! – И снова повернулся лицом к Анилиной. – Не буду ходить вокруг да около! Вот наше условие: вы даете нам компромат на Беркутова, мы вас выпускаем! Если нет, вам грозит статья о соучастии в незаконных операциях с валютой, хранение и прочее, лет шесть как минимум!

Эти слова прозвучали как приговор. Анилина побледнела, задумалась.

Скачко заметил, что его слова попали в цель, и тут же продолжил:

– Ваши рассуждения о кристальной честности и патриотизме Беркутова трогают до глубины души! Но вы не могли не знать о преступных деяниях, что творились в первом гастрономе столицы!

Анилина молчала. Она не ожидала такого поворота событий. Видя ее растерянность, Скачко решил чуть расслабить хватку.

– Никто вас не торопит! Подумайте! Но вы сами должны решить свою судьбу! Даю на раздумья три дня!

Последние слова он произнес довольно жестко. Они еще долго звенели в голове Анилиной уже после того, как следователь вышел из камеры.

Встретив Бокова в коридоре, Скачко остановил его и озадачил новым приказом:

– Так! Срочно собрать всю информацию на Беркутова и Зою Платонову. Все, что на них имеется! Кстати, хорошо, что ты с ней вошел в контакт! Подумай, на чем ее можно раскрутить, ясно? И гоняй своих оперов! Совсем обленились, нюх потеряли! Чтоб ни один в отделе не торчал!

Боков поморщился:

– Я только одного, Сергеич, не пойму: мы теперь что – филиал ОБХСС? Ведь, насколько мне известно, взятки и воровство совсем не наш профиль?!

Скачко вспомнились интонации генерала, он попытался скопировать их, давая понять, что всякие возражения неуместны.

– Разговорчики в строю! Приказы не обсуждаются! – отрезал он и быстро зашагал по коридору. Боков, застывший в нерешительности, проводил его недоуменным взглядом.

Култаков щелкал пальцем по коробку спичек, лежавшему на краю стола, тот взлетал в воздух и падал плашмя. Култаков был недоволен. Скачко вошел в кабинет, присел к столу. Култаков взглянул на него.

– Наши условия Анилиной выставил?!

Полковник кивнул. Генерал в это время щелкнул еще раз по коробку, и тот упал на ребро. Култаков обрадовался как ребенок:

– Опаньки! А ты чего тогда такой хмурый?!

Скачко тяжело вздохнул:

– Мои ропщут! Раньше шпионов ловили, а теперь превратились в какой-то филиал ОБХСС: воры, взяточники… черт его знает кто…

Култаков щелкнул еще раз по коробку, и тот, взлетев высоко, не попал даже на стол. Генералу это не понравилось.

– Молчать! – резко оборвал он Скачко. Охваченный внезапной вспышкой гнева, он поднялся и указал на портрет Андропова, висевший на стене за его спиной. – Недаром сравнение с Авгиевыми конюшнями прозвучало! Партия приказывает, будем их расчищать! Что делать, если милиция, ОБХСС, некоторые партийные органы управляются теми же ворами, и мы единственная опора отдельных честных руководителей! Что еще неясно, а? Я тебя спрашиваю!

Култаков не сводил яростного взгляда с полковника. Скачко развел руками. Тогда генерал решил, что с воспитательной частью закончено, и задал конкретный вопрос:

– Так что с Анилиной?

– Анилина считает Беркутова кристально честным работником!

Генерал подскочил как ужаленный:

– Да она смеется над тобой! В гастрономе давно налажена система круговых взяток. Беркутов сам носит их в Управление торговли Старшинову, в Минторговли, в горком и прочее! Часть деньгами в конвертах, часть дефицитным товаром! Все это знают, никто ничего не боится! Не верю, что Анилина, хранившая у себя в сейфе тридцать тысяч долларов, об этом даже не подозревала! Заводи на Беркутова дело, но пусть оно хранится пока у тебя в столе! Он любимец Гришина, а потому с ним надо работать очень осторожно! Все понял?!

Скачко кивнул. Култаков поморщился, погладил живот, достал «Ессентуки № 17», налил полстакана, выпил. Затем продолжил:

– Дожили! На дерзкого вора и дела, видите ли, завести нельзя! И Щелоков из той же воровской шайки! Ты только вдумайся! Министр МВД открыто скупает картины, драгоценности, на даче антикварный магазин открывать можно! Вот почему Андропов и попросил нас этим заняться! Все ясно?!

Скачко снова молча кивнул, чем немного успокоил Култакова. Тот грузно опустился в кресло, но, видно, решил не останавливаться на достигнутом.

– Ты только вдумайся: первая страна Советов превращается в воровское государство! Стыд на весь белый свет! Вот тебе лично не стыдно?! – в упор спросил его генерал. Скачко пожал плечами:

– Ну, вообще-то…

Видя замешательство полковника, Култаков перебил его:

– А вот лично мне стыдно! Искренне тебе говорю: мне стыдно! И когда про таких, как Беркутов, говорят: «Он кристально честный работник!», мне стыдно вдвойне! – Он снова поморщился, схватился за «Ессентуки». – Черт! Как понервничаю, сразу изжога, – пожаловался он.

Полковник вытащил книгу «Мифы Древней Греции», молча протянул Култакову. Тот с недоумением взял ее, стал листать.

– Это еще что такое?! – хмурясь, спросил он.

– Здесь описаны все двенадцать подвигов Геракла, – улыбнулся полковник.

Генерал оживился:

– Ага?! Авгиевы конюшни! Спасибо! Я уже и забыл о своей просьбе! А ты – нет! Ценю! Молодец!

Култаков встал и пожал руку полковнику.

Лишь к вечеру Скачко удалось вернуться к себе в кабинет. Полковник достал личное дело Зои Платоновой, начал его листать. Там было около десятка фотографий. Сначала ее фотографии юности. Зоя была очень привлекательной девушкой. А вот она с мужем и сыном. Полковник вдруг обнаружил, что внешне сам немного похож на ее бывшего мужа. Подошел к зеркалу, взглянул на себя, потом – снова на фотографию. Удивленно хмыкнул, посмотрел на часы: половина десятого.

– Черт! Опять засиделся! Все, пора домой!

Он засунул дело Платоновой в стол, запер ящик на ключ. Достал из рукава шарф, набросил на шею. В это время дверь отворилась, и ворвался донельзя довольный собой Боков.

– Кое-что надыбал! – воскликнул он, достал из портфеля папку с делом Беркутова и бросил на стол. – Посмотри-посмотри! Тебя это заинтересует!

Скачко взял папку, открыл дело. Ему сразу же бросились в глаза две тюремные фотокарточки Беркутова, анфас и в профиль.

– Это что же, уголовное дело на Беркутова?!

Боков кивнул и радостно сообщил:

– Он сидел! Представляешь?!

Скачко опустился в кресло, удивленно взглянул на Бокова и даже присвистнул:

– Ну, так за что его прижучили?!

Боков засыпал кофе в электрокофейник, воткнул вилку в розетку и в ожидании, пока вода вскипит, начал рассказывать, что ему удалось даже найти того человека, из-за которого в 1959 году посадили Беркутова. Майор ОБХСС Афанасьев был тогда еще капитаном. В тот день они проводили по всей Москве рейд, пригласили сотрудников ОБХСС даже из Подмосковья, чтоб в течение одного вечера и ночи прошерстить все машины такси в столице. Уже тогда многие таксисты часто не включали счетчики, а брали наличными. Афанасьева вызвали из Ногинска, где он работал в местном ОБХСС, и после инструктажа несколько сот инспекторов под видом обычных пассажиров рассредоточились по всей столице. Стоит Афанасьев и голосует. Подкатывает к нему «Победа» с шашечками, притормаживает, останавливается, водитель опускает стекло. За рулем молодой человек в кепке и кожанке летчика…

– Надо же, не наш человек, а какая четкая память! Прошло двадцать три года, а до сих пор помнит кепку, летную кожанку… – удивился Скачко. – Нам бы таких побольше.

Эта фраза немного покоробила Бокова, но он тут же пояснил:

– Афанасьев не случайно запомнил все детали, – после этой операции его перевели в Москву. Можно даже сказать, он благодарен Беркутову за повышение. – И Боков начал разливать кипяток по стаканам.

– Ладно, ладно, я это так, пошутил, рассказывай дальше. Меня больше интересует сам Беркутов, а ты все про свидетеля, – нетерпеливо заметил Скачко.

– Так вот, сел капитан, то есть пассажир, в машину и попросил довезти до Донского монастыря. Водила, то есть Беркутов, рассмеялся и сказал, что это совсем рядом, можно и пешком дойти. Но клиент настаивал, сказал, что торопится, девушка там его ждет. Увидев, что водитель заколебался, пассажир быстро сел в машину, а когда Беркутов потянулся к счетчику, Афанасьев и говорит: «Да не включай ты! Тут полкилометра! Я без счетчика заплачу!» Да так настойчиво, что тот в конце концов махнул рукой и поехал, там действительно меньше километра было. Когда машина остановилась, пассажир вытащил из кармана трешку, протянул шоферу. Беркутов не хотел брать, но тот все настаивал, приговаривая: «Бери, браток, не последняя!» – знаешь, такой стандартный текст для ловли блох и лохов. Таксист не выдержал и взял. И тогда пассажир вдруг достает красное удостоверение с буковками «ОБХСС» и показывает Беркутову: «Прошу ваши документики, гражданин!» Вот так и попался наш клиент.

Скачко был впечатлен историей, некоторое время сидел молча, хмуря брови. Затем взял чашку кофе, опустил в нее печенье, размочил и медленно начал есть. Боков продолжил:

– В итоге получается, что за трешку без счетчика Беркутову влепили год и шесть месяцев! И боевые ордена не помогли! Беркутов тогда только женился. После отсидки в таксопарк не взяли, он устроился грузчиком в гастроном. Так и началась его карьера.

Скачко слушал внимательно, но по лицу можно было понять, что он недоволен. И что Боков ему своими изысканиями не угодил.

– Если уж по справедливости, то выходит, он больше тянет на героя, чем на жулика!

Боков недоуменно и обиженно уставился на начальника, затем решился на прямой вопрос:

– Слушай, ты можешь мне честно сказать: чего мы припаялись к этому Беркутову?! Дело с «Березкой» – это я понимаю! Валютные операции – наш профиль! А тут-то что?

Скачко по привычке показал на потолок:

– Приказ!

Боков недовольно фыркнул. Полковнику это не понравилось, и он поспешил добавить:

– Но я в этом вопросе с начальством согласен! Милиция сама взяточничеством промышляет! Кому в таких обстоятельствах с воровством бороться, как не нам?! – Он взглянул на часы. Стрелки показывали половину первого. Полковник вскочил: – Черт! Забыл позвонить Маше, сказать, что я на дежурстве! Вот болван! – И он стукнул себя чайной ложкой по голове. Не сильно, но выразительно.

Боков быстро снял трубку и предложил свою помощь:

– Давай-ка я лучше сам твоей позвоню и поговорю! Тогда хоть пилить не будет.

– Не надо, она спит! У нее завтра первая пара! Дай сигарету! – Он вздохнул.

Боков положил трубку, протянул ему сигареты, дал прикурить. Полковник помрачнел.

– Словно сам черт нас разводит! Она просит на день рождения матери приехать, а у нас, как назло, операция, берем Анилина, его жену, надо по горячим следам снимать показания, я пролетаю! Завтра у нее день рождения, а я даже не позвонил! – Похоже, Скачко был искренне огорчен.

Боков решил и дальше поддерживать коллегу по несчастью.

– Так бывает! Я со своей разбежался почти при таких же обстоятельствах!

– При каких? – поинтересовался Скачко.

– Подарил ее матери ромашки, а у нее на них аллергия. К тому же она решила, что я это сделал нарочно, посмеялся над ней!

– Как это? – улыбнулся Скачко.

В ответ Боков скроил жуткую гримасу.

– Оказывается, ромашки не дарят почтенным матронам! Так что я совершил сразу же две ошибки! Ну а дальше больше, и до того дошло, что через год сжалился над Любой, уж очень она все это переживала, и сам попросил о разводе. – Боков вспомнил тот день, когда они договорились об этом печальном в его жизни событии, сидя в кафе за бутылкой шампанского. Вспомнил, вздохнул и умолк.

– Кажется, я иду по твоим стопам! – сделал неутешительный вывод Скачко, затем сочувственно посмотрел на Бокова и усмехнулся: – Вот такие дела, брат.

Перед сеансом в фойе Большого зала Московского дома кино толпился народ, часть зрителей по лестницам уже поднимались на второй этаж, где размещался зал на тысячу человек. Беркутов с Лидой стояли в окружении киношников. В преддверии премьеры режиссер Валерий Жирягов угощал всех шампанским. Увидев Беркутова, обрадовался и тут же поднял свой бокал:

– Друзья, я рад, что сегодня среди моих гостей Георгий Константинович Беркутов, чьим мнением я очень дорожу! Ура!

Все негромко подхватили приветствие режиссера, Беркутов заулыбался, закивал, чокался почти с каждым, едва пригубив шипучий напиток, и вдруг совсем рядом увидел Афанасьева, того самого ревизора БХСС, который прихватил его на «трешке». Узнал сразу. Тот стоял с кем-то из приятелей, который, по всей видимости, травил анекдоты, и Афанасьев заразительно хохотал. Беркутов помрачнел. Отсмеявшись, Афанасьев оглянулся, и взгляд его неожиданно упал на Беркутова. Он тоже узнал своего бывшего «подопечного». Радостное настроение ревизора мигом улетучилось, потому что Беркутов уже впился в него ненавидящим взглядом – казалось, вот-вот бросится на него.

Заметив, как муж изменился в лице, Лида спросила шепотом:

– Что с тобой?

– Да ничего страшного. От шампанского голова немного закружилась.

Лида поверила и тут же упрекнула его:

– Тебе ж нельзя! Сам знаешь!

Афанасьев же, почувствовав опасность, что-то шепнул своему приятелю и спешно стал спускаться по лестнице вниз, к выходу. Беркутов двинулся к лестнице, выглянул и увидел, как Афанасьев подскочил к раздевалке. Георгий поспешил за ним. Афанасьев, хоть и успел одеться, но Беркутов перехватил его в «предбаннике», схватил за отвороты плаща, толкнул в угол. Афанасьев побледнел, настолько струсил, что даже не оказывал сопротивления.

– Ты еще жив, ублюдок?! Ну, премию схлопотал за меня? Сколько? Десять трешек?! Спал себе спокойненько, поломав человеку жизнь?! Небось жена и дети считают тебя героем, честным и порядочным?! До сих пор не поняли, какая ты скотина?! – вдавливая его в стену, рычал Беркутов.

– Я не виноват! Это моя работа! У меня был план: пять воришек в день! Если б не выполнил, меня бы уволили, а у меня тоже была семья, жена и сын! – хрипя, оправдывался Афанасьев.

Подбежала Лида. Она с трудом оттащила мужа.

– Жора, что ты делаешь?! Прекрати! Ты его задушишь!

Афанасьев, увидев женщину, обрадовался и, вырвавшись из цепких объятий Беркутова, перед тем как выбежать на улицу, успел бросить:

– Псих ненормальный!

И дверь за ними захлопнулась.

Побледневшая Лида стояла прямо перед мужем, растерянно глядя ему в глаза. Она никак не ожидала от него такого взрыва, да еще в общественном месте. Беркутов, чтобы снять напряжение, судорожно искал подходящий ответ. И нашел:

– Старый школьный друг! Всегда любили подраться!

– Из-за какой-нибудь девчонки?

– Ну да. Ведь я тогда еще с тобой не познакомился.

Он достал платок, вытер вспотевший лоб. Вздохнул с облегчением. Лида поправила сбившийся галстук и лишь укоризненно покачала головой. Затем, взявшись под руки, они поднялись по лестнице в зал. К этому времени на сцене уже стояла почти вся съемочная группа, зрители приветствовали ее аплодисментами.

Было уже половина восьмого утра, а у дверей гастронома № 1 уже толпились первые покупатели. Москвичи называли этот гастроном «Елисеевским» или, более фамильярно, «Елисеем». Левшина, продавщица хлебного отдела, даже не глядя на часы, понимала, что опаздывает, и поэтому, добравшись до двери, тут же начала стучать по стеклу ключом от квартиры.

Неспешной походкой к двери подошла уборщица тетя Нюра и, не распознав «свою» среди чужих, повернулась и собралась уходить. Тут Левшина забарабанила уже совсем отчаянно, а когда Нюра обернулась, замахала ей рукой. Уборщица не спеша открыла дверь. И как только Левшина оказалась внутри, тетя Нюра по-хозяйски снова заперла дверь гастронома на ключ. Проходя мимо уборщицы, Левшина бросила:

– Спасибо, теть Нюр!

– Второй раз, девка, опаздываешь! – проворчала в ответ уборщица.

– Больше не буду! – уверила ее Левшина и вбежала в главный зал гастронома.

На ходу ловко скинула платок, плащ и, оставшись в сине-голубой униформе, шмыгнула за хлебный прилавок. Работники тихо переговаривались, шелест слов висел в воздухе, как вдруг настала мертвая тишина. Беркутов в черном костюме, белой рубашке, галстуке и начищенных до блеска дорогих итальянских туфлях торжественным шагом входил в торговый зал с Зоей и Лидой, женщины отставали от него на полшага. Анилиной не было, и все это сразу отметили.

– А где Вера Петровна? Заболела? – встревожилась Катя из кондитерского, обращаясь к Левшиной, но та лишь пожала плечами, проверяя в зеркальце, все ли у нее в порядке с лицом.

Беркутов, ласково улыбаясь и кивками отвечая на приветствия, сразу подошел к Кате.

– С днем рождения тебя, Катюша! Мы рады, что ты работаешь в нашем славном коллективе, носящем звание коллектива коммунистического труда! От имени администрации, партийного комитета, профкома и всего коллектива мы желаем тебе счастья, здоровья и успехов в трудовой жизни! Прими наш скромный подарок и премию!

Беркутов говорил негромко, но услышали все. Директор протянул Кате коробочку, обвязанную яркой ленточкой, и конверт. Все зааплодировали. Лида и Зоя заулыбались.

Катя так обрадовалась, засмущалась, что забыла все заранее заготовленные для этого торжества слова. Вспомнила, что надо бы поблагодарить, и лишь, когда тихо произнесла: «Спасибо большое», ей сразу стало легче и она смогла добавить еще несколько слов:

– В обед приглашаю вас на чай!

Беркутов кивнул и двинулся дальше, сохраняя ласковую улыбку на лице, хотя мгновенно замечал малейшие отклонения от нормы.

– А что, разве осетровый балык закончился? – спросил директор, обращаясь к Зое. А сам не сводил глаз с прилавка рыбного отдела, где высились горки из банок со шпротами, килькой, сардинами, горбушей, серебрились сельди и какая-то рыбешка помельче, а позади, в зеленоватой воде большого аквариума, плавали, разевая глупые круглые рты, карпы.

– Остаток, полтонны, я перекинула в заказ! Там просьб много! – оправдалась она.

– Надо половину дать в открытую продажу, чтоб нас не шпыняли потом: мол, все заказникам оставляете! Честный раздел! Кому не достанется, сам виноват!

– Сделаем, Георгий Константиныч! – И Зоя записала указание себе в блокнот. Поравнявшись с Левшиной, Беркутов вдруг нахмурился и остановился.

– Почему пилотка не накрахмалена?

Левшина потупилась, громко вздохнула.

– Я уже всем жаловалась на Венеру, нашу прачку, но никто не хочет с ней связываться!

Беркутов вопросительно взглянул на Зою:

– Разобраться!

Зоя кивнула и вновь записала слова шефа в блокнот. У Левшиной слезы заблестели в глазах. Беркутов шагнул дальше и, заметив сырую полосу от швабры на полу, тут же остановился.

– Это что такое?! – нахмурился он. – Мы же договорились: влажная уборка за полчаса до обхода, пол за это время высыхает! А вдруг какая-нибудь старушка поскользнется и упадет?! Кто виноват?! Мы! Разберитесь, Зоя Сергеевна!

Зоя закивала, автоматически строча в блокнот. Беркутов продолжил:

– Опять тетя Нюра напортачила? Если не справляется, возьмите другую! Я устал повторять!

Беркутов на мгновение нахмурился, но, подходя к другому отделу, колбасному, заулыбался, поздоровался с продавщицей, полюбовался витриной, где были выставлены такие соблазнительные, бледно-розовые на срезе, вареные колбасы с мелкими вкраплениями жира, гирляндами развешанные сосиски и сардельки всех размеров и мастей, округлые аппетитные окорока, бежевых оттенков буженина, словно подзагоревшая на южном солнце, толстые ломти белоснежного и розоватого сала. И настроение у него сразу улучшилось. Ни в одном магазине страны такого изобилия не увидишь. Затем Беркутов оглядел кассы, в которых, застыв в напряженном ожидании, сидели в бело-голубой униформе кассирши. Пройдя еще несколько шагов, он остановился в центре величественного и нарядного торгового зала, особый шик которому придавали парные резные колонны, роскошные каскады светильников из мелких ламп, позолоченная лепнина на потолке, мерцание до блеска отполированного дерева. Он еще раз огляделся. Взглянул на свои наручные часы, затем – на старинные настенные. Вот большая и секундная стрелки совместились, показывая восемь часов утра. Напряженная тишина повисла в зале, и директор громко возвестил:

– Открыть гастроном! Начинаем работать!

Тетя Нюра, стоявшая у входа, с приветливой улыбкой тут же отперла двери в «Елисей». Первые покупатели, теснясь и толкаясь, стали входить в торговый зал. Довольный тем, что и сегодня все прошло по установленному им несколько лет назад ритуалу, Беркутов направился к себе в кабинет. За ним удалилась и «свита короля», Зоя и Лида. Гастроном загудел, бойко затрещали кассовые аппараты.

Боков, неловко свернувшись калачиком, спал в кресле, Скачко, вытянувшись во весь рост, посапывал на диване. Затрещали часы-будильник на руке Бокова, он открыл глаза, поморщился, потянулся, зевнул и сел. Но полковник от этого верещания не проснулся. Боков поднялся, подошел к дивану, поднес будильник поближе к уху Скачко и включил его. Тот заверещал снова, но полковник, не открывая глаз, прорычал:

– Выключи и отвали!

Боков пожал плечами и выключил будильник. Но грубость полковника его задела.

– У твоей жены день рождения! Мне-то лично все равно!

Полковник тут же подскочил как ошпаренный, сел на диване, протер рукой лоб, взглянул на часы.

– Черт! У нее же первая пара! Где телефон?

– Перед тобой, где ж еще! – меланхолично заметил Боков.

Скачко лихорадочно стал набирать домашний номер и, обернувшись к подчиненному, бросил:

– Ну извини, не дуйся! Давай помогай! Что я должен ей сказать?! Давай, давай, а то я еще сплю! – потребовал он. И опустил трубку.

– Скажи, что тебя оставили на дежурстве…

– Нет! Сначала надо поздравить, про дежурство в конце! Как вообще любимых жен поздравляют?!

Боков вспомнил, что уже несколько раз рассказывал шефу про свои отношения с бывшей женой, хотел было промолчать, но все же ответил:

– Повторяю… Я давно развелся…

Скачко недовольно нахмурился:

– Тогда вспомни, как это делалось до развода! Для меня это очень важно! Ну, говори! Последний шанс! – настаивал Скачко и снова принялся накручивать диск. Боков наморщил лоб.

– Скажи: «Птенчик мой, с днем рождения!»

– Какой, к черту, птенчик?! Она мастер спорта по волейболу! Я потому и влюбился! Классно рубилась на первой линии! Думай, Боков, думай!.. Все, пошел вызов! Ну?!

Полковника, конечно, было жалко. Надо же, железный мужик, а тут вдруг психанул. Такого прежде за ним не водилось. Но все это порядком надоело Бокову, тем более что никакой вины он за собой не чувствовал. И тут он разразился:

– Скажи: я думаю о тебе каждую секунду! И счастлив лишь потому, что ты однажды ворвалась в мою жизнь, как удар с задней линии! Если ты не вернешься ко мне, я умру, ибо ты единственная, кто в силах сделать меня счастливым! Я люблю тебя! Я схожу с ума от любви к тебе! Я умираю без тебя!

Боков не просто завелся. Произнося эти слова, он представил себе ту, которую он некогда любил. У Скачко даже глаза округлились, сила и страсть звучали в этих словах. Он недоуменно взглянул на майора.

– А зачем это моей жене возвращаться, если она от меня еще не уходила?

Боков тут же выкрутился:

– Ну, это я так… образно!

– Странная какая-то образность у тебя! – ответил ему Скачко, продолжая прижимать трубку к уху. Послушав еще несколько секунд раздражающе долгие гудки, полковник медленно опустил трубку на рычаг.

– Опоздали! – Скачко сокрушенно покачал головой. – Мы опоздали, – повторил он снова, добавив еще одно слово – «мы».

Боков понял, что его тем самым записали в соучастники, хотел было возразить шефу, но, понимая его положение, промолчал.

– Она уже ушла, Ватсон! Понимаешь? Уш… ла… – И Скачко с убитым видом тяжело опустился на стул.

Маша поздно легла, к тому же плохо спала. Утром торопливо привела себя в порядок, вышла из дома и поспешила на занятия. Шагала быстро, ноги так и мелькали, а про себя она, как попугай, повторяла по слогам короткие фразы: «По-че-му не по-зво-нил? Ис-пор-тил мне жизнь, ис-пор-тил мне день. Ис-по-ртил мне ут-ро…» Где-то на десятом повторе она не заметила, что начала произносить эти слова уже вслух, хоть и не слишком громко:

– Ис-пор-тил мне день, ис-пор-тил мне ут-ро, ис-пор-тил мне день, ис-пор-тил мне ут-ро…

И тут вдруг неожиданно для себя она услышала опровержение того, что утро не задалось:

– Доброе утро, Мария Ивановна! – поздоровался с ней Антон.

Откуда он взялся, она не заметила. Но теперь вышагивал рядом, снова, как и на первом свидании, стараясь попадать в такт ее шагам. Антон же, увидев, как она вздрогнула, разволновался. Дрожащими руками вытащил из портфеля белую коробочку с духами «Шанель № 5», неловко протянул ей.

– С днем рождения, Ма… Разрешите вас по… поздравить и преподнести скромный подарок!

Маша улыбнулась, взяла духи, но, увидев французскую надпись, пришла в смятение.

– Но это же «Шанель», знаменитые французские духи и очень дорогие! Нет, я не могу их принять! – И она стала совать ему коробочку обратно.

Антон демонстративно убрал руки за спину.

– Вы меня обидите! Я так мечтал сделать вам приятное! Если не возьмете, я обижусь!

Он сделал вид, что страшно обижен, даже отвернулся. Маша вспыхнула.

– Хорошо-хорошо, спасибо тебе! Просто у меня никогда не было таких дорогих духов! Где ты их достал?!

Антон обрадовался – подарок принят.

– Неважно! Не составило особого труда! Всю ночь не спал, боялся вас пропустить! Главное, чтоб вам запах понравился.

Маша растрогалась окончательно. Подошла, обняла его.

– Спасибо тебе, Антоша! Ты первый, кто поздравил меня с днем рождения! Да еще такой подарок! Спасибо! – Она сунула духи в сумочку, потом взглянула на часы. – Господи! Через пятнадцать минут начало лекции! Мы опаздываем! Побежали!

И они оба бросились бежать по залитой солнцем улице, где уже вовсю буйствовала весна.

8

Гастроном бурлил, трещали кассовые аппараты, повизгивала кофемолка, стучали топоры в мясном отделе. И среди этой выверенной механики звуков и суеты лишь один человек, в старомодном плаще и шляпе, не спеша двигался от отдела к отделу, подробно изучал витрины и что-то записывал в блокнот. Катя из кондитерского не выдержала, побежала в подсобку, где находился кабинет Зои.

Зоя сидела за столом и, нацепив очки, громко щелкала костяшками, что-то подсчитывая на счетах. Вбежала Катя.

– Зоя Сергеевна, у нас вроде ревизор объявился!

– Какой ревизор? – не поняла Зоя. Катя пожала плечами.

– Ходит, все высматривает, записывает в блокнот!

Зоя в тревоге поднялась и поспешила в зал. Увидев странного клиента, несколько секунд наблюдала за ним. Это был мужчина лет сорока – сорока пяти, одет бедновато, не по-московски. Его поведение насторожило и ее, она решила не тянуть и подошла.

– Здравствуйте! Разрешите представиться: заместитель директора гастронома Зоя Сергеевна Платонова. Вы что-то ищете? Я могу вам помочь?

Посетитель заулыбался:

– Помочь? Не знаю, чем мне можно помочь! Я приезжий, из Костромы, Маслов Федор Никитич. Живу рядом с нашим главным гастрономом, но там во всех витринах только «Частик в томате», изредка «Завтрак туриста». У вас, Зоя Сергеевна, здесь не гастроном, а музей, куда надо ходить, смотреть и впитывать запахи! Некоторых продуктов даже не знаю, хотя пожил на белом свете уже дай бог! Приходится даже записывать, чтобы потом справиться в словарях!

Он вздохнул. Зоя внимательно слушала посетителя, затем решила рискнуть:

– Хотите, мы вам заказик организуем? Набор из любых продуктов! Всего понемногу, а?

– Но разве я имею право? Я ведь приезжий?! – искренне удивился Маслов.

– Имеете, как любой советский человек! – попыталась сохранить улыбку на лице Зоя.

– Я имею на это право?! Вот уж не знал! – растерянно пробормотал он.

– Пойдемте, я вам покажу перечень наших товаров, цены, и мы оформим заказ! – Зоя сделала несколько шагов, но, заметив, что Маслов не последовал за ней, остановилась.

– Но я же… – неуверенно пробормотал он.

– Пойдемте, пойдемте! Сегодня оформите, завтра получите! Пойдемте!

– Это невероятно! Я буду всем своим близким рассказывать, какие в Москве душевные люди! – поспешая за Зоей, проговорил он.

Когда Маслов зашел следом за Зоей в приемную и увидел там певца, самого Иосифа Кобзона, болтавшего с секретаршей Беркутова, то попросту остолбенел.

А Зоя, как показалось гостю из провинции, запросто, по-семейному, обратилась к эстрадному кумиру:

– Здравствуйте, Иосиф Давыдыч!

– Здравствуй, Зоенька! – ласково ответил Кобзон.

Зоя прошла в кабинет Анилиной, но, обнаружив, что Маслов отстал, тут же вернулась в приемную.

– Ну, что же вы, Федор Никитич? Проходите!

Маслов встрепенулся, прошел в кабинет.

– Это был настоящий Иосиф Кобзон? – растерянно спросил он.

– Да, Иосиф Давыдыч! Почему был? Он самый и есть! Проходите! Вот список продуктов, цены! Садитесь, выбирайте, вот бланк заказа! – Она передала ему бумаги. Маслов стал просматривать список, потом поднял растерянный взгляд на Платонову.

– Но я не знаю, сколько у меня осталось денег…

Он вытащил потертый бумажник, открыл его, долго что-то перебирал в одном из отделений. Купюр там было немного. Это заметила и Зоя.

– Садитесь, подумайте, вас никто не торопит! Если не хватит денег, я могу предоставить вам в долг! А хотите, я оплачу заказ, а вы потом вышлете мне эти деньги!

– Как это вы оплатите?! – не понял он.

– Обыкновенно, а вы вышлете мне эту сумму! Вас это устроит?

– Да, но вы же меня совсем не знаете?! – растерянно пробормотал он.

– Федор Никитич, мы с вами советские люди и должны верить друг другу!

Ошеломленный неожиданным предложением, он кивнул. Зоя указала ему на стул.

– Садитесь, заполняйте бланк заказа! Извините, я вас покину ненадолго! – И она вышла.

Маслов вздохнул и тяжело опустился на стул, он до сих пор никак не мог прийти в себя.

Любопытная Катя, увидев Зою недалеко от своего прилавка, подошла поближе, пошушукаться:

– Ну, Зоя Сергеевна, ловко мы его раскусили?

– Ой ли? Не думаю. Так, судя по всему, вроде бы простак из провинции. Сидит, заполняет бланк заказа. Между прочим, у него даже денег нет. А по глазам видно: готов заказать полмагазина.

– И вы что… поверили?

– А что я. Ну, даже если и ревизор… Пусть заказывает. Дадим, что можем. Убьем двух зайцев. Если вправду ревизор, сделаем все по закону, если нет, тоже сделаем все по закону, как у нас принято работать с любым покупателем каждый рабочий день. Правильно, Катенька?

– Конечно, Зоя Сергеевна, – фальшиво улыбнулась продавщица и заняла свое место у весов. «Что-то недоговаривает наша Зоечка. А впрочем, мне-то что. Сами разберутся», – размышляла она, взвешивая какой-то тетке полкило ирисок «Золотой ключик».

Беркутов знал, когда приезжает на работу Старшинов, и поэтому постарался перехватить его раньше, чем тот войдет в здание Управления торговли. Зачем говорить о серьезных делах в кабинете? Мало ли что там в больших кабинетах понапихано. А на улице как-то спокойнее, говори что хочешь. Увидев, как Старшинов вышел из машины, он направился к нему и окликнул:

– Николай Иваныч! Приветствую вас! Можно на пару слов?

Старшинов остановился. Они отошли в сторонку, чтоб не мешать входящим в здание, и Беркутов, не дожидаясь вопроса, заговорил первым:

– Я о Вере Петровне! Полночи не спал! Двое детей остались сиротами! Никак нельзя ей помочь?! Она же честнейший человек, вы знаете! Если нужно, мы и ходатайство напишем, возьмем, как говорится, на поруки, остались же еще какие-то формы советского коллективизма?!

Старшинов сощурился, огляделся по сторонам, вздохнул.

– Какие формы, родной ты мой?! Паны дерутся, у холопов чубы трещат! Наш уже пошел в атаку! Так что работай и не волнуйся! А нас с тобой со всеми этими формами и поруками так далеко пошлют, что и костей не соберешь! Кстати, медок твой лесной помог! Спасибо!

Беркутов решил подольститься к начальнику:

– Я вам еще привезу!

– Не откажусь! – кивнул Старшинов и двинулся к подъезду, но вдруг остановился и вернулся к Беркутову. – Ты вот о Вере сердобольствуешь, а она, как мне передали, нас с тобой каждый день закладывает, описывая в деталях весь механизм нашей работы! Так что стоит ли ее жалеть, как думаешь?! – проговорил он, подпустив в голос строгости и глядя Беркутову прямо в глаза.

– Это правда? – в глазах Беркутова промелькнули страх и сомнение одновременно.

– Кривда! – бросил Старшинов и вошел в управление. Он, как и Беркутов, испытывал страх и сомнение, понимая, что нужно обрести прежнюю уверенность в себе, иначе конец. Он, как и Беркутов, боялся остаться один на один против людей Андропова. В отличие от многих, он знал, понимал, откуда ветер дует. Поэтому решил тут же связаться со своим покровителем – 1-м секретарем Московского городского комитета КПСС и членом Политбюро ЦК КПСС Виктором Гришиным. А так как Старшинов был человеком решительным и деловым, то сразу же, едва войдя в кабинет и не раздеваясь, позвонил покровителю по прямому телефону и договорился о встрече.

Встреча Гришина и Брежнева состоялась в Завидове – военно-охотничьем хозяйстве Министерства обороны, расположенном на границе Московской и Тверской областей, куда почти все лидеры Советского Союза любили приезжать отдохнуть и поохотиться. Это было место, где решались многие проблемы, в том числе мирового масштаба.

Весна была в самом разгаре, а здесь снег между деревьями еще и не начал таять, лишь потемнел немного, а сугробы осели. Кое-где на солнечных прогалинах появились проплешины бурой прошлогодней травы. Птицы хором и соло выводили немыслимые рулады – пинькали, цокали, трещали и свистели; в прозрачно-голубом небе на огромной высоте проплывал еле видный серебристый самолетик, оставляя за собой длинный и кудрявый белый след.

Леонид Ильич, хмурый и сосредоточенный, с ружьем на плече и в камуфляжном ватнике, шел по лесной дорожке рядом с Гришиным, который был на восемь лет моложе Генсека. Брежневу в свои семьдесят шесть было уже тяжело охотиться, но почти каждые выходные он стремился в любимое свое Завидово. Приезжал, жадно вдыхал свежий воздух, переодевался, потом выбирал одно из многочисленных своих ружей – их у него была целая коллекция – и отправлялся бродить по лесу, как заправский охотник. Иногда, даже в этом преклонном возрасте, он умудрялся пострелять, порой не без приключений. И вот как раз сейчас он упоенно рассказывал Гришину смешную историю, которая произошла с ним совсем недавно, перед поездкой в Чехословакию.

– Понимаешь, Витя, я по привычке взял свою любимую эмцешку, ну, ты знаешь, видел этот карабин с оптическим прицелом. И, как старый дурак, не прижал, как положено, плотно к плечу. А тут вижу кабана, выходит прямо на меня из кустов здоровущий свинтус! Ну, я взял да и пальнул в него. Кабану хоть бы хны, чуть на меня не бросился, егерь, слава богу, его уложил, а я разбил себе бровь, там отдача-то будь здоров!.. Хочу тебе, как другу, одну вещь сказать: ни хрена себе человек на своих ошибках не учится. Буквально на второй день уже поднимаюсь на вышку, мало ли что может произойти на земле, опять пристроился, и опять не плотно прижал ружьишко, и что ты думаешь? Стреляю – и опять неладуха, переносицу себе разбил. Даже смешно было… – и Брежнев громко расхохотался. Но, увидев недоумение в глазах Гришина, попытался объяснить: – Ты ж понимаешь, мне через день нужно в Прагу вылетать, а у меня на лице черт-те что… Так что пришлось на этот раз взять в загранпоездку не только врачей, но и профессиональных гримеров. И мне, точно я кинозвезда или актеришка там какой, по нескольку раз на дню замазывали и «забеливали» эти охотничьи отметины.

Они прошлись еще немного, и, когда подошли к лимузину, Гришин достал с заднего сиденья новенький карабин и преподнес Брежневу.

– Леонид… Это от ребят из торговли… они не успели вас поздравить со своим профессиональным праздником, вы были в отъезде.

При виде подарка глаза у Леонида Ильича загорелись, как у ребенка. Он взял в руки карабин и тут же прицелился в недалеко стоявшую вышку. Затем опустил ружье и прочитал вслух текст, выгравированный на пластине:

– «Леониду Ильичу Брежневу от работников советской торговли». Спасибо, Витя, ценю. Отменное ружьишко. – И тут же без всякого перехода спросил: – Ну и как там наша советская торговля поживает? Давненько я ею не интересовался.

– Думаю, что в принципе вся советская торговля живет неплохо, вот только у московской в последнее время начали возникать некоторые проблемы.

– Какие такие проблемы могут возникать в твоем хозяйстве? Москва ж… она столица, главный город страны. Порядок должен быть!

– Порядок, конечно, необходим, но всему есть пределы. Арестовали Анилину, жену директора «Березки». Если он виноват, судите, но зачем жену-то арестовывать?! Она заслуженный человек, заместитель директора первого гастронома, отличный работник, двое малых детей стали сиротами! Что это такое?! А взяли Анилину, чтоб выбить из нее показания на Беркутова! Те это даже не скрывают! Мы что, Леонид Ильич, в тридцать седьмой год возвращаемся?!

– В какой год? – переспросил Брежнев, он был сильно увлечен новым подарком, поэтому невнимательно слушал.

– В тридцать седьмой! Ты же помнишь!

– А как же! Память еще не всю пропили! – Брежнев рассмеялся, но тут же посерьезнел: – Знаешь, тут я с тобой согласен! Перегибать нельзя! Никак нельзя.

Гришин почувствовал, что попал в нужную интонацию, и решил тут же закрепить успех:

– Мы первая страна социализма! Осуждаем греческую хунту, Пиночета, а у себя творим такой же террор!

Они подошли к деревянному столу со скамейками, поставленному меж сосен. Стол был накрыт яркой клеенкой. Подбежал средних лет повар в фартуке, подобострастно обратился к Брежневу:

– Можно подавать, Леонид Ильич? По рюмашке настоечки?

– Давай, тащи! Рюмашка потом, сперва чайку горячего! На травках, ну, ты знаешь!

– Один момент! – ответил повар и убежал.

Брежнев пожевал ртом, словно что-то ему там мешало, поморщился, вздохнул.

– Сон пропал. Заснуть боюсь. Заснуть и не проснуться. Тут приснилось: будто заснул, а проснуться не могу. Слышу, жена вошла, просыпайся, говорит, а я понимаю: больше не проснусь! К чему бы это, а? Как думаешь?

– Я посоветуюсь с одним парапсихологом, отменнейший специалист! – попытался успокоить Брежнева Гришин. На что Леонид Ильич только отмахнулся.

Прибежал повар с горячим чаем.

– Организуй нам по рюмашке и закуску!

Повар кивнул и убежал. После чего Брежнев продолжил:

– Страх был такой, что сразу проснулся! И так был рад проснуться, что даже, знаешь, прослезился! А вот в лесу, на охоте, хорошо! Никакого страха! – Он улыбнулся. Гришин понимающе кивнул. Принесли выпивку, тарелки с закусками, налили по рюмке. Брежнев тут же поднял свою. – Ну, за охоту!

Они выпили, закусили. Гришин дожевал слоеный пирожок с рыбой и вернулся к своей теме:

– И что главное! Он бросил все силы своего комитета именно на Москву, словно наша столица исчадье ада, банда преступников! Я понимаю, метит в меня, хочет срезать под корень! Зачем же так, а, Леонид Ильич?!

Брежнев дал знак, налили еще по рюмке, он пожевал воздух во рту. Они чокнулись и выпили. После того как повар отошел, Брежнев тихо, словно по секрету, заметил:

– Он скоро переедет на Старую площадь! Секретарем по международным делам. Там ему будет не до тебя! Но согласись: все же много воруют! А ведь это у народа воруют, у нас с тобой! И кое-кого тряхнуть не мешает!

После второй лицо у Леонида Ильича посвежело, заблестели глаза. Он снова махнул рукой, подбежал повар, и рюмки вмиг снова наполнились.

Гришин решил продолжить:

– Тряхнуть-то можно, даже нужно, но только так, чтоб наших не трогали!

– Вот это правильно!

Они чокнулись и снова выпили. После оба старались уже не возвращаться к этой теме. Гришин понял, что Брежнев не даст его в обиду. Ни его самого, ни его людей. Поэтому ему пришлось выпить с хозяином еще несколько рюмок и около часа слушать рассказы об охотничьих приключениях и болячках старого Генсека.

Маша неспешно шла по Тверскому бульвару, когда вдруг навстречу ей со скамейки поднялся Антон и протянул три тюльпана.

– Еще раз с днем рождения!

– Вы меня балуете, Антон! – Маша растерялась, не знала, что и делать. Взять цветы или отказаться?

Антон заметил ее сомнения и протянул цветы еще раз, сунул прямо в руки.

– Такую женщину, как вы, нельзя не баловать! Я хочу вас пригласить в кафе, выпить по бокалу шампанского! Вы мне не откажете?

Маша заколебалась, взглянула на часы. Антон продолжал настаивать:

– Всего на полчаса! Чашка кофе, пирожное, бокал шампанского! Доставьте мне такое удовольствие!

Она по-прежнему молчала, стояла как вкопанная. Антон, понимая, что сейчас может произойти самое худшее, что она просто уйдет, не выдержал и вдруг встал перед ней на колени. Маша так и залилась краской.

– Перестаньте, что вы делаете?! Земля же еще мокрая, грязно!

Она оглянулась. С двух сторон к ним приближались люди. Она испугалась и подала Антону руку.

– Хорошо, хорошо, я согласна! Только поднимитесь!

После того как Антон поднялся и стал отряхиваться, она заметила строго, пряча лицо в букет:

– Но предупреждаю: на полчаса, не больше!

Антон, приведя себя в порядок, решительно взял Машу под руку, а потом посмотрел в глаза с такой нежностью, что она опять покраснела.

– Вы чудо! Идемте!

И они двинулись по бульвару. Он с нескрываемой радостью, она тоже, но боясь самой себе в том признаться.

Они шли по бульвару, Антон что-то рассказывал своей спутнице, бурно жестикулировал, и тут мимо них проехал на машине Беркутов и, увидев Антона, узнал его. Машина остановилась на красный. Тут уж у Беркутова выдалась возможность как следует рассмотреть парочку. И от внимания его не укрылось, как Антон влюбленно смотрит на свою спутницу. «А она даже очень ничего, хорошенькая, фигурка что надо, ноги красивые, вот только постарше ухажера будет», – подумал Беркутов и улыбнулся. Тут дали зеленый, машина проехала вперед, затем машина свернула в переулок, подкатила к магазину «Книги». Максимыч притормозил рядом с входом. Выходя, Беркутов бросил водителю:

– Я ненадолго!

– Сколько надо, столько и подождем, – ответил шофер.

Беркутов улыбнулся и вошел в магазин. Торговый зал небольшой, и покупателей всего двое. Беркутов подошел к продавщице.

– Мне нужен Лев Саныч!

Продавщица, увидев перед собой солидного мужчину, с радостью отвернулась от высокого тощего парня в очках, который явно надоел своими расспросами о поэтах-шестидесятниках. Он долбил и долбил, выспрашивал, когда наконец поступит в продажу новая книга Евтушенко, стихи которого лично он не очень уважает, но следует признать Евтушенко новатором, ведь тот придумал новые рифмы, «расшатанные, точно этажерки», да и лирика поэту скорее удается, чем нет, ну и так далее в том же духе. Она отошла от парня и любезно ответила Беркутову:

– Директор отъехал по срочному делу, но зам на месте! Вас проводить?

Беркутов кивнул.

Войдя в кабинет, Беркутов увидел женщину лет сорока – сорока пяти, сидящую за машинкой и тюкающую по клавишам одним пальцем. Георгий застыл на месте. Он сразу узнал Еву. Она совсем не изменилась. И она, подняв голову, тоже узнала его, растерялась, провела рукой по кудрявым темным волосам, поднялась, сняла очки, потом снова надела их.

Те же жесты, которые запомнились Беркутову, те же движения, только очки в далеком шестидесятом году у нее были другие.

Беркутов вспомнил, как он вернулся домой после отсидки в черном лагерном ватнике и шапке, с котомкой за плечами. С какой радостью он вошел в коммунальную квартиру на третьем этаже, распахнул дверь в свою комнату. Она была чистенькая, прибранная; Ева сидела у окна, вязала детские носочки на спицах, рядом в кроватке спал ребенок. Сказка, а не дом. Но сказка быстро кончилась. Беркутов снял шапку, вытянул из ватника тощую шею, взглянул на ребенка. На столе, покрытом клетчатой клеенкой, лежал на деревянной доске хлеб, стояла бутылка молока, сыр и колбаса на тарелочках. Ева, увидев мужа, испугалась, привстала со стула. Вязанье упало на пол. Она наклонилась, подняла его. Беркутов не сводил с ее гибкой фигуры восхищенных глаз. Ева покраснела, провела рукой по шапке темно-каштановых вьющихся волос. И спросила тихо, каким-то не своим голосом:

– Ты разве не получал моего письма?

Беркутов успел сделать шаг к ней и остановился, не понимая вопроса.

– Какое письмо, о чем?!

– Я послала тебе свидетельство о разводе! Прости, Жора, но я полюбила другого человека. И он тоже любит меня, – глядя в сторону, почти скороговоркой выпалила она. Беркутов был потрясен до глубины души.

– Но мы же… так любили друг друга! – Губы почему-то плохо слушались, он еле слышно добавил: – Ты же от родителей ушла ради меня! Разве не так?!

В ее глазах стояли слезы.

– Я полюбила другого, он ударник коммунистического труда!

– Но это же наш с тобой ребенок?!

Она кивнула. Затем заговорила очень быстро, как по писаному, словно долго репетировала эти фразы, словно должна выпалить их немедленно, иначе забудет.

– Николай усыновит его! Николай на хорошем счету, его приняли в партию! Прилично зарабатывает, станет примером, хорошим отцом нашему сыну! А клеймо твоей судимости не позволит Костику добиться успеха в жизни. Да его ни в один институт не примут! Я решила, ты согласишься со мной… – На последних словах слезы так и брызнули у нее из глаз, и она посмотрела на него с мольбой.

Беркутов пожал плечами:

– Но эту комнату таксопарк дал мне!

Ева смахнула слезы тыльной стороной ладошки и, опустив голову, пробормотала:

– Николай переписал ее на свое имя. Ты запятнал себя и лишился законной жилплощади.

Несколько секунд они молчали. Георгий невольно покосился на еду. До Москвы он добирался почти три дня и страшно оголодал. Ева уловила его взгляд.

– Я бы тебя покормила, но сейчас Николай вернется с работы. Ему будет неприятно тебя видеть.

– А еще что ему неприятно?! – с вызовом бросил он.

Ева смутилась.

– Я знаю, тебе больно, но и мне нелегко вести этот разговор. Однако мы должны переступить через эту боль и сделать все, чтобы нашему сыну жилось счастливо в будущем! – Она снова заплакала, почти уже беззвучно.

Беркутову захотелось подойти к ней, успокоить и постараться все вернуть. Будь что будет, лишь бы все оставалось как прежде. Но что-то помешало ему это сделать. И он, хмурясь и стараясь не смотреть больше на еду, спросил:

– А тебе самой, выходит, счастья уже не нужно?!

– Мне нет! Но ты еще будешь счастлив! – улыбнувшись сквозь слезы, сказала она.

«Но ты еще будешь счастлив!» – эту фразу бывшей жены тысячу раз вспоминал Беркутов, когда мытарился в поисках работы и жилья после отсидки, когда разгружал товары в магазине, куда удалось с трудом устроиться бывшему зэку. И каждый раз он отвечал себе: «Буду, обязательно буду счастлив!» Все это пронеслось в памяти Беркутова сейчас, когда он увидел Еву за машинкой в книжном магазине, и с губ чуть не сорвалось: «Господи, все это время я старался быть счастлив, наверное, для того, чтоб доказать тебе, что смогу?! Увидеться и рассказать, что не умер, что не потерялся, не сдался, что удалось кое-чего достигнуть! Что теперь у меня прекрасная семья, милая, добрая, красивая жена, есть уже почти взрослая дочь, есть работа, которую я люблю. Что, в конце концов, я счастлив!» Но затем Беркутов понял, что ни сейчас, ни тем более в другой раз ничего такого говорить ей просто не стоит. Теперь уже ни к чему. Он снова улыбнулся, порадовался тому, что Ева почти совсем не изменилась, ну разве что располнела немного, и новые очки ей очень даже к лицу. А затем просто, по-приятельски, как старой знакомой, сказал:

– Здравствуй, Ева! Лев Саныч обещал оставить мне альбом Босха!

И Ева, облегченно вздохнув, подхватила:

– Да, он мне говорил! – Она достала из шкафа альбом Босха и передала Беркутову.

– Сколько я должен? – по-деловому спросил Беркутов, доставая из кармана несколько купюр.

– Лев Саныч сказал, это подарок, – ответила она, жестом давая понять, что денег не примет.

Беркутов спрятал купюры в карман, взял альбом и произнес по слогам:

– Спа-си-бо!

Когда «Босх» оказался в его руках, Ева окончательно освободилась от охватившего ее смущения и спросила:

– Извини, до меня только сейчас дошло. Ты и есть тот самый Беркутов, директор первого гастронома?

– Что значит «тот самый»? – переспросил он, особо подчеркивая слово «тот».

– Ну, тот, кого называют директором улицы Горького?..

Беркутов усмехнулся:

– Мало ли что болтают! Ладно! Еще раз спасибо за книгу, и передайте мою благодарность Льву Санычу!

Он развернулся, чтобы уйти. Но тут Ева его удивила:

– Ты ничего не хочешь узнать о своем сыне?

Беркутов резко обернулся.

– Насколько я помню, твой ударник комтруда Николай усыновил моего Костю, а ты умоляла меня забыть и о сыне, и о тебе! – В голосе его звенели гневные нотки.

– Меня заставили родители! Они запугали меня, говорили: «Если ты не откажешься, мы от тебя откажемся и помогать не будем!» Я испугалась! Не за себя, за ребенка! И предала тебя! Но все эти двадцать лет я только и делаю, что виню себя во всех своих несчастьях! Я прожила несчастную жизнь! – Она закрыла лицо обеими руками и зарыдала.

Беркутов поморщился, не зная, как выйти из этой неловкой ситуации. На ближайшем к двери столе лежал роман Дюма «Двадцать лет спустя», и Беркутов быстрым жестом столкнул его на пол. Книга с грохотом упала. Ева вздрогнула, перестала рыдать, отняла руки от лица, удивленно взглянула на него и на книгу. Беркутов поднял книгу, положил на место.

– Не надо плакать. Я не держу на тебя зла. Столько лет прошло, все быльем поросло! – успокоил Беркутов Еву. Та тяжело вздохнула и немного успокоилась,

– С Николаем мы давно разошлись! Года через два… после того, как ты приходил. Я сразу как-то почувствовала, что мы разные люди. Да и он тоже. Я не держала его. Но он оказался порядочным человеком, помогал нам. И комнату твою оставил, а потом и двухкомнатной для нас добился, и деньгами тоже помогал!

Беркутова явно не интересовало, каким порядочным человеком оказался Николай, и он задал один короткий вопрос:

– Сын учится?

– Да. Точней, окончил факультет журналистики МГУ, сейчас работает в газете «Труд». Константин Листов, он взял мою фамилию!

– Константину Листову большой от меня привет! Если, конечно, он знает о моем существовании…

Она растерянно кивнула, не сводя с него глаз и ожидая услышать что-то ободряющее, но Беркутов взглянул на часы, развел руками, улыбнулся Еве и вышел.

Максимыч заметил изменение в настроении Беркутова еще до того, как тот сел в машину. Когда «Волга» не спеша отъезжала от магазина, Максимыч еще раз взглянул на шефа через зеркальце и увидел, что тот продолжает сидеть на заднем сиденье с каким-то хмурым и задумчивым видом.

– На обед или на работу? – решился нарушить молчание водитель.

– На работу! – быстро ответил Беркутов, словно ожидал этого вопроса, затем так же быстро сам задал неожиданный вопрос: – Скажи, Максимыч, а у тебя дети на стороне есть?

– На какой стороне? – не понял шофер.

– Ну, от первой жены, к примеру, или от любовницы, мало ли что в жизни бывает?!

Максимыч удивился, просто ушам своим не поверил. С чего это вдруг шеф завел такой разговор? Но, посмотрев еще раз в зеркало, подумал: «Мало ли что с ним происходит последнее время. Лучше сейчас не спрашивать, потом все сам скажет», – решил он. А затем ответил:

– Женился я, Георгий Константиныч, один раз, на других не зарился, вот и детей на стороне не завел! – Но, видя, что Беркутов никак не реагирует, все-таки решился: – А чего это вы вдруг спросили? – Он снова взглянул в зеркальце, увидел грустное лицо Беркутова. Тот поймал его взгляд, подмигнул по-свойски.

– Да так, вспомнилась тут одна история!

9

Антон пригласил Машу в кафе, и, так как помещение почти пустовало, официант предложил самим выбрать место. Антон указал на столик в углу, галантно отодвинул стул, перед тем как Маша села. Затем отошел, пошептался о чем-то с официантом и уселся напротив. Играла тихая музыка, лампочка бра на стене отбрасывала блики на блестящие светло-каштановые волосы Маши, и вокруг ее головы образовался золотистый ореол. Антон открыто, не стесняясь, любовался красотой своей возлюбленной, молчал и не сводил с нее глаз. В какой-то момент Маша даже ощутила неловкость, засмущалась, не знала, о чем заговорить, чтоб он не смотрел на нее вот так… откровенно. Она давно не захаживала в подобные заведения, ну разве что когда была студенткой. На столе появились бутылка шампанского, два «Столичных» салата и сыр. Антон не торопился, подождал, пока официант не принесет еще две отбивные, и, как только тот отошел, наполнил бокалы шампанским. Затем медленно, словно выполняя некий торжественный ритуал, обеими руками приподнял свой бокал. Маша занервничала, оглянулась по сторонам, но, убедившись, что посетителей почти нет, успокоилась. Потянулась к бокалу, но так и не взяла его в руки. Вместо этого сложила их на коленях, как примерная девочка. А потом укоризненно заметила:

– Ты же говорил: пирожное и шампанское. А тут целый пир…

– Я проголодался! Надеюсь, и вы тоже! Очень хочу выпить за добрую улыбку госпожи Судьбы, которая одарила меня этой встречей! За счастье быть рядом с вами, видеть вас!

Маша еще больше смутилась и подняла свой бокал. Они отпили по глотку.

– Однако ты весьма красноречивый юноша, – с улыбкой заметила она.

– И что в этом плохого?! Впрочем, помню слова вашего любимого Базарова: «Аркадий, не говори красиво!» Но вся эта высокопарность от робости и стеснения, – то ли утверждая, то ли задавая вопрос самому себе, ответил Антон.

– Вот уж не сказала бы, что ты робкий! А что касается красноречия, лучше бы использовал его в сочинениях, – заметила Маша.

– Спасибо за комплимент! Надеюсь, что и не нахал! Мне почему-то хочется о тебе заботиться! Ты такая трогательная и беззащитная! Быть рядом с тобой все время, всегда и везде, вот о чем я мечтаю.

– Не надо так говорить! Я замужем, – строго сказала она.

Антон заметил, что Маша смутилась, даже помрачнела как-то, и решил поднять ей настроение.

– А что, в замужних женщин уже не влюбляются? – с улыбкой глядя прямо ей в глаза, спросил Антон.

– Я же намного старше!

– Женщина всегда старше мужчины! Мудрее. – Он взял ее за руку, чуть сжал. Маша хоть и не сразу, но отняла руку, опять огляделась по сторонам.

Антон не унимался.

– Ты стесняешься быть со мной? – обиженно произнес он.

Маша покачала головой:

– Нет, но…

– Что ж, тогда давай выпьем за твоего мужа! Больше всего на свете я хочу, чтоб ты была счастлива! Хотя бы это я имею право пожелать?! – и он вновь поднял бокал.

Бокалы легко и почти беззвучно коснулись друг друга. Маша чуть пригубила, Антон же залпом выпил до дна. У него слегка закружилась голова, и он вдруг понял, что счастлив. Все как в сказке, он рядом с любимой женщиной, тихо играет музыка. Антон на несколько секунд закрыл глаза и обратился к Всевышнему: «Господи, продли этот счастливый миг, пожалуйста!»

Часы показывали половину третьего. Беркутов сидел за столом у себя в кабинете и с жадностью поедал салат оливье. Люся сидела напротив и с улыбкой смотрела на него.

– Вкусно?

– Не то слово! Вообще-то оливье я… – Он слегка поморщился, покачал головой. – Особенно никогда не жаловал! А вот от твоего оторваться не могу! – Он улыбнулся Люсе, она же продолжала восхищенно смотреть на него.

– А там есть секрет! Этот салат особенный, заговоренный, – шепотом призналась она.

Беркутов тут же отложил вилку.

– Это как понимать?

Люся игривым голосом уточнила:

– Не просто заговоренный, а на любовь!

– Салат? На любовь? – со смешком спросил он, снова берясь за вилку, и вновь зачерпнул горку салата. Она кивнула.

– Я люблю вас, – еле слышным шепотом призналась Люся и от смущения залилась краской.

Беркутов с трудом проглотил последнюю порцию. Вытер салфеткой губы. Люся приложила тыльную сторону ладони к щеке.

– Кажется, сейчас сгорю!

Беркутов встал и сделал вид, что собирается выйти.

– Принести огнетушитель?

– Ну что же вы такой не романтичный?! Я с первого дня, как вас увидела, сразу влюбилась, и те одиннадцать месяцев, что работаю с вами, влюбляюсь все сильнее и сильнее! Ничего не могу с собой поделать! Уговаривала себя по ночам и так, и сяк, твердила, что нанесу обиду Лидии Александровне, но чем больше уговариваю, тем сильнее люблю! – Она раскраснелась, шумно выдохнула, с трудом сдерживая озноб волнения.

– Люсенька!.. – жалостливым голосом начал было Беркутов, но она жестом остановила его.

– Умоляю вас! Только не надо ничего про огнетушитель! Я и без того на грани обморока! Мне столько сил стоило сказать вам все эти слова, что я… – Она не договорила. Немного помолчав, добавила: – Вы просто подумайте о том, что я вам сказала! Это очень серьезно для меня! – Она поднялась, по лицу можно было догадаться, что она собирается произнести еще что-то очень важное, но в это время дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул милицейский генерал-лейтенант. Услышав, что дверь приоткрылась, Люся тут же подхватила пустую салатницу и спросила совсем другим, обыденным, голосом: – Чаю принести?

Не успел Беркутов кивнуть, как она направилась к двери, потом остановилась, пропуская гостя в кабинет. Окинув девушку оценивающим взглядом, генерал вопросил густым баском:

– Можно, Георгий Константиныч?

– Не можно, а нужно, Владимир Михалыч! – Беркутов обрадовался генералу как избавителю. Затем повернулся к Люсе, махнул ей рукой. Та понимающе кивнула.

– Маленький графинчик и закуску? – спросила она.

Беркутов кивнул.

– Сейчас организую! А чаек тогда попозже?

– Именно!

Люся, одарив генерала нежнейшей улыбкой, вышла из кабинета. Тот посмотрел ей вслед и прокомментировал:

– Слушай! Вокруг тебя тут такие наяды гуляют без охраны, что просто обалдеть!

Люся, услышав последнюю реплику, усмехнулась и с высоко поднятой головой вышла из кабинета.

В предбаннике Зоя, рассматривавшая перед большим зеркалом новые осенние сапоги, увидев секретаршу и оценив ее стать, игриво промурлыкала:

– Ну, ты у нас прямо королева! Захарова, что происходит? Ты день ото дня все хорошеешь! Я тут уж подумала: а не познакомить ли тебя с моим сыном?!

– Поздно! Мое сердце уже занято! – отмахнулась секретарша.

– Ах вон оно как! И кто же этот счастливчик? – поинтересовалась Зоя.

– Ох, шепнула бы, да сглазить боюсь! А где такие сапожки дают? – перешла на другую тему Люся.

– Места знать надо! Но я и для тебя, голубушка, подсуетилась! Иди, на моем столе коробка лежит, – усмехнулась Платонова.

У Люси загорелись глаза. Она вбежала в кабинет, принесла оттуда коробку, вытащила один сапог, повертела его, рассмотрела и пришла в восторг:

– Югославские! И цвет мой! Прямо под плащик! Ой, спасибо, Зоя Сергеевна, спасибо огромное!

Она бросилась к ней, поцеловала и тут же стерла со щеки начальницы след от помады.

– А сына моего отвергла! – Зоя скроила обиженную гримаску. И прошла к себе в кабинет, Люся – следом.

– Да знакомьте, знакомьте! Я же знаю вашего сына, он на таких, как я, неученых, даже не посмотрит! Ладно, примерю потом! Сколько с меня? Ой, надо же отметить, а то носиться не будут! – И она вытащила из холодильника запотевший графинчик с водкой и разносолы под нее: осетрину, селедочку, соленые огурчики, грибы, лимончик, составила все на поднос. Зоя внимательно наблюдала за ней.

– Так сколько? – продолжая сервировать стол, спросила Люся.

– Нисколько. Я тебе их дарю, – понизив голос и насмешливо глядя на нее, проговорила Зоя.

– А между прочим, мой день рождения прошел, – сощурив глазки, ответила Люся, явно ожидая какого-то подвоха.

И дождалась, Зоя нашлась почти сразу же:

– Я ко Дню защиты детей подгадала! Только одна просьба: ты Жору оставь в покое! Я же вижу, как ты его обхаживаешь, – вдруг посерьезнев, заметила она, и Люся мгновенно вспыхнула от обиды.

– Что вы такое говорите, Зоя Сергеевна?! Обхаживать директора – это моя обязанность!

Люся вмиг посуровела, аккуратно положила сапог в коробку, закрыла ее, положила на стол, развернулась и направилась к двери. Зоя все поняла, двинулась за ней.

– Люся, не глупи! Я действительно для тебя их взяла! – Она попыталась загладить свою вину.

Люся обернулась:

– Спасибо за заботу, Зоя Сергеевна! Но я не сирота, сама в состоянии купить себе такие сапоги! Так и сделаю, прямо ко Дню Военно-морского флота!

Она подхватила поднос с закусками, потом передумала, с грохотом опустила его на стол и с гордой осанкой вышла из кабинета. Зоя хмуро посмотрела ей вслед.

Скачко снял трубку и набрал номер, несколько секунд слушал длинные гудки вызова, потом опустил ее обратно на рычаг. Посмотрел на часы, вздохнул. Боков сидел у стола, просматривал бумаги, изредка поглядывал на шефа, переживал за него. Скачко хотел было позвонить еще раз, но, махнув рукой, встал, подошел к Бокову и спокойно, не говоря ни слова, взял его чашку и допил кофе. Тот недоуменно посмотрел на полковника – прежде за ним такого никогда не водилось.

– Не отвечает, – мрачно вздохнул Скачко.

– Дело ясное. На кафедре гудят. День рождения все-таки! – попытался утешить начальника Боков.

– Это у них не принято. У них чаще поминки справляют, как ни цинично это звучит!

Боков нахмурился.

– Поезжайте-ка вы домой! А я останусь на хозяйстве! – посоветовал он. – Купите большой торт, цветы, лучше розы, помойте пол, наденьте свежую рубашку с галстуком, сервируйте стол для чая, включите громкую веселую музыку и ждите!

Скачко поморщился.

– Какой еще пол, какая музыка?! Ты с ума сошел, – огрызнулся он и вышел из кабинета.

Боков лишь плечами пожал, заглянул в пустую чашку. Даже кофейка у него не осталось.

Люся сидела в приемной за пишущей машинкой и серьезно нервничала после неудавшегося разговора с Зоей. Оттого, что допустила ошибку, не слишком дипломатично себя вела с начальницей, чего прежде никогда не бывало. Люсе ужасно хотелось выругаться, но, так как в приемной сидели не только постоянные «просители», но и несколько незнакомых ей человек, она лишь вздыхала и нервно меняла листы бумаги в машинке, а испорченные, сердито скомкав, бросала в корзину. Но вот наконец дверь директорского кабинета отворилась, и оттуда вышли Беркутов с генералом. Лицо последнего раскраснелось, видно, крепко принял на грудь, Беркутов же выглядел как обычно: собранный, элегантный и трезвый. Генерал, не обращая внимания на других, несколько раз подряд обнял и расцеловал директора. Уже было направился на выход, но вернулся и снова полез целоваться. Когда же Беркутов отстранился, причем довольно резко, генерал несколько секунд тупо смотрел на него, но, видно, опомнился, поблагодарил за гостеприимство и добавил:

– Все! Все, ухожу. Меня ждут в Минобре. И не забудь самое главное, Константиныч! Смотри, не забудь! Знай, что я у тебя есть! Если что не так там с кем-нибудь… сразу звони! Все проблемы решим!

Заплетающимся языком генерал выговорил всю эту тираду, затем уставился на Люсю, сделал по направлению к ней шаг, но неожиданно по-военному скомандовал сам себе: «Кру-гом» – и, после того как четко выполнил эту команду, махнул рукой и ушел нетвердой походкой. Только после его ухода Беркутов обратил внимание на тех, кто сидел в приемной. Среди прочих заметил и дядю Корнея. Хотел было поприветствовать старого друга, но в это время один из посетителей, невысокий полноватый мужчина в элегантной светло-серой тройке, поднялся и, широко улыбаясь, подошел к Беркутову, пожал ему руку.

– Георгий Константинович, мое почтение! Давненько мы не имели счастья лицезреть вас с Лидией Санной в нашем театре! Совсем нас забыли!

– Каюсь, но что делать! Дела, дела… – Беркутов виновато улыбнулся. – Вот и сейчас вдруг срочно вызывают. А вы, Сергей Иваныч, зайдите по своему вопросу к Зое Сергевне, она теперь вместо Веры Петровны! Так что побежал, вы уж не обессудьте!

– Понимаю, понимаю! У нас через неделю шикарная премьера, я пришлю приглашение для вас с Лидией Санной! Настоятельно ждем!

– Спасибо, постараюсь.

Люся бросила на Беркутова беглый взгляд.

Беркутов еще раз пообещал директору театра обязательно быть на премьере, затем обернулся к дяде Корнею:

– Корней Потапыч, идемте, нас уже ждут.

Корней так и не понял, кто ждет их с Беркутовым, но тут же встрепенулся, быстро встал со стула и последовал за старым другом. Уже на выходе Беркутов обратился к Люсе, велел, чтоб та согласно списку отоварила посетителей.

Дядя Корней и Беркутов обедали в ресторане «Узбекистан», в том самом отдельном кабинете, где чаще всего проходили деловые встречи с Аримовым. Официант принес два монпара и, проследив, всего ли хватает на столе, вышел из кабинета.

На протяжении всего того времени, что они ехали на машине до ресторана, Беркутов не проронил ни слова, только внимательно изучал какие-то накладные, что-то подсчитывал, отмечал карандашом, вновь считал. Корней понимал, что Жора сильно занят, по сосредоточенному лицу можно было догадаться, что сейчас не время для разговоров, поэтому решил дождаться, пока Беркутов заговорит первым. А заговорил он, только когда они уже оказались в ресторане за столиком.

– Ты хоть расскажи, дядя Корней, что у тебя за событие грядет? А то мы прошлый раз и потолковать нормально не успели!

– Так внучку замуж выдаю! – обрадовался вопросу дядя Корней. И затараторил: – Нынче, сам знаешь, каждый стремится побогаче завернуть! Тесть мой будущий для свадьбы целый ресторан снял! Во как! Оркестр пригласил, а в ресторане этом из закусок только селедка да салат оливье! И котлеты пожарские на второе. По мне, так и ладно! Но бабы, сам знаешь: нет – и все! Чтоб было как у людей. Вплоть до того, что свадьбу вообще отложить до лучших времен!

Он вздохнул. Беркутов улыбнулся. Дядя Корней продолжил:

– И что прикажешь делать?! Тут я про тебя и вспомнил!

– Понятно, – кивнул Беркутов. – Говори, что надо? Не стесняйся.

– Я, конечно, нехорошо поступил, что из-за шкурного вопроса про тебя вспомнил! Да и неудобно было беспокоить. Ты ж теперь вон какая у нас величина! Сам видел в предбаннике, все лезут с протянутой рукой, а гастроном-то не резиновый, на всех манной кашки не хватит! Не слепой, вижу, что вокруг деется! Отъедь-ка вон в Коломну или даже в Мытищи, там один «Частик в томате» да «Завтрак туриста»! А в соседних областях и того хуже!

Беркутов опять согласно качнул головой. Дядя Корней завелся уже всерьез, глаза горели, а голос стал тише:

– Как же это мы, Георгий, до такого докатились? Я помню, перед войной в твоем же магазине прилавки ломились! Заходи, бери не хочу! А уж на рынках – чего хошь, глаза разбегаются! Вот только тогда денег ни у кого не было! Получали мало, жили скромно, но не жаловались, – вздохнул он.

Беркутов, помрачнев, сразу и не нашелся что ответить.

– Да, непростой вопрос, – пробормотал он и принялся за еду.

Корней решил пойти еще дальше в поисках виноватых:

– Неужели опять вредительство началось? Великая, можно сказать, страна, космические корабли запускаем, а такую простую вещь, как накормить человека, сотворить не можем! Говорят, будто… – Он огляделся по сторонам и продолжил: —…До революции мы своим зерном пол-Европы кормили! А что же теперь-то? И целину вон распахали, Среднюю Азию оросили… Не пойму я, хоть ты убей!

Беркутов снисходительно улыбнулся:

– Временные трудности, дядя Корней! Но все исправится, верь мне! Не все еще честно работают! А сколько мы другим помогаем?! Ты ешь, это вкусный суп! Шашлык еще принесут! Давай-ка выпей для аппетита!

Он налил дяде Корнею водки, они чокнулись. Корней свою лихо опрокинул, а Беркутов, не притронувшись, поставил свою рюмку на место.

В завершении трапезы, после того как они хорошо поели и хорошо выпили, каждый поднимал свой бокал, но были в них разные напитки: Корней продолжил пить водочку, а Беркутов – сок и чай. Официант принес две порции мороженого, и дядя Корней, увидев разноцветные шарики, ахнул:

– Я такого и не видал! Ишь как раскрасили!

Он запустил ложку в вазочку, попробовал.

– Надо же, вкуснотища какая! А ведь я случайно тебя нашел! Прочитал статейку в «Московской правде», а там написано: Беркутов Георгий Константиныч – душа коллектива и прочее, и прочее! Думаю: неужели Жорка? Вот и решил проверить! Дети-то у тебя есть?

Беркутов вздохнул:

– Дочери двадцать один год, на четвертом курсе педагогического, отличница, мы с женой не нарадуемся!

В ответ и дядя Корней тоже вздохнул:

– А у меня жинка хворобу где-то подхватила! На глазах угасает! Пока что держится и все твердит: «Хочу до свадьбы внучки дожить!»

Беркутов бросил в чашку с чаем шарик мороженого и стал медленно размешивать.

– Что с ней?

Дядя Корней хотел было спросить, зачем это ему, но передумал, нужно было отвечать на поставленный вопрос.

– Если б я знал! Да сами врачи из поликлиники ничего определить не могут, гоняют из одного кабинета в другой! А жинка плачет: уж не рак ли вот, мол, и не говорят ей!

– Давай хорошим врачам ее покажем! Я договорюсь, – загорелся Беркутов и снова наполнил рюмку дяди Корнея. Поднял свою чашку, они чокнулись. Но тут впервые за время застолья Корней не стал пить в одиночку и попросил Жору налить и себе хоть немного. После того как Беркутов налил в рюмку несколько капель, они вновь чокнулись. Корней по привычке опрокинул, а Беркутов лишь пригубил. Потом поставил рюмку на стол и продолжил:

– У меня в друзьях два диагноста-академика имеются, они быстро разберутся! Я завтра же договорюсь, жена сходит к ним на прием, уж они-то не ошибутся!

– Да как-то неудобно! – застеснялся дядя Корней.

– Разговорчики в строю! Помнишь, чья поговорка?! – повеселел Беркутов.

– Да, есть такая поговорка, – улыбнулся и дядя Корней.

– Ты ж для меня как отец! Не волнуйся, я тут все устрою, ей только съездить! А уж они не ошибутся, точно тебе говорю! – Он поднял рюмку с остатками водки, взял бутылку, добавил немного себе и вновь налил Корею. – На сей раз я хочу выпить и за здоровье твоей жены, и за тебя, дядя Корней! Ты меня спас в юности, а такое не забывается! – Они чокнулись и выпили, как это бывало в то далекое послевоенное время, о котором каждый из них часто вспоминал.

Когда Скачко вошел в приемную и по привычке двинулся к кабинету Култакова, лощеный и подтянутый адъютантик с капитанскими погонами на плечах, молодцеватый, обаятельный на вид, неожиданно вскочил и жестом остановил его:

– Извините, товарищ полковник, но генерал просил немного подождать! У него важный разговор! – Легкая улыбка играла у него на губах.

Скачко кивнул, присел на стул. Сел и адъютант. На столе у него лежал блокнот, куда он вписывал какие-то странные закорючки. Заметив, что Скачко наблюдает за его работой, адъютант закрыл блокнот.

– Может чаю, товарищ полковник?

– Нет, спасибо! – Скачко отрицательно качнул головой и уставился в окно, за которым на фоне бледно-голубого неба колыхались от ветра ветви деревьев с набухшими почками.

Генерал Култаков действительно был занят, говорил по телефону с большим боссом из Московского горкома партии. Так уж было принято, что высокое партийное начальство имело право интересоваться всеми текущими делами, кроме, конечно, работы внешней разведки. Вот и приходилось иногда выкручиваться всем, даже генералу. После того как ему был поставлен ряд неприятных вопросов на тему того, как КГБ ведет дело о взятках, Култакову пришлось выкручиваться. Выходило у него это довольно витиевато.

– Анилина у нас проходит по делу «Березки», и других тем мы по ней не затрагиваем! И уж тем более о Беркутове! Не понимаю причин вашего беспокойства!.. У вас достоверные данные?! Вот как?! Интересно-интересно!.. Не беспокойтесь, Игнатий Федорович, я непременно разберусь и сразу же вас проинформирую, насколько достоверны эти сведения!.. Да-да, обещаю немедленно разобраться, дайте мне пару дней!.. Всего доброго!

После того как горкомовец положил трубку, заметно помрачневший генерал призадумался. Потом сердито грохнул кулаком по столу, шумно вздохнул, поморщился и потер левое предплечье. Пребывая в самом мрачном расположении духа, он несколько минут сидел один в кабинете. Достал из пузырька таблетку, забросил в рот, запил водой. Потом взял трубку внутреннего телефона и связался с адъютантом.

– Скачко там?.. Пусть войдет! – Он вздохнул.

Вошел Скачко.

– Товарищ генерал! Полковник Скачко по вашему приказанию…

Култаков махнул рукой:

– Садись!

Скачко хотел начать доклад, но Култаков его остановил, снова снял трубку внутреннего телефона.

– Кофейку организуй нам! Что, каждый раз напоминать?! – Он положил трубку. – Ну, выкладывай, что там у вас по Беркутову?

– Беркутов имел судимость… – начал отчет полковник, но тут же был остановлен.

– Вот как?! – обрадовался Култаков.

Вошел адъютант, генерал сразу умолк. Капитан принес на подносе две чашки кофе, сахар, печенье, поставил на стол, и, только когда он вышел и затворил за собой дверь, Култаков ободряюще кивнул Скачко:

– Ну-ну, давай выкладывай!

– Дело на первый взгляд пустяковое! Пятьдесят девятый год. Провез пассажира без счетчика, попал под проверку. Таксистом работал! Получил год и шесть месяцев общего режима!

Спокойно выслушав отчет Скачко, генерал быстро проанализировал все им сказанное и понял, что наконец есть за что зацепиться. И сразу оживился:

– Ты правильно отметил: на первый взгляд пустяковое! На первый! Но мы-то с тобой знаем, что с таких вот пустяков все и начинается, верно? С юности привык ловчить, обманывать, его схватили за руку, а в тюрьме основательно выучили воровской науке! Вот они, истоки, которые и привели к хищениям в глобальных масштабах! Молодцы, что раскопали! Теперь надо лишь умно продумать всю систему следственных мероприятий, чтоб схватить преступника за руку!

Скачко немного удивился, но не подал виду.

– Ну, он пока что не преступник… Ни в чем не обвиняется.

Генерал возмущенно перебил его:

– Оставь эту мерихлюндию для газетчиков! После тюрьмы исправлению не подлежат! Чтоб завтра же у меня на столе лежал план следственных мероприятий! Но все держать в тайне! За этим Беркутовым такие силы, что, если оступимся, нам головы свернут не задумываясь! Официально мы такого дела не заводили, его нет! Ты понял?!

Скачко кивнул и тут же встал.

– Я могу идти? – спросил по уставу полковник.

Култаков не ответил. Глотнул кофе, потом вдруг поднялся, подошел к полковнику, положил ему руку на плечо, доверительно заглянул в глаза.

– А у тебя завелся крот, мой милый, – еле слышно, ласковым шепотком, проговорил генерал, так и обжигая его ледяным взглядом.

У полковника вытянулось лицо.

– Какой еще «крот»?!

– Ну, это я образно выразился! Стукач! Бегает и стучит! Да не куда-нибудь, а в горком! Это уж не ты ли стучишь, а, друг ситный?!

Полковник посерел лицом, усмехнулся:

– Вы мне не доверяете?!

– Если б не доверял, не завел бы разговор! Но кто-то из твоих людей этим промышляет! К примеру, в горкоме уже знают, что мы проявляем пристальный интерес к Беркутову! И принуждаем Анилину слить на него компромат! Кроме тебя, ее кто-то допрашивал? – Последний вопрос был задан самым жестким тоном. Таких интонаций в голосе начальства полковник не слышал давно.

– Следователь же назначен!

– Бондарева я знаю, он кремень, – ответил генерал и сердито махнул рукой. Затем, впившись в Скачко острым взглядом, опять взялся за свое: – Ты с кем-то об этих допросах вел разговор?

Скачко пожал плечами:

– С Боковым. Но так, в общих чертах…

– Меня эти общие черти и черточки не интересуют! Там попросили разобраться в этом вопросе и доложить. По просьбе Гришина звонили! Сам секретарь горкома. Теперь понимаешь, какие тузы стоят за Беркутовым, если арест Анилиной вызвал у них чуть ли не панику?!

Скачко кивнул. Генерал посмотрел ему в глаза и мрачно покачал головой.

– Вычисли мне этого крота-ловкача и доложи. – Последнее он произнес почти шепотом, но это было страшней, чем если бы генерал кричал. Полковник еще долго вспоминал этот шепот.

Антон тихонько качал Машу на качелях, которые стояли на детской площадке перед домом, где она жила. Она сидела грустная и задумчивая. И эта грусть постепенно передалась и Антону.

– У вас, наверное, вечером торжество, торт со свечами…

У Маши слезы навернулись на глаза. Антон сделал вид, что не заметил, и резко сменил тему:

– А я читаю тут вашего Ананьева и через страницу засыпаю! Разве это литература? У нас что, писать разучились? Ну скажите мне, Мариванна? Есть какая-нибудь книга, которую, хоть с натяжкой, можно было бы сравнить с Толстым? Последнее, что поразило, был «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» Солженицына! А так хочется чего-то сильного и настоящего! Правдивого, пронзительного.

– Очень хочется? – грустно спросила Маша.

Антон не ответил, просто кивнул. Тогда она вдруг загадочно улыбнулась, резко соскочила с качелей и побежала к подъезду. Антон так и остался на месте, вцепившись в качели.

– Мариванна, вы куда? – окликнул он. – Вы что, опять обиделись?..

Маша остановилась у подъезда, обернулась к нему и крикнула одно слово:

– Подожди!

И после этого забежала в подъезд. Антон, удивленно хмыкнув, остался ее ждать. Такое ясное с утра небо вдруг потемнело, подул, поднимая пыль, сильный холодный ветер, и, озябнув, Антон подпрыгнул, повис на турнике. Хотел отжаться, но ни разу не получилось. Он погрустнел, тяжело вздохнул.

– Совсем форму потерял, – с досадой констатировал он.

Через несколько минут Маша вернулась, принесла книгу, завернутую в газету, сама показала первую страницу. Антон увидел название: «Август 14-го». Это Солженицын! У него округлились глаза, он недоуменно взглянул на Машу. Она приложила палец к губам.

– Только молчок! Ничего не говори, иди домой, даю на два дня! Никому не давать, никому ничего не говорить! Умеешь тайны хранить?

Он кивнул. Маша продолжила:

– Я надеюсь, что это так! Иди, читай настоящее и не грусти! Я рада сделать для тебя что-то хорошее!

И Маша, не говоря больше ни слова, развернулась и ушла в подъезд.

Скачко первым зашел в кабинет, за ним проследовал Боков. Скачко тут же стал набирать номер телефона. По всему было видно, что он нервничает, к тому же с первого раза сорвался номер, и пришлось перенабирать. Он долго слушал протяжные гудки, потом с грохотом бросил трубку. Затем, словно от этого несостоявшегося разговора по телефону зависело все в его жизни, набросился на Бокова:

– Култаков требует от нас план следственных мероприятий по Беркутову. Через два часа жду тебя с планом!

– Это что, теперь наш профиль? – не без иронии спросил майор, и Скачко ожег его резким взглядом.

– Слушай… ты тут не умничай, – начал было отчитывать его полковник, но Боков тут же поспешил исправиться:

– Простите, товарищ полковник, больше не повторится! Разрешите идти выполнять приказание?!

Полковник не ответил, набрал еще раз все тот же номер, вновь услышал длинные гудки и на сей раз уже спокойно положил трубку. Видно, выпустил пары.

– Я отъеду на пару часиков домой, а ты руки в ноги и за работу! Вернусь, детально все обсудим! Там еще один вопросик возник! Так что, когда вернешься, никуда не уходи! Дождись меня. Остальные чем занимаются?

– Все при деле!

Скачко поморщился, снова набрал телефонный номер. Вновь пошли знакомые длинные гудки.

Телефон звонил уже не первый раз, но Маша не поднимала трубку, она лежала на диване и беззвучно плакала. Когда в очередной раз звонки резко оборвались, Маша немного успокоилась, повернулась, увидела на серванте любимую свою фотографию, где они вдвоем с Пашей в Крыму, стоят в обнимку на берегу, такие счастливые и беззаботные. Рядом еще один его портрет, здесь он такой строгий, смотрит из-под шляпы с укором, словно знает про нее что-то нехорошее, постыдное… Этот снимок Маша не любила. Часы на серванте показывали половину четвертого. Маша вдруг поднялась. Прошла к тумбочке, где стоял телефон, сняла трубку, набрала номер. Когда на том проводе ответили, она, даже не здороваясь, просто спросила:

– Мам, можно я к тебе приеду?..

Мать сразу поняла, что с Машей происходит что-то неладное. Забеспокоилась:

– Что-то случилось, доченька?

– Ничего особенного. Все, как всегда, нормально, – попыталась сгладить ситуацию Маша, затем еще раз для уверенности спросила: – Так я могу приехать?!

– Конечно, приезжай! Я тут как раз готовлю праздничный ужин, мы с папой, как в добрые старые времена, собрались отпраздновать твой день рождения. Так что нам будет приятно, если ты приедешь! Угощу тебя твоими любимыми блинчиками с клубничным вареньем.

У Маши на глаза навернулись слезы.

– Уже лечу, мамочка! – И она положила трубку.

10

Тюкая одним пальцем, Ева сидела за машинкой в кабинете директора книжного магазина, когда ворвался ее сын Костя. Подскочил к матери, поцеловал ее.

– Где Босх? – поинтересовался он сразу же после поцелуя.

Ева отодвинула машинку, нагнулась, достала из ящика альбом и передала сыну. Тот сразу открыл его, стал листать и восхищаться.

– Здорово! Все про нас! – Он задержался на иллюстрации под названием «Воз сена». – Ну, сама посмотри, все как у нас. Хапают и хапают, кто больше, кто меньше, но хапают все.

– Ты уж помолчал бы. Не увлекайся, а то мало ли кто услышит, – погрозила она пальцем.

– Ладно, мам, лучше скажи, еще экземплярчик найдется?

Ева, обернувшись к нему, строго заметила:

– В изобразительном отделе, четыре рубля восемьдесят пять копеек, никто им не интересуется!

Костя оторопел, положил книгу на стол.

– А чего ты мне даешь, оставь себе! Я думал, у вас ажиотаж, не достать! – Он порылся в кармане, достал несколько купюр. – Вот, держи, у меня деньги есть, сам возьму сколько надо!

Ева взяла книгу, пожала плечами. Видя, что Костя собрался уходить, остановила его за руку:

– Подожди, сынок, успеешь! Присядь! Я сегодня твоего отца видела!

Костя хоть и присел на стул, но, услышав про отца, поморщился и тут же поднялся.

– Сядь и послушай, – строгим голосом приказала она.

Костя шумно вздохнул, но матери покорился, сел.

– Николай Иваныч не твой отец, не настоящий! Не родной. Пришла пора обо всем рассказать! – У Евы на глаза навернулись слезы.

Костя недоуменно взглянул на мать. Парень не знал, что делать, встать и уйти или остаться и слушать. Но, увидев в глазах матери слезы, решил остаться.

Антон после свидания с Машей был счастлив. Счастлив оттого, что впервые ему удалось пробыть с Машей так долго, счастлив, что им удалось посидеть в кафе и выпить по бокалу шампанского, счастлив, что она наконец раскрылась ему. Во всяком случае, так ему показалось. Нет, конечно же, раскрылась, раз дала почитать запрещенную книгу, «Август 14-го», о которой можно было услышать только по вражескому радио. А это означало, что она ему доверяет! И он радостно побежал к остановке, крепко сжимая в руке портфель с книгой. Даже не побежал, а полетел. Одним из первых вскочил в трамвай, занял место у окна. Когда к трамваю подбежал Ширшов – он решил съездить на рынок за рассадой для тещи, а то совсем запилила, – двери уже закрылись. Ширшов забарабанил в дверь, и вагоновожатая, толстая пожилая тетка, взглянув в зеркальце, выругалась шепотом, но двери открыла. Ширшов заскочил в трамвай с передней площадки, в знак благодарности махнул тетке рукой. Потом бросил три медные копейки в кассу, оторвал билет, стал пробираться в глубь салона, увидел свободное сиденье у окна, но тут прямо перед носом на это место плюхнулась какая-то старушка. Ширшов вздохнул, прошел вперед и остановился позади Антона. Тот же продолжал пребывать в самом радужном настроении. И еще его сжигало нетерпение. Он вытащил заветную книгу из портфеля, открыл, пролистал ее. Ширшов смотрел в окно, на пролетающие мимо дома, деревья в светло-зеленом ореоле – начала распускаться листва. Весна окончательно вступила в свои права. И ему почему-то стало грустно, все радуются весне, а он как проклятый продолжает мотаться по работе, и конца-края этому не видно, как и результатов, которые ждет начальство. Тем временем Антон, пролистав книгу, вернулся к первой странице, где было напечатано имя автора, название романа и чуть ниже – название парижского издательства. Ширшов оторвался от проплывающей панорамы города, рассеянно взглянул на книгу, но, выхватив цепким взглядом имя автора и название издательства, тут же напрягся, поняв, что за «фолиант» держит в руках незнакомый юноша. Взглянул на него. На вид лет двадцать, студент, наверное. Одет прилично, курточка модная клетчатая, джинсы. Вот сволочь! Интересно, откуда взял?.. Может, не только читает, но и в распространении замешан?.. Антон оторвался от страницы, выглянул в окно, быстро закрыл книгу, сунул ее в портфель и поспешил к выходу. Ширшов оставался стоять на месте. Сиденье у окна освободилось. Двери раскрылись, все стали выходить. Ширшов медлил, не зная, как поступить, как вдруг словно что-то подтолкнуло его в спину. Он двинулся к выходу, но двери уже закрылись.

– Эй, красавица, открой! – крикнул он вагоновожатой. Та, увидев уже знакомого недотепу, недовольно покачала головой, но двери открыла. Оперативник пулей выскочил из трамвая.

Костя выслушал весь рассказ матери молча. Несколько раз хотел перебить ее, уточнить, как они познакомились, почему она выгнала отца, когда тот вернулся из тюрьмы. Но сдержался, промолчал, решил оставить на потом. Он так часто поступал: ждал, когда мать успокоится или пройдет какое-то время, день-два, и потом неожиданно вдруг задавал ей вопрос, прямо в лоб. В таких ситуациях мать всегда терялась и начинала говорить правду. Нет, вруньей она не была, просто иногда, сильно переживая, недоговаривала. Может, и сейчас с ней происходит то же самое, подумал он, продолжая успокаивать себя и нервно крутить на углу стола миниатюрную деревянную юлу. Когда юла свалилась на бок, он взял со стола книгу Дюма «Двадцать лет спустя», повертел ее в руках, бросил на стол, но промахнулся – книга шлепнулась на пол. Ева вздрогнула.

– Почему ты раньше мне ничего не говорила? – наконец решился он спросить.

– Мне было стыдно! Я же предала его! Нашу комнату ему дали, а я, пользуясь тем, что Георгия посадили, выписала его, выгнала, прогнала твоего настоящего отца, да еще зимой, морозы стояли!.. А хуже всего то, что я любила его, любила по-настоящему, а потом так позорно струсила!..

Слезинки поползли у нее по щекам. Костя нахмурился. Ева вздохнула, достала платок.

Костя, не зная, что и сказать, растерянно пробормотал:

– Да уж!

– Я слабая, Костик! В юности меня хватило лишь на то, чтоб, полюбив Георгия, бросить родительский дом и уйти с ним. Но я безумно любила его! А на остальное, видно, уже просто сил недостало! Мне стыдно, Костик, очень стыдно!

Она вытащила платочек, отделанный кружевной каймой, смахнула слезы, шумно выдохнула. Механически открыла альбом Босха и наткнулась на картину ада. Вгляделась в нее, ужаснулась и тут же захлопнула книгу.

Костя успел заметить иллюстрацию.

– Какого черта тогда я этого фикуса папой величал! Порой даже чувство вины испытывал, подумывал, не сходить ли к нему в гости, помириться! А оно вон как!..

Он удрученно покачал головой.

– Не надо так, Костя! Николай Иваныч тоже хороший человек, он так много сделал для нас, – сквозь слезы проговорила Ева, потом закрыла лицо руками и разрыдалась уже в полный голос.

Ширшов, выскочив из трамвая, подождал, пока тот проедет, за это время основная масса людей уже успела перейти дорогу. Он быстро перебежал через пути, прощупывая цепким взглядом всех вышедших из трамвая, и не увидел Антона. Неужели упустил?.. Вот черт, хоть и малахольный с виду, а прыткий какой!.. Но тут он заметил, как в отдалении мелькнула знакомая клетчатая куртка. Длинноногий парень с портфелем сворачивал за угол дома, и Ширшов, не раздумывая, тут же кинулся за ним. А когда почти нагнал парня, двинулся следом, держась на безопасном расстоянии, чтоб этот антисоветчик не заметил слежки. Но, похоже, тот был в таких делах не искушен, даже ни разу не обернулся. Вот он свернул в переулок и продолжал быстро шагать вперед. Ширшов не отставал. Они шли на расстоянии метров десяти друг от друга. Парень свернул во двор. Тот был пуст, лишь толстый пацан-коротышка лет десяти висел на турнике. Увидев Антона, отпустил перекладину, плюхнулся на землю. Хотел было поздороваться с соседом, но Антон, не замечая его, зашел в подъезд. Ширшов последовал за ним.

Это был старый дом без лифта. Парень легко и шустро взбежал на второй этаж. Звякнули ключи. Ширшов, следовавший за ним, прижался к стене, затем осторожно высунулся, увидел дверь, которую открывал Антон, и табличку с номером 4 на ней. Студент вошел в квартиру. Дверь за ним захлопнулась. Капитан помедлил и спустился вниз. Вышел из подъезда.

Десятилетний пацан по-прежнему висел на турнике. Ширшов подошел к детской площадке, присел на качели, которые находились рядом. Заметив взрослого незнакомца, пацан засмущался, спрыгнул на землю.

– Побыстрее подрасти хочешь? – скроив добродушную мину, спросил Ширшов, но пацан не ответил. – Надо по утрам тянуться! Сразу после сна! Как проснешься, лежи на кровати, на спине, и тянись изо всех сил! До хруста позвонков! И так каждое утро! Я в свое время на десять сантиметров таким макаром вытянулся! Не веришь? Честное пионерское! – И он шутливо отсалютовал, а с губ его не сходила приветливая и такая располагающая улыбка. Маленький толстяк тоже заулыбался.

– Правда, что ли? – спросил он. И почесал в затылке.

Ширшов понял, что попал в точку, первый раунд за ним, и решил пойти дальше:

– Тебя как звать-то?

– Толян, – ответил мальчишка и приблизился к Ширшову на несколько шагов.

– А меня Алексей! Бум знакомы! – Ширшов протянул ему руку, Толян протянул свою. Ширшов крепко пожал ее. – Рука слабая, нет крепости! Каждое утро делай вот так! – Сложив пальцы рук «замком», он показал ему несколько простых упражнений.

Толян тут же начал повторять. «Вот и попался на крючок, можно атаковать», – подумал Ширшов и спросил напрямую:

– А что за парень сейчас прошел в подъезд?

– Антон, что ли? – переспросил Толян, продолжая, как робот, выполнять показанные ему упражнения.

– Ага, да, точно, Антон! – подхватил капитан, как будто знал Антона всю жизнь, но почему-то подзабыл имя.

– Парень как парень. В университете учится, – с оттенком зависти прокомментировал Толян.

– А фамилия его… вроде бы… – протянул капитан, ожидая, что мальчуган подхватит. Что и произошло.

– Платонов! – уточнил Толян.

– Да, да, Платонов! Шмотки на нем такие фирменные! – продолжил свою игру Ширшов, понимая, что вышел на простака, которого можно раззадорить и разговорить.

– Еще бы! Мать замдиректора большого гастронома!

– Что ты говоришь?! – удивился капитан.

В это время одно из окон в доме распахнулось, оттуда высунулась немолодая женщина в халате и бигуди и властно крикнула:

– Толик, быстро домой! Пора уроки делать!

Толян, вздрогнув от ее требовательного окрика, взглянул еще раз на Ширшова, к которому проникся явной симпатией, затем, тяжело вздохнув и понурив голову, медленно отправился к подъезду. Ширшов задумался, затем взглянул на окна второго этажа сталинского дома, где жил этот самый Антон. Поскольку он поднимался следом за ним и видел номер квартиры, в которую тот зашел, нетрудно было вычислить, какие окна принадлежат студенту. Ширшов оглянулся: во дворе не было ни души. Он нахмурился, соскочил с качелей и решительным шагом направился к подъезду.

Трель входного звонка гулко разнеслась по квартире, затем послышались шаги. Один замок, второй, затем цепочка, и вот наконец Антон открыл дверь. Увидев Ширшова, недоуменно взглянул на него.

– Вам кого? – спросил он.

– Добрый день! Я телефонный мастер, мы тут наверху работаем, и у нас вдруг замкнуло! Вроде бы в вашей квартире! Такие дела, – Ширшов так лихо сыграл телефонного мастера, что ему захотелось смеяться. Он вспомнил, что проделывал этот трюк уже с десяток раз. И всегда срабатывало. Ну а коли срабатывало, можно пользоваться и дальше. – Вы по телефону сейчас говорили? Звонки были?

– Нет, я читал. – Антон сказал правду.

Ширшова так и подмывало ошарашить этого наглеца, заметить насмешливо и строго: «А я и не сомневался, что читал. Даже знаю кого. Солженицына». Но игру нужно было довести до конца.

– Стало быть, точно, в вашей! Должен был прозвенеть короткий звонок! Можно глянуть?!

– Да, пожалуйста, проходите! – Ничего не подозревая, Антон пригласил незнакомца, даже вежливо посторонился, давая пройти.

Ширшов бодрым шагом направился в гостиную. Войдя в комнату, он сразу заметил на диване книгу в газетной обертке. Пока Антон возился с дверью, запирая ее на оба замка, Ширшов подошел, взял ее в руки, открыл. Точно!.. Роман Солженицына «Август 14-го». Антон так и застыл в дверях, увидев свою книгу в руках телефонного мастера. Даже побледнел от страха.

– Вы кто? – почти шепотом спросил он.

Ширшов достал свое красное удостоверение, показал парню. Тот увидел фотографию Ширшова, прочитал его фамилию, пробежал глазами и первую грозную строчку: «Комитет государственной безопасности» – и на миг просто окаменел. Ширшов не спеша убрал удостоверение в карман. Лишь после того, как красная корочка исчезла с глаз долой, Антон немножко пришел в себя.

– А в чем, собственно, дело? – пролепетал он.

– Вы еще спрашиваете, в чем дело?! – накачивая себя и постепенно распаляясь, начал Ширшов. – Сейчас попробую объяснить… Антон, советский студент, читает в общественном транспорте запрещенные антисоветские книги, изданные за границей?! Интригующе звучит, не правда ли?! – Он холодно улыбнулся. – Отсюда первый вопрос: кто вам дал эту книгу?

Антон не мог выговорить ни слова, осознавая весь ужас и гибельность своего положения. Потом, словно в поисках хоть какой-то защиты, начал озираться по сторонам. Впился взглядом в снимок матери на черно-белой семейной фотографии. Кокетливо склонив голову в темном берете, Зоя, укоризненно улыбаясь, смотрела прямо на него. Антон продолжал молчать, он не знал, что ответить, как выкрутиться.

– Что ж, вижу, откровенного разговора у нас не получается! Тогда, гражданин, придется проехать со мной в управление! Вы временно задержаны!

После этих слов Антон встряхнул головой, набрал воздуха и почти выкрикнул:

– Нет-нет, не надо! Прошу вас! – А затем сам испугался и растерянно и совсем уже тихо пробормотал: – Может, мы как-нибудь договоримся?

– И как же, интересно, вы себе это представляете? – искренне удивился Ширшов.

– Я готов отблагодарить вас… – почти шепотом произнес Антон.

– Отблагодарить?! Вы что же, взятку мне предлагаете? – повысив голос и изображая крайнее возмущение, спросил Ширшов.

Антон тут же отрицательно замотал головой.

– Нет-нет, не взятку. Просто отблагодарить.

– Каким образом?! – усмехнулся Ширшов, ощущая себя королем положения.

– Это просто подарок, вы купите его себе на ту сумму, которую назовете! А я оплачу, – с трудом справляясь с волнением, проговорил Антон.

Шишов на мгновение задумался.

– И что это может быть за подарок? – насмешливо поинтересовался капитан.

– Да любой!

Капитан выдержал паузу.

– Тогда… – Он на мгновение задумался, затем сказал: – Четыре тысячи рублей!

Антон вздрогнул, побледнел, но удар сдержал. Сумма по тем временам была просто огромная. Повисла пауза.

– Хорошо! Одну минуту, я должен посмотреть! – Антон ушел в другую комнату.

Ширшов осторожно двинулся за ним. Дверь в спальню была неплотно прикрыта, и Ширшов видел, как Антон, присев на корточки и выдвинув нижний ящик комода, рылся в белье, что-то ища. Наконец нашел бумажный сверток, достал его, начал его разворачивать. Развернул. Это были тугие пачки советских денег. Антон торопливо стал их пересчитывать. Ширшов так же бесшумно отошел от двери, вернулся на свое место, окинул взглядом дорогую и массивную старинную мебель, фарфоровые статуэтки, тарелки на стенах. «Жирно живут эти самые Платоновы», – с ненавистью подумал он. Затем взглянул на небольшой этюд Айвазовского, висевший в позолоченной раме. Судя по кракелюрам, это был подлинник. «Даже чем-то похож на одну из работ, которую удалось конфисковать у иностранного туриста, пытался, гад, вывезти ее за бугор, – подумал он, вспомнив одну из недавних операций, в которой участвовал. – Тогда эту работу стырили из Феодосии, нам удалось вернуть ее обратно в музей, а нам даже премии не выписали!» Мечты о премии были прерваны возвращением Антона. Парень молча протянул Ширшову пачку денег. Руки у него дрожали. Капитан взял деньги, лихо пролистнул пачку.

– Все точно, я пересчитывал, – дрожащим голосом заметил Антон.

Ширшов задумался. Искушение было слишком велико, и он не удержался.

– Хорошо, я готов в данных обстоятельствах не возбуждать уголовного дела. Но тогда все случившееся должно остаться между нами, правильно? Какие гарантии?

– Я никому не скажу! Клянусь вам, – не веря своему счастью, залепетал Антон.

– Но это же не твои деньги! Стипендия-то у тебя сколько? – спросил Ширшов, хотя прекрасно знал, сколько получают студенты.

– Около тридцати… рублей…

– Родители хватятся, и тогда чего?!

– Я живу с мамой, она мне доверяет! Я скажу ей, что одолжил деньги товарищу, что он проигрался в карты, и от этого зависела его жизнь. Она, конечно, будет недовольна, но поймет меня! Мы понимаем друг друга! – Он говорил убедительно.

Ширшов кивнул, секунду помедлил и сунул деньги в карман.

– Хорошо! Но только обещай мне, что больше никогда не будешь читать такие книги в общественных местах! А уж в трамвае тем более, – назидательно проговорил он, усмехнулся и вышел из гостиной в прихожую. Хлопнула входная дверь.

Антон не мог сдвинуться с места. На лбу блестели бисеринки пота. Затем он метнулся к столу, схватил «Солженицына», судорожно стал запихивать книгу за большую подушку дивана. Затем передумал, выдернул ее оттуда, так и застыл посреди комнаты, не зная, куда же ее спрятать, да понадежнее. Читать как-то расхотелось…

Капитан Ширшов выскочил из подъезда тоже весь в поту. И побежал, не выбирая дороги. Ноги несли его сами, словно давая дурной голове подумать и спросить себя: «Что же ты, идиот, наделал? Почему так поступил? Почему не пресек это идеологическое преступление, мало того, сам совершил другое – должностное и уголовное». Он забежал в соседний двор, присел на скамью, закурил, пытаясь успокоиться. В памяти услужливо всплыла недавняя картина из семейной жизни, о которой в других обстоятельствах вспоминать не очень-то и хотелось. Оказывается, он помнил этот вечер до мелочей, в деталях. И в то же время присутствовала в этих воспоминаниях отстраненность, точно он наблюдал за этой сценой со стороны, точно разглядывал в микроскоп маленькие ожившие фигурки, слышал произносимые ими слова.

Он увидел себя за столом маленькой кухни, два на три, подоконник сплошь уставлен рассадой. Над головой тусклая лампочка в дешевом пластиковом абажуре. Он сидит и с жадностью уплетает жареную картошку со шкварками. Рядом на столе трехлитровая банка с солеными огурцами. Ширшов запускал в нее пальцы, доставал огурец и хрустел. Ходики на кухне показывали половину двенадцатого ночи, он только что пришел с работы. Молодая жена Тоня с животиком, выпиравшим из ночнушки, достала из холодильника полпалки колбасы, отрезала два ломтика, положила на тарелку. Поставила на газ чайник. Вошла теща, невысокая, жилистая, в застиранном халате с павлинами, полезла в шкаф.

– Чего не спите? – проворчала она.

– Так Леша только что с работы пришел, ужинает, – сразу принялась оправдываться Тоня.

– Держат людёв до полночи, а платят, как обычным работягам! Да еще и убить могут! – не унималась теща. И, заметив испуганно округленные глаза Тони, добавила: – А что, даже очень запросто!

Тоня отмахнулась:

– Типун тебе на язык. Ты-то чего поднялась? – Тоня старалась отвести удар от мужа.

– Да уснуть не могу! Пустырнику вот выпью, можа усну! Выпроси, Лексей, у себя на службе машину, нам надо уже на дачу перебираться, рассаду пора высаживать! Теплынь стоит!

– У нас нет грузовых машин! – попытался отвертеться Ширшов, но теща была созданием упорным и последовательным.

– А кунг этот, в котором арестантов перевозят?

Тоня, видя, что мать явно начинает раздражать мужа, упрекнула ее:

– Будто не знаешь, мам. Леша в КГБ работает, а не в милиции!

– А че, у них арестантов не бывает?! Еще поболе, чем в милиции! Смотри, добра сколько! – Она указала на полки с банками. – Своим горбом все растила! А зять, вижу, не брезгует, огурчики кажный день трескает, – проворчала она, накапала себе пустырника в чашку, выпила, поморщилась, сполоснула чашку и ушла, не сказав больше ни слова. Ширшов досадливо хмыкнул и отложил надкушенный огурец. Есть сразу расхотелось.

Ширшов вспомнил этот случай на кухне, и тут его неожиданно осенило. Теперь он знал, что нашел оправдание своему безобразному поступку. «Да, точно! Вот почему я взял эти проклятые деньги! Машину можно купить. Да, на эти деньги я куплю машину. Все будут довольны: и жена, и теща, да и я, в конце концов. Пашу, как лошадь, а денег на машину не могу накопить». Ширшов успокоился, осмотрелся и, когда сообразил, куда его занесло, встал со скамьи, вышел со двора и направился к светящейся вдалеке остановке, чтоб сесть на автобус и ехать домой. Только сейчас он почувствовал, как страшно проголодался. Даже облизнулся, вспоминая любимую жареную картошку и тещины огурцы.

Беркутов с дядей Корнеем стояли у машины, шофер ловко и споро укладывал коробки в багажник. Корней закурил папиросу. Беркутов, заметив пачку, улыбнулся.

– Все тот же «Беломор»!

– Каждый кулик к своему болоту привык! – отозвался Корней, затем, испугавшись, что ляпнул что-то не то и Беркутов может обидеться, начал оправдываться: – Как-то все же неудобно, Георгий! Такие деликатесы мне отгрузил, а сам и копейки заплатить не позволяешь! Я ведь и пенсию получаю, и вахтером тут недавно устроился, сутки через трое, так что готов соответствовать, как говорится!

Беркутов по-дружески легонько ткнул его кулаком в бок.

– Перестань! Это мой подарок молодым! Как же еще я могу отплатить за твою доброту и заботу, а? – Беркутов действительно радовался тому, что может хотя бы так отблагодарить Корнея. Ведь тот помог ему в трудную минуту! И не раз помогал. Он вспомнил, как после выяснения отношений с бывшей женой остался на улице. Как пришел к Корнею и, не найдя его дома, заснул в подъезде, прямо на лестнице. Когда уже поздно ночью Корней после работы вернулся домой, он увидел в подъезде какого-то подозрительного типа. Мужчина сидел на полу, привалившись спиной к батарее, в грязной телогрейке и в лагерной шапке-ушанке. Корней взглянул на спящего, начал было подниматься по лестнице, но вдруг остановился, оглянулся. Не выдержав, он вернулся, присел на корточки перед Беркутовым, приподнял шапку, съехавшую ему на лицо. И тотчас узнал.

– Жора? Ты, что ли?..

Он тронул его за плечо, стал тормошить. Георгий открыл глаза, поднял голову, взглянул на Корнея, и на лице его появилась улыбка.

– Я, дядя Корней!

– Ты чего здесь загораешь? Давай вставай, – подтолкнул его Корней.

– К вам заходил, да сказали, поздно будете, вот у батареи присел, и разморило. – Он поднялся на ноги.

Корней, окинув взглядом его одежду, спросил:

– Освободился, что ли?

Беркутов кивнул.

– Когда приехал?

– Утром прибыл. Сразу домой. А жена, оказывается, за другого вышла. – Он, виновато улыбаясь, развел руками. – Такая вот хренотень вышла!

Дядя Корней сочувственно покачал головой:

– Ладно, пошли ко мне! Расскажешь, что да почему!

И он первым двинулся по лестнице.

Они не спали всю ночь. У каждого было что рассказывать друг другу, но на этот раз больше слушал Корней. Он понимал, что Жора должен внутренне освободиться не только от зоны, но и от того, что произошло с ним несколько часов назад.

Хоть и было все это давно, оба очень хорошо запомнили тот первый день полной свободы Жоры Беркутова и от тюрьмы, и от неверной жены.

И сегодня, когда Беркутов уже был, что называется, на коне, когда дома и на работе все складывалось как нельзя лучше, когда он стал, как принято говорить, человеком, известным в узких кругах, он искренне радовался возможности хоть чем-то помочь своему другу. Дядя Корней в очередной раз принялся благодарить его, но тут Беркутов обнял и остановил его.

– Такое, видишь ли, не забывается! Я уверен, что и ты сделал бы для меня то же самое, – тихо сказал он ему и ласково похлопал по спине.

Подошел Максимыч, сообщил:

– Все уложил, Георгий Константиныч! Можно ехать!

Видя, что Корней пытается всучить ему какие-то деньги, Беркутов отвел его руку.

– Поезжай, дядя Корней, и не обижай меня! А ты, Максимыч, помоги Корнею Потаповичу разгрузиться и до квартиры донести!

– Поможем, а как же! – согласился Максимыч. За многолетний стаж работы с «хозяином» он слышал об этом человеке не раз и понимал, что означает для Беркутова эта старая дружба. Корней снова заскромничал:

– Да не стоит, я… там… один справлюсь!

Беркутов снова обнял дядю Корнея, они расцеловались.

– Все, все. Ни слова больше. У нас с тобой есть дела и посерьезнее. Я с академиками договорился, вот телефон одного из них, пусть Надя твоя позвонит ему, и он ее примет у себя в институте! А лучше я сам позвоню и договорюсь, когда ей подъехать! Не тяни только! И смотри, я проверю. Позвоню академику, справлюсь, была ли у него на приеме такая-то! Не бойся, поставим твою Надюшу на ноги! Я все сделаю, не беспокойся!

– Спасибо тебе, спасибо! – Корней не выдержал, прослезился. – У меня ведь ближе Нади никого на свете нет, – утирая слезы, признался он.

– Я всю Москву переверну, а твою Надю вылечим! Привет ей от меня, – добавил Беркутов, усадив дядю Корнея на заднее сиденье, а затем захлопнул дверцу. После того как «Волга» тронулась с места, Беркутов махнул рукой на прощанье и вернулся в гастроном.

11

«Сегодня обязательно поговорю с ней, а если надо, даже извинюсь. Ведь как-никак это ее день, и пусть он будет праздником и для нее, и для меня, – размышлял полковник, открывая дверь в свою квартиру. – Вот сейчас войду, увижу ее и начну прямо с порога говорить много-много ласковых слов. Черт бы побрал этого Бокова, придумать такое… Хотя, пожалуй, он прав, женщина любит ушами…» Скачко вздохнул, вспоминая, как наставлял его Боков, при этом стараясь еще и имитировать его голос. Вот шут гороховый!.. Заперев дверь на ключ, полковник с букетом роз и с бутылкой шампанского, не снимая плаща, двинулся вперед, заглянул в гостиную. Но там никого не было.

– Машенька? Ты дома?! – ласково вопросил он. Но никто не откликнулся. Он заглянул в спальню, прошел на кухню, поставил цветы в вазу, налил воды. Набрал номер по телефону.

– Здравствуйте! Это кафедра русской литературы?.. А Марию Ивановну Скачко можно к телефону?.. Ага?.. И давно ушла?.. Спасибо!

Он положил трубку, нахмурился. Снова взял трубку, начал набирать другой номер, но тут же положил ее. Шумно вздохнул. Прошел на кухню, поднял крышку сковородки, она была пуста. И небольшая кастрюлька – тоже. Скачко открыл холодильник, поставил туда бутылку шампанского. На полке лежала узкая полоска сыра, внизу – полупустая бутылка кефира и маленький кусок краковской колбасы. Полковник оживился, достал сыр, колбасу, хлеб. Кефир налил в чашку. Стал делать бутерброды. Взял один, долго на него смотрел, принюхивался и удивлялся, что не чувствует запаха любимой колбасы. «Надо же, даже краковская не возбуждает, – подумал Скачко и положил бутерброд обратно на тарелку. Грустно посмотрел на телефон, пододвинул его поближе к себе и набрал свой рабочий номер. Услышав в ответ голос Бокова, даже обрадовался.

– Привет, кофе дуешь?.. Я скоро буду!.. Да, полный порядок, поздравил! Ну все, жди!

Он положил трубку, некоторое время даже не мог встать со стула, заныло в спине – так сильно, что хоть плачь. Затем стукнул кулаком по столу, решительно поднялся. Боль разом прошла. «А раз нет боли, можно идти. А раз можно идти, значит, на работу», – скомандовал себе Скачко и пошел выполнять свой приказ.

Скачко несколько часов уже сидел в камере для допросов, листая дело Анилиной. Когда открылась дверь и ее ввели в камеру, он поднял голову и приветливо сказал:

– Садитесь, Вера Петровна! Чаю хотите?

Она с иронией взглянула на него.

– У вас, я вижу, известная тактика кнута и пряника?

Услышав ответ, Скачко быстро сменил тон. Это тоже было в арсенале правил допросов. Он поймал себя на мысли, что иногда, сам того не замечая, применяет такой же стиль разговора по отношению к жене. Эмоции нахлынули, стоило подумать о том, куда делась жена, но он решительно и быстро выбросил их из головы. Откуда возникают такие мысли и эмоции, он понимал не всегда, а вот как и почему от них надо избавляться – знал твердо. И парировал сухо:

– Моя тактика – оставаться человеком при любых обстоятельствах. Законы не я придумываю, я их исполняю. Вы нарушили закон, я ищу смягчающие пути. Вы вправе от них отказаться. Чаю хотите?

Анилина кивнула. Скачко нажал на кнопку звонка. Вошел дежурный.

– Принесите два стакана чаю! И печенье!

– Есть!

Офицер вышел. Скачко взглянул на Анилину.

– Вы подумали над моим предложением?

– Подумала.

– Что решили? – спросил полковник, ожидая такого же быстрого ответа. Но Анилина неожиданно задала встречный вопрос.

– У вас дети есть?

– Пока нет… – после паузы ответил Скачко и подумал: «Да и будут ли вообще?»

– Но, надеюсь, вы понимаете, что значат дети для любой матери? Я бы все сделала ради них! – Голос ее дрогнул, слезы блеснули в глазах. Вера Петровна вытащила платок. – Только я не знаю, о каких преступных деяниях моего директора идет речь! О заказах по запискам через служебный вход? Но это существует в практике любого магазина! На то имеются соответствующие распоряжения Минторговли об организации стола заказов для населения! Иногда, если к нам заходил человек высокого ранга, он денег не платил, а просил, чтоб эту сумму записали на его счет. Я не вникала в дальнейшее, но полагала, что он либо переводил всю сумму по безналичному расчету, либо оплачивал помесячно!

Видя, что Анилина уходит от темы, Скачко парировал довольно жестко:

– Я знаю, что такое обслуживание по заказам! Но мой вопрос касается денежных конвертов, которые самолично развозит Беркутов в вышестоящие инстанции!

Анилина задумалась. Дежурный офицер принес чай на подносе и печенье. Поставив поднос на стол, он вышел. Скачко взял один стакан себе, второй поставил перед Анилиной. Пододвинул к ней вазочку с печеньем.

– Да, я видела однажды конверты на его столе. Но при мне он деньги в них не вкладывал и уж тем более никогда не вел никаких разговоров о том, кому, куда и сколько денег отвозит. – Анилина взяла печенье и не поднесла ко рту, а начала вертеть в пальцах, перекладывая из правой руки в левую. – Я не входила в круг его особо доверенных лиц. Георгий Константинович человек весьма щепетильный в таких вопросах. Один пример. У нас, как и везде… я вижу, у вас тоже заведено пить чай, кофе, обедать и других угощать. Вроде гастроном, ассортимент продуктов самый разнообразный, но на свои чаепития и обеды, я тому свидетель, он всегда выдавал деньги Люсе, нашей секретарше. Она покупала на них чай и другие товары! Он и всех нас так приучил! Любой сотрудник – его заместитель, рядовой продавец, уборщица – либо приносил еду из дома, либо покупал все через кассу!

Скачко развел руками:

– Ну надо же. Просто идиллия!

– А как вы думали?! Если каждый начнет брать в день хотя бы по сто граммов хлеба или колбасы, за месяц это составит тонны! У нас ведь большой коллектив!

– Разве не образуются излишки?

Анилина напряглась, задумалась. И полковник это почувствовал. Нащупал слабину.

– Раз уж мы завели столь откровенный разговор, почему бы не продолжить в том же духе?

Анилина кивнула:

– Семь лет назад мы поставили у себя мощные морозильные камеры. Это большие современные финские холодильники. Там есть разные камеры с разными температурами. В наших холодильниках продукция зачастую портилась, мы ее списывали, но это разрешено законом. Есть и разрешенный процент так называемой усушки, утруски и порчи продуктов. Но, поставив новые камеры, мы фактически свели потери к нулю. Плюс расторопность Георгия Константиновича, популярность гастронома, поток покупателей, большой оборот! Мы, к примеру, скоропортящиеся продукты продаем за два дня. И заказы, кстати, этому способствуют! Вследствие этого потери свелись к нулю.

– А процент естественной убыли с вас не сняли?

– Нет.

– Сколько он составляет?

– Двадцать процентов.

Скачко тихо присвистнул.

– Я не экономист, но понимаю, в какие это выливается суммы! И куда же они идут?

– Надо учитывать, что иногда и у нас случаются порча, поставки бракованной продукции, непредвиденные расходы. Правда, Георгий Константинович проявляет максимум настойчивости, возвращает неликвид обратно, взыскивает с продавцов, складских работников. Есть и другие расходы. К примеру, мы закупаем новое оборудование, шьем фирменную одежду для сотрудников…

Скачко перебил ее:

– Я все понимаю! Но это же мизер! Мне известно, что все излишки переводятся в дензнаки и фасуются по конвертам, которые Беркутов самолично развозит по начальству! Так что не надо выгораживать Беркутова! Перед вами не олухи царя небесного, – сердито бросил он Анилиной. Та замолчала. Полковник улыбнулся и, видя, что к чаю Вера Петровна так и не притронулась, заметил: – Чай остывает! Да вы пейте, не стесняйтесь! Это настоящий хороший чай! Я же вижу, вам хочется!

Анилина вздохнула и сделала глоток. Надкусила печенье. Из глаз ее покатились слезы, поползли по щекам. Скачко это заметил.

– Что-то случилось?

– Детей вспомнила!

Скачко сочувственно кивнул. Он, как и многие мужчины, не выносил женских слез. Даже отвернулся, стал смотреть в окно. Анилина с трудом пришла в себя, вытерла слезы скомканным платочком, затем вопросительно посмотрела на полковника.

– Вы освободите меня?

– Я доложу руководству свои соображения. Однако ваш муж признался, что вы вместе скупали эту валюту. А это статья, соучастие…

Анилина этого явно не ожидала. Получалось, что муж, которого она старалась прикрывать, ее же и очернил.

– Но это неправда… – прошептала она, потрясенная этим известием, и, не выдержав, заплакала уже навзрыд.

Приятель Ширшова Васек назначил ему свидание у гаражей. Они и раньше несколько раз там встречались просто поболтать, попить пивка, поговорить о машинах, словом, по-мужски провести время. «Не всякий мужик понимает толк в железяках», – частенько поговаривал слесарь Васек. Он ужасно не любил, когда его называли Анатолием или по имени-отчеству.

Увидев, как Ширшов подходит к боксу, Васек выкатил из гаража свой «жигуль», вылез из машины и выключил мотор.

– Ну, садись, капитан! Теперь сам проверяй!

Он похлопал по крыше. Ширшов залез в машину, взялся за руль. Повернул ключ зажигания, мотор затарахтел. Ширшов послушал его, кивнул. Приятель отошел в сторону. Ширшов на небольшой скорости проехал метров двадцать по дорожке между гаражами, остановился, дал задний ход, вернулся обратно. Вылез из машины и произвел такой же жест, что и Васек, – решительно хлопнул по крыше автомобиля ладонью.

– Ну что? – поинтересовался Васек.

– То, что доктор прописал! – Глаза Ширшова горели.

– Я ж тебе говорил: на спидометре всего шестьсот километров, жена боялась ездить, а теперь и вовсе решила продать. Так что машина, считай, новенькая! А цена бросовая!

Ширшов достал из кармана деньги, протянул приятелю. Тот молча пересчитал, кивнул, сунул деньги в карман.

– Все тип-топ. Как в Сбербанке! По рукам!

И они ударили по рукам.

– Из тещи вытряс? – заговорщицким тоном спросил Васек.

– Из кого же еще! – соврал Ширшов.

Приятель обрадовался. Растрясти тещу на деньги – святое дело.

– Молодец! Тогда, может, по рюмашке тяпнем? Обмоем? – с надеждой в голосе спросил Васек.

– Давай на неделе… сегодня никак! Ну все, я погнал! – заторопился Ширшов, зная, как умеет уговаривать приятель. Стоит только дать слабину, и тут же на шахматной доске в гараже появляется бутыль самогона. Но на этот раз Васек прочитал в глазах Ширшова категорический отказ и, надо сказать, не слишком расстроился. У него здесь, в гаражах, имелось немало приятелей, с кем можно было отметить продажу авто. На прощанье он пожал Ширшову руку:

– Ну, удачи тебе! Катайся на здоровье! За мной еще зимние покрышки! Не забыл?

– Да чтоб я забыл про покрышки?.. – весело ответил Ширшов, сел в машину и отъехал. Стоило только сесть за руль автомобиля, как все сомнения и терзания по поводу взятки и нарушений закона улетучились. Он вспомнил фразу «трудовика», школьного учителя: «Тише едешь – шире морда», которую тот произносил всякий раз, видя, на какой скорости проносилась мимо школы, где учился Ширшов, машина какого-нибудь горкомовского начальника. Он повторил ее громко вслух и нажал на педаль газа.

Полковник вернулся в кабинет после допроса Анилиной. Майор прочитал протокол допроса, удовлетворенно кивнул:

– Считаешь, Анилина знает больше?

– Вряд ли, – усомнился Скачко. – А если и знает, то не скажет. Но есть человек, который в деталях знает весь этот механизм, больше того, он его запускает и крутит! Зоя! Анилина дала понять, что все нити от этих излишек Зоя держит в своих руках. А Беркутов лишь фасует сумму по конвертикам, распределяет, сколько и кому! Какое впечатление Зоя произвела на тебя?

Боков задумался:

– Умная женщина, волевая! Беркутова вряд ли сдаст!

Скачко усмехнулся:

– У каждой сильной и волевой есть своя ахиллесова пята! Ну, ладно. Култакову позвонили из горкома, они в курсе всех наших действий и знают, что мы собираем материал на Беркутова. Даже потребовали разъяснений! Представляешь?.. Мне надо знать, кто стучит туда! Надеюсь, не ты?

У Бокова вытянулось лицо. Он не знал, что и сказать. Полковник смотрел на него как-то по-особому, с многозначительным прищуром, давая понять, что вопрос серьезный, затем продолжил:

– Култаков и мне такой вопрос задавал! Сказал, что у нас «крот» завелся. Кто-то доносит в горком, а там сидят люди серьезные! Они, как мух, нас прихлопнут! Проверь всех под микроскопом, но тихо, аккуратно, понял? И вопрос этот обсуждать только со мной!

Боков сидел подавленный.

– Не унывай! Нет таких крепостей, которых бы не брали большевики! И наша задача: одолеть всех и взять воров с поличным! Немедля в разработку! Мы должны знать о Платоновой все, а уж про ахиллесову пяту непременно в первую очередь!

Он потянулся, встал, прошелся по кабинету и только затем сменил и тему, и тон разговора:

– Кажется, у меня назревает большой семейный скандал! Ты, кстати, знаешь, что такое ахиллесова пята?

– Обижаешь, у меня мама была учительницей литературы.

– Да, совсем забыл! – почесал затылок Скачко, затем, как всегда неожиданно, вновь перешел на другую тему: – Послушай, а ты Капустина хорошо знаешь?

– Держится особняком, на спиртное не падок, откуда-то достает сигареты «Мальборо» и перепродает блоками, но цену не задирает! Испытывает потребность в деньгах.

– Я тоже о нем подумываю! Парень бойкий и неглупый!

Боков достал из кармана монетку и бросил вверх, хотел поймать ее, но тут Скачко перехватил. Боков не растерялся и прокомментировал, показывая пустую ладонь:

– А потребность в деньгах могла стать мотивом! Так что верни монетку.

Скачко посмотрел на герб, затем перевернул монету и со словами «мелочь пузатая» вернул Бокову.

– Получается, что у нашего «крота» должны быть завязки в горкоме! Вот с этого и надо начинать!

Боков кивнул.

Ширшов позвонил жене из телефона-автомата.

– Тонь, не можешь спуститься?

Тоня, привыкшая, что муж всегда возвращается довольно поздно, сильно удивилась и спросила:

– Это еще зачем?

– Я у подъезда! Очень нужно! Спустись, пожалуйста! – ответил Ширшов и повесил трубку.

Он вышел из автомата и, дожидаясь жены, замурлыкал: «Птица счастья завтрашнего дня». Подошел к «Жигулям», ласково провел ладонью по капоту. Выскочила Тоня в плаще, наброшенном на ночнушку, осуждающе взглянула на мужа.

– Я там стирку затеяла! Ну, чего тебе?

– Ничего не видишь?

Она осмотрелась, пожала плечами.

– А что?..

Ширшов развел руками, как бы намекая на более обширное пространство.

– А если глаза разуть?

Она оглядела двор.

– Издеваешься?! Я ванную заняла, мать душ принять хочет, а ты мне голову морочишь!

Она развернулась и направилась к подъезду.

– Да погоди ты! Я машину купил!

Тоня остановилась, обернулась.

– Какую еще машину?!

Он взял жену за руку, подвел к «Жигулям». Распахнул дверцу и пригласил:

– Прошу, мадам!

– Рехнулся?! Это чужая машина!

– Была чужая, теперь наша! Садись, – приказным тоном объявил он, и Тоня, поколебавшись, забралась в «Жигули». Он быстро сел за руль, захлопнул дверцу. Включил зажигание, поспешно тронулся с места, словно боялся, что жена может выйти и сбежать.

– Ты куда? – спросила Тоня, убедившись, что машина удаляется от дома. – Я же говорю: постирушки у меня сегодня!

– Ты ничего не поняла? Теперь у нас есть своя машина! – принялся вдалбливать жене Ширшов.

Тоня задумалась, затем, удивленно округлив глаза, взглянула на мужа.

– Ты хочешь сказать, она… наша?

– Окончательно и бесповоротно! – ответил Ширшов и развернулся обратно к дому.

И лишь когда он лихо подкатил к подъезду, Тоня осторожно спросила:

– Но откуда у тебя такие деньги?

– Тонь, ты можешь хоть раз в жизни не долбать меня идиотскими вопросами, а просто порадоваться? – возмутился он.

– Могу, но… Как снег на голову!

Ширшов молчал, держал руки на руле.

– Я и тебя водить выучу, – пообещал он и погладил жену по выпиравшему из-под плаща животику. Она улыбнулась.

– Откуда деньги-то?

– В рассрочку взял! Одну услугу приятелю оказал, а он смешную сумму запросил! На зарплате это не отразится, не бойся!

Тоня довольно вздохнула. Ширшов решил выдать главный козырь:

– Так что вопрос переезда на дачу решен!

– Ох, как мать-то обрадуется! – заулыбалась Тоня и представила, что весь салон машины заполнен рассадой, а их с мамой еле видно из-за обилия зелени. Заметив улыбку на лице жены, Ширшов попросил об одной услуге:

– Ты только матери пока ничего не говори! Она меня вконец задолбает своими расспросами! Скажешь так: один приятель за границу уехал, машину мне на лето оставил, езди, мол, чтоб не заржавела. Скажи: бесплатно оставил! Ну а потом, если все срастется, тыры-пыры и все такое прочее, мы ее тогда, возможно, и выкупим! Договорились?!

Тоня кивнула, прижалась к нему. Он обнял ее.

– А хорошо в своей машине, – вздохнув, прошептала она. И вновь зажмурилась и представила, как тонет в рассаде.

Усталая Зоя вернулась домой после работы. Раздевшись, прошла с сумкой на кухню, включила там свет и подошла к плите. Суп и рис с котлетами, стоявшие на конфорке, были не тронуты. Она нахмурилась и прошла в комнату сына. Тот лежал, уткнувшись лицом в подушку. Зоя присела на кровать. Над ней, на стене, висел портрет Блока.

– Ты что, заболел? – встревожилась она, дотронулась до лба сына.

Тот вдруг резко повернулся к ней, взглянул на нее.

– Мама, я совершил ужасный поступок!

– Что?! – Зоя всерьез перепугалась, даже вскочила.

– Не знаю прямо, как тебе и сказать…

– Да говори же! – крикнула Зоя.

– Ко мне пришел мой товарищ, сказал, что проигрался в карты и должен срочно отдать четыре тысячи рублей, иначе его убьют. Я знал, где у тебя лежат деньги, ну и дал ему эти четыре тысячи! Я заработаю, мам, и тебе отдам! Поеду в стройотряд летом, заработаю и отдам!

Зоя обмякла, простонала:

– Фу-ты, а я думала, что-то серьезное! Ты знаешь, как его фамилия, где он живет?

– Знаю. А тебе зачем?

– Пойдем в милицию и заявим об этом!

– Но я же ему сам отдал!

– Скажем, что он хитростью выманил у тебя эти деньги!

– Но я осознанно отдал. Я подумал, что всю дальнейшую свою жизнь буду мучиться тем, что мог спасти человека и не спас. Я бы не смог дальше жить с этой мыслью! Я отдам тебе эти деньги, мама! Клянусь тебе! Честное слово!..

Зоя была в смятении.

– Скажи только честно: это ты проигрался в карты? – подозрительно спросила она.

– Мам, я не играю в карты, ты же знаешь! Все, что тебе рассказал, чистая правда! Он даже заплакал, и я решил, что должен ему помочь! Или ты считаешь, что это дурной поступок?

Зоя молчала, не зная, что ответить сыну. Антон понял, что сейчас настал решительный момент, и решил идти напролом.

– Мне важно знать: это хороший поступок или дурной? – снова спросил он.

Зоя вздохнула, опустилась на рядом стоящий стул, ноги уже не держали ее, покачала головой.

– Как ты будешь жить с такой нежной и чувствительной душой?! – проговорила она. Затем погладила сына по голове, медленно поднялась и пошла на кухню. Антон двинулся за ней.

– Тебе жалко этих денег? Я их заработаю и отдам, клянусь тебе!

Зоя подошла к столу и начала разбирать сумку, вытаскивая оттуда кусок окорока, печень трески, гусиный паштет, банку крабов и другие деликатесы.

– Мне не жалко этих денег, но твой товарищ мог и обмануть тебя!

Антон сделал удивленное лицо:

– Зачем ему меня обманывать? И потом, я знал, что он играет. Они собираются по ночам, расписывают пульку. Играли по мелочи. А тут их понесло. Я его не оправдываю. Сейчас, уже трезво рассуждая, я бы отказал ему, но, когда он пришел ко мне, просто не смог! Понимаешь?

– Ладно! Я хотела купить тебе машину, чтоб летом ездить на дачу, на права же ты сдал, но теперь придется с этим повременить. Может, оно и к лучшему! Сейчас все так лихачат! – Она улыбнулась, повернулась к сыну, обняла его.

– Давай договоримся: ты больше никогда, не посоветовавшись со мной, не станешь принимать такие решения! Даешь слово?!

– Даю, – тихо выговорил он. Она подняла его лицо, на глазах сына блестели слезы. Она вконец растрогалась.

– Ну, все-все! Я не сержусь! Давай ужинать! Ты опять ничего не ел! Это какое-то наказание, – тяжело вздохнула она.

Потом зажгла газовую горелку, поставила суп разогреваться.

– Иди мой руки, а я пойду переоденусь! Устала как собака, – проговорила она и ушла в свою комнату.

Антон обнаружил среди свертков нежный окорок, понюхал его, отрезал кусок, намазал горчицей, отломил от длинного батона кусок и стал жадно есть. Включил маленький телевизор на кухне, показывали вечерние новости. Антон, не выпуская бутерброда из рук, вернулся к себе в комнату, увидел книгу Солженицына – край ее торчал из-под подушки – и застыл как вкопанный. Он слышал от друзей, что эта книга многим принесла несчастье, но то, что она обошлась ему слишком дорого, он понял только после разговора с матерью. Он со злостью взял ее в руки, открыл на первой странице и начал читать заново.

Было уже довольно темно, полковник сидел, покачиваясь, на качелях, когда во двор въехало такси. Из машины вышла Маша, направилась к подъезду. Скачко, заметив ее, поднялся и тихо, по-кошачьи, двинулся за ней, стараясь, чтоб она не заметила. Когда она схватилась за ручку двери, он шепотом окликнул ее по имени. Она ничуть не испугалась, повернула голову, и в этот миг он вынул из-под плаща букет роз, протянул жене.

– Поздравляю с днем рождения, Машенька! Ты уж прости меня! Вчера всю ночь проторчал на работе, спал четыре часа, хотя понимаю, что оправдания мне нет!

– Спасибо, – сухо ответила Маша и взяла цветы. Лицо у нее было грустное.

– У родителей была?

Она кивнула:

– Мог бы приехать или хотя бы позвонить. Папа с мамой опять обиделись.

– Я звонил, приезжал, шампанское в холодильнике стоит! Я себя не оправдываю! Даже работу свою чуть ли не возненавидел! Не сердишься? Ну скажи, нет?..

Маша вздохнула:

– Я вчера ночью чуть с ума не сошла! Ты не пришел, не позвонил. Что я должна была думать? Что ты борешься с преступниками или счастливо засыпаешь в объятиях чужой женщины?!

Она взглянула на него. Он натянуто улыбнулся.

– Ну, ясное дело, засыпаю в объятиях чужой женщины, – пошутил он.

У Маши округлились глаза, она бросила ему в лицо цветы. Они рассыпались, упали на землю.

– Дурак! – крикнула она и, хлопнув дверью, убежала в подъезд. Полковник поморщился.

– Действительно, дурак! Это надо же взять и такое сморозить, голова садовая!

Он шумно вздохнул, глянул наверх. На балконе стоял мужик в майке и курил, глядя на него. Полковник нахмурился и вошел в подъезд.

12

Андропов вошел в кабинет Брежнева. Он и раньше, за пятнадцать лет руководства КГБ СССР, не раз бывал в этом кабинете, где решались такие важные вопросы, как начало войны в Афганистане, репрессии по отношению к физикам и правозащитникам Орлову и Сахарову. Да и деликатная и сложная история с писателем Солженицыным тоже не раз обсуждалась в стенах этого кабинета. Андропов понимал: его взлет был возможен только потому, что он всегда умел играть на честолюбии Брежнева и немало поспособствовал созданию его культа. За это Брежнев позволил ему и КГБ значительно расширить контроль над всеми сферами жизни государства и общества. Не говоря уже о зарубежных странах, куда переправлялись огромные деньги лидерам компартий и тем общественным деятелям, которые поддерживали СССР. «Вот так, мои дорогие Ильичи», – сказал он тихо в адрес больного Брежнева и огромного портрета Ленина, который висел на стене за спиной у Леонида Ильича.

Увидев Андропова, Брежнев приветливо взмахнул рукой, приглашая подойти. Андропов подошел.

– Дорогой Леонид Ильич! Разрешите доложить: приступил к обязанностям секретаря ЦК КПСС! Заверяю вас, что на новом посту полностью оправдаю ваше доверие, с честью буду служить интересам родной коммунистической партии и советского народа!

Брежнев улыбнулся и снова махнул рукой – мол, хватит, садись.

– Присаживайся! Как тебе новый кабинет? Костя говорит, не хуже, чем на Лубянке? И готовят там хорошо!

– Леонид Ильич, быть рядом с вами и работать под вашим руководством для меня великая честь!

– Понял! Хорошо, хорошо. Теперь давай по делу! Меня волнует обстановка в Афганистане. Ты с Устиновым заварил эту кашу, вы за нее и в ответе! Спрос с вас обоих будет строгий! Мне тут докладывали: каждый день в Афганистане нам обходится в четыреста тысяч рублей! Тяжелое бремя ложится на наш народ! А результатов никаких!

– Но, Леонид Ильич…

– Молчи! Ну, сам подумай. Три года прошло, а война разгорается все жарче! Людские потери, прежде всего нашего контингента, все растут и растут!

– Американцы, вооружая моджахедов и Пакистан, тратят не меньше! Фактически это война между нашими державами, – успел вставить Андропов.

– Молчи, не перебивай! – рассердился Брежнев.

– Извините, Леонид Ильич, – пробормотал Андропов и побледнел. Он сидел, напряженно выпрямив спину.

– Я не хочу повторения вьетнамской войны! Я вам поверил, вы обещали закончить афганскую операцию за два года! Где результат?!

Андропов вытащил платок, промокнул лоб.

– Я могу вам доложить о причинах, которые повлекли за собой некоторый сбой в наших планах…

– Не надо! Напишешь отчет, отдашь Косте Черненко! Такой же отчет я затребовал и от Устинова. Таков порядок! Оба отчета рассмотрим на Политбюро! За тобой, ты знаешь, страны Европы и наш социалистический лагерь. Тут ты поопытнее многих, потому мы тебя и назначили! Определи стратегию по каждой стране! Как действовать, что предпринимать в плане развития политических отношений! Страны бурлят! Капиталисты не дремлют! Польше особое внимание, как сам понимаешь! Срок для разработки стратегии – одна неделя!

Брежнев вдруг обмяк, даже немного накренился в кресле. Испугавшись, что тот сейчас свалится на пол, Андропов вскочил, поддержал его. Леонид Ильич открыл глаза, несколько секунд смотрел на Андропова невидящим взором, словно не узнавая, потом взгляд его немного прояснился, и он невнятно пробормотал:

– Дай мне таблетку!

И показал на пузырек, стоявший на столе. Андропов открыл его, дал таблетку, налил воды. Брежнев проглотил, запил, еще несколько секунд сидел с посеревшим лицом, затем глаза у него ожили, и он окончательно пришел в себя.

– Вот, стал уставать… – объяснил он и вдруг взглянул на Андропова так трезво, грустно и осмысленно, что Юрию Владимировичу стало не по себе.

– Я знаю, ты занялся чисткой в Москве! Я не против. Заворовавшихся купчиков надо выводить на чистую воду! Я тебя и с Медуновым поддержал. Мы намерены этот курс продолжить! Ворам надо, как прежде на Руси, руки рубить! У Гришина есть недостатки, не спорю. Ленив стал, много лет на Москве сидит, боевой пыл растерял! Но он наш проверенный товарищ, член Политбюро! Верно я говорю?

И он пытливо взглянул на Андропова. Тот сразу ответил, не давая паузе растянуться:

– Против Виктора Васильевича я не выступал и выступать не собираюсь! Наоборот, я высоко ценю его опыт…

– Ты знаешь, о чем я! – перебил его Брежнев, взглянув из-под кустистых бровей.

Андропов мягко улыбнулся, кивнул.

– Леонид Ильич, мы изъяли у Анилина, директора «Березки», почти сотню тысяч долларов, которые пойдут в казну государства! Разве можно его защищать?!

– Это хорошо! И я не о нем! Ты подумай! Я не против, чтоб государство таким образом крепло! Тут я тебя поддержу! Но не надо всех под одну гребенку. Кого-то можно и предупредить. Или как раньше вы делали: изъять излишки, и пусть дальше трудится на благо социализма! А не так, чтобы всех в кутузку!

Он в упор смотрел на Андропова. Тот не выдержал пристального взгляда и кивнул.

– Я вас понял, Леонид Ильич, – без особого воодушевления произнес Андропов.

– Вот и хорошо! Будем считать, что договорились!

– Благодарю за отеческий прием и наставления, Леонид Ильич! Буду неукоснительно их придерживаться! А в качестве сувенира и благодарности за то, что указали, как идти дальше, примите от чистого сердца небольшую безделушку! В довесок, так сказать… – Андропов, стеснительно улыбаясь, вытащил из кармана золотую монету николаевской эпохи и передал ее Брежневу. Тот расцвел, увидев ее.

– Это уже пятая, – радостно проговорил Генсек. Потом взял увеличительное стекло, лежавшее на столе. Золотая монета равнялась десяти рублям.

– Десять рублей! И профиль Николашки! У меня Виктория так любит эти твои монетки рассматривать! Ты не серчай! Я бываю строг порой, но ты знаешь, как я к тебе отношусь! – Брежнев помолчал, пожевал губами. – Гайки надо завинчивать! Это правильно! Коммунизм еще не наступил, чтобы каждый жил только в свое удовольствие! Но не стоит рубить сплеча! Надо индии-ви… Ну, ты понимаешь!

Брежнев махнул рукой, давая понять, что прием окончен. Андропов поклонился и вышел из кабинета.

Генерал Култаков подписывал бумаги, принесенные его помощником, тот стоял рядом и ждал, когда зазвонил телефон правительственной связи, или, как было принято его называть, «вертушка». Услышав звонок, Култаков тут же замахал руками на помощника, заставляя его выйти из кабинета. Тот кивнул и поспешно вышел. Култаков поднялся из кресла и снял трубку.

– Генерал Култаков слушает!

Андропов ответил не сразу, ему нравилось немного помытарить человека, заставить строить догадки, кто именно звонит по «вертушке», тем более что теперь он звонил уже из Кремля.

– Пока притормозите все ваши действия по Беркутову, но совсем не сворачивайте! Перерыв, полагаю, продлится недельки две, не больше! Накапливайте материал, факты! Понятно? – спросил Андропов.

– Так точно!

– Вот и хорошо! Но те, кто уже задействованы в этой операции, пусть работают дальше! Все ясно?

Култаков продолжал отвечать однообразно, как робот:

– Так точно!

– До связи!

Култаков медленно опустил трубку на рычаг, призадумался.

– Мы накапливаем! А что ж еще?! Не спешим, но планомерно! Видно, опять шефа клюнули в темечко! Никак брежневцы не угомонятся! При Сталине давно бы расстреляли! Нет, ей-богу, всех сразу! – Он неожиданно поморщился, погладил себя по животу, нажал кнопку селектора и рыкнул адъютанту: – Красавин! Где «Ессентуки»?! Сколько можно ждать?!

Беркутов молча завтракал у себя дома, ел творог со смородиновым вареньем и запивал чаем. По радио негромко играли Моцарта, он слушал музыку, вдохновляясь изящно льющейся мелодией. Напротив сидела Лида, время от времени напряженно поглядывала на него. Она тоже пила чай, но одновременно занималась макияжем, накладывала тени, подводила глаза. Подведя один глаз и удовлетворившись результатом, взглянула на мужа.

– Да, совсем забыла тебе сказать. Вчера Зоя притащила мне в подарок югославские сапоги! Сказала: если подойдут, дарю! Ты не объяснишь, с чего это вдруг такие щедроты?

Лида подозрительно взглянула на мужа. Беркутов удивленно пожал плечами, продолжая слушать музыку. Видя его безразличие, она вздохнула.

– Такие шикарные подарки делают, когда чувствуют за собой вину и хотят задобрить! А передо мной она могла провиниться только в одном! – Лида снова пытливо взглянула на мужа.

Но тот никак не реагировал на эти ее выпады. Снова пожал плечами и доел творог. Музыка закончилась. Беркутов грустно вздохнул.

– У вас с ней что, роман в разгаре? – Лида не отставала, решила спросить напрямую. Беркутов нахмурился, взглянул на жену.

– Какой роман?

Она вспыхнула, чуть смутилась.

– Уж не знаю какой, если она от радости мне сапоги притащила в подарок?!

– У меня с ней нормальные отношения! И, пожалуйста, оставь эти дурацкие домыслы! – Он поднялся и посмотрел на часы. – Мы уже опаздываем, пора ехать!

– Ты поезжай, я приеду попозже!

– Что значит – попозже?! У нас обход! Ты не будешь на обходе?! – рассердился он.

– Могу я себя хоть раз в жизни плохо почувствовать и не выйти на работу?! – нервно начала Лида.

Беркутов сделал вид, что обеспокоен.

– Ты плохо себя чувствуешь, дорогая?

– Да, я плохо себя чувствую! Дорогой! Очень плохо! – Она с вызовом посмотрела на него.

– Тогда надо вызвать врача, получить больничный! Иначе прогул! Мы коллектив коммунистического труда!

Последние слова мужа окончательно вывели Лиду из равновесия.

– Да пошел ты! – не выдержав, вдруг грубо бросила она, и они оба замолчали.

Беркутов резко поднялся. Лида поняла, что Жора обижен всерьез, что, возможно, это действительно всего лишь домыслы, и решила пойти на попятную. Так обычно было принято у них в доме, старались не доводить ссору до точки кипения. Чаще всего первой сдавалась она, даже когда он был не прав.

– Извини! Я вызову врача и получу больничный! Ты доволен?! Больше нечего мне сказать?! До свиданья! – Хотела сгладить ситуацию, но не получилось. Последние слова «До свиданья!» были произнесены с такой злостью, что она даже испугалась.

Лида перестала краситься и стала нервно намазывать лицо кремом, чтобы снять макияж. Беркутов вышел в коридор, потом вернулся, хотел что-то сказать жене, но она даже не взглянула на него. Он взял пиджак, накинутый на спинку стула, надел.

Лида мучилась, не знала, как поступить дальше, продолжить выяснять отношения или извиниться? И опять допустила промах. Собралась сказать, чтоб он ее подождал, но вдруг услышала свой голос, звенящий от злости и ревности:

– Передай своей драгоценной Зоечке, чтоб забрала свои сапоги! Мне ее подарки не нужны! Коробка лежит в моем кабинете на столе! Ты слышишь? – бросила Лида мужу.

Он не ответил, вышел из кухни в коридор. Хлопнула входная дверь. Лида вздрогнула, на глаза навернулись слезы.

«Волга» с утра уже стояла у подъезда, дожидалась хозяина. Максимыч сидел за рулем, читал «Правду». Беркутов привычно уселся рядом, захлопнул дверцу. Максимыч аккуратно сложил газету, но не торопился заводить мотор, решил дождаться, когда выйдет «вторая половина». А когда Беркутов сказал «поехали», так удивленно посмотрел на него, что Беркутову пришлось объясниться:

– Лидия Санна приболела!

– Вчера вроде здорова была! – заметил водитель.

– Давление подскочило! У женщин это частенько случается! – быстро нашелся Беркутов.

Максимыч понятливо кивнул и завел мотор.

– У моей тоже прыгает!

Машина не успела тронуться с места, как к ней запыхавшись подбежал Костя. Наклонился к окошку Беркутова, стекло там было приспущено.

– Георгий Константинович Беркутов?

– Он самый! – раздался голос из салона.

Беркутов удивленно уставился на молодого человека. Тот тоже не сводил с него глаз.

– Мне надо с вами поговорить! – через несколько секунд выдавил Костя.

Беркутов почувствовал: что-то серьезное. Даже не стал спрашивать, кто, собственно, такой этот юноша и о чем хочет говорить. И, несмотря на недовольный подозрительный взгляд Максимыча, бросил:

– Садитесь, по дороге поговорим! А то я уже опаздываю.

Костя осторожно покосился на Максимыча, словно тот был хозяином положения, но все же сел в машину. «Волга» тронулась. Максимыч через зеркальце время от времени поглядывал на парня, он не понимал, что происходит, но задавать лишних вопросов не привык. Может, именно за это и полюбил его Беркутов, не раз выдвигал такое предположение Максимыч, но не спешил искать ответ на этот вопрос. Ему было хорошо с хозяином, а это главное. Где еще найдешь такую работу и по деньгам, и по отношению, когда о тебе, как о родственнике, пекутся? Да нигде! Нереально. Вот почему Максимыч почти всегда предпочитал держать язык за зубами. Веди себе машину, смотри на дорогу, а все остальное – не твои дела. Хозяин сам разберется. Так оно и вышло. Беркутов обернулся к незнакомому юноше и сказал:

– Я вас слушаю!

– Я по поводу одного давнего спора: виновата ли Ева, что изгнала Адама из рая?! Вы, наверное, подзабыли?

Беркутов заметно напрягся, поправил зеркальце так, чтоб получше рассмотреть пассажира на заднем сиденье. Что-то отдаленно знакомое промелькнуло в чертах молодого человека. Но вот кто он, где встречались – вспомнить никак не удавалось.

– Почему же?.. – неуверенно проговорил он. А потом вдруг узнал парня и воскликнул: – Погоди! Ты ведь Костя, верно?

– Да, он самый! Не спорю, Ева во многом виновата, но войдите в ее положение! Вокруг недоброжелатели, шипят, как змеи, пугают всякими ужасами, грозят карами, а она с маленьким ребенком на руках, который и говорить еще не может!

– А что, разве Ева прямо там, в раю, и родила? – нарушил обет молчания Максимыч.

Беркутов усмехнулся, а Костя поспешил ответить:

– Ничего себе рай! В том-то и дело, что это был самый настоящий ад! Нет, для кого-то, может, и рай, но для нее, бедняжки, хуже не придумаешь! Адама рядом нет, одиночество, бедность!

Максимыч окончательно осмелел, ему стало интересно:

– А где же Адам? Их вроде бы вместе изгнали?

– А он это… Пошел на охоту и заблудился. Ева жила в диком племени! Грубые нравы, мужа-защитника нет, ей постоянно твердят: выходи за другого, иначе кормить не будем, выгоним в дикий лес! А она с дитем на руках, что делать?!

Максимыч, заметив, что Беркутов не собирается отвечать, вмешался снова:

– Да, тут уж никуда не денешься! Многого мы еще не знаем! Вроде бы в одной книжонке что-то читал на эту тему! Ну-ну, а что дальше?! – с любопытством спросил он.

– А что дальше? Ева девушка слабая, деваться, как вы сами сказали, ей некуда, вот она и вышла за другого. А тут Адам является!

– Надо же, нашелся! – обрадовался Максимыч.

– Он был сильный, выкарабкался! А у Евы другой муж! Да еще ей пригрозили: выкажешь симпатию к Адаму, ребенка отберем, а тебя съедим! – продолжал беседу с водителем Костя.

– Да вы что?! Племя каннибалов?! Как же она туда попала?! – искренне изумился Максимыч.

– Так уж случилось! Но и там Ева продолжала любить Адама, а он любил Еву!

– Ты смотри-ка! Вот откуда все злодейства-то и пошли! Недаром в Библии говорится: грехи наши вперед нас родились! – резюмировал Максимыч, и в это же время «Волга» въехала во двор гастронома. Максимыч затормозил. Беркутов хмурился и молчал. – А интересные вещи молодой человек рассказывает! Я не понял только одного: о чем же ваш спор был?

Костя решил объясниться:

– Георгий Константинович считает: Ева предала Адама, и нет ей прощения!

Тут Максимыч бросился на защиту хозяина:

– Георгий Константиныч по-мужски рассуждает, женщина одного мужчину должна любить и слушаться! Но и женскую слабость особо осуждать нельзя, она все ж из ребра Адамова сделана! Тут, думаю… извините, не знаю, как вас величать?

Он взглянул на парня в зеркальце. Тот назвался:

– Костя.

Тогда Максимыч решил взять на себя роль миротворца:

– Сдается мне, Костя тоже по-своему прав!

Беркутов еще некоторое время молчал, глядя прямо перед собой, затем вышел из машины и сказал Косте:

– Пошли со мной!

Когда Беркутов вошел в приемную с Костей, Люся, увидев директора, привстала и заулыбалась, взбивая кудряшки. Костя же, увидев Люсю, не мог оторвать от нее восторженных глаз.

– Здравствуй, Люсенька! – ласково приветствовал секретаршу Беркутов.

– Здравствуйте, Георгий Константиныч!

– Проходи, Костя! – пригласил Беркутов парня и, распахнув дверь в кабинет, пропустил его вперед. – Чайку-кофейку нам организуй, ладно, Люсенька?

Девушка послушно кивнула. Они молча вошли в кабинет, разделись. Заговорил Беркутов лишь после того, как убрал плащ в шкаф.

– А ты тот еще шутник! Занятную историю придумал про Адама и Еву! Сильное впечатление произвела, особенно на водителя моего.

– В эзоповом языке мы поднаторели!

Беркутов, улыбаясь, разглядывал Костю.

– Я-то помню тебя еще таким! – Он развел руками на полметра, показывая размеры новорожденного, потом подошел к Косте. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом вдруг не выдержали и крепко обнялись.

После той жуткой истории с цветами, когда Маша бросила букет в лицо мужу, переживала она не меньше Скачко. Плохо спала, снились ей какие-то кошмары: она убегает, пытается скрыться, спрятаться от кого-то, потом видит, что всякое сопротивление бесполезно, все равно догонят. И вот она сидит, забившись в темный угол, кругом капает вода, под ногами липкая грязь, и к ней грубо пристают мужчины разного возраста, но, стоит присмотреться, видно, что все они почему-то похожи на Антона. Получалось так, что вначале к ней пристает Антон-школьник, затем Антон-студент, следующий воздыхатель Антон-пенсионер, а за ним неизбежно явился во сне еще и Антон – глубокий старик. От последнего видения, когда ее начинают раздевать морщинистые руки дряхлого старика с длинными и желтыми грязными ногтями, она проснулась в страхе и слезах.

Тут зазвонил телефон. Маша смахнула слезинку, шумно выдохнула, сняла трубку, произнесла спокойно:

– Слушаю!

– Здравствуйте, Маша Иванна! Это я, Антон. Я вас не разбудил?

– Нет-нет, Антон! – Она впервые за утро улыбнулась, вспомнив всех Антонов подряд. Вот уж дурацкое наваждение, иначе не скажешь.

– Хочу поблагодарить вас за книгу, прочитал за ночь, не отрываясь, до сих пор не могу успокоиться! Я потрясен…

– Я тоже… – быстро ответила Маша, продолжая находиться под впечатлением сна, но тут же опомнилась и заметила осторожно: – Я и не сомневалась, что роман тебе понравится.

– Так что могу вернуть. Когда пожелаете. Хоть прямо сейчас. Если удобно, конечно.

Маша заколебалась, посмотрела в сторону спальни, убедилась, что муж еще спит, сказала тихо:

– Я собираюсь на дачу к родителям. Давай в понедельник…

– А где у вас дача? – спросил Антон.

– В Подушкине…

– Знаю, просто замечательное место! Я бы мог и…

– Нет-нет, лучше в понедельник! – поспешно сказала она. – И еще раз спасибо тебе за подарок. – Она положила трубку, постояла несколько минут, затем направилась на кухню.

Маша в легком полосатом халатике колдовала у плиты, когда в кухню, уже одетый и готовый ехать на работу, вошел Павел Сергеевич, сел за стол. Маша успела пожарить яичницу с колбасой, поставила сковородку на стол, посыпала сверху мелко нарезанным зеленым луком, придвинула тарелку с хлебом. Засвистел чайник, она стала заваривать чай. Скачко накинулся на еду.

– А где у нас соль? Ты посолить забыла!

– Извини! Вот, возьми, посоли сам! – Она передала ему солонку. Потом смешала в миске творог со сметаной, тоже поставила на стол. Нашла пачку печенья, выложила в вазочку. Когда присела, муж уже доедал творог. Маша положила себе на тарелку оставшийся кусок яичницы.

– Родители завтра едут на дачу! Приглашали и нас! Поедем? Погода чудесная. Ты же давно не был на природе. – Маша налила мужу и себе чаю.

Полковник ответил не сразу:

– У меня вряд ли получится.

– Родители очень просили. Все же выходные, – настойчиво проговорила она.

Скачко вздохнул:

– Эта работа… забирает столько сил. К концу дня уже просто никакой!

– Вот и отдохнешь! Ты же помнишь, там лес, озеро, отец построил чудную баньку! – радостно сообщила она. Скачко молчал. Маша продолжила: – Родители всегда очень хотели наладить с тобой хорошие дружеские отношения. А ты сам и шага не сделал навстречу!

Скачко молча прихлебывал чай, обдумывая слова жены. Потом ответил:

– Мне нравятся твои родители, они милые, добрые люди! Но у меня сейчас жуткая запарка! Ты не представляешь…

Маша помрачнела:

– И представлять не хочу. Такое ощущение, что я тебе просто в тягость.

Скачко возмутился, нахмурился.

– Не говори глупости! Просто пойми, происходит резкий поворот в жизни государства, грядет смена руководства, Брежнев болен! Что будет дальше, неизвестно. Мы все на ушах стоим!

– Пора бы спуститься с ушей на грешную землю, – иронично усмехнулась Маша.

Скачко еще больше помрачнел. Взглянул на часы и поднялся.

– Извини, мне пора! Ты, конечно же, поезжай на дачу! Глупо торчать в душном городе! И оставь мне адрес, я прикину, постараюсь вырваться! Может, и получится.

Он подошел, поцеловал ее в макушку и ушел. Маша опечалилась надолго и всерьез. Включила кран, начала громко греметь посудой. Потом бросила щетку в раковину и заплакала.

Скачко подъехал на служебной «Волге». Во дворе управления его поджидал Боков. Когда полковник вышел из машины, майор протянул ему сигарету. Полковник помедлил, но взял. Боков дал прикурить. Рядом стояли «Жигули» Ширшова. Полковник взглянул на машину. Хотел было что-то спросить, но в это время Боков затараторил:

– Как оказалось, у Капустина старшая сестра – заместитель заведующего орготделом горкома партии. Она года два назад и пристроила его к нам. Так что он человек пришлый, со стороны.

Скачко задумался, хмыкнул:

– Уже интересно!

Боков выпустил дым колечком и продолжил:

– Мать Капустина умерла, когда тому и десяти не было, так что сестра его и воспитала! Если мои подозрения верны, Капустин вполне мог поставить «жучок» у нас, или у генерала, или в камере для допросов!

– Ну, «жучки» у нас всегда под строгим контролем, а на Западе один такой стоит несколько тысяч долларов. Уж не говоря о том, что еще достать надо ухитриться! – начал свой анализ ситуации Скачко.

Но Боков не унимался:

– Забываешь про наших умельцев! Помнишь дело Майданова? Его прослушивали! И какое устройство наш студент-физтеховец сконструировал! Супер!

Скачко кивнул.

– Ладно, оставим как версию! Чья тачка появилась во дворе? Вроде бы раньше не видел. – Он кивком указал на «Жигули».

– Ширшов прикатил. Сказал – приятель куда-то уехал, отдал ему на лето. – Боков мельком бросил взгляд на «Жигули» и вновь принялся рассуждать вслух: – А что, если горкомовцы нас на понт взяли?

Скачко направился к подъезду управления и на ходу заметил шагнувшему следом Бокову:

– Там люди серьезные. Бросаться такими фактами они не будут. Но как версию тоже можно оставить.

Скачко вошел, а Боков остался докуривать вторую сигарету. Когда он нервничал, то выкуривал по две сигареты подряд.

13

Старшинов и Беркутов сидели на заднем сиденье министерской «Волги», которая медленно двигалась по набережной Москвы-реки.

– Извини, что выдернул с работы, да еще таким способом разговор веду, но все оказалось серьезнее, чем мы думали! Веру не освободят, от нее требуют компромат на тебя, а значит, через тебя подбираются ко всем нам! И даже выше!.. Рыбинец не зря на Старую площадь перебрался, он хоть теперь и секретарь по международным делам, но мужик мстительный, хваткий. Если уж вопьется, не оторвать. Так что, думаю, от прежних своих замыслов не отказался!

Беркутов побледнел, ослабил узел галстука. Старшинов достал карамельки, протянул ему. Беркутов отрицательно покачал головой. Старшинов развернул одну, бросил в рот.

– Барбарис, кисленькие! Однако не паникуй! Нас не так просто проглотить! Еще сто раз подавятся! Аримина мы отбили, дело прекращено, и тебя отобьем! А выдернул я тебя, чтоб настороже был! Предупредить. Аппетиты клиентов поумерь, просчитывай каждый шаг! Ты понял?

Беркутов кивнул. Старшинов, посасывая карамель, подытожил:

– На войне пострашней было! Останови, Егорыч! – обратился он к своему водителю, и тот послушно притормозил у обочины.

Беркутов и без Старшинова понимал, что нужно работать как можно осторожней. Однако непонятно, как быть с подношениями наверх.

– А как с почтовыми отправлениями?

Старшинов задумался, поморщился.

– Теперь только нам! И чтоб сам больше никуда не совался! Все нам! Костиков приедет, подскажет, как дальше действовать, он голова! Не хандри, пробьемся! Медку не забудь, как обещал! А то мои внуки, оглоеды, едва банку притащил в дом, вмиг слопали! Хватился, а там шиш! Ну, ладно, все!

Он хлопнул его по плечу, ободряюще кивнул. Беркутов вышел из машины.

«Волга» Старшинова отъехала. Беркутов постоял немного, потоптался – никак не удавалось прийти в себя после этого разговора. Подъехала его «Волга» с Максимычем за рулем, остановилась рядом. Но Беркутов словно этого не заметил. Стоял, не в силах сдвинуться с места. Смотрел на Москву-реку, закованную в каменные плиты набережных. Посреди безмятежно скользил белый речной трамвайчик с бьющимся на ветру флажком. Максимыч не выдержал, выглянул из машины.

– Георгий Константиныч! Вы же к трем обещали вернуться, у вас встреча какая-то важная, – напомнил он.

Беркутов взглянул на Максимыча, попрощался взглядом с вольным речным трамвайчиком, хмуро кивнул и сел в машину. Захлопнул дверцу, и они отъехали.

Скачко стремительно прошел по коридору, вошел в приемную Култакова. Адъютант не ожидал его внезапного появления и что-то спрятал в один из ящиков стола. Потом поспешно поднялся и нервно одернул китель, точно его уличили в чем-то постыдном.

– Вы к генералу?

– Да, он меня вызвал! – удивился Скачко. Странно, что адъютант не знает об этом.

Но адъютант поспешил заметить:

– Да, конечно… Хорошо, проходите!

Скачко открыл дверь и, войдя в кабинет, вытянулся по стойке «смирно». Култаков, как всегда, что-то искал на столе.

– Товарищ генерал-лейтенант! Полковник Скачко прибыл по вашему…

– Ну, хватит! – поморщился Култаков. – Ближе к делу. Выкладывай, у тебя десять минут! Мне на Лубянку надо.

– Мои нашли документы, вы непременно должны их прочитать! Там затрагивается реноме первых лиц города, и, честно говоря, я даже не знаю, что с ними делать, читать самому дальше или отдать вам?..

Тут Култаков опешил и приостановил свои поиски.

– Что там еще такое?!

– Прочтете, сами поймете! Не смею даже комментировать!

Култаков недоуменно хмыкнул, взглянул на часы.

– Неудачно как! Юрий Владимирович приедет представлять нового председателя комитета, я не могу там не быть. Понимаешь?

– Понимаю. Тогда чуть позже пришлю бумаги, пусть лежат у вас на столе. Приедете, прочтете!

Култаков запихнул в портфель кучу бумаг, которые непослушно мялись и не входили.

– А сейчас никак нельзя принести? Я бы в дороге и посмотрел!

– Нет, надо еще склеить, пронумеровать, подготовить листы для чтения, иначе не разберетесь!

Култаков снова посмотрел на часы.

– Ладно, присылай! Я уже опаздываю! Все, бегу!

И генерал спешно двинулся к выходу. Скачко – за ним.

На протяжении всего пути в электричке от Москвы до Подушкина Антон по-разному представлял себе сцену встречи с любимой. Обрадуется или нет?.. Стук колес задавал ритм, Антон давно заметил, как легко сочиняется в поезде. И стихи словно складывались сами собой:

Помахал с высоты ей своей бескозыркой!

Вот и все. Вот и выложен картой козырной

Мой маршрут.

В путь!

Хоть и сердце щемит от кудрей созерцанья,

Хоть и ноет душа в предвкушенье прощанья,

В расставании суть.

Будь!

Пусть и виден укор в той головке склоненной,

И в знакомой фигурке в накидке зеленой,

Все, забудь.

В путь!

А куда занесет меня карта скитанья…[1]

Он так увлекся, что едва не проехал станцию, выскочил в последний момент. Лицо обдал восхитительно свежий, пахнущий хвоей и молодой травкой воздух. На залитой солнцем платформе Антон купил небольшой букетик ярко-желтых первоцветов у местной тетки, которая продавала из-под полы еще и американские сигареты «Мальборо». Но Антон сигарет не купил. «Уж больно дорого», – укоризненно бросил он спекулянтке, а про себя подумал: «Да и к чему они мне? Я же пока не курю! А если б даже и курил, то только не здесь, не в этом чудесном райском месте». Он перебежал через пути, вошел в лес. Узкая хорошо утоптанная тропинка несла его сквозь заросли ольхи и черемухи с набухшими почками. Зелень нежным ореолом плыла в теплом неподвижном воздухе. Стихи, начатые в поезде, не отлипали, и Антон стал сочинять продолжение уже в такт шагам. Затем тропинка чуть приподнялась в гору, к деревянному мостику над речкой Саминкой. Антон остановился, глянул вниз, увидел в бегущей прозрачной воде свое отражение, пригладил волосы, чтоб привести себя в порядок перед встречей с Машей. Потом поспешил сбежать с мостика – навстречу шли трое ребят.

– А где здесь дача Скачко Марии Ивановны? – спросил он.

Ребята указали на дощатый забор, которым было обнесено садовое товарищество.

– Вон в те ворота. Потом прямо, и седьмой дом слева. Да вы узнаете. С голубыми наличниками.

– Вот спасибо, пацаны.

Антон прошел в ворота и вскоре приблизился к даче, где проживала ОНА. Он остановился у одноэтажного деревянного домика с голубыми наличниками, взглянул на окна с белыми занавесками, но за ними ничего не увидел. Подошел к калитке, приоткрыл ее: собаки во дворе вроде бы нет. Однако войти во двор он все же не решился. Антон неторопливо и демонстративно прошел вдоль забора, присел на лавочку. Еще через секунду к нему выбежала встревоженная Маша в ситцевом голубом сарафане на лямках…

– Что случилось, Антон?! Вы книгу потеряли?! – испуганно спросила она. Это было первое, что пришло в голову, когда она увидела его здесь, на даче родителей. Маша забыла, что еще вчера по телефону сообщила ему о том, что едет сюда на выходные. – И потом, как вы меня нашли?

– Да нет, не волнуйтесь! Ничего не случилось. Просто ужасно захотелось вас увидеть! – успокоил ее Антон. – А дорогу местные ребята подсказали.

– Фу! Мне даже дурно стало! Увидела вас, и сразу все эти мысли…

– Извините, не хотел вас напугать! – Он вытащил из сумки немного помявшийся букетик первоцветов и протянул Маше. – Вот, это вам. – Та просияла.

– Какая прелесть! Спасибо, Антон! Но зачем же было тащиться пешком в такую даль?! Ведь тут от нас автобус ходит, прямо до метро «Щелковская». Мне даже жалко вас!

– Вот уж напрасно! И жалеть меня, честное слово, не стоит! Прекрасно прогулялся. И вообще, я так рад… – Он и в самом деле весь словно светился от счастья.

– Тогда заходите в дом, мы вас с мамой покормим, она как раз щавелевый супчик сварила!

– Я не голоден! Пойдемте лучше погуляем! Погода просто чудо!

Маша улыбнулась.

– Как раз об этом подумала! Только одной идти не хотелось! – улыбнувшись ему, проговорила она.

Мать Маши смотрела на них из окна.

– Подождете меня? Я цветы поставлю и вернусь! – загоревшись, попросила она. Антон кивнул. Маша убежала. Антон с восхищением смотрел ей вслед.

Беркутов зашел в свой кабинет, снял плащ. Зазвонил телефон. Он вздрогнул, но звонок тут же оборвался – трубку взяла Люся, секретарша. Беркутов выглянул в приемную, Люся говорила по телефону.

– Здравствуйте!.. Ну что вы, я вас сразу узнала!.. – Люся заулыбалась, взглянула на Беркутова, давая понять, что звонят ему, но тот замахал рукой.

– Меня ни для кого нет! – бросил он. Секретарша немного растерялась. Но он шепотом добавил: – Переключите на Зою!

– Вы знаете, Георгия Константиновича в данный момент нет на месте, но я вас переключу на его заместителя, Зою Сергеевну!..

Беркутов закрыл дверь. Прошел к креслу. На столе лежал альбом Босха. Он открыл его, взглянул на одну из репродукций «Ада» и долго не мог оторвать от нее глаз. Вошла Зоя. Он закрыл альбом. Зоя подошла к нему, положила конверт на стол.

– Это вам билеты в театр! В директорскую ложу! Ушаков еще утром их передал. Ну, что там Николай Иваныч? Выпустят Верочку? Я вчера деток ее навещала, отвезла посылочку с продуктами, сидят тихие, грустные. Хоть и не знают всей правды, но, видно, догадываются! У меня даже сердце защемило!

Беркутов грустно покачал головой:

– Особых новостей пока нет. Старшинов говорит, что подключены все силы. Я так понял, что сам Виктор Васильевич этим занимается… Будем надеяться, что, как говорится, пронесет! – Он вздохнул.

– Вы тоже какой-то грустный сегодня. Что-то случилось?

Беркутов с тоской взглянул на нее, слабо улыбнулся. Неожиданно поднялся, достал из бара бутылку армянского коньяка.

– Выпьете со мной?

Зоя удивилась, развела руками и кивнула. За шефом прежде такого не водилось, чтоб выпивать на работе. Беркутов достал два коньячных бокала, коробку конфет, подошел к двери кабинета, запер на ключ, плеснул по глотку, поднял свой бокал.

– Старшинов меня тут другим ошарашил… Но давайте сначала выпьем!

Они чокнулись, выпили, взяли по конфете. Неожиданно кто-то дернул за ручку двери. Беркутов насторожился. Дернули еще раз, потом громко и настойчиво застучали. Беркутов поморщился.

– Кому там еще неймется?.. Что за народ…

– Да это ваша Люся, кто ж еще! – усмехнулась Зоя. Беркутов поднялся, открыл дверь. В кабинет ворвалась Лида.

– С каких это пор ты стал запираться на ключ?!

Беркутов и рта не успел открыть, как Зоя бросилась спасать ситуацию.

– Привет, Лида! А Георгий Константиныч сказал, ты приболела, – при этом она весьма профессионально разыграла удивление. – Мы тут как раз обсуждали, стоит вам вызывать врача. Но решили, что лучше не из поликлиники, от них толку ноль… – Лида отмахнулась, прошла вперед, увидела коньяк на столе, конфеты.

– Я выздоровела и, кажется, как раз вовремя! – Она с трудом сдерживала гнев. Взглянула на мужа, как-то беспомощно всплеснула руками и стремительно выбежала из кабинета.

– Лида! – крикнул вдогонку Беркутов, даже сделал несколько шагов к двери, но остановился. Вернулся назад, к столу. Взглянул на Зою, развел руками.

Скачко стремительно шел по коридору, держа под мышкой пухлую папку, завязанную тесемочками. Он вошел в приемную Култакова. Адъютант что-то читал, сидя за столом. Увидев полковника, он удивленно приподнял брови. Не дожидаясь вопроса, Скачко сам доложил о цели своего визита.

– Я тут обещал генералу важные материалы. Можно, я положу их ему на стол?

– Давайте я сам отнесу!

Скачко заколебался, но в последний миг все же отдал капитану папку. Адъютант взглянул на обложку. Вверху было написано: «Стенограмма допросов Анилиной В. П.». Прочитав надпись, он удовлетворенно кивнул.

– Можете не волноваться, Павел Сергеич, передам все в целости и сохранности, – сказал он и зашел в кабинет Култакова.

Скачко тут же подошел к его столу, цепким взглядом оглядел его. Потом выдвинул верхний ящик, там лежали какие-то бумаги. Скачко хотел выдвинуть нижний ящик, но тот был заперт на ключ. На столе лежала папка, и на сей раз уже Скачко взглянул на обложку. Озаглавлена папка была следующим образом: «Допросы директора магазина «Березка» Анилина Э.Д.». Он услышал шаги адъютанта и быстро отошел от стола. Капитан вышел, удивился, увидев Скачко.

– Я хотел спросить: вы не знаете, когда шеф вернется?

Адъютант пожал плечами:

– Полагаю, часа через два, никак не раньше! А если представление затянется, то вообще не заедет! Чтение стенограмм, надеюсь, не срочное дело?

– Как раз очень срочное! Я докладывал об этом генералу!

– Тогда приедет, не волнуйтесь!

– Спасибо! – поблагодарил Скачко и вышел из приемной.

Антон с Машей не спеша шли по лесной тропинке. Антон держал прутик в руках, помахивал им из стороны в сторону, сбивая пыльцу с почек. Маша волновалась, как в детстве, долгое время не знала, с чего начать разговор.

– Раз уж приехал, давай поговорим о твоей курсовой работе!

Это предложение особого энтузиазма у Антона, конечно, не вызвало. Но возражать он не стал. Не получив ответа, Маша пошла дальше, в прямом и переносном смысле.

– Мне понравилось, что ты раскопал много биографических сведений о Радищеве, хорошо показано отношение Екатерины к нему, ее реакция на книгу. Ты выразительно и сочно описываешь кнутобойные методы Степана Шешковского, но анализ самого текста «Путешествия из Петербурга в Москву», увы, поверхностный! Конечно, это не шедевр русской литературы, но язык повести, ее композиция, диалоги требуют более серьезного анализа! Ты согласен со мной?

Антон помолчал, а потом вдруг решился:

– Да ну его к шуту, этого Радищева. Нет, писатель он, конечно, хороший, правильный, с гражданской позицией, стремлением к правде и справедливости, но… скучный, как смерть. Давайте лучше я вам свои стихи почитаю! Можно?

Маша немного растерянно кивнула. И выжидательно смотрела на Антона.

Тот прочел ей сочиненное в поезде, а потом и продолжение:

А куда занесет меня карта скитанья,

Я не знаю, и нет для души расстоянья,

Чтоб забыть.

Плыть!

И все дальше причал, в еле видную точку

Превратилась она, а созвездия прочат

Ураган и беду.

Жду!

Жду, когда налетит и закрутит

Волн и ветра смешенье, и в бешеной мути

Облаков и воды – ты!

Проблеск еле заметный и тонкий,

Профиль той же головки склоненный.

Жди!..

Теперь уже Антон робко выжидательно смотрел на нее, страшась приговора.

– Знаешь, – пробормотала Маша. – Я не ожидала. Очень выразительно. Такая энергетика. Но не слишком ли трагично для столь молодого человека? Есть в этих стихах какая-то обреченность. И мне… нет, стихи понравились, даже очень, но стало грустно.

– Вы вообще грустная в последнее время, – прошептал Антон. – Почему?

– Я грустная? – она удивилась, пожала плечами.

– Со стороны виднее. Скажите честно, вы вышли замуж по любви?

Маша вспыхнула.

– Мне кажется, ты затронул тему, не подлежащую обсуждению, – холодно заметила она.

– А вам не кажется, что я уже взрослый мальчик! Отец рано нас оставил, я рос с матерью, мы никогда не говорили с ней на эту тему. Но мне всегда хотелось знать, почему он не с нами.

Она остановилась, взглянула на него.

– Я не хотела тебя обидеть. Но все же есть темы, которые обсуждать вот так нельзя… – тихо сказала она и смутилась. А потом быстро зашагала вперед по тропинке.

Антон нагнал ее:

– Почему?

– Это сугубо личное, понимаешь?!

– Вы тоже для меня сугубо личное, – отозвался он и взял ее за руку. Маша снова остановилась. Опустила голову, но он видел, как пылает ее лицо. Антон приблизился к ней вплотную, обнял за плечи. Пробормотал еле слышно: – Профиль той же головки склоненной…

Маша закрыла глаза, боясь шелохнуться. Антон наклонился и поцеловал ее в щеку. Маша не шелохнулась, потом открыла глаза. В них стояли слезы.

– Антон, я прошу тебя уехать, – шепотом выдохнула она. Но он не ответил. Тогда она продолжила: – Если ты хоть немного уважаешь меня, я прошу, уезжай сейчас же!

– Хорошо, – прошептал он и убрал руки с ее плеч. – Я не хотел вас обидеть! Я безумно люблю вас! Если б вы сказали мне «умри!», я бы покончил с собой, не задумываясь! Простите за дерзкие слова и мое появление здесь! – Он развернулся и стал уходить. Но потом вдруг вернулся, протянул Маше книгу, завернутую в газету. – Я подумал, вам на природе захочется что-то почитать! Это великий роман!

Маша молча взяла книгу. Антон развернулся и ушел.

Она тут же закрыла глаза, постояла несколько минут, выжидая, пока, по ее расчетам, он скроется за деревьями. Открыла и вновь увидела его, затем вновь закрыла и еще плотнее сомкнула веки, словно от этого зависело его отдаление. Сколько времени она так простояла, Маша не знала, да и не хотела знать. Она вдруг поймала себя на мысли о том, что боится открыть глаза и не увидеть его. Так и произошло, деревья стояли стеной, Антона видно не было.

Маша почувствовала, что словно осиротела, чуть не выкрикнула его имя, бросилась вперед по тропинке в надежде догнать его. Вскоре выбралась из густых зарослей кустарника на поляну у края деревни, сплошь заросшей веселыми одуванчиками. И увидела остановку, небольшой рейсовый автобус как раз подошел, и в него садились люди. Маша сразу заметила среди пассажиров Антона. Хотела крикнуть, остановить его, но что-то мешало. И тогда она присела на лавочку, примостившуюся у забора крайнего дома. Ветки рябины прикрывали ее. Антон оглянулся, но Маши не увидел, вошел в автобус. Двери с шипением сомкнулись, автобус медленно тронулся с места. Маша проводила его долгим взглядом, потом поднялась и пошла к своему дому.

Когда Маша вернулась на дачу и вошла во двор, она поняла, что домой идти ей совсем не хочется. Она присела на ступеньку крыльца, открыла книгу и сразу же наткнулась на записку, написанную Антоном. Она тут же скомкала ее в ладони, но выбросить почему-то не решилась. Развернула, разгладила пальцами и стала читать, беззвучно шевеля губами. Ей казалось, она слышит его голос.

«Я дочитал роман к утру, и меня словно накрыло чистой прохладной волной! Возникли твои нежные глаза, лицо, слезы, и так захотелось увидеть тебя, просто увидеть, просто подойти и взять за руку, что я с трудом дождался утра, позвонил на вокзал, узнал расписание поездов, выпил кофе, потому как не спал ни минуты, да и не хотелось! Я понимал, что заявляться незваным гостем, да еще ранним утром, глупо, неприлично, но нетерпение просто сжигало, и я вышел из дома и пошел на вокзал пешком, чтоб хоть немного протянуть время. И одновременно это ожидание встречи с тобой наполняло такой радостью, таким светлым чувством, сравнимым разве что с послевкусием романа! И я подумал: есть что-то общее между тобой и настоящей большой литературой, хотя большинству людей эта мысль может показаться просто абсурдной! Быть может, именно эта литература избрала тебя своим проводником в другие души, и потому твоя душа наполнена ее светом? Одно я знаю совершенно точно: я уже не могу без большой литературы и тебя…»

Записка была не закончена и не подписана, но она так взволновала Машу, что щеки запылали. Маша приложила к ним ладони тыльной стороной, но это не помогло. Она сунула записку в карман, выскочила за калитку, словно автобус еще не ушел. Но тут же опомнилась – ведь сама видела, как от остановки отошел автобус, и Антон уже был в нем. Она остановилась, прислонилась к столбу у ворот и закрыла глаза. Ей хотелось увидеть все, что могло произойти между ней и Антоном, если бы он не уехал. Представила и увидела со всей живостью и откровенностью. И испугалась той силы, которая неудержимо влекла ее к этому пылкому и романтичному влюбленному мальчику… Она и сама совсем недавно была такой…

Беркутов нашел Лиду на складе. Та вдвоем с заведующей проверяла накладные. Он услышал еще издалека ее голос и понял, что жена все еще раздражена до крайности. По тому, как она себя повела после увиденного в кабинете, можно было подумать, что из-за него. Хотя говорили эти две женщины сейчас по делу. И конфликт, похоже, разгорался нешуточный.

– Почему цифры разные? На коробке двадцать два килограмма, а в накладной шестнадцать? На самом-то деле что, чему верить?! Разве вы не проверяли эту коробку? – сурово вопрошала она, и широкое некрасивое лицо кладовщицы пошло красными пятнами.

Когда на склад вошел Беркутов, Лида, увидев его, нахмурилась. Завскладом Валентина тут же начала оправдываться:

– Такого никогда еще не было, чтоб нас обманывали… Я доверяю накладным, все же документ!

Выслушав это первое объяснение, Беркутов обратился к заведующей:

– Валентина Иванна, я могу переговорить с Лидией Санной? Это недолго!

– Да-да, конечно! – обрадовалась она.

– Спасибо!

Валентина вышла. Беркутов подошел к жене:

– Что за фокусы, Лида?! Ты поставила меня в идиотское положение перед Зоей! Я не раз говорил тебе: выбрось из головы эти глупые фантазии! Между мной и Зоей Сергеевной ничего не было, нет и быть не может! У нас нормальные служебные отношения!

– Тогда почему в рабочее время вы сидите запершись вдвоем, выпиваете? Как прикажешь это понять? – сердито спросила она.

Беркутов улыбнулся:

– Извини, так получилось! Старшинов меня расстроил, мне не с кем было поделиться, вот я и…

– Решил поплакаться ей в жилетку?! Как же, больше ведь некому! Не жене же плакаться, сентиментальной дуре…

– Верочку уже не выпустят, – еле слышно выговорил он, и Лида тотчас онемела, потрясенная этой новостью. Беркутов вздохнул и добавил: – Не надо больше меня ревновать, хорошо?

Лида кивнула:

– Мы прожили с тобой двадцать два года! И ни разу у нас не возникало подобных недоразумений! Что это с тобой, а?

Лида шумно вздохнула.

– Как же не ревновать, когда Зойка не первый год по тебе сохнет? – Заметив, как муж снова нахмурился, Лида спохватилась: – Все, извини, больше не буду! У меня, видно, климакс, сама не пойму, что со мной творится. Раздражаюсь по мелочам, выплескиваю на тех, кто под руку попадется. И с тобой так и тянет поругаться! Прямо наваждение какое-то… – Она снова вздохнула.

Он обнял ее, погладил по спине.

– Все! Закончили! – твердым голосом проговорил Беркутов. – Мир, да?

Лида кивнула, уткнулась лбом ему в грудь.

14

Скачко ждал развязки. Ловля на живца должна привести к разоблачению «крота». И он был уверен, что скоро это произойдет. В ожидании развязки он налил себе горячего кофейку, достал бутерброд с сыром и начал жевать. Дзержинский с суровым и, как показалось Скачко, голодным осуждающим лицом с впалыми щеками смотрел с портрета на Скачко. Полковник приподнял стакан с кофе, приветствуя учителя, но жевать не перестал. Зазвонил телефон. Полковник быстро отложил бутерброд на лист бумаги, снял трубку и услышал голос Бокова:

– Он зашел в кабинет, взял папку и понес ее к себе в приемную!

– Понял! – ответил Скачко, затем положил трубку, еще раз взглянул на портрет Дзержинского и подмигнул ему.

– Мы тоже не лыком шиты, кое-что умеем, – гордо произнес он и быстро направился в соседнюю комнату, где дожидался развязки Култаков.

Скачко договорился с генералом, чтоб тот разыграл сцену, будто бы отъехал из управления по делам, причем надолго. Целью этого обмана была проверка адъютанта. Получив информацию от Бокова, который наблюдал в бинокль из окна дома напротив за тем, как поведет себя адъютант после отъезда начальника, Скачко доложил генералу, что «рыбка клюнула».

Култаков, а следом за ним и Скачко стремительно вошли в приемную генерала. Адъютант сидел за столом, читал стенограмму допроса, выдернутую из пухлой папки. Рядом лежал блокнот с карандашом. Капитан увидел генерала, поднялся. Скачко забрал папку, показал генералу обложку. Это была папка стенограмм допроса Анилиной. Генерал напрягся.

– Как это понимать, капитан?

Адъютант побледнел, так и застыл, вытянувшись в струнку, и молчал, не в силах прийти в себя.

– Ты самовольно взял с моего стола папку с секретными документами, принес сюда и стал читать! Чтобы потом передать содержание этих документов… Кому?! – возмущенно проговорил генерал, глядя в упор на своего адъютанта.

Но тот молчал как рыба. Тогда полковник взял со стола блокнот капитана, открыл его, просмотрел сам, затем показал генералу выписанные адъютантом последние фразы из стенограммы допроса. Култаков побагровел, забрал блокнот, взглянул на капитана.

– Смотреть в глаза! – приказал он. Капитан взглянул на генерала. Култаков начал читать вслух: – «Мне муж говорил, что Беркутов каждую неделю возит конверты в Управление торговли, в Минторговли России, в горком. Какие там были суммы, он не сказал, да и, наверное, сам не знал!»

Капитан нервно усмехнулся, а затем начал оправдываться:

– Так это же просто из любопытства, товарищ генерал, никакого умысла! Слово офицера!

– Молчать! – рявкнул генерал. – Не смей поганить своим мерзким языком слово офицера! – побагровев, бросил в лицо адъютанту генерал, и тот снова окаменел от страха. Култаков взглянул на него и брезгливо поморщился. – Пройдите в мой кабинет, капитан, – грозным тоном приказал он.

Адъютант в страхе посмотрел на генерала, но не сдвинулся с места.

– Ты что, оглох?! Или мне конвоиров вызвать?! – повысил голос генерал.

Капитан вздрогнул и, опустив голову, прошел в кабинет генерала. Тот закрыл за ним дверь, повернулся к Скачко.

– Спасибо за службу, Павел Сергеевич!

– Служу Советскому Союзу! – вытянулся Скачко.

Култаков, махнув рукой, добавил:

– А с этим… – он кивнул на свою дверь и снова поморщился. – Сам как-нибудь разберусь! Ты не беспокойся!

И генерал вошел в кабинет.

Неприметного с виду Ширшова первым заметила Катя из кондитерского. Она хоть и взвешивала, отпускала товар покупателям, очередь которых все не убывала, но все же сразу углядела странного типа. Тот явно не интересовался продуктами, зато сверлил взглядом покупателей. Он терся возле витрин, но как-то не слишком пристально их рассматривал, время от времени цепко поглядывал по сторонам, прощупывая испытующим взглядом тех, кто выходил из подсобки и оплачивал товар по записочкам. Тут он сразу оживлялся, подходил к кассе, слушал, а потом сопровождал «блатного» клиента к прилавку, где тому выдавали товар. Правда, все продукты были запакованы в плотную коричневатую бумагу, но Ширшов раздувал ноздри, точно по запаху пытался угадать, что именно выдают «блатным». Катя не выдержала и побежала к Зое Сергеевне.

Беркутов сидел у себя в кабинете, говорил по телефону:

– А вот перепелиные яйца у нас пошли!.. Да!.. Вагон! Нет, давайте два!.. Замечательно!.. Давайте и перепелок!.. С ценой договоримся, не обидим!.. Достану!.. А как же иначе, Степан Мокеич, не первый год работаем вместе! Я вас когда-нибудь подводил?! Нет! Так о чем разговор?! Рад был слышать, мои нежные приветы Олимпиаде Васильевне! Обнимаю!

Он положил трубку. Довольно потирая руки, Беркутов поднялся, заходил по кабинету, налил себе минеральной водички и стал пить. И не успел поставить стакан на стол, как в кабинет ворвалась Зоя. Увидев ее, Беркутов обрадовался.

– А я как раз хотел к тебе идти! Завтра нам отправят два вагона перепелиных яиц, а через неделю два вагона самих перепелок!

– Вот это дело! На таком товаре можно неплохо заработать! – поддержала его Зоя.

– А я о чем?! – заулыбался он и привлек Зою к себе.

Но та вывернулась.

– Послушай, там наши девчонки какого-то странного типа заметили. Некоего наблюдателя…

Беркутов сразу помрачнел. И через несколько минут в сопровождении Зои уже появился в зале. Беркутов направился к отделу Кати. Та отошла от прилавка, приблизилась к директору.

– Где он? – шепотом спросил Беркутов.

– Теперь у колбасного отирается. Плащик серенький, кепка по самый нос надвинута!

Услышав такой комментарий, Зоя не выдержала:

– Даже одеться как следует не могут, а туда же!..

– Это у них униформа такая! – обронил Беркутов, во все глаза разглядывая Ширшова. Было видно, что Беркутов не на шутку разволновался.

– И что будем делать? – спросила Зоя.

– Да ничего. Пусть себе трется! Работайте спокойно! – бросил он Кате, и та вернулась к прилавку. Тогда он продолжил, уже обращаясь к Зое: – Эти ребята обычно так запугивают! Стиль такой. Они пугают, но нам не страшно! Верно? Как считаешь?

Та неуверенно кивнула. Беркутов попытался даже улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

Хотя после удачной операции по поимке «крота» прошло уже часа полтора, если не больше, Скачко продолжал радоваться успеху. Вернувшись к себе в кабинет, он связался с Боковым, приказал оставить наблюдательный пункт и срочно явиться в рабочий кабинет. Когда тот явился, полковник со словами: «Из старых загашников!» – достал бутылку коньяка из своего сейфа, быстро разлил янтарный напиток в два стакана и, не говоря ни слова, чокнулся с Боковым.

– Как ты догадался, что это Красавин? – наконец спросил его Боков, занюхав выпивку коркой подсохшего хлеба, что лежала на столе начальника.

– О допросах Анилиной, связанных с Беркутовым, знали только я и Култаков! Култаков с горкомом в контрах, значит, надо было искать человека рядом с ним. А Красавин даже не шифровался! Он в открытую тырил все наши секреты! Чума на оба ваши дома! Вроде бы так наш Ширшов выражается?

Боков усмехнулся:

– Выражаться он у нас мастер. Его уже вычислили, легкий шорох он у Беркутова навел!

– Что ж, пусть поволнуются, им не вредно! Хотел к теще на дачу заехать, но, чувствую, сил нет! Именно душевных сил, понимаешь?.. Зато ты у нас как огурчик!

Боков усмехнулся.

– Бывшую жену давно не видел? – неожиданно спросил его полковник.

Боков кивнул, нахмурился.

– Чего же не сойдетесь?

– Как это? – удивился Боков.

– Да просто! Приди и скажи: возвращайся, зачем поодиночке мучиться?!

Скачко рассмеялся. Боков вымученно улыбнулся, вздохнул, призадумался. Скачко выдержал паузу, затем ошарашил Бокова:

– Ты же не сыщик, ты прирожденный муж, семьянин! Такую лирическую поэму тебе только что выдал, аж у самого сердце защемило! Сумеешь, если захочешь!

– Это если кого другого касается, тут я завсегда пожалуйста! А стоит ее увидеть, и двух слов связать не могу! – принялся смущенно оправдываться Боков.

– Друг мой, сегодня мы с тобой ужинаем в ресторане! Мы это заслужили! – снова удивил полковник своего подчиненного.

– Было бы здорово, конечно… Только сегодня пятница, и никуда не попасть! – развел руками Боков.

– Обижаешь, Геник! Есть наши люди и в Голливуде! – Полковник вытащил записную книжку, стал ее листать. – Вот, нашел! – обрадовался Скачко, но ненадолго. Зазвонил телефон, он медлил брать трубку, предчувствуя неладное. – Вас слушают!.. – Полковник тут же поднялся, посерьезнел. – Сейчас зайду, товарищ генерал! – сказал Скачко, глядя на Бокова и огорченно пожимая плечами, дескать, ничего не поделаешь. Затем быстро положил трубку и поморщился. – Тьфу ты! Такую песню испортил! – И он вышел, хлопнув дверью.

Беркутов сидел уже в плаще, читая и подписывая у себя за столом служебные бумаги, которые ему принесла Люся. Она стояла рядом, нетерпеливо пританцовывая на месте. Директор взглянул на нее. На Люсе было нарядное шелковое платье с гофрированной юбочкой, прозрачнейшие колготки и красные, в тон платью, туфельки на высоченных шпильках.

– Куда это ты так вырядилась, а, красотка?! Глаза горят, хвост пистолетом! Нет, хороша, хороша, ничего не скажешь. Уж не влюбилась ли, часом, а?

Люся смутилась:

– От вас ничего не скроешь!

– Хм!.. И кто он, если не секрет? – игриво поинтересовался Беркутов.

– Ну вот, все вам расскажи! Это моя тайна! А вырядилась, потому что иду в театр!

– Надо же! И кто пригласил?! – Он пристально взглянул на секретаршу.

Люся улыбнулась. Интерес директора ей льстил. Неужели ревнует?.. Вот это да!

– Да я его толком даже еще и не знаю. Он к вам приходил. А тут вдруг прибежал, передал билет.

– Один? – уже по-отечески спросил Беркутов, делая вид, что озабочен, – как бы с его легкомысленной подопечной чего не случилось!

Люся пожала плечами:

– Приходил один.

Беркутов решил разыграть комедию до конца:

– Я спрашиваю: один билет в театр передал?

Люся с улыбкой отмахнулась:

– А-а, билет? Один, конечно!

Беркутов усмехнулся:

– Порядочным девушкам, коих уважают, вручают два билета, на тот случай, если она вдруг захочет взять маму, сестру или подругу! А тех, коих не уважают, суют один билет, чтобы самому развалиться рядом, гладить по коленке и нашептывать разные пошлости! Неужели не ясно?.. Ну, ладно. Вроде бы все.

Он подписал последнюю бумагу и отдал папку Люсе, напустив озабоченно-хмурый вид. Поднял трубку телефона, стал набирать номер, не замечая Люсю.

– Хотите, я не пойду в театр? – еле слышно произнесла она, но Беркутов уже говорил по телефону.

– Пал Иваныч?.. Беркутов беспокоит!.. – Он оторвался от телефона, зажал ладонью микрофон, взглянул на Люсю. – У меня деловой разговор, Людмила Евгеньевна! А вы сегодня можете уйти пораньше! – сухо бросил он ей и, отвернувшись, продолжил разговор: – Пал Иваныч! К вам завтра один мой товарищ подойдет. Это по поводу наших дач… Ах, все уже разрешилось?.. Ну, прямо не знаю, как вас и благодарить!.. Конечно! Заходите в любое время!.. Всего наилучшего!

Он положил трубку, радостно потер руки. Потом поднял голову. Люся все еще стояла у стола.

– Да, Люся, занеси, пожалуйста, по дороге нашу просьбу о дачных участках в Мосгорисполком! Сдай в экспедицию, они просили до конца дня. Да, кстати, ты в какой театр идешь?

– Ни в какой! – обиженно пробормотала секретарша.

– Как это ни в какой?! Только что говорила мне…

– Раздумала! – она нахально улыбнулась ему. – А письмо я сейчас отнесу! Не волнуйтесь!

Беркутов внимательно взглянул на нее. Люся опустила голову и вышла из кабинета. Беркутов задумался, завинтил авторучку, спрятал ее в карман, взял со стола шляпу. Но в этот миг дверь распахнулась, и в кабинет вошел молодой человек с большим подносом в руках. В центре его возвышались бутылки – шампанское, коньяк, вино, ликер, вокруг выстроились тарелки с разными фруктами и закусками. За молодым человеком вошел сияющий от счастья Аримин, а за ним – целая процессия: красавица Зара в умопомрачительном золотистом платье, Зоя и Лида. Беркутов только руками развел. Молодой человек осторожно поставил поднос на стол. Аримин бросил ему:

– Свободен!

Молодой человек поклонился и вышел. Тогда нежданный гость обратился к хозяину кабинета:

– Георгий Константиныч, дорогой мой! Ты уж извини за вторжение! Но причина сего необыкновенная!

Аримин подошел к Беркутову и обнял его.

– Дело закрыли, – шепнул он. Беркутов заулыбался.

– Поздравляю, слышал!

– Нет, ты не понимаешь! – Аримин обернулся к женщинам: – Птички мои райские, Зоечка, Лидочка! Прошу любить и жаловать. Это Зара, мой референт! Можно сказать, самый лучший на свете референт!..

Зара прижала руку к груди, поклонилась всем. Аримин говорил торжественно и громко, словно находился на сцене.

– Родные мои, сделайте нам маленький праздник, умоляю вас!

Женщины, как по команде, принялись хозяйничать. Аримин снова обратился к Беркутову:

– Нет, ты не понимаешь! ОБХСС и Московское управление КГБ сломали зубы о базу плодовощторга! Моей заслуги тут нет, хвала Виктору Васильевичу, в его честь и этот праздник, который я хочу разделить с близкими друзьями!

Женщины расставили фужеры и тарелки, Зоя открыла шампанское.

– Мое любимое, «Абрау-Дюрсо»! – обрадовалась она.

Аримин взял у нее бутылку, стал разливать по фужерам.

– Друзья мои дорогие! За победу! Я вас всех люблю! Так хорошо жить, когда все хорошо! За вас, драгоценные мои!

И он, не отрываясь, осушил бокал до дна и с чувством обнял Зою. Беркутов взял свой бокал, чокнулся со всеми по очереди, но отпил всего глоток и поставил бокал на стол.

В приемной генерала, вопреки заведенному порядку, адъютанта уже не было. Скачко взглянул на пустой стул, усмехнулся и вошел в кабинет. Култаков поднял голову.

– Заходи, заходи! Красавин во всем признался! Я придумал одну операцию! Из твоих кто еще знает о Красавине?

– Боков наблюдал за его действиями.

– Вот и чудно! Значит, трое! Суть вот в чем. Красавин останется на своем месте и будет передавать в горком те сведения, которые мы сочтем нужными! А мы, в свою очередь, будем знать об их маневрах! Как придумано?

– Неплохо! Даже, можно сказать, отлично! – поддержал генерала Скачко.

– Еще бы! Красавин будет держать связь с тобой! Да, и подключись к делу Аримина. Формально мы его дело закрыли, чтоб усыпить бдительность ОБХСС. Они нам только вредили. Аримин – друг Беркутова, мало того, активный член нынешней торговой банды! Не сомневаюсь, валюты у него припрятано не меньше, чем у Анилина!

Генерал пытливо взглянул на Скачко. Затем принюхался.

– А вы с Боковым, сдается мне, по рюмашке все же тяпнули?!

– С кофе. Исключительно для бодрости, – начал оправдываться полковник.

Генерал улыбнулся, махнул рукой.

– Мне нравятся твои четкие, простые ответы. Моя жена этому, увы, не обучена! – с грустью проговорил он. Потом улыбнулся и добавил: – Кто-то из классиков сказал: близкие человека – враги его.

– Это Христос сказал. Только он сказал «домашние враги его», хотя по смыслу близко. Евангелие от Матфея.

Култаков настороженно взглянул на полковника, качнул головой:

– Ты меня пугаешь, честное слово! С утра до вечера на работе, когда же читать успеваешь?!

Полковник обреченно махнул рукой:

– За последние два года прочел всего лишь один роман, Апдайка.

– Это еще что за фрукт? – поинтересовался генерал.

– Современный американский писатель.

– В контрразведку метишь? – насторожился генерал.

– Да нет! Читаю для общего развития, – ответил полковник, стараясь не дышать в сторону генерала.

– Для общего развития трусцой бегают! – Генерал посмотрел на часы, поднялся из-за стола. Встал и Скачко. – Пора нах хаузе! Что-то за последнее время уставать стал!

Он надел плащ и обернулся к Скачко:

– С Ариминым будет полегче, по Беркутову отсрочка активных действий всего на неделю! Надеюсь, прослушка стоит?

Скачко кивнул. Култаков открыл дверь в приемную, выглянул туда, проверяя, нет ли там кого. Убедившись, что в приемной пусто, генерал вернулся в кабинет. Приблизился к полковнику почти вплотную, тихо произнес:

– Гришин настучал по Анилиной самому Брежневу, тот снял стружку с нашего! Так что диспозиция сил пока не в нашу пользу! – Култаков вздохнул, затем продолжил: – Я-то на пенсию уйду, а вот ты поедешь в Караганду, гонять местных оперов! Шутка!..

Он усмехнулся и похлопал полковника по плечу.

Когда Зоя вошла в кабинет Беркутова, тот распекал бригадира грузчиков. Она хотела выйти, но Беркутов указал на стул. Зоя присела и слушала продолжение.

– Я тебя, Букин, предупреждал: еще одна пьянка на территории гастронома, и ты вылетишь! Вчерашний инцидент поставил точку! Я тебя увольняю по статье!

Букин попытался оправдаться:

– День рожденья тут у Зюкина случился: день в день сороковник! А мы старые кореша! Я ему и талдычу: пойдем, как Беркут велел, это погоняло у вас такое, в пельменную на Пушкинскую. А он: не могу, мол, трубы горят, давай хоть по стакану сперва вмажем? А то не дойти мне. Ну, вмазали, а там и понеслось!

Беркутов хмуро слушал, глядя в сторону.

– Все, Букин, иди получай расчет! Я позвоню в наш филиал, тебя возьмут на испытательный срок, а дальше сам думай! Вали отсюда, – и Беркутов уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Букин хотел что-то еще сказать в свое оправдание, но Беркутов, не глядя на него, указал на дверь:

– Все! Все! Мы закончили! Так будет лучше и для тебя, и для коллектива. Ты только правильно меня пойми, я пока тебя не выгоняю. Филиал – это тоже наш коллектив.

Букин помрачнел, смял кепку, которую держал в руках, вздохнул и вышел. Зоя встала, подошла к Беркутову и радостно сообщила:

– Он второй день не появляется! Наблюдатель этот…

– Знаю.

– Вы с кем-то уже говорили на эту тему?

Беркутов ответил не сразу:

– Говорил! И давай закроем тему!.. Меня от этих слухов уже изжога замучила!

Зоя испуганно посмотрела на него.

– Кислотность повышенная, ты же знаешь… – Он иронично улыбнулся, пожал плечами.

Зоя понимающе кивнула.

Аримин обедал с Зарой в том же кабинете ресторана «Узбекистан». Он взял рюмку коньяка, потянулся к Заре, чтобы чокнуться, но та пить не стала. Аримин недовольно поморщился, выпил один. Принялся закусывать. И к еде восточная красавица не притрагивалась. Аримин вытер салфеткой губы.

– Хорошо, я увеличу твой процент! Я не жадный!

– Я хочу отойти от дел, – неожиданно для Аримина выпалила девушка, когда тот уже собирался еще раз налить себе в рюмку коньяка. Бутылка так и застыла в воздухе, затем Аримин медленно, не выпуская ее из руки, поставил на стол. По тому, как напряглись его пальцы, по тому, как начало наливаться краской его лицо, Зара поняла: начальник не на шутку разозлился. Она решила не затягивать конфликт, попыталась объясниться: – Это не прихоть, меня доконали… последние аресты!

– Но мое дело закрыли! – Поняв, о чем идет речь, Аримин заметно расслабился и улыбнулся. Но ненадолго. Тут же снова помрачнел, услышав в ответ слова Зары:

– Вот и я свое хочу закрыть!

Аримин нервно покрутил на безымянном пальце толстый золотой перстень с рубином. Последняя фраза ему очень не понравилась.

– А почему ты ничего не ешь, птичка моя?!

И, не дожидаясь ответа, он торопливо налил себе коньяка, словно боялся услышать еще какую-нибудь неприятную новость от Зары. Выпил залпом, закусил икрой.

– Ладно! Еще десять штук – и на дно! – попытался поторговаться Аримин.

– Нет! – решительно проговорила она.

Аримин скривил губы:

– Ты, не предупредив меня, разрываешь договор. Так не принято, красавица моя! Мне потратиться пришлось! Я ведь и твой задик прикрывал! Тебя в расходы не вводил, а мог бы! Знаешь поговорку? Не плюй в колодец, пригодится воды напиться?!

В последних фразах явно звучала угроза. Зара потупилась и молчала, нервно теребя в пальцах салфетку. Официант принес две порции люля-кебаба с лучком, помидорами, заметил пустую рюмку Аримина и наполнил ее коньяком…

Никто из них и не подозревал, что в кабинете оперативники установили скрытую камеру, которая тут же заработала, как только Аримин с дамой появился в ресторане. Отснятый материал показывали в небольшом кинозальчике, где сидели Скачко и Боков. Изображение не всегда было отменным, так как несколько раз объектив перекрывался то официантом, который усердно обслуживал «дорогого гостя», то несколько раз вставала сама Зара и тигрицей прохаживалась по кабинету. Но для профессионалов это было не самое важное. Главное то, что звук просто отменный, и нетрудно было догадаться, что происходит, даже когда изображение на экране становилось нечетким.

Вот официант налил коньяк в бокал, посмотрел на Аримина и, после того как тот кивнул ему, удалился. Оставшись наедине с Зарой, Аримин продолжил обрабатывать партнершу.

– Давай по рюмочке! Любые отношения надо заканчивать полюбовно! – Он поднял рюмку, ласково взглянул на девушку, чокнулся с ней. – Ну, что? Договорились? – нежно проворковал он.

Зара взяла рюмку, слезы брызнули из глаз. Рюмка выпала из руки, коньяк пролился на скатерть. Зара закрыла лицо руками, потом достала из сумочки платок. Скачко с Боковым смотрели на экран затаив дыхание. Аримин снова наполнил рюмку Зары.

– Отпусти меня, – прошептала она. – Не хочу я больше этим заниматься!

Аримин не ответил, выпил коньяк, с аппетитом принялся за люля-кебаб. Зара выпила коньяк, поставила рюмку на стол, закрыла глаза и задумалась. Через несколько минут посмотрела на Аримина, и, увидев, что тот жадно ест и чавкает, как животное, Зара схватила бутылку, налила себе полфужера коньяка и залпом выпила. Поморщилась, занюхала лимоном и также стала есть кебаб.

Проглотив первый кусок, она жестко объявила:

– Мне плюс десять процентов!

Аримин перестал жевать, задумался:

– Пять!

– Десять, – заупрямилась Зара.

– Ты забыла, сколько мне должна? – напомнил Аримин.

– Тогда скости долг! Весь! – потребовала в ответ девушка.

Аримин вздохнул:

– Ладно! Считай, долга вообще нет!

Он улыбнулся, взглянул на нее. Она перехватила его взгляд, слабая улыбка заиграла в уголках ее губ. Пленка закончилась.

В зале зажегся свет. Боков и Скачко некоторое время молчали. Каждый ждал комментариев. Первым высказался Скачко:

– Живет же такая мразь на свете, калечит людей, а нам говорят: его нельзя трогать, он друг члена Политбюро!

– Ну, «калечить», знаешь, громко сказано! Зара руководит путанами «Националя» и «Метрополя»! Прикрывает их, пополняет состав, забирает, помимо своего процента, и всю их валюту, обменивает по выгодному для себя курсу. Так что покалечить ее Аримин никак не мог! Уже испорченный фрукт! Но это, надеюсь, последняя их сделка, мы вовремя их засекли!

– Тогда действуй, мой друг! – весело заключил Скачко.

Они сидели втроем, ужинали на веранде дачного домика: Ширшов, жена и теща. Ели тушенку, разогретую с жареной картошкой. Жена разложила ее по тарелкам, вытащила из банки соленые огурцы, нарезала их в отдельную миску. Теща вытащила из буфета четвертинку, торжественно поставила на стол.

– Давай, зятек, дернем с устатку! Мы свои сто пятьдесят заработали, как любил повторять мой муж, царство ему небесное!

Ширшов открыл бутылку, налил по полстакана себе и теще. Та, увидев, как экономно наливает Ширшов, рассмеялась.

– А мой себе сразу полный стакан наливал! Выпьет, поест и на боковую! Крепкий мужик был! Но и ты, Лексей, тоже ничего! Я поначалу переживала за Тоньку! Думала, никчемный мужик ей достался! Из военных, знаешь, тоже не каждый командир! А ты верткий! За тебя! Добытчик в доме – это все!

Они чокнулись, выпили. Тоня заулыбалась, обрадовалась, услышав эти слова. Теща, выпив, схватила соленый огурчик, занюхала, потом смачно захрустела. И принялась за картошку с тушенкой.

– Вишь, как хорошо, с соленым огурчиком-то! Жаль, пять грядок не закончили! Может, завтра с утра? – Она взглянула на зятя, но, увидев, что тот задумался, добавила почти в приказном порядке: – В четыре встанем, к шести закончим! Перекусим, и айда на работу! Договорились, зятек?!

И она сама схватила чекушку и точной рукой разлила остатки. Ширшов с мрачным видом взирал на тещу.

15

Сотрудники уже стояли на своих местах в сине-голубой униформе, вполголоса переговаривались, шелест слов висел в воздухе, как вдруг все стихло и появился Беркутов в черном костюме, белой рубашке, в галстуке, в начищенных до блеска итальянских туфлях. Он торжественным шагом входил в торговый зал с Зоей и Лидой. Они, как и положено, отставали от него на полшага. Беркутов приветливо здоровался с каждым, внимательно рассматривал витрины. Остановился у кондитерского отдела, спросил продавщицу Катю:

– Как сын?

– Спасибо! В пионерлагерь уже отправила! Спасибо за путевку! – Катя засмущалась, не знала, что еще сказать в знак благодарности.

Беркутов добродушно кивнул девушке и двинулся дальше осматривать витрины.

– А что, разве вафли «Лесная сладость» у нас закончились? – на ходу спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– До обеда подвезут, – поторопилась с ответом Зоя.

– В гастрономе при гостинице «Москва» есть, а у нас нет? Непорядок! Повесьте объявление, что вафли будут с часу дня, чтоб люди не беспокоились! И впредь такого чтоб не было! – отчитал Беркутов своих подчиненных.

– Я распоряжусь! – И Зоя записала замечание в своем блокноте.

Беркутов прошел мимо мясного отдела.

– А где оленина? Еще вчера была.

– У нас осталось двенадцать туш! Шесть попросил «Националь», я вам докладывала, это нам выгодно, шесть пошли в заказ, там все же подороже… – объяснилась Зоя.

– Да-да, я вспомнил! Надо увеличивать поставки! Напомните, чтоб завтра утром я позвонил в Ханты-Мансийск!

Зоя записала и это указание. В это время Беркутов дошел до хлебного отдела, где работала Левшина. Остановился, оглядел витрину, удовлетворенно кивнул, перевел взгляд на Левшину и заметил, что пилотка у нее снова не накрахмалена. Директор недоуменно посмотрел на продавщицу. Та все поняла и покраснела.

– Георгий Константинович, я все объясню! Эта прачка меня со свету сживает!..

– Зайдите ко мне после обеда, – холодно бросил он.

Левшина хотела было продолжить свои нападки на нерадивую прачку, но, встретив суровый взгляд директора, промолчала и кивнула в знак согласия. Беркутов двинулся дальше.

Зоя покосилась на Левшину, недовольно покачала головой, двинулась за директором. Тот обошел все отделы, здороваясь с каждым продавцом и подмечая все недостатки, затем, поглядывая на часы, окинул взглядом кассы.

– У Никитиной на третьей кассе много штукатурки на лице! Смотреть страшно! Подскажите ей, у нас здесь не мюзик-холл! И даже не салон красоты!

Эти слова он бросил Зое, словно о ней шла речь. Та кивнула, записала. Затем Беркутов остановился в центре торгового зала и огляделся. Взглянул на часы, теперь уже настенные. Большая и секундная стрелки совместились. Восемь утра.

– Открыть гастроном! Начинаем работать! – громко возвестил он.

Тетя Нюра, стоявшая у входа, услышав этот приказ, распахнула двери гастронома. Первые покупатели, теснясь и толкаясь, стали входить в торговый зал. Беркутов двинулся к себе в кабинет. Гастроном ожил, воздух наполнился голосами людей, треском кассовых аппаратов.

Не успел Беркутов вернуться в кабинет, как к нему постучалась и вошла Левшина.

– Можно? Я после обеда не могу!

Беркутов поморщился:

– Проходите!

Он занял свое место за столом, Левшина прошла вперед, села напротив.

– Я не хотела жаловаться, как бы не принято это в нашем коллективе, но и терпеть это хамство больше не могу!

– Я все знаю! Зоя Сергеевна мне рассказала, – остановил ее Беркутов и нажал кнопку селектора. – Люся! Вызовите нашу прачку, как ее…

Тут же в динамике раздался немного измененный голос секретарши:

– Лазарева Венера Рашидовна.

– Да, да, Лазарева, пусть подойдет! – кивнул Беркутов и тут же отключился. Затем обратился к Левшиной: – А самой нельзя было решить этот вопрос?

– Я и решила! Перестала ей давать хлеб, она в отместку не стала крахмалить мой рабочий костюм! Я сама стала крахмалить, мне нетрудно, а вчера, как назло, крахмал кончился!

Вскоре вошла Лазарева, встала у порога. Она была в рабочей одежде: в длинном резиновом фартуке, резиновых рукавицах. Беркутов внимательно осмотрел ее с ног до головы и нахмурился. Лазарева поняла причину такого взгляда.

– Мне сказали срочно, я вот… и не стала переодеваться!

– Венера Рашидовна, пройдите поближе, присядьте! – пригласил Беркутов, указывая на свободный стул.

Лазарева прошла вперед и уселась напротив Левшиной. Беркутов подождал, пока обе женщины закончат первый тур обмена гневными взглядами, затем обратился к Лазаревой:

– Почему вы перестали крахмалить униформу Левшиной?

– А я откуда знаю, чья тут уни, а чья форма? Я всем крахмалю! А если она не сдает, я не виновата!

– Как тебе не стыдно! Я каждый день все сдаю вовремя, да сам начальник смены может подтвердить, а ты при всех выбрасывала мою форму из корзины с бельем! И мне открыто заявила: раз хлеб не даешь, я твою форму крахмалить не буду! Все это слышали! – вскипела Левшина. Затем сердито поджала губы и замолчала, глядя в сторону.

Беркутов вздохнул, нахмурился:

– Что можете сказать в свое оправдание, Венера Рашидовна?

– А чего мне говорить? Все уже сказано!

Беркутов задумался, забарабанил костяшками пальцев по стеклу, которое лежало у него на столе.

– Видимо, Венера Рашидовна, мы с вами не сработаемся, пишите заявление об уходе!

– Ничего я писать не буду, – хмуро пробурчала Лазарева.

– Тогда придется уволить вас по статье! – объявил Беркутов.

– У вас здесь все воруют! Начальница моя крахмал сумками домой таскает! Продает, видно! А мне нельзя буханку хлеба домой взять?! – опять возмутилась Лазарева.

Беркутов опешил. Он даже поднялся со стула, впившись в прачку гневным взглядом.

– Кто ворует?! Кто это «все»?! – в ярости выкрикнул он.

Но Лазарева этого окрика не испугалась, медленно поднялась и нависла над столом.

– А что, не воруют, скажете? Везде воруют! Муж мой на мясокомбинате работает и, когда надо, пару кило мяса домой приносит, это обязательно. И у сына на работе воруют, везде воруют! Страна такая!

Она смотрела на него устало, сердито и простодушно. Беркутов не нашелся что сказать, возмущенно хмыкнул и нажал на кнопку селектора. Оттуда донесся усталый голос Люси:

– Слушаю, Георгий Константиныч…

– Люся, подготовь приказ об увольнении прачки Лазаревой, прямо с завтрашнего числа!

– Поняла!

Беркутов отключил селекторную связь. Медленно опустился в кресло.

– Не будет заявления об уходе по собственному желанию, я вас увольняю по статье! Вы свободны!

Лазарева постояла несколько секунд и вышла. Левшина испуганно смотрела на директора и точно прилипла к стулу. Беркутов сердито взглянул на нее.

– А вы что расселись?! Свободны! Идите работайте, Левшина! Надеюсь, у нас с вами недоразумений на этой почве больше не будет!

Левшина покорно кивнула, вышла из кабинета. Беркутов с мрачным видом остался сидеть в своем кресле.

Маша торопилась на занятия. Она подошла к тому месту в сквере, где ее обычно поджидал Антон, остановилась на мгновение, оглянулась, но его не было. Маша взглянула на часы, присела на скамейку. Посидела, поглядывая по сторонам. «Может, опаздывает? Проспал?» – подумала она в надежде, что Антон скоро появится. Молодая мама с коляской сидела рядом и читала книгу. Малыш спал. Маша посмотрела на часы, спохватилась, что может опоздать к началу занятий, поднялась и торопливо зашагала к входу в здание.

В коридоре университета, направляясь к себе на кафедру, она вдруг увидела Антона. Он стоял около аудитории с девушкой. Та кокетливо на него посматривала, смеялась его шуткам, всем видом давая понять, что Антон ей нравится. Маша вдруг ощутила болезненный укол ревности. Антон увидел ее, но Маша резко развернулась и пошла в обратную сторону. Антон заметил ее маневр, бросил девушку, так и не дорассказав очередную байку, побежал и догнал Машу.

– Мария Иванна, я по поводу моей работы! Мы начали в лесу разговаривать, но так тогда и не договорили!

Маша не остановилась и, не глядя на него, ответила вопросом:

– Чего-то я не понимаю. Это в каком еще лесу?

– Когда я приезжал к вам на дачу!

Маша немного смутилась:

– Я не помню, чтоб вы приезжали ко мне на дачу! А что касается вашей работы, то у нас на следующей неделе семинар, там и поговорим! Сейчас я занята!

И она двинулась дальше. Антон словно получил оплеуху. Остановился, тряхнул головой и вновь догнал ее.

– Вы на меня за что-то сердитесь?

На сей раз Маша остановилась и, высокомерно приподняв подбородок, холодно заметила:

– Студент! Я вам русским языком только что сказала: все вопросы по курсовым рефератам мы обсудим на семинаре!

Она повернулась, сделала несколько шагов до лифта, нажала на кнопку, но потом решила не дожидаться кабины и начала спускаться по лестнице. Антон так и остался стоять в коридоре, не понимая, какая кошка пробежала между ними. Видя, как она отдаляется от него, он в какой-то момент даже испугался: что, если вдруг он больше ее никогда не увидит? И тут же одернул себя: глупости, увидит, хотя бы на занятиях, но все это будет уже не то, совсем не то… И сердце заныло от тоски и полной своей беспомощности. Что же делать, как ее вернуть?.. У Маши в самом начале спуска по лестницы на глаза навернулись слезы, но, так как Антон смотрел ей вслед, заметить этого он не мог.

Беркутов рассовывал по конвертам деньги, когда в дверь постучали. Он спрятал конверты в стол, закрыл ящик на ключ, подошел, отпер дверь. И в кабинет уверенной походкой вплыла Галина Брежнева. Она за последнее время сильно располнела, даже обрюзгла, но все еще могла произвести впечатление, на любителя, конечно. Да и следы былой миловидности сохранились, хотя она все больше походила на отца – и брови стали гуще, и темный пушок над верхней губой проступал заметнее. Одета она была по-царски – Беркутов сразу отметил белый костюм из тонкой шерсти, безупречно облегавший ее пышную фигуру, нитку крупного серого жемчуга на шее. Хотя, конечно, перебор с украшениями, как всегда. Из-под жемчуга свисала цепочка с крестом из мелких бриллиантов, пухлые пальцы с алым маникюром сплошь в перстнях. Но особенно выделялся один, на среднем пальце, – большой, квадратной формы сапфир в обрамлении бриллиантов. В серьгах были сапфиры такого же качества, но поменьше размером. Это что-то новенькое, этого он прежде не видел. «Крепнет благосостояние советского народа, вернее, некоторых его представителей», – улыбнулся про себя Беркутов. Галина так и излучала бодрость и уверенность в том, что ей подвластно все на свете. За ней сразу же вошла Зоя. Увидев Беркутова, который торопливо поднялся ей навстречу, гостья улыбнулась и решила пошутить:

– Галю Брежневу знаете? Такую симпатичную гражданку? – и она кокетливо подмигнула ему.

– Галина Леонидовна, всегда рад вас видеть! – заулыбался Беркутов.

– Да брось, Жора! Мы ж всегда на «ты» были!

И они обнялись и расцеловались, как старые добрые друзья, и Беркутов подвел гостью к креслу. Та уселась, закинула ногу на ногу, достала из лакированной сумочки сигареты. – Будешь?

– Нет, спасибо, завязал.

– Молодец! А я подымлю, с твоего позволения. – Она закурила длинную тонкую сигарету и перешла к делу: – Послушай, Жора, у моей приятельницы сегодня день рождения! Я позвонила ей, поздравила и все такое, а она мне и говорит: я бы пригласила тебя, да у меня дома просто шаром покати! Не дай, Жора, двум симпатичным девушкам помереть с голоду!

– Сейчас что-нибудь придумаем! Зоенька, надо помочь! – Беркутов многозначительно взглянул на Зою.

Та кивнула и тут же спросила у Брежневой:

– Можно на мой вкус?

– Конечно, Зоенька! Всегда целиком доверяла твоему вкусу, – расплылась в улыбке Галина и стряхнула пепел в услужливо подставленную Беркутовом пепельницу.

– Айн момент! – сказала Зоя и быстро вышла.

Беркутов, проводив ее взглядом, обратился к гостье:

– Может, рюмочку коньяка для бодрости духа, а, Галина Леонидовна?

– Не возражаю! Тем более что ты, как никто другой, знаешь толк в коньяке! – весело отозвалась она и пересела за стол.

Беркутов понял, что это надолго. Успокаивало лишь то, что она на сей раз появилась одна, без многочисленной и голодной свиты.

Маша упругой походкой шла по тенистому бульвару, когда с одной из скамеек впереди поднялся Антон и, не спеша, двинулся ей навстречу. Они остановились в каком-то шаге, несколько секунд смотрели друг на друга, и у обоих невольно вспыхнули улыбки на лицах. Первой заговорила Маша:

– Извини… Я так корила себя… за этот грубый разговор! Сама не понимаю, что со мной случилось. Прости, не обижайся, ладно? – И она заглянула ему в глаза.

– Я не обиделся!

Антон приблизился к ней вплотную, взял за руку. А потом наклонился и поцеловал в губы. Машу обдало жаром, она отпрянула.

– Ты с ума сошел!

– Из-за таких, как ты, мужчины всегда сходят с ума или стреляются!

Он снова быстро поцеловал ее – в щеку. Маша пыталась увернуться, но было уже поздно. И, зардевшись, она прошептала:

– Перестань, все смотрят!

– Пусть смотрят и завидуют, – отмахнулся Антон, затем несколько неловко сгреб ее в объятия, поцеловал крепко и страстно. Она тихо застонала, оттолкнула его, подошла к скамейке, присела, закрыв лицо руками. Антон сел рядом.

– Ты тоже прости меня! Но я влюбился, как мальчишка, впервые в жизни!

– Ты и есть мальчишка, – сквозь слезы улыбнулась она и жалобным тоном попросила: – Только не надо так больше делать!

– Что не надо делать? – притворился Антон, будто не понял.

– Целовать меня!

Она оглянулась по сторонам, но ничего вокруг не изменилось: шли прохожие, бегали дети, прогуливались старики. Антон продолжил игру и спросил:

– Никогда-никогда?

Маша вздохнула и не ответила. Потом вспомнила девушку, с которой он разговаривал в коридоре, и решила объясниться:

– Я не слепая, вижу, эта Костина уже давно тебя охмуряет. Вы и на лекциях сидите рядом!

– Я и сам не понимаю, чего она ко мне прицепилась?! Рассказывает, кто к ней из наших парней пристает, с кем она целовалась! Жуть! – покачал головой Антон.

– Между прочим, у нее самый слабый реферат из группы! – Маша сама не поняла, зачем ей понадобилось унижать соперницу, и, чтоб выйти из положения, посмотрела на часы. – К сожалению, я спешу!

Она поднялась со скамьи и двинулась вперед, Антон остался стоять, не понимая, что не так на сей раз. Тут вдруг Маша неожиданно обернулась, с улыбкой посмотрела на него, махнула рукой на прощанье и пошла дальше. Она больше на него не злилась. Она вновь была счастлива. «Он меня поцеловал… Он же меня любит, да любит, любит, это ясно. И это главное, – подумала Маша, – а куда я сейчас иду – совсем неважно».

Полковник пил кофе, просматривая модный зарубежный журнал мужской одежды, когда вошел Капустин.

– Товарищ полковник! Старший лейтенант Капустин по вашему приказанию прибыл!

Скачко осмотрел старлея с ног до головы и остался недоволен: серый пиджачок косо застегнут на одну пуговицу, неглаженые брюки, стоптанные пыльные башмаки.

– Н-да, симпатичный ты парень, Капустин, но не плейбой!

– Не понял, товарищ полковник? – Капустин был явно ошарашен.

Но тут последовал вопрос, еще больше удививший старлея:

– Хорошие тряпки любишь? Стильные, чтобы пройтись с форсом, произвести неизгладимое впечатление на одинокую интересную даму?

Капустин начал медленно соображать, к чему клонит начальник, но так и не смог ответить на этот вопрос. И решил увильнуть от прямого ответа.

– Я все больше на девушек засматриваюсь, товарищ полковник! Еще не такой старый, к тому же неженатый! – Он ухмыльнулся, затем, понимая, что переборщил, растерянно взглянул на полковника.

– Очень хорошо! Тогда придется тебя приодеть, Капустин! В таком виде, как ты сейчас, тобой только ворон пугать! Спикен инглиш?

– Ес, ай ду! – не задумываясь, ответил Капустин и лихо отбил чечетку стоптанными каблуками.

Боков с Ширшовым обедали в пельменной. Столики высокие, ели стоя. Народу было немного. Оперативники взяли по две порции пельменей, по компоту из сухофруктов, один стакан сметаны на двоих. Полили пельмени сметаной и уксусом и с аппетитом принялись за еду. За соседним столиком двое работяг, ополовинив стаканы с компотом, долили туда водку из чекушки, пустую отдали уборщице. Ширшов не без зависти покосился на работяг.

– Эх, сейчас бы под пельмешки по сто пятьдесят!

Он радостно потер руки, вспоминая тещину чекушку. Но Боков пропустил его призыв мимо ушей.

– Надо тут за одним пареньком присмотреть! С кем водится, где бывает, чем дышит! Словом, все слабости и пристрастия! Но осторожно!.. Не входя в контакт!

– Что за паренек? – бодро жуя пельмени, осведомился Ширшов.

– Некто Антон.

Ширшов едва не подавился, громко закашлялся от растерянности. Сразу вспомнил бледное, перепуганное лицо Антона, его трясущиеся руки, когда тот передавал ему деньги. Капитан сразу потерял аппетит.

– Ты чего? – спросил Боков и стукнул коллегу по спине, подумав, что тот действительно подавился.

– Уксус злой, горло дерет!

– Уксус как уксус! Ты все уловил про Антона?

Ширшов кивнул, затем попробовал отвертеться от задания:

– А может, Капустина на это дело зарядить? Он помоложе! К тому же не так занят.

– У Капустина своя работа! У тебя теперь «Жигули», ты можешь без труда перемещаться! Кстати, я тебе выпишу талоны на бензин!

Ширшов не знал, что на это ответить, отвел взгляд и уставился в сторону, в одну точку.

– Чего не спрашиваешь: кто такой, зачем за ним наблюдать, ради чего выведывать его слабости? И так далее. Я чего-то тебя не понимаю, – удивился Боков.

– Ладно, спрашиваю. Ради чего?

– Его мать замдиректора первого гастронома. Антон ее единственный сын, я полагаю, он и есть ахиллесова пята Зои Сергеевны!

– Какая пята? – не понял Ширшов.

– Про Ахиллеса что-нибудь слышал?

– Немец?

Боков грустно посмотрел на Ширшова.

– А про Гомера?

– Про него слышал: это был наш разведчик, позывной Гомер! – уверенно проговорил Ширшов и стал пить компот.

Боков ничего не ответил. Молча сжевал еще несколько пельменей, затем решил прочесть кратчайший курс по античной литературе

– Древнегреческий герой Ахилл, или Ахиллес, был неуязвим для вражеских стрел и ударов. Убить его можно было, только попав в пятку! Отсюда и выражение «ахиллесова пята». Сейчас понял?

– Понял! А как мальчишка может быть пяткой этой самой Зои Сергеевны?

Боков шумно вздохнул, не в силах это объяснить.

– Ладно, забудь про пятку! Тебе просто надо последить за парнишкой: с кем встречается, где время проводит, словом, чем дышит! Ну, понял наконец или нет?

Ширшов кивнул. Они доели пельмени, выпили компот. Боков подвел итог сегодняшнего обеда:

– Н-да, это не пельмени!

Ширшов недоуменно взглянул на Бокова.

– А что? – не понял он.

– Отрава, вот что!

Ширшов не стал возражать, хоть и не был согласен. Он бы с удовольствием съел еще одну двойную порцию, но пришлось выйти за Боковым из пельменной.

Бар в гостинице «Националь» был пуст. Одна Зара в кожаной мини-юбке и кружевной серой блузке сидела за столиком и пила кофе с пирожным, когда в зал в модном клетчатом пиджаке, стильных брючках, яркой рубашке с шейным платком вошел элегантный Капустин. И двинулся прямиком к стойке. Играла тихая музыка.

– Кофе и минерал вотер! – заказал Капустин. Бармен выдал кофе и минералку, воткнув в стенку бокала дольку лимона, бросил в него пластиковую соломинку. Капустин расплатился, оглядел бар, увидел Зару, не спеша подошел к ней и улыбнулся.

– Не возражаете?

Та не ответила, всем видом давая понять, что Капустин ей неинтересен. Тот сел напротив. И с восхищением уставился на Зару.

– Люблю пить кофе и смотреть на красивых женщин!

Зара не отреагировала, продолжала глядеть мимо него. Капустин достал пачку «Мальборо», предложил Заре. Та помедлила, но сигарету взяла. Капустин щелкнул изящной золотой зажигалкой, давая ей прикурить. Зара внимательно взглянула на него. Взгляд был оценивающий, холодный, чуть ироничный. Капустин закурил сам.

– Я Олег.

– Зара, – помедлив, обронила девушка.

– Трудно быть красивой женщиной?

– В той же степени, как и нахалом, – парировала Зара и лениво усмехнулась.

– Ну, вот тебе раз! Меня никогда еще так не называли! Всю жизнь считал себя робким и застенчивым! Спасибо за столь лестную оценку моих данных. В детстве эта робость даже мешала мне развиваться!

– Оно и видно, – вновь усмехнулась красавица.

– Неужели такая красивая, элегантная женщина никуда не спешит?

Зара медлила с ответом. Достала из бисерной сумочки помаду, стала подкрашивать и без того яркие губы. Капустин терпеливо ждал. И вот наконец она заговорила:

– Загадывать не хочу, но, кажется, именно сегодня я решила никуда не спешить!

Она, убрав помаду, с прищуром посмотрела на него. Капустин улыбнулся.

– Какое совпадение! Я, знаете ли, тоже именно сегодня решил завязать… со спешкой!

Он не сводил с нее восхищенных глаз.

– Ты на машине? – задала неожиданный вопрос Зара.

Капустин не растерялся, выдержал проверку на вшивость и быстро ответил:

– Да.

– Тогда поехали, не спеша, – обронила она.

И Капустин согласно кивнул.

Передав пакет Галине Леонидовне и проводив «дорогую гостью» до машины, которая поджидала ее во дворе гастронома, Зоя зашла в директорский кабинет. Беркутов что-то писал. Зоя подошла к столу, он поднял голову.

– Галина Леонидовна снова сказала: «Запишите на мой счет!» Это уже не в первый раз! Что делать?

– Оплатите из резервной суммы!

Зое ответ не понравился.

– Она просто пользуется именем своего отца! А он об этом даже не подозревает!

Беркутов и сам был не в восторге от того, что ему частенько приходится обслуживать таких «дорогих гостей», но понимал, что по-другому нельзя.

– И ты бы так поступала, будь у тебя такой отец!

– Я бы – нет!

– К счастью, у Брежнева всего одна дочь, – заключил Беркутов и улыбнулся, но Зоя продолжала смотреть хмуро.

– Георгий Константиныч…

Тут Беркутов решил сменить тему:

– Знаешь, Зоенька, придется тебе съездить в Кострому!

Лицо у Зои так и вытянулось.

– Старый договор с облисполкомом кончается, надо подписывать новый. Раньше Вера Петровна этим занималась. Съездишь, развеешься! Там мужчины хоть и провинциалы, но такие галантные! Встретят, обласкают, проводят!

Он с улыбкой взглянул на нее.

– Ради вас – хоть на край света! Когда ехать?

– Не горит, решай сама, но не затягивай! Дня на три-четыре. А мне сейчас на пару часов отъехать по делам надо. Все, оставляю тебя на хозяйстве!

Она кивнула:

– Можно, я попрошу Максимыча съездить за билетами?

– Отдаю его в твое полное распоряжение! Он мне понадобится только вечером! – Беркутов подмигнул Зое и вышел из кабинета.

Скачко сидел у себя в кабинете в наушниках и внимательно прислушивался к странным звукам. А если точнее – даже не странным, а страстным, и не звукам, а стонам. Вошел Боков, и полковник снял один наушник, протянул майору. Тот подсел поближе и приложил его к уху. Скачко принялся комментировать происходящее.

– Смотри, какой прыткий и способный парень наш Капустин! Я думал, не справится! А он, что называется, с первого захода!

Боков послушал немного, затем встал и включил кофейник.

– Я бы так не смог, – искренне признался он.

– Нашел чем хвастаться! Да, кто-то, наверное, скажет: это аморально! Но ведь мы имеем дело с людьми аморальными. Врага надо бить его же оружием, верно?

– Ну, эдак можно и не заметить, как и сам станешь аморальным: ведь все дозволено! Сначала для достижения святой цели, а потом пошло-поехало, – рассудительно заметил Боков.

Помолчал, потом удрученно покачал головой.

– Я уже слышал эти рассуждения! В теории всегда все гладко и хорошо! А они вот каждый день воруют, спекулируют, и ничем их не зацепишь! – сердито одернул его полковник. – Я и сам не люблю пользоваться приемами врага! Но они-то нашими пользуются?! Надевают маски борцов за коммунизм, вступают в партийные ряды, пролезают на высокие служебные посты! Кто-то же должен чистить авгиевы конюшни! Не помню уж, кто сказал, что классовая борьба при социализме будет только нарастать! А кто такие воры и мошенники, как не класс?!

– О нарастании классовой борьбы при социализме – это любимый тезис Сталина. Этим он и чистки свои оправдывал! – ответил Боков и передал другу чашку с кофе.

Повисла неловкая пауза. Скачко отпил глоток, задумался, потом спросил:

– Не любишь Сталина?

– Он не барышня, чтоб его любить, – хмуро обронил Боков. Скачко собирался что-то сказать, но затем раздумал, взял наушники и стал слушать дальше, с каким рвением выполняет боевое задание Капустин на конспиративной квартире. На данный момент это было куда интересней, чем рассуждать о роли Сталина в истории и конфликтовать с Боковым. При мысли, что ему приятны эротические стоны, доносившиеся сквозь скрип и треск, Скачко даже покраснел, но никто этого не заметил.

16

Беркутов вошел во двор с букетом желтых роз и с пакетом в руках, быстро нашел по записке подъезд, взглянул на четвертый этаж, но поднялся не сразу. Присел на скамейку, но через мгновение встал и двинулся к подъезду. Беркутов понимал, что если сейчас не пойдет, то он навсегда оставит эту затею невыполненной. «Сейчас или никогда», – с этими словами он нажал на кнопку звонка.

Ева провела его в гостиную. Комната обставлена неплохо. Круглый стол с белой скатертью сервирован на троих. Ева поставила цветы в вазу, а бутылку «Хванчкары» – на стол.

– Спасибо за цветы, за вино! «Хванчкара», кажется, любимое вино Сталина?

Беркутов кивнул.

– Костя должен вот-вот подъехать! Он рассказал о вашей встрече, я рада, что вы наконец повидались и поняли друг друга!

Она умолкла, смутившись, потом осторожно взглянула на него и тихо спросила:

– Ты на меня не очень сердишься?

– Нет.

Ева так и вспыхнула.

– Прости, что спрашиваю! После вашей встречи с Костей я зашла в Елоховскую церковь, поставила свечки, поблагодарила Господа за то, что он снова свел нас вместе! Я бы никогда не отважилась сама… как-то связаться с тобой! Даже думала: вот, буду умирать, попрошу сына разыскать тебя и попрошу прощения! И мне пригрезилось, что ты приходишь и прощаешь меня! Ведь в последней просьбе умирающему не отказывают, верно?

В глазах у нее стояли слезы. Беркутов натянуто улыбнулся.

– Я не виню тебя. Сталинские годы были страшными для всех нас. Они уродовали людей!

Ева кивнула:

– Знаю, что ты женат, у тебя взрослая дочь, это мне Лева, наш директор, рассказал! Я бы хотела, чтоб твоя дочь знала, что у нее есть брат!

Беркутов снова еле заметно улыбнулся, кивнул. Послышался щелчок ключа в замке, и через секунду в гостиную вбежал радостный и возбужденный Костя. Он поздоровался с Беркутовым за руку.

– Прошу прощения, материал уже шел в номер, ЦК сделал поправки, пришлось всем стоять на ушах! Я вас не очень утомил?

Беркутов развел руками.

– Да нет…Мы разговаривали.

Ева тут же направилась на кухню. У двери обернулась, сказала:

– Ставлю разогревать солянку. А ты, сынок, неси закуски!

– Только руки помою! А ты, пап, садись во главе стола! – Эти слова вырвались у Кости неожиданно, они оба застыли и смущенно и молча смотрели друг на друга секунду-другую, не зная, как быть дальше.

«Принимать этот искренний посыл сына или?.. Или что?» – спросил себя Беркутов. Но тут же услышал свой внутренний голос, который не просто отругал его, почти что даже обматерил: «Ты чего, старый хрен, застыл как вкопанный! Не видишь, что ли, – перед тобой кровинка твоя?» Беркутов пришел в себя, потом внимательно посмотрел на Костю и только тут впервые увидел, что перед ним стоит просто его копия. Тот Жорик, каким он был в конце войны, только одет совсем по-другому, ухожен, и зовут его не Жорой, а Костей. Беркутов улыбнулся и кивнул. Костя, словно специально ждал этого молчаливого признания, ответил широкой улыбкой и вышел из комнаты.

Беркутов уже хотел присесть за стол, но тут увидел в нише застекленный книжный шкаф, а в нем – альбом в темно-красном переплете. Обычно в таких альбомах хранились семейные фотографии. Он подошел, взял его, открыл наугад и сразу же наткнулся на фотографию: Ева сидит с Костей на коленях, мальчику уже года три, а за спиной у них высится в позе мужа, хозяина и благодетеля семьи Старшинов. Здесь он выглядел значительно моложе, но не узнать его было нельзя. Беркутов не мог оторвать глаз от этой фотографии.

– Николай!.. – прошептали его губы… – Вот это да…

В это время из глубины квартиры раздался голос Евы.

– Костя, куда ты пропал?! Помоги же мне!

– Сейчас, мам! Уже иду! – послышался в ответ голос сына.

Беркутов торопливо поставил альбом на место и отошел от шкафа. Вспомнились слова Евы: «С Николаем мы давно разошлись! Года через два. Сразу как-то почувствовали, что разные люди. Да я и не держала его. Но он помогал нам. И комнату ту оставил, а потом и двухкомнатной для нас добился, в сталинке, и деньгами всегда помогал!»

Да, Ева никогда ничего от него не скрывала, всегда говорила прямо, про этого… своего второго… Называла его по имени, Николай да Николай, а вот фамилию никогда не произносила. Да и можно ли ее теперь в чем-то винить? Что сделано, то сделано! Так подумал Беркутов и поспешил сесть за стол, но приподнятое настроение вдруг улетучилось.

На конспиративной квартире, где Капустин выполнял свое боевое задание по охмурению Зары, все шло как по маслу. После очередного слияния двух тел в экстазе, а Капустин недаром начитался Камасутры и прочих занимательных книжек по плотским утехам, Зара была на седьмом небе от счастья и блаженства, кои столь неожиданно посетили ее. В ее постели побывали разные мужчины, было их несметное множество, многих теперь и не упомнишь, о некоторых она докладывала куда надо, иногда приходилось даже сочинять письменные отчеты, причем не только ей, но и многим девушкам, которые подчинялись Заре по территориальному признаку. Но такого жеребца ей прежде никогда не удавалось оседлать. А как глупо все началось! Ведь она после того мерзкого разговора с Ариминым в ресторане хотела обрести полную свободу, хоть и понимала в глубине души, что это невозможно. Наверное, именно поэтому, как глупая неопытная девчонка, согласилась поехать на «хату» к незнакомому мужчине, и теперь нисколько не жалела, что нарушила правила игры. Раньше она всегда сама приглашала «дорогого гостя» к себе, и не последней, если не главной, ее задачей было «облегчить» его кошелек. Теперь же Зара была счастлива, она полностью забыла про все свои проблемы, про Аримина. «Да пошли вы все к чертям собачьим, я красивая, я настоящая женщина, я тоже могу быть желанной и свободной», – говорила она себе, сладострастно и томно потягиваясь в постели, чувствуя, как словно поет каждая клеточка тела после прикосновений этого нежного и сильного мужчины. На кухне в морозилке как нельзя кстати обнаружились пельмени. Они показались сказочно вкусными проголодавшейся после любовных игрищ парочке.

Прикрыв наготу простынями, Зара и Капустин жадно поглощали полусырые пельмени – терпения не хватило ждать, пока они всплывут в кастрюле с кипящей водой. Глядя, как уплетает пельмешки Капустин, избалованная дорогими ресторанами Зара рассмеялась при мысли о том, что и она ест эту «дрянь», и ей даже нравится.

– Вижу, совсем изголодался, красавчик!

– Еще бы, после такой физической нагрузки!.. – Капустин наклонился, поцеловал руку Заре. – Прости, для меня это было… нечто необыкновенное, в жизни ничего подобного не испытывал! В жизни не было у меня такой женщины… настоящей, с большой буквы. – Он поцеловал ее уже в губы, потом добавил: – А вообще большую часть года я пропадаю в экспедициях, на съемках. Там и поесть не всегда успеваешь!

– Надо же, как изголодавшейся Заре повезло на изголодавшегося киношника! – ласково погладила его по щеке Зара.

– А вот в это поверить трудно! У такой красотки – и чтоб не было мужиков?! «Не верю!» – вскричал бы Станиславский. – И Капустин задрапировал простыню под римскую тогу, встал и, торжественно вскинув руку с вилкой, по-актерски продекламировал: – Я выступаю против натурализма и «имитации правды», требую от актеров, в том числе и от тебя, Зара, – Капустин отвесил театральный поклон в ее сторону, – итак, я требую от тебя, Зара, внутреннего преображения, жажду хотя бы на миг увидеть твою жизнь, милая девушка, твоими же глазами. Вот и все! – добавил он, воздев вверх обе руки. Простыня слетела на пол, и он остался перед ней голый и прекрасный, как статуя Аполлона.

Зара вздохнула:

– Я, к сожалению, уже не принадлежу к категории девушек! Переросла. Превратилась в матрону, а потому и мужской интерес весьма ограничен. Вернее, специфичен. В своем кругу я в основном встречаюсь с женатыми солидными мужчинами, а тех зачастую хватает на один, максимум, два вечера! – объяснила Зара.

Затем поднялась из-за стола, подобрала его простыню с пола, накинула на себя, оставив его голым. Капустин как ни в чем не бывало уселся за стол, выудил из кастрюли еще пару пельменей и, жуя, продолжил прощупывать почву:

– Тогда не пойму. Как же это я вдруг удостоился такой чести?

– Просто понравился! Никакой тайны! – Она вдруг рассмеялась, запрокинув голову.

– Никогда не понимал, когда женщины шутят, а когда говорят всерьез! Сие есть тайна за семью печатями…

– И не надо нас понимать!

– Но ведь и дураком оставаться тоже как-то не хочется!..

Она не ответила, прижалась к нему. Капустин нежно обнял ее за смуглые покатые плечи.

– Ты не дурак! Ты умный! Дураков я за версту чую, – прошептала она и одним быстрым движением сбросила с себя обе простыни.

– Спасибо на добром…

Но Зара не дала ему договорить, так и впилась в его губы страстным поцелуем.

В приемную Беркутова вихрем ворвалась Лида. Там сидела одна Люся. Лида приоткрыла дверь в кабинет Беркутова, но там никого не оказалось. Проверила заодно и кабинет Зои: тоже никого!

– А где же наши начальники? – удивилась она.

– Как-то разом разъехались! Хорошо, что вы пришли, а то ни одного босса! Кстати, только что звонили от первого заместителя министра внутренних дел Чурбанова. Ему срочно закуска потребовалась, сейчас его адъютант прискачет! – приподняла от пишущей машинки кудрявую голову Люся.

– Ну а Зоя-то где? – возмутилась Лида.

– Мне теперь оне не докладывают! Мы тут поцапались! А Георгий Константиныч куда-то по делам отъехал!

Лида многозначительно хмыкнула. По всему было видно, что она заподозрила что-то нехорошее.

– Нет, не понимаю я этого! Разбежались, хоть бы меня предупредили!

Закончив фразу, Лида подозрительно покосилась на секретаршу. Та, чувствуя подвох, тут же начала оправдываться:

– Я-то здесь при чем? Мое дело сторона… Я что?.. Я квартальный отчет печатала! Слышала, они там шушукались о чем-то, а как закончила печатать всю эту бухгалтерию, смотрю, их уж и след простыл!

Лида помрачнела, задумалась.

В наушниках снова послышались стоны и вздохи. Полковник снял наушники, сердито отбросил их в сторону.

– Черт! Чем он там занимается? Совсем разнуздался! Ну, он у меня получит, – возмущался полковник.

Боков, слушавший через один наушник, тоже снял его и усмехнулся. Затем, сообразив, к чему клонит полковник, тут же попытался защитить своего коллегу:

– Он все делает как надо! Это же тонкая ювелирная работа! Как по минному полю ходить! А Капустин в первый же день знакомства завоевал ее доверие и симпатию. Это уже немало.

Скачко недоуменно посмотрел на него.

– Будешь меня учить, как добывать секретную информацию? – с трудом сдерживая раздражение, прорычал полковник.

– Просто высказываю свое мнение.

– Скажи-ка мне тогда, защитничек Капустина, зачем в логово врага мы отправили нашего боевого товарища?! В такие расходы вошли, пижонский костюмчик ему соорудили с прочими прибамбасами, подстригли бесплатно? Мы вправе требовать от него серьезной и быстрой отдачи!

– Я что-то не понимаю, Паш, ты это все серьезно или шутишь? – Боков недоуменно посмотрел на полковника.

– И то и другое. А что касается потраченных на него денег – вот это уже действительно серьезно.

– Вряд ли эта Зара знает так много! И уж тем более о тайниках Аримина! – поспешил сменить тему Боков, и Скачко задумался.

– Но она наверняка может догадываться. Не так уж много может быть у советского человека потайных мест!

– Тогда и мы можем догадаться! У него дача есть? – неожиданно спросил Боков.

– Наверняка!

– Тогда лично я бы хранил доллары в молочном бидоне, закопав его в землю. Скажем, на морковной грядке!

Скачко усмехнулся, набрал какой-то номер по телефону. Послышались длинные гудки. Боков не заметил, какой номер набрал Скачко, но по тому, как он накручивал диск, почти не глядя на цифры, сразу понял, что тот звонит жене.

– Поезжай-ка ты, Паша, домой! А я эту вечеринку доведу до конца! Обещаю, как только наша прекрасная Зара начнет выдавать все явки и пароли, тут же позвоню!

– Хватит издеваться! Дома все равно никого нет! – хмуро отозвался Скачко и положил трубку.

Лида вышла из «Елисеевского», прошла несколько метров и около Дома актера остановила такси. Она знала адрес Зои и, назвав его водителю, понурила голову и не смотрела в окно, на залитые солнцем московские улицы. Перед глазами все время возникала одна и та же сцена: ее муж и Зоя целуются у него в кабинете. После того случая, когда она застукала их в кабинете распивающими коньяк, да еще при запертой на ключ двери, Лида стала другой. Нервной и подозрительной, хотя муж сразу же все объяснил ей, и тогда она поверила и простила его. Но осадок, как выяснилось, все равно остался, тут уж Лида ничего не могла с собой поделать. В глубине души ей даже хотелось застукать Беркутова с поличным, чтоб все подтвердилось и встало на свои места. Одновременно она ненавидела себя за это желание поймать его на измене. Так она терзалась на протяжении всего пути и очнулась, лишь заметив, что машина стоит на месте и таксист сидит рядом за рулем и курит, не обращая на нее внимания. Лида раздраженно обернулась к нему:

– Что же вы молчите? Раз приехали?..

– А че мне, кричать, что ли? Ваше дело, по мне хоть до ночи могу тут стоять… Мы договорились на время, так что часы ваши… деньги наши…

Лида сунула водителю десятку – как за проезд, так и в качестве аванса, попросив, чтоб тот сидел и дожидался ее.

– Когда вернусь, будут еще и премиальные, – пообещала она и торопливо перебежала через дорогу. Подошла к дому, заглянула во двор и сразу же увидела машину Максимыча. И не могла отвести от нее взгляд.

Естественно, что Лида, увидев у дома Зои машину мужа, окончательно убедилась в том, что Жора наставляет ей рога. Она вся задрожала от злости, в глазах потемнело – видно, давление. Присела на лавку и, немного придя в себя, поднялась и медленно, пригибаясь, вдоль кустов, чтоб ее не заметили, стала приближаться к дому с той стороны, куда выходили окна Зойкиной квартиры. Она не знала, даже не догадывалась о том, что водитель мужа мог приехать к Зое по служебной надобности, как оно и случилось сейчас. Максимыч по поручению Беркутова привез ей билеты, поскольку Зоя собиралась в командировку.

В это время Максимыч, находившийся у Зои, зашел на кухню. Там работало радио, передавали музыку из кинофильмов. Зоя возилась у газовой плиты, на которой что-то жарилось и кипело. Максимыч вытащил из кармана два железнодорожных билета и сдачу.

– Вот билеты и сдача!

Он выложил все на стол.

Зоя, как радушная домохозяйка, тут же предложила водителю перекусить.

– Садись, Максимыч, поешь! Я сыну тут рассольник варю на четыре дня и тебя угощу! С уткой! Возражений не принимаю!

– А что, я с удовольствием! Жена новую квартиру обустраивает, так что я временно на подножном корму! Но сначала пойду руки помою.

И он двинулся по коридору. Зоя, видя, что Максимыч направился не в ту сторону, крикнула ему вдогонку:

– Ванная направо! Свет включи! Там чистое зеленое полотенце! – И она продолжала помешивать суп.

В это время Лида уже подошла к дому и стала под окном Зоиной кухни. «Ванная направо! Свет включи! Там чистое зеленое полотенце!» – эти слова она расслышала хорошо и решила, что Зоя обращается к ее мужу. В ответ послышался и мужской голос, но слов Лиде разобрать не удалось. Но хватило и этого, чтобы вообразить худшее. Лицо Лиды потемнело от гнева. Она захотела броситься к двери, позвонить и… Она даже сделала несколько шагов по направлению к подъезду, но, сама не зная почему, неожиданно резко развернулась и направилась прочь со двора к поджидавшему ее такси.

Близился вечер. Костя, Ева и Беркутов пили кофе из маленьких фарфоровых чашечек. Бутылка «Хванчкары» была пуста наполовину, вино оставалось и в бокалах. Беркутов незаметно взглянул на наручные часы, но этот взгляд не укрылся от внимания Евы, и она тут же разочарованно спросила:

– Ты что, торопишься?

– Сама понимаешь, Ева, хозяйство на мне такое беспокойное!.. Постоянные посетители идут толпой, причем не простые. Генералы, министры, артисты… Спасибо за обед, просто замечательно угостила, все очень вкусно.

Он улыбнулся. Ева как-то странно, не отрываясь, смотрела на Беркутова. Костя, заметив этот страстный взгляд, поднялся.

– Прошу прощения, совсем забыл. Мне надо позвонить! Спасибо, мам.

Он вышел из комнаты.

– И все равно… ты чем-то расстроен! Это из-за меня? – спрашивала Ева, как только они остались одни.

– Нет, что ты! Просто вдруг подумал: если бы не те давние обстоятельства, могла бы получиться хорошая семья!

Беркутов улыбнулся. Кивнула и Ева.

– Мне тоже так кажется! И я жалею, что этого не случилось! Жалею и казню себя, потому что сама виновата.

– Не надо себя казнить! Да и мне не стоило брать эту дурацкую трешку…

Он вдруг вспомнил, что действительно поначалу не хотел брать деньги, но рука сама потянулась. И он взял. Беркутов поймал себя на мысли, что и сейчас, как тогда, после ареста, почему-то хочет оправдаться перед Евой, и это несмотря на то, что столько воды утекло.

– Сам дурак, что не совладал с искушением! А ведь судьба моя могла повернуться иначе.

Тут вдруг послышался голос Кости:

– Ты почему не пришла?.. Спектакль был потрясающий… Жаль!.. Мы увидимся?.. Что ж, загляну!

Беркутов напрягся от этих слов, поднялся.

– Кажется, мне пора!

– Посиди еще немного, – сказала Ева и так выразительно и умоляюще посмотрела на него, что отказать Беркутов не смог.

И снова сел за стол…

Антон с Машей лихо и заразительно танцевали твист в кафе. Вместе с ними танцевали еще несколько пар, но те выглядели гораздо слабее, чем они. Мелодия закончилась, и Антон с Машей, возбужденные, раскрасневшиеся, вернулись за свой столик. Антон усадил Машу, сам сел напротив, налил себе и Маше «Нарзана», залпом выпил. Отпила глоток и Маша.

– Года три не танцевала, но вроде в такт попадала! – приходя в себя и обмахиваясь ладошкой, сообщила она.

– Целых три года? – удивился Антон. – Почему?

– С замужества! Последний раз отплясывала на свадьбе. Муж не любит ходить в рестораны, в гости, да и вообще избегает шумных компаний! – Маша налила себе еще воды и жадно выпила.

– А кто ваш муж? – решился наконец спросить Антон. Он давно хотел задать этот вопрос, но выжидал, может, сама скажет, или же подвернется удобный случай.

Маша сразу помрачнела:

– Давай о чем-нибудь другом!

Антон пожал плечами, налил Маше вина. Официант принес два лангета, улыбнулся Антону по-свойски.

– Вы смотрелись лучше всех! – похвалил он, затем добавил: – Только не думайте, что я это говорю, чтобы получить побольше чаевых. Это правда, вы очень здорово танцуете. – Он еще раз улыбнулся и отошел.

– Спасибо! – обрадованно прошептала Маша.

Давно ее не хвалили, и тем ценнее, что похвала пришла от незнакомца, то есть человека незаинтересованного, а значит, объективного. Приятно было услышать, что ты танцуешь лучше всех. После того как официант удалился, Антон поднял бокал и с нежностью посмотрел ей в глаза

– Хочу выпить за тебя! Ты такая красавица, просто богиня! И я безумно счастлив, что ты сейчас здесь, рядом!

Маша немного смутилась. Они чокнулись, отпили по глотку. Через два столика от них сидел Ширшов. Чтобы его не узнали, он приклеил себе усы и надел очки. Перед ним на столе стояли недоеденный салат оливье и чашка с чаем. Незаметно Ширшов сделал фотоаппаратом «Минокс» несколько снимков. К счастью для него, Антон по сторонам не смотрел, любовался только своей спутницей. Да и она не сводила с него глаз. Однако вскоре Ширшов с неудовольствием заметил, что на него косится официант, который обслуживал и его, и эту парочку «голубков». Капитан подозвал его, незаметно показал свое удостоверение. Официант застыл как вкопанный и секунду-другую не мог двинуться с места. Ширшов быстро сообразил, попросил его присесть. Тот послушно опустился на свободный стул рядом с ним. Ширшов обнял его за плечи, как старого товарища, притянул к себе таким образом, чтобы тот прикрывал его лицо, и тихо спросил:

– Ты все понял?

Официант послушно кивнул.

– А потому на меня не косись и делай вид, что я вообще не существую! Меня здесь нет. И обо мне никому ни слова! Все ясно?!

Официант снова кивнул. Ширшов одобрительно похлопал его по плечу со словами:

– Свободен!

Официант так обрадовался, что резко вскочил. Единственным его желанием было убраться из кафе прочь, и как можно скорее, но он взял себя в руки и отошел к стойке бара.

17

Зоя, не торопясь, укладывала вещи в небольшой дорожный чемоданчик, когда хлопнула входная дверь. Зоя посмотрела на часы. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Она приоткрыла дверь в прихожую. Антон, снимая туфли, сиял от счастья. Увидев сына в таком приподнятом настроении, Зоя обрадовалась и тихонько притворила дверь. Вскоре Антон сам заглянул к матери, и она не удержалась, спросила:

– Ты где был?

– Отмечали день рождения одного товарища! Засиделись немного, извини! Я тебе звонил на работу, но ты уже ушла.

Он прошел к себе в комнату, стал переодеваться. Зоя тут же двинулась за ним.

– Есть хочешь?

– Нет. Я же на дне рождения был! Девчонки разных там салатиков понастрогали, мы набросились на них. Потом еще мороженое, торт, конфеты, – соврал Антон и почувствовал, что краснеет. Впрочем, смутился он ненадолго – тут же вспомнились слова матери о том, что «иногда маленькая ложь может спасти мир от большой войны», и успокоился. Зоя подошла поближе, незаметно принюхалась.

– А чем салатики запивали?

– Вином, конечно. Ты же знаешь, я водку не пью!

– Нынче, помимо водки, в некоторых домах имеются и другие крепкие напитки, к примеру… – Зоя хотела было перечислить несколько названий импортных дефицитных виски и джинов, но Антон тут же перебил ее:

– Мам, я, честное слово, не пил и не пью. И никогда не буду пить это дерьмо. Хотя бы потому, что просто невкусно и дуреешь. Только вино. Правда.

Зоя успокоилась.

– Я завтра вечером уезжаю в Кострому. В командировку. На несколько дней, четыре ночи меня не будет. Справишься? – она внимательно заглянула ему в глаза.

– Мам, я уже не маленький! Да и ты не в первый раз уезжаешь.

– Но что-то у меня на душе неспокойно!

Взгляд у Зои был такой грустный, что Антон не выдержал, подошел к матери, обнял ее. У Зои слезы блеснули в глазах. Антон заметил это, заволновался:

– Мам, что случилось?

– Да ничего! Все хорошо. Сама не пойму, что это со мной… Хоть не езди!

Зоя вздохнула, вытерла слезы, улыбнулась. Лицо Антона продолжало светиться счастьем.

– Поезжай, поезжай, – зашептал он. – Все будет нормально, обещаю! Я остаюсь за главного. А кто в доме главный? – спросил он, подняв палец вверх, и тут же ответил другим голосом, почти басом: – Мужчина! – Зоя усмехнулась, и он снова крепко обнял ее.

Беркутов едва успел войти в квартиру, как дочь вся в слезах бросилась ему на шею.

– Папа, что случилось?! – ошарашила его вопросом Верочка.

– А что случилось? И у кого? – попытался отшутиться Беркутов, но тут Вера протянула ему записку.

– Вот!

Беркутов взял листок бумаги и стал читать. Он ясно слышал голос Лиды, ее интонацию, даже вздохи в некоторых местах. Это было не письмо, электрошок какой-то. Текст короткий и обжигающий!

«Я больше так жить не могу! Я видела тебя у Зои, вы там веселились! Слышала, как она отправила тебя в ванную, где зеленое полотенце! Как это ужасно, быть в роли обманутой женщины! Я пока поживу у мамы, мне надо прийти в себя, да и она просила меня приехать. Не обижай Верочку! Лида».

Беркутов перечитал это странное послание в надежде, что, может, со второго раза что-то поймет. Нет, опять тупик, опять какой-то ребус, требующий немедленной разгадки. А тут еще дочь с вопросом:

– Ты был у тети Зои?

– Да не был я ни у какой тети Зои! Наша мать, видно, совсем с ума сошла! – От волнения Беркутов даже не заметил, что повысил голос на ни в чем не повинную дочку. Затем продолжил вслух искать объяснения тому, что же произошло с его женой. – У женщин в ее возрасте такое порой случается. И называется это одним словом – климакс!

На последнем слове послышался скрип ключа, входная дверь отворилась, в квартиру ворвалась Лида. Увидела записку в руках мужа, молниеносным движением вырвала ее и прямо на глазах дочери и мужа разорвала на мелкие клочки. Затем, словно никого нет рядом, зашла в туалет, выбросила их в унитаз и спустила воду. Вернувшись в коридор, где муж и дочь продолжали стоять в онемении, она спросила, глядя в упор:

– Прочитал?

– Как раз собирался! А что было в записке? – осторожно, чтобы не выдать себя, спросил Беркутов.

– Да полная ерунда! Не было никакой записки! И вообще, я страшно есть хочу! Вер, ну чего стоишь?! Беги, накрывай на стол. Вино в холодильнике.

Вера бросила на мать недоуменный взгляд, пожала плечами, вздохнула и покорно поплелась на кухню. Лида прижалась к мужу.

– Извини, я сама не знаю, что со мной происходит! Но это пройдет, я тебе обещаю!

Она виновато взглянула на мужа, и Беркутов, улыбнувшись, крепко обнял ее. Действительно, может, и не было никакой записки, а даже если и была, лучше сделать вид, что он ее не читал, а потому знать не знает, что могла написать там Лида. Беркутов почти всегда умел находить правильный выход из сложного положения. Нашел его и сегодня.

Красавин стоял на углу двух улиц, когда на своей «Волге» подъехал Скачко, притормозил. Красавин, увидев за рулем полковника, тут же сел рядом, захлопнул дверцу. «Волга» поехала дальше. Некоторое время Скачко хмуро и сосредоточенно молчал, затем без всяких предисловий перешел к делу:

– Слушай и запоминай! Как бы между прочим скажешь кому надо, там, в горкоме: в Конторе знают о валютных накоплениях Аримина, грядут обыски! Подашь информацию, только без нажима. Понял?

Красавин хоть и кивнул в ответ, но попытался обезопасить себя на случай неудачи.

– Связной уехал в командировку. Эти партработники только и знают, что по командировкам мотаться. Везде привечают, везде…

– Ладно! – оборвал его Скачко. – А кто еще держит с тобой связь? Не может быть, чтобы только один человек там был в курсе?.. Партаппарат, он на то и аппарат. Там всегда людей много. Аппарат на одном человеке не может работать, это вам не разведка. А коллектив номенклатуры, ясно? – добавил Скачко и подумал, что, возможно, зря поставил такой диагноз людям из горкома партии. Но надо было искать выход, а точней – узнать имена людей, с которыми еще мог быть связан Красавин, если таковые имеются. – Так, давай выкладывай, кто еще знает?

– Я же сказал… Только он один.

Скачко задумался.

– Они тебе платят?..

Некоторое время Красавин молчал, обдумывая, как бы поделикатнее выкрутиться.

– Я должен отвечать?

– А как же! – удивился Скачко. – Во-первых, ты пока что у нас на работе. Во-вторых, всегда, если кто из наших куда внедряется и получает вторую зарплату, об этом прежде всего узнает наше начальство. А если оно не знает, это называется уже предательством. Я, кажется, все объяснил или ты хочешь услышать эти слова от генерала?

– Нет, нет! – отмахнулся Красавин. – Больше никого нет, и они мне ничего не платят, но со временем обещали перевести в аппарат горкома. Надо же как-то расти!

Скачко усмехнулся, покачал головой.

– Да, далеко пойдешь! Вот только не знаю, что станет с таким аппаратчиком, предавшим систему… – обронил Скачко и стал подыскивать тихое место, чтоб побыстрей высадить Красавина. Притормозил у обочины, неподалеку от каких-то гаражей. И как только Красавин вышел, полковник на ходу до конца опустил стекло со словами: – Чтоб духу твоего здесь не было, аппаратчик хренов!

Антон не торопился на занятия, сидел на скамейке и ждал, когда появится Маша. Увидев ее, вскочил, бросился к ней, и они обнялись и стали целоваться. Ширшов, прячась за деревьями, то и дело щелкал «Миноксом», снимая почти пофазно все эти объятия и поцелуи. Маша опомнилась первой, оглянулась по сторонам, но Ширшов успел спрятаться за дерево.

– Все, хватит, мы сошли с ума! Надо успокоиться. У меня же лекция! Пойдем! – поторопила парня Маша и двинулась вперед. Антон поспешил за ней. Ширшов, выждав, когда они удалятся на достаточное расстояние, вышел из-за дерева и последовал за ними.

Уже оказавшись в здании университета, Ширшов решил не ходить на лекцию, куда отправился Антон, а убить время в библиотеке, признавшись молоденькой девушке, сидевшей на выдаче, что сам несколько лет назад протирал здесь штаны.

В перерыве между лекциями Антон побежал искать Машу. Увидел ее в коридоре, догнал и пошел рядом.

– У меня маман в командировку уезжает на четыре дня, остаюсь один как перст! Ты придешь?.. – прошептал он, словно опасаясь, что кто-то услышит. Он произнес эти слова так тихо, что даже Ширшов, находившийся в метре-полутора от них, ничего не услышал, уже не говоря о пробегавших мимо студентах. Маша, услышав это приглашение, даже оступилась, затем выпрямилась, с трудом обретя равновесие.

– Ты с ума сошел? – резко развернувшись к нему лицом и широко раскрыв глаза, проговорила она. И тотчас двинулась дальше. Потом снова остановилась. – Нет, ты точно совсем с ума сошел! Тебе лечиться надо! – вспыхнув от смущения, сердито бросила она и быстро зашагала прочь.

Антон, потрясенный, смотрел ей вслед.

– Не понял, – опешив, пробормотал он.

Ширшов тоже ничего не понял, но продолжал следить за Антоном.

Скачко с утра прибыл на доклад к Култакову. Он расположился за столом напротив генерала. Култаков сидел хмурый, слушал и пил чай с пряниками.

– Мы со всех сторон обложили Аримина капканами и ждем, когда он сделает неверный шаг! Чуть позже слегка припугнем этот Плодоовощ, и он сам угодит к нам в капкан, не сомневаюсь!

– Это хорошо, что не сомневаешься! Но смотри, за Красавиным там приглядывай! Сам знаешь: предателям доверия нет!

Скачко кивнул и тут же принялся рассказывать генералу о последнем разговоре с Красавиным.

Боков рассматривал фотографии, сделанные Ширшовым. Капитан сидел рядом. Просмотрев все, Боков бросил их на стол, помрачнел и тяжело вздохнул. Хотя Ширшов и сам понимал, что выполнил это не слишком сложное задание на «отлично», он все-таки хотел, чтоб его похвалили. А потому принялся объяснять Бокову:

– Я все выяснил: девица эта работает в университете, преподает русскую литературу восемнадцатого века. Там же учится и Антон. Собственно, она его прямой педагог! Ничего себе преподаватель, а?! С мальчишками романы крутить!.. Совсем совесть потеряли. Да, между прочим, эта учительница – однофамилица нашего полковника: Скачко Мария Ивановна!

– Это его жена, – хмуро отозвался Боков.

У Ширшова вытянулось лицо.

– Да ты что? – опешил он. – Как жена?..

– А вот так! – Боков собирался по-свойски объяснить Ширшову, какие перипетии случаются на белом свете, но в это время в кабинет вошел Скачко. На губах его играла азартная улыбка. Полковник тут же подошел к ним. Боков успел переложить фотографии обратной стороной вверх.

– Чем занимаемся? – весело спросил Скачко.

– Обсуждаем план оперативных мероприятий! – первым поспешно ответил Боков, чтоб Ширшов не успел сболтнуть что-то лишнее. Тот молча кивнул, не находя слов.

Заметив озабоченность на лицах коллег, Скачко решил их подзадорить.

– Как-то скучно вы его обсуждаете?! Я бы сказал, без азарта. А у меня азарт наконец проснулся! – радостно проговорил он.

Ширшов осторожно потянулся за фотографиями на столе, чтобы забрать и спрятать куда-нибудь, хотя бы в верхний ящик стола, но Скачко ловко перехватил их.

– Начальнику надо первому обо всем докладывать, и секретов от него быть просто не может! – шутливо-назидательно произнес полковник.

Скачко перевернул фотографии и стал их рассматривать. Почти на всех снимках Антон и Маша целовались взасос, в полном упоении. Боков с укором взглянул на Ширшова. Тот скроил гримасу, пожал плечами. Полковник потемнел лицом, от былой бодрости не осталось и следа.

– Что это?! – еле слышно прошептал Скачко.

Ширшов с Боковым растерянно переглянулись. Ширшов понимал, что отвечать следует ему.

– Оперативная съемка! Снимал все подряд на «Минокс»!

– Я хотел спросить: давно вы это… изучаете?

Полковник взглянул на Ширшова. Тот испуганно встрепенулся, взглянул на Бокова в поисках защиты. Боков защитил.

– Капитан чуть больше недели наблюдает за ними. Извини, но, когда мы начинали, я не знал, понятия не имел, что между ними что-то… есть. – Боков шумно вздохнул, Ширшов удрученно покачал головой. Скачко меж тем молчал, и Боков продолжил: – Зовут этого милого юношу Антон. Он учится в университете, ходит на лекции и семинары к твоей жене и является единственным сыном небезызвестной тебе Зои Сергеевны! Вот почему мы вышли на него, ну и… и стали изучать.

Скачко хмуро кивнул.

– Хвалю за инициативу! Продолжайте в том же духе! – хмуро обронил он. А затем, сохраняя непроницаемое выражение лица, стал медленно и аккуратно складывать снимки в стопку.

Ширшов, не зная, что ему теперь делать, нерешительно потоптался на одном месте. Затем тихо спросил:

– Я могу идти?

Скачко махнул рукой. Ширшов тут же вышел, он понимал, что вляпался и лучше какое-то время держаться от полковника подальше, лишний раз на глаза не попадаться. Мало ли что… Дождавшись, когда за Ширшовым закроется дверь, полковник обратился к Бокову:

– Можно, я у тебя поживу некоторое время?

– Зачем? А-а… – Боков кивнул, затем попытался успокоить полковника: – Лично я считаю, тебе стоит поговорить с женой. Пойми, это наивный, дурацкий, детский роман, и, на мой взгляд, все это от… – Тут Боков умолк, не зная, стоит ли говорить, но затем все-таки решился: – Короче, произошло это от твоего невнимания к Маше!

Скачко не обиделся.

– Так я могу пожить у тебя, хотя бы недолго, или нет? – жестко переспросил он, раздумывая, как лучше поступить в этой ситуации ему самому и как быть с Машей.

Боков сообразил: сейчас не самое лучшее время читать нотации о примирении и лезть с советами. И тут же радостно выпалил:

– Конечно, можешь! Какие вопросы!..

– Вот это я и хотел услышать! – обрадовался Скачко, словно от этого ответа зависела сейчас вся его жизнь.

Дверь приоткрылась, в комнату с испуганным лицом заглянул Красавин и, увидев полковника, кивнул ему. Скачко попросил Бокова не уходить, а сам поднялся и вышел в коридор.

Красавин отвел полковника в сторону, подальше от двери. Капитан был явно взволнован. И возбужденно зашептал:

– Мне позвонили. Он сегодня утром вернулся. Я сказал: у меня есть срочное сообщение. Мы договорились встретиться в шесть вечера на квартире его сестры. Диктофон брать?

– Зачем? – удивился Скачко.

– Записать разговор! А то вдруг вы мне не…

Но Скачко не дал ему договорить:

– Не надо! Просто расскажешь, как горкомовский товарищ отреагировал. Если спросит, откуда попала информация об Аримине, что ответишь?

– Что подслушал разговор Култакова с вами!

Скачко поморщился, покачал головой:

– Вряд ли прокатит! Скажешь, что я с письмом Култакова перед твоим уходом поехал в Генпрокуратуру Москвы за ордером на обыски. Обыски назначены на завтра: одновременно и дома, и на даче. Да, еще скажешь, что сам лично готовил письмо Култакова на имя генпрокурора Москвы. Он спросит: какие доказательства приводились в письме. А ты в ответ: у них, то есть у нас, есть показания его подружки Зары на Аримина, что она раскололась! Все понял?.. – Так вполголоса вдалбливал Красавину полковник. Красавин явно понимал не все и с ответом помедлил. Тогда Скачко переспросил еще раз: – Ты все понял?

Красавин молча кивнул. Скачко двинулся к двери в свой кабинет, но вдруг остановился.

– И лучше все аргументы перечислить в той последовательности, в которой я изложил, усек?

Он мрачно подмигнул ему и вернулся в свой кабинет.

Машу немного задержали на кафедре, попросили составить план на начало занятий в сентябре. Но как только она освободилась, прибежала в сквер, на то место, где они всегда встречались с Антоном. Однако там его не оказалось. Вздохнув, она присела на лавочку рядом со старухой, которая читала журнал «Наука и жизнь» и ела мороженое. Маша нервно смотрела по сторонам и теребила ремешок от сумочки. Заметив беспокойство Маши, старушка достала из плетеной корзинки пластиковой шестицветный кубик, прокрутила несколько раз, чтоб размешать квадратики, и предложила Маше собрать. До этого Маша ни разу не видела и не держала в руках кубик Рубика, к тому же не понимала, зачем это старухе понадобилось развлекать ее таким вот странным образом. Но все лучше, чем маяться от неизвестности. И потому она взяла кубик и, поняв основную цель и смысл игры, неуверенно завертела его в пальцах.

Старушка, как терпеливый тренер, показывала ей иллюстрации, напечатанные на страницах журнала с вариантами сборки, пыталась помочь Маше собрать хотя бы одну красную сторону кубика. В какой-то момент Маша поняла, что игра успокаивает, даже нравится ей. И вдруг, подняв голову, она увидела перед собой Антона, он внимательно следил за каждым движением ее пальцев. Она просияла от радости, вскочила и бросилась к нему на шею. Антон сжал ее в объятиях. Тогда старушка медленно поднялась со скамьи, подошла к ней и отобрала так и не собранный до конца кубик.

– Я так понимаю, вам больше эта игрушка не нужна, – сказала она и медленно заковыляла по дорожке, прихватив с собой и кубик, и журнал и оставив влюбленную пару целоваться и обниматься дальше, только уже без свидетелей.

Бежевая «Волга» стояла во дворе дачи. Аримин копал яму на одной из заросших сорняками грядок в задней части участка, время от времени настороженно поглядывая по сторонам. Рубашка взмокла от пота. Наконец лопата стукнулась о металл. Он, кряхтя, вытащил молочный бидон из ямы, веником и тряпкой очистил его от земли, с трудом открыл крышку, стал вытаскивать и выкладывать на плед, расстеленный рядом с бидоном, упаковки денег, завернутые в целлофан. Кто-то присвистнул – совсем рядом. Аримин резко обернулся. На выложенной плитами дорожке, что шла от дома, стояли Боков, Скачко и Капустин. Скачко усмехнулся. У Аримина задрожали губы.

– Кто вы такие? Что вам здесь надо?! – испуганно выкрикнул он.

Скачко вытащил свое удостоверение, показал Аримину. Тот прочитал, и тут у него уже затряслись руки. Скачко поморщился и кивнул Капустину. Старший лейтенант убежал и через мгновение привел двух понятых из местных жителей, пожилую пару, подвел к деньгам, которые лежали возле бидона. Сельчане испуганно и недоуменно смотрели на упаковки долларов. Скачко взглянул на Бокова.

– Начинайте составлять протокол!

Боков кивнул, вытащил из планшетки бумагу, ручку и принялся за работу. Хотя Аримин понимал, что попался с поличным, все же попытался выкрутиться:

– Хочу сразу же заявить: это клад, и я только что нашел его в земле! Расчищал грядку от сорняков, под посадку, огурцы там и всякое прочее, и на тебе… – Тут он на секунду-другую умолк, понимая, что доводы не очень, однако решил пойти дальше: – И прямо сейчас я готов передать его государству! – старательно изображая улыбку, сообщил он.

– И на этих купюрах, конечно же, нет отпечатков ваших пальчиков, так, гражданин Аримин? – язвительно усмехаясь, спросил полковник.

Услышав эти его слова, Аримин сразу сник. Обхватил голову обеими руками и присел на свежевыкопанную землю, так и оставив без ответа этот вопрос.

В оперативном отделе находились Ширшов, Павлов и Капустин. Ширшов с Павловым пили чай и играли в шахматы. Капустин писал рапорт, но было видно: это занятие дается ему с трудом. И потому выражение лица у него было довольно кислое. Вошел Боков с какой-то бумагой в руке, вложил ее в папку, взглянул на Капустина.

– Ордер на арест твоей Зары получен! Давай-ка звони ей!

Капустин растерянно взглянул на Бокова. Тот, понимая, что Капустину страшно не хочется этого делать, подстегнул:

– Звони-звони!..

И Боков пододвинул ему телефон. Капустин кивнул, набрал номер. Услышав знакомый женский голос, бросил в трубку:

– Привет? Ты дома?.. Как приболела?.. А что с тобой?! Ясненько!.. Да у меня запись тут, сейчас перерыв образовался, но это надолго!.. Да, до вечера точно… Ладно, выздоравливай, я еще попозже позвоню!

Он положил трубку, погрустнел.

– Она дома, заболела, температура тридцать восемь. Может, подождать, пока выздоровеет? – неуверенно предложил он.

Боков вздохнул, вспомнились эротические сцены, которые совсем недавно разворачивались на конспиративной квартире. Но он тут же постарался взять себя в руки. И, напустив строгий, непреклонный вид, решил дать урок профессионализма молодому и слабому духом сотруднику:

– Так вот, специально для молодых и неопытных. Объясняю, что может произойти! Узнав, что мы арестовали Аримина, твоя подопечная сбежит! В том у меня сомнений нет! И тогда…

Боков даже сам испугался своих слов, понимая, какую нелестную тираду придется им всем выслушать из уст генерала. Он очень живо представил красное от гнева лицо Култакова и как генерал будет их распекать! И тут же обратился к коллегам с неожиданным вопросом:

– Есть у кого аспирин?

– У меня есть! – откликнулся Павлов.

Боков довольно кивнул и распорядился:

– Очень хорошо! Возьмешь с собой!

Капустин предпринял последнюю попытку остановить запущенный механизм.

– А может, все-таки оставить ее под домашним арестом? – робко, без особой надежды спросил он.

Боков отпарировал сразу же:

– Ага! А тебя в охранники!

Все так и грохнули от смеха. Видя, что Капустин покраснел и обиделся, Боков приказал:

– Ладно, хватит ржать! Машина у подъезда! Все на выезд, живо!

Когда Ширшов и Павлов вышли из отдела, Капустин подошел к Бокову.

– Товарищ майор, можно я не поеду на задержание?.. Сами понимаете, такое дело…

Боков раздраженно взглянул на него, и Капустин осекся, опустил голову. Но еще через секунду поднял ее и с вызовом взглянул прямо в глаза начальнику. Тот вздохнул, удрученно покачал головой:

– Ты чего это? Никак влюбился?

– Она хорошая девчонка! И у нас… как-то все сошлось… – Он развел руками.

Боков понял. Он не любил многословия.

– Ладно! Мы и втроем обойдемся! Рапорт только закончи!

Капустин грустно кивнул. Боков нахмурился и вышел из комнаты. Капустин вздохнул, уселся за стол, какое-то время смотрел на бумаги, потом отвернулся и уставился в окно.

Аримин сидел на корточках у стены. Потом поднялся, прошелся по камере, потрогал стены. Даже в страшном сне он и представить не мог, что когда-нибудь попадет в камеру Лефортовской тюрьмы. Почему-то вспомнился анекдот, который рассказывал его персональный водитель, когда они однажды проезжали мимо этой кагэбэшной тюрьмы по дороге к Немецкому кладбищу, где у Аримина были похоронены родители. Впрочем, если разобраться, анекдот вспомнился не случайно. Во-первых, потому, что фамилия его водителя была Рабинович, как и у героя анекдота, а во-вторых, жил водитель, по иронии судьбы, как раз недалеко от Лефортовской тюрьмы.

«– Вы помните Рабиновича, который жил напротив тюрьмы?

– Да, а что?

– Так теперь он живет ровно напротив своего дома».

Аримину показалось, что он слышит здесь, в камере, веселый голос своего водителя из прошлой такой чудесной жизни, и он ужаснулся. Затем его начало трясти, он уперся руками в стенку, вжался в нее лбом и истерически расхохотался.

Открылся «глазок». В маленькой круглой дыре мелькнул глаз надзирателя. Он внимательно несколько секунд смотрел на узника. «Глазок» закрылся. Аримин даже не повернул головы. Когда шаги в коридоре стихли, он вдруг залез рукой в рот, расшатал зуб, вырвал его. Красная струйка крови поползла по подбородку. На ладонь выпала крохотная ампула. Аримин взглянул на нее. Лицо у него посерело, на лбу выступили мелкие капельки пота. Аримин сполз по стене, сел на каменный пол. Переложил ампулу в карман. Закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал.

Култаков, стоя навытяжку, говорил с Андроповым по телефону:

– Все прошло успешно, взяли с поличным, так что теперь Аримину не отвертеться! Кроме того, мы взяли и соучастников его преступных деяний, они уже дают показания!.. Обязательно доведем до конца!.. Я думаю, заговорит! Когда его брали, чуть в штаны не наложил!.. Трусоват! Всех сдаст!.. Спасибо!.. Служу Советскому Союзу!

С торжественным видом произнес он и еще несколько секунд слушал молча. После чего не выдержал и опустился на стул. Заглянул Красавин, но Култаков резко поднялся, замахал на него рукой, чтоб тот уходил. Красавин исчез.

– Да, всех отметим!.. Поименно! Я представлю рапорт!.. Есть, до связи!..

Он положил трубку, с довольным и важным видом смотрел на нее пару секунд, затем шумно выдохнул. Лицо у генерала посветлело, он заулыбался, потом стукнул ладонью по столу и неожиданно, отчаянно фальшивя, пропел две фразы из романса «Гори, гори, моя звезда». Резко зазвонил телефон. Култаков снял трубку.

– Генерал Култаков слушает!..

Несколько секунд он слушал, и радостное настроение тут же испарилось.

– Как это мертв Аримин?! Вы что несете?! Что вообще происходит?! – подскочив в кресле и побагровев от гнева, выкрикнул он.

Часть II

Карфаген должен быть разрушен

1

Брежнев с увеличительным стеклом рассматривал фотографии, разложенные перед ним на столе и сделанные на огороде Аримина: на краю ямы бидон, только что выкопанный из земли, тугие пачки долларов в целлофановых пакетах, разложенные на газете, мрачный Аримин перед выпотрошенным бидоном, испуганно-растерянные лица соседей, приглашенных в качестве понятых. Отдельно снятые крупно сотенные долларовые купюры. Последние особенно заинтересовали Брежнева, и Генсек долго их разглядывал. Напротив сидел Андропов.

– И сколько же нашли в этом бидончике? – с трудом выговаривая слова, спросил Брежнев.

– Пятьдесят пять тысяч долларов, Леонид Ильич!

– Хо-хо! – невольно сорвалось с губ Брежнева. – Я таких денег и в руках не держал!

– И готовилась сделка еще на десять тысяч долларов! Но мои товарищи ее пресекли! – деловито заметил Андропов, с удовлетворением отмечая, какое сильное впечатление произвели на Генсека эти фотографии.

Брежнев помрачнел, удрученно покачал головой.

– Такие вещи прощать нельзя! Надо наказать по всей строгости закона! – насупился он, причмокнув несколько раз.

– Аримин сам себя наказал! Покончил с собой в тюрьме! Понимал, что мы и взыщем по всей строгости закона!

Брежнев кивнул головой и сердито спросил:

– Это что же, все директора плодоовощных баз у нас так жируют?!

Андропов помедлил, прежде чем ответить.

– Не все, но с прискорбием вынужден доложить: большинство. И все они с партийными билетами в карманах. Ходят слухи, что Аримин, дабы устранить нашу финансовую проверку, передал один миллион рублей товарищу Гришину… – Андропов нахмурился. – Правда, повторю, то слухи, доказательств у нас нет!

Брежнев помрачнел.

– Я считаю, мы должны со всей ответственностью спросить с некоторых товарищей за соблюдение социалистической законности при отправлении своих высоких должностей, а также за соблюдение морально-этических норм, – продолжил свои доводы Юрий Владимирович, но, взглянув на Брежнева, осекся: Генсек снова с живым интересом разглядывал фотографии, на которых были сняты стодолларовые купюры.

Взглянув на умолкнувшего Андропова, Леонид Ильич уверил его:

– Мы обязательно поговорим об этом на Политбюро!

Об этом «обязательно» Брежнев, конечно, забудет, да это и не так важно. Андропов взглянул на часы: прошло всего десять минут их разговора, а Генсек уже явно слабо соображает, все чаще жуя ртом пустоту. Раньше он держался минут двадцать, но тут, видимо, страшная правда, да еще фотографии сразили его наповал.

– Ты работай, Юрий Владимирович, продолжай в том же духе! – уже с трудом прожевывая слова, выдавил из себя Брежнев. – А то все, понимаете ли, только просить приходят! Дай им один миллион, дай два! А вот Юрий Владимирович сам приносит! Действуй, Юра! А фотографии эти оставь, я их тут кое-кому покажу! Добренькими все хотят быть!

Андропов кивнул, поднялся, понимая, что время его истекло.

– Давай действуй, мы тебя поддержим! – радуясь, что Андропов уходит, улыбнулся Брежнев и вяло пожал его руку.

Андропов именно этих слов и ждал. Эти слова он и передаст канцеляристу Константину Устиновичу Черненко, который уже поджидал его, чтобы зафиксировать в своих анналах протокол состоявшейся встречи между Брежневым и Андроповым. На заседании очередного Политбюро Черненко доложит о ней и о том, как не покладая рук трудится товарищ Брежнев, не упуская из вида ни одного важного государственного вопроса. Ну а позже, когда прихлебалы Гришина будут нападать на Андропова за чрезмерную активность его спецслужб, Юрий Владимирович сможет своим недругам напомнить эту просьбу Брежнева «продолжать в том же духе», а для него приказ Генерального секретаря – не снижать темпов расчистки авгиевых конюшен – и есть главный жизненный ориентир. Юрий Владимирович прежде всего исполнитель воли Генерального секретаря, не больше, но и не меньше.

– Спасибо за поддержку, Леонид Ильич! – посерьезнев, проговорил Андропов и вышел из кабинета.

На столе стояли чашки с чаем, заварной чайник был накрыт нарядной русской куклой в пышном сарафане. На больших тарелках лежали бутерброды с красной рыбкой, финским сервелатом, с бужениной и с сыром. В фарфоровых вазочках – шоколадные конфеты и печенье. Зоя поджидала Беркутова. И он не заставил себя ждать. Прибежал, виновато улыбаясь. Зоя, увидев его, просияла, стала торопливо разливать чай. Беркутов присел у стола. Зоя тут же положила ему на тарелку три бутерброда, налила чаю покрепче. Сама села напротив.

– Чай уже остыл, но вы так и любите! – улыбнулась Зоя. – А вот я люблю горячий!

– Помню!

Она улыбнулась. Директор был чем-то озабочен, а может быть, и расстроен, однако по выражению его лица всегда трудно было узнать, что творится у него на душе. За годы работы с ним она и сама научилась скрывать свои чувства, но по отдельным деталям уже умела определять настроение Беркутова. Сейчас его что-то тревожило.

– Наш Максимыч все посылочки запаковал в одну большую коробку. На каждой посылочке написано кому, я сам коробку поднимал, она, честно сказать, тяжеловата! Но ты не волнуйся. Максимыч сам внесет ее в вагон, а в Костроме, я уже позвонил, тебя обязательно встретят, погрузят коробку в машину и занесут прямо в номер! Сама за нее не хватайся! – он вздохнул. – Ну вот, вроде бы все!

Он улыбнулся, взял бутерброд с красной рыбой, стал есть, запивая чаем. Зоя вытащила из стола бутылку армянского коньяка, пять звездочек. Вопросительно взглянула на Беркутова.

– На дорожку? – предложила она.

Георгий Константинович задумался. Иногда он пропускал рюмочку, но не больше.

– Сегодня что-то не хочется! Но ты за меня рюмочку выпей, на дорожку полагается!

Он погрустнел, вздохнул и сам налил Зое Сергеевне коньяку, та подняла рюмку.

– Подожди!

Он взял ее рюмку, понюхал, лизнул, блаженно сощурился.

– Ах, хорошо!

Потом передал Зое, и она поднесла рюмку к губам.

– Чтоб у вас здесь без меня все было хорошо и с вами бы ничего не случилось! – влюбленно глядя на него, произнесла она.

Он несколько раз кивнул, как бы соглашаясь с ее словами. Зоя одним махом выпила коньяк, слегка поморщилась.

– Я, Зоенька, буду скучать по тебе, грустить и ждать с нетерпением! Как говорится, жду ответа, как соловей лета! Не сомневаюсь, что у тебя все пройдет на должном уровне! Провожать не поеду, долгие проводы – лишние слезы, поцелуемся здесь!

Беркутов поднялся, взял ее за плечи и поцеловал в щеку, Зоя вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы, и в этот миг в кабинет неожиданно заглянула Лида. Она увидела их целующимися и тотчас прикрыла дверь. Но ни Зоя, ни Беркутов этого не заметили.

Лида же как приклеенная стояла у двери Зоиного кабинета, потрясенная увиденным и не в силах сразу уйти. В приемной хоть и никого не было, но пишущая машинка Люси стояла незачехленная, видимо, секретарша находилась где-то здесь, в магазине. Горела настольная лампа, на столе лежала Люсина сумка. Слезинка сама собой выкатилась из глаза, скользнула по щеке, оставив след. Лида вытащила носовой платок, вытерла слезы и торопливо вышла из приемной, уговаривая себя, что ничего страшного не случилось. Зоя уезжает, все целуются на прощание, так что ничего зазорного в том нет. Но чем больше она уговаривала себя не принимать этот поцелуй всерьез, тем больнее сдавливало сердце, тем жарче разрасталась обида в душе.

Был уже вечер. Култаков сидел у себя в кабинете, просматривая входящие документы и расписывая их по службам. Он всегда подписывал документы в конце дня, за исключением бумаг из комитета. Андропов требовал отвечать на них без промедления. Бумаги же горкома и прочих не менее важных инстанций такого безотлагательного ответа не требовали. Вошел Боков. Култаков взглянул на него, жестом приказал садиться. Тот сел. Зазвонил телефон. Генерал взял трубку, секунду-другую слушал.

– Прошу прощения, Игнатий Федорович, у меня начинается оперативка, начальники отделов уже собрались, сидят, ждут, созвонимся попозже! – нахмурившись, сказал он.

Он положил трубку, его лицо застыло, как маска.

– Секретарь горкома клюет мою печень, а я не Прометей! Моя печень не вечная!

– Можно, я объясню? – Боков подался вперед, чтобы выложить свои аргументы, но Култаков его перебил:

– Что вы мне объясните?! Аримина нет? Нет! И ничего больше объяснять не надо! А им надо, чтоб он жил, потому что некому им больше будет взятки таскать!

Боков шумно вздохнул, заерзал на стуле. Култаков взглянул на него.

– Ну хорошо, объясняйте, черт вас возьми. Почему молчим?!

– У Аримина в дупле зуба хранилась ампула с быстродействующим ядом. Он ею и воспользовался. Ошибку допустил тюремный персонал. Перед определением его в камеру смотритель должен был раздеть преступника донага и осмотреть его досконально, в том числе и зубы. Ампула с ядом в дупле зуба – старый прием. Но инструкции сплошь и везде нарушаются. Так что формально вина на тюремщиках, а не…

Култаков тут же вскипел, перебил его:

– На нас, черт возьми! На нас! Никогда не перекладывайте собственные промахи на других! Это наш клиент, и мы должны были предусмотреть все, даже ротозейство тюремной обслуги!

Генерал побагровел и стукнул кулаком по столу. Не выдержав, он даже поднялся, прошелся по кабинету.

– Когда вы научитесь все брать на себя?! Аримин нам нужен был живым! Живым! Черт бы вас всех по-драл! Где Скачко?! – вдруг спохватился Култаков.

– Да вы знаете, Пал Сергеич у нас немного приболел… – пробормотал Боков.

– Как это «приболел»?! Что за дурацкие отговорки?! – с полоборота завелся Култаков.

– Сердце забуксовало…

– Сердце еще стучит! – прозвучал за спиной Бокова голос Скачко.

Боков обернулся. На пороге кабинета стоял в плаще полковник Скачко.

– Разрешите войти, товарищ генерал?

Култаков недоуменно хмыкнул.

– Входи!

Скачко прошел к столу. Вид у него был неважнецкий, посеревшее лицо, тусклый взгляд. Даже рассерженный Култаков сочувственно поморщился, взглянув на него.

– Ну, что там у тебя? – уже совсем не грозным голосом спросил подчиненного Култаков. – Давление подскочило? У меня тоже стало скакать! Иди, тебе отлежаться надо, – махнул он рукой.

Но полковник налил себе воды из графина, достал таблетку, проглотил, запил водой.

– Что пьем?

– Пирамидон! Голова трещит!

– Бабушкины лекарства! Анальгин выпей!

Скачко улыбнулся:

– Мне почему-то пирамидон помогает! Но я в курсе происшедшего и согласен с вами, товарищ генерал! Это наш промах! Я бы даже сказал: мой! Склонность к истерике, а значит, и к суициду были заметны у Аримина и ранее! Мне докладывали! А мы, то есть я сие, так сказать, проворонил! Печально, но факт! Так что это моя ошибка! Меа кульпа! Я должен был просчитать и этот вариант!

Боков хмуро молчал.

– Вот достойный ответ! – вздохнул Култаков. – Только что это еще за «меа кульпа»?

– По латыни – «моя вина».

– Мы не в Ватикане! – раздраженно проговорил генерал. – Давай изъясняться по-русски! И вообще, к чему там у Аримина наблюдались склонности?

– К суициду, к самоубийству то бишь! – пояснил Скачко.

– Вот именно: то бишь! Так и надо говорить: к самоубийству! А то навыдумывали всяких хитрых словечек, а у генерала от них голова пухнет! Ну-ка, давай сюда твой пирамидон! Раньше он мне помогал!

Генерал вздохнул. Скачко передал таблетку Култакову. Тот быстро ее проглотил не запивая. Боков по-прежнему молчал.

– Эх, такого свидетеля упустили! – морщась, словно от зубной боли, простонал Култаков. – Такую важную ниточку к главному фигуранту потеряли, вот что обидно! Чем восполнять будем?

– Восполним! – уверенно проговорил полковник и почему-то посмотрел на Бокова. – Лишь бы наши друзья в кавычках наверху крик не подняли: вот, мол, какие злодеи, довели честного человека до точки! Можно ведь и так все повернуть!

Лицо у Култакова вытянулось. До сих пор он как-то не задумывался о том, что горком еще не выплеснул свой хор гневных голосов, и заметно напрягся.

– Тут ты прав, они нас с дерьмом смешают! Где Красавин?! Живо его сюда!

Боков двинулся к выходу, но на пороге возник Красавин – вытянулся по стойке «смирно».

– Я тут!

Все оторопело взглянули на него.

– Опять подслушиваешь?! – помрачнел генерал.

– Прошу прощения, но дверь была неплотно закрыта! Тут я не виноват! Да и свой же я… – пробормотал Красавин.

Култаков, усмехнувшись, взглянул на Скачко. Тот не скрывал иронии.

– Сейчас же позвонишь наверх и передашь ту информацию, какую тебе полковник продиктует! Ты меня понял?!

– Так точно!

Генерал многозначительно взглянул на Скачко, предоставляя ему эту почетную обязанность – сочинить разъяснительное сообщение для горкома. Полковник кивнул.

– Я продиктую послание капитану в приемной, чтоб не мешать вам! Вижу кучу бумаг у вас на столе!

– Да, ты прав! Ступайте! – И Култаков махнул рукой, еще раз сердито покосившись на Бокова.

Понятливый майор тут же поднялся и поспешил следом за полковником.

Беркутов вышел из кабинета в приемную. Люся уже стояла в красном плаще, держа красную сумочку в руках, собиралась уходить. На ногах нарядные красные сапожки.

– Все, Зою мы благополучно отправили! – радостно сообщил Беркутов. – Максимыч посадил ее в вагон! А я подписал все бумаги! Ты-то сегодня почему задержалась? – шутливо-строго спросил он. – Обычно я последним ухожу!

– А я решила вас подождать! – храбро глядя ему прямо в глаза, проговорила она и ничуть не смутилась.

А Беркутов смутился.

– Неужели меня? – подыгрывая ей, удивился Беркутов. – Большая честь!

– А кого ж еще? – Она огляделась и пожала плечами. – Здесь больше никого нет!

Он подошел к Люсе, взглянул на завиток у ее уха, втянул ноздрями сладковатый аромат ее духов.

– «Нина Риччи». Ваш подарок. Я его по торжественным случаям употребляю, – еле слышно напомнила секретарша, но Беркутов пропустил эту реплику мимо ушей.

– Я тут узнал, ты с Костей успела познакомиться?

Люся вспыхнула.

– Да он сам успел познакомиться! – усмехнулась она. – Подошел ко мне, выложил визитку и спросил: не желаю ли я пойти с ним на премьеру во МХАТ? А то не с кем бедняжке!

Беркутов хмыкнул:

– И ты пошла?

Она пожала плечами.

– А почему я должна отказываться? – с вызовом бросила она.

Беркутов пожал плечами.

– Я театр, между прочим, с детства обожаю! А почему вы спрашиваете?

– Как почему?! Видишь ли, это все-таки мой сын… – задумчиво произнес он.

– И что с того? Он мне сразу выложил, что является вашим сыном. Довольно милый юноша. Угощал пирожными и шампанским в антракте, хватал за коленку во время спектакля, а в подъезде моего дома пытался поцеловать взасос, представляете? Прыткий! Вот только в кого, а?.. – И тут же осеклась.

Беркутов невидящим взглядом смотрел сквозь нее. Потом вдруг очнулся.

– Забери у меня документы, утром я задержусь, а часть подписанных бумаг надо с утра отправить!

Он развернулся и пошел к себе в кабинет. Люся двинулась за ним. Едва успела она войти и затворить дверь, как Беркутов вдруг крепко обнял ее и жадно поцеловал в губы. Сумочка выпала из рук Люси. Она растерянно взглянула на него. Но Беркутов тут же резко отстранился, погладил ее ладонью по щеке, шумно выдохнул и смущенно пробормотал:

– Извини! Видно, сынок в меня уродился!

Он усмехнулся, поднял сумочку и передал ей. Люся растерянно взяла ее, затеребила ручку. На лице ее не отражалось ни возмущения, ни обиды. Напротив, она с нежностью и восхищением смотрела на своего директора. На лице же Беркутова, который прошел к своему столу, застыло уже привычное, будничное выражение: доброжелательное и одновременно официальное. Люся забрала папку с бумагами, двинулась в приемную.

– Не уходи! Сейчас Максимыч приедет, я тебя отвезу домой! – бросил ей вслед директор.

Люся обернулась, она была приятно удивлена и смотрела на Беркутова, не зная, что ответить.

– Если ты не возражаешь, конечно!..

– Ни чуточки даже не возражаю, – немного смутившись, ответила Люся.

Антон старательно пылесосил квартиру. Пропылесосил ковер в гостиной, стал лазить по углам, собирать тряпкой пыль под батареями, под сервантом. Потом бросил нервный взгляд на часы: 21.30. Круглый стол был сервирован на двоих: в центре пять роз в хрустальной вазе, полусладкое шампанское, коньяк армянский пять звездочек, банка красной икры, швейцарский дырчатый сыр, масло, конфеты «Мишка на Севере». Антон выключил пылесос, подошел к телефону, выждал секунду-другую, чтоб успокоиться, затем набрал номер.

– Слушаю? – послышался женский голос.

– Это снова сумасшедший Антон! Ты сегодня придешь ко мне? Я так жду!

– Ты с ума сошел! – прошептала она.

– Умоляю, не бросай трубку! – выкрикнул он, но в тот же миг Маша положила трубку.

Антон снова набрал ее номер. Потянулись долгие гудки, однако на этот раз трубку никто не поднимал.

– Возьми же, возьми трубку! – упрямо повторял вслух Антон, словно заклиная этот проклятый телефон.

Маша была одна в квартире. Телефон звонил, и пронзительные эти звонки разносились по всей квартире. Но ей почему-то казалось, что по всему дому. Щеки пылали. Маша приложила к ним ладони, подошла к телефону, но трубку не брала, ожидая, что он наконец замолчит. Но звонки не стихали. Маша, зажав уши, принялась нервно расхаживать по квартире. Затем, не выдержав, принялась декламировать Пушкина. Почему-то «Мороз и солнце! День чудесный!». Не дочитав первую строфу, сбилась. И телефон, словно по волшебству, затих. Она в упор смотрела на него. Телефон молчал. Маша с облегчением вздохнула. Присела на диван. Телефон молчал. Она встала, потом снова села. Часы показывали 21.45. В квартире стояла мертвая тишина. Маша откинулась на спинку дивана, закрыла глаза, ожидая звонка: «Почему же он не звонит? Передумал?.. Боже, о чем я думаю?! Кажется, сама схожу с ума!» Она открыла глаза, взглянула на фотографию мужа. Тот строго смотрел на нее. Телефон снова зазвонил. Маша вздрогнула, резко поднялась. Даже сделала шаг к телефону, но тут же остановилась, замерла на полпути. Смотрела на аппарат и с места не сдвинулась.

Люся с Беркутовым ехали в машине, оба на заднем сиденье. Максимыч был за рулем.

– Да, забыл совсем! Мне сегодня принесли новый сборник Евгения Евтушенко! Я знаю, ты любишь! – Беркутов ласково покосился на нее. – Жаль, на работе остался!

Люся даже взвизгнула от радости.

– Ой, дадите почитать?! Обожаю Евгения Саныча, – загорелась она.

– Я тебе его подарю. Мы с Лидой больше любим Вознесенского.

– Вознесенский заумный! А вот Евтушенко!..

Люся так и засияла от счастья, схватила Беркутова за руку, крепко ее сжала. Беркутов кивнул, сдержанно улыбнулся.

– А по продовольственной программе мы плохо работаем! – неожиданно встрял в разговор Максимыч. – Заезжал тут к сестре в наш Чехов! Вроде бы рядом! А за суповыми наборами в гастрономе, а это, сами знаете, одни кости, без мяса, стоит очередь, да еще какая! Чуть ли не дерутся люди из-за костей, как собаки какие-то, прости господи! Что ж это такое?! Сестра жалуется, говорит: как жить дальше, не знаю! Я все же думаю, это вредительство, Георгий Константиныч?! У нас же в магазине все есть!

Люся фыркнула:

– У нас все есть, потому что у нас верховодит Георгий Константиныч! Он всех знает, со всеми знаком, и это ему везут оленину из Ханты-Мансийска, севрюгу из Астрахани и Махачкалы, белугу и стерлядь с Волги, сыры с Алтая, из Костромы, медвежатину и глухарей из Томска! Я каждый день рядом с ним и вижу, как он всем названивает, ведет переписку, а когда эти люди приезжают сюда, он им билеты в любой московский театр, Дом кино, итальянскую обувь, французскую парфюмерию и швейцарский шоколад! Вы думаете, все это так просто?! По мановению волшебной палочки делается? Да ничего подобного! Вот поэтому и гастроном наш полная чаша! И все бегут к нам с протянутой рукой! – возмущенным тоном вступилась Люся за Беркутова.

После такой атаки Максимычу нечего было возразить, а сам Георгий Константинович сдержанно улыбнулся.

– Перестань, ты меня перехвалишь!

– Так я о том и говорю! – подхватила неугомонная Люся. – Георгий Константиныч суетится, пашет с утра до вечера, вот у нас и все есть! А остальные директора просто вредители!

– Люся у нас – голос народа! – насмешливо заключил Беркутов.

Девушка радостно рассмеялась, схватила Беркутова за руку, прижалась к нему. Еще через секунду они подъехали к дому Люси. Она по-прежнему держала его за руку.

– Прямо вылезать не хочется! – грустно вздохнула она, потом легко выпорхнула из машины, бросив напоследок кокетливый и полный любовного восторга взгляд на Беркутова.

Генерал Култаков собирался домой. Он был уже в шляпе, в плаще, но продолжал кружить по кабинету, что-то ища. Даже под стол заглянул. Кроме него, в кабинете находился Скачко, сидел с мрачным видом, держа незажженную сигарету во рту. Култаков продолжал поиски, попутно рассказывая полковнику о положении дел и самых неотложных задачах.

– Горком, Пал Сергеич, как ты и накаркал, срочно требует разъяснений по самоубийству Аримина! Им там не все ясно! Но знать они хотят, что мы опять прохлопали, чтобы выстегать нас кнутом! Ты наш первый иезуит по части официальных перебранок, а посему составь эту бумаженцию так, чтоб они заткнулись и больше не вякали! Я знаю, с твоим ловким языком ты живо состряпаешь! Надо погасить пожар! Жаловаться выше они не полезут, потому что все Политбюро уже просмотрело фотографии с валютой из молочного бидона! Да, и еще, самое главное: пауза с Беркутовым закончилась! Я встречался… сам понимаешь, с кем, и мне было заявлено: начинайте! И еще Юрий Владимирович предупредил: не справимся, секир башка будет! – Култаков с надеждой взглянул на полковника. – Ты все понял?

Скачко хоть и не ответил, но кивнул головой.

– Активизация по всем направлениям, но без шума, сам понимаешь! Мы должны знать о нем все!

– Мои ребята одни не справятся! А у нас еще куча всякой мелочовки! И все требуют активизации! Диссидентов мало выявляем! Да у нас каждый второй диссидент!

Култаков после этих слов так и застыл на месте как вкопанный.

– И это не фигура речи, товарищ генерал, потому что каждый второй у нас травит анекдоты, порочащие партию и правительство. Что, я не прав?! Тогда пусть старшие товарищи меня поправят!

– Ладно, все! Мне эти разговоры осточертели! Подключай всех, хоть все управление! Не справишься, пойдешь в дворники! – грозно объявил он. – Черт! Да куда же это я шляпу свою запихнул?!

– Она у вас на голове, – обронил Скачко.

Култаков пришел в удивление, схватился за шляпу, подошел к зеркалу, взглянул на себя: оттуда смотрело усталое посеревшее лицо.

– Н-да, и вправду на голове! А ты глазастый! А я, между прочим, тебя в управленческий актив вписал, на предмет, так сказать, моей смены! – вдруг упавшим голосом проговорил он. – Трудно работать стало! Как считаешь?

Но полковник не ответил.

– Слушай, а кто сказал: «Карфаген должен быть разрушен!»? – вдруг спросил Култаков. – Не Геракл случайно?

Скачко удивленно посмотрел на него.

– В древнегреческих мифах, что ты мне подарил, я про Карфаген не нашел!

– В-первых, Карфаген не миф, а реальный город! Можно даже сказать: государство! И существовало оно во времена Древнего Рима, а не Древней Греции!

– А ну-ка, ну-ка, расскажи! – заинтересовался он.

– Карфаген – это город-государство на севере Африки, ныне рядом расположен Тунис. А Карфаген был разрушен римлянами в третью Пуническую войну. Само это выражение принадлежит полководцу и государственному деятелю Древнего Рима Катону Старшему. Все свои речи в римском Сенате, о чем бы там ни шла речь, Катон всегда заканчивал одной фразой: «Карфаген должен быть разрушен!» – полковник усмехнулся. – Вот такая история!

– Хороший мужик был этот Катон! Сейчас бы сказали: упертый! Как наш Юрий Владимирыч! Он так же говорит!

– Как?

– Карфаген должен быть разрушен! Прямо слово в слово!

– И что он имеет в виду?

– А он это обо всей нашей Империи продажных торгашей! Кто еще их разрушит, как не мы?! Согласен?

Скачко пожал плечами.

– Только одним нам, пожалуй, не справиться, – помолчав, неторопливо произнес полковник.

– Вот тут ты прав! – мгновенно возбудился генерал. – Против нас такая силища прет, ой-ё-ёй! Но ничего! Мы их всех в бараний рог скрутим! Верно, говорю?!

Полковник помедлил и кивнул.

2

Беркутов вошел в свой двор, двинулся к подъезду, но неожиданно увидел жену и остановился. Она сидела на краю песочницы и курила. Он недоуменно оглянулся. Двор был пуст, лишь небольшая стайка молодых ребят разместилась на лавочках у одного из подъездов и под гитару дружно напевала «Синий троллейбус» Булата Окуджавы. Беркутов решительно направился к жене, молча сел рядом. Та сразу заметила его, но ничего не сказала. Даже не посмотрела в его сторону. Лишь потушила сигарету.

– Ты вроде завязала с этой вредной привычкой? – заметил он. – Или втайне от меня куришь?!

Лида не ответила.

– А вечером уехала, не попрощавшись, что еще за фокусы?! Я вообще-то в первую очередь твой начальник!

– Я решила подать на развод! – вдруг отважно выложила она. – Ты ведь этого хочешь?

Он шумно вздохнул.

– Опять Зоя? – улыбнулся он.

Лида ответила не сразу.

– Да, опять Зоя! Только теперь не домыслы и не моя фантазия! – с обидой высказала Лида. – Я сама видела, как вы целовались!

Беркутов усмехнулся. У Лиды в глазах сверкнули слезы. Она вытащила платок.

– Да, мы целовались! – рассердился он. – Зоя уезжала в командировку, я поцеловал ее на дорожку, так принято, и ничего тайного тут нет! А тебе в голову всякая дребедень лезет! Вот скажи: зачем ты себя изводишь по пустякам? Или просто изводить нравится?

Он вздохнул, прижался к ней щекой. Но Лида не шелохнулась.

– Конечно, мне приятно, что дамы на меня поглядывают! – прошептал он. – Это, как говорится, взбадривает! Я не пью, не курю, так дай хоть с женщинами иногда пококетничать! А то изнутри сжирает диабет, а снаружи комитет! Ну скажи, какие при таких жутких раскладах могут быть тайные шуры-муры?!

Она впервые улыбнулась.

– Зойка в тебя влюблена, вот я и бешусь! – помолчав, призналась Лида. – Я же простая, обыкновенная женщина, а ты у нас всеми обожаемый, всем необходимый и недосягаемый Георгий Константиныч! Вот все и стараются к тебе на грудь прилечь. А я этого не хочу! Я собственница! Мое – и не трогай! – последние слова она произнесла уже жалобным тоном, и Беркутов обнял ее, недовольно покачав головой.

Маша сидела за столом и смотрела на часы. Стрелки показывали без пяти десять. Маша не выдержала, поднялась, заходила по гостиной. Она снова подошла к фотографии мужа, взглянула на его суровое лицо, кивнула ему, но муж упорно молчал. Маша укоризненно покачала головой.

– Вот вы за мной каждый день надзираете! – с вызовом заметила она. – И что, много интересного понадзирали?!

Но Скачко молчал. Маша не выдержала и повернула фотографию мужа лицом к стене.

Полковник Скачко открыл глаза, огляделся. Он сидел за письменным столом в своем кабинете. Перед ним лежал чистый лист бумаги и ручка. Боков сидел напротив. Скачко поморщился.

– Я что, заснул?

Боков кивнул.

– И в голову для отчета начальству ничего не лезет! Завари кофейку! Что у нас по Зое Платоновой? Твои ребята ею хоть занимаются? Кто отслеживает ее перемещения? Вот где она сейчас?!

Полковник вдруг возбудился, впился суровым взглядом в Бокова. Тот, занимаясь приготовлением кофе, не спеша стал докладывать:

– Зоя Платонова… уже…

Он взглянул на часы.

– Десять минут назад уехала поездом в Кострому. В служебную командировку, выбивать поставку сыров, сервелата и прочих деликатесов на следующий год. У гастронома номер один прямые договоры со многими производителями. Кострома – один из таких регионов. Полагаю, что Зоя Сергеевна уехала до конца недели, и это для нас удобный момент: на чужой территории вступить с ней в неформальный контакт и перетянуть на свою сторону. Готов сам поехать следом за ней в командировку!

Боков взглянул на полковника. Скачко хмыкнул, задумался.

– Почему раньше не доложил?!

– Мне только что сообщили!

– Что, завел своего человека у Беркутова?

Боков кивнул.

– Молодец! Вот за это хвалю! – одобрительно кивнул он. – Мы должны ему платить?

– Да нет! За моим осведомителем и раньше водились кое-какие грешки: страсть к фарцовке, к примеру. Скорее всего, и сейчас водятся, а потому он и не раздумывая согласился с нами сотрудничать! – победно доложил майор.

Скачко нахмурился:

– Только предупреди, чтоб держал язык за зубами! Дело-то пока неофициальное!

– Уже предупредил!

Скачко усмехнулся.

– А ты считаешь, что, поехав за Зоей Сергеевной в командировку, справишься с этой дамочкой?

– В каком смысле?

– В стратегическом! То есть сумеешь войти с ней в столь близкий доверительный контакт, при котором она откроет тебе все тайны и махинации Беркутова?!

Боков задумался, ответил не сразу.

– Я не ручаюсь, – растерянно пробормотал он. – Но все равно попробовать стоит. Кстати, первый контакт с ней у меня вроде бы получился. Мы довольно откровенно поговорили.

Скачко пододвинул к себе телефон, набрал номер. Но вызываемый абонент не отвечал. Боков деликатно молчал. Скачко нахмурился, положил трубку, удивленно хмыкнул.

– А где Ширшов?

– На боевом посту.

– Маши нет дома! Значит, она пошла к нему! Чего и требовалось доказать! – он нервно усмехнулся. – Все бабы одной миррой мазаны!

– Ну, во-первых, не все. Не надо обобщать. И до такого, я думаю, и у твоей Маши не дойдет! – засомневался Боков. – Она все же филолог, педагог, а не торгашка с рынка!

И он многозначительно посмотрел на Скачко. Тот шумно выдохнул.

– А мы ведь с Машей толком и не целовались! – вдруг виновато проговорил полковник. – Меня в юности одна пьяная соседка обслюнявила и наградила стойким отвращением к поцелуям на всю жизнь! А ей хотелось целоваться, я это чувствовал!

Он на мгновение поддался душевной панике, однако тут же взял себя в руки.

– А я все же съезжу в Кострому, попробую навести мосты, – прервал короткое молчание Боков. – Из меня еще тот обольститель, но вдруг получится?!

Полковник помрачнел.

– В нашем деле проб не бывает, – заметил Скачко. – В нашем деле либо победа, либо поражение, но за последнее сурово вычитают, а иногда и жизнью жертвуют! С такими настроениями, как у тебя: «Попробую!» – и ехать не стоит, – сурово выговорил он.

Кофе сварился. Боков поднялся, разлил его по чашкам, посолил себе и полковнику.

– А кого еще можно послать? – Боков пожал плечами. – Капустин молод, серьезная женщина, такая, как Платонова, на него и внимания не обратит! А я все же шарм имею… Мне жена говорила!

Он пожал плечами. Скачко с трудом скрыл усмешку.

– Будем думать! – нахмурившись, обронил полковник.

И стал пить кофе.

Маша вошла во двор Антона, остановилась перед подъездом, сунула два пальца в рот и лихо свистнула. Антон выглянул в окно, увидел Машу, исчез, но уже через несколько секунд выбежал из подъезда. В руках он держал розы.

– Я так рад!..

– Не ждал?

– Не ждал… Нет, ждал, ждал, – радостно прошептал он. – Еще как ждал!

– А я девушка бедовая! – улыбнулась она. – Взяла и пришла!

Она взглянула на Антона. Он был явно растерян.

– Или ты передумал? – с вызовом бросила она.

– Что ты, я не мог передумать! – возмутился он. – И не хочу передумывать! Пойдем!

Он взял ее за руку, и они вошли в подъезд. Из тени вышел Ширшов с фотоаппаратом, щелкнул их, заходящих в подъезд, нахмурился. Посмотрел на часы, вытащил ручку, что-то записал в блокноте.

Беркутов на кухне играл в шахматы с дочерью. Оба были увлечены игрой, Вера даже раскраснелась, высовывая от азарта кончик языка. У нее уже выпирал округлый животик.

– Шах! – объявил Беркутов.

Вера недовольно хмыкнула. С печальным лицом на кухню вошла Лида. Ни муж, ни дочь ее не заметили. Она хотела что-то сказать, но зазвонил телефон в гостиной. Лида вернулась туда, взяла трубку.

– Я слушаю!.. Одну секунду!

Она положила трубку, вошла на кухню.

– Верочка, тебя к телефону!

– Кто?

– Мужской голос, я не спросила.

Вера недовольно хмыкнула. Беркутов с любопытством взглянул на дочь. Она вспыхнула.

– Не уходи! – грозно приказала она отцу. – Доиграем! Мат тебе обеспечен!

Она пригрозила отцу пальчиком и ушла к телефону. Лида осталась на кухне.

– Дочь жаждет крови отца! До чего дожили?! – шутливо-сокрушенно проговорил Беркутов.

– Аримина арестовали, он в тюрьме покончил с собой, – сухо сообщила жена.

Беркутов побледнел. Несколько секунд он, не веря, смотрел на Лиду. Она, заметив этот взгляд, печально кивнула головой.

– Но Старшинов же уверял нас, что дело закрыли… – растерянно пробормотал он и схватился за сердце.

Лида схватила валокордин, накапала пятнадцать капель, разбавила водой, дала мужу. Тот выпил, поморщился.

– Этак и меня утащат в тюрьму! – пробормотал он.

– О чем ты говоришь?! – возмутилась Лида. – Они к тебе и прикоснуться не посмеют! Ты член партии, депутат Моссовета, ветеран войны! Тебя знает и любит весь город!

– Аримин тоже был членом партии.

– Но депутатом же он не был! – возмутилась она и шумно вздохнула. – А лучше всего – увольняйся! Помнишь, тебе предлагали стать директором Дома творчества? Природа, отдых, интеллигентные люди. И никакой ответственности. Я имею в виду, материальной.

– Я уже два раза подавал заявления!

– Подай третий, четвертый, пятый! – посуровела Лида. – Ситуация изменилась! Они что, не видят, не понимают? Или для них жертвовать подчиненными в порядке вещей?!

Беркутов усмехнулся:

– Они-то понимают! Только ты не понимаешь!

Лида недоуменно взглянула на него.

– Чего я не понимаю?!

– Если я уйду, река остановится! – выделяя каждое слово, медленно выговорил он.

– Какая река?

– Денежная, – обронил он.

Лида недоуменно смотрела на мужа. Но он не спешил с ответом. Налил себе минералки, сделал несколько глотков.

– О чем ты?

Беркутов молчал.

– Ты можешь мне обо всем рассказать?!

– Да что рассказывать?! – взмахнул он руками. – Что магазин дает прибыль, прикармливает всю партийную элиту и все боятся, что с моим уходом все это расстроится! Потому Старшинов и не хочет меня отпускать! И горком не хочет! Что еще рассказывать?!

Он умолк. Молчала и Лида.

Боков с Скачко сидели в кабинете полковника. Зазвонил телефон. Боков взял трубку.

– Я слушаю!.. Але?!

Он дунул в трубку, и тотчас прорезался далекий голос. Звонил капитан Ширшов, наблюдавший за квартирой Антона. Он сообщил, что к «объекту» пришла Мария Скачко, они в квартире, а вот чем там занимаются, он выяснить не может: квартира на втором этаже, нужна машина с подъемной кабиной, какой пользуются электрики для ремонта фонарей. Боков украдкой бросил взгляд на Скачко, который сосредоточенно писал «разъяснения» для горкома.

– Так найди! Рядом должен быть ЖЭК, зайди туда, стукни кулаком по столу, наведи шорох, потребуй, черт возьми! Ты кто, оперативник или дошкольный учитель?!

Скачко оторвал взгляд от бумаги.

– Что там еще?

Боков жестом успокоил шефа.

– Действуй!

Он положил трубку. Но Скачко продолжал смотреть на Бокова, молчаливо требуя разъяснений.

– Да сосед мой! – поморщился Боков. – Спрашивает, куда еще звонить, чтобы кран перекрыть.

Он усмехнулся, недовольно покрутил головой.

– Он что, безрукий у тебя? – не понял Скачко.

– Инвалид! – кивнул Боков. – Вот и приучился звонить мне да помощи просить!

Полковник снова уткнулся в бумагу.

Во дворе стояла машина с подъемной кабиной для высотных электриков. Ширшов в рабочем комбинезоне залез в нее, махнул рукой, и его подняли на уровень второго этажа. Ветви липы удачно скрывали капитана. Ширшов дал знак шоферу прекратить подъем. Метров в десяти от него находилось окно спальни Антона. На таком расстоянии увидеть что-либо за окном спальни было трудно, но Ширшов достал морской бинокль, подкрутил окуляры на резкость и благодаря ему да еще неплотно прикрытой шторе смог разглядеть даже мелкий рисунок на пододеяльнике. Антон и Маша целовались, лежа в большой кровати. Оба были обнажены. И Ширшов, увидев это, не выдержал, присвистнул.

– Охренеть можно! Это же настоящая измена! Как в кино!.. – прошептал он.

Он оглянулся по сторонам. На его свист высунул голову шофер, не понимая, чего еще нужно оперативнику.

– Повыше, что ли?! – крикнул он Ширшову.

– Так держи! – огрызнулся капитан, не отрываясь от окуляров бинокля.

Антон и Маша лежали на постели, прикрывшись простынями. Оба чувствовали себя неловко.

– Ты правда любишь меня? – шепотом спросила она.

Антон прижался к Маше, поцеловал ее в плечо.

– Я с ума схожу от одной мысли, что ты рядом со мной! – восторженно проговорил он. – Кстати, у меня есть сюрприз для тебя!

Антон нагнулся, достал из тумбочки книгу, завернутую в газету, протянул ей. Маша взяла книгу, раскрыла ее и ахнула. Это был роман Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

– Откуда?

– Из леса, вестимо! – не без гордости заулыбался он. – Есть и у меня свои каналы! – похвастался он.

Однако Маша, увидев эту знаменитую книгу, не на шутку встревожилась.

– Это же… Ты только никому ее не показывай, хорошо? – попросила она.

Антон кивнул.

– За нее могут посадить! Ты хоть это понимаешь?!

– Я все понимаю, не дурачок! Я и Синявского с Даниэлем читал! Кстати, тоже неплохо пишут! Ты читала?

– Нет!

Антон поцеловал ее руку, а его нежный, влюбленный взгляд погасил в Маше всякую тревогу. Антон погладил ее по волосам, по лицу, прижался к ней и стал осыпать поцелуями ее грудь. Маша обвила его шею руками и закрыла глаза, прижавшись к нему всем телом.

– Боже, что я делаю?! – закрывая глаза, прошептала она.

Вера Беркутова в гостиной прилипла к телефону, на ее лице играла кокетливая улыбка. Георгий Константинович сидел за кухонным столом, перед ним на тарелке лежал соленый огурец, кусок черный хлеба, рядом стояла маленькая баночка с венгерским гусиным паштетом. Лида с испуганным видом сидела напротив мужа, глядя, как тот наполняет свою рюмку водкой. Наполнив ее, Беркутов налил Лиде, разрезал пополам огурец, отдал половинку жене, взялся за рюмку, ласково взглянув на Лиду.

– Тебе же нельзя… – прошептала она.

– Там уже не дадут! Да и одна рюмка урона здоровью не нанесет, не волнуйся, – не спеша проговорил он, улыбаясь жене.

Лида, помедлив, взяла свою. Они чокнулись. Беркутов лихо махнул свою рюмку, захрустел огурцом. Лида со страхом смотрела на мужа. Потом сделала маленький глоток, поморщилась. Беркутов намазал паштет на хлеб и с жадностью стал есть. Лида испуганно посмотрела на мужа.

– Успокойся, больше пить не буду! Зато закусывать хорошо! – Беркутов снова улыбнулся.

Лида схватила бутылку «Посольской», закрутила пробку и поставила ее в холодильник.

– Все, хватит, нельзя сидеть сложа руки! Выход должен быть! – прошептала она.

Беркутов сделал и жене бутерброд с паштетом. Та взяла.

– Аримин мне его уже подсказал! – усмехнулся Беркутов.

Он доел бутерброд.

– Что он тебе подсказал?

– Нам стоит разойтись, единственная моя! Это будет верный шаг!

Лида испуганно посмотрела на мужа.

– Зачем?

– Затем! Если меня возьмут, а я буду молчать, тогда они примутся за тебя, арестуют, как было с Анилиной, начнут пугать, бить, всякое может быть! Меня, когда первый раз арестовали, и то били! А если разойдемся, они не посмеют тебя тронуть!

Лида со страхом выслушала мужа. Не выдержала, взяла свою недопитую рюмку и махнула до конца. Снова поморщилась, закрыла ладонью рот. Шумно выдохнула.

– Нет-нет, я не хочу разводиться с тобой! Зачем ты пугаешь меня?! Я все равно тебя не брошу! Даже не уговаривай!

Она вдруг хмыкнула.

– Я понимаю, что ты задумал! – вдруг догадалась она. – Сам скумекал или Зоя подсказала?!

– Лида! – упрекнул он ее.

– Что Лида, что Лида?! Даже не заикайся! Иначе я ей все волосы выдеру!

Он нервно рассмеялся.

– Нет уж, лучше в тюрьму! Там хоть никто мучить не будет!

Она подскочила, хотела ударить его по лицу, но Беркутов перехватил ее руку, сжал, грозно взглянул на жену.

– Сядь! – приказал он и отпустил ее руку.

Лида села на место, заплакала, вытащила платок.

– Да пойми ты, я за дочь переживаю! Тебя они, быть может, и не сломают, а вот Веруня… Да еще в таком положении! Надо же хоть как-то защищаться?!

– Я уже сказала: никогда!

Она даже сжала кулачки. Вошла Вера.

– Это милый юноша Костя! Он представился родным сыном папы, моим братом, и рвется прийти к нам в гости, познакомиться со мной и с мамой! Я его пригласила! – она взглянула на Лиду. – Ты как, мамуля? Не против?!

Она взглянула на отца.

– У меня и вправду есть брат? – удивленно спросила она.

– Да!

– От Зои?! – вырвалось у Лиды.

Беркутов не выдержал, в ярости подскочил.

– При чем здесь Зоя, черт возьми?! – помрачнев, рявкнул он. – Или ты решила меня вконец доконать своей дикой ревностью?!

Лида онемела, впервые увидев мужа в столь разгневанном состоянии. У Веры от испуга задрожали губы, и она, не выдержав, расплакалась. Беркутов сел на место.

– Извините, милые дамы!

Он механически потянулся за бутылкой водки, но ее на столе не оказалось. Беркутов бросил взгляд на холодильник. Но Лида тотчас подскочила, кинулась к холодильнику, закрыла его своим телом.

– Не дам!

– Папа, ты что, стал выпивать? – огорчилась дочь. – Тебе же нельзя!

Беркутов улыбнулся.

– Ну что ты, Верунчик?! Я просто минералки хотел достать, а мама боится, что я горло простужу.

Лида по-прежнему защищала холодильник.

– Мам, дай папе минералки!

Лида точно очнулась, достала из холодильника бутылку минеральной воды «Ессентуки 17», поставила на стол. Беркутов налил себе полстакана и залпом выпил. Шумно выдохнул.

– Это сын Евы? – вдруг догадалась Лида.

Беркутов кивнул.

– Кто такая Ева? – спросила Вера.

– У папы до меня была еще одна жена, – устало разъяснила Лида. – Ее звали Ева. Тебя тогда и в проекте еще не было! Мы не говорили тебе, потому что папа никогда с ней до сих пор не встречался, а тут вот… – Она не договорила. – И вообще, Верочка, папе нравятся все женщины подряд, и, что еще хуже, он тоже нравится женщинам! Вот как с этим недугом бороться, я, увы, не знаю.

– А я тоже нравлюсь мужчинам, – вдруг весело объявила родителям Вера. – Только они мне почему-то совсем не нравятся! Кроме папы, конечно! – грустно добавила она.

Ширшов стоял в кабине и с помощью бинокля продолжал наблюдение за квартирой Антона. Теперь и он, следом за Машей, увидел книгу и смог прочитать ее название.

– Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ», – прочитал Ширшов.

Капитан удивленно хмыкнул.

– Ничему сопляка жизнь не учит! Что за молодежь пошла?! – вздохнул он.

Снизу свистнули. Ширшов выглянул: внизу, у машины, стоял старший лейтенант Капустин. Ширшов махнул рукой шоферу, и высотная люлька с капитаном стала медленно опускаться. Ширшов вылез из люльки, спрыгнул на землю, подошел к Капустину, они обменялись рукопожатиями. Ширшов передал Капустину очки, бинокль, достал сигареты, предложил Капустину, оба закурили.

– Шеф просил тебя заехать в управление, они там дежурят с полковником.

– Они до сих пор на работе?! – удивился Ширшов.

– Если б с твоей женой всякие шнурки кувыркались, ты бы где был? – усмехнулся Капустин.

– В тюряге, потому что сразу бы, как узнал, убил обоих! – резанул Ширшов.

Капустин, не ожидавший столь откровенного ответа, хмыкнул и боязливо взглянул на капитана.

– Ты всегда был таким кровожадным?

– Ты сначала жену заведи, а потом посмотрим, кто кровожадный, а кто нет! – отрезал Ширшов.

Капустин, вздохнув, взглянул на светящееся окно спальни. Ширшов помрачнел.

– Да, полковнику не позавидуешь! – отозвался Капустин и поежился от холодного ветерка.

– Ну все, я поехал! – бросил Ширшов.

Они хлопнули по рукам, и Капустин побежал к кабинке. Ширшов двинулся к своим «Жигулям», а Капустин на высотной люльке стал снова подниматься на уровень второго этажа. Люлька остановилась, и старлей принялся наблюдать в бинокль за влюбленными, поеживаясь от холодного ночного ветерка. Антон с Машей по-прежнему лежали обнаженными на кровати. Антон читал ей «Архипелаг ГУЛАГ».

– Не догадались «жучок» поставить! Можно было бы и текст заодно послушать! – вздохнув, пробормотал он.

Голова Маши лежала на животе Антона. Она со слезами на глазах слушала суровую прозу Солженицына. На мокром месте были глаза и у Антона. Капустин, взглянув на них, недоуменно хмыкнул.

– Вот извращенцы! Читают запретку и плачут? – обалдев, проговорил Капустин.

Они сидели втроем в кабинете полковника: Скачко, Боков и Ширшов. Перед каждым стояло по чашке кофе. На тарелке лежали сухарики и печенье. Но пил кофе, поглощая один сухарик за другим, только Ширшов. Часы показывали половину двенадцатого. Скачко и Боков ни к кофе, ни к сухарикам не прикоснулись. Скачко поднялся.

– Ну, все, я поехал домой! – хмуро проговорил он, взглянул на Бокова, невесело качнул головой. – Как видишь, Ген Григорьевич, и педагоги той же миррой мазаны.

Боков нахмурился, не ответил.

– Вводная такова: жена уйдет, берите мальчишку. Статью знаете: распространение антисоветской литературы. И особо не напрягайте, нам нужна его маман, Зоя Сергеевна. Маша, полагаю, уйдет рано утром, так что Капустина пока снимите с подъемника, а то к утру околеет бедняга, ветер такой холодный!

Он взглянул на изголодавшегося Ширшова, который не прекращал пожирать сухари.

– К семи утра можете смело подъезжать и брать мальчишку. Ордер оформим позже. Да, и книгу Солженицына изъять не забудьте! И проследите, чтоб не покончил с собой, а то борцы за вселенскую справедливость очень любят романтические поступки. Второе самоубийство нам с рук не сойдет! – И он посмотрел на Бокова.

Тот понимающе кивнул.

Полковник умолк. Ширшов слушал полковника, а перед его глазами вдруг возникла сцена, когда Антон передавал капитану откупные за роман «Август 14-го и руки его дрожали.

– У матросов есть вопросы? – спросил Скачко.

Все молчали. Полковник посмотрел на Бокова, и тот, словно проснувшись, молча кивнул.

– Если вопросов нет, я буду утром.

И он вышел из кабинета.

Солнце уже поднялось, крася двор Антона в бледно-оранжевые цвета. Маша вышла из подъезда, хлопнула дверь. Двор был пуст. Черная «Волга» стояла в стороне. Маша испуганно взглянула на нее, но это была чужая, не их «Волга». Маша успокоилась, обернулась. Антон, обнаженный по пояс, стоял в кухонном окне и радостно махал ей рукой. Она помахала в ответ. Вышла со двора. Антон исчез из створа окна. В салоне «Волги», как по команде, появились головы Бокова и Капустина. Боков обернулся, удостоверился, что Маша ушла, посмотрел на часы, встряхнул головой. Он первым вылез из машины, за ним Капустин.

– Давай, старлей, дуй за понятыми! А я займусь юнцом. Запомни: второй этаж, квартира номер четыре, – нервно проговорил он. – И чтоб я тебя не ждал!

Капустин кивнул.

– Надо было оставить Ширшова, он тут, во дворе, узнал всех и вся! – проворчал он.

– У его жены схватки, как не отпустить! Мы что, не люди? – вздохнув, упрекнул он Капустина. Тот двинулся обходить двор.

– Пора, видно, и мне жениться! – пробормотал он напоследок и двинулся за угол дома.

3

Беркутов приходил на работу в восемь утра, раньше всех. Все это знали, и к его приходу приемная быстро заполнялась ходоками. Ровно в восемь Беркутов начинал прием. В дверь постучали, в дверной проем заглянул полноватый гладкий мужчина. Беркутов взмахнул рукой. Посетитель, улыбаясь, проскользнул в дверь, подошел к столу. Беркутов приоткрыл верхний ящик стола, директор филиала опустил туда конверт, Беркутов закрыл ящик. Указал на стул. Посетитель сел.

– Как там у тебя в филиале? Все в порядке? Происшествий нет? – привычной скороговоркой спросил Беркутов.

Вопрос был формальный.

– Работаем потихоньку. Договор с абхазами подписал на мандарины. Очень недорого! Если нужно, могу поделиться! – угодливо сообщил директор филиала.

Беркутов улыбнулся.

– Пока мы и сами с усами!

– Говорят, будто бы Аримин того… – посетитель напрягся. – Или подлые слухи?

– Того! – обронил Беркутов.

Директор филиала испуганно покачал головой.

– Аримин вел себя безответственно! Я его не раз предупреждал, чем все может закончиться, – голос Беркутова посуровел. – А потому зарываться не надо. Я внятно объясняю?!

Директор филиала кивнул.

– Все! Иди работай, – жестко проговорил он.

Директор филиала, поклонившись, вышел из кабинета. За ним в кабинет быстро вошел другой. На стульях в приемной ожидали своей очереди еще четверо. За своим столом сидела Люся, ловко стрекоча на пишущей машинке.

Полковник вошел в квартиру, прислушался. Но все было тихо. Скачко заглянул в гостиную, но все предметы находились на своих местах, и его ничто не встревожило. Потом он перешел в спальню: кровать была не разобрана. Он нахмурился, постоял, прошел на кухню. На столе лежала записка: «Уехала к подруге, она попросила помочь ей написать статью. Засидимся допоздна, вернусь, скорее всего, завтра утром. Ужин на плите. Маша».

Полковник поднял крышку со сковороды, там была жареная картошка и три котлеты. Полковник закрыл сковородку, присел на стул. Включил радио, но, услышав: «Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев в беседе с секретарем ЦК КПСС Юрием Владимировичем Андроповым обсудил ряд ключевых проблем международного рабочего движения. Было решено активизировать работу в этом важном направлении…», Скачко поморщился и пригасил звук. Грубо скомкал записку жены в кулаке, отшвырнул в сторону. Поднялся, налил из-под крана стакан воды и залпом выпил. Задергал желваками.

Антон, услышав входной звонок, с восторженным лицом побежал открывать дверь, рассчитывая снова увидеть Машу. Никого другого в столь ранний час он и не ждал.

– Я знаю, ты забыла помаду… – насмешливо проговорил он, открывая дверь.

Увидев Бокова, он запнулся. Боков усмехнулся, молча показал ему служебное удостоверение, и Антон помрачнел.

– Я могу пройти?

Антон отстранился. Боков протиснулся в прихожую и, не останавливаясь, сразу прошел в спальню. Лишь увидев на постели раскрытый том «Архипелага ГУЛАГ», он с облегчением вздохнул. Майор взял книгу, вышел с ней в гостиную. Антон увидел труд Солженицына в руках майора и все понял. Его прошиб пот от страха, он резко побледнел, но тут же взял себя в руки.

– Две тысячи рублей, и мы забываем друг о друге, – вдруг спокойно и отважно выговорил Антон. – Договорились?

Боков даже оторопел от столь нахального предложения, однако, тут же включившись в этот неожиданный сговор, молча кивнул. Антон, ничего не сказав, убежал в соседнюю комнату. Входная дверь была не закрыта. Вошел Капустин с двумя понятыми. Он привел с собой двух дворников, оба татары. Те, трясясь от страха, вошли в квартиру, держа в руках метлы, острыми бородками они походили на опричников. Боков усмехнулся и решительным жестом остановил их в прихожей.

– Подозреваемый только что предложил мне взятку в две тысячи рублей, чтобы я скрыл совершенное им преступление! Оставайтесь пока здесь. Войдете по моему знаку. Я скажу сначала: «Пересчитайте!» Он пересчитает и протянет мне деньги. Я спрошу: «Все точно?», и тогда вы войдете, оказавшись свидетелями при передаче мне преступной взятки! Все ясно?

Понятые кивнули. Капустин отвел дворников подальше, к дверям, так, чтоб их из гостиной не было видно, и сам остался вместе с ними в прихожей. Боков, стоя в гостиной, рассматривал дорогую мебель, хрусталь и фарфор в серванте, старинные часы на особой подставке. Выбежал радостный Антон, он держал в руках пачку денег.

– Вот, возьмите! – он протянул Бокову деньги.

Но Боков не взял.

– Пересчитайте! – громким голосом приказал он.

Антон кивнул, пересчитал.

– Ровно две тысячи!

Он снова протянул Бокову деньги.

– Все точно?! – спросил майор.

– Все точно! – без запинки выговорил Антон, протягивая Бокову деньги.

В гостиную вошли Капустин и дворники. Боков взял деньги, стал пересчитывать. Антон оглянулся, увидел незнакомых людей и оторопел, не понимая, что происходит.

– В чем дело?! Кто вы такие?!

Он недоуменно взглянул на Бокова, и тот не смог удержаться от победной улыбки.

– Спокойно! Это понятые! Я пригласил их! Вот деньги, товарищи, которые на ваших глазах передал мне, должностному лицу, Антон Платонов!

Он торжествующе поднял пачку денег вверх. Антон побледнел, понимая, что его подставили.

Скачко в душевном оцепенении все еще сидел на кухне. Наконец поднялся со стула, подошел к окну и сразу же увидел Машу, которая быстрым шагом пересекала пустой двор. Полковника бросило в жар. Маша подняла голову, взглянула на свое окно, но полковник тотчас отстранился, спрятавшись за штору. Помедлив, он прошел в прихожую, набросил плащ, открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Полковник закрыл своим ключом дверь, двинулся вниз по лестнице, но хлопнула дверь подъезда. Скачко выглянул вниз, увидел Машу, уже взбегающую по лестнице, и стал быстро подниматься наверх. Он поднялся на этаж выше своей квартиры, застыл на месте, приблизился к перилам лестницы. Увидел, как Маша подошла к двери, достала ключи, открыла замок, вошла в квартиру. Дверь захлопнулась. Скачко задергал желваками, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы.

Маша вошла в квартиру, сняла туфли, сунула ноги в тапочки, прошла на кухню, сняла крышку со сковородки, но в ней ничего не было тронуто. Она облегченно вздохнула.

– Не был! – радостно вырвалось у нее.

Но в ту же секунду она заметила под столом скомканный комочек бумаги. Маша подняла его, разгладила. Это была ее записка, адресованная мужу. Маша побледнела.

Ширшов ехал на своих «Жигулях» по Москве. Рядом с ним сидел хмурый Боков. Майор молчал. Ширшов нервно поглядывал на него, не решаясь спросить, чем все закончилось и как. Его волновало одно: не проговорился ли про деньги, отданные ему.

– Ну, как там родовые схватки? – вдруг заговорил майор, и Ширшов вздрогнул. – Жена еще не родила?

Ширшов улыбнулся.

– Пока не родила! Стоило мне приехать, и схватки прекратились! У баб так бывает! Да и я на свою благотворно действую! Карма! Все про нее говорят! Не слышали?

Но Боков не ответил.

– Но ты ведь не поехал на задержание Антона по другой причине. Верно? – вдруг спросил Боков.

– Почему по другой? – удивился Ширшов, но, взглянув на Бокова, вдруг встревожился.

– Подумай! Не люблю, когда мне лгут! – холодно бросил майор и умолк, глядя в окно.

Ширшов сжал руль и посерел лицом. На его лбу заблестели бисеринки пота. Несколько секунд оба молчали.

– Мальчонка обо всем растрепал? – не выдержав, спросил у майора Ширшов.

Боков кивнул. Ширшов задергал желваками, съехал на обочину, остановился, поморщился. Тяжело вздохнул.

– Сам не ожидал, что так все получится! Мечта о своей машине завелась лет пять назад! Пригадывал, приценивался! – он шумно вздохнул. – А тут вдруг все сошлось! Как говорят, разум помутился! И я всей рожей об асфальт!

Боков молчал.

– И что теперь со мной? По всей строгости закона?

Боков помедлил еще, потом заговорил:

– У тебя, капитан, целый букет провинностей: превышение служебных полномочий, использование служебного положения в корыстных целях, давление на виновного с целью вымогательства взятки, так что лет на шесть можешь загреметь при всех смягчающих! – перечислив все статьи, Боков поморщился. – Плюс лишение офицерского звания, всех наград и конфискация имущества!

Ширшов задергал желваками, уронил голову на руль.

– Жаль, ребенка не увижу, – он смотрел в одну точку. – Теща заставит жену развестись со мной.

И он глухо застонал. Боков молчал.

Беркутов открыл дверь кабинета начальника Мосторговли Старшинова, заглянул. Начальник уже сидел за своим столом, без пиджака, в широких подтяжках. Старшинов его заметил, замахал рукой. Беркутов вошел, присел за стол. Старшинов нажал кнопку селектора.

– Ирусь, чайку нам не организуешь?! И пирожками угости Георгия Константиновича!

– А как же! И года не пройдет!

Старшинов рассмеялся ее шутке и тут же отключился, с грустью взглянул на Беркутова. Директор гастронома сидел напряженный.

– Там все все знают!

Он хмуро ткнул в потолок.

– Но счет пока все не в нашу пользу! У Аримина нашли пятьдесят пять тысяч долларов в молочном бидоне! Брежнев был возмущен! И когда только наш пострел успел столько намолотить?! Н-да, ловок наш сахарный оказался! А они, как видишь, не спят, крутятся! И батю обговняли! Мол, Аримин миллион ему преподнес на тарелочке с золотой каемочкой! Н-да! Ты-то сам веришь этому?

Беркутов пожал плечами, протянул заявление.

– Может быть, пора?

Старшинов пробежал глазами заявление Беркутова об уходе, нахмурился, положил перед собой, задумался.

Двое оперов-криминалистов в рабочих костюмах, в каких обычно ходили телефонисты, открыли отмычкой входную дверь, вошли в квартиру Беркутова, прислушались. Но все было тихо. Старший сделал предупреждающий знак молодому, сам прошелся по квартире, заглянул в гостиную, в спальню, в кабинет, в комнату Веры, вернулся в прихожую. Не произнося ни звука, старший указал молодому на кабинет, сам же направился в гостиную. Оба молча начали работать: развинчивать телефоны, чтобы поставить туда «жучки». Молодой оперативник, ставя «жучок» в кабинете, искоса поглядывал на фотографии в рамочках, висевшие на стене. На одной из них молодой Беркутов с погонами старшего сержанта и с орденом Красной Звезды на гимнастерке был запечатлен с другом, капитаном. На другой Беркутов стоял с новорожденной дочерью и с женой на ступеньках роддома. На третьей он гордо позировал рядом с Гришиным и Старшиновым в фойе Кремлевского Дворца съездов. На четвертой – Беркутов с космонавтом Егоровым. Молодой не успел еще поставить «жучок», как зашел старший и сразу же уставился на фотографии. Уважительно качнул головой. Молодой оперативник завинтил телефон. Старший ткнул указательным пальцем на мелкий мусор, оставшийся на стекле, которое покрывало стол. Молодой тотчас вытащил губку и старательно вытер стекло. Старший посмотрел на часы, кивнул головой в сторону прихожей. Оба двинулись туда. Прежде чем выйти, старший взглянул в «глазок» двери. Никого не обнаружив на лестничной площадке, он кивнул напарнику. Щелкнул замок двери, и оба вышли.

Николай Иванович Старшинов неожиданно достал пачку папирос «Герцеговина Флор» и закурил. Это удивило Беркутова, но он и вида не подал. На столе стоял чай в подстаканниках с барельефом Сталина, вазочка с пирожками, печенье и конфеты. Перед Старшиновым на столе по-прежнему лежало заявление Беркутова.

– Попробуй-ка пирожок, Георгий! Ирка сама печет! Объеденье!

Георгий Константинович кивнул, взял пирожок, стал есть.

– Вкусно! – удивившись, произнес Беркутов. – Я хоть и не любитель печеностей, но вкусно!

– Что ты?! – радостно подхватил Старшинов и сам взял пирожок. – Я за день порой двадцать штук съедаю! Поправился на пять килограммов! Представляешь?!

Беркутов кивнул.

– Я запамятовал: ты у нас сколько уже трудишься? – вдруг спросил Старшинов.

– Десять лет.

Старшинов качнул головой.

– Н-да, возраст! Я-то, как ты понимаешь, не против. Сам устал до чертиков и сбежал бы куда глаза глядят. Да надо учитывать обстановку. Н-да!.. Но как там объяснить?

Он кивнул на потолок.

– Через три года тебе шестьдесят, вот тогда налицо все резоны, что называется. А тут что получается? Самый успешный директор, ни одного нарушения, флагман Доски почета – и вдруг по собственному?! Да, замучил диабет, но не рак же! С диабетом вон до девяноста живут! А ты не пьешь, не куришь, налево не гуляешь!

Старшинов вдруг расхохотался. Беркутов недоуменно посмотрел на начальника.

– Не обижайся, я сам такой же, – заметив недоумение Беркутова, махнул рукой Старшинов.

Тоня, жена Ширшова, сидела на веранде, ловко нарезала овощи для борща, несмотря на выпирающий из-под халатика большой живот, словно он совсем не мешал ей. На участок въехали «Жигули» мужа. Тоня выглянула в окно, взглянула на часы и удивилась: половина двенадцатого дня. Она поднялась, вышла на крыльцо.

– Ты чего так рано? Заболел, что ли?!

– Заболел.

Он вылез из машины, хмуро махнул рукой, отодвинул у веранды большой камень, там, в углублении, лежала чекушка. Ширшов достал ее, зубами на ходу сорвал «бескозырку», выпил всю водку из горлышка на глазах жены, шумно выдохнул, занюхал тыльной стороной ладони. После чего зашел на веранду, вытащил из трехлитровой банки соленый огурец, присел на табурет и шумно захрустел. Тоня вернулась на веранду, с тревогой наблюдая за действиями мужа.

– Что-то случилось?

Ширшов жене не ответил, вышел на крыльцо, присел на ступеньку, вытащил свою «Приму», закурил. Тоня последовала за ним, присела рядом.

– Ты можешь хоть слово сказать? – возмутилась она.

– Меня отстранили от дел. Отправили под домашний арест! Вот тебе мое слово!

– За что?

Он нахмурился, промолчал.

– Грозят под трибунал отдать, и лет на шесть загремлю!

Он шумно выдохнул, дернул желваками, и слезы блеснули в его глазах. Тоня испуганно смотрела на мужа, схватилась за живот, стала его поглаживать.

– Да за что же шесть лет-то?! – вдруг, схватившись за голову, застонала она.

– Ты чего?! – всполошился он. – Схватки?!

– Ага, схватки! Ты такие схватки привез, что родишь раньше срока! – насупилась она. – Давай выкладывай все как есть!

– А что выкладывать? Взятку предложили, а я ее взял. На нее и машину купил.

– За что же столько дают?

– За красивые глаза! Да за ерунду! – поспешил разъяснить капитан, чтоб жена не подумала уж совсем неприличное. – Чтоб в тюрьму не угодить!

Тоня молчала, все еще прижав руки к животу и глядя в одну точку. Ширшов, заметив ее оцепенение, усмехнулся, заботливо обнял ее. Глаза Тони увлажнились.

– Сам, дурак, виноват. Не смог устоять. Опять же, мечта была! А сейчас на эти «Жигули» смотреть не могу!

Он помолчал.

– Ты матери пока не объявляй. Скажи, отгулы взял, – вздохнул капитан. Тоня кивнула. Ширшов поднялся, а она встать не смогла. Он снова присел, обнял ее.

– Ты пока не наматывай все это на себя! Может быть, и обойдется! Может быть! То-то урок на всю жизнь! Щелбан основательный мне жизнь поставила!

И он поморщился.

Старшинов загасил папиросу, в упор взглянув на Беркутова. Хлебнул холодного чая.

– Ну а потом – сам понимаешь. Ты у нас, как Волга, которая несет свои могучие воды. И первое, о чем меня там спросят, – он снова ткнул пальцем в потолок, – река обмелеет или нет? А что я им скажу? Не так-то просто найти толкового казначея и своего в доску! Под тобой семь филиалов да твой флагман. Когда там спрашивают, я говорю: баба Машка надежней, чем Морфлот! Все ржут от души!

Он подавил смешок, кашлянул, взглянул на Беркутова, но Георгий Константинович, казалось, пропустил насмешку мимо ушей. Но это Старшинова лишь раззадорило.

– Ты свою кликуху-то хоть слыхал?

– Слыхал! – нахмурился Беркутов.

– Ты уж не серчай, родной! Костиков, черт рогатый, придумал! Меня Папой окрестил, а тебя бабой Машкой! Что к чему, я и сам не понимаю. Шут гороховый. И все ему с рук сходит!

Он рассмеялся.

– Это ведь ты меня стал наверх тащить, когда пришел в управление? – вдруг спросил Беркутов, не меняя выражения своего опечаленного лица. – Я у Евы тут был в гостях.

Старшинов на мгновение задумался. Развернул конфетку, бросил в рот, хлебнул чаю.

– Скажем так: я знал, что ты – бывший муж Евы. А во всем остальном твои личные заслуги.

Он улыбнулся.

– Мы с Евой до твоего возвращения из тюрьмы в ладу жили. А как она тебя прогнала, ну, когда ты вернулся, чуть ли не каждую ночь принималась плакать: где он, чего он, вплоть до того, что хватай пальто и беги тебя искать! Вот разлад у нас и пошел!

Он вздохнул, махнул рукой.

– Я ведь тоже не подарок был! Мог психануть, резким словцом девушку обругать. Да и ревность в мозгу играла. Ведь я ее до сих пор люблю, а она тебя из сердца не выкинет! Н-да…

Он нахмурился.

Максимыч сидел за рулем. Беркутов листал альбом Эдуарда Мане, с тайным восторгом рассматривая репродукции. Его взгляд задержался на картине «Завтрак на траве». Он даже вытащил из портфельчика лупу и стал разглядывать детали этой картины: выражение лиц, закуски на скатерти, отдельные жесты.

– А я, Георгий Константинович, свое новоселье все переношу и переношу! Своим-то кругом мы уже давно справили. А супруга моя теперь знать желает, когда мы своим, так сказать, коллективом отметим. Ее понять можно: тут подготовка требуется! Но я так понимаю, теперь Зою Сергеевну ждать будем? Как без нее?

– Ну да, без нее никак. Успеем, Максимыч, успеем! Не беспокойся! Самое главное, мы о тебе не забываем.

Он улыбнулся и вдруг, что-то вспомнив, оторвался от альбома, помрачнел, взглянул на часы.

– Черт! Вот память дырявая! – вдруг пробормотал он, выглянул в окно. – Разворачиваемся!

Он шумно вздохнул.

Люся заглянула в кабинет Зои, там за столом, проверяя накладные, сидела Лида.

– Возьмите трубку, Лидия Санна! Вам из газеты звонят!

– Из какой еще газеты? – не отрываясь от накладных, пробурчала Лида.

– Из какой, извините, не поняла!

Лида недовольно качнула головой и взяла трубку.

– Да, вас слушают!.. Его сейчас нет, он будет после обеда… Лидия Санна!.. Сделать заказ? Да, возможно!.. Нет, на сегодня невозможно. Как минимум за два дня!.. Простите, но я не могу!.. Вы говорите с заместителем директора, но Георгий Константиныч вам сказал бы то же самое! До свидания!

И она бросила трубку.

– Нахал! – возмутилась Лида. И недовольно покачала головой.

Завотделом Жданов, сидевший в белой рубашке за письменным столом, положил трубку.

– Однако бросила трубку твоя мачеха! Не любит печать, мощное оружие нашей партии!

Он насмешливо посмотрел на Костю. Тот все время разговора Жданова с Лидией отрешенно глядел в окно. Теперь он повернулся к завотделом.

– Я тебе говорил: за час нигде ничего не делается. Тем более для посторонних.

– Да перестань! Позвонили бы из горкома, и твои торгаши на уши бы встали и за полчаса все бы сделали! Что смотришь? Или скажешь, я не прав? – раздраженно бросил Жданов.

Костя резко поднялся.

– Ты, мой друг, пока не из горкома! – не скрывая иронии, сообщил он Жданову. – Ну, все, я пошел!

Костя лихо прокрутил фуэте на одной ноге и выпорхнул из кабинета. Завотделом сидел злой.

– Говоришь, я не из горкома?! Ладно, посмотрим! – вдруг завелся он, снова снял трубку и стал набирать номер.

Беркутов, держа в руках альбом, прошел по длинному коридору коммуналки, нашел комнату под номером шесть. Негромко постучал. Раздался хрипловатый мужской голос:

– Входите! Открыто!

Беркутов вошел. Двадцатиметровая комната, где лежал на кровати Корней Потапович, блистала чистотой. Она была наполнена той старой мебелью, которая была привычной для пятидесятых годов: старый комод, неуклюжий шкаф, кровать с панцирной сеткой и железными шишечками, гнутые венские стулья. Сам хозяин возлежал на кровати с мокрым полотенцем на лбу. Беркутов удивился.

– Что случилось, дядя Корней?!

– Да все свадьба, будь она неладна! Забылся на радостях, хватил лишку, а ночью чуть концы не отдал, а утром результат, как говорят, налицо. Сам видишь.

Он неуклюже взмахнул рукой, попытался подняться, но, простонав, снова откинулся на подушку.

– Лежи, лежи, дядя Корней!

– Садись, пожалуйста!

Он указал на стул. Беркутов пододвинул его к кровати Корнея и сел.

– Послал свою старуху за чекушкой, ничего больше не помогает! Ни кефир, ни огуречный рассол, ни лимонная вода! Ты извини, мы с этой свадьбой закрутились, а я зайти к тебе хотел, поблагодарить. У старухи там ущемление какое-то, ей мази прописали, так сейчас не бегает, а летает! А то помирать вздумала! А как же, встать не могла, пластом валялась. Надо ж, какую ты нам великую поддержку оказал! А я, вишь, и встать не могу! Прости уж меня!

Он снова попытался встать, но снова не смог.

– Да брось ты, лежи! – приказал Беркутов. – Это ты меня извини, я вдруг подумал, что у молодых сегодня свадьба. Вот даже в подарок альбом принес. На день ошибся.

Он показал дядя Корнею альбом Эдуарда Мане.

– Свадьбу мы вчера отыграли. Какой еще подарок, Георгий Константиныч? Ты нам столько уже подарил, что нам со старухой вовек с тобой добром не расквитаться!

– Ну, хватит ерунду молоть! Ты для меня родной человек! И выбрось эти слова: расквитаться.

Он положил альбом Мане на стол. Дядя Корней, кряхтя, снова стал подниматься.

– Ничего, сейчас мы с тобой эт дело отметим!

– Куда ты?! Лежи-лежи! Да я и не пью вовсе!

Дядя Корней снова прилег.

– Как это не пьешь? – не понял он. – Когда мы к тебе заходили, ты чарки три с нами выпил?! – Корней весело посмотрел на Беркутова.

– Мог и четыре! Это у меня специальная водка – чистая вода на серебре. Мои так ее упаковывают, что не отличишь! Гостей много бывает, всем же не объяснишь, что мне нельзя, диабет, вот и приходится изредка в выпивоху рядиться! А прийти к твоим молодым я очень хотел, жаль, что на день ошибся.

Он улыбнулся, взглянув на дядю Корнея.

4

Култаков расхаживал по кабинету, снова что-то ища и недовольно поглядывая на часы. Генерал даже заглянул под стол, второй раз открыл шкаф, где хранилась одежда. Скачко сидел у стола. Генерал вернулся к столу, увидел рапорт полковника об отставке «в связи с пошатнувшимся здоровьем и личными обстоятельствами» на столе, тотчас нахмурился, схватил рапорт, разорвал его на мелкие части и выбросил в корзину. Задиристо посмотрел на Скачко.

– Вот и все, что осталось от твоего рапорта об отставке! У меня нет запасных людей! – сердито бросил он. – Твоя жена – это твои проблемы! В нашей истории ее имя фигурировать никак не должно. Это приказ! Ни в допросах, ни в рапортах.

– Там еще уйма фотографий, – добавил полковник. – Они фигурируют в деле как вещдоки.

Полковник усмехнулся, но генерал тотчас поморщился. Он тяжело переживал все происшедшее.

– И уж тем более никаких фотографий! Скажи Бокову, чтоб все документы привел в соответствие. Тут такое дело затеваем, а он туда твою бабу приплел!

Генерал рубанул рукой воздух.

– Слушай мой приказ! Поезжай в Кострому, познакомься, наведи мосты с этой торговкой. Сам говоришь: она важный свидетель, тем более что ее сын теперь у нас!

– Я собирался Бокова туда послать, он уже познакомился с Платоновой, сказал, что контакт установил…

Но генерал тотчас перебил его:

– Еще чего выдумал?! Поедешь ты! Боков вообще не по женскому профилю! Где мой доклад, в конце концов?!

– У вас в портфеле.

Генерал огляделся, заглянул, как водится, под стол, но уже и портфеля нигде не нашел.

– А портфель-то мой где?! – рассердился Култаков. – Это еще что такое?!

– Его шофер унес.

Генерал рассвирепел:

– Ну, я ему задам! Совсем спятил! Без спроса забирать мой портфель?! Вот идиот!

И он выбежал из кабинета.

Еще подходя к дверям своей приемной, Беркутов услышал оттуда игривый голосок Кости, своего сына. Дверь же в приемную была чуть приоткрыта. Георгий Константинович на мгновение остановился у двери.

– Вообще-то твой обожаемый артист не мужской ориентации! – рассмеялся Костя.

– Как это не мужской?! – послышался недоуменный голосок Люси. – Но он же такой крепкий, плечистый!..

Костя что-то зашептал ей, видимо, на ухо, и Люся от души засмеялась.

– Боже мой, какой ужас! – выпалила она.

Беркутов не выдержал, вошел в приемную. Люся смолкла, а Костя, стоявший позади Люси и обнимавший ее за плечи, резко отошел от нее и церемонно поклонился отцу.

– Привет, Костя! Ты ко мне?

Костя взглянул на Люсю.

– Да нет. Решил пригласить вот Людмилу Евгеньевну на премьеру в Малый театр, а у нее прямо-таки архинеотложные дела. Я в немалой степени был огорчен!

Он развел руками, взглянул на часы. Люся была рада этому его огорчению и загадочно взглянула на Беркутова, надеясь, что тот оценит ее верность. Но Беркутов был озабочен другим.

– Зоя звонила? – спросил он у Люси.

– Да, доехала благополучно, сообщила, что у нее все нормально, оставила телефон своего номера в гостинице, где остановилась, – отрапортовала Люся.

Она передала Георгию Константиновичу бумажку с телефоном. Беркутов взял его. В приемной зазвонил телефон. Люся бросилась к нему, взяла трубку.

– Приемная Беркутова, вас слушают!..

– Увы, мне пора! – Костя хоть и расплылся в ласковой улыбке, но она вышла натянутой. – Увы, меня заждались в Госплане, пора подводить первые итоги по Продовольственной программе. Без меня не подведут! Маман шлет вам нежные приветы!

Он отдал всем изящный поклон, не торопясь уходить. Беркутов кивнул сыну:

– Маме тоже передавай привет.

– Зашел бы как-нибудь, – весело бросил в ответ Костя. – Вместо привета!

– Одну секундочку!.. – воскликнула Люся. – Вас просят к телефону, Георгий Константиныч!

– Я возьму у себя! Пока, сынок! Заходи, не забывай!

И он прошел к себе в кабинет.

Полковник, войдя в свой кабинет, устало плюхнулся на кресло, а Боков бросился наливать ему кофе. Быстро переложил на его стол и блюдце с пирожками.

– Кофеек только что вскипел! – засуетился он. – Два пирожка с ливером и два с зеленым луком и с яйцами, я знаю, ты их тоже любишь! Садись, перекуси!

– Спасибо, ты настоящий товарищ! – обрадовался Скачко. – А то помираю с голоду.

– Но кофе горячий, осторожно!

Полковник взглянул на часы, взял пирожок, с жадностью стал есть, даже промычал что-то от удовольствия. Пододвинул чашку с кофе, бросил две ложки сахару, взглянул на Бокова.

– Ты извини, но генерал сразу же отмел твою кандидатуру, и в Кострому приказал ехать мне. Не знаю, что на него нашло, – он поморщился. – Но, может быть, это и к лучшему. Мне в моих обстоятельствах неплохо на пару деньков от своих катаклизмов отдалиться и забыть о них. А там видно будет.

– Да, ты прав! Я уже хотел настаивать на Капустине, сам я хоть и с шармом, как говорила моя жена, но для таких сложных трюков уже непригоден. Зря похвастался!

Скачко посмотрел на часы.

– Я убываю в Кострому через пару часов. Тебе задание: узнай, в какой гостинице остановилась Зоя Платонова, и забронируй мне номер на том же этаже, поближе к ней. Я с дороги тебе позвоню. Местных не будоражь, поездка как бы частная, никому ни слова! Култаков знает, сам послал! Все!

Он проглотил в два приема пирожок, стал надкусывать второй, запивая небольшими глотками уже остывшего кофе. Бросил пристальный взгляд на Бокова, который то и дело хмурился.

– Что у тебя приключилось, давай колись! – не выдержал полковник. – По глазам вижу!

Боков вздохнул, вытащил из папки, лежавшей на столе, рапорт Ширшова, молча протянул полковнику. Скачко пробежал его глазами, громко хмыкнул.

– Этого нам только не хватало! – воскликнул он. – Да еще снова в героях!

Он поморщился.

– Ну, и где этот хренов взяточник?! – посуровев, задергал желваками полковник.

– Под домашним арестом у себя на участке! Я определил. Он-то надеялся, что проскочит. Вот что противно! – возмутился майор. – А я его еще двигал, вразумлял, надеялся, что хороший оперативник из него получится. Обидно!

Скачко кивнул.

Люся бойко печатала на машинке, а Костя все еще крутился у ее стола. Он оглянулся по сторонам, озорно взглянул на нее и вдруг лихо крутанулся на носке, вскинув руками, как балерина в фуэте. Люся увидела и пришла в восторг.

– Да вы еще и балерун!

– Слушай! А может, в ресторации посидим? Знаю одно чудное местечко! Накормят, развлекут, потанцуют! Вечерок проведем не хуже, чем в Малом! – предложил Костя, и у Люси тотчас загорелись глаза. Она даже перестала печатать.

– Ох и умеете вы уговаривать, Константин Георгич! – кокетливо бросила она ему.

Костя тут же загорелся, приблизился к ней.

– Так идем?! – зашептал он Люсе на ухо. – Я сегодня на все готов! На все!

Люся колебалась.

– Позвоните в конце дня, Константин Георгич. Если срочной работой не загрузят, бывает и такое, то что ж… – шепнула она и кокетливо ему улыбнулась.

– Так я смею надеяться?!

Костя с отчаянной мольбой взглянул на нее и начал строить для нее дикие гримасы.

– Смейте, смейте!

Люся озорно подмигнула ему, и он, окрыленный, умчался.

Скачко, сидя в своем кабинете, допил кофе, съел пирожки, достал сигареты, закурил. Взглянул на Бокова, который с сумрачным видом сидел напротив.

– Пока Красавин выцарапывает из бухгалтерии мои командировочные и талоны на бензин, давай выкладывай свой приговор по Ширшову. Что с ним решил?!

– Отдать под трибунал, что еще! – не задумываясь, сообщил Боков. – Он совершил тяжкое преступление. И не одно!

Скачко молчал, раздумывая над словами майора. Что-то в нем сопротивлялось столь грозному наказанию. Даже Боков почувствовал, что перегнул палку.

– У меня просто в голове это не укладывается. Может, я и не прав, но никаких смягчающих обстоятельств я в этом поступке не вижу. А его детский лепет относительно юношеской мечты иметь личный автомобиль я принять не могу! – добавил Боков.

– Накажут-то ведь нас с тобой, товарищ мой! Недоглядели, недовоспитали, прошляпили! Сколько ему светит?

Боков пожал плечами.

– Думаю, лет шесть, может быть, чуть меньше, учитывая крепкий послужной список и род занятий.

Скачко поковырял в зубе, поцыкал.

– И что, спасти никак нельзя, несчастного под нож отправим?! – хрустя сухарем и усмехаясь, вопросил он.

В Бокове все еще не утихала ярость.

– Ты сам, Паша, однажды точно сформулировал: сорную траву с поля вон! – без сомнений объявил он.

– А я думал, что ты ему симпатизируешь, опекаешь?

– Да, симпатизировал, опекал, помогал! Потому и клокочу ненавистью, и готов удушить этого своего любимчика!

– А жена Ширшова вроде бы в положении? – полковник взглянул на майора. – Или у меня в мозгах все перепуталось?

Боков кивнул головой, нахмурился.

– Первенца ждут.

Полковник глотнул кофе.

– Ладно, не будем пороть горячку! Пусть посидит под домашним арестом. Наказать надо, тут сомнений нет, но и разобраться как следует не помешает. Как считаешь? Наш трибунал, как мне помнится, работает только в одну сторону.

Боков согласно кивнул.

– А если уж кулаком по столу тебе хочется стукнуть, то давай вычистим этого негодяя из органов по статье, без выходного пособия, и пусть с тещей морковкой на базаре торгует! – заключил он.

Боков молчал с сумрачным видом.

– Ладно, я вернусь, все и решим!

Боков снова кивнул. Скачко съел еще один пирожок, погладил себя по животу.

– Ну вот, объелся, дуралей! Как теперь поеду?!

– Ты с Машей-то хоть говорил? – осмелился спросить Боков и с сочувствием взглянул на полковника.

Тот поморщился, махнул рукой. Скорчил странную гримасу и не сразу заговорил.

– Пустить пулю в висок должность не позволяет, виновным себя не считаю, однако и ее обвинять не могу! – вздохнув, отрапортовал Скачко. – Бросил ее одну, променял на службу, супружескими обязанностями должным образом не занимался. Я бы на ее месте давно от такого супруга сбежал. Вот мое резюме. Не забудь, о чем я просил. Пока!

Он посмотрел на часы, поднялся, они пожали друг другу руки, и полковник вышел из кабинета.

Люся с распухшей от деловых бумаг папкой вошла в кабинет Беркутова, положила папку на стол. Беркутов раскрыл ее, стал просматривать деловые бумаги, адресованные ему, отписывая каждую – слева на уголке: кому для рассмотрения или исполнения направляется данная бумага и что надобно по сему поводу сделать. Беркутов ставил число – «8.08. 1982 года» – и замысловато расписывался. Люся стояла рядом.

– Надо бы Зое позвонить! Что-то неспокойно мне, – вдруг проговорил он, расписывая бумаги.

– Хотите, чтоб я набрала?

– Да, набери. И прямо сейчас! И меня соедини. Сам хочу с ней поговорить, – он тяжело вздохнул. – Что-то дисциплина у нас расшаталась. Я понимаю, что сбоев в Костроме быть не должно, но порядок есть порядок. Каждый день вечером положено отзваниваться и докладывать! От Зои Сергеевны я этого не ожидал!

Деловые бумаги закончились. Последняя, на тетрадном листочке, была написана от руки. Люся, увидев ее, остановилась. Беркутов надел очки и прочитал: «Моя подруга уехала на неделю в командировку, а ключи от квартирки оставила мне. Это недалеко, вот адрес: улица Старобасманная, 43–15. Надеюсь, ты согласен? Я уже давно – за! Люся».

Ручка с золотым пером повисла в воздухе. Беркутов, чуть нервничая, перечитал записку, взглянул на секретаршу. Та с обольстительной улыбкой смотрела на него.

– Какую же резолюцию мы поставим на сей невзрачный документ, товарищ директор? – нарушив молчание, с вызовом спросила она.

Беркутов усмехнулся, взглянул на секретаршу. Она хоть и храбрилась, но с трудом справлялась с волнением. Несколько секунд Беркутов пребывал в раздумье. Потом написал: «Подумай о кавалерах помоложе!» И размашисто расписался. Однако число не поставил. С грустью взглянул на нее. Люся помрачнела.

– В рабочих делах вы гораздо решительнее! – недовольно заметила она.

Люся взяла папку, захлопнула ее и двинулась к выходу. Перед выходом резко обернулась, слезы блеснули в ее глазах.

– А я-то вообразила, что вы и есть тот самый герой, о котором я с детства мечтала! – с обидой выговорила она и вышла, резко захлопнув за собой дверь.

Беркутов вытаращил глаза, подскочил, сердито хмыкнул, готовый вернуть и отчитать свою сотрудницу, но лишь сердито хлопнул ладонью по столу. Сел на стул, задумался.

Еще длилось утро. Маша с затаенной улыбкой на губах шла по скверу. Она была в привычном деловом костюмчике, в каком ходила в университет. Подойдя к скамейке, у которой Антон обычно поджидал ее, и не увидев его, она с тревогой огляделась по сторонам. Но его нигде не было. Маша присела на скамейку, взглянула на часы: половина девятого. Она снова поднялась, осмотрелась. Неожиданно в сквер завернул молодой человек, Маша бросилась к нему навстречу, но через мгновение поняла: это не Антон. Она резко развернулась и пошла по дорожке дальше.

Зоя с аккуратным бумажным пакетом в руке вошла в просторный кабинет председателя Костромского горисполкома. На стене висел портрет еще молодого, но уже и тогда бровастого Леонида Брежнева. Зоя с лучезарной улыбкой двинулась навстречу председателю, который также поднялся и с милой улыбочкой, подойдя к ней, пожал ей руку. Она надеялась на дружеский поцелуй, они были давно знакомы. Городской глава, наезжая в Москву, всегда перед отъездом заглядывал к ней прихватить домой увесистую коробочку с деликатесами. И вдруг сухая официальность! Однако Зоя тут же отогнала от себя настороженность. «Мог утром поругаться с женой, потому и не поцеловал!» – решила она. Чиновник широким жестом пригласил ее присесть.

– Наконец-то мы снова встретились с вами, Зоя Сергеевна, я уж и не чаял свидеться!

– И я рада вас снова увидеть, Семен Петрович!

Она с улыбкой протянула ему пакет. Предгорисполкома заглянул туда, там лежала «посылочка».

– Это вам от Георгия Константиновича!

Предгорисполкома вежливо покачал головой, и ласковая улыбка слетела с его губ.

– Это лишнее, возьмите! Мы ведь и сами заинтересованы в расширении наших деловых связей. Как-никак вывели наш завод на проектную мощность.

Он отдал ей «посылочку» назад. Зоя не хотела брать, но предгорисполкома настойчивым покачиванием головы дал ей понять, что «посылочку» стоит забрать. Зоя, помедлив, забрала пакет, сделав огорченное лицо. Предгорисполкома, заметив это, сотворил извинительную гримасу и развел руками.

– Мы всегда рады видеть посланцев нашей столицы! – ласково проговорил он.

Зоя выглядела растерянной, хоть и сразу поняла: раз «посылочку» отвергли, значит, схема отношений поменялась. Она также вымученно улыбнулась, выложила перед собой деловые бумаги. Вошла секретарша, с вежливой улыбкой принесла на подносе чай, конфеты и печенье. По кивку председателя она поставила чашку с чаем на блюдце перед Платоновой, пододвинула к ней вазочки со сладостями.

– Приятного аппетита!

– Спасибо!

Секретарша вышла.

– Ну, как там наша Москва-матушка? Все шумит? – громко вопросил он.

– Шумим потихоньку!

Председатель согласно покачал головой, потом наклонился к Зое и шепнул:

– Говорят, новый порядок на Москве в жизнь входит. Про Анилиных знаем! А про Аримина-то слыхали?

– А что с ним? Дело же закрыли?! Мы с ним недавно это событие отмечали, – веселым тоном сообщила она. Председатель с сочувствием посмотрел на нее, снова наклонился к Зое и зашептал:

– Нет уже Аримина, родная моя! Его арестовали, но он покончил с собой! Хотя слухи разные бродят. Говорят, будто бы и приговорили Аримина…

В дверь заглянули, и председатель тут же осекся. Но заглянувший, увидев, что председатель занят, быстро прикрыл дверь. Зоя, услышав об Аримине, встревожилась. Взяла шоколадную конфету «Мишка на Севере» и тут же съела на нервной почве.

– Вы уверены в том, что сказали? – шепотом спросила она и глотнула чай.

Председатель напустил важность на лицо и кивнул. Помолчав, шепотом добавил:

– Сия информация хоть и засекречена, но мне ее подтвердили в нашем Управлении КГБ.

Зоя не могла вымолвить ни слова.

– Как там Георгий Константиныч поживает? – вдруг спросил Семен Петрович. – Как здоровье?

Вопрос был самый обыкновенный, но в сочетании с тем, что Зоя Сергеевна услышала перед этим, он прозвучал зловеще. И потому она ответила не сразу. Никак не получалось изобразить приветливую дежурную улыбку.

– Наш Георгий Константинович жив-здоров! Передавал вам привет и наилучшие пожелания, – все еще стараясь выказать хозяину города свое расположение, пробормотала она, но улыбка так и не получилась.

– Вот и хорошо. Спасибо! Ему тоже передавайте от меня наилучшие пожелания, – с грустной миной ответил предгорисполкома. – И его супруге, Лидии Санне.

– Передам!

– А все наши торгаши взбудоражены вашими арестами. Многие ждут и здесь арестов! Республиканское КРУ уже вторую неделю в городе работает! И на некоторых ревизоры такого жуткого страху нагнали, что директора восьми крупных торговых центров подали заявления об уходе. Вы не поверите: преступность по городу снизилась на сорок процентов!

Он шумно вздохнул, помедлил, потом снова наклонился к гостье.

– Это начало чисток, Зоя Сергеевна. Как в тридцатые, помните? – набравшись храбрости, прошептал он, напугав ее своей устрашающей гримасой.

Зоя попыталась с легкой иронией улыбнуться в ответ старому знакомому: мол, меня не напугаете, но улыбка ее съехала с губ, сморщилась и куда-то совсем пропала.

– Да приговаривают, что это еще цветочки, – продолжил предгорисполкома. – Рыбинец не зря перебрался в ЦК секретарем. Он пришел на замену Ильичу. И себя еще покажет!

Зоя снова съела шоколадную конфету, хлебнула чаю, чтоб унять нервную дрожь.

– Так что уж не взыщите! – предгорисполкома указал Зое на отвергнутую посылочку.

Она понимающе кивнула.

– Из наших никто не возьмет, даже не носите! – вздохнув, добавил Семен Петрович.

Зоя сокрушенно качнула головой. Предгорисполкома лишь сочувственно развел руками. Прием был закончен, надо было покидать кабинет, а она никак не могла подняться на ноги.

Скачко, держа в руке ключ с номером 324, подошел к стойке гостиничного администратора. К нему тотчас подошла девушка в темно-синем форменном костюмчике, устало взглянула на него.

– Я вас слушаю!

– Не подскажете, Зоя Сергеевна сейчас в номере? – строго спросил он. – Она приехала из Москвы и вчера утром к вам заселилась. У нее, кажется…

Он наморщил лоб, как бы вспоминая ее номер. Однако администраторша с лукавой улыбкой смотрела на полковника, никак не желая ему подсказывать.

– Она мне утром по телефону назвала свой номер, а я, дурак, запамятовал…

Администраторша усмехнулась, взглянула в «Книгу прибытия», потом на доску с ключами. Но по-прежнему продолжала молчать, испытывая терпение гостя.

– Значит, вы мне ее номер не подскажете? – без всякого нервического беспокойства спросил Скачко.

Администраторша, казалось, не знала, как ей поступить. С одной стороны, она имела полное право такую информацию постороннему человеку не сообщать, но с другой – она для того и находилась за этой стойкой, чтобы помогать постояльцам в разных мелочах. И теперь уже не на шутку разволновалась. Собралась было окончательно отказать в этой просьбе, но ее смутило нордическое спокойствие незнакомца. Неведомая сила таилась в его молчании. И она сдалась.

– Триста двадцать пятый! – сообщила она. – Но вашей знакомой в номере сейчас нет.

– Спасибо, голубушка!

И он, выложив на стойку свой ключ с цифрами 324, вышел из гостиницы.

Маша зашла на кафедру русской литературы, держа в руке том с письмами Льва Толстого, набрала по служебному телефону домашний номер Антона. Молча слушала длинные гудки, но на другом конце провода никто трубку не снимал. Пожилая преподавательница, стоявшая у доски с расписанием, с участием взглянула на нее.

– У вас такое огорченное лицо, Мария Ивановна, что я осмелюсь спросить: не случилось ли чего, не дай бог?

– Нет-нет, Серафима Павловна! Просто никак не могу дозвониться до одного человека.

– Сейчас очень плохая связь! Я с первого раза никогда не могу дозвониться!

Маша кивнула и положила трубку. Улыбнулась Серафиме Павловне и вышла из кабинета.

Костя заскочил к заведующему отделом Жданову, который с аппетитом поглощал бутерброды с красной рыбой и запивал их чаем.

– Вызывали, сударь? – не без иронии поклонился ему Костя.

Завотделом сухо кивнул, указал на стул.

– Я тут вышел на КРУ, и мы решили провести совместный рейд по торговым точкам. Первым предприятием выбрали наш первый гастроном, а репортером – тебя. С главным редактором вопрос согласован! – с язвительной улыбкой известил он.

Костя был ошарашен этой новостью. Он несколько секунд молчал, не зная, что ответить. Завотделом, продолжая пожирать бутерброд, с плохо скрываемой усмешкой смотрел на него.

– Привлечь для репортажа контрольно-ревизионное управление – твоя идея? – спросил Костя.

– Моя! И в авторы именно я тебя вытребовал у главного! – с вызовом ответил Жданов. – Ты чем-то недоволен?

– А если я откажусь?

– Не советую! Тогда в моем отделе работы ты больше не получишь! Да и речь не идет о том, чтобы очернить главный гастроном страны. Но сделать надо все по правде! Ты у нас за правду или тебе по душе нас возвышающий обман?!

Костя задумался.

– Когда начинать?

– Через час! Сотрудник ревизионного управления уже едет к нам, чтобы согласовать позиции. Мы сделаем серию статей! И ты проснешься знаменитым!

Костя хмуро кивнул головой.

– А гастроном предупреждать не будем?

– Зачем же?! Нам показуха не нужна! – Он допил чай. – Все по правде, Костя. И ничего, кроме правды! Надеюсь, ты еще не забыл эти сакраментальные слова?!

На лице завотделом вспыхнула ироническая улыбка.

Из своего кабинета Беркутов вышел с космонавтом Агеевым. На мундире космонавта поблескивала Звезда Героя. Агеев в одной руке держал «посылочку», а другой с улыбкой пожал Беркутову руку. Люся с восхищением смотрела на космонавта.

– Приезжайте к нам в Звездный городок, Георгий Константинович! Всегда будем рады вас видеть! Примем как самого дорогого гостя!

– Обязательно заеду как-нибудь! – пообещал Беркутов.

– Ой, я тоже хочу! – не удержавшись, радостно проговорила Люся.

– И вас приглашаем!

Космонавт улыбнулся Люсе, взял под козырек и ушел. Беркутов проводил Агеева теплым взглядом и хмуро посмотрел на Люсю. Та с нежной улыбкой взглянула на него.

– Я бы хотел, чтоб в следующий раз ты не вмешивалась в мои разговоры с клиентами! – суровым тоном заметил Беркутов. – Это неприлично! Ты все поняла?

Люся погрустнела, кивнула.

– До Зои дозвонилась?

– Она не отвечает. Я уже три раза ее набирала!

– Позвони в гостиницу, узнай, на месте Платонова или нет. Попроси, чтоб ей передали записку. Ну что ты, маленькая?!

– Поняла. Дозвонюсь!

Беркутов заметил стопку напечатанных страниц рядом с пишущей машинкой, нахмурился.

– А что ты печатаешь? Да еще в таком количестве?!

Люся покраснела.

– Извините, это я для себя. Простите, Георгий Константиныч, больше не повторится!

Беркутов хотел сделать Люсе замечание, но не стал, воздержался. Лишь тяжело вздохнул.

В приемную вошел помощник Старшинова, Костиков. Увидев Беркутова, он просиял, бросился его обнимать. Директор же встретил посетителя сдержанно.

– Чуть свет, и я у ваших ног! Рад видеть тебя, Георгий Константиныч! Гора не идет к Магомету, но Костиков идет к Георгию! – скаламбурил он и сам же рассмеялся.

Увидев Люсю, он поклонился ей.

– Перед тем как приехать, стоило бы позвонить и предупредить меня! Я чудом не уехал! – укоризненно проговорил Беркутов и открыл дверь кабинета. – Прошу!

– Миль пардон, месье Беркутофф! Больче не повторица! – подражая заезжему иностранцу, отозвался Костиков.

– Ни с кем меня не соединяйте! – бросил Беркутов Люсе.

Они вошли в кабинет.

Продуктовый «ЗИЛ» стоял во дворе. Рука шофера, облаченная в черную перчатку с обрезанными пальцами, включила приемник, чуть усилила звук, и оттуда послышались приглушенные голоса.

– Николай Иваныч попросил меня заехать к вам! – послышался мурлыкающий голос Костикова. – В целях, так сказать… Разве я мог отказаться?!

Повисла пауза.

– Тем более что мне всегда приятно лишний раз вас увидеть, Георгий Константиныч! – мурлыкая, продолжил Костиков. – А запахи ваших хранилищ кружат мою голову!

– Может быть, чайку, рюмку коньяка, бутербродик? – предложил Костикову Беркутов.

– Нет, спасибо, надо ехать! Мерси боку, я из Баку! «Зачем вы, девушки, красивых любите? Непостоянная у них любовь!» Чао, мистер Джорч! – пропел он.

Послышались шаги, хлопнула дверь. Та же рука в черной перчатке выключила приемник.

Беркутов и Костиков, переговариваясь, стояли у черной «Волги», но о чем они разговаривали, сидящему в кабине продуктового «ЗИЛа» не было слышно. Рука в черной перчатке нервно крутила туда-сюда ручку приемника, но из динамика доносился лишь глухой шип. Стоя у черной «Волги», Костиков поправил галстук Беркутова и, слушая его, утвердительно кивал головой.

– Передайте Николаю Ивановичу: я готов передать весь энзэ, – чуть приглушив голос, проговорил Беркутов. – А то как-то неспокойно на душе стало. Передашь?

– Еще как передам! Мы с Николаем Ивановичем обязательно это обсудим, – заулыбался он. – Спокойней, Георгий Константинович! Наше дело правое, мы победим!

– Я спокоен.

– Вот это уже другой разговор! – обрадовался Костиков. – Я слышу слова не мальчика, а мужа!

Они пожали друг другу руки. Костиков сел в «Волгу», а Беркутов спешным шагом заторопился обратно в гастроном.

5

Зоя Сергеевна обедала в ресторане, когда туда вошел Скачко. Он сразу заметил ее. И хоть свободных столиков было немало, он все же подошел к ней, вежливо поклонился.

– У вас свободно? Разрешите присесть?

– Да, но…

Она взглянула на свободные столики, которых рядом было немало, как бы указывая, что есть в зале и другие места.

– Вы извините, что набиваюсь к вам, но так быстрее можно увидеть официантку. Это уже проверено. Да и меню ждать не надо: оно уже на столе!

Он улыбнулся, взял со столика меню, сел напротив Зои и стал изучать перечень блюд. Платонова пожала плечами, не возражая. Она, не спеша, уже ела куриный суп с лапшой.

– Сам не люблю назойливых персон, но и обедать в одиночестве тоже не люблю, – признался он.

Однако Зоя Сергеевна в разговор не втягивалась, всем своим видом показывая, что против Скачко ничего не имеет, но и вести разговоры с ним не намерена.

– Выбор, прямо сказать, небогатый! Лапша, антрекот и компот! – вздохнул он, пролистав двухстраничное меню. – Лапша, надеюсь, съедобная?

– Куриную лапшу, по-моему, вообще трудно испортить! – усмехнулась Зоя.

Их взгляды невольно встретились, и Скачко взглянул на нее столь нежно и откровенно, что Зоя неожиданно смутилась, не донеся до рта ложки. И он понял: первая атака достигла своей цели. И это лишь прибавило ему азарта.

Костя с ревизором КРУ, а это был Афанасьев, тот самый инспектор, который в 1959 году арестовал таксиста Беркутова, только заматеревший, раздавшийся вширь, вошли в первый гастроном и направились к колбасному отделу. Просмотрев все сорта колбас, лежавших на витрине, Афанасьев подошел к кассе.

– Мне, пожалуйста, двести граммов докторской колбасы! – попросил он.

Кассирша выбила чек. Афанасьев оплатил его. Взял чек и вернулся к колбасному отделу. Костя не без иронии наблюдал за действиями ревизора. Тот протянул продавщице чек.

– Двести граммов докторской! – попросил он.

Продавщица взяла чек, наколола его на иглу, к другим чекам, одним ловким движением отрезала кружок колбасы, бросила на весы, успев подстелить лист белой бумаги. Стрелка качнулась, приблизилась к делению «200», продавщица, не дав стрелке зафиксировать свое положение, схватила колбасу с весов, завернула в бумагу и передала ревизору. Тот взял покупку, предъявил продавщице удостоверение.

– Сотрудник контрольно-ревизионного управления Министерства торговли Виталий Афанасьев! Контрольная закупка! Прошу назвать мне вашу фамилию?

Продавщица похолодела.

– Лариса Журавлева… – еле слышно произнесла она, понимая, что попалась.

Афанасьев вежливо улыбнулся.

– А теперь, Лариса, пройдемте с нами к контрольным весам и взвесим эту колбасу снова, – ласково проговорил он.

Журавлева оглянулась, кивнула подруге из кондитерского отдела, вышла из-за прилавка и в сопровождении ревизора двинулась к контрольным весам. Никто из покупателей на их действия не обратил внимания. В колбасный отдел стала образовываться очередь. Афанасьев в сопровождении Кости Листова и Журавлевой подошел к весам. Проверил их на точность, чуть подкрутил одну из ножек весов, чтобы стрелка точно совпала с нулевым знаком, осторожно положил на весы купленный кусок колбасы. Стрелка дрогнула, задвигалась и стойко замерла на отметке 195 граммов. Афанасьев утвердительно кивнул головой, с гордостью взглянул на журналиста.

– Что и требовалось доказать, товарищ Листов! – торжествующе выговорил Афанасьев, взглянув на Костю. – Надеюсь, вам хорошо видно: недовес пять граммов! Это, конечно, немного. Но за день набегают килограммы, а за месяц – тонны! И это один продавец. А в первом гастрономе их двадцать! Хорошо продуманная система!

Афанасьев взглянул на Журавлеву и усмехнулся. Та с помертвевшим лицом стояла рядом.

Лида ворвалась в кабинет мужа и остановилась. Напротив Беркутова сидела длинноногая какой-то даже нереальной красоты женщина, лучшая манекенщица московского Дома моды. У Лиды даже перехватило дыхание. Георгий Константинович удивленно взглянул на жену.

– Что случилось, Лидия Санна? Извините, но я сейчас занят! – улыбнувшись, проговорил он

– Ревизоры в зале! – сдерживая волнение, объявила она.

Улыбка хоть и погасла на губах Беркутова, но он достойно принял это сообщение.

– Замечательно! Передай нашим товарищам: пусть спокойно работают. Если ревизоры захотят побеседовать со мной, то я смогу их принять чуть попозже. А сейчас дай нам договорить!

– Ваша милая просительница подождет, а мне необходимо срочно посоветоваться с вами, товарищ директор, по ряду других вопросов. Зайдите, пожалуйста, в мой кабинет! – грозно объявила мужу Лида и, высоко подняв голову, вышла из директорского кабинета.

Беркутов недовольно хмыкнул, взглянул на манекенщицу, которая также удивилась столь грозному тону разговора. Беркутов ласково улыбнулся ей.

– Как же у вас тут все демократично! – улыбнулась в ответ ему манекенщица, поправляя платиновую прядь волос.

– Издержки хорошего отношения к персоналу! Прошу простить, но, кажется, мою работницу придется наказать за столь недопустимый тон разговора. Я быстро!

И Беркутов, сохраняя на лице вежливую улыбку, поднялся и вышел из кабинета.

В кабинете Зои сидел с суровым видом Афанасьев, Лида же нервно расхаживала взад-вперед. Через мгновение вошел Беркутов. Вся суровость тут же слетела с лица Афанасьева, и он мгновенно поднялся. Беркутов узнал его и, сжав кулаки, решительно двинулся на него. Афанасьев испугался, вытащил свое удостоверение, выставив его, как щит.

– Я ревизор Контрольно-ревизионного управления Министерства торговли СССР Афанасьев! Попробуйте только тронуть меня! Вот бумага, разрешающая мне проведение проверки в вашем гастрономе. Это общественно-политическая акция совместно с газетой «Труд»! А теперь попробуйте ударьте меня! – почти скороговоркой выпалил он, и Беркутов остановился почти в метре от него. Медленно разжал кулаки.

– Вот разрешение!..

Афанасьев передал разрешение. Беркутов взял его, сложил вчетверо, сунул в карман и увидел Костю, который, понурив голову и стараясь не смотреть на отца, стоял рядом с ревизором.

– Немедленно отдайте разрешение! – возмутившись, гневно потребовал Афанасьев.

– Вам отдадут, не беспокойтесь!

Беркутов подошел к Косте. Взглянул на него.

– Сам напросился?!

– Обязали.

– Как «обязали»?! Это инициатива газеты! – тотчас встрял Афанасьев. – И хочу вам доложить, товарищ директор, что мною в первый же день ревизионной комиссии были обнаружены существенные нарушения правил советской торговли: продавцы обвешивают покупателей, а руководящие работники, – он взглянул на Лиду, – всячески препятствуют проведению ревизионной проверки! Я буду жаловаться руководству министерства. Думаю, все эти факты найдут свое отражение и в той газетной статье, которая выйдет по итогам данной проверки.

Он снова нацепил на себя сурово-строгую маску. Беркутов перевел взгляд на Афанасьева.

– Вон отсюда! – сквозь зубы процедил Георгий Константинович.

Афанасьев застыл на месте, испуганно взглянул на Беркутова, потом перевел взгляд на Лиду. Однако и она не ожидала от мужа такой реакции.

– Вон отсюда! Или я позову грузчиков, и они выбросят тебя из магазина!

Не дожидаясь ответа Афанасьева, Беркутов подошел к селектору, нажал на кнопку.

– Люся, немедленно позови в кабинет Зои Сергеевны двух грузчиков! Да покрепче!

– Хорошо, Георгий Константинович! – бодрым голоском отозвалась Люся.

Беркутов отключился, взглянул на Афанасьева. Тот быстро все понял. Схватил свой портфельчик и кинулся к выходу.

– Вы еще за это ответите! Да я вас снова в тюрьму упеку! Я так этого не оставлю! – задержавшись на пороге, гневно выкрикнул ревизор и, как ошпаренный, выскочил из кабинета, но тут же вернулся, чтобы добавить: – Распоясались тут!

Лида испуганно смотрела на мужа. Костя не убежал, стоял с поникшей головой.

– Георгий, что ты делаешь?! Это же ревизор союзного министерства! – прошептала она.

– И впредь, когда у меня в кабинете находится посторонний посетитель, я попрошу вас, Лидия Александровна, вести себя более учтиво, – сурово заметил он жене. – Ты поняла?!

Та помедлила и кивнула. Беркутов двинулся из ее кабинета. Но на пороге остановился, с хмурым видом взглянул на сына.

– Будем считать, что ничего не было, – вздохнул он.

Маша подошла к подъезду, где жил Антон, взглянула на его окно, лихо свистнула, заложив два пальца в рот. Но Антон не появился. Она свистнула еще раз. На этот раз на свист с балконов высунулись двое мужчин и подросток Толян. И еще одна старушка. Взглянув на Машу, мужчины разочаровались и скрылись. Остальные заинтересовались ею и продолжали рассматривать.

– Вы от Нины Семеновны? По пошиву джинсов? – хрипло спросила старушка, но Маша, взглянув на нее и нахмурившись, вошла в подъезд.

Она легко поднялась на второй этаж, остановилась у двери Антона. Помедлила и прижала палец к кнопке звонка. Было слышно, как громкий звонок гулко разнесся по пустой квартире. Маша перестала звонить, хмуро вздохнула, приложила ухо к дверной щели, но за дверью было тихо. Маша от злости ударила ногой в дверь, но причинила боль лишь себе. Негромко простонала и, прихрамывая, стала спускаться вниз.

Боков допрашивал Антона. Перед майором лежали чистые допросные листы, а он, вытащив из кармана шариковую ручку, приготовился записывать ответы Антона.

– Кто тебе, гражданин, передавал запрещенные книги эмигранта и врага народа Александра Солженицына: «Август 14-го» и «Архипелаг ГУЛАГ»?

Антон молчал.

– Отвечайте на вопрос! Молчать, Антон Степанович, я вам не советую! Суд может расценить это как нежелание признавать свою вину и помогать следствию, а это лишь усилит ваше наказание. Напоминаю: вам грозит заключение до шести лет в колонии строгого режима! И все мечты пойдут прахом!

Антон молчал, глядя в сторону. Боков выдержал паузу, разглядывая красивого паренька. Но на того страшная угроза не произвела сильного впечатления.

– Подумайте хотя бы о том, какую боль вы причините своей матери?! Она в настоящее время первый заместитель директора крупного гастронома, а по твоей милости может лишиться не только этой должности, но и вообще деловой репутации! – Боков выдержал паузу, наблюдая реакцию Антона и радуясь, что попал в цель. – Зоя Сергеевна вообще не сможет устроиться на работу по специальности!

В глазах Антона блеснули слезы, он проглотил комок, вставший в горле, но продолжал молчать. Боков тяжело вздохнул, помрачнел, наблюдая за его состоянием.

– Почему молчим?! Или тебе необходимо обо всем подумать?

Антон молчал. Боков поморщился.

– Что ж, подумайте, Антон Степанович! Я даю вам на раздумья два дня. И настоятельно советую сменить вашу молчаливую тактику неприятия моих вопросов на активную помощь следствию!

– А если не сменю, что будет? – с глухим раздражением спросил Антон.

– Плохо будет!

Боков устало взглянул на мальчишку, и Антон впервые за все это время ощутил жуткий, всепоглощающий страх. На спине выступил пот, рубашка вмиг им пропиталась. Антон ощутил и его тошнотворный запах. Так было уже несколько раз в минуты неодолимой опасности, но его всегда спасало мгновенное чудо, однако теперь оно не спешило свершаться. И усталое, равнодушное лицо майора Бокова, его арестовавшего, это подтверждало. Боков вздохнул и нажал кнопку. Вошел охранник.

– Увести, – приказал он.

– Вы что же, меня не отпустите? – испугался Антон. – Я что, государственный преступник?

Боков не ответил. Охранник подтолкнул Антона к двери, и он понял, что сопротивляться бесполезно.

Маша, хмурясь и оглядываясь на окна квартиры Антона, медленным шагом уходила со двора, когда из подъезда выскочил коротыш Толян.

– Эй, постойте! – выкрикнул он.

Маша оглянулась и, увидев подростка, догоняющего ее, остановилась уже на улице. Толян подбежал к ней.

– Я видел, вы к Антону раньше приходили?

– Да. А ты не знаешь, где он?!

– Его увезли! – оглянувшись, прошептал он. – Только это были не милиционеры! – испуганно выпалил он.

– А кто увез?

Толян хотел было высказать свою версию, но в последний миг передумал и пожал плечами.

– Куда его увезли?!

– Не знаю! Я только видел, что увезли Антона на черной «Волге»! Они вчера всю ночь зырили в его окно. Специальная машина приезжала с поднимающейся наверх кабинкой, там мужик стоял с биноклем и зырил в окно Антона. Потом его сменил второй и тоже зырил через бинокль! Я сам все видел, смотрел, пока не уснул!

Маша покраснела, поняв, что они все видели. Все, что происходило с ними в спальне. А значит, они видели и то, что они читали в спальне. И теперь ее тоже могут посадить.

– А утром Антона вывели из подъезда, держа за руки, посадили в черную «Волгу» и увезли! Я как раз утром в туалет ходил, в окно позырил и все увидел!

У Маши расширились глаза, она окаменела от этих слов. Толян заметил ее испуг и попятился. Но все же продолжил свой рассказ:

– Странно только одно: шмона большого не было и квартиру не опечатали. Бабушка мне сказала: раньше опечатывали. Значит, могут еще его и выпустить. Больше ничего не знаю.

Толян пожал плечами, оглянулся по сторонам и затрусил обратно во двор. Маша так и осталась стоять на улице.

Автомобиль остановиля у подъезда Евы. В салоне сидели Костя и Беркутов. Костя был навеселе.

– Жданов, сволочь, давно мне завидует! Еще с универа! Я ему статейки поправлял, идеи подкидывал. А на третьем курсе он перешел на заочный, армию отслужил еще до поступления и, когда я окончил универ, уже работал замом заведующего, а полгода назад занял и кресло заведующего. «Гадкий пролетарий», как его окрестил один наш общий товарищ. Может быть, зайдешь? Чайку попьем?

Беркутов взглянул на часы, вздохнул.

– Да нет, поздно уже! Лида волнуется! Поеду!

Костя вдруг наклонился к отцу, неловко обнял его, а потом и поцеловал в щеку.

– Не сердись! Я не хотел даже соглашаться на эту подлую авантюру, но потом подумал, что хоть чем-то смогу помочь! Все равно хочу уходить из этой газетенки!

– Я не сержусь. Маме привет.

– А хочешь, я напишу заявление, что Афанасьев незаметно подменил кусок колбасы, чтобы специально скомпрометировать продавца? – загорелся Костя.

– Не надо!

– Но ты же можешь пострадать?!

– Проскочим! На войне пострашнее было! Ты иди, отдыхай, а то Ева, наверное, волнуется!

Он улыбнулся, подмигнул сыну. Тот кивнул отцу, выскочил из машины, зашел в подъезд. Улыбка вспыхнула на лице Беркутова, и он никак не мог тронуться с места.

Беркутов ворвался в кабинет Старшинова, когда на часах не было и восьми утра. Тот мирно читал газеты.

– Извини, я не пойму, чьи это происки?! – с ходу набросился на Старшинова Георгий Константинович. – Кто-то наводит на меня КРУ, без всякого объявления войны, как говорится, да еще вместе с газеткой организует травлю, что это такое?! Где ваша помощь, где поддержка?! Вы хотите, чтоб у вас проблем не было, но я хочу, чтоб их не было и у меня!

Беркутов начал свои претензии на повышенных тонах, и Старшинов поморщился.

– Подожди! Какое КРУ? Какая газета? – не понял Старшинов. – Давай по порядку!

Он нажал на кнопку селектора.

– Верунь, ты пришла?

– Так точно, товарищ генерал!

– Тогда организуй нам чайку с этим, как его, чабрецом! И с вареньицем смородинным.

– И года не пройдет! – весело отозвалась она.

Старшинов ласково улыбнулся на ее дежурную шутку и отключил селектор. Отложил в сторону ворох газет, взглянул на Беркутова.

– Чай индийский с чабрецом – это лучше водки, поверь мне, – загадочно проговорил он. – Ну а теперь давай, не торопясь, выкладывай по порядку.

И Старшинов, оттянув резинки подтяжек, звучно шлепнул себя ими, настраиваясь на деловой лад.

Скачко сидел на лавочке в городском сквере вместе с Зоей. Рядом под присмотром бабушек мирно копошились дети, и на его лице таяла благостная улыбка.

– А я, признаться, люблю провинциальные городки! – нарушил общее молчание полковник. – В них тихо и уютно… И даже воздух пахнет детством и яблоками.

– Но вечерами, особенно осенью и зимой, можно и от тоски повеситься! – она игриво рассмеялась.

Скачко вздохнул, помедлил и согласно кивнул головой.

– Тогда позвольте мне пригласить вас вечером в шумный ресторан на танцевальный раут?! – подскочив, отдал гусарский поклон полковник, и у Зои зажглись глазки.

– Какой вы резвый, однако, Пал Сергеич?! Не успели пообедать с дамой, как уже забираете ее в вечерний плен?

– Я просто не могу допустить, чтоб столь прелестное создание повесилось от тоски в этом унылом городишке! – с нежностью глядя на нее, игриво проговорил полковник.

Зоя вдруг издала странный мурлыкающий звук, приведя даже Скачко в некоторое недоумение. Зоя, заметив это, усмехнулась.

– Извините! Люблю мужчин, которые умеют делать забавные комплименты!

В это время мимо них проходил мужчина в скромном сером костюме и шляпе. Неожиданно он остановился в двух метрах от лавочки, повернулся и стал внимательно разглядывать Зою. Она же была так увлечена разговором со своим спутником, что даже не заметила незнакомца. Скачко же, наоборот, решил, что это какой-то сумасшедший, от которого следует избавиться, и побыстрей. И он махнул рукой, давая понять, чтоб тот шел дальше своей дорогой. Вместо этого мужчина, напротив, приблизился и встал прямо перед Платоновой.

– Здравствуйте, Зоя Сергеевна, – обратился он к ней с улыбкой. И, заметив удивление в ее глазах, тут же добавил: – Я понимаю, понимаю, вы меня не помните… да и как меня запомнить… таких, как я, у вас сотни… Я Федор Никитич Маслов, может…

И тут вдруг Зоя узнала в нем человека, которого по ошибке приняли в гастрономе за проверяющего. Вспомнила, что у провинциала не хватило денег, чтоб оплатить набор продуктов, и улыбнулась ему. Маслов растаял, осмелел и, не обращая внимания на Скачко, присел рядом с Платоновой. Теперь Зоя сидела в окружении двух мужчин.

– Зоя Сергеевна, вы мой благодетель… вы даже не знаете, как я вам благодарен… да, кстати, я вам посылал по почте двенадцать рублей сорок пять копеек, тогда у меня не хватило денег, а вы отдали заказ, поверили мне. Я сильно переживал, все мои переживали, а вдруг деньги не дошли? И вы могли бы подумать что я…

– Успокойтесь, Федор Никитич, дошли, дошли ваши денежки. Все в порядке… А как вы меня узнали? – удивилась Зоя.

– Да как же вас не узнать? Такая красивая, такая необыкновенная, добрая женщина, такая… мои дети про вас все знают. – Только сейчас он сообразил, что она не одна, и тут же добавил: – И дети, и жена помнят вашу доброту. И то, что вы для нас сделали.

– Ничего такого я не сделала. Главное, что все хорошо и все довольны, – попыталась успокоить Маслова Зоя, чувствуя неловкость от обилия хвалебных слов в ее адрес.

– Может, я вам чем-то могу помочь? – с надеждой спросил Маслов. – Вы знаете, наш город очень красивый, у нас здесь, в Костроме, столько интересных мест… – И он начал воодушевленно перечислять: – Одна наша каланча чего стоит! Пожарная каланча – это украшение нашего города. Настоящий ампир! Она была сооружена еще в 1825 году по инициативе губернатора Баумгартена. В предписании от 10 января 1824 года он указывал… – И Маслов, как заправский гид, начал цитировать: – «Не мешает здесь приличной каланче, которая бы вместе и служила городу украшением, и оградила каждого обывателя безопасностию во время пожарных случаев». Но это еще не все, я могу вам показать и торговые ряды, таких нет нигде, ни в одном городе России, да что там России, нигде в мире! Это выдающийся памятник истории и архитектуры, там такие галереи, а от них можно спуститься прямо к Волге… Я вам все покажу, все обьясню, и домой, да, домой к себе хочу пригласить, вы для нас…

– Спасибо, Федор Никитич, спасибо. К сожалению, мне скоро уезжать в Москву. Может, в следующий раз…

Зоя понимала, что Маслов говорит все это очень искренне, не хотела его обижать, но времени у нее было не так много. К тому же она вдруг почувствовала, что хочет остаться наедине с новым знакомым, Павлом.

Маслов записал Зое свой рабочий телефон и взял с нее обещание в следующий раз обязательно позвонить и приехать в гости, а затем наконец удалился. Скачко не выдержал и заметил:

– А вы, смотрю, знаменитость! Вас что, в каждом городе узнают и любят?

– Может, не в каждом, а там, где знают… да, любят и ценят.

– Тогда вернемся к нашим баранам. Так как насчет ресторана и танцев? – с улыбкой спросил Скачко.

– Одному кавалеру только что отказала, так что, наверное, придется согласиться, – ответила Зоя и поднялась со скамейки. Они неторопливо двинулись по дорожке сквера.

– Ценю! – весело сказал Скачко и подхватил ее под руку.

Зоя рассмеялась, но почти сразу же посерьезнела.

– Ох, что-то я не в меру развеселилась! – вздохнула она. – Как бы горько не заплакать!

– Откуда, сударыня, столь невеселые предчувствия? – удивился Скачко.

– Все оттуда же! Из глубины души, – уже грустно проговорила она.

Боков с инженером просматривали запись, сделанную в кабинете Беркутова. Директор универмага сидел за столом, за его спиной красовался портрет Брежнева. В кабинет входили директора филиалов, подходили к его столу, Беркутов молча открывал верхний ящик своего стола, те легко и почти незаметно бросали туда конверты. Ящик закрывался. Далее каждый присаживался и о чем-то говорил с Беркутовым. Но звука не было.

– А где звук?

Инженер задумался.

– Я и сам думаю, где звук-то? – Он поморщился, занервничал, поднялся, постучал по корпусу, потом стал что-то переключать на мониторе. Послышалось шипение, а вслед за ним вырвалось и некое подобие диалога между Беркутовым и одним из директоров филиала, однако ни одного слова разобрать было невозможно. Боков помрачнел.

– Видимо, во время записи микрофон отошел, и весь звук – насмарку, – растерянно пробормотал инженер.

Боков снова поморщился.

– Мне об этом так и доложить генералу? – зловеще усмехнулся майор. – Объект, за которым мы следим по приказу секретаря ЦК, встречается со своими подельниками, они говорят о стратегии хищений, а у нас весь звук насмарку?!

Инженер сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Он втянул голову в плечи и с некоторым испугом посмотрел на Бокова.

– Да, это моя вина! – признался инженер. – Но я все исправлю! Сегодня же исправлю! Клянусь!

Пальцы у него задрожали. Боков же нервно забарабанил пальцами по столу.

– Сегодня ночью устраните все неисправности во что бы ни стало, а завтра к концу дня принесете новый материал с идеальным звуком и убедите меня в том, что ваша техника исправно работает!

Боков сурово взглянул на инженера, и тот, не выдержав этого взгляда, покорно закивал головой.

– Так точно! Все сделаю!

И он еще несколько раз кивнул головой.

6

Андропов и Култаков неспешно прогуливались по скверу на Старой площади. Денек выдался теплый, несмотря на то, что с утра хмурилось и шел дождь. На лавочках сидели молодые парочки, нежно держа друг друга за руки, а некоторые даже без стеснения целовались. Обоим генералам это не нравилось, и они недовольно поглядывали на них.

– Что у нас по Беркутову на сегодняшний день? – вдруг сердито спросил Андропов.

– Работаем в полную силу! – тут же напористо заговорил Култаков. – Следим за объектом, пишем изображение, звук, накапливаем материал, и я думаю…

– Мне неинтересно, что вы думаете! – жестко перебил его Андропов, хмуро глядя перед собой. – Мы законным путем должны уничтожить главного вора столицы. А для этого нужны железные доказательства! Вы их пообещали мне собрать в кратчайший срок. Так есть они на сегодняшний день или нет?!

В голосе Андропова послышались стальные нотки, и Култаков внутренне сжался от страха.

– На сегодняшний день, честно признаюсь, мы еще недостаточно собрали таких доказательств…

Андропов остановился, просверлил колючим взглядом Култакова. Тот преданно смотрел на Андропова.

– Беркутов и его будущий арест – это сигнал к обрушению всей московской торговой мафии! Поэтому доказательства должны быть неопровержимыми, а размах воровства, им ежедневно совершаемый, в своих подлинных цифрах и фактах чудовищным! Я же вас просил задействовать все имеющие в управлении силы и резервы! Если вы не справляетесь, я поручу эту важную работу другому, а вас мы освободим как человека, неспособного к этой работе!

Андропов ждал ответа. Генерал, словно загипнотизированный, не мигая смотрел на Андропова.

– Подумайте над тем, что я вам сказал, – холодно улыбнулся Андропов. – И привычных ответов, наподобие «работаем в полную силу», чтоб я больше не слышал! Впредь мне нужны четкие, конструктивные и позитивные ответы! Вам все понятно?

Култаков кивнул.

– Так точно, товарищ секретарь ЦК, – шепотом выдавил из себя Култаков.

Он остался стоять на месте, не в силах и шагу сделать следом за Андроповым. Тот же продолжил свой путь уже один.

Маша сидела дома одна, стрелки часов подходили к половине одиннадцатого. Она отыскала в своей сумке записную книжку, а в ней фамилию и телефон мужа: «Скачко П.С. – 228-11-32», набрала номер. На другом конце подняли трубку.

– Вас слушают! – проговорил Боков.

– Я могу поговорить с полковником Скачко?

– А кто его спрашивает?

– Его жена.

– Мария Ивановна? – воскликнул майор.

Голос Бокова заметно потеплел.

– Да-да, это я! – оживилась она. – А с кем я говорю?!

– Это майор Боков, я несколько раз заходил к вам в гости, и ваш муж знакомил меня с вами.

– Да-да, я помню! – обрадовалась она.

– Вы знаете, Мариванна, Пал Сергеич срочно уехал в служебную командировку, и его не будет до конца недели. Если позволит ситуация и он нам позвонит, я передам, что вы звонили.

– Спасибо! Передайте ему…

Маша задумалась, но так и смогла придумать, что бы она хотела передать мужу.

– Так что ему передать?

– Ничего не передавайте! До свидания!

Она положила трубку. Поднялась, покружила возле телефона. Присела, набрала номер Антона. Послышались длинные гудки, но трубку никто не снимал.

Жданов первым пришел в сквер на Страстном бульваре, присел на скамейку, огляделся по сторонам. Не успел он сосредоточиться, как, запыхавшись, подошел солидный мужчина, присел рядом и тоже с тревогой оглянулся по сторонам.

– Я не понял, к чему такая конспирация? – нахмурившись, спросил Жданов.

– Проветриться захотелось! – усмехнулся солидный. – Я тут к приятелю забегал! Ты мне давай-ка расскажи, кто тебе подсказал идею с проверкой первого гастронома?

– А что?

– Ничего.

– Но вы же сами утвердили?!

– Ты мне сказал, что согласовал это с КРУ союзного министерства? Так?

– Так.

– С кем?

– С Афанасьевым.

– Кто такой Афанасьев?

– Ревизор Контрольно-ревизионного управления союзного Министерства торговли.

– Такого у них нет.

– Как это нет?

– А вот так: нет, и все! – поморщился главный. – Я утром сам звонил начальнику Контрольно-ревизионного управления, и он мне ответил: таких ревизоров у них нет! Фамилия Плюснин, и он пообещал прислать письменное подтверждение этого факта.

Жданов пожал плечами:

– Забавно!

– Да ничего забавного нет, мой милый, потому что раз нет ревизора с фамилией Афанасьев, значит, вся твоя затея не что иное, как преступная афера, и я вынужден был подписать приказ о твоем смещении с поста заведующего отделом.

– Но почему?

– Я что, неубедительно тебе все разъяснил?! Ты организовал преступную аферу, грубо говоря, подставил меня, а я должен радоваться?! – В голосе главного редактора послышалось раздражение. – Я только что из горкома, и там на меня кричали, как на мальчишку! Они приказали мне немедленно наказать виновных, что я и делаю!

Повисла пауза.

– Но вы же сами говорили, что газете не хватает острых материалов! «Литературка», мол, не боится их печатать, и каждый ее номер нарасхват! Вот я и решил…

– Я и сейчас под этим подпишусь! Но я полагал, что ты все продумал! Что у союзного КРУ это запланированная проверка, а мы, что называется, на подхвате! Вот я и согласился. Но оказалось, что это твоя идея, а ревизор вообще липовый!

– Да я сам видел его удостоверение! – вскипел Жданов. – И бумага на проверку гастронома номер один была подлинная, на бланке!

Главный покачал головой:

– Выходит, ты вляпался, и тебя подставили! А ты подставил меня! Впредь будешь умнее! Я тебе верю, но ничем помочь тебе не могу!

Главный поднялся.

– Приказ в отделе кадров, ты уволен с завтрашнего дня! И лучше свой промах не обсуждать с коллегами-журналистами. Если пойдут слухи, тебя в заводскую многотиражку не возьмут! Сам знаешь, как у нас это бывает! Ну, давай!

– Нет, подожди! А что я такого сделал?! Ну, хорошо, ко мне втерся в доверие липовый ревизор, хотя в этом надо еще разобраться!..

Главный развел руками.

– Хорошо, меня обманули, и в этом вся моя вина, но что плохого в том, что мы вознамерились проверить работу московского гастронома?! Всем известно, что нас обвешивают, обманывают и так далее! Что в этом плохого, объясни мне?!

Главный вспомнил, как завотделом пропаганды, прощаясь с ним в горкоме, деликатно ему напомнил, чтоб «этот Жданов» не вздумал правду искать и учреждать свое следствие. Скандал им сейчас ни к чему. А потому главный редактор, желавший послать Жданова подальше, снова присел на скамейку. В упор посмотрел на Жданова. Тот проглотил сухой комок, вставший в горле.

– Что я такого сделал, чтоб меня по статье увольнять?! – проговорил с дрожью в голосе. – Я не вижу в моем поступке ничего зазорного! Даже наоборот!

– А вот на Старой площади думают иначе! – помедлив, проговорил главный.

– И как там думают? – с вызовом спросил он.

– Они считают, что ты готовил провокацию против работников Мосгорторговли! – Главный не сводил с бывшего завотделом колючих глаз. – А это сам понимаешь! Совсем другая подоплека! Ты хочешь, чтоб тобой занялись соответствующие органы?

Жданов округлил глаза и похолодел.

Вошла Люся, положила перед Беркутовым заявление об уходе. Тот прочитал его.

– Ты что, обиделась?

Она вспыхнула, стараясь не смотреть на директора.

– До Зои я снова не дозвонилась. Администраторы гостиницы ничего не знают! И я не знаю, где она! Телефон не отвечает. А дожидаться, пока вы меня уволите, я не хочу!

Беркутов скомкал ее заявление, выбросил в корзину.

– Звони, может, объявится! – хмуро обронил Беркутов. – Все выходит из-под контроля, механизм рушится, корабль идет ко дну. Капитан один, как перст, на мостике!

Он вдруг сокрушенно вздохнул.

– Зато вы спокойны, как всегда, а я вижу, что и в любовницы не гожусь!

У Люси слезы брызнули из глаз. Беркутов улыбнулся. Но Люся быстро взяла себя в руки, смахнула слезинки.

– Иногда так хочется плюнуть на все и закрутить с тобой бешеный роман! Ты такая красивая, что я от одной мысли о близости с тобой прихожу в волнение! Да, видно, не дано. Лиду обидеть не могу. И не хочу! Надеюсь, ты поймешь меня!..

И он, грустно улыбнувшись, посмотрел на нее.

Не успел Боков засыпать молотый кофе в кофейник, как снова зазвонил телефон. Боков схватил трубку.

– Я слушаю!.. О, привет! – Боков заулыбался. – Хорошо, что позвонил! Кстати, вчера вечером звонила твоя жена, спрашивала, где ты, и была очень взволнована! Я сказал, что ты в командировке до конца недели…

– Полагаю, она была взволнована пропажей своего Париса! – усмехнулся на другом конце провода полковник.

– Я бы на твоем месте все же позвонил ей! – посоветовал Боков. – Интуиция меня никогда не подводила.

– Спасибо за совет, но звонить я ей не собираюсь! Лопнула моя семейная жизнь, и закончим на этом! Меня сейчас интересует ее Парис, назовем его так. Надеюсь, на первом же допросе он обмочил свои голубые штанишки?

– Этого не случилось.

– Вот как? – удивленно промычал Скачко. – Расскажи-ка поподробнее!

– Особо рассказывать нечего. Антон вел себя на первом допросе спокойно. Никого не назвал, никого не выдал, а первой в этом списке, как ты понимаешь, стояла твоя жена. Но я полагаю, что он ее не сдаст! Это была осознанная позиция: молчать.

Скачко хмыкнул.

– Жаль, что не вижу твоего лица, зато слышу уважительные нотки в твоем голосе! Таким товарища Бокова по отношению к преступникам я еще не знал! – Полковник вдруг перешел на насмешливый сталинский акцент.

Но Боков его акцент пропустил мимо ушей.

– Я лишь излагаю те впечатления, которые вынес из короткого общения с Антоном Платоновым. Кстати, то, о чем просил генерал, я сделал, документы подчистил, фотографии изъял. Генерал постоянно спрашивает, когда ты приедешь? Что ему доложить?

– Скажи, скоро! Да, чуть не забыл! Маман этого обольстителя мне тоже очень понравилась! Чего я, так скажем, совсем не ожидал! Ну, будь здоров, дружок!

И он положил трубку. В трубке Бокова послышались короткие гудки. Он положил ее на рычаг, иронически хмыкнул, пожал плечами. Кофейник пыхтел изо всех сил.

Звучало медленное танго, Скачко танцевал с Зоей в ресторане гостиницы. Изредка он наклонялся к ее уху и что-то шептал ей. Она вспыхивала, глаза ее загорались, а еще через секунду она заразительно смеялась, запрокидывая назад голову. Музыка закончилась. Полковник, взяв ее за руку, подвел к столику, усадил, сам сел напротив. На столе стояла бутылка вина и водка в маленьком графинчике. Скачко наполнил вином бокал Зои, налил себе рюмку водки. Официант принес им по салату.

– Я всегда ждал этой минуты! – загадочно улыбаясь, произнес Павел Сергеевич. – Думал: вот заеду куда-нибудь в глушь и встречу там необыкновенную женщину! Все так и случилось!

Он поклонился ей. Зоя мгновенно вспыхнула, ей было приятно услышать такие слова.

– Как это ни странно, я подумала о том же самом! – глаза ее горели любовным огнем.

Бокал и рюмка встретились, издав мелодичный звон. Полковник залпом выпил водки, Зоя пригубила вино. Ее глаза и без вина блестели, а щеки горели огнем. Она то и дело поглядывала на своего спутника.

– А знаете, вы чем-то похожи на моего бывшего мужа?! – рассмеявшись, вдруг сказала она.

– Неужели?! Еще пара часов – и вы скажете, что мы знакомы тысячу лет! – улыбнулся он.

– Я и сейчас готова это сказать, – смеялась она. – А вы?!

– Я представил, что мы знакомы тысячу лет, и мне стало даже не по себе. Выходит, что я дряхлый-предряхлый тысячелетний старичок, из которого песок сыплется! Ужас!

Зоя опять рассмеялась.

– Сама не понимаю, что со мной происходит?! Смеюсь и не могу остановиться! Мне так весело с вами! Я тысячу лет не смеялась! Кстати, а чем вы занимаетесь?

Зоя с любопытством взглянула на Скачко.

– Угадайте! – оживился он.

Зоя задумалась, напряглась, не переставая есть салат. Вдруг отложила вилку, взглянула на него.

– Даже не представляю! Хотя… вы похожи на военного. Только где же форма?!

– Вот именно: где форма?! И кстати, почему я похож на военного?! Потому что не горблюсь? – весело предположил он.

– Не знаю, почему. Просто похожи. И сейчас многие ходят без формы! Но вокруг военных начальников всегда роится свита адъютантов, а их у вас почему-то нет.

– И мне жаль, что нет! – Он грустно покачал головой.

Зоя веселилась от души.

– А может быть, это частная поездка? – выдвинула новую версию Платонова.

Она вопросительно взглянула на него. Он молчал с таинственным видом.

– Помогите даме! Одно слово!

– Ну, если одно слово, то могу сказать: уже горячее!

– Ох уж эти мужики, любят наводить тень на плетень!

– Я обыкновенный чиновник, Зоенька! – расслабленно улыбаясь, проговорил Скачко. – Можно даже сказать: маленький начальник, который гуляет сам по себе!

– Женат? – в упор спросила она.

Полковник ответил не сразу. В сознании промелькнули фотографии целующейся жены. Ее записка и утреннее возвращение домой.

– А вот тут уже можно сказать, что был! Перед отъездом узнал, что у жены завелся молодой любовник, – он вздохнул. – Такая вот житейская банальность.

– Я вам сочувствую!

Он погрустнел, кивнул, налил Зое вина, а себе водки. Взглянул с улыбкой на Зою.

– Ну, что ж, за нашу необычную поездку, Зоя Сергеевна! Таких у меня еще не бывало!

Она сделала удивленные глаза.

– А я вам своего отчества еще не говорила, – вдруг вспомнила она, насторожилась.

Скачко перехватил ее взгляд, мило ей улыбнулся.

– А мы все в России Иванычи, Палычи, Сергеичи, я сказал наугад, и то, что угадал ваше отчество, совсем не удивительно, – ничуть не сконфузившись, ответил Скачко. – Выпьем за нас! Я Сергеев, ты Сергеевна! Как это говорят: встретились два одиночества?

Он усмехнулся. Они выпили. Оркестр в азарте заиграл «Черного кота», у Зои загорелись глаза, зажегся и Скачко, он схватил Зою за руку и потащил танцевать.

Беркутов сидел в своем кабинете, на столе горела старая лампа под зеленым абажуром. Георгий Константинович негромко говорил по телефону, когда к нему заглянул Костя. Директор увидел его, тотчас поманил рукой. Костя зашел, присел справа от стола Беркутова. Тот жестом попросил сына подождать несколько секунд. Костя кивнул. Беркутов продолжал говорить по телефону:

– Мы же старые друзья, Никита Иваныч? Ты попросил с дочкой помочь, я сказал: «Есть!» – и вопрос был решен! Мне всего-то тонн десять!.. Ну, давай-давай, не мычи!.. Ну вот! – вздохнув с облегчением, обрадовался он. – А я в долгу не останусь, сам знаешь. Просто ситуация горящая, вот я тебя и попросил о дополнительной инъекции!.. Ну?.. – Беркутов рассмеялся. – Ну, вот и чудненько! Сам знаешь, я в долгу не останусь! Обнимаю тебя, Никита Иваныч! Пока!

Беркутов положил трубку, потер ладони. Весело взглянул на поникшего Костю.

– Я тут слышал, рассосалась твоя ситуация?!

– Мало что рассосалась! – возбудился Костя. – Мне предлагают место заведующего отделом вместо Жданова! У меня голова идет кругом, не знаю, что делать!

Беркутов кивнул, словно знал об этом.

– Советую согласиться. Хотя бы попробовать. Уйти всегда сможешь! А будучи завотделом, напишешь книжку. Только впредь надо действовать не так глупо, как повел себя этот Жданов!

Костя кивнул.

– Спасибо за заботу, я понял!.. Можно я Люсю заберу на одно культурное мероприятие?

Беркутов в упор посмотрел на него и преувеличенно бодро ответил:

– Ну, конечно! О чем речь! Я подумал, что она уже ушла!

Костя поднялся. Встал и Беркутов. Костя подошел к отцу, и они обнялись. Беркутов похлопал сына по спине.

– Береги себя, сынок! А если со мной что-нибудь произойдет, моей семье помоги, ладно?

– А что с тобой может случиться? – не понял Костя. – Горком бросился на твою защиту яко лев! Жданов это сразу понял и даже попросил меня, дабы ты простил его, тебя задобрить.

– Мы все не вечны, Костик! А в этой опасной для проживания стране каждый день ходишь по минному полю! Такие вот пироги. И маму свою береги!

Он вдруг с такой болью посмотрел на него, что Костя всерьез забеспокоился:

– Пап, что-то случилось?

– Ничего! Иди отдыхай!

Беркутов заулыбался, похлопал Костю по плечу. Тот кивнул и вышел из кабинета.

Горел гостиничный торшер. Скачко и Зоя лежали в постели. Неожиданно Скачко поднялся, сел на кровати, стал одеваться. Зоя недоуменно посмотрела на него. Снизу, из ресторана, доносились приглушенные звуки оркестра. На полу валялась обертка от посылочки, а на столе были расставлены привезенные Зоей московские деликатесы: черная икра, балык осетрины горячего копчения, красная рыбка, открытые банки печени трески, консервированных крабов. Бутылка сладкого красного вина «Киндзмараули» была наполовину пуста.

– Ты куда?! – прикрываясь простыней, встревожилась Зоя и приподнялась на постели.

– Извини, с детства валяться не привык! Бывало, чуть приляжешь в детстве, а мать уже кричит: «Опять валяешься?!» До сих пор ее окрик в ушах стоит.

– Экий вы впечатлительный, Пал Сергеич! А мне вот хорошо с тобой. Так бы прислонилась и весь век с тобой пролежала. Я долгое время любила одного человека, ни на кого даже взглянуть не могла, а теперь вдруг освободилась!

Скачко отошел к окну, закурил, раздумывая о своем.

– О чем ты думаешь? – грустно улыбаясь, спросила она. – Мне даже страшно становится оттого, что меня нет в твоих раздумьях!

– Почему ты решила, что там тебя нет?

– Я чувствую!

Павел Сергеевич усмехнулся:

– Я приехал из Москвы на машине, мы могли бы вместе вернуться обратно! Как считаешь?

Он взглянул на нее. Она просияла.

– С радостью! – Она тут же выскочила из постели. – С огромным даже удовольствием!

Она не выдержала, бросилась к нему, повисла на его шее. Он обнял ее, поцеловал в нос.

7

Беркутов со Старшиновым в плащах-дождевиках и в сапогах собирали грибы. Беркутов, как хорошая гончая, нырял в густой ельник, проверяя все потайные места, и судьба вознаграждала его то крепким белым грибком, то целым выводком ярких лисичек, то подберезовиком, которым он, уже держа добычу в руке, еще какое-то время любовался, нюхал грибной срез. Старшинов же не спешил. Присев, зорко оглядывал полянку и находил такой гриб – большой, круглобокий, просто королевский, – который приводил в восхищение даже Беркутова.

– Ну надо же! Я трижды прошел мимо него и не заметил! – искренне огорчался Беркутов и горестно покачивал головой. – Вот ведь, всю зоркость растерял. Я предлагаю из наших белых грибов грибовницу сварганить! Жалко на жареху такое богатство тратить. На жареху и опята с маслятами сгодятся, и синявки обыкновенные, а вот грибовница получится царская! Один запах сведет с ума!

Старшинов с улыбкой смотрел на него.

– Н-да! А ты, оказывается, азартный у нас, Георгий Константиныч! Но это мне и нравится в тебе. Мне тут Костиков передал твое предложение. Сколько там в энзэ?

– Немного. Двадцать четыре.

Старшинов задумался:

– Они надежно укрыты?

– Надежно.

– Так чего дергаться?

– Да я не из-за себя! Из-за Лиды, Верочки. Они обе нежные, чувствительные… – Беркутов не стал дальше продолжать, смотрел в одну точку. – Да и Вера вот-вот разродится!

Старшинов удивленно хмыкнул. Он даже остановился и взглянул на Беркутова.

– Так ты что, ее замуж выдал? – не понял Старшинов. – Чего же на свадьбу не позвал?!

Беркутов помрачнел.

– Да не было никакой свадьбы! – Беркутов махнул рукой. – И мужа у нее нет!

Старшинов серьезно и внимательно посмотрел на него, присел на пенек. Вытащил сигареты, закурил, не торопя Беркутова с рассказом.

– Представляешь, пошла к подруге встречать Новый год. Выпила шампанского, голова закружилась, ну и согрешила с однокурсником, а нам ничего не сказала. Когда Лида все это обнаружила, делать аборт было уже поздно. А парень-то неплохой! Когда узнал, что Веруня забеременела, пришел к нам с цветами, стал просить ее руки, умолял Веру выйти за него!

Беркутов вздохнул.

– И чего? – не понял Старшинов.

– А она ни в какую! Вот тебе новое поколение! – Беркутов помолчал. – Хотя я большой трагедии в этом не вижу. Выходить замуж надо по любви. Мы с Лидой даже подумываем сами, так сказать, удочерить будущего ребенка. Но Веруня пока об этом не догадывается. Пусть сначала родит, а там видно будет!

Беркутов срезал подберезовик.

– Н-да! Что ж, надо новый тайник готовить! – он задумался. – Я не против! О-о-о!

Старшинов присел, вытащил нож и, не торопясь, срезал крепкий боровичок. Стал гриб рассматривать.

– А этот куда? – залюбовался боровиком и Беркутов.

– Этот тоже для грибовницы! Еще парочку таких красавцев – и можно сворачивать культпоход.

Старшинов хмыкнул, но возражать не стал.

– А стряпать-то кто будет?! – не понял он. – То есть грибовницу варить?!

– Как кто? – Беркутов улыбнулся. – Да я тебе такую грибовницу заварганю, век не забудешь!

Старшинов удивленно хмыкнул.

– Ты, я вижу, на все руки мастер! – усмехнулся он. – А в лесу все же неплохо. Обо всем забываешь! Экий ты молодец, что такой культпоход придумал.

Он вздохнул полной грудью, раскинул руки в стороны, глядя на молоденькие деревья на опушке.

Красный диск заходящего солнца медленно заваливался за горизонт. Теща отмыла от грязи под садовым краном ноги и руки, присела на крыльце. На грядках трудился один Ширшов. Он как остервенелый продолжал выкапывать картошку. В наступавших сумерках его фигура уже еле угадывалась. Приплелась пузатая Тоня, присела рядом с матерью, привалилась к ней.

– Где мужик-то? – спросила Тоня.

– Вон! С ума сошел! – Мать кивнула головой в сторону огорода.

Тоня поглядела, куда указала мать, и увидела, как муж остервенело продолжает копать картошку. Недовольно покачала головой.

– Чего это он?

– Вот и я ему о том же говорю: ночь на дворе, пошли, зятек, по сотке тяпнем и на боковую! – в недоумении рассуждала теща. – А он как глухой: не слышит ничего! Тормоза у муженька твоего сорвало! Что делать теперь, я даже не знаю.

Тоня обернулась, с тоскливым лицом посмотрела на то, как ее муж продолжает яростно копать картошку. На ее глаза навернулись слезы. Мать широко, с подвывом зевнула.

– Иди, вытаскивай с поля своего стахановца! Скажи: ужинать пора, а теще выпить хочется. Зять должен теще за столом наливать, стародавний обычай такой.

Тоня кивнула, подошла к мужу, о чем-то стала с ним разговаривать, как вдруг присела и стала помогать ему. У тещи округлились глаза от такой картины.

– Теперь и девка рехнулась! – пробормотала она. – Никак на поле и родит еще! – рассердилась она и резво двинулась к ним.

Подошла, замахала руками, доказывая, что давно пора сворачиваться, но оба не поднимались с места. Она устала убеждать, присела и тоже стала помогать им.

Они сидели на даче у Беркутова. Хозяин принес грибовницу в белой супнице из баварского фарфора, поставил посредине стола в гостиной, за которым уже восседал Старшинов. Георгий Константинович торжественно открыл крышку. От грибовницы потянул нежный парок.

– Нюхни-ка, Иваныч!

Старшинов поднялся, потянул носом, потом закрыл глаза и, сотворив блаженную улыбку, промычал:

– Хороша! И ты прав оказался! От опят и синявок такого запаха не получишь!

Беркутов разлил густой суп по тарелкам. Старшинов сам наполнил рюмки водкой. И первым поднял свою.

– По-моему, мы в первый раз вот так, вдвоем, сидим, да еще у тебя на даче? – вдруг спросил Старшинов, и Беркутов кивнул. Николай Иванович поднялся. – Ну что, Жора, за твою грибовницу?! Как говорят, еще не пробовал, а уже вкусно!

Беркутов кивнул. Они чокнулись. Старшинов махнул рюмку до конца, Беркутов сделал небольшой глоток. Оба попробовали грибовницу. Старшинов, проглотив ложку, одобрительно крякнул, качнул головой, уважительно взглянул на Беркутова.

– Да, ты прав! Будто лесной дух в себя впитываешь, – возбужденно проговорил Николай Иванович. – Аромат голову кружит! Скажу честно и без затей: такой грибовницы я еще не едал!

– Сельдерея нет! Всегда был, а тут куда-то подевался, – посетовал Беркутов.

– Меня и без сельдерея твоего за уши не оторвать!

Старшинов снова наполнил свою рюмку. Беркутов взглянул на свою, полную, развел руками.

– Ты по мне не равняйся! – буркнул Николай Иванович. – Я люблю сразу три подряд махнуть, а потом уж не торопиться!

Они снова чокнулись, и Старшинов опять махнул свою до конца, крякнул. Беркутов чуть пригубил. Старшинов съел несколько ложек грибовницы и остановился.

– Я хоть и бодрюсь с виду, но на душе тоже кошки скребут! Понимаю, что верхи нас бросили, а справедливого правосудия для нас не ожидается, – подавляя желчь в душе, поморщился Старшинов. – Мне тут рассказывали, как Рыбинец бушевал, узнав, что Аримин покончил с собой! Видно, зело ему хотелось расстрелять его.

Он снова разлил водку. Они чокнулись, Старшинов выпил до дна. Снова принялись за суп.

– А вы, Николай Иванович, музыку любите? – помолчав, вдруг спросил Беркутов.

– Музыку? – удивился он, наморщив лоб гармошкой.

– Ну да, музыку.

– Ну как же?! Кто же музыку не любит? Только я ведь народную люблю! Зыкина там, Воронец! А ты, мне говорили, в консерваторию часто бегаешь?

Беркутов кивнул.

– А меня в детстве этому не обучали, о чем я иногда даже жалею, – вздохнул Старшинов. – Такая уж участь!

– Меня тоже не обучали, оно само как-то образовалось, влечение это!

Беркутов вдруг загорелся:

– Наливай, Николай Иваныч!

Он вдруг поднялся и поставил пластинку на проигрыватель, бережно опустил иглу. Первые аккорды, и заговорила тягучая виолончель, ударила по душе, и Беркутов подался вперед, потянулся вслед за мелодией. Старшинов наполнил рюмки, однако первые звуки оркестра захватили и его, он заслушался, затем вдруг в его глазах сверкнули слезы, он открыл рот, захватал воздух, замахал руками.

– Выключи! – потребовал Старшинов.

Беркутов поднялся, остановил пластинку. Старшинов, тяжело дыша, понемногу приходил в себя.

– Что-то не то? – не понимая причин столь резкого возбуждения, спросил Беркутов.

– Душу мне рвет твоя музыка! Сам не пойму отчего! Первый раз такое! Вдруг сердце сжало, дыхание перехватило и сил никаких, – стал объяснять Николай Иванович. – А что, отчего, не пойму. Как по нервам играть начали. Когда песни слушаю, такого не бывает. Нет, за душу берет, даже слезу вышибает, но чтоб такое – никогда!.. Давай!

Они чокнулись. Старшинов выпил полную, Беркутов чуть пригубил. Помолчали.

– А там музыки не будет, – неожиданно проговорил Беркутов.

Старшинов услышал, кивнул. И оба вдруг на какое-то время застыли, замолчали.

«Волга» легко катила по асфальтовому шоссе. Стрелка спидометра колебалась между 80 и 90. Из приемника лилась музыка из советских фильмов. Зоя в нарядном темно-зеленом платье сидела рядом с Скачко, с нежностью поглядывая на него. На ее коленях лежал «Автомобильный атлас», в который она изредка заглядывала.

– Люблю мужиков, умеющих железные машины водить. Да еще столь уверенно!

– Эх, Зоя-Зоя! Это еще не самое редкое качество мужчины. А таких женщин, как ты, я бы на руках носил!

– Готова хоть завтра предоставить вам такую возможность! – рассмеялась она.

– Интересное предложение!

Скачко хмыкнул, задумался, а Зоя разволновалась, наблюдая, как он это предложение обдумывает.

– Я вижу, ты не из робких!

– Это правда.

Зоя улыбнулась.

– Но сначала – желудок! Посмотрите по карте, есть ли впереди крупный населенный пункт, для устройства обеденного привала? – попросил полковник.

– Зачем нам дешевые столовые и рестораны? – возмутилась она. – У нас с собой икра, осетрина, крабы! Расстелем скатерть-самобранку где-нибудь на бережку и перекусим. Или вам, мсье, общепит подавай и грудастых официанток?! Так я их получше. И грудь тоже вроде ничего!

Скачко улыбнулся.

– «Бережок» звучит заманчиво! – пробормотал он. – Что ж, ищем бережок! – воскликнул он и, прибавив газу, помчался вперед.

Беркутов разговаривал с Лидой. Они пили чай с тортиком в кабинете Зои. Лида, переговорив с Зоей, докладывала мужу о первых результатах ее поездки в Кострому. Зоя была обескуражена тем, как ее там принимали. Договоры хоть и подписали, но всего на год и в объемах, установленных для областных гастрономов. Намекнули, что позже можно будет вернуться к прежним объемам, они сами заинтересованы. Подарки не взяли. Часть она съела с горя, часть везет обратно. Беркутов выслушал короткий доклад жены, огорчился, но тут же улыбка вспыхнула на его лице.

– А какой был чудный город Кострома, – вдруг вспомнил Беркутов, взглянув на жену.

– Но голосок у Зои веселый! Я поняла, что она не одна поглощает наши деликатесы, – интригующе сообщила Лида, следя за выражением лица мужа.

– Я рад за нее! – кивнул Беркутов.

– Давай я сегодня приду пораньше, пожарю судачка, сделаю польский соус, у нас есть пара бутылочек «Твиши», и мы… – Лида намеренно оборвала течение фразы.

– Закатим пир во время чумы, – продолжил ее мысль Беркутов.

– Я хоть и не то имела в виду, но и это мы тоже закатим! – повеселев, кивнула Лида.

– Все, пошел работать!

Беркутов поднялся и вышел из кабинета.

Они лежали на берегу речушки, Зоя расстелила широкую и яркую скатерть-клеенку. Вытащила икру, севрюжий балык, финский сервелат, вино. Рядом стояла «Волга». Скачко съел бутерброд с икрой, крякнул от удовольствия. Зоя выпила пару глотков вина и вдруг снова заговорила о своем женском одиночестве.

– Неужели ты никого не любила? – засомневался полковник. – Что-то слабо в это верится!

– Почему не любила? Любила! И сильно любила! А тебя увидела, и все остальные любови сломались…

Она нежно улыбнулась ему.

– А если бы я попросил тебя о чем-то важном для меня, ты бы сделала?!

– Все бы сделала!

– Прямо все-все?!

– Прямо все-все! – потянувшись к нему губами, прошептала она. – Что ты хочешь, сладенький мой?!

Они поцеловались. Скачко выдержал паузу. Потом усмехнулся, махнул рукой.

– Да нет, это так! Замнем для ясности!

– Нет уж! Раз начал, то говори!

– Потом!..

– Нет, сейчас!

Скачко вздохнул, улыбнулся.

– Говори-говори!.. Ну скажи, я тебя очень прошу! – она с мольбой смотрела на него. – Скажи! Я все сделаю для тебя! Все-все! Обещаю! Все-все!

– Женщины непостоянны!

– Женщины постоянны! – возразила Зоя. – Настоящая женщина хочет боготворить своего мужчину и служить ему! Это ее самая желанная мечта и цель!

Павел Сергеевич улыбнулся.

– Скажи, что ты хочешь, чтоб я сделала для тебя?!

– Я хочу знать все о Беркутове Георгии Константиныче! Обо всех его темных делишках.

Зоя недоуменно взглянула на него.

Люся печатала на машинке, поглядывая в приоткрытую дверь, откуда доносились радостные голоса.

– Спасибо, Георгий Константиныч! – прогудел басовитый голосок.

– Заходите, Юлиан Семеныч!

Вернулся Беркутов, радостно потирая руки, подошел к Люсе.

– Кто это был, Георгий Константиныч? Знакомое лицо!

– Писатель Юлиан Семенов! Не слышала о таком?

Люся пожала плечами:

– Я вообще-то больше поэзию люблю!

– А телесериал «Семнадцать мгновений весны» видела?

– Еще бы! – обрадовалась она. – А кого он там играл?

– Он там не играл. Он написал сценарий фильма. Он писатель, сценарист!

Люся влюбленно смотрела на директора, но тут в приемную вошел мужчина в строгом костюме с портфелем в руках. Он увидел Беркутова, отдал поклон, радостно заулыбался, протянул, крепко пожал руку Беркутову, тотчас заулыбался.

– Петр Петрович Салтыков, судья, из Верховного суда России! – представился он. – Я звонил вам по поводу заказика! Сын женится, так сказать, важное событие… Куда деваться?! – подобострастно проговорил он.

– Помню-помню! Прошу в кабинет, – сухо кивнул Беркутов, и они прошли в кабинет.

Люся перестала печатать и, почти с завистью посмотрев им вслед, вздохнула.

– Как на курорте! Кого только не увидишь!

И она снова принялась стрекотать на машинке.

8

Зоя, стоя у машины, изучала на капоте карту области. Географические значки давалась ей с трудом.

– Сам черт ногу сломит в этих значках! Вот железная дорога, ее я вижу, а где ближайшая станция? Ничего не вижу, – недовольно пробормотала она, обернулась на Скачко.

Тот полулежал на бережку и смотрел на воду.

– Послушайте, вы, рыцарь подлого образа?! Вы не подвезете меня до станции, я вам заплачу!

Но Скачко не отозвался.

– Все же я вас деликатесами накормила! Не будьте неблагодарной скотиной!

Скачко неодобрительно хмыкнул.

– Дурят нас, мужиков, как хотят! Обещают золотые горы, а на деле – шиш!

– Это вы облапошили меня, как дурочку! Это я поверила в чистую любовь! Ухаживали, завлекали, а на самом деле… – Она сжала кулаки и потрясла ими в воздухе.

– Хо-хо-хо! Бедняжка! Поплачь еще! – он посерьезнел. – Только вот утешить не могу!

– Я вас ненавижу! – она смахнула слезу.

Скачко нахмурился, покачал головой.

– Нет, женщинам верить нельзя. Слова для них ничего не значат. «Я все сделаю для тебя! Все-все!» – он спародировал ее любовно-романтическую интонацию.

Скачко сделал себе бутерброд с икрой, стал есть. Нахмурился и сообщил Зое:

– Мы арестовали вашего сына.

Зоя округлила глаза, однако не поверила тому, что он сказал.

– Это подлый шантаж! Я вам не верю!

– Антон брал у вас без спроса четыре тысячи рублей?! – вдруг спросил Скачко.

Зоя испуганно посмотрела на него.

– Да, брал, но…

Она не договорила, осеклась. Еще через мгновение Платонова поняла, что Скачко вовсе не шутит. Она вмиг помрачнела, в упор глядя на полковника. Тот помедлил и утвердительно качнул головой. Зоя закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

Новый допрос также проходил в следственной камере. Антон с видимым удовольствием глотал чай, жадно поедал черствое печенье и пугливо поглядывал на Бокова, словно боясь, что угощение отнимут. Боков сидел напротив подследственного, молчал, наблюдая за ним. Антон засунул в рот последнее печенье и лишь после этого успокоился. Допил чай. Вопросительно посмотрел на Бокова.

– Ну что, взбодрился? – мрачно усмехнулся Боков. – Можем начать разговор?

Антон пожал плечами.

– Только я все равно ничего вам не скажу! – дерзко объявил он. – Вы, наверное, будете бить меня?

– Кто это тебя просвещал?

– Раньше били, Солженицын писал об этом! Да и сейчас я уверен, что бьете!

– А ты ждешь, чтоб тебе ребра начали ломать?! Однако на свете все меняется.

– Только не ваша власть! – усмехнулся он, и Боков, оторопев, уставился на него. Обычно в этих стенах, если не писались от страха, то вели себя смиренно, выказывая всяческую покорность. А тут желторотый птенец – и где-то успел уже нахвататься антисоветчины.

– И давно ты в диссиденты записался? Надоела честная спокойная жизнь? – Боков взял из дела копию анкеты. – Вот твоя анкета! В ней записано, что ты комсомолец, добр, отзывчив, любишь общественную работу. В школе даже избирался в комитет комсомола! А теперь что, решил перекраситься?

– Я еще не решил! – обозлился Антон.

– А если еще не решил, то посоветуйся сначала с мамочкой! Тоже мне, герой выискался!

– Между прочим, гражданин следователь, я совершеннолетний и за свои поступки сам отвечаю! – посерьезнев, напомнил Платонов. – И прошу разговаривать со мной на «вы»!

– То, что ты еще летний, это невооруженным глазом заметно, как и то, что не совершенный! – раздраженно бросил майор. – А разговора на «вы» ты, щенок, еще не заслужил! – Боков с трудом держал себя в рамках.

– А жить со страхом в душе лучше? – криво усмехнулся Антон. – Я бы лично не хотел. Рабом быть не хочу! Да, маму жалко, ее с работы могут вытурить. Но я ей разрешу от меня отказаться! Ведь у вас это по сей день практикуется?

– Ты все же идиот! – поморщился Боков.

Антон усмехнулся.

– В романе Достоевского, между прочим, это самый приличный человек! – радостно отозвался он. – Не возражаю против такого определения для себя.

Боков, глядя на его самодовольное лицо, так разозлился, что сжал кулаки и готов был поколотить этого пакостника. Но вовремя сдержался, вызвал охранника и потребовал увести арестованного в камеру.

Зоя нервно курила. Полковник открыл новую бутылку «Киндзмараули», налил по полстакана Зое и себе. Сделал новый глоток и блаженно зажмурил глаза.

– Потрясающее вино! – промычал он. – Не познакомился бы с вами, не попробовал бы…

– Как вы вышли на моего сына?

– Случайно. Он ехал в трамвае и открыто читал Солженицына. На его беду, в вагон зашел мой сотрудник. Увидел это безобразие и оторопел. Конечно же, он не мог пройти мимо! А еще ваш сынок увел у меня жену! Но это уже к делу не относится.

– Ах, вот откуда ноги растут! А я-то голову ломаю! Ее, кажется, зовут Мариванна?

Скачко кивнул. Зоя шумно вздохнула.

– И сколько лет грозит моему сыну за этот адюльтер? – с презрением спросила она.

– До шести лет за распространение антисоветской литературы. И «волчий билет» после зоны.

– Шесть лет?! – ужаснулась она. – Вы что, звери?! Хотя о чем я говорю?! – нервно пробормотала она. Протянула полковнику свой стаканчик, тот наполнил его вином. Зоя сделала несколько жадных глотков. Достала сигареты, закурила.

– А Беркутову сколько могут дать?

– С ним уже не наша игра. На него есть охотники рангом повыше.

Он кивнул на небо.

– Андропов?! – сразу угадала она.

– Я этого не говорил! – Скачко нахмурился, услышав фамилию Андропова. – Но могу сказать, что ваша Анилина уже дала показания против Беркутова, так что… – он не договорил.

– Так сколько ему грозит?!

– Смотря как поведет себя после ареста.

– Его что, арестуют?! – округлив глаза, прошептала она и тут же прикрыла рот ладошкой.

Скачко кивнул, поморщился. Говорить о таких вещах, да еще первой подруге Беркутова, он не имел никакого права. Но что-то подтолкнуло его к этому опасному откровению.

– Все, что я сейчас говорю вам, должно умереть в вас! Иначе… – он запнулся.

– Что «иначе»?!

– Иначе вы лишитесь сына! – негромко, но уверенно выговорил он. – Точнее, сделаете его самым несчастным человеком на свете. Надеюсь, вы этого не хотите?

Она заплакала навзрыд. Скачко терпеливо пережидал этот ее срыв. И Зоя быстро с ним справилась. Достала платок, вытерла слезы. Шумно выдохнула.

– А где гарантии того, что после моих признаний-показаний вы не арестуете меня вместе с Беркутовым и не отправите в Мордовию моего сына? Высоким людям наплевать на несчастья маленьких людей! – усмехнулась она, глядя на полковника.

Но тот не стушевался и уверенно посмотрел на нее.

– А вот гарантии я дать могу!

И он даже ласково ей улыбнулся.

Беркутов ехал по улице Герцена, увидел вход в Большой зал консерватории, куда спешили любители классической музыки, взглянул на часы. До начала концерта оставалось чуть больше пятнадцати минут, и он попросил Максимыча остановиться.

– Все, спасибо, Максимыч, поезжай домой! Я, пожалуй, зайду-ка в консерваторию, давно не был.

Он вылез из своей машины, махнул рукой Максимычу, тот отъехал, и вдруг Беркутов увидел, как в трех метрах от его «Волги» тормозит другая «Волга». Его точно кипятком окатило: за ним следят. Он засуетился, двинулся к входу, обернулся, увидел, как из той «Волги» вылез парень в сереньком плаще и пошел за ним. Беркутов вошел в консерваторию, подошел к окошку администратора, с трудом изобразил на лице вежливую улыбку, потом, вспомнив, достал удостоверение, протянул его пожилой даме с густой фиолетовой помадой на губах и с кольцами на всех пальцах. Администраторша, не узнав его, взглянула на Беркутова весьма прохладно.

– Вообще-то свободных мест на этот концерт у нас нет! – беря его удостоверение, проговорила она.

Но, увидев в удостоверении фамилию «Беркутов», администраторша мгновенно преобразилась.

– Георгий Константиныч, это вы?! – вдруг восторженно воскликнула она и даже поднялась. – Боже мой, как мы рады! Что же вы нам не позвонили?!

– Так получилось, извините! Хорошая мысля приходит опосля. Но, если сложно с местами, я тогда как-нибудь в следующий раз? – робко проговорил он.

– Ну что вы такое говорите, Георгий Константиныч? Если для вас нет, то для кого же тогда есть?! Конечно же, есть! Вам какой ряд? Поближе, подальше, сбоку, ложу?!

– Мне подальше. И где-нибудь сбоку, недалеко от выхода. Я хочу послушать музыку…

– Да-да, я понимаю! Сейчас сделаем!

Она тут же выписала ему контрамарку.

– Вас проводить в зал, Георгий Константинович? – поднимаясь, спросила она.

– Нет-нет, это лишнее, спасибо! Я сам, – он ласково улыбнулся. – Еще раз спасибо!

– Заходите в любой день, в любой час! Мы всегда рады вас видеть, Георгий Константинович!

Беркутов взял контрамарку, забрал удостоверение, обернулся с радостной улыбкой, увидел своего филера в сереньком плаще: тот стоял прямо за ним, и улыбка тотчас слетела с лица Беркутова. Он почему-то кивнул филеру, а тот сухо кивнул директору в ответ. Георгий Константинович вошел в вестибюль, снял плащ, сдал его в гардероб. К счастью, филера задержали у окошка администратора, и Беркутов поспешил наверх, надеясь затеряться среди прибывающей публики. Он даже решил дождаться филера и, едва тот зайдет в зал, разыскивая свой «объект», быстро покинуть консерваторию. Но, увидев в программке виолончельный концерт Шостаковича да еще фамилию Ростроповича, решил остаться. Не зря, значит, его потянуло.

Беркутов сидел в десятом ряду и, прикрыв глаза, слушал музыку Шостаковича, его напряженные, трагические интонации, и в памяти вспыхивали то разбитые фронтовые дороги, дикие бомбежки на переправе, крики, вопли, раненая санитарка, то вдруг возник недавний лесной пейзаж, когда они со Старшиновым снова отправились собирать грибы. Однако второго чуда тогда, увы, не случилось. И лес был как лес, и грибов в этот раз не меньше, и Старшинов почти не занудствовал, и воздух можно было резать на куски и наслаждаться им, как нежным сладким десертом.

Беркутов со Старшиновым неторопливо шли по лесу, когда Николай Иванович вдруг остановился, оглянулся вокруг, и на его лице вспыхнул детский испуг.

– Жора, а куда мы идем? – растерянно пробормотал он. – Мы что – заблудились?!

Беркутов снисходительно улыбнулся.

– Не пугайтесь, я знаю, куда идти, – он вдруг погрустнел. – А вообще-то я бы хотел заблудиться. Представляешь, заголовки газет: «Вчера в лесу заблудились директор первого гастронома Москвы и начальник Мосгорторговли!»

– Фу-у! Я даже испугался. – Старшинов вытащил платок, вытер пот со лба. – Со мной так случилось уже однажды во время войны! Шли на операцию и заплутали! К счастью, мальчонка из местных попался толковый, подсказал. А так бы!.. И заголовков таких не будет! В этой стране ничего не будет!

Старшинов присел на пенек, вставив сигарету в мундштук, выпустил первое колечко дыма.

– Почему нас угораздило попасть именно в эти годы и в эту страну? – вдруг с болью произнес он. – Я недавно был в Швейцарии. Там люди, с которыми я встречался, делают сыры и очень этим счастливы. Очень счастливы! И больше ни о чем не хотят думать! Ты когда-нибудь задавал себе этот вопрос?

Беркутов ответил не сразу.

– Я и сейчас его себе задаю! – вздохнул он.

И они оба замолчали.

Беркутов открыл глаза. Музыка продолжалась, теперь шла ее спокойная часть. Филер сидел на два ряда впереди Беркутова, изредка озирался на него. Беркутов сидел с краю, у прохода и выхода. Потом вдруг поднялся и тихо вышел. Филер обнаружил его отсутствие не сразу и тут же пришел в жуткое беспокойство, поднялся, но он сидел посредине ряда, поэтому долго и нервно пробирался к выходу, к неудовольствию публики.

Филер выскочил в фойе, стал оглядываться по сторонам, но Беркутова нигде видно не было. Он поморщился, разозлился, сердито взмахнул руками и побежал в гардеробную.

– Извините, минут пять назад у вас забрали темно-синий плащ иностранного производства?

– Да, плащ брали, только я не обратила внимания, какого он цвета, а уж тем более чьей выделки…

– Когда человек в нем ушел?

– Минут десять назад, – участливо сообщила гардеробщица.

Филер чертыхнулся, выскочил на крыльцо, огляделся, но никого не обнаружил. Он выбежал на улицу Герцена, снова оглянулся, однако никаких мужчин, похожих на Беркутова, в поле зрения не было. Филер так отчаянно застонал, словно ему вырвали больной зуб без наркоза. Проходившая мимо старушка шарахнулась от него в сторону.

«Волга» Скачко не спеша катила вниз по проселочной дороге. Полковник с Зоей молчали. Вдруг начался крутой спуск, а в низине, у реки, располагался небольшой городок с одной-единственной церковкой посредине. Скачко вдруг заглушил мотор, и «Волга», убыстряя ход, покатилась без шума вниз. Зоя вцепилась в ручку над дверью.

– Вы с ума сошли! Тормозите! Мы же разобьемся! – в страхе выкрикнула она.

– Ну, этого не дождетесь! – хмуро обронил он.

Беркутов вернулся домой, переоделся, пришел на кухню, налил себе полстакана минеральной воды. Не торопясь выпил, поставил стакан. Резко оглянулся. На пороге кухни стояла Лида и с болью смотрела на него.

– Что-то случилось? – с тревогой спросила она.

– Ничего не случилось. Слушал Шостаковича и впервые не выдержал, не дослушал. Страшно стало.

– Какой ты у меня впечатлительный! – в сердцах вздохнула она. – Горюшко ты мое!..

Она вздохнула, обняла его.

– Со Старшиновым говорил?

– Он сказал: нет оснований.

– Что значит: «нет оснований»?! – возмутилась она, вытащила из кармана халата пачку «Мальборо», закурила. – Вот что! Напиши заявление, отработай месяц и уходи! И никто тебя насильно не вернет обратно. Ты болен! Или оформляй инвалидность. Связи у нас есть, какие проблемы?! Я тебе помогу. За месяц оформим все документы. Хочешь, я сама займусь этим?!

Он молчал.

– Ну, что ты молчишь?! Я сама все сделаю! И уж против этих документов Старшинов не попрет! Договорились?! – загорелась Лида.

– Меня никто не отпустит!

– Но почему?! – выкрикнула жена.

– Это все равно что подать заявление о выходе из партии или о выезде на ПМЖ в Израиль. Ты же знаешь, кто у нас правит бал в Москве. А я еще и казначей одной отдельной партийной группировки. Так что кто же меня отпустит?!

Лида с ужасом смотрела на него.

– Меня страшит другой, более важный вопрос: кто меня защитит?! И, судя по тому, как они быстро сдали Аримина, я думаю, что и меня сдадут с той же легкостью!

– Перестань! Я не хочу об этом даже слышать! Не хочу! Ты же фронт прошел! Ты же мужик, черт возьми! Я помню, как ты меня завоевал! Я дышать не могла! Ты умеешь одолевать преграды! Умеешь!..

Она вдруг заплакала. Он подошел к ней, обнял. Лида прижалась к нему.

– Ладно. У страха глаза велики! А я себя только им и начиняю. Все! Живем по-прежнему!

И он поцеловал жену.

9

Боков выбирал говядину на рынке, как вдруг лицом к лицу столкнулся со своей бывшей женой Любой. Их руки ухватили один и тот же кусок парной вырезки, но, увидев и узнав друг друга, они растерялись. Боков первым пришел в себя.

– Здравствуй, Люба! Надо же, как бывает, – майор растерялся.

И первым отнял руку. Но тотчас, смутившись, отняла свою руку и Люба.

– Здравствуй, Гена.

– Здравствуй! – он улыбнулся. – Москва большая, а мир тесен! А я тут вспоминал о тебе!

Они разошлись два года назад. Собственно, это и разводом назвать было нельзя. Заболела мать Любы, слегла, ухаживать за ней было некому, и жена на какое-то время переехала к матери. Поначалу Люба звонила каждый вечер, раз в неделю обязательно к нему заезжала, приглядывала, чтоб были чистые рубашки и супчик на первое. Боков любил супчики. Но болезнь матери затянулась, они стали реже перезваниваться, да и заезжать Любе не всегда удавалось. Потом и телефонные звонки сошли на нет. Люба совсем перестала заезжать, и вроде бы само собой получилось, что они разошлись. Хотя официально никакого развода, никакой ссоры, никаких упреков и скандалов. Просто стали жить отдельно, по воле обстоятельств. И тут вдруг эта встреча на рынке!

– А я ведь тоже вспоминала! – Люба порозовела и тоже заулыбалась. – Искала мясо для пельменей да вспомнила, как ты любил их лепить и меня этим увлек.

– И я как раз ищу мясо для пельменей! – радостно воскликнул он, с нежностью глядя на нее.

Скачко в плаще лежал на кровати и смотрел в потолок. В дверь постучали. Он поднялся, одернул плащ.

– Входите!

Дверь отворилась, и вошла Зоя. Ее лицо походило на застывшую маску.

– Вы извините, но я не могу находиться одна в номере! Он похож на камеру! Едва подумаю, что мой сын…

У нее на глазах сверкнули слезы, она достала носовой платок, высморкалась, отвернувшись в сторону.

– Мне не хочется и идти ужинать в ресторан. Купите мне бутылку коньяка. Деньги дам!

Она протянула ему двадцать рублей.

– Не надо! Я без того задолжал вам за все эти ваши деликатесы. Так что сейчас схожу.

– Не хамите!

Скачко двинулся к двери.

– Ничего, если я прилягу у вас? Как-то совсем не хочется возвращаться к себе!

Полковник кивнул и вышел. На глаза Зои снова навернулись слезы. Она закрыла лицо руками.

Боков с Любой вышли из мясного павильона с сумками в руках, на мгновение остановились.

– У тебя гости сегодня?

– Да нет, что ты! Какие гости?! – она отмахнулась. – Просто пельмешек домашних захотелось! Тут как-то купила пачку в магазине, сварила, начала есть и половину выбросила! Они даже мясом не пахнут! Вот и решила себя побаловать.

– А знаешь, мне тоже пельменей вдруг захотелось! Я как-то тут ел в «Пельменной», почувствовал разницу, вот и решил налепить и сварить. Честное слово!

Они двинулись вперед и несколько секунд молча шли по рынку. Боков вдруг остановился.

– А может, объединим усилия? – предложил он, с надеждой взглянув на Любу. Но та почему-то смутилась.

– Вдвоем и лепить быстрее! – неуверенно проговорил Боков. – Да и веселее!

– Я не против! – оживилась она, в глазах зажглись радостные искорки.

– Тогда у меня?! – обрадовался он.

– Нет, лучше у меня. Я маму в подмосковный пансионат отправила, она каждый вечер мне звонит, а если меня не будет, разволнуется, сердце, сам понимаешь…

При упоминании мамы Боков почему-то погрустнел и молча кивнул.

– Хорошо, давай у тебя, – согласился он и тут же забрал у нее из рук тяжелую сумку. Люба не сопротивлялась. Даже с облегчением вздохнула. Светлая улыбка не сходила с ее лица.

Скачко внес в номер сумку с продуктами, включил свет. Из сумки торчала бутылка коньяка. Он огляделся: в номере никого не было. Кровать даже не примята. Полковник хмыкнул, выложил продукты на стол, присел на стул, задумался.

Через минуту полковник вышел из своего номера, подошел к двери соседнего, постучал. На его стук никто не отозвался. Он толкнул дверь, она оказалась заперта.

– Зоя Сергеевна? Вы в номере?

Негромко спросил он. Но ему никто не ответил. Он помедлил и двинулся по лестнице вниз.

Выйдя из гостиницы, полковник огляделся, но Зои не обнаружил. Прохожих возле гостиницы вообще было немного. Проползла мимо крыльца старушка, пробежал паренек, видимо, спешил на свидание. Постояв на крыльце, Павел Сергеевич, не спеша, двинулся к небольшому скверу, ступил на асфальтовую дорожку, усыпанную желтыми листьями. Осень вступала в свои права. Зажглись желтые фонари. Но все скамейки в сквере были пусты. Скачко остановился, не решаясь идти дальше, как вдруг вдалеке заметил одинокую женскую фигуру, сидящую на скамье. Скачко вгляделся, и женский силуэт показался ему знакомым. Он ускорил шаг, побежал и вскоре уже отчетливо увидел Зою. Однако подошел к ней уже неспешным шагом, присел рядом.

– Ну и напугали вы меня!

Она с болью взглянула на него.

– Чем это я вас могла напугать?

– А я уж подумал, что вы уехали!

– И что из этого? – спросила она, но Скачко не ответил. – Я и уехала бы, но последний автобус ушел час назад, а такси здесь просто не ходит!

Он нахмурился. Она замолчала.

– А я все принес, как вы заказывали! Кстати, рядом оказался неплохой магазинчик!

Она молчала, раздумывая о своем. Он поежился от холодного ветерка, поднял воротник плаща.

– Но вообще-то прохладно. Может быть, вернемся в гостиницу, сеньорита? – переходя на шутливый тон, проговорил он, но Зоя снова не ответила. Скачко не выдержал, закурил.

– Кстати, о гарантиях! Я готов при вас позвонить своему сотруднику и приказать ему, чтобы тот немедля освободил вашего Антона и даже отвез его домой. А мы сможем через полчаса позвонить к вам домой и в том удостовериться!

Зоя удивленно посмотрела на полковника.

– Вы не шутите?

– Не шучу! – И он открыто взглянул ей прямо в глаза. – Хоть ваш сын и заслуживает хорошей взбучки! Но мы не заводили на него пока никакого дела. Даже ордер не оформляли.

– А что будет со мной?

– Помощь следствию ваш единственный шанс. Нам не нужно группового дела. Одна паршивая овца портит все стадо! Такова наша идеология. Коллектив всегда прав. Ну, идем звонить?

Полковник поднялся, протянул ей руку. Зоя с недоверием посмотрела на него.

– Я должна буду сдать Георгия Константиновича? – еле слышно спросила она

Он кивнул. Зоя закрыла лицо руками, сжалась, словно ее начнут сейчас бить палками. Полковник поморщился.

– Вы что, сильно замешаны в этом воровстве?

Зоя вздрогнула.

– Ни в чем я не замешана! – возмутившись, отрезала она. Скачко нахмурился.

– Тогда вам нечего бояться! – уже более добродушно добавил он. – Ну так что, идем или нет?! – спросил уже сердито, задергал желваками.

Зоя не отозвалась.

– Тогда будем считать, что мы незнакомы! – жестко проговорил он, поднялся и, засунув руки в карманы, двинулся назад к гостинице.

Зоя несколько секунд молча смотрела ему вслед, потом поднялась.

– Пал Сергеич, подождите! – вдруг выкрикнула она.

Скачко сделал еще несколько шагов и лишь потом медленно повернулся, точно раздумывая, как ему следует поступить в этой ситуации. А повернувшись, он вдруг холодно, почти враждебно взглянул на нее.

– Я согласна! – решительно выдохнула она.

Такси въехало во двор дома и остановилось у его подъезда. Из него вышли Антон и Капустин. Последний расплатился с таксистом. Антон держался настороженно.

– А вы что, назад не поедете?

– Назад я уже на общественном! – нахмурившись, обронил Капустин. – Пойдем! – Капустин посмотрел на часы. – Скоро тебе позвонят, и ты должен быть дома!

Антон с Капустиным вошли в подъезд. Они молча поднялись на второй этаж. Капустин достал ключи, открыл дверь квартиры Антона, вернул ему ключи. Антон взял их, растерянно взглянул на оперативника. Тот перехватил этот взгляд и усмехнулся.

– Спокойной ночи! Смотри не балуй больше!

Он стал спускаться вниз.

– А где мама? Вы ее тоже арестовали?

Капустин остановился, пожал плечами.

– Зою Сергеевну мы не арестовывали! Это нам ни к чему! А вот твоя Мариванна, между прочим, является женой полковника Скачко, нашего шефа! Подумай, юноша, стоит ли играть с огнем?! – Капустин усмехнулся. – Так ведь и сгореть недолго!

Антон замер на месте. Влюбившись и зная, что Маша замужем, он пару раз пытался расспросить ее о муже, но ответа так и не получил.

– Большой привет маме! – усмехнулся Капустин. – Ты все же помозгуй на досуге о любви и дружбе! И о том, как нехорошо жен из семьи уводить.

Капустин махнул Антону рукой и стал спускаться вниз. Антон вошел в квартиру, захлопнул дверь.

Антон сбросил кеды в прихожей, прошел в гостиную, включил полный свет, потом вышел на кухню, включил и там свет. Неожиданно громко зазвонил телефон. Антон вздрогнул, но со стула не поднялся. Телефон не умолкал. Антон не выдержал, поднялся, подошел к телефону. Но тот вдруг умолк. Антон снова отошел на кухню, как телефон опять зазвонил. Антон поморщился, вернулся, взял трубку.

– Я слушаю!.. Мама?! – Он сразу же оживился. – Ты где?.. Да, я дома! Минут десять назад… Да нет, я не голодный! И со мной все в порядке! Не волнуйся! Ты-то когда будешь?!. Да?.. Ладно!.. Ну, целую!..

Он положил трубку. Взял телефон, начал набирать номер, но тут же положил трубку.

И Зоя положила трубку, находясь вместе с Скачко в гостиничном номере. Она шумно выдохнула, присела к столу. Полковник молча налил ей рюмку коньяка, сделал бутерброд. Поднял свою. Но Зоя к своей рюмке не прикоснулась.

– Не хочется что-то!

– Выпей-выпей! – настаивал Скачко. – Крепче заснешь! Нам обоим надо хорошо выспаться.

Полковник ободряюще кивнул головой. Зоя подняла рюмку.

– Ну вот, я свое обещание выполнил! – он взглянул на нее. – Значит, мне можно верить, – улыбнулся он.

Зоя ничего не сказала. Она залпом махнула свою рюмку. Поморщилась, зажала рот ладонью. Скачко же выпил половинку, смакуя коньяк. Они стали закусывать. Полковник снова наполнил рюмки.

– Я фактически знаю то, что и Анилина. И больше не скажу, потому что не знаю. Как это в наших фильмах: имена, явки, пароли. Ведь вы это хотите знать?! – Она усмехнулась. – А кому конверты, сколько в них, я никогда не знала! Беркутов сам их, что называется, наполнял содержимым, сам разносил. В таких делах Георгий Константинович никогда своих ближних не подставлял, а все брал на себя. Так что, если Вера что-то и сболтнула про мою к нему симпатию, то на этом уровне все и застряло. В дело Беркутов меня не пустил. Вот и все, что я знаю!

Скачко задумался. Зоя не глупа и сразу же выставила бронированный щит, дав полковнику понять, что на нее рассчитывать не стоит. А Скачко рассчитывал. И уж тем более Култаков. Полковник хмыкнул, достал сигареты, нервно закурил.

– Ладно, закроем пока эту тему! – помрачнев, сказал он. – Позже поговорим! Для нас и то, о чем ты уже сказала: конверты, их наполнение, то, что их разносил сам Беркутов, – это и есть взятки, хищения в особо крупных размерах.

Зоя помрачнела, услышав этот комментарий.

– Конверты – конвертами, а то, что там было: любовные письма, деньги, я об этом не знала! Мы, к примеру, в таких же конвертах своим сотрудникам премии выдавали.

– Ну что ж, взятки можно и премиями называть! Это у кого какая фантазия!

– У нас была и остается советская фантазия! Как понимали, так и называли!

Скачко нахмурился, задумался.

– Георгий Константинович – очень порядочный человек. А что касается «махинаций», за которыми вы охотитесь, имеющих якобы статус «незаконных», то они так называются только у нас! А везде, даже в соцстранах, сэкономленные средства идут на премиальные выплаты рабочего коллектива! – вдруг пошла в активное наступление Зоя. – Вы хоть слышите, о чем я говорю?

– Слышу-слышу. Но заметьте: для рабочего коллектива, а не для верхнего этажа, – уточнил полковник.

– Так вот для нашего рабочего коллектива добавочные премиальные рассчитывались из этих же средств! – Зоя так разволновалась, что у нее выступил румянец на щеках.

– Раздавали тоже в конвертах? – усмехнулся Скачко.

Но Зоя держалась молодцом: насмешки полковника ее не только не смущали, лишь добавляли храбрости.

– Кстати, это либо конверты, либо такие дорогие духи, как «Шанель номер пять» или «Нина Риччи», да что угодно, и обязательно продуктовая посылочка.

Она залпом выпила коньяк.

– И потому-то нашего Георгия Константиновича все и любят, снизу доверху!

Полковник помрачнел.

– Что ж, и воры бывают обаятельными! Только я надеюсь, Зоя Сергеевна, что и вы выполните свое обещание и дадите показания против вашего директора. Ваше слово взамен моего! – уже сердясь, напомнил ей про долг Скачко.

Зоя не ответила, глядя в сторону.

Маша, увидев Бокова, спешащего на работу с портфелем в руках, догнала его возле сквера, схватила за руку.

– Извините, вы меня помните?

Боков, увидев Машу, узнал ее, заулыбался, утвердительно закивал головой, но тотчас смутился.

– Да-да, я узнал вас, Мария Ивановна. Как же! Я ведь и на свадьбе у вас был.

– Я знаю, что вы арестовали Антона. Это так? Отвечайте?! – со слезами на глазах вопросила она.

Боков нахмурился, не зная, что ей ответить.

– Так вы арестовали его или нет?! – напирала она.

– Да, но… – Боков запнулся, понимая, что Маша, узнав об освобождении Антона, тотчас побежит к нему, а это значит, что их роман еще больше укрепится, и повинен в этом окажется он, майор Боков.

Такая вот нелегкая задачка стояла перед Боковым, и он колебался, не зная, что ответить Маше: то ли сказать правду, что Антон давно дома, то ли солгать и тем самым, может быть, спасти несчастный брак своего друга – полковника.

– За что вы его арестовали?! Отвечайте! – строго потребовала она. – Из-за романа со мной?!

– Ну что вы? – поморщился он. – Вы плохо знаете своего мужа! Антон был арестован за чтение и распространение запрещенной литературы.

Маша вспыхнула, на мгновение задумалась.

– Это я принесла ему на прочтение роман Солженицына «Август 14-го», я его университетский педагог, – покраснев, призналась она. – Считайте это моим чистосердечным признанием и арестуйте меня! Я виновата во всем, я, а не он!

Она снова схватила его за руку. Глаза ее горели. Боков растерянно оглянулся по сторонам. Маша протянула ему обе руки, чтоб он надел на них наручники. Боков поморщился, огляделся по сторонам: такой выходки он от этой хрупкой филологини не ожидал.

– Ведите себя пристойно, Мариванна! И хватит этих бабских истерик! Совершили столь глупый проступок, так сделайте выводы. А теперь идите домой и выспитесь хорошенько.

Он поморщился, протиснулся боком между Машей и решеткой сквера и двинулся дальше.

– Подлец! – громко бросила ему вслед Маша.

Бокова это задело, он обернулся, недоуменно взглянул на нее. Маша на мгновение застыла.

– Ну, знаете… – сердито пробурчал он, и его лицо исказилось от гнева.

Маша резко развернулась и ушла.

Беркутов посмотрел на часы: до открытия гастронома оставалось одиннадцать минут. Беркутов вышел из кабинета, готовясь к очередному утреннему обходу. Люся лихо стрекотала на машинке. Увидев директора, она сухо ему кивнула и снова уткнулась в машинку: видимо, все еще сердилась на то, что он не взял ее в любовницы.

«Все же она глупенькая! – окинул ее насмешливым взглядом Беркутов. – Мать с ранних лет уборщица в детском саду, все время жили бедно, впроголодь, нищета, как говорится, задавила, вот ей и захотелось выскочить на глянцевую поверхность жизни. А она юная, симпатичная, с хорошей фигуркой! Так что понять ее можно. А разве меня нельзя?» Беркутов усмехнулся.

Из кабинета Зои вышла Лида в строгом черно-белом деловом костюмчике, улыбнулась ему. И он ласково улыбнулся ей. Люся бросила на них ревнивый и завистливый взгляд. Беркутов снова взглянул на часы: до открытия оставалось пять минут.

– Пора-пора! Пойдем! – проговорил он и первым двинулся в торговый зал.

За ним с блокнотом в руках двинулась Лида. Директор всем приветливо улыбался, со всеми здоровался. Как обычно, все подмечал, вежливо и тихо делал замечания, Лида записывала их в блокнот. За пять минут обход был завершен. Беркутов остановился посредине торгового зала, посмотрел на часы. Все замерли. Стрелки показали ровно восемь часов. Директор перехватил взгляд бабы Нюры и махнул ей рукой.

– Все, начинаем работать! – громким голосом объявил он. – Открыть гастроном! – скомандовал он.

Уборщица тетя Нюра с торжественно-серьезным лицом открыла двери. Покупатели с шумом стали заполнять торговый зал. Беркутов быстрым шагом двинулся к себе. Лида еще о чем-то разговаривала с продавщицей кондитерского отдела.

Беркутов вошел в приемную, где директора уже поджидали шесть просителей. За день он пропускал больше тридцати. Еще больше пропускали раньше Зоя, Анилина и Лида. Каждый день больше ста выходило. А ведь это лишь малая часть их работы. Увидев директора, все почтительно поднялись, закивали головами. Беркутов со всеми поздоровался за руку. За Беркутовым вошла Лида, заулыбалась, увидев просителей.

– Дорогие мои, я рад всех видеть! – улыбался он. – Однако, к сожалению, я срочно должен отбыть в управление! А потому со всеми вопросами и просьбами прошу к Лидии Санне!

Лида выступила вперед.

– Прошу ко мне, товарищи! Я временно располагаюсь в кабинете Зои Сергеевны, она пока в командировке. Все ваши просьбы я, не мешкая, рассмотрю.

Лида кивнула всем, улыбнулась, вошла в кабинет Зои. Посетители переместились поближе к кабинету Платоновой. Заметив хмурую Люсю, Беркутов приветливо улыбнулся и ей. И та, пересилив себя, ласково улыбнулась ему. Беркутов прошел в свой кабинет.

Георгий Константинович закрыл кабинет на ключ и только тогда смог сбросить эту приветливо-улыбчивую маску. Покрутил головой, разминая мышцы шеи. Отер ладонью лицо, вытащил платок, вытер руки, взял со стола бутылку минеральной воды, налил полстакана и неторопливо, мелкими глотками выпил. Добрался до своего кресла, сел, раскинул руки в стороны и несколько секунд сидел в таком положении.

– От Москвы до Бреста нет такого места, где бы не бродили мы с тобой… – пропел он и вдруг задумался. – На войне я еще вспоминал Бога. А потом забыл!.. И вот теперь бесы готовы разорвать меня на части… – прошептал он и неуклюже осенил себя крестным знамением.

И ему вдруг стало легче. Так вдруг показалось.

10

Антон проснулся утром от резких звуков, доносящихся с кухни. Там что-то звякало, стукало, шипело, и в первые несколько секунд липкий страх объял его, ибо он не понял, где находится. Антон огляделся, узнав свою комнату, но, еще не веря самому себе, вскочил с постели и выбежал на кухню. Там уже хозяйничала мать.

– Мама!

Он бросился к ней. Они крепко обнялись. Зоя не выдержала, закрыла лицо руками, повернулась спиной и разрыдалась. Антон нахмурился.

– Мам, что случилось?!

Он тронул ее за плечо. Она замахала руками, шумно задышала, отходя в сторону.

– Да что это с тобой, мам?! – встревожился он.

Зоя успокоилась, обернулась к сыну. Даже попыталась улыбнуться.

– А что могло случиться, сынок? Ничего не случилось. Все хорошо. Просто немного устала. Эти поездки в провинцию жутко выматывают!

Она вернулась к плите, стала переворачивать котлеты и помешивать картошку.

– Это с тобой что-то случилось, верно? – Она обернулась и пристально посмотрела на него.

Антон поник головой.

– Ты все знаешь?

– Я, возможно, не все знаю, ты мне сам лучше расскажи!

– А что рассказывать?

– Как тебя арестовали. Почему я узнаю от посторонних, что ты читаешь запрещенную литературу?! И что тебе светит срок до шести лет?! Или я ошибаюсь?!

Он помолчал, потом сказал:

– Ты не ошибаешься.

– Про твою дикую связь с Мариванной я и слышать не желаю! Тут она виновата, не ты! Но про запрещенную литературу, выходит, все правда?

Антон кивнул головой. Зоя вздохнула, выключила газ, положила сыну на тарелку несколько ложек картошки и две котлеты, достала нож, вилку, хлеб, горчицу, открытую банку венгерских маринованных огурчиков. Тонкими ломтиками порезала хлеб.

– Я рада, что это хоть не воровство, но ведь ты сломаешь себе всю жизнь!

– Так уж получилось, – вздохнул он. – Извини! Но это еще один способ выехать за рубеж. Просто так не выпустят. А жить здесь нельзя, невозможно! Ты что, не понимаешь этого, не видишь?! – нервно, почти в лихорадке зашептал он.

– Замолчи! – вдруг резко выкрикнула она и стукнула ладонью по столу.

Хлопок получился как выстрел, и Антон испуганно застыл, не ожидав такого возмущения от матери. Она увидела испуг в его глазах и тут же пошла на попятную:

– Ладно, садись поешь!

Антон сел.

– Куда?! А руки мыть – Пушкин?!

Антон сходил в ванную, вымыл руки, вернулся, сел за стол, принялся за еду. Зоя сидела напротив, смотрела в одну точку.

– Извини за вопрос, но ты, спасая меня от тюрьмы, сделала что-то нехорошее? – вдруг осторожно спросил Антон.

Она вздрогнула, недоуменно взглянула на сына.

– Просто меня вдруг отпустили. Даже на машине до дома довезли, – он грустно усмехнулся. – Все это как-то непонятно! За красивые глаза они ничего не делают!

– Ну почему? В жизни по-разному бывает…

– Но это ведь ты добилась, чтоб меня отпустили? – перебив ее, спросил он, и она, не выдержав, кивнула.

– Бери огурчики.

– Ты мне не ответила! – настойчиво проговорил он.

– Что я должна тебе ответить?! – она грустно усмехнулась. – Да, этого я добилась! А ты подумал, тебя Мариванна освободила?! Никому ты, кроме матери, не нужен! Хоть это запомни!

– И за это ты что-то сделала нехорошее?

– Ну что ты привязался ко мне с этим нехорошим?! – не выдержав, вспылила она. – «Крошка-сын к отцу пришел, и спросила кроха»! Ничего я пока не сделала! Ничего!

Антон с облегчением вздохнул.

– Я прошу тебя: не делай ничего такого, за что тебе было бы потом стыдно, – попросил ее Антон. – Я недавно вдруг понял: это и есть самое страшное, – признался он.

Зоя помедлила и кивнула. Он снова принялся за еду. Зоя вдруг поднялась и вышла в коридор. До Антона донеслись легкие всхлипы, он перестал есть, не зная, что ему делать: то ли пойти успокоить, утешить мать, то ли сделать вид, что он ничего не слышит. Но еще через секунду мать ушла в ванную. И он продолжал завтракать. Еще через несколько секунд Зоя вернулась.

– А теперь расскажи мне, кто тебя впутал в эту историю с запрещенными книгами? – потребовала она.

– Меня никто не впутывал! Но мы живем в страшном государстве! Только при фашистах за чтение книг сажали в тюрьму! Я ненавижу этот строй!..

– Антон!.. – резко оборвала она его. – Не смей так говорить! Не смей!

Она снова стукнула ладошкой по столу, но уже потише.

– Подожди, мама. Я готов отсидеть шесть лет в Мордовии, лишь бы ты потом никогда себя ни в чем не казнила. Ты понимаешь?! Я просто очень люблю тебя!

Зоя подошла, обняла сына. В ее глазах блестели слезы.

– Я тоже тебя люблю, сынок. Но пойми, нельзя бороться с большим и всесильным государством!

– Не такое уж оно всесильное!

– Помолчи!

– Я не хочу и не буду молчать! – Он вдруг поднялся из-за стола. – Арест вовсе не испугал меня! Наоборот, я многое понял. Но я для них мелкая сошка. Им нужна ты, чтоб отсечь голову более крупной рыбе! Ведь так? За кем идет охота?!

Глаза у Антона горели, но Зоя молчала.

– Это неважно! – наконец проговорила она. – Но я не отдам тебя на шесть лет в Мордовию! Хоть ты и рвешься туда! Что еще за блажь?! Это зона, а не санаторий! После этого тебя никто не возьмет на работу, не примут ни в одно учебное заведение! «Волчий билет»! Ты хоть понимаешь, что это такое?!

Голос ее дрогнул. Она с трудом сдержала слезы. Антон вдруг победно улыбнулся.

– Но я же тебе сказал: иначе отсюда никогда не уедешь! А жить здесь и постоянно всего бояться? Это жуть какая-то!.. И честно говоря, мне уже порядком надоело. Но еще противнее смотреть на вас, насмерть перепуганных. Я-то хоть осознаю, что живу в тоталитарной стране, почти при фашистском режиме, а вот вы…

– Замолчи! – перебила она сына. – Ты с ума сошел! Не смей так говорить?! Не смей! – выкрикнула она и впилась в него страшным взглядом.

Он утихомирился, сел на место. Зоя налила сыну чай.

– Мам, если ты спокойно обо всем подумаешь, то поймешь, что на самом деле прав я. Да у нас в университете каждый второй говорит об этом! Ну, не каждый второй, каждый пятый. Та же Мариванна! Поэтому я и влюбился в нее. Она – большая умница!

– Все, больше ни слова! – она приложила ладони к вискам. – Лучше пей чай!

Антон грустно посмотрел на нее.

– Просто я не переживу, если тебя посадят в тюрьму! – прошептала Зоя, слезы снова блеснули в ее глазах.

Антон кивнул и стал пить чай. Зоя вытащила из холодильника пару эклеров. Антон их очень любил.

– Ого, эклерчики!

– Ешь! – приказала она, взяла сигарету из пачки «Мальборо», отошла к окну, открыла форточку, закурила. Несколько секунд Зоя молчала, но неожиданно вдруг спросила у сына: – У тебя с ней серьезно? Она – единственный свет в окошке? Но она же старше тебя!

Антон чуть не подавился, но глотнул чаю и шумно задышал.

– Извини, но я не знал, что она жена полковника, да еще из КГБ! Она это скрывала.

Зоя шумно выдохнула.

– Ведь знала же эта тварь, чем все это может закончиться! Макаренко, мать твою!

Зоя посмотрела на часы, раздавила сигарету в пепельнице, шумно вздохнула, сняла фартук.

– Чтобы я о ней больше не слышала! – приказала мать. – Слышишь меня?! Ей-то что, муж ее вытащит из любого дерьма, а тебя еще больше утопят! Ты понял?

Антон съел два эклера, облизнулся, вытер пальцы салфеткой, точно не слышал этих рассуждений матери. Она вышла из своей комнаты уже в деловом австрийском костюме, строгая и неприступная, сурово взглянула на сына.

– Все, я поехала на работу! А ты из дома ни на шаг! Я сама позвоню в институт и скажу, что приболел. К телефону не подходить, никому не открывать. ЕЙ, – Зоя выделила это слово и презрительно поморщилась, – не звонить! Договорились?

Она в упор посмотрела на сына, он помедлил и кивнул. Она вышла из кухни.

Култаков не спеша прогуливался по скверу Старой площади с Андроповым. Было довольно холодно. Оба были в черных фетровых шляпах. Оба молчали. Мимо торопились прохожие. Когда они остались вдвоем, Андропов, обернувшись, нарушил молчание:

– Брежнев дал согласие на арест Беркутова. Гришин через пару дней отбывает в отпуск. Момент, что называется, удачный. Тем более что у вас, как я понял, найден объект, изобличающий вора?!

Андропов остановился и колючим взглядом взглянул на генерала. Култаков поежился.

– Так точно! – уверенно подтвердил он.

– Тогда чего тянуть?! Начинайте! Мы с этим и без того слишком затянули, – Андропов остановился на мгновение, задумался. – Ну, что? Через два дня?!

Култаков отдал честь. Андропов сдержанно улыбнулся, взглянув на Култакова, пожал ему руку.

– Давайте, братцы! А то они решили, что авось и пронесет! Нет, не пронесет! – в ярости пробормотал почти про себя Андропов.

Маша с раскрасневшимся лицом вышла из ванной, накрутив из полотенца тюрбан на голове, вошла в спальню и застыла на пороге. Муж деловито собирал свои вещи в чемодан. Увидев ее, он выпрямился, на мгновение застыл на месте.

– Здравствуй, Маша!

– Здравствуй.

Она вспыхнула от смущения. Скачко продолжил укладывать свои вещи в чемодан. Маша не могла сдвинуться с места. Она спросила:

– Ты уезжаешь?

Он кивнул.

– Поживу пока у Бокова, – пробормотал Скачко. – Так нам обоим будет лучше!

– Ты голоден?

– Нет, что ты!

Маша с болью смотрела на мужа, на глаза навернулись слезы.

– Я знаю, что виновата перед тобой! – воскликнула она. – Это ужасно!

Скачко перестал складывать вещи, нахмурился.

– Мы же не дети, Машенька. Я все понимаю, ты полюбила другого. Это бывает. Я способен это понять, хотя мне очень больно. Но свое поражение я признаю!

– И ты за это арестовал его? – Голос ее задрожал.

Он взглянул на жену, понял, что она до сих пор влюблена в Антона, задергал желваками.

– Твой Парис уже давно дома! Его никто ни в чем не обвиняет. Тем более, как я понимаю, ты, воспользовавшись моим доверием к тебе, попросту подставила мальчишку. Но это уже твои проблемы! Надеюсь, ты извлечешь из всего случившегося серьезные выводы! Желаю счастья!

Маша недоуменно смотрела на мужа.

– С разводом я все решу. Но квартиру придется менять, мне угол нужен, в нашем ведомстве квартиры дают со скрипом, потому я попрошу подыскать нам по две однокомнатные, вам с Антоном на первое время хватит!

Он вздохнул и стал снова собирать чемодан.

– Ты ненавидишь меня? – со слезами в голосе спросила она.

Скачко остановился, огляделся по сторонам, не зная, что еще положить. Закрыл на молнию чемодан, он был полупустым.

– У меня нет ненависти к тебе, – помолчав, проговорил Скачко. – Хотя, не скрою, узнав о вашей связи, я был просто вне себя, чуть сердце не разорвалось! Не думал, что будет так больно. Я все же любил тебя. И сейчас еще люблю…

Он посмотрел на часы.

– Извини, мне надо идти! – он огляделся. – Если что забыл, то потом заберу!

Скачко вновь открыл чемодан, забросил туда кеды, платки, стопку носков и резко задернул молнию. Пристально посмотрел на Машу. Она выглядела такой несчастной и сиротливой, что ему вдруг стало жалко ее, и он невольно задержался, не в силах сразу уйти. Но Маша молчала.

– В том, что произошло, виноват один я! Ты не виновата. Надо, видимо, с юности воспитывать в себе привычку к семейной жизни, я ее не заимел, а родители рано ушли и ее не привили. Стыдно в этом признаваться, но что есть, то есть!

Он шумно вздохнул, взял чемодан и двинулся к выходу. Прошел мимо Маши. Слезинка скатилась по ее щеке. Хлопнула входная дверь. Маша вздрогнула.

Беркутов и Лида лежали в постели. Горел торшер, шторы были задернуты. На столике у кровати стояла початая бутылку вина и шоколад. Лида вдруг рассмеялась.

– Смешно, мы с тобой как любовники! Дочь в кино выпроводили, а сами в постель! – Она снова захихикала. – И ты вдруг налетел, грубо смял девчонку! А я, извини, люблю, когда внезапно и грубо. Что это с тобой, а? Бес в ребро?!

Беркутов кивнул.

– Мы же еще не старые с тобой. И все чувства живы, так что бес – это всего лишь перчинка!

– Надо бы почаще так, с перчинкой! Вот ты налетел, грубый, страстный, и все мои подозрения как водой смыло, – прошептала она, нежно прижимаясь к нему.

– Принято к исполнению, товарищ бригадный генерал!

– Нет, правда! Я снова почувствовала себя женщиной. Сразу захотелось сменить гардероб, пойти в салон красоты и вообще резко поглупеть!

– И мне было хорошо с тобой.

Он улыбнулся, обнял ее, поцеловал в нос. Беркутов наполнил бокалы вином «Твиши», протянул ей бокал.

– За нас!

– За тебя!

– За нашу дочку!

Они выпили по глотку сладкого нежного вина. Беркутов отломил кусок шоколадки, передал Лиде.

– Скажи, у тебя были другие женщины? – смутившись, вдруг спросила она.

Беркутов недоуменно посмотрел на нее.

– До тебя?

– Нет, после того как мы поженились?!

– Нет! – твердо ответил он.

– Но почему?! Ты же красивый, привлекательный мужчина, умный, ласковый. Я же вижу, как женщины на тебя смотрят! Многие, если их возлюбленная предает, начинают мстить всем подряд! Я знаю, что тебя предали, но ты почему-то остался таким же трепетным и нежным! – Она улыбнулась ему. – Почему?

– Когда меня Ева предала, я дал себе слово, что не только мстить женщинам не буду, но сделаю все, чтобы моя будущая избранница никогда не ощутила бы горечи предательства! На каждого такие вещи действуют по-разному.

– И что, никогда не тянуло на сторону? – В ее глазах мелькнули озорные огоньки. – Меня и то иногда тянуло!

Беркутов удивленно хмыкнул.

– Тянуло, тянуло!.. Я что же, совсем уж не мужик?! Могу даже сказать, что и сейчас тянет!

Лида вдруг напряглась, взглянула ему в глаза.

– Почему же ты не сделаешь этого?! – испуганно спросила она.

– Потому что я тебя люблю и не хочу огорчать. Эти порывы очень просто гасить, – грустно сказал он.

Лида с облегчением вздохнула, набросила халат и, поцеловав мужа, пошла в ванную.

Маша после ухода мужа приняла ванну и теперь расчесывала волосы перед зеркалом. На секунду она замерла, с улыбкой взглянула на себя, затем, вдруг о чем-то вспомнив, подбежала к телефону и набрала номер. Антон в это время спал, звонок разбудил его. Он подскочил и, забыв о всех наставлениях матери, схватил трубку.

– Я слушаю!

– Але, Антон, это ты?! Это Маша!

Она просияла.

– Ты не представляешь, как я рада тебя слышать! И еще очень хочу видеть!.. Сейчас же! Немедленно! Але?! Ты слышишь меня?!. Приезжай ко мне! Все бросай и приезжай! Мой муж забрал свои вещи и уехал! Я одна! Ты приедешь?! – нетерпеливо воскликнула она.

Она воображала, что он не станет раздумывать, все бросит и примчится к ней на крыльях любви, ведь он так домогался первого любовного свидания, но после ее вопроса «Ты приедешь?» вдруг возникла странная пауза. Антон помнил наставления матери и теперь не знал, что сказать.

– Я сейчас не могу встретиться с тобой.

– Почему? Они били тебя?

– Никто меня не бил!

– Почему тогда не можешь?!

– Ну как почему? – Он наморщил лоб, стараясь придумать хоть какие-то объяснения, но на ум, как назло, ничего толкового не приходило. – Я трое суток провел в холодной камере, простыл, и мне нужно немного подлечиться!..

– Приезжай, я тебя вылечу! У меня и мед есть, и лекарства, и горчичники. Я тебя к утру на ноги поставлю! Честное слово! Приезжай! Бери такси и приезжай!

– Мама приехала, и она этим активно занимается. Я не могу ее сейчас оставить.

– Но ты ведь взрослый мальчик, при чем тут мама?! А я жутко хочу тебя видеть! Ты понимаешь?!

– Я понимаю, но пока не могу!

– А когда ты сможешь?! Завтра?

– Завтра вряд ли! Может быть, через неделю или позже. Мне надо все обдумать!..

– Что случилось?!

– Да ничего не случилось! – Он снова наморщил лоб, стараясь сообразить, что еще могло с ним случиться, помимо простуды. – Просто трудно все объяснить… – Он вздохнул.

Маша слушала тишину в трубке и вдруг поняла, что это конец их любви. Собственно, никакой любви и не было, так, влюбленность, влечение, физическая тяга, сексуальные фантазии юнца, совсем еще мальчишки, и все это выдуло из него одним болезненным сквозняком. А она поверила в его клятвы, признания, слова – и вдруг все рухнуло, и ничего не осталось, кроме щенячьего писка и телячьего блеяния. Слезы брызнули сами собой, Маша заплакала, завыла в голос, не понимая, за что ее так наказала судьба. За что?! За всеми этими слезами Маша забыла, что разговор продолжается, никто из двоих трубку не положил. Антон успел перенести телефон на стол и, поддерживая трубку плечом, взял кусок булочки, намазал его толстым слоем варенья и стал жадно есть, запивая холодным чаем, оставшимся на столе. Поев, Антон неожиданно приободрился и решил, что надо расставить все точки над «и». И, вздохнув, опять заговорил в трубку:

– Понимаешь, мы должны расстаться! Это очень серьезно! Але, ты слышишь меня?

Маша, снова услышав голос Антона, тут же перестала рыдать и крепко прижала трубку к уху.

– Але, Антонка?! Это ты?!

– Да, это я!

– Антонка, приезжай ко мне! – выпалила Маша. – Я очень хочу тебя видеть! Очень-очень!..

– Мы должны расстаться…

– Почему?!

– Почему-почему? Должны – и все! Я перешел в разряд опасных людей и не хочу, а точнее, не могу после всего случившегося брать на себя ответственность за чью-то судьбу… Потому, черт возьми!.. Хватит молоть чушь! Это не телефонный разговор!..

– Антоша! – выкрикнула она.

– Не ори! Все!

И он бросил трубку.

– Истеричка!.. – пробурчал Антон и допил чай.

11

Церковь была небольшая, но тихая, чистенькая. Беркутов, не спеша, разглядывал старые, потемневшие иконы, развешанные по стенам, когда к нему из-за алтаря вышел священник. Тот был уже в преклонных годах, но живой и острый взгляд выдавал духовную мощь его натуры. Беркутов приблизился, перекрестился, а потом и поклонился святому отцу.

– Я Беркутов Георгий Константинович, – негромко проговорил он, и священник кивнул.

– Да-да, мне передавали.

Беркутов оглянулся. В церкви, шаркая подошвами, ходили две старухи, выбирая из чаш для свечей недогоревшие огарки и протирая церковную утварь.

– Извините, я мог бы с вами поговорить наедине? – обратился Беркутов к батюшке.

Священник пристально взглянул на него.

– Ты хочешь исповедоваться, сын мой?

Беркутов кивнул.

– Только я неверующий, даже наоборот, состою в коммунистической партии, так что… – Он запнулся, вытащил платок, вытер испарину.

Легкая улыбка мелькнула на губах священника. Он сочувственно взглянул на Беркутова.

– Мы никому в исповеди не отказываем!

– Только давайте назовем это разговором. Или беседой, мне так будет легче!

– Как вам угодно. Прошу!

Он провел Беркутова за алтарь, в небольшую комнату, где хранилась церковная утварь. Они присели на деревянную скамейку. Священник взял в руки крест.

– Я вас слушаю! – сказал он.

Георгий Константинович на мгновение задумался.

– В последнее время я часто думаю, что обеднил себя, лишив общения с Богом. Меня скоро арестуют, я стану изгоем, врагом государства, и все будут требовать моего расстрела, казни, распятия, как это все уже было не однажды, вы помните, а Бог, как мне кажется, никогда бы не оттолкнул меня от себя! Ведь правда?

Священник кивнул.

– Господь ко всем милостив! – кротко выговорил он. – Особенно к раскаявшимся!

– Вот я и хотел спросить: мог бы я молиться Господу и разговаривать с ним?

– Вы крещеный? – спросил священник.

– Да, бабушка в детстве меня тайно окрестила, надела крестик, и я всю войну носил его, даже Бога вспоминал на войне. Оттого, видимо, Господь меня в живых и оставил. Ни одного ранения не получил. А как только крестик снял, так и начались напасти!

Священник снова кивнул.

– А за что вас собираются арестовывать? – поинтересовался священник.

– Они считают, что я вор, взяточник! Но все, что я зарабатываю, я зарабатываю своим трудом, с детства чужой копейки не взял. Да, законы, возможно, нарушаю. Они меня осудят, но Господь пусть сам рассудит. Так можно?

– Можно!

Беркутов заулыбался, поднялся со скамейки.

– Спасибо вам, батюшка, за поддержку! Мне и вправду полегчало! Я долго собирался и, выходит, не зря к вам пришел. Спасибо вам, отче! Как много я потерял, что прежде не ходил к вам!

Беркутов не выдержал и поцеловал руку батюшке.

Георгий Константинович с тихой улыбкой на лице вышел из церкви. День был хоть и осенний, но теплый, солнечный. Беркутов, по обычаю, раздал нищим милостыню. На паперти сидели четыре калеки, и он выдал каждому по красненькой, по десять рублей. Те обрадовались, стали креститься и желать ему милостей Господних. Обернувшись, директор заметил сутулую фигуру филера в сереньком плащике, тоскливо поджидавшего его, но даже это не испортило ему хорошего настроения после встречи с батюшкой. Беркутов с облегчением вздохнул и не спеша двинулся по улице. Филер огляделся по сторонам и направился следом.

«Слежка длится третью неделю, филеры меняются каждые четыре часа подряд, раньше их не было, значит, они всерьез намерены меня арестовать, – с грустной усмешкой размышлял Беркутов. – Все играется по классической схеме. Объявление о намерениях и смертельный удар в сердце. Они следят, чтобы я не сбежал. Видимо, испрашивали разрешения наверху и ждали, когда Гришин умчится из Москвы. А он вчера уехал отдыхать. И теперь они свободны в своих действиях. Западня захлопнулась! С радостью сбежал бы куда глаза глядят, да уж не спастись! Только родных и сослуживцев насмешу!»

Беркутов свернул в переулок. Там стояла его «Волга». Максимыч сидел за рулем и, надев очки, читал «Известия». Беркутов сел в машину. Максимыч отложил газету, завел машину и медленно стал выезжать из тесного переулка. Филер отвернулся и тотчас стал что-то говорить, наклонясь к воротнику. Значит, там у него была рация.

Скачко зашел к генералу, отдал честь. Тот был возбужден, сразу же поднялся на ноги, замахал рукой, радостно приветствуя полковника, и даже двинулся навстречу, чего никогда раньше за Култаковым не наблюдалось. Взял под руку, отвел в сторону, оглянулся на дверь, за которой сидел Красавин, зашептал на ухо:

– Поздравляю тебя! Завтра начинаем операцию «Беркут»! Сегодня берите ордера, готовьте группу захвата, все должно быть исполнено молниеносно и неожиданно!

– Ваш кабинет прослушивают? – не понял Скачко.

Генерал сурово взглянул на полковника, сжал кулаки, но, заметив его хмурое выражение лица, пришел в недоумение.

– А ты чего как неродной? Хмурый какой-то, рассеянный? – вдруг спросил он. – Сейчас, наоборот, надо сосредоточиться! Быть как сжатый кулак! Ты меня понял?

Скачко кивнул. Но это генерала не устроило.

– Что-то случилось?!

– Да так. С женой вот расстались! – Он дернул желваками. – У Бокова пока поживу.

– Из-за чего расстались?!

– Она мне изменила.

Култаков возмущенно хмыкнул.

– Как это так?! Педагог советского вуза, пусть и беспартийная, а набралась наглости изменить мужу-коммунисту?! Это, я бы сказал, из ряда вон! – Он нахмурился. – Хочешь, я позвоню в партком? Они быстро во всем разберутся!

– Не надо! Это дело семейное, и моя вина налицо.

– Как это твоя вина налицо?! На чье лицо?! – возмутился Култаков. – Я со своей, между прочим, провел ряд воспитательных бесед. Поначалу было трудно. Как со стенкой говоришь! Но постепенно мы пришли к принципу мирного сосуществования! Как-нибудь расскажу, это весьма любопытно! А сейчас за работу! О жене не жалей! Как говорят, еще неизвестно, кому повезло! – И он похлопал Скачко по плечу. – Садись, давай вместе проработаем все детали ареста и первого допроса. Это очень важно! Подожди-ка!..

Култаков озабоченно нахмурился, быстрым шагом вышел в приемную, точно хотел застать кого-то врасплох, но на месте Красавина никого не было. Генерал удовлетворенно кивнул, плотно закрыл двери кабинета и вернулся на свое место.

Скачко вернулся в свой кабинет и увидел Ширшова. Капитан сиротливо сидел на стуле, держа в руках скромный узелок. Там, скорее всего, была смена нижнего белья, бритва и гигиенические принадлежности. Ширшов приготовился отправиться в камеру. Внезапный приход полковника поверг капитана в смятение, Ширшов не знал, что ему делать: то ли встать и отдать честь, провинившийся был в штатском, то ли не вставать. Капитан все же попытался подняться, но полковник решительным жестом усадил его назад. У стола сидел Боков.

– Привет, капитан, – Скачко занял свое место. – Так, говоришь, черт попутал?

Ширшов отважно взглянул на полковника.

– Я за эту неделю, товарищ полковник, о чем только не передумал! И считаю, что за такую провинность, мной совершенную, прощения недостоин! Майор Боков прав: такие, как я, не должны состоять в рядах органов госбезопасности! А потому готов понести любое наказание! Жена знает обо всем, я ее подготовил, так что…

Он развел руками, показал узелок и шумно вздохнул. Полковник с Боковым такого искреннего признания не ожидали, хмыкнули и переглянулись.

– Иллюзий никаких не держу! – продолжил Ширшов. – Что касаемо причин, то с малолетства имел мечту о собственном автомобиле. Еще в школе сдал на водительские права, одно время даже участвовал в автогонках. Зациклился, словом. Идиот, что тут сказать?!

Ширшов смотрел на Бокова. Тот нахмурился. Скачко же был попросту растерян. Он взглянул на Бокова, и майор расценил этот взгляд как призыв вынести свой вердикт.

– Согласен: этому оправдания нет! Я рад, что капитан трезво осудил свой поступок, и вижу: этот кратковременный арест, что называется, пошел ему на пользу.

Он умолк, так и не высказав своего мнения, как им поступить с Ширшовым: казнить его или помиловать. Скачко хмыкнул, откинулся на спинку кресла и понял, что решать судьбу подчиненного должен он сам. Полковник поднялся:

– Словом, так! Деньги или машину возвратишь студенту. Закроешь вопрос полюбовно. Еще полгода – испытательный срок! Все поощрения отменяются! Ну а дальше посмотрим. Завтра в восемь утра на работу. Возражения есть?

Скачко взглянул на Бокова. Майор молча кивнул. Ширшова словно дубиной огрели, он не мог выговорить ни слова. Скачко нахмурился, взглянул на Бокова. Тот подался к Ширшову:

– Вопросы есть?

Но Ширшов был так растерян, что не совсем понимал, что требовал от него полковник.

– Вы хотите сказать, что д-д-доверяете мне? – заикаясь, переспросил Ширшов.

– Пока доверяем! – сказал Скачко.

Ширшов, услышав эти ободряющие слова, поднялся, слезы блеснули в его глазах. Он вытянулся по струнке и не сразу, из-за сильного волнения, смог ответить Скачко.

– Мои уважаемые, дорогие товарищи, я клянусь вам и всему руководству, что оправдаю ваше доверие, – хрипло прошептал он.

Волнение и слезы капитана тронули полковника. Он нахмурился и заявил:

– Ты наш товарищ, и мы рады, что ты осознал! Хотя я тебя понимаю. Я тоже с детства мечтал о машине, и генерал помог мне купить «Волгу» из конфиската, практически за себестоимость. Так и я тебе помогу! Будет и у тебя машина!

Скачко вдруг улыбнулся, а Ширшов так просиял, словно его только что наградили орденом.

Беркутов и Старшинов сидели в закрытом кабинете ресторана «Узбекистан» и пили чай. В рюмках был налит коньяк, но Беркутов к своей не притрагивался. В вазочке лежала черная икра, на блюдце – тонкие ломтики лимона. Старшинов взглянул на официанта, стоявшего поодаль, кивнул ему, и тот вышел из кабинета.

– Мне тут рассказали, как бушевал Рыбинец, узнав, что Анилину дали всего пятнадцать лет, а не расстрельную статью! – сообщил Беркутову Старшинов, намазывая икру на белый хлеб. – Недопонял, видите ли, председатель суда секретаря ЦК КПСС. Но, чтоб не ошибиться, судьи дали пятнадцать лет и Вере Петровне, увы, невиновной!

Он с горечью усмехнулся.

– Гришин перед отпуском ходил к Брежневу, но безуспешно. Война с Афганистаном сжирает по 400 тысяч рублей в день, из-за этого и БАМ никак не достроят, и вся экономика наперекосяк. А Рыбинец как бы указал, где можно добыть неплохие деньги. И все вдруг радостно согласились. Арест Анилина и Аримина, найденные для госнужд тысячи долларов Брежнева прямо-таки воодушевили. Так что теперь уж Андропова не остановить! Ты не обижайся, но Еве я посоветовал, чтоб она не очень с тобой сближалась, – доедая икру, хмуро обронил Старшинов, затем лихо махнул рюмку коньяка. – Сам понимаешь, ни к чему это!

Беркутов кивнул. Старшинов снова наполнил свою рюмку, поднял ее, побуждая выпить и Беркутова. Тот помедлил и поднял свою. Они чокнулись. Старшинов выпил, Беркутов лишь пригубил. Николай Иванович пристально взглянул на Георгия.

– Ты какой-то тихий, благостный сегодня, словно из церкви вернулся, – он улыбнулся. – Бабушка моя после каждой заутрени такой же возвращалась, – снова наполнив свою рюмку, прокомментировал он. Беркутов кивнул, грустно улыбнулся.

– Еще бы хоть разок за грибами сходить! – мечтательно проговорил Беркутов. – Сейчас, говорят, опята пошли. С опятами хорошо картошку жарить. Вкуснота, не хуже грибовницы! Да и маринованные опятки не хуже. И собирать их легко. Сядешь – и полкорзины нарезал! А рядом с опятами обязательно есть грузди. Ты знаешь, что такое грузди?

Старшинов удивленно смотрел на Беркутова.

– Так давай сходим?! – загорелся Николай Иванович. – Ты знаешь, я тоже собирать грибы люблю! Когда поедем?

– Давай с утра в воскресенье?

– Туда же?!

Беркутов кивнул.

– Тогда на моей машине, а то ты и полрюмки выпить не можешь! Договорились?

Старшинов улыбнулся, Беркутов кивнул. Они оба подняли рюмки, чокнулись.

– До дна! – предложил Старшинов.

Беркутов не стал возражать и махом опрокинул рюмку. Старшинов кивнул и выпил свой коньяк.

Весь сквер был усыпан желто-красными кленовыми листьями. Боков, сохраняя на лице ласковую улыбку, сидел с Любой на лавочке в тихом сквере и держал ее за руку. Некоторое время они молчали. Люба первой не выдержала, выдернула свою руку и напористо заговорила:

– Ты сам сказал, что я могу вернуться к тебе, что мы одна семья, и вдруг приглашаешь к себе пожить этого Скачко! Может, он и хороший, но я его уже не помню! Хоть ты и говоришь, что он был на нашей свадьбе. Хоть убей – не помню!

Боков нахмурился:

– Я Пашу не приглашал. Он вызвал меня в кабинет и объявил: я поживу у тебя. Что я мог ответить, он же мой начальник?!

– Начальник по работе! – не сдавалась Люба. – Но у тебя, как у всякого советского человека, есть и должна быть личная жизнь! Это везде записано! И она неприкосновенна! А я и есть твоя личная жизнь. Сколько он хочет пожить у тебя?

Боков нахмурился, развел руками.

– Он не сказал.

– Мне стоило большого труда уговорить мамину сестру, чтоб она пожила с мамой, а моего племянника, сына сестры, переселить ко мне, чтоб я могла переехать к тебе, понимая, как это важно для нас обоих, но тетушка поставила мне условие: скакать туда-сюда не будем! И я уже не могу всех их разворачивать в обратную сторону. Скажи это своему Скачко! Он же начальник, для него в пять минут подыщут комнатку! Чего тесниться-то?! Или я не права?

Боков шумно вздохнул:

– Хорошо, я поговорю с ним.

– Да уж, поговори, пожалуйста. Если на денек-два, ну, максимум на неделю, это мы с тобой, как стихийное бедствие, переживем, но если на больший срок, то я, боюсь, не выдержу! – Глаза ее наполнились слезами. – Извини!

Он сжал ее руку, кивнул.

Беркутов с Зоей пили чай. Беркутов с нежностью посматривал на нее. Зоя сидела с напряженным лицом и старалась не смотреть на директора. Улыбалась, но невпопад.

– Ты вернулась какой-то совсем другой, – он пристально взглянул на нее. – Что-то в поездке случилось?

– Я вернулась, а сын влюбился в замужнюю женщину! Она старше его на десять лет. Про ее мужа я даже не говорю! Он военный, полковник, просто рвет и мечет!

– Он что, в курсе?

Зоя поморщилась, грустно махнула рукой. Беркутов сочувственно покачал головой.

– Большие детки, большие бедки! – вздохнул он. – С вашим сыном все понятно, в юности все влюбляются в опытных женщин. А ей-то мальчишка зачем? У нее что, нелады с мужем?

– Да кто ее знает?! – отмахнулась она. – Но вы-то, я вижу, тоже стали другим!

– Каким это другим?

– Тихим, спокойным. Мне даже трудно определить, что с вами-то случилось?!

Она пристально посмотрела на него, стараясь разгадать его тайну. Беркутов улыбнулся.

– Просто книгу хорошую читаю.

– Какую?

Он достал небольшую по формату книжицу, умещающуюся в кармане пиджака, показал ей. Это были все тексты Евангелия. От Матфея, От Иоанна, от Луки и от Марка. Зоя пролистнула ее, удивилась:

– У меня дома тоже Евангелие и Библия есть! Но у меня старинные еще издания. От бабушки достались. Тисненые обложки с медными застежками.

– Ты их сама-то читала, эти тисненые?

– Обе книги напечатаны еще с ятями, на церковно-славянском языке! А я его не знаю! – Зоя усмехнулась. – Надо бы где-нибудь на русском раздобыть.

– А я оторваться от этих посланий не могу! – вдруг взволнованно проговорил он. – И знаешь, словно заново мир начал постигать! Странное ощущение.

Зоя с интересом слушала его. Беркутов посмотрел на часы, быстро поднялся.

– Извини, но через пять минут разговор с Алтаем! Они посылают нам сорок тонн молодой баранины, каждая партия по двадцать тонн, через десять дней вышлют еще два вагона. Как там у нас со спросом на баранину? Узнай! Если не очень высок, я уже договорился с «Узбекистаном», они с радостью возьмут, а мы за труды свое вознаграждение получим. Разузнай все! И давай включайся в работу.

Он подмигнул ей, двинулся к двери. Вдруг дверь отворилась и ворвалась Лида. Беркутов оторопел, приготовился к обвинениям, но она бросилась на шею мужу. Зоя с трудом скрыла усмешку.

– Поздравляю! У нашей Веры дочка родилась! Вес три шестьсот, рост пятьдесят восемь!

– Слава богу! – прошептал Беркутов.

Он заулыбался, легким движением осенил себя крестом. Бросилась поздравлять Лиду и Зоя.

Зоя бродила между полок в книжном магазине. Оглядела полки с «Философией, религией, историей», но, не найдя того, что искала, подошла к продавщице.

– Скажите, а у вас Евангелие или Библия есть в продаже?

Продавщица покраснела, оглянулась по сторонам, словно их кто-то мог подслушивать.

– У нас церковной литературы не бывает! – строго заметила она. – Я удивлена, что вы таких вещей не знаете.

– Но мне сказали, что в серии «Литературные памятники» издавали Библию? Или я ошибаюсь?!

– Ошибаетесь.

И продавщица снова покраснела. К Зое сзади незаметно подошел Скачко.

– Я знаю, где продают Евангелие. И в хорошем переплете. Кстати, как раз туда еду, могу подбросить!

Зоя удивленно взглянула на него, вспыхнула. Продавщица тотчас оживилась:

– Ой, а мне с вами можно?!

– Увы, у меня только одно место! – он приторно улыбнулся. – Я на велосипеде!

Продавщица хмыкнула. Зоя не принимала участия в разговоре.

– Жаль! А где этот магазин находится? – не унималась продавщица.

– В Елоховском соборе! Прямо при входе небольшой ларек. И продают свободно.

Он весело взглянул на Зою.

– Ну что, едем, Зоя Сергеевна?

Зоя вздохнула, развернулась и двинулась к выходу. Полковник подмигнул продавщице и последовал за Зоей.

Они ехали по Москве. За рулем сидел Скачко, Зоя с мрачным видом сидела рядом.

– Завтра можешь не выходить на работу?

– Могу. А что? – Она недоуменно взглянула на него.

– Вот и не ходи!

Зоя вдруг догадалась, о чем он говорит, и тревога, как быстрое пламя, охватила ее.

– Завтра вы его арестуете?!

Полковник не ответил, Зоя похолодела. Она вытащила сигареты из сумочки, нервно закурила. Полковник хмуро взглянул на нее, но одергивать не стал.

– Вы что, в самом деле хотите его арестовать?!

– Не надо говорить об этом вслух. Пока это государственная тайна.

– Тогда зачем же ты мне об этом рассказываешь?! – вдруг вскипев, зло бросила она. – Я что, твое доверенное лицо или твоя подружка?! Зачем мне твои откровения?! Зачем?!

Он дернул желваками, но гнев снова сдержал.

– Я просто хотел уберечь тебя от неприятных процедур. А вышло, что я круглый идиот! Но, если ты попробуешь предупредить его, я тебе не завидую! Как и твоему сыну!

– Не надо угроз, я давно уже поняла, какой вы нежный и заботливый! – не без иронии заметила она.

– Да, я заботливый! Иначе бы не приехал. И не раскрыл страшную служебную тайну. У меня при одном взгляде на тебя… просто мороз по коже! Хочу, чтоб ты мне помогла. Только тогда я смогу помочь тебе. Подумай об этом хорошенько.

Полковник въехал во двор Зои, остановился у подъезда, хмуро взглянул на нее.

– А как же Елоховская церковь, книжный ларек?! – насмешливо спросила она.

– У нас запрещено распространение церковной литературы. А значит, там ничего не продают и не продавали!

– Ко всему ты еще и обманщик! – гневно бросила она ему в лицо. – Это, видимо, профессиональное! – добавила Зоя и, выйдя из машины, резко хлопнула дверцей.

Платонова шла к подъезду. Скачко, с трудом сдерживая ярость, смотрел ей вслед.

Беркутов в привычном режиме завершал утренний обход, приветливо здоровался со всеми продавщицами, делал замечания Лиде, которая с блокнотом шла позади и каждую реплику директора записывала. Все вроде бы происходило как обычно, и в то же время сотрудники отмечали, что директор разговаривает с коллективом как бы отстраненно. Словно что-то угнетает его и мешает сосредоточиться. Георгий Константинович подошел к Левшиной, улыбнулся ей.

– Оля, поздравляю тебя с днем рождения! – негромко произнес он. – Прими наши поздравления, пожелания счастья, здоровья, успехов в работе! Вот наш небольшой подарок!

Лида тут же выступила вперед, передала директору подарок, небольшую коробочку, перевязанную яркой лентой, и Беркутов, взяв ее, вручил подарок Левшиной. Та зарделась.

– Спасибо вам, Георгий Константинович! Приходите к нам пообедать! Хотя бы минут на десять!

– Еще раз поздравляю!

Он кивнул и двинулся дальше, продолжая давать Лиде короткие, но четкие указания. Покупатели в нетерпении толпились за дверями, а вечная баба Нюра, держа швабру в руках как посох, ждала сигнала к открытию парадных дверей.

Беркутов вышел в центр торгового зала, оглядел его, скользнул взглядом по лицам своих сотрудников, грустно улыбнулся.

– Приказываю двери открыть и всем начать работу…

Он произнес эти слова еле слышно, однако их услышали, бабе Нюре дали знак, и она тотчас распахнула парадные двери. Московский люд густым потоком хлынул в магазин, а Беркутов с Лидой не спеша двинулись к себе в кабинет.

12

Черная «Волга» двигалась по Москве. Впереди, рядом с шофером, находился Боков, позади сидели Ширшов и Капустин. Потрескивала рация. Еще через мгновение послышался голос Скачко:

– Роза, это Ястреб! Вы слышите меня?

– Ястреб, я слышу вас! Это Роза! – чуть волнуясь, отозвался Боков.

– Мы только что взяли всех директоров филиалов. Операция прошла без запинок! Ни одного срыва! Начались допросы, и все директора сознались, что сегодня подъезжали к Беркутову и передали ему в общей сложности семь конвертов, очередную взятку. Деньги опускали по традиции в верхний ящик письменного стола, как обычно, в конвертах! Конечно же, он наверняка успел их переложить по своим конвертикам, так что поищите денежки в ящиках его стола. Запомните: в первом ящике у него кнопка сигнализации. Надо сразу взять ее под контроль, мало ли что! Ну, ни пуха!

– К черту!

Боков отключил рацию, помрачнел.

– Все слышали?

Капустин кашлянул.

– Я это к тому, что и у нас все должно пройти без запинок! – проговорил Боков. – Ширшов, обыщешь все ящики письменного стола! Нам надо найти эти чертовы деньги! Я выражаюсь ясно?!

– Так точно! – ответил Ширшов.

Люся бойко печатала на машинке, а первые просители с нетерпением ожидали возвращения Беркутова, когда в приемную вошли Боков, Капустин и Ширшов. Люся бросила на них беглый взгляд, кивнула им.

– Присаживайтесь, товарищи! Георгий Константинович скоро подойдет! – бросила она им.

– А когда он подойдет? – спросил Ширшов.

– У Георгия Константиныча утренний обход, он скоро уже кончится. Да вы присядьте!

Люся улыбнулась им, приняв за просителей, кивнула на стулья, на которых уже сидели три важных гостя. Боков и его команда уселись на стулья.

Из торгового зала послышался голос Беркутова: «Все начинаем работать!» И Люся бросила многозначительный взгляд на посетителей, давая понять, что директор сейчас придет. Из торгового зала донесся невнятный гул голосов, а еще через мгновение в приемной появился Беркутов, заулыбался всем посетителям.

– Добрый день, дорогие товарищи! Через пять минут я всех приму, только сделаю два важных звонка!

Он приветливо улыбнулся, но тут поднялся Боков, предъявил свое удостоверение. Беркутов взглянул на него, похолодел, все понял, кивком пригласил в свой кабинет. Боков, а за ним Ширшов и Капустин прошли вслед за Беркутовым. Дверь закрылась.

– Опять без очереди! Своих-то зачем подрезать?! – недовольно бросил один из просителей, требуя справедливости скорее от Люси, нежели от Беркутова.

Остальные кивками поддержали его.

Беркутов сразу подошел к столу, занял свое место. Боков занервничал, кивнул Ширшову, поспешил к Беркутову, протянул ему руку, казалось, желая поздороваться.

– Еще раз доброе утро!

Протянул свою руку и Беркутов:

– Доброе утро!

Боков сжал его руку, с силой отвел ее от стола. Подскочил Капустин и надел на запястья директора наручники.

– Вы арестованы, гражданин Беркутов! – суровым тоном объявил Боков. – Присядьте!

Боков указал на стул у окна, Капустин сам отвел туда Беркутова, чуть ли не насильно усадил на стул. Ширшов шагнул к письменному столу, открыл верхний ящик. Там лежала пачка денег. Ширшов выложил ее на стол, взглянул на Бокова. Тот подошел, взял деньги. Достал из кармана диктофон, включил его, подошел к Беркутову.

– Что за деньги лежали в верхнем ящике вашего стола?

– Я могу позвонить Галине Брежневой или генералу Чурбанову? – бросил Беркутов.

– Перебьетесь! – отрезал Боков. – Я вас спросил: что это за деньги лежали в верхнем ящике вашего письменного стола?

– Это личные мои деньги. Собирался купить жене сапоги.

Боков усмехнулся, покачал головой.

– Обыщи все ящики! – приказал он Ширшову.

Антон бодрым шагом шел по скверу, погруженный в свои мысли. Он дошел до скамейки, у которой влюбленные постоянно встречались, и наткнулся на Машу. Она поджидала его. Увидела, поднялась, радостно заулыбалась, глядя на него. Антон остановился, но старался на Машу не смотреть, поглядывая по сторонам.

– Здравствуй! – тихо проговорила она, не сводя с Антона нежных и влюбленных глаз.

– Привет.

– Ты извини, это я виновата в том, что случилось, – покраснев, пробормотала она.

– Ты ни в чем не виновата! Я уже взрослый мальчик и за все привык отвечать сам!

Она, улыбнувшись, кивнула, глядя на него не отрываясь, но Антон с хмурым видом молчал.

– Они били тебя?

– Нет, поили вкусным чаем с земляничным печеньем! – разозлившись, процедил он.

Маша вздрогнула, улыбнувшись, качнула головой.

– Сильно били?

Антон усмехнулся:

– Ну что ты несешь?! Проконсультируйся у своего мужа о том, как сейчас обращаются с арестованными.

Маша помрачнела.

– Ты стал так груб со мной! Да, я виновата перед тобой, но я вдруг обнаружила, что сама еще девчонка. – Маша жалобно посмотрела на него. – Я люблю тебя!

– Давай расставим все точки над «i». Мне зона светит. Скорее всего, получу лет шесть. Так что тебе лучше держаться от меня подальше! Ты хоть это понимаешь?! Иначе и тебя вытурят из университета с «волчьим билетом»! – сердито бросил ей Антон. – Включи наконец вторую сигнальную систему, черт тебя подери!

– На какую зону? – растерянно пробормотала она.

– Скорее всего, на мордовскую! Всех диссидентов пока что отправляют туда. Даниэль, Марченко, Синявский – все там побывали. А потому ни к чему, чтобы нас видели вместе. У тебя ученики, кафедра, защита диссертации, карьера, а у меня теперь другая дорога. Отсижу шесть лет, а перед отъездом из Союза, может, увидимся, если захочешь! – он грустно улыбнулся. – Чава-какава!

Антон помахал ей рукой и двинулся по скверу. Маша помедлила и бросилась догонять его. Догнала, пошла рядом.

– Мы с мужем решили разойтись, – еле слышно проговорила она. – Я осталась одна…

– Помиритесь! – он усмехнулся. – Ты ведь у нас красотка! Умненькая, а он при этом режиме для тебя надежная крепость. И вроде бы не ревнивый, если я не ошибаюсь.

Маша тотчас обиделась, остановилась. Но Антон упрямо шел вперед, и она снова догнала его.

– Как ты со мной разговариваешь?! Я не давала тебе повода так по-хамски говорить со мной!

Антон улыбнулся:

– Не обижайся, Машук! Я не со зла. Просто запомни все, что я тебе сказал. Не будь глупой овцой и подумай о будущем! Не приставай больше ко мне! Привет мужу!

И Антон, ускорив шаг, двинулся дальше. Маша с болью посмотрела ему вслед.

Зоя Сергеевна, стоя у кухонного окна, не спеша потягивала кофе, сигарета дымилась в пепельнице. Она наблюдала, как мальчишка-сосед, напрягаясь изо всех сил, подтягивался на турнике. Два раза он подтянулся, а вот в третий подтянуться не удавалось. Часы показывали без двадцати пяти одиннадцать, когда тишину квартиры разорвал длинный телефонный звонок. Зоя вздрогнула и не сразу взяла трубку. Она догадалась: звонят из гастронома.

– Зоенька, это ты? Лида беспокоит. Жору арестовали!

Больше Лида ничего сказать не успела. Нахлынули слезы, все перемешав. Из трубки послышались громкие всхлипы, гортанные звуки, от которых у самой Зои перехватило дыхание и так сжало сердце, что потемнело в глазах, хоть она и знала обо всем заранее. Слезы сами собой покатились по ее щекам. Зоя прикусила губу.

– Я знаю, у тебя отгул на сегодня… – и снова провал в их разговоре, и длинное шумное дыхание Лиды. – Приезжай, пожалуйста! У меня все валится из рук!

Лида снова зарыдала во весь голос. Разговор оборвался. Зоя положила трубку. У нее словно ледяной ком застыл в сердце. Она накапала себе валокордину, выпила, присела на стул. Снова зазвонил телефон. Зоя помедлила и взяла трубку. Звонил Максимыч.

– Зоя Сергеевна, я сейчас примчусь за тобой. Как во двор въеду, ты и выходи!

И он положил трубку. Зоя вытащила платок, вытерла слезы, придав лицу мужественный вид.

Беркутова привели в камеру для допросов в наручниках, усадили на стул. Директор был уже без галстука, без пиджака, в одной рубашке, без ремня в брюках, а из лакированных итальянских туфель успели вытащить шнурки. Скачко поджидал его в камере. Беркутов поначалу его даже не заметил, оглушенный всем происходящим. А увидев незнакомца, пришел в недоумение, не понимая, кто это сидит в сторонке в обычной ветровке и с тихой улыбочкой на лице.

Беркутов вдруг вспомнил, как в этих же наручниках его выводили из гастронома. Но не через служебный вход, а через шумный торговый зал и центральный вход. Зал был заполнен покупателями, стояла обычная суета, людской гомон, стрекотали кассы, продавцы взвешивали товар, изредка покрикивая грузчикам: «Вань, докторская кончается! Ну, где ты опять шляешься?!», «Николаша, творожных сырков коробочку – и живо!», когда в наручниках появился Беркутов. Его провели через густую толпу. Ширшов и Капустин держали директора под руки. Позади с хмурым лицом шел Боков. И весь гастроном, узрев это страшное шествие, сразу притих, оцепенел, образовав узкий коридор для их прохода. Повисла мертвая тишина. Беркутова провели через весь зал, вывели через центральный вход, посадили в черную «Волгу». Но, когда они вышли, никто из покупателей и продавцов не тронулся с места. Страх плотным колпаком повис над всеми, словно сковав каждого такими же наручниками.

Охранник, что привел Беркутова, двинулся к выходу, но Скачко его остановил:

– Младший сержант, снимите наручники с подозреваемого! И чаю нам принесите! С печеньем.

Охранник вернулся и снял наручники. Беркутов поморщился, стал массировать запястья. Охранник ушел и тотчас вернулся с чаем. Печенье и сахар лежали в вазочке. Он поставил все на стол и ушел.

– Прошу, Георгий Константинович, угощайтесь! Конечно, это не вафли «Лесная сладость», но тоже ничего. Да, кстати, поздравляю вас с рождением внучки!

Беркутов хмуро кивнул, взял печенье. Размочил в горячем чае, стал есть.

– Вы всех чаем угощаете? – поинтересовался он.

– Только избранных!

Полковник же к своему стакану не притронулся. Беркутов выпил половину стакана, достал платок, промокнул пот со лба, взглянул на полковника.

– В чем вы обвиняете меня? – не выдержав, поинтересовался Беркутов.

– В организации системы взяток высшим должностным лицам. И меня прежде всего интересует: кому, сколько и каким образом вы выплачивали денежные суммы? Мы все знаем про конверты, продуктовые посылочки, премии, подарки, но хотим подробный отчет получить от вас. Желательно в письменном виде.

Беркутов, выслушав это обвинение, неожиданно улыбнулся.

– Проверьте нашу бухгалтерию, плановый отдел, у нас каждая копейка на учете. Никаких поборов с продавцов, а уж тем более с покупателей мы не вели. У нас постоянно ведутся контрольные замеры, нет ни одной жалобы со стороны покупателей. Предъявите мне обоснованное обвинение, подтверждаемое фактами! И если таковое я увижу, то с ним соглашусь!

Скачко усмехнулся:

– Мы все знаем, Георгий Константинович! За счет чего и даже сколько вы каждый месяц передавали наверх в виде конвертов и продуктовых наборов. Надеюсь, вы умный человек и мы поладим, а ваше запирательство только повредит вам. Послушайтесь моего совета! – Полковник многозначительно взглянул на него.

Беркутов улыбнулся и кивнул:

– Благодарю за ценный совет, но мне не в чем пока признаваться! А вот земляничное печенье действительно хорошее, и вафлям «Лесная сладость» никак не уступает. Кстати, это печенье всегда есть у нас в кондитерском отделе.

Скачко покачал головой:

– Еще нам нужны фамилии тех, кому вы передавали эти посылочки и конверты. Желательно составить общую опись всего переданного вами наверх и общую денежную сумму! Сотрудничество со следствием вам зачтется.

– А полы помыть вам не надо?

– Нет.

– Я знаю, Вере Петровне Анилиной вы тоже обещали, что она увидит своих деток. Но вместо этого она получила пятнадцать лет! За что, скажите мне?!

Вопрос был задан напрямую, и Скачко не смог сразу на него ответить. Пожал плечами:

– Я не судья. Мое дело вести следствие.

– Но вы же мне обещаете скидки и зачеты?! – усмехнулся Беркутов. – Зачем же обещаете, если не судья?!

– Это не мои предложения, Георгий Константиныч, – уклончиво ответил полковник. – Вы персона грата нашей торговли, а потому и суд над вами будет вестись в особом порядке!

– Это вне закона, что ли? – усмехнулся Беркутов.

– У закона есть разные статьи. Их по-разному применяют. Вы об этом вроде бы должны знать!

– Наслышан! – Беркутов помрачнел. – Я больше ни слова не скажу без своего адвоката, Эдуарда Петровича Гарумова! По закону я имею на это право, и это мое категоричное требование!

Он замолчал. Несколько секунд они оба молчали. Скачко глотнул холодного чая из стакана, взглянул на Беркутова и кивнул. Нажал на кнопку вызова. Вошел охранник.

– Увести! – приказал Скачко.

Охранник отдал честь, надел на Беркутова наручники и увел его из камеры для допросов.

Култаков с мрачным видом расхаживал по кабинету. Скачко сидел за столом генерала.

– А наш козырь, я имею в виду Зою Платонову, ты почему не использовал?

– Я его пока попридержал…

– Почему?!

– Беркутов настроен слишком воинственно. Такое ощущение, будто он знал, что его арестуют, и сам арест не дал того эффекта, на который мы рассчитывали, – он помолчал. – Да и противника мы недооценили! Делать нечего, придется решать вопрос о его адвокате. Без него он не будет отвечать на наши вопросы.

– Это ты недооценил противника! – мгновенно вскипел Култаков. – Ты провалил первый допрос! А ко мне жаловаться пришел?! Да я сам тебе голову оторву! А уж мне, видно, до пенсии не дотянуть. Да-а, веселые денечки настали!

Генерал на мгновение задумался. Он сел за стол, помедлил, снял трубку с «вертушки», набрал трехзначный номер.

Зоя вошла в свой кабинет. Лида, увидев ее, кинулась к ней на грудь и разрыдалась. Зоя обняла ее, погладила по спине, прикусила губу, чтоб самой не расплакаться.

– Ну-ну! Надо держаться, Лидуша! Никто не должен видеть наши слезы!

– Да-да, ты права!

Лида вытащила носовой платок. Зазвонил телефон. Зоя взяла трубку.

– Платонова!..

Несколько секунд она молчала, потом сказала: «Хорошо», – и положила трубку.

– Из горкома звонили. Засуетились! Требуют провести партийное собрание и исключить… Георгия Константиновича… из партии. В связи с арестом.

Лида снова заплакала, отвернулась. Дверь приоткрылась, заглянула Люся. У нее на глазах тоже были слезы.

– Из управления звонят, просят Лидию Санну!

– Скажи, ее валерьянкой отпаивают. И всех посылай подальше, а нам чайку, пожалуйста, и закусить, – попросила Зоя.

Люся кивнула и скрылась. Зоя открыла один из шкафов, достала оттуда бутылку армянского коньяка и пару коньячных бокалов.

– Это нам не помешает!

Зоя плеснула коньяк в бокалы, принесла один Лиде.

– Выпей, подруга! Надо держаться! У тебя дочка в роддоме! Теперь ты одна за всех в ответе.

Лида взяла бокал.

Боков пил чай, когда в кабинет зашел Скачко, устало плюхнулся в кресло. Боков налил ему чашку кофе и дал бутерброд с колбасой. Скачко закурил, глотнул кофе.

– Ну, что?!

– Если б мы взяли Беркутова полгода назад, то выиграли бы! – жестко проговорил Скачко. – А мы затянули, Беркутов успел подготовиться, смириться с той мыслью, что его арестуют. Первый тайм мы уже проиграли. И, кажется, проигрываем второй.

– И что теперь?

– Вступать в схватку, что еще! Адвоката к Беркутову допустить разрешили, и нам надо найти улики, которые бы потянули на хищения госсредств в особо крупных размерах. Всего-то! – усмехнулся он. – Но для этого надо, чтоб Беркутов заговорил. Без его признаний мы ничего не докажем. И нас с тобой выгонят! Придется приискивать место на стороне. Ты вроде юридический оканчивал?

Боков кивнул.

– Тебе легче! А я трудовиком в школу. Или хозяйственником каким-нибудь? – он усмехнулся. – Лошадь есть, хомут найдется! Что дал обыск квартиры?

– Ничего.

– Что значит «ничего»?!

Боков развел руками.

– В семейной копилке тысяча двести рублей. Обстановка как у всех. Имеются картины на стенах, но они все современные, подаренные. Книги тоже обычные. У жены украшений мало. Словом, пока никаких богатств, никаких зацепок!

Скачко нахмурился.

– Ну вот, я же тебе говорил! Это не Аримин! Металлоискатели брали с собой?

Боков кивнул.

– Повтори обыск еще раз! – помолчав, попросил Скачко.

– Какой смысл?

– Я сказал, повтори еще раз! – сдерживая ярость, прорычал он.

Боков кивнул.

– Могли что-нибудь и пропустить, – смягчил тон Скачко. – Когда обыск на даче?

– Через пару дней. Я хочу перед этим опросить соседей: что Беркутов копал, что сажал и прочее.

Скачко согласно кивнул головой.

– Я на тебя надеюсь, не оплошай! Надежда всегда умирает последней! Подлей еще кофейку.

Боков неожиданно достал откуда-то снизу бутылочку болгарского коньяка «Плиска», показал полковнику. Тот взглянул, удивился, но долго не раздумывал, махнул рукой.

– А-а, наливай!

Боков достал рюмки, наполнил их, пододвинул поближе к полковнику бутерброды. Они чокнулись, лихо выпили, стали закусывать.

– Хороша «Плиска»! Плескани тогда еще по рюмке, а то первая не дошла!

Боков снова наполнил рюмки. Они, чокнувшись, выпили.

– Тут такая новость, – вздохнул Боков. – Люба переехала ко мне… Насовсем, – промямлил майор.

Скачко, погруженный в мысли о следствии, не сразу понял смысл этой фразы. Но через мгновение он вдруг вскинул голову, улыбнулся.

– Помирились-таки?! – обрадовался полковник. – Молодцы! А я что тебе говорил?

Боков кивнул головой.

– Здорово! Надеюсь, я вам не помешаю?!

Боков вдруг замялся, и Скачко, взглянув на него, только сейчас все понял, нахмурился.

– Понятно, – погрустнев, сказал Скачко. – Завтра подыщу что-нибудь и переселюсь.

– Ты только не обижайся…

– Да ты что?! Я не обижаюсь, – перебил майора Павел Сергеевич. – Больше того, я очень даже тебя понимаю: в такой ситуации вам надо одним побыть, притереться, пообвыкнуться, как говорят, а тут чужой дядька глаза мозолит.

Боков тотчас посветлел лицом от этих слов, полковник же погрустнел еще больше.

13

Накрапывал дождик. Маша возвращалась домой с занятий, шла по знакомому скверу, раздумывая о своем, когда впереди на их любимой скамейке увидела Антона. Только он был не один, а со своей однокурсницей, которая и раньше крутилась возле него. Они мило болтали под зонтиком. Однокурсница смеялась и не сводила с Антона влюбленных глаз. Маша, увидев их, застыла на месте, с трудом подавила боль, резко развернулась и пошла обратно. Антон заметил ее, уже уходящую, и с тоскливой улыбкой посмотрел вслед.

В кабинете у полковника Скачко сидел адвокат Гарумов. Вальяжный, в дорогом костюме, с золотым перстнем на мизинце, в Московской коллегии адвокатов он считался одним из лучших, и полковник, угощая его кофе, хорошо понимал, насколько важно для него, для всего хода следствия заручиться если не поддержкой Гарумова, то хотя бы его симпатией.

– Я не буду говорить о политической важности данного следственного дела, хочу лишь спросить вас, Эдуард Петрович: понимаете ли вы, что мы должны работать совместно?

– В каком плане? – осторожно спросил Гарумов.

– Как это в каком?! Мы сотрудники одной государственной системы и сообща должны решать вопросы поощрения и наказания. Мы две половинки одного целого! Разве не так?

– Ну, это в философском смысле. Но позвольте напомнить вам, Павел Сергеевич, что есть презумпция невиновности, из которой должна исходить любая система правосудия. И наша в том числе! Надеюсь, против этого вы возражать не станете?

Скачко усмехнулся, милостиво кивнул.

– Тогда я стою на этом. До приговора суда никто не может не только назвать Беркутова преступником, но и считать его таковым. И я постараюсь доказать, что Беркутов вообще не преступник, – Гарумов улыбнулся. – Он жертва!

Скачко скривился:

– Я не один месяц вел это следствие и хорошо знаю, что Беркутов преступник. Конвертики, посылочки и прочее! Вы же читали обвинительное заключение!

– Это еще надо доказать, многоуважаемый Павел Сергеич, – заулыбался Гарумов.

– Да все об этом знали! И все говорят, а кроме того, у нас есть и конкретный свидетель, который принимал участие в этих махинациях и который все подтвердит.

Гарумов мгновенно насторожился.

– Кто это?

Тут уж настала пора Скачко загадочно улыбнуться.

– Мы не только его предъявим, но и устроим очную ставку, где все сразу встанет на свои места. Я только хочу, чтобы Беркутов не упорствовал, не занимался намеренным сокрытием истины, а во всем чистосердечно признался. Убедите его и вы в этом!

Слабая улыбка скользнула по губам Гарумова. Он на мгновение задумался.

– Предположим! Но что взамен?

– Я обещаю все по справедливости и уменьшение наказания за помощь следствию.

Гарумов поморщился:

– Я хочу знать конкретно, сколько мой подзащитный получит в том и в другом случае. А вы мне, извините, гоните волну! Мы же с вами серьезные люди. Я понимаю, что вы лично эти вопросы не решаете. Но есть те, кто решает! И вот если они дадут такое обещание, то тогда я буду обсуждать это предложение с моим клиентом.

Скачко задумался:

– Хорошо, я поговорю с этими лицами. Попрошу их высказаться по данному вопросу.

– Тогда все и решим!

Гарумов поднялся, вежливо улыбнулся полковнику, они пожали друг другу руки, и адвокат вышел из кабинета.

– Черт собачий! – прорычал ему вслед Скачко.

Антон со своей подружкой в обнимку вошел к себе во двор. У «Жигулей», стоявших недалеко от подъезда, Платонова поджидал Ширшов. Увидев Антона, капитан, взмахнув рукой, подозвал его. Тот подошел. Ширшов хлопнул по крыше «Жигулей».

– Ну, принимай свою тачку! – весело проговорил капитан. – Ты меня попросил, я тебе купил! Можешь меня не благодарить, я это сделал из хорошего отношения к подрастающему поколению, которое будет жить при коммунизме!

Антон недоуменно посмотрел на Ширшова.

– Не понял!

– Что тут непонятного? Ты мне деньги давал? Давал! Подыскать недорогую машину просил? Просил! Ну вот я тебе и подыскал! Пробег всего ничего, сорок тысяч километров, машина крепкая, на ходу, еще лет семь без ремонта пробегает. Бери, и благодарить не надо! Тем более что у тебя и права есть.

Антон с удивлением посмотрел на «Жигули». Ширшов бросил ему ключ зажигания. Антон поймал его.

Подружка с восторгом посмотрела на «Жигули».

– Слушай, клевая машина! – обрадовалась она. – Ты мне не говорил, что «Жигули» покупать собираешься!

– Вот пока тебе доверенность! – Ширшов вручил Антону документ. – На неделе оформим купчую через магазин. У матросов есть вопросы?

Антон молчал, не зная, что ответить.

– Можешь прокатиться с подружкой, сам увидишь, что машинка почти новая! Ну, без обид?

Он улыбнулся, протянул Антону руку. Тот не сразу, но все же пожал ее.

– Будь здоров, не кашляй!

Ширшов подмигнул Антону и ушел. Антон недоуменно взглянул на подружку.

– Ты что-нибудь поняла?

– Я поняла, что ты «Жигули» приобрел. Почти новые!

Антон вздохнул:

– И что с ними делать?

Таня пожала плечами:

– Если это твоя машина, то никто нам не запрещает прокатиться на ней с ветерком!

И Таня, весело хмыкнув, села в «Жигули» и захлопнула дверцу. Антон помедлил, сел на место водителя, завел машину, и «жигуленок» рванул с места.

По телевизору под траурную музыку транслировалась церемония похорон Леонида Ильича Брежнева. Звук был уменьшен до предела, еле слышен. На трибуне Мавзолея стояли члены Политбюро во главе с Андроповым. На его рукаве все могли видеть траурную повязку, что негласно означало одно: председатель похорон и становится новым Генсеком. Андропов зачитал правительственное сообщение о смерти Генерального секретаря. Началась церемония захоронения Брежнева у Кремлевской стены. Гроб медленно спускали на веревках в могилу, но шел дождь, гроб вдруг сорвался и упал в яму. Раздался глухой стук. Старшинов, смотревший похороны в своем кабинете, поморщился.

– Вот идиоты! Гроб удержать не смогли! Вот и вся кремлевская команда у них такая же!

Он сидел за столом без пиджака, в черных подтяжках, обернулся к Зое, которая вместе с ним смотрела по телевизору похороны Брежнева, покачал головой.

– Леня умер, а вместе с ним похерены и наши надежды! – вздохнув, обронил он и утер сбежавшую слезу.

Зоя это заметила.

– Вы думаете, Андропов нас в порошок сотрет?

– Я не думаю, я знаю, Зоенька! Во всяком случае, дни нашей команды сочтены. И с нами он церемониться не будет! Я следующий на очереди, вот увидишь!

– Типун вам на язык, как говорила моя бабушка, – возмутилась Зоя Сергеевна.

– Передай Лиде мои симпатии, но я бессилен помочь Жоре. Думаю, как и Виктор Васильевич. Тут Рыбинец вершит свои разборки, и кто посмеет сунуться в его дела?

Старшинов нахмурился, развел руками. Зоя кивнула. Но со стула не поднялась.

– А что нам-то делать? – спросила она.

– Сухари сушить, – без тени юмора ответил он.

– Пока побудешь исполняющей обязанности. Я, конечно, попробую провести твою кандидатуру через горком, но боюсь, не утвердят. Ты была первым замом Георгия, его имя теперь осквернено, так что…

– Я и не рвусь в директорское кресло!

– Меня сейчас волнует одно: если они арестовали Георгия, то у них есть на него железный компромат! – он сложил гармошкой кожу на лбу. – Жора из крепких ребят, у них на поводу не пойдет! Кто же нас тогда предал, сударыня ты моя?

Он взглянул на Зою. Она покраснела, нервно пожала плечами.

– Я не знаю!

– Вот и я тоже! – мрачным тоном произнес он. – Жора мне говорил, что Анилина ничего не знала о наших делах?! Тогда кто, если знала одна ты?

Он в упор взглянул на Зою, нервно забарабанив пальцами по столу. Зоя от страха не могла сдвинуться с места. Холодок пробежал по спине.

– Лишь одно не дает мне поверить в твое предательство: все говорили, да я и сам наблюдал, как ты уже много лет была влюблена в Жору, а любимого человека не сдают. Ведь так?

Зоя кивнула.

– Но кто тогда, кто?! – мучаясь, пробормотал Старшинов, однако Зоя молчала. – Думай, Зоенька, это очень важно!

И он шумно вздохнул.

Гарумов сидел в камере для допросов, попивая из своего термоса чаек с Беркутовым и ведя с ним тихую беседу.

– Сегодня похороны Брежнева. Вместо него уже выбрали Андропова. Новости грустные. Одна надежда: обычно генсеки, как и любые правители, начинают с амнистий и помилований, это известная традиция. Андропов ее нарушать не будет. Но и тут нам с тобой ничего не светит. Ты, можно сказать, личный враг Генсека.

Беркутов помрачнел. Гарумов вытащил из кармана карамельку, протянул ее Беркутову. Тот взял.

– Но ведь это означает, что у нас вообще нет никаких шансов? – проговорил Беркутов.

– Ну, так нельзя говорить! Шансы на спасение всегда есть! – улыбнулся Гарумов.

– Какие у меня шансы? – спросил Беркутов.

– Во-первых, Андропов очень болен. Врачи ему и двух лет не дают! Во-вторых, за взятку больше пяти лет никогда не давали. Причем ее еще доказать надо, а я так понимаю, что у Скачко серьезных доказательств пока нет. И пока все твое дело политическое! Я думаю, вернется Гришин, и у меня есть надежда, что два тяжеловеса сумеют договориться. Андропов, круша торговую мафию, хотел ослабить позиции Гришина и захватить власть. Ему это удалось. После этого ты ему стал неинтересен. Но посмотрим!.. Меня беспокоит другое, – Гарумов глотнул чаю. – У Скачко есть какой-то важный козырь. Кто-то из твоих сдал тебя по полной! Так, по крайней мере, полковник меня уверяет. Он даже хочет устроить очную ставку между вами. Кто это, как думаешь? Кто мог тебя сдать среди твоего ближайшего окружения?

Беркутов задумался, пожал плечами.

– Среди ближайшего окружения? – Георгий Константинович недоуменно хмыкнул, развел руками. – Послушай, а этот Скачко не берет нас на испуг? Не блефует?

– Он не блефует, я его знаю! Они еще арестовали твоего первого зама по кадрам, тот что-то знает?

Беркутов отрицательно покачал головой.

– Но есть только один человек, который знает очень многое, если не все. Это мой заместитель Зоя Сергеевна Платонова. Она была ближайшей моей помощницей. Но она всегда была верна мне! Я даже знаю, она была влюблена в меня, – еле слышно выговорил он.

Гарумов кивнул. Они помолчали.

– У тебя обычные просьбы есть? Одеяло чтоб выдали, книги какие-нибудь?

– Я бы хотел, чтоб мне вернули Евангелие! Всем преступникам во всем мире разрешают иметь в камере церковные книги. Или в СССР это запрещенные книги?

Гарумов поморщился.

– Жора, не дразни ты их, умоляю тебя! Ну какого черта?! Ты же своим обвинителям даешь лишний козырь! – не выдержав, взъярился он.

Беркутов вздохнул, кивнул головой, соглашаясь с упреком адвоката.

Зоя вышла из здания Управления мосторговли, взглянула на часы, оглянулась по сторонам, ища «Волгу» с Максимычем, но тот, видимо, задерживался. Она прошла вперед несколько шагов, когда к ней подкатила черная «Волга», дверца распахнулась, и Зоя, не раздумывая, села в машину. Она еще никак не могла отойти от «нежного допроса» Старшинова, ее колотила нервная дрожь, и она, не взглянув на водителя, вытащила пачку «Мальборо» и закурила. И лишь после первой затяжки Зоя бросила взгляд на шофера. Но это был не Максимыч. Скачко, сидевший за рулем, обернулся и с улыбкой посмотрел на нее.

– Какого черта?! А где мой шофер? – возмутилась она.

– Где-то, видимо, задержался! – усмехнулся он.

Зоя напряглась.

– Я что, арестована?

– Ну что ты, Зоенька?! Однако свои обещания надо выполнять. Я хочу провести очную ставку между Беркутовым и тобой. В присутствии его адвоката. Надеюсь, ты не против? Вся процедура продлится час, не больше. И ты свободна, как ветер! До суда! Как там Антон? Своими «Жигулями» уже похвастался?

Полковник улыбнулся, Зоя помрачнела. Но Скачко не заметил этой перемены.

– Ты уже убедилась: я держу свои обещания! Даже твой сын за все переживания получил машину. И в институте никто не знает, что он побывал под арестом в КГБ. Но долг платежом красен!

Зоя задумалась.

– Куда мы едем?

– Куда скажешь! – Павел Сергеевич улыбнулся. – Очная ставка завтра в десять утра.

– Мне в гастроном!

Скачко кивнул, выехал на поворот.

– Вышлю за тобой машину.

– Я должна подумать!

Скачко резко остановился.

– Мы уже договорились! Ты сказала мне «да», я возвратил сына! А то ведь может получиться, как в той сказке: приходишь домой, а там та же дырявая хибара и опять разбитое корыто! – грозно предупредил он.

Зоя ничего не сказала, выскочила из машины. Скачко нахмурился.

Рассерженная Зоя зашла в свой кабинет. Там, попивая кофе с тортом, сидел Гарумов. Зоя, войдя и увидев в кабинете незнакомого человека, не на шутку рассердилась.

– Кто вы такой?! Кто вас пустил сюда?! – набросилась она на него.

Но Гарумов точно ожидал этой атаки, улыбнулся, поднялся из-за стола, поклонился.

– Лидия Санна меня завела, угостила кофейком, я Гарумов Эдуард Петрович, адвокат Георгия Константиновича. А вы Зоя Сергеевна? Я только что от Беркутова. Вам привет от него.

Зоя остановилась как вкопанная.

– Извините… Как там Георгий Константиныч?

– Ничего, держится.

Гарумов пристально взглянул на нее. Зоя прошла на свое место. Села. Достала коньяк, две рюмки.

– Рюмочку не хотите?

– Спасибо, не откажусь!

Он снова улыбнулся. Забрал у Зои коньяк, наполнил рюмки.

– За здоровье Георгия Константиновича! – проговорила она.

Гарумов кивнул. Они чокнулись, выпили: Гарумов сделал глоток, Зоя махнула всю рюмку, поморщилась, закусила конфетой. Гарумов исподволь наблюдал за ней.

– Мне сказали, что вы будете участвовать в очной ставке с Георгием Константинычем. Это так? – спросил он.

Зоя вспыхнула, покраснела.

– Откуда вы знаете?!

– Скачко сказал.

Она вздохнула, закрыла ладонями лицо, заплакала. Гарумов ждал, когда она успокоится. Он налил ей еще рюмку. Она выпила. Схватила сигарету, закурила.

– Как они вас заставили? – спросил Гарумов. – Я знаю, вы были верным другом Георгия Константиновича.

– Они арестовали моего сына и выпустили в обмен на мое слово, что я дам показания против Георгия Константиновича. Но я не буду участвовать в очной ставке и не буду давать показания против человека, которого я люблю и уважаю. Я вам обещаю! Вы верите мне?

Он кивнул.

– Они могут снова арестовать вашего сына, и что тогда?

– Они этим и запугивают меня! – усмехнулась Зоя.

– Они умеют не только запугивать, но и приводить свои угрозы в действие! – напомнил Гарумов.

– Сын сказал мне: мама, я лучше отсижу шесть лет в Мордовии, только ты не бери на душу страшный грех! – Зоя Сергеевна прослезилась. – У меня был только один страх – за сына, но теперь страха нет, я их уже не боюсь! Так что, если это и случится, они меня не испугают!

Гарумов кивнул, задумался.

– А знаете что? – Гарумов допил коньяк. – Мы сделаем по-другому!..

Адвокат загадочно улыбнулся.

Скачко, барабаня пальцами по рулю, с хмурым видом стоял на светофоре. Горел «красный». Загорелся «зеленый», и полковник тронулся. Но, не проехав и десяти метров, он вдруг резко развернулся, пересек разделительную сплошную линию и поехал обратно. Послышался милицейский свисток. Скачко остановился. Подошел гаишник, Скачко показал свое удостоверение. Гаишник задумался.

– Я все понимаю, но… – хмурясь пухлым лицом, завздыхал гаишник. – Однако нарушение налицо!

– Послушайте, лейтенант! У нас идет важная операция, я выполняю секретное поручение Юрия Владимировича Андропова! А вы ее срываете! Хотите неприятностей на свою задницу? – жестко проговорил он. Гаишник помедлил, но вернул удостоверение, отдал честь.

Костя вошел на склад. Лида с кладовщицей сверяла накладные с грузом в коробках. Еще через секунду она заметила Костю. Он стоял на пороге с букетом роз.

– Вам кого, молодой человек?

– Вас, Лидия Санна!

Кладовщица удивленно посмотрела на Лиду. Та смутилась.

– Выйди на минуту! – бросила Лида кладовщице. Костя подошел к Лиде, вручил цветы. Та помедлила, но взяла их.

– Вы кто?

– Я Костя, сын Георгия Константиныча от Евы. Может быть, вы слышали, – он вздохнул. – Я все ждал, что отец нас познакомит, но не получилось.

Лида расплакалась. Костя обнял ее.

– Я не знаю, виноват отец или нет, но я вас не брошу, буду помогать. Вам и Вере, – прошептал он.

Скачко, не постучав, вошел в кабинет Зои. Та, надев очки, проверяла деловые бумаги. Полковник был охвачен тревогой. Он сразу же прошел к ее столу.

– Мне не понравилась твоя последняя фраза, и я хочу от тебя услышать четкий, вразумительный ответ: ты готова исполнить свое обещание или нет?! – в упор спросил Скачко.

Платонова поднялась:

– Ты можешь арестовать меня, моего сына, отправить его и меня на зону, в тюрьму, но я не буду участвовать в твоей очной ставке и вообще давать показания на Беркутова. Это мое последнее слово. А ты поступай, как тебе заблагорассудится!

Полковник на мгновение будто окаменел. Лицо его посерело. Он задергал желваками.

– Это твое последнее слово?

– Это мое последнее слово! – Зоя отважно взглянула на него, не боясь его жесткого взгляда.

– Что ж, вызов брошен, я его принимаю, – еле слышно выговорил он.

Зоя молчала. Полковник развернулся и вышел из кабинета. Зоя еще секунду стояла перед столом, боясь шевельнуться. Потом села.

– Боже, что я делаю? – прошептала она.

14

Генерал Култаков в ярости расхаживал по кабинету, заложив одну руку в прорез кителя, как Наполеон.

– Так все хорошо начиналось, и вдруг все рухнуло?! Я не могу этого понять! Мы что, перехвалили тебя?! Или ты надорвался?! Генеральских погон больше не хочешь?! Что случилось?!

Скачко, опустив голову, стоял перед генералом.

– Видимо, пора меня на переплавку, – грустно усмехнулся он.

– А мне вот не смешно, Пал Сергеич! Юрий Владимирович занял пост Генерального секретаря, он доверил нам довести начатое дело до конца, и чем мы ответим на это доверие? Простите, Юрий Владимирыч, нас пора на переплавку?! Тебя я могу переплавить! Так переплавить, что не возрадуешься! Но сначала ты закончишь это дело! И за провал его ответишь головой! Иди!

Скачко развернулся и вышел из кабинета.

Ширшов с Капустиным копали широкую канаву. Боков, Скачко, Лида и понятые стояли наверху, нервничали. По участку с металлоискателем расхаживал технический эксперт. Скачко отошел в сторону, закурил. Вдруг лопата Ширшова звякнула о металл.

– Есть! – радостно выкрикнул он. Скачко бросился к нему. Ширшов с Капустиным вытащили наверх алюминиевый бидон. Скачко, выбросив сигарету, сам открыл крышку. Но бидон оказался пуст. Скачко даже просунул туда руку и прошарил все рукой. Боков обратился к Лиде:

– А почему был зарыт пустой бидон?

Лида развела руками.

– Мы дачу покупали у прежних хозяев. Сами, насколько помню, мы ничего не зарывали. Да и сажали-то мало.

Она смахнула слезу. Скачко нахмурился, подошел к эксперту, который ходил по участку с металлоискателем.

– Ну, что?

– Пока ничего. Деньги могут быть спрятаны в деревянный ларец, полиэтилен, кожаную сумку, искатель их не определит. Если только весь участок перепахивать?!

Скачко оглядел небольшой участок. На нем, кроме небольшой дачки, стоял еще и сарайчик.

– Может быть, с дома начнем? – предложил он.

– Успеем! Пока погода хорошая, давай лучше натурный участок отработаем, – возразил эксперт.

– А что тебе интуиция подсказывает?

Эксперт нахмурился:

– Она подсказывает, что если деньги и хранили здесь, то давно перепрятали в другое место. Особенно после обыска у Аримина. Такие новости быстро расходятся.

Скачко кивнул.

Полковник, вернувшись в управление, зашел к себе в кабинет. Телефон надрывался. Скачко снял трубку. Звонила Маша. Она набросилась на мужа – снова пропал Антон.

– Ты опять арестовал его?!

– Я его не арестовывал!

– Тогда где он?!

– Откуда я знаю? У меня своих забот полон рот!

– Если ты его арестуешь, я подниму на ноги всю международную общественность!

– Да пошла ты!

И он бросил трубку. Поднялся на ноги, нервно заходил по кабинету. Налил в чашку холодного кофе, сделал глоток, поморщился. В кабинет заглянул Боков, увидел Скачко, зашел к нему.

– Ты соль в кофе добавляешь?

– Немного. Для вкуса.

– Но этот пить невозможно!

Боков попробовал и тоже поморщился.

– Извини! – он усмехнулся, развел руками. – Недоглядел, переборщил. У нас неприятности?

– Где ты их видишь?!

– По лицу вижу.

Скачко взглянул на себя в зеркало, пожал плечами.

– А вот я ничего такого не вижу. Просто паршивое лицо!

– По твоим глазам видно: что-то случилось, – сказал Боков. – Они грустные, потерянные!

Полковник усмехнулся.

– Да ничего особенного не случилось. Если не считать того, что Зоя Платонова отказалась давать показания против Беркутова, и генерал готов меня на куски порезать! – Скачко усмехнулся. – Так что подам в отставку, а ты пойдешь на мое место. Наращивай обороты, Геннадий Григорьевич!

– А что, если нам снова арестовать Антона Платонова?

Скачко усмехнулся.

– Еще одна головная боль! Подожди… – он вдруг задумался, простонал: – Черт!

Он стукнул кулаком по столу.

– Как же я не догадался?!

– Что такое?! – не понял Боков.

– Зоя отказалась давать показания, а следом за этим исчез Антон. Что это значит?

– Это значит, она его спрятала, потому и отказалась.

– Слушай, сообразительный, а? – имитируя кавказскую интонацию, проговорил полковник.

– Давай подадим во всесоюзный розыск! – предложил Боков.

Скачко нахмурился.

– Зачем?

– Арестуем!

Скачко покачал головой.

– Арестовал бы! Если б не твой Ширшов, если б не моя Маша, если б я сам с его мамашей не наломал дров! Думаешь, Гарумов пройдет мимо этих фактов?! И Маша пригрозила поднять всю международную общественность! Мы только подставимся!

Боков кивнул.

– Я тут на досуге перечитал допросы Анилиной, – заваривая новую порцию кофе, задумчиво проговорил он. – Она там упоминает, что взятки шли и директорам райпищекомбинатов, кондитерских фабрик, выпускавших дефицитную продукцию. Можно найти эти фабрики, комбинаты, их директоров.

– Ты считаешь, они вприпрыжку побегут заявлять, сколько им перепало от Беркутова? – усмехнулся Скачко.

– Можно сделать так, что и побегут! – невозмутимо ответил Боков.

Скачко взглянул на него.

– Понимаешь, от вести об аресте Беркутова их уже всех колотит. Многие в панике: а вдруг заговорит? Так вот, мы объявим амнистию тем, кто сам, добровольно придет и расскажет о взятках Беркутова. И статья имеется! А тем, кто не придет, пригрозим всей суровостью закона. Уверен: дрогнут! – загорелся Боков. – А узнав, что мы держим слово, к нам прибегут и остальные!

Полковник задумчиво хмыкнул, покачался на стуле. Глотнул кофе, утвердительно качнул головой:

– Собирай список дефицитников! Попробуем их просветить твоим огнем раскаяния.

Боков обрадовался, кивнул.

– Как у тебя с Любой?

Боков улыбнулся.

– Пока неплохо. Я доволен, она тоже! А теща по телефону мне даже призналась, что устала от дочери. А потому можно сказать, что разлука пошла нам только на пользу. – Он улыбался во весь рот.

– Да ты просто сияешь от счастья, как медный самовар! – удивленно хмыкнул полковник. – Надо же, не думал, что такие счастливые экземпляры в природе еще появляются.

Боков сам удивлялся своему счастью.

Скачко допрашивал Беркутова в камере для допросов. Рядом с подозреваемым сидел Гарумов.

– Мы изъяли у гражданки Платоновой тетрадь, в которую были занесены фамилии, а напротив них проставлены, видимо, суммы. Зачитаю: Брежнева – восемьсот, Афанасьев – четыреста, Щелоков – восемьсот, Чурбанов – восемьсот, и так далее. Что это за тетрадь?

Гарумов сразу же поднял руку, запрещая Беркутову отвечать.

– Вы обнаружили тетрадь у Зои Платоновой, вот и спрашивайте у Платоновой, – улыбнулся он. – Мой подзащитный к тетради никакого отношения не имеет!

– Георгий Константинович, вы согласны с ответом адвоката?

– Согласен, – ответил Беркутов.

Слабая улыбка окрасила лицо Скачко.

– Но в тетради есть еще одна запись: «Беркутов – двести». Что она означает?

Гарумов поднял руку.

– Еще раз объясняю товарищу полковнику: это тетрадь Платоновой и никакого отношения к Беркутову не имеет!

Скачко молча кивнул.

– Но в этой же тетради, на этой же странице, в конце всех перечисленных сумм есть слово «Закрыто». Графологическая экспертиза подтвердила, что слово написано вами, Георгий Константинович. Что это за слово?

– Покажите акт экспертизы! – потребовал Гарумов.

Полковник вытащил бумагу, передал адвокату. Тот взял ее, надел очки, удивленно приподнял брови.

– Да, там нет печати, но ее мы завтра поставим, – развел руками Скачко. – Пока ее печатали, отдел кадров закрылся! Но суть от этого не меняется.

– Вот завтра обо всем и поговорим! – улыбнулся Гарумов, вернул полковнику бумагу.

Скачко просверлил адвоката яростным взглядом. Гарумов же смотрел на него ласково и дружелюбно.

– Павел Сергеевич, вы же кадровый офицер, старый работник Комитета. Разве я устанавливал законы, по которым мы работаем? – он улыбнулся. – Вы их и устанавливали! А теперь недовольны! Я понимаю. Раньше было проще. Кулак – это и есть закон! Но опять же, вы хотите убедить всех, что с тиранией в стране покончено. Тогда давайте жить по закону!

Гарумов посмотрел на часы.

– Через десять минут у Георгия Константиновича обед, – напомнил Гарумов.

– На сегодня допрос закончен, – уставшим голосом объявил Скачко, нажал на кнопку вызова. В камеру вошел охранник.

Старшинов вошел в уютную гостиную, где по стенам висело несколько старинных пейзажей в золоченых рамах. Мебель была тоже старая – сервант, подставка для часов и круглый стол из карельской березы. В углу горел торшер. Ева вошла за ним следом, включила большой свет, но Николай Иваныч нахмурился, замахал руками.

– Не надо! Не люблю яркий свет. В старости при таком свете видишь, что в запечного таракана превратился! – Он усмехнулся.

Ева выключила верхний свет. Старшинов достал бутылку армянского «КВК», вытащил из кармана банку черной икры, банку крабов, лимон и выложил все на стол.

– Пара рюмок и белый хлебушек найдется? – спросил Николай Иванович.

Ева кивнула, отправилась на кухню.

– И маслица захвати! – крикнул он ей вслед.

Старшинов увидел фотографию Беркутова в рамочке на серванте, подошел к ней, вгляделся. Беркутов был хорош на ней, импозантен. Ева принесла масло, хлеб, рюмки и консервный нож. Николай Иванович присел за стол, стал открывать икру и коньяк.

– Чайник поставить? – Ева взглянула на Старшинова.

– Не надо! Чай не водка, много не выпьешь, – пошутил он и сам же тихо рассмеялся своей шутке.

– О Георгии-то слышала?

Ева кивнула. Старшинов разлил коньяк по рюмкам.

– За что его?

– За все! За то, что хороший мужик был! Давай выпьем за Жору!

Они чокнулись, он махнул до конца, она же чуть пригубила. Старшинов открыл икру, сделал несколько бутербродов с маслом и икрой. Снова наполнил свою рюмку.

– Рыбинец задумал свалить старую торговую мафию, считает, что новая будет лучше. Однако все воруют. Воровство не изжить! На-ка!

Он протянул ей конверт с деньгами.

– Это от него! Он перед арестом просил передать.

Ева не шевельнулась, боясь притронуться к конверту. Старшинов заметил этот испуг, помрачнел, поднялся, положил конверт на сервант.

– Георгий эти деньги своим горбом, между прочим, зарабатывал. Тебе не нужно, сыну отдай! Он молодой. Девушку в ресторан сводит, мороженым угостит, – хмуро отреагировал он. – Он из «Труда» ушел, что ли?

Ева кивнула.

– А куда?

– Пока еще сам не знает. На свободных хлебах, это так у них называется. То там, то здесь, – она кротко улыбнулась. – Обещают договор на книгу.

– Тем более деньги пригодятся! Передавай ему привет от меня.

Он быстро выпил и снова наполнил рюмку. Помолчал.

– Может быть, в последний раз видимся, – негромко проговорил Старшинов. – Извини, если обидел чем!

Он вздохнул, махнул рюмку, поднялся, отвесил Еве короткий поклон и вышел. Хлопнула входная дверь. Ева вздрогнула. Слезы заблестели в ее глазах.

Лида сидела на кухне за столом. На ее тарелке лежали две котлеты с горошком, такая же тарелка с котлетами и горошком стояла на другом конце стола. Но место мужа пустовало. Из дальней комнаты доносился детский плач. Лида услышала его, поднялась и пошла в комнату дочери. Вера кормила ребенка грудью. Лида с тихой улыбкой смотрела на них.

– Ты же встречалась с Гарумовым и не сказала мне, как там папа? Что он говорит?

– Говорит, что твой отец жив-здоров и бодр духом!

– А ты не спрашивала у Гарумова по поводу свидания? Внучку бы показать ему! Вот бы он порадовался!

– Свидания отцу не дают. Во время следствия свидания вообще запрещены.

– Что за страна?..

– Советский Союз! Ты только не волнуйся, а то молоко может пропасть!

– Я не волнуюсь! Но я страдаю! – Вера с грустью посмотрела на мать.

Лида сочувственно покачала головой.

– Киса, я тебе поесть приготовила. Покормишь, приходи! Я не могу одна ужинать.

– Хорошо.

Лида вздохнула, поднялась, вышла из ее комнаты.

Полковник спал в своем кабинете, в кресле, когда зазвонил телефон. Скачко нашарил рукой кнопку настольной лампы, надавил на нее, вспыхнул свет, посмотрел на часы: половина второго. Телефон продолжал звонить. Скачко поморщился и снял трубку.

– Полковник Скачко слушает? – полусонным голосом прогудел он. Но в трубке молчали, хотя робкое дыхание Павел Сергеич услышал. – Эй, кто там, назовитесь! Или я повешу трубку!

– Это я, Маша… – послышался испуганный голос.

Скачко вздохнул.

– Я тебя разбудила?

– Нет, я работал.

– Извини, но мне твой Боков сказал, что ты спишь у себя в кабинете. Это правда?

– Нет, я здесь работаю.

– А где ты спишь?

Повисла пауза.

– Тебя интересует именно «где», а не «с кем»?

– Меня интересует и то и другое.

– А ты сейчас одна?

– Да.

– Почему?

– Мы расстались.

– Почему?

– Он сказал, мы не подходим друг другу!

У Маши слезы навернулись на глаза.

– А мы разве подходим?

Повисла пауза. Маша не знала, как ответить на этот вопрос. И он, видимо, тоже. Сидел и молчал.

– Ты должен знать ответ на этот вопрос.

– Ты меня разбудила, чтоб задать этот вопрос?

– Ты сказал, что работал.

– Да, извини!

– Но я тебя разбудила, чтоб сказать совсем другое… – Она на мгновение умолкла. – Я хочу тебе сказать, что ты можешь спать и дома, я не против. Я не выгоняла тебя!

– Я подумаю.

Она облегченно вздохнула.

– Ну вот и все, что я хотела сказать! Извини, что разбудила. До свидания!

– До свидания!

Она положила трубку.

– А когда можно приехать?! – вдруг спохватился он, но из трубки уже слышались короткие гудки.

Скачко бросил трубку, сел в кресло, потянулся за сигаретами, но пачка была пуста. Он тоскливо вздохнул, увидел, что в чашке остался кофе, глотнул, поморщился, набрал номер. На другом конце долго не отвечали. Наконец ответили, и Скачко, не дав собеседнику вымолвить и два слова, зарычал сам:

– Полторы недели прошли, где они, твои дефицитники, черт тебя подери?! Кто мне лапшу на уши вешал, райские кущи обещал?!. Ну, чего молчишь?!

– Паша, я не знаю никаких дефицитников, – послышался робкий, почти писклявый голос Маши.

У Скачко вытянулось лицо.

– Извини, Маша, это я Бокова хотел настропалить, а механически набрал тебя. Извини!

– Не за что!

Она тихо рассмеялась, положила трубку, а он опять спохватился.

– Черт! Опять забыл спросить, когда же можно приехать?!

И положил трубку на рычаг.

До открытия гастронома оставалось еще четыре минуты. Все находились на своих рабочих местах, в накрахмаленной униформе. Зоя, подтянутая, в траурном костюме, с бледным от пудры лицом стояла посреди торгового зала. Рядом с ней находилась Лида с заплаканными глазами и блокнотом в руке. Тишина стояла такая, что слышно было, о чем переговаривались люди за дверьми на улице.

– Вчера на три часа раньше закрыли! По техническим этим… причинам!..

– Дак ревизия, говорят, нагрянула! Это пишут так: «По техническим причинам!» Просто воруют много!

– А кто не ворует?

– Все воруют.

– Стреляли бы по пять человек в день, меньше бы воровали! – проворчал мужской голос.

Зоя послушала эти реплики, набрала воздух в легкие и объявила:

– Начинаем работать! Гастроном открыть!

Уборщица Нюра со шваброй в руках, стоявшая на страже, услышав возглас, тут же открыла двери. Толпа с улицы хлынула в магазин, а Зоя с Лидой не спеша двинулись к себе. Все продавцы провожали их тревожными взглядами.

Беркутов сидел в камере для допросов, осунувшийся, с короткой щетиной на щеках и подбородке. Гарумов, взглянув на него, передал две пачки сигарет и шоколадную конфету. Беркутов улыбнулся, не спеша развернул ее, потом разжевал.

– Запах работы!.. – шепотом выговорил он.

– Дома все в порядке, Лида работает, – негромко говорил Беркутову Гарумов. – Внучка растет, Вера кормит ее грудью, молоко есть, все хорошо, Георгий Константинович!

Беркутов кивнул. Гарумов показал ему фотографии внучки. Беркутов долго не мог оторвать глаз от фотографий. Но Гарумов забрал их, сунул в портфель.

– Скажи, что происходит? – с мученической гримасой спросил у адвоката Беркутов. – За три недели меня ни разу не вызвали? Они что, забыли? Или дело остановили?

– Еще чего, «остановили»!.. Собирают силы, мой милый, набирают компромат. И небезуспешно. Объявили амнистию дефицитникам, директорам пищевых комбинатов, если те дадут показания на тебя. Ты что-то им давал?

Беркутов пожал плечами.

– Да, всем давали, – помедлив, разъяснил Георгий Константинович. – Многие намекали, сами просили: к празднику, юбилею, как откажешь. И денежные поощрения были. Такая уж работа, все строилось, как говорится, на личной заинтересованности. Ты же знаешь!

Гарумов кивнул.

– Хорошее было время! – вздохнул он.

Скачко находился в кабинете генерала, Култаков спешно раздевался. Вытащил расческу, провел по волосам.

– Я от Андропова, он в больнице! Долго не пускали, очередь, всем надо, все рвутся. Боюсь, что… – Он опечалился, не договорил, махнул рукой, сел за стол. – Ну, что там по Беркутову?

Полковник открыл было рот, но генерал тотчас жестом остановил его, включил селектор.

– Спим, что ли?! Чаек, кофеек, это чья забота?!

– Моя, – отозвался Красавин.

– Так живо неси! – раздраженно бросил он и отключился.

Через секунду вбежал Красавин с подносом в руках. На нем были кофе, чай и вазочка с печеньем. Красавин освободил поднос и ушел. Култаков взял себе чай. Скачко пододвинул себе чашку с кофе, бросил сахар, стал размешивать.

– Ну, что?!

– Три заявления уже есть…

– Так они и неделю назад были! – возмутился генерал. – А я бы хотел услышать другие цифры!

– Мы каждый день занимаемся поиском этих взяточников, работаем с ними…

Но генерал перебил Скачко:

– Андропов считает Беркутова первым вором страны. И жаждет, чтобы этот отличник советской торговли получил по заслугам, а вот эти в кавычках заслуги вы и должны выявить, найти, придумать, черт вас всех побери! А вы отъелись на казенных харчах и мышей ловить перестали!

Култаков просверлил полковника сердитым взглядом.

– Встряхнись, что с тобой происходит?! Я тебя не узнаю, Паша. В кои-то веки ты выполняешь задание самого Генерального секретаря ЦК КПСС! Да я бы умер от счастья!

– Видимо, мне больше ничего и не остается, – нахмурившись, вяло огрызнулся Скачко. – Я тут с одним из этих директоров с глазу на глаз говорил, он клятвенно обещал с утра у нас появиться и заявление накатать, а наутро директор исчез! Нет его! Хоть во всесоюзный розыск подавай! Исчез, растаял!

– И что, так и не нашел?

– Нашел! На австрийском курорте! Язву лечит! Врач справку показал: ночью приступ приключился, и они отправили его на курорт.

– И ему в один день все сделали?! – не поверил Култаков.

– Да нет, он месяц уже оформлялся! А когда я с ним ласково гутарил, у него билеты уже на руках были. Но про них он мне ничего не сказал, побоявшись, что я его поездочку приторможу. Взял и укатил! Теперь вот, боюсь, как бы от страха он у австрийцев политического убежища не попросил!

Култаков нахмурился.

– И такие аттракционы у нас с Боковым по каждому директору! Не верят они, что им амнистия будет! – продолжал Скачко. – А те, кто написал заявления, уже готовы забрать их обратно. Мол, оговорили себя от страха!

Генерал поморщился.

– Ладно, иди работай! – холодно обронил он. – Но помни: мне нужен результат!

И он хлопнул ладонью по столу.

Люся бойко стрекотала на машинке, когда в приемную ввалился Костя. Люся увидела его и остановилась. Костя подошел к ней, ловким жестом достал из-под пальто розу и вручил ее Люсе. Та вспыхнула от смущения, взяла цветок.

– Спасибо!

– Про отца что-то слышно?

– Пока ничего.

– И у меня никакой информации. Мать попыталась что-то узнать, ездила в Лефортово, но передачу у нее не взяли. Их вообще не берут!

– А я хотела поехать!

– Ты в перерыв лучше никуда не выходи. Везде облавы, проверки; выясняют, почему люди не на рабочих местах. Так что обедай здесь!

– Я уже слышала про облавы. – Люся ласково улыбнулась ему.

Костя посмотрел на часы.

– Все, я побежал!

– Опять в Госплан, утверждать Продовольственную программу! – усмехнулась она.

– Увы, от решения государственных вопросов меня временно освободили. Я теперь бытовик. Свой человек в ЖЭКе! Прокладка для крана не нужна?

– Нет!

– Я позвоню тебе!

Он подмигнул ей и ушел. Люся на мгновение задумалась, но уже через секунду принялась печатать.

За столом в кабинете напротив Старшинова сидел Костиков. Он пил чай и поглощал пирожки Иры, мощно работая челюстями. Старшинов с румянцем на щеках держал в руке рюмку с коньяком, насмешливо наблюдая за проголодавшимся.

– Ты выяснил, как фамилия этого прихвостня, отказавшегося забирать заявление?

– Горяев, – не прерывая поглощения пирожков, ответил Костиков. Старшинов наморщил лоб гармошкой, задумался.

– Это такой невзрачный? С оттопыренной губой?

Костиков кивнул. Он вдруг перестал есть, вытер рот салфеткой, допил чай и устало взглянул на Старшинова.

– В целом задумка была неплохая с этой амнистией! – вздохнул Костиков. – За Горяевым потянулись и остальные. И если бы мы не спохватились, они бы нас всех повязали. Приперли бы Беркутова к стенке, а тот бы сдал нас!

– Ну, не сдал бы…

– Сдал, не сомневайся! У этих ребят сто тысяч отмычек! Знаешь, как раньше они делали? Приводили дочь с грудным ребенком и говорили: не сдашь, кого мы требуем, дочь в караул отправим! Генералы, как институтки, в обморок падали!

Старшинов, не мигая, смотрел на Костикова, затем осуждающе проговорил:

– Чушь какую-то несешь!

– Ага! Зато на сегодняшний день у нас один Горяев в штрейкбрехерах! Но я вам обещаю: и эта паршивая овца свое заявление заберет! У меня проколов не бывает!

Костиков уверенно посмотрел на Старшинова. Тот подумал и наполнил его рюмку. Они чокнулись, выпили. Костиков посмотрел на последний пирожок в вазочке, взял и быстро сжевал его. А потом поднял голову и натолкнулся на пристальный взгляд Старшинова.

– За вами назначили слежку! – обронил Костиков.

– Что это значит?

– Это значит, что арест неизбежен.

– Когда?

– От недели до месяца! Время еще есть, надо все подчистить, да так, чтобы на сберкнижке лежало сто двадцать рублей, а из антиквариата лишь одна серебряная ложка, подаренная бабушкой в девятьсот лохматом году! То же и у родственников. У Жоры триста двадцать рублей нашли, так криков было на всю Москву! – усмехнулся Костиков.

– А может быть, с нами так и надо? – вдруг спросил Николай Иванович. – Сталина же любили!

– С вами, может быть, так и надо, раз вы его до сих пор любите! – Костиков взглянул на барельеф Сталина, выдавленный на подстаканнике, и хмыкнул. – А вот со мной лучше по-другому! Я бы на вашем месте взял отпуск, отдохнул, свалил на дачу и побыл бы последние денечки с внуками! Как вам такая идея?

Старшинов помедлил, наполнил рюмки коньяком и вздохнул. Опрокинул свою рюмку.

– Вот и я тоже так думаю! – весело отозвался Костиков. – А я пока закручу ответную кампанию. Они содрогнутся от нашего удара! Потому что не ожидают его.

Он тоже махнул до конца.

– Будь осторожней! – проговорил Старшинов. – Они ведь далеко не олухи.

Костиков улыбнулся и кивнул.

– Могу вам признаться, Николай Иваныч: я жутко не люблю тюремную пищу! – Он поморщился.

Горяев сидел у себя в кабинете директора райпищекомбината и слушал своего заместителя. Тот рассказывал о пьянке в кондитерском цехе в ночную смену.

– Начали со ста грамм по поводу дня рождения, а закончилось двумя литрами!

– Но план-то сделали? – спросил Горяев.

– План сделали, но Павлов уже второй раз на пьянке попадается! Я бы предложил его уволить по статье.

Горяев задумался. Павлов был умельцем на все руки, но отремонтировать телевизор заместителю директора Никифорову отказался. Обиделся. Потому что за отремонтированный до этого магнитофон Никифоров ему и чарки не поднес. Это была серьезная обида, и Горяев в душе был на стороне Павлова. Но Никифоров любил фискалить и мог накатать донос о том, что Горяев поощряет пьяниц. Ситуация складывалась щекотливая. В кабинет без стука забежал главный инженер Крохалев.

– Прошу прощения, но тут неотложная ситуация! – объявил он, взглянув на Никифорова.

– Может быть, мне попозже? – предложил Никифоров.

– Да, давай попозже!

Никифоров ушел.

– К нам нагрянули парни из районного отдела ОБХСС! Злые как черти! Фуру с сахарным песком тут же арестовали, а эти идиоты еще и без накладной приехали! Совсем без мозгов! Но, если арестуют… С сахаром у нас совсем туго.

– Чего они хотят? – не понял Горяев.

– Я им предложил, как это водится в таких ситуациях, – Крохалев скривился, – но они хотят вас видеть! У меня такое ощущение, будто их кто-то подослал!

Горяев задумался.

– Пасли они нас!

Крохалев скривился. У Горяева задрожала оттопыренная губа. В дверь постучали. Горяев вздрогнул.

– Входите!

В дверь вошли два милиционера. Один с погонами старшего лейтенанта, второй с лейтенантскими. Оба смотрели строго и сумрачно. Горяев с Крохалевым заулыбались.

– Прошу садиться, товарищи! Чайку, кофейку, чего покрепче, закусить, заморить червячка?! – как коробейник, развеселился Горяев.

Милиционеры с теми же сумрачными лицами присели за стол.

15

Боков вошел к Скачко в пальто, злой, голодный, бросил на пол портфель, снял шляпу и сел на стул. Скачко, читавший протоколы допросов, недоуменно взглянул на майора и снова погрузился в бумаги. Боков недовольно хмыкнул, словно хотел обратить на себя внимание. Но полковник не отрывался от протоколов.

– Против лома нет приема, окромя другого лома! – пробурчал майора и стал заправлять кофейным порошком электрокофейник.

Скачко снова взглянул на него.

– Мудро!

Боков вытащил пол-литровую банку с салатом оливье, две котлеты и кусочки хлеба, завернутые в бумажные салфетки.

– Перекусим? – предложил Боков.

– Да мне уже неудобно! Ты кормишь меня вторую неделю, и я сегодня хотел пригласить тебя в наше кафе.

– Давай завтра! – Боков махнул рукой. – Тем более что к кофе у меня еще и пирожки есть! Необычные!

– В каком смысле: необычные?

– С черемухой! Любишь такие?

– Еще бы! У меня прямо слюнки потекли! – он тут же отодвинул протоколы допросов в сторону. – Ну, давай обедать! Против оливье, состряпанного твоей Любой, никто не устоит! А уж пироги с черемухой – это вообще супер!

Боков отложил половину салата в блюдце, положил сверху котлету и передал полковнику. Они принялись за еду.

– А ты знаешь, что против нас еще неделю назад началась широкомасштабная вражеская акция?

– Что ты говоришь? И кто такой смелый?! – удивился Скачко.

– В семи районных пищекомбинатах почти одновременно начались проверки райотделов БХСС. Все уверяют, что проверки плановые. Результаты налицо: все, кто хотел написать нам заявления о взятках, отказались это делать, двое, кто написал их раньше, эти заявления забрали, а сегодня и наш первенец Горяев передал адвокату Гарумову заявление, что обвинение против Беркутова он сделал под давлением! В заявлении упоминается моя и твоя фамилии!

Полковник оторвался от еды и, не мигая, посмотрел на Бокова.

Скачко на всех парах мчался на своей «Волге» по улицам Москвы. Гаишник тормознул его на повороте, жезлом приказав остановиться. Скачко притормозил. Гаишник с погонами лейтенанта на плечах не торопясь, вразвалочку двинулся к машине. Подошел, отдал честь.

– Предъявите ваши документы!

– Извини, я спешу, лейтенант! – хмуро бросил полковник, вытащил служебное удостоверение, отдал гаишнику. Тот не спеша развернул его, прочитал, сверил фотографию с оригиналом.

– Я просил ваши права и талон, товарищ полковник! – холодно заявил он.

Скачко достал права, талон, передал их гаишнику. Тот стал их рассматривать.

– А в чем дело, лейтенант?

– Нарушаем, товарищ полковник! Здесь не прерии, а многолюдные улицы столицы! Придется протокольчик составить.

Скачко помрачнел.

– А без этого никак нельзя? – спросил у лейтенанта Скачко. – Я везу начальнику управления срочную служебную депешу!

Полковник даже показал конверт с сургучными печатями.

– Никак нельзя! Прошу предъявить ваши права.

– Вы же срываете важную операцию Комитета государственной безопасности, лейтенант. Подумайте!

– А вы грубо нарушили правила вождения, товарищ Скачко! И я просто обязан пресечь вашу опасную езду!

– Я доложу об этом произволе вашему руковод-ству! – рассердился полковник.

– Вы меня запугиваете? – набычившись, мигом ожесточился гаишник.

Скачко скривился, но промолчал. Лейтенант достал компостер и сделал прокол. Скачко задергал желваками и забрал свой талон и права.

Старинные часы стояли на столе, показывая половину четвертого. Култаков в пижаме и шарфе, обмотанном вокруг горла, нервно прохаживался взад-вперед. Скачко сидел мрачный.

– Черт! Черт! Ну они у меня довыкобениваются?! – тотчас вскипел генерал.

Подскочил к телефону, стал набирать номер.

– Не спешите! Я не договорил. Самого главного еще не сказал! Только прошу вас, присядьте!

Генерал взглянул на полковника, положил трубку и сел на стул.

– Ну чего еще?! Не люблю твои паузы, – поморщился он.

– Гаишник – это еще цветочки, товарищ генерал! По-моему, контора Щелокова объявила нам войну.

– Какую войну?! – не понял генерал.

– Самую настоящую! – посерьезнел Скачко. – И мы понесли уже ощутимые потери, – твердым тоном подтвердил полковник.

На Солянке висел туман. Из тумана выныривали отдельные прохожие, но тут же скрывались в серой мгле. Култаков с горлом, обмотанным мохеровым шарфом, торопливо шел по скверу рядом с помощником Андропова и что-то темпераментно ему втолковывал.

– Передайте Юрию Владимировичу, что это вызов, открытый вызов нам! Понимаете?! Что они себе позволяют?! Кто в доме хозяин?! Раньше такого и представить себе было невозможно!

Помощник согласно кивал головой.

Скачко своим ключом открыл дверь, вошел в прихожую. Из кухни выскочила Маша. Взглянула на мужа, радостно улыбнулась.

– А я как раз грибной супчик сварила! – сообщила она. – Вдруг чего-то грибного захотелось! Не успела я об этом подумать, как заявилась моя мама и передала две нитки белых грибов. Будешь?

Скачко помедлил и кивнул. Он разделся, постоял в прихожей, погладил пальто Маши. Тихо улыбнулся.

– Иди мой руки! Я уже подаю! – выкрикнула она.

Часы показывали половину восьмого утра. Старшинов сидел у себя в кабинете и пил чай с медом. Вошел Костиков, положил газету «Правда» с сообщением о состоявшемся Пленуме ЦК КПСС, молча ткнул в строчку, где извещалось об увольнении генерала Щелокова с поста министра МВД СССР. Старшинов надел очки, прочитал. Костиков плеснул себе чаю, зачерпнул ложку меда из банки начальника, присел напротив. Старшинов снял очки, растерянно взглянул на помощника.

– Кузен Головная Боль нанес нам ответный удар. И кажется, мы проиграли. Мне бы такой силовой ресурс, – вздохнул он.

Старшинов не мигая смотрел на него. Костиков поморщился.

– И скучно, и грустно, и некому морду набить, – обронил он, допивая чай.

– Вы-то чего ни свет ни заря на работу приперлись? Я же мудрый совет вам дал. С внуками на дачу!

– Помолчи! А то чересчур говорливым стал! Без тебя тошно! – оборвал его Старшинов.

Он вытащил из стола недопитую бутылку коньяка.

Маша хозяйничала у плиты. Налила кофе в чашки, положила сухари в вазочку. Полковник сидел за столом, поглощая яичницу с колбасой и пробегая глазами газетное сообщение с Пленума ЦК КПСС. Скачко обнаружил и строчку об увольнении Щелокова с поста министра внутренних дел, посветлел лицом. Маша, заметив, что тот приободрился, присела напротив, взглянула на мужа.

– Я тут подумала… – она грустно улыбнулась. – Может, ты обратно вернешься?

Он оторвался от газеты.

– А у вас… – Он не договорил.

– У нас все кончено. Я была как в беспамятстве! Если б ты мог меня простить…

Он кивнул.

– Я тебя давно простил, – не раздумывая, проговорил полковник. – Сам чувствую себя виноватым! Вел себя как эгоист!

Маша улыбнулась.

– А уж как глупо я себя повела! Закрутила интрижку со своим студентом! Стыд какой! У меня и сейчас уши горят! Вот потрогай!

Она взглянула на мужа, и он увидел ее красные щеки и уши. Потрогал: действительно горячие. Маша вдруг поднялась, погладила себя по животу, вспыхнула от смущения. Он улыбнулся, глядя на нее.

– Новое платье?

Маша посерьезнела, даже немного обиделась, что муж ничего не понял. Села на место.

– У меня будет ребенок, – еле слышно произнесла она.

Скачко опешил, нахмурился. Даже перестал есть. Хлебнул кофе, обжегся.

– От него?

Маша вспыхнула.

– Это мой ребенок! – сухо объявила она. – Мы же мечтали с тобой о ребенке, но у нас не получалось.

Он нахмурился. Задергал желваками, и она это заметила.

– Я его все равно оставлю, потому что это мой ребенок, и никаких претензий у меня к тебе не будет, я это заранее говорю, чтоб ты не думал, что я хочу каким-то образом все это на тебя повесить. Сам решай! Как решишь, так и будет! – она грустно улыбнулась. – Еще раз прости за все! Я сама от себя такого не ожидала.

Она взглянула на часы.

– Извини, мне пора!

Маша встала и, не попрощавшись, вышла из комнаты.

Скачко не спеша расхаживал по участку Беркутова, присматриваясь к траве: нет ли проплешин или свежей травы, недавно выросшей. Наконец полковник такой кусок земли обнаружил, погладил молодую травку рукой, призвал Ширшова.

– Капитан! Здесь трава недавно выросла! А ну, покопай здесь немного!

Ширшов принялся копать. Подъехал Култаков, оглядел дачку.

– Привет всем!

Он поздоровался с Скачко за руку.

– Скромная дачка! Я думал, посолиднее будет! Ну, что?

– Пока пусто.

Он подошел к трубе, которая стояла рядом с домом.

– А это что за труба?

К ним подскочил Боков, поднялся на цыпочки – до отверстия в трубе он не доставал, – рукой стал направлять на себя воздух, который выходил из нее. Майор поморщился.

– Насколько я могу предположить, это вентиляция подвала, воздух через нее проходит! – сообщил майор. – Судя по всему, подвал сухой!

Скачко расстроился.

– Но я, товарищ генерал, отступать не привык! Мы всю землю здесь перероем, но найдем. Если, конечно, в ней что-то важное зарыто. Но меня беспокоит другое: а если в земле ничего нет?

Култаков помрачнел.

– Мы топчемся на месте. Андропов умирает. Паша, придумай что-нибудь! Прошу тебя!

Скачко оглядел дачу Беркутова, напрягся.

– Я и сам чувствую, что Беркутова надо на чем-то подловить, загнать в угол, сломать.

– На чем? – заинтересовался Култаков.

Скачко помолчал, раздумывая над ответом, пожал плечами.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи! – усмехнулся полковник. – А вообще у меня появилась одна идея, – вдруг обронил он, и взгляд его загорелся.

Беркутова ввели в камеру. Охранник вышел и закрыл за собой дверь. Выглядел Беркутов скверно – осунувшийся, похудевший. В камере сидел Култаков. Тот был в генеральской шинели и папахе. Шинель расстегнута, виднелись планки наград на груди. Беркутов в нерешительности остановился у порога. Култаков взглянул на него, первым начал разговор:

– Здравствуйте! Я генерал Култаков. Я намерен поговорить с вами без свидетелей, а значит, адвоката Гарумова при этом разговоре не будет! Вы не против?

Беркутов задумался.

– Если против, я могу уйти! – произнес генерал.

– Хорошо, я вас слушаю! Но сразу хочу заявить, что на ваши вопросы я отвечать не буду.

– Тогда садитесь!

Култаков указал на стул напротив. Беркутов присел. Култаков вытащил из кармана газету «Правда».

– Вам газеты дают?

– Нет.

– Наша недоработка! Исправим! На первой странице сообщение о Пленуме ЦК КПСС. Вот, читайте.

Култаков передал Беркутову газету. Тот взял ее, стал читать. Присел на свой табурет и генерал.

– Нет больше министра внутренних дел Щелокова, некому тебя больше защищать! В том суть!

– Об увольнении Николая Анисимовича я знаю.

Култаков хмыкнул. Беркутов положил газету на стол.

– Сарафанное радио даже в тюрьме работает, – усмехнулся Георгий Константинович.

– Не буду спрашивать, как вам передают вести с воли, хотя, как генералу, мне это знать интересно.

Култаков взглянул на Беркутова, но тот молчал, давая понять, что и на этот вопрос он отвечать не будет.

– Жалобы есть?

– Нет.

– Хорошо! Тогда о главном! Вот наши условия: вы начистоту все выкладываете: кому, когда, сколько. Нас интересуют верха! Вы же стрелочник, человек системы. А мы, учитывая вашу помощь следствию, определяем вам пять лет колонии общего режима. Ты еще молодой, вернешься, поможем устроиться! Конечно, не директором большого предприятия, но на холоде не оставим, как говорится! Ну как, договорились?

Беркутов задумался, затем проговорил:

– Для меня это несколько неожиданно…

– Нет, конечно, ты подумай, мы тебя не торопим! Условия, на мой взгляд, неплохие, – сухо заметил генерал. – Да и лучших никто больше и не предложит!

Култаков посуровел, поднялся.

– Ну что, подумаешь?

– Подумаю.

Поднялся и Беркутов.

– Думай, казак, думай! – генерал неожиданно повеселел. – Мы предлагаем один раз!

– А это вы предлагаете или…

Он не договорил. Но кого имел в виду Беркутов, нетрудно было догадаться. Понял и Култаков.

– Да, я говорил об этом наверху, и мне, то есть вам, предложили эти условия. Я их лишь озвучил.

Они помолчали.

– Вам суток на принятие решения хватит?

Беркутов напрягся.

– Я могу посоветоваться со своим адвокатом?

– Да, конечно.

– Когда Эдуард Петрович смог бы встретиться со мной?

Култаков посмотрел на часы.

– Я думаю, самое позднее около пяти, не позже! Что ж, тогда завтра утром мы будем ждать вашего решения, – сдержанно улыбнулся Култаков. – Как говорят, время пошло!

Маша неторопливо шла по коридору со студенткой, живо обсуждая ее курсовую.

– Не надо вообще упоминать в курсовой, что просветитель Новиков был масоном! Зачем это тебе?! Ты рассказываешь о его бурной книгоиздательской деятельности, о его свободолюбивых взглядах, а масоны тут совсем ни при чем.

– Как это ни при чем, если он был один из активных деятелей русского масонства?!

– Ты хоть понимаешь, кто такие масоны?! – накинулась на нее Маша.

– Масоны – это религиозная секта такая! – выпалила студентка.

Дорогу им преградил Антон.

– Мариванна, можно с вами переговорить?

Маша остановилась, недоуменно взглянула на Антона. Он с виноватым видом смотрел на нее.

– Вы с какого курса?

– С третьего! Антон. Я одно время посещал ваш семинар по современной литературе.

– К сожалению, я вас не помню! – она нервно передернула плечиками. – А что вы хотите?

– Я бы хотел снова к вам вернуться. В ваш семинар.

Маша вспыхнула.

– Увы, это невозможно! – Она вдруг радостно посмотрела на него. – У меня, что называется, под завязку! У Бронниковой есть места, она не будет против! Извините…

Маша схватила свою студентку за руку и буквально потащила ее дальше по коридору. Антон остался на месте.

– А вот линию противостояния с Екатериной надо, наоборот, развить! Это же интересно! Императрица выводит Новикова в своей пьеске, потом арестовывает его, сама назначает меру наказания. Тут много чего есть такого, что надо раскапывать.

Голосок Маши удалялся. Антон с грустью смотрел ей вслед.

Беркутов встретился в камере для допросов с адвокатом Гарумовым. Последний был встревожен.

– Вам приветы от Лидии Александровны и Верочки! Внучка растет не по дням, а по часам. Дочь полностью успокоилась, к ней зачастил молодой отец, приносит разные подарки, Вера их принимает, и, как сказала Лида, есть шанс, что они все же поженятся. А ваш сын Костя всерьез ухаживает за Люсей, вашей секретаршей. Они оба тоже шлют вам приветы. Видишь, какой я ловкий сплетник, – бодрым тоном сообщил адвокат, молча передавая сигареты и шоколадную конфету. Беркутов съел конфету и слабо улыбнулся. Гарумов незаметно пододвинул Георгию записку. Там было написано: «Я бы на вашем месте не соглашался на условия Култакова! Я что-то не верю его лживым обещаниям. Это, конечно же, мое личное мнение! Хотя дело курирует САМ, и Култаков без его разрешения не смог бы и чихнуть, не только что обещать. Но все же что-то лично меня смущает».

Беркутов прочитал, кивнул. Гарумов забрал записку, скомкал ее, сунул в рот и сжевал.

– Рисовая бумага, настоящая, – пояснил он. – У Луция Сенеки был трактат, он не сохранился, о переменчивости погоды. Основная мысль его такова: погода меняет свой нрав не от каких-либо причин, а потому, что такова ее суть: постоянно меняться, не хранить постоянства. Вы понимаете?

Беркутов помедлил, кивнул. Гарумов, глядя в упор на Беркутова, отрицательно покачал головой.

– Подумать, конечно, стоит, но…

Гарумов двумя пальцами сжал себя за горло и вытаращил глаза. Беркутов негромко рассмеялся. Сцена, изображенная адвокатом, получилась смешной. Но через секунду Беркутов снова надел на себя печальную маску.

– Я устал уже, Эдуард Петрович. Просто устал! Это имеет какое-то значение?

Гарумов потускнел, кивнул головой.

– Имеет, – согласился он.

Адвокат поднял глаза вверх, изобразил наушники, давая понять, что их прослушивают.

– Ты должен сам принять решение… С одной стороны, предложение вроде бы заманчивое, – трагическим тоном выговорил он. – Но Генсек сейчас в больнице, положение его… – Гарумов изобразил умирающего. – Так что ситуация неопределенная.

Адвокат развел руками, и Беркутов печально покачал головой.

Сотрудник в штатском в наушниках следил за уровнем записи магнитофона. Медленно крутилась бобина с узкой магнитофонной лентой. В наушниках звучал голос Гарумова: «И обсуждался ли вообще с ним этот вопрос – уверенности никакой!» Гарумов несколько раз кашлянул. «Георгий Константиныч, вы же не ребенок, которого надо уговаривать. Я ясно выражаюсь?» Повисла пауза. Она длилась томительно долго. Звуковик сидел и слушал напряженную тишину.

16

Двое рабочих копали очередную яму. Боков, ссутулившись от зябкого ветерка, расхаживал по участку. Остановился около вентиляционной трубы, потрогал ее. Она чуть пошатнулась. Боков хмыкнул. Он подтолкнул ее посильнее, и она накренилась. После очередного толчка труба сорвалась и рухнула. Под ней обнаружилась другая труба, пошире, а в ней сквозь рыхлую землю проглядывали хвосты полиэтилена.

– Эй! Быстро сюда! – закричал майор, замахал руками, призывая к себе рабочих.

Те бросили копать, подбежали к Бокову.

– А ну-ка, раскопайте мне этот чертов воздуховод! – приказал майор. – Что-то тут не то…

И рабочие начали раскапывать воздуховод. Еще через мгновение они вытащили первый небольшой, но увесистый мешочек с деньгами. Боков не сводил глаз с этого нежданного богатства.

Беркутова ввели в камеру для допросов. Там его уже поджидал Скачко. Полковник указал ему на стул. Беркутов сел. Под глазами залегли темные круги. Он так исхудал, что пиджак болтался на нем как на вешалке. Георгий Константинович отрешенно смотрел в сторону.

– Я за ответом для генерала, – сказал Скачко.

Беркутов нахмурился. Охранник принес чай в подстаканниках, вазочку с земляничным печеньем и ушел. Беркутов вдруг на мгновение ожил, потянулся на запах. Взял стакан, поднес к носу и, закрыв глаза, блаженно втянул в себя чайный запах, прикрыл глаза.

– Настоящий, индийский… – пробормотал он.

Скачко кивнул ему:

– Пейте!

Беркутов сделал глоток чаю, зажмурился и несколько секунд сидел неподвижно. Потом открыл глаза и сделал еще глоток. Скачко не торопил его. Лишь когда Беркутов выпил полстакана, полковник, слабо улыбнувшись, спросил:

– Что же мне сказать генералу?

Беркутов шумно выдохнул.

– Не знаю.

– Мы нашли у вас на даче сорок тысяч в воздуховоде. Это ваши личные сбережения?

Беркутов кивнул.

– А что так мало?

Беркутов пожал плечами.

– Сколько есть.

– Вид у вас усталый. Может быть, вас записать к врачу? Полежите с недельку в больничке, придете в себя! Вы не против?

Беркутов не ответил.

– Так вы согласны на предложение генерала?

Беркутов напрягся.

– А слову генерала можно верить?

– Можно! На то он и генерал!

– Тогда я согласен.

Скачко, услышав этот ответ, в первую секунду даже не поверил.

– Вы это осознанно?

Беркутов кивнул

– Что ж, я рад! – улыбнулся полковник.

Скачко зашел к генералу, выложил четыре большие пачки бумажных денег, завернутые в полиэтилен. Тот изумленно уставился на пачки.

– Мы нашли это в воздуховоде на даче Беркутова. Здесь ровно сорок тысяч рублей! Но больше ничего не нашли, видимо, это все сбережения Беркутова.

Култаков оглядел четыре тугие пачки двадцатипятирублевок, нахмурился.

– А долларов нет?

Скачко развел руками. Култаков нахмурился.

– Он что, издевается над нами?! Надо еще искать! Сорок тысяч в чулке можно найти в каждой третьей семье! – разгневался Култаков. – Нам этого мало!

– Мы пять раз простукали, обшарили все стены и углы. Больше ничего!

Култаков помрачнел.

– Ладно, пусть пишет, кому что передавал. Дай ему толстую тетрадь, и пусть подробно все расписывает. Каждый рубль!

Скачко кивнул.

– Андропов уже вряд ли выйдет из клиники. Плохи у него дела. Почки отказывают, – мрачно произнес генерал.

– И что теперь? – с тревогой спросил Скачко.

– А что теперь?! Курс не меняем! Следующий Старшинов! Но ты прав. Нам это ни к чему. Пусть им займется республиканская прокуратура РСФСР. Мы им дорогу проторили.

Скачко кивнул.

Костиков встретился со Старшиновым на «Птичке» в собачьем ряду. Тот придирчиво рассматривал щенков спаниеля, выставленных на продажу и копошащихся в большой плетеной корзине. Костиков оглянулся, но, не заметив ничего подозрительного, подошел к нему, встал рядом и тоже стал рассматривать одного из щенков.

– Этот вот, белоухий, посимпатичней будет! – посоветовал Костиков. – Решили охотой заняться, Николай Иваныч?

Старшинов хмуро взглянул на своего помощника и снова принялся разглядывать щенков. Он отошел от корзины со спаниелями и двинулся дальше по собачьему ряду. Костиков, опасливо озираясь по сторонам, поплелся за ним.

– Вы всерьез щенка выбираете? – спросил Костиков.

– Всерьез, – пробурчал Старшинов.

Костиков недоуменно хмыкнул.

– Для внука, что ли?

Старшинов не ответил. Остановился возле корзины с королевскими биглями с коричнево-рыже-белым окрасом и радостно стал их рассматривать.

– Словно с картин малых голландцев сошли! – восторженно произнес он.

Костиков все крутил головой по сторонам, стараясь засечь «наружку», но заметить что-либо не удавалось. Он вплотную приблизился к Старшинову.

– Наш друг начал давать признательные показания, – зашептал он. – Кому передавал, сколько, когда. Память у него, говорят, отменная. Есть людишки, мы могли бы прервать поток дружеских воспоминаний…

Костиков бросил злой взгляд на молодого парнишку, который протискивался поближе к корзине, чтобы посмотреть на биглей, и одним этим уже оказался подозрителен, а когда повернулся к Старшинову, то натолкнулся на его жесткий взгляд.

– Решил в бандиты податься? – прорычал Николай Иванович.

Костиков хмуро огляделся по сторонам.

– Какие бандиты, когда он нас с тобой закладывает?!

– Молчать!

Старшинов поморщился, схватился за живот. Полез в карман, достал таблетку, бросил в рот.

– Если Георгий признался, то, значит, невмоготу стало. Ты вон какой гладкий, лощеный! А мы с ним на войне землей давились, ползая на волоске от смерти. И спали с ней в обнимку!

– Давайте хоть без имен!

Костиков умолк, поморщился, недовольный этим указанием своего начальника.

Беркутов передал тетрадь Скачко. Полковник начал ее листать. Она была исписана мелким почерком. Там были схемы, суммы, фамилии, а также даты. Так за последний, 1982 год было записано: «Гришину В.В. с января по сентябрь 82-го было передано без оплаты 5 продовольственных заказов на общую сумму две тысячи шестьсот рублей». Скачко хмыкнул, захлопнул тетрадь, бросил ее на стол.

– Я там все расписал, до копейки, – объяснил Беркутов. – Излишки составили двести девяносто семь тысяч. Из них сто восемьдесят семь тысяч раздал в Мосторговлю, Минторговлю, райпищекомбинаты и так далее, там все расписано. Сто десять тысяч ушли на служебные издержки…

– Что это такое – «служебные издержки»?

– Там все расписано. Это оплата продуктовых наборов, которые брали партийные, советские органы и влиятельные частные лица, а денег за них не платили. Лично себе я за десять лет взял всего пять тысяч рублей, там это тоже указано.

Беркутов виновато опустил голову. Скачко задумался.

– А «Мерседес» на что вы купили?

– «Мерседес» я купил подержанный, он был списан из посольского гаража и стоил половину «Волги». Мы с женой четыре года на него копили!

– Неужели вы не понимали, что это беззаконие, воровство, что давать взятки преступно, безнравственно, в конце концов?! – воскликнул полковник.

Беркутов задумался, потом кивнул.

– Я понимаю, вы правы! Но еще Ленин говорил: жить в обществе и быть свободным от этого общества нельзя. Так и я не мог быть свободным от той системы, в которой существовал. Вот и все, что я могу сказать в свое оправдание! – Он умолк, прикрыл глаза ладонью. Всплыло воспоминание из прошлого.

Костиков жарил шашлыки, Старшинов с Беркутовым прогуливались по территории его дачи.

– Ты же понимаешь: первый – это первый! Из его закромов вся власть кормится! А чтобы пополнять эти закрома, одними распоряжениями сверху не отделаешься! Это Ленин мог объявить продразверстку и с ружьем отбирать излишки! Нынче за них надо платить: Астрахани – за осетров, Омску – за стерлядь, ну и так далее! А чем платить? Не своей же зарплатой! Ну, да ты не на пустое место пришел! Мы эти трудные вопросики уже порешали…

Старшинов взглянул на Беркутова.

– При передаче дел меня уже просветили.

– Вот и хорошо!

Он остановился, с улыбкой взглянул на Беркутова.

– Значит, будем вместе работать?

Он протянул руку, и Беркутов, улыбнувшись, пожал ее.

Беркутов молчал. Полковник курил, глядя в зарешеченное окошко.

– И отказаться было нельзя?

– Нас отказам не учили. Вы бы отказались?

Скачко не ответил.

– Мы Старшинова взяли.

– Знаю.

– Извини, постоянно забываю, что у нас тут сарафанное радио работает. Ничем истребить не можем! – усмехнулся полковник.

– Вот и откаты эти вы ничем не истребите! – добавил Беркутов. – Гришина же не убрали? И не уберете! Скажете, что я не прав и вы наведете твердый порядок в нашей империи?

Скачко не сразу ответил.

– Я не несу за это полной ответственности, а потому и обещаний таких давать не могу.

– Очная ставка со Старшиновым состоится? – спросил Беркутов.

Скачко молчал.

– Я пошел вам навстречу, назвал всех взяточников, среди них есть очень именитые! Но никто их трогать не собирается, насколько я понял?! – усмехнулся Георгий Константинович. – И со Старшиновым меня не сведут, тоже знаю! Так ради чего все, объясните? – Беркутов в упор смотрел на полковника, но Скачко молчал.

Скачко вошел в кабинет Култакова. Внес первые тома уголовного дела по Беркутову, выложил их на стол перед генералом.

– Я принес первые тома уголовного дела по Беркутову! – доложил полковник.

Скачко сел напротив генерала. Перед Култаковым стоял стакан с недопитым коньяком. Рядом – бутылка.

– Дело Беркутова закончено, его можно передавать в суд, но у меня есть ряд серьезных вопросов, – словно не замечая коньяк на столе, неуверенно проговорил Скачко. – Список крупных взяточников, объявленных Беркутовым и занимающих крупные государственные посты, больше сорока человек. Что с ними будем делать?

Култаков поднял руку, прося Скачко замолчать. Тот умолк. В глазах генерала стояли слезы. Он взял чистый стакан, плеснул в него коньяку, пододвинул Скачко.

– Юрий Владимирович Андропов… умер.

Голос его задрожал. Генерал взял свой стакан, поднялся, выдержал паузу и выпил. Следом за ним поднялся и Скачко, тоже выпил.

– Садись, сегодня день траура! Забудь обо всем. Завтра будем решать. Да сядь ты, кому говорю!

Полковник повиновался.

Беркутов произносил свое последнее слово. Зал суда был заполнен на две трети, но по большей части работниками КБГ. Вся группа Скачко присутствовала в полном составе.

– Вначале я пытался работать честно, но потом убедился, что надо или давать взятки, или уходить с должности… Понимая всю тяжесть совершенного мной преступления, я сам уже давно осудил себя самым строгим судом. Я не боюсь смерти, страшно за близких, которые не переживут такой позорной и бессмысленной кончины. Сейчас я тяжело болен, моя семья, моя дочь, студентка с малолетним ребенком на руках, осталась без мужа и отца. Неужели есть такая необходимость – лишать человека жизни за совершенные им действия?!

Он на мгновение умолк, взглянул на председателя Верховного суда РСФСР и вдруг узнал его.

Люся влюбленно смотрела на директора, но тут в приемную вошел Салтыков в строгом костюме. Он увидел Беркутова, кивнул, радостно заулыбался, протянул директору руку, крепко пожал ее.

– Петр Салтыков, судья Верховного суда России! Я звонил вам вчера по поводу заказика! Сын женится, так сказать, важное событие. Надо не только крепко выпить, но и хорошо закусить, – подобострастно проговорил он.

– Помню-помню! Организуем, поможем. Прошу в кабинет, товарищ судья, – любезно пригласил Беркутов.

Они прошли в кабинет. Люся с улыбкой посмотрела им вслед.

Салтыков, сидевший на месте председателя Верховного суда РСФСР, перехватил этот напряженный взгляд Беркутова, понял, что подсудимый узнал его, и нервно заерзал на месте.

– Гражданин Беркутов, вам давали последнее слово! – строго проговорил он. – Вы закончили?

– Я мог бы многое еще сказать, но не знаю, уместно ли говорить об этом в этот судный день…

– Я вас понял! Суд удаляется на совещание для вынесения приговора! – объявил Салтыков и первым поднялся из-за стола, демонстрируя, что на сегодня заседание суда закончено. Стали выходить и сидевшие в зале.

Скачко обедал с Боковым в пельменной. Посетителей было немного.

– Меня утром вызывал Култаков, – начал разговор полковник, – расспрашивал о моих планах, словно я премьер-гастролер, и вдруг наехал на меня из-за обоих: из-за матери и сына! Почему обвинительные материалы на них исчезли из уголовного дела и кто в этом виноват? Я объяснил, что их вина не столь уж и существенна, чтоб выделять их дела в отдельное производство, но он, как всегда, начал кричать, покатил бочку на тебя, даже попросил написать нечто вроде доноса на тебя, но я отказался! Тут, к счастью, ему позвонили, кто-то из начальства, и он вытурил меня из кабинета!

Скачко хмуро умолк. Боков молчал.

– Как мне все это надоело!

Скачко даже перестал есть, отодвинул тарелку с недоеденными пельменями, стал пить компот из сухофруктов.

– Компот из пионерлагеря! – сказал он.

– А куда деваться? – вздохнул Боков. – Куда нас возьмут на работу? У отставников-военных диапазон шире! Они надежные замы, трудовики, историки, а мы кому нужны в народном хозяйстве?

Скачко ответил не сразу.

– Да я хоть в сторожа! – поморщился он. – Не поверишь, как все надоело, до чертиков! Сейчас дадим тебе подполковника, и я сразу рапорт подам! Устал как собака.

И он допил компот.

Все входили в небольшой зал районного суда, где проходило заседание Верховного суда РСФСР. К Скачко подошла Лида, с мольбой взглянула на него.

– Сколько же ему дадут? – шепотом спросила она.

Скачко пожал плечами:

– Я не знаю…

– Но обычно же все заранее решено… – растерянно пробормотала она.

– Честное слово, Лидия Санна, не знаю, но полагаю, лет пять-шесть, не больше!

Лицо Лиды просветлело. Она кивнула.

– Спасибо!

Жена Беркутова прошла и села в третий ряд.

Началось судебное заседание. На скамью подсудимых привели Беркутова. Два милиционера встали по бокам. Лида увидела мужа, вытянула голову, подалась вперед, ловя каждый его взгляд. Зрителей в зале немного прибавилось. Скачко тоже взглянул на Беркутова. Георгий точно ждал этого взгляда, перехватил его, жадно и вопросительно посмотрел на полковника. Скачко растерянно улыбнулся, но для Беркутова было достаточно и улыбки полковника. Он принял ее за одобряющий знак и заметно повеселел. Вошли судьи. Секретарь тотчас поднялся.

– Встать! Суд идет! – требовательно произнес он, и все в зале поднялись.

Трое судей заняли свои места, председательствующий взял папку с приговором, поднялся и стал его зачитывать.

– Оглашается приговор Верховного суда Российской Советской Федеративной Социалистической Республики по уголовному делу директора первого гастронома города Москвы Беркутова Георгия Константиновича. Занимая ответственное положение директора торгового предприятия, расположенного в центре Москвы, Беркутов в соответствии со своими полномочиями должен был обеспечить постоянное наличие в магазине в широком ассортименте и надлежащего качества разных товаров для удовлетворения ими нужд населения. Но гражданин Беркутов с первых дней своей работы назначил себе иную цель и род деятельности! Используя свое ответственное должностное положение, Беркутов в корыстных целях с января 1972 года по октябрь 1982 года систематически получал взятки от своих подчиненных за то, что через вышестоящие торговые организации обеспечивал бесперебойную поставку в магазин продовольственных товаров в выгодном для взяткодателей ассортименте. В каждом отделе магазина использовались средства для обогащения, такие, как пересортица, нарушение правил разделки рыбы и мяса, естественная убыль и дефицит в отделе заказов, организованном для предприятий и организаций города, ветеранов войны и так далее. Особая опасность таких методов работы состояла в том, что подрывался авторитет народно-хозяйственного аппарата, нарушалась нормальная работа отрасли и дискредитировались новые формы советской торговли. Серьезные упущения проявились в расстановке и политико-воспитательной работе с кадрами…

Беркутов нашел в зале Лиду, взглянул на нее, и она, заметив это, вся так и просияла.

Была жаркая весна. Лида, еще молодая девчонка, в нарядной кофточке шла по скверу, на ходу читая учебник по политэкономии, когда ее догнал Жора Беркутов и зашагал рядом. Лида взглянула на молодого парня, и он ей сразу понравился.

– Вы меня не помните?

– Почему, помню. Вы, кажется, с заочного? – она напряглась, вспоминая. – Жора Беркутов, верно?

Он кивнул.

– Я готов полюбить вас на всю жизнь! – заявил он. – Как вы к этому относитесь?

– А вы в этом уверены?

– В чем?

– В том, что на всю жизнь?

– А-а, это уж без сомнений! – уверенно сказал Беркутов. – Да так, чтобы и умереть в один день!

Они на мгновение остановились. Лида взглянула на него и не смогла отвести глаз.

– Я согласна, – прошептала она неожиданно для самой себя.

В зале Верховного суда РСФСР председатель суда Салтыков продолжал зачитывать приговор.

– Верховный суд Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, на основании статей 173 части второй и 174 части второй УК РСФСР, за получение и дачу взяток в особо крупных размерах постановил приговорить Беркутова Георгия Константиновича… – он выдержал паузу. – К высшей мере наказания – расстрелу!

Лида, услышав эти слова, тут же закрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Беркутов же оставался внешне спокойным. Он лишь недоуменно взглянул на Скачко, но полковник, и сам не ожидавший этого приговора, опустил голову. Конвоиры надели на Беркутова наручники и увели. Напоследок тот еще раз оглянулся, но Скачко в зале суда уже не было.

Беркутова везли в автозаке по Москве. Он был в наручниках. Один из охранников сидел рядом с ним.

– Я что-то не пойму: охранники теперь ездят вместе с приговоренными к расстрелу? – усмехнувшись, спросил он.

Охранник ласково кивнул. Беркутов успокоился, стал смотреть в зарешеченное оконце. Охранник достал пистолет и выстрелил ему в голову. Беркутов медленно сполз с сиденья. Охранник засунул пистолет в кобуру, достал сигарету и закурил.

Часы показывали половину девятого. Скачко вошел в кабинет Култакова. Тот уже собирался домой и снова что-то искал. Увидев Скачко и заметив, что тот настроен воинственно, генерал спросил:

– Ну что?

– Беркутова приговорили к расстрелу.

Култаков равнодушно кивнул, продолжая что-то искать. Наконец увидел красную папку, лежавшую на столе, налился яростью. Схватил папку и гневно бросил ее на стол.

– Да что это такое со мной происходит-то?! – он сердито топнул ногой. – Ведь перед самым моим носом папка лежала, а я ее, как дурак, уже полчаса ищу!

– Вы обещали ему пять лет.

Култаков недоуменно взглянул на него.

– Ты же сам мне этот ход предложил?! – усмехнулся Култаков. – Мол, нужен хороший пряник, иначе ничего не получится. Вот я и поманил его этим пряником. Так что я тут ни при чем! Ты вел следствие, я тебе помогал как мог. Беседовал с ним по твоей же наводке. Или нет?.. – Генерал пожал плечами.

– Но вы же обещали поговорить с Андроповым, всерьез договориться о скидке срока, вы обещали, черт возьми!

– Он вор, взяточник, а вор должен сидеть в тюрьме! Что тут непонятного? И мы никогда не договаривались и не будем договариваться с ворами и взяточниками! Они наши враги! По образу, по сути, по всему! – повысив голос, заявил Култаков. – И вообще, что происходит, полковник Скачко? Какие претензии?! Дело ты провел замечательно, я вот тут думаю о представлении тебя к ордену, пишу представление на генерал-майора! В чем дело?! Кстати, ты с женой помирился?

– Помирился.

– Вот и хорошо! И Боков у тебя с женой помирился. Просто идиллия в отделе. Кстати, я вам обоим премии выписал! Сходите в ресторан, кутанете на полную катушку. А весь остальной сор приказываю выбросить из головы!

Култаков взглянул на мрачное лицо полковника, поморщился:

– Мы бы не смогли его расколоть, Паша! Беркутов не хотел давать признательных показаний, и ты блистательно предложил уступить ему. Как бы всерьез!

– Но я и собирался уступить всерьез! Нужно было уговорить Андропова пойти на уступки.

– Да он бы и слушать меня не стал! Это первое. Второе, он был болен. Смертельно болен! И третье: не мы судили, Паша! Не мы! Мы следствие закончили, свою работу сдали. Все! Дальше трава не расти! И отправляйся-ка ты в отпуск, к чертовой бабушке, чтоб я тебя здесь не видел!

Скачко опустил голову.

– Выходит, мы его обманули…

– Да прекрати ты ныть! Это наша работа! Мы своего добились, победили!.. Мы победители! И это главное. Все! Дело Беркутова закрыто! Едем дальше со всеми остановками!

Скачко не ответил. Генерал с улыбкой взглянул на него.

– Порадуйся жизни, Пал Сергеич! Ты же раньше крепким парнем был. Настоящим опером, что называется, надежей. Было раньше такое русское слово. Так что, смотри, не разочаровывай меня, Паша!

Скачко никак не отреагировал. Помолчал, потом достал рапорт из своей папки и положил на стол.

– Что это?!

– Рапорт об отставке.

Култаков прочитал, и лицо его вмиг посуровело.

– Ты что, кисейная барышня?! Подлого врага пожалел?! Забери! И чтоб я этого больше не видел!

– Вы меня подставили! Я не могу работать с людьми, которым не доверяю!

– Что?! – взвился Култаков, ожег полковника уничтожающим взглядом, но Скачко этот взгляд выдержал.

– То-то мне докладывали, что ты брал из спецхрана книги Солженицына и прочую дрянь, – злобно прошипел генерал. – Успел напитаться враждебными идеями?!

Скачко усмехнулся.

– Тогда, может, и меня в распыл?

– Стоило бы! Да наш общий мундир позорить не хочется!

Култаков подошел к столу, одним росчерком подписал рапорт, отшвырнул его. Тот упал на пол. Полковник подобрал его.

– Забирай! И чтоб духу твоего здесь больше не было! Пошел отсюда! Вон! – заорал генерал.

Скачко забрал рапорт и спокойно вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Култаков присел на стул, шумно дыша и с трудом укрощая в душе ярость.

– Мерзавец! Сволочь! Предатель!.. – прокричал он вдогонку.

Скачко вышел из управления. День выдался такой солнечный, ясный. Павел Сергеевич даже прикрыл глаза, так их резануло светом. Бывший полковник отошел от главного входа, достал сигареты, закурил. Лицо стягивала тугая маска боли. В душе он еще продолжал спорить с генералом, с трудом сдерживая ярость. А потому не сразу увидел Машу. Она стояла на другой стороне улицы и с первых же секунд, узрев мужа, тотчас заулыбалась, замахала ему рукой, подзывая к себе. Она даже хотела перебежать через дорогу, но шел плотный поток машин, и Маша терпеливо его пережидала. Скачко пока что еще не до конца осознавал, что с ним произошло, но чувствовал себя раздавленным. Он заметил Машу, попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, неестественной. Руки дрожали, сигарета упала на асфальт. Он стоял, не двигаясь, просто не в силах был сдвинуться с места, потухший, внезапно постаревший сразу лет на двадцать. А потом он вдруг резко побледнел, в глазах у него потемнело. И он прислонился к стене, чтоб не упасть.

Он уже не видел, как подбежала к нему Маша.

Примечания

1

Стихи Н. Ладейниковой.

Content

Евгений Латий, Вячеслав Романов
Дело гастронома № 1

Часть I Авгиевы конюшни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть II Карфаген должен быть разрушен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания