Дельнов А.А.

БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ФРАНЦИЯ

БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ФРАНЦИЯ

Москва 4/1Г0РИТ«*

ЭКСМО 2008

БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

УДК 94(44) (036) ББК 63.3(4Фра)я2 Д29

Редактор В. Манягин Художник Б. Протопопов

Дельнов А. А. Д 29 Франция. Большой исторический путеводитель / А. А. Дельнов. - М.: Эксмо, Алгоритм, 2008. - 864 с: ил. - (Большой исторический путеводитель).

ISBN 978-5-699-28127-5

Миллионы людей в мире мечтают хоть раз в жизни побывать во Франции - ведь она манит, притягивает, влюбляет! Но подождите отправляться в путешествие-вам не помешает сначала узнать много нового, важного и удивительного об этой великой стране.

Во Франции достопримечательности располагаются чуть ли не на каждом квадратном метре, почти с каждым закоулком связаны грандиозные исторические события - без нашей книги вы рискуете заблудиться в лабиринте времени и истории страны. Путеводитель по этому лабиринту мы написали иронично и остоумно - его очень легко читать. На страницах путеводителя вас ждут встречи с Цезарем, Карлом Великим, Филиппом Красивым, Людовиком XIV, кардиналом Ришелье, Марией-Антуанеттой, Наполеоном, Жаком Шираком и даже - Николя Саркози. Ну и конечно, со многими другими, кто был причастен к французской истории, похожей на исторический блокбастер и романтическую сагу одновременно. уда 94(44)(036) ББКбЗ.З(4Фра)я2

ISBN 978-5-699-28127-5

©ДельновА. А., 2008 О ООО «Алгоритм-Книга», 2008 © ООО «Издательство «Эксмо», 2008

К ЧИТАТЕЛЮ

«Ах! Франция! Нет в мире лучше края!» К этому взвизгу душевному грибоедовской барышни с чистой совестью присоединились бы многие поколения русских людей. Конечно же, и нынешнее поколение. Несмотря на то, что, в отличие от нескольких предыдущих, которые полжизни бы отдали, лишь бы хоть на карачках вскарабкаться на Эйфелеву башню - оно может любить вожделенную страну не только платонически. Не только как царство мечты, возведенное на фундаменте из книг, кинофильмов и репродукций. Теперь что - купил путевочку, выправил визу, и, пожалуйста, на рандеву. Ну, прямо как в самодержавной России.

Только вот возвращаются люди, переполненные самыми яркими впечатлениями - и заодно с хвастливыми восторгами отпускают всякие шуточки. Типа того, что «Франция, конечно, расчудесна, только если бы там еще и французов не было - совсем бы хорошо». Что такое? Да вот, и буржуазны они чересчур: расчетливы до мелочности, эгоистичны. И к пришлой публике не очень-то добросердечны, порою раздражительны. Хотя не без достоинств: выпить не дураки, по амурной части - на уровне своей славы, рожи жизнерадостные.

Но, господа-товарищи, есть ведь что и возразить. Во-первых, уж кому-кому, а не нашим в смертных грехах народившимся новорусским загребалам, и тем более не тем, кто у себя дома на них налюбовался, на чужих буржуев квакать. А во-вторых, и в самых главных: если народ соединяет в себе массу самых противоречивых свойств, которые и с плюсом, и с минусом, и с неопределенным знаком - разве это не свидетельство его, по меньшей мере, высокой незаурядности?

Буржуазность? Ее отнюдь не стыдился сам император Наполеон. По собственным признаниям, он и всю свою политику строил в

5

расчете на вящую прибыль отечественной коммерции и промышленности. Но это на словах. А вот летят в порыве безудержной храбрости (тужур!) на огнедышащий вулкан батареи Раевского плотные массы французских кирасир - как летели до этого в десятках других сражений. Сколько их там вернется из этого пекла, многим ли доведется, хотя бы в преклонных летах, напялить теплый домашний колпак и подсчитывать проценты с ценных бумаг? «Гусар, доживший до тридцати лет, это не гусар, а дерьмо». Этот афоризм изрек маршал Ланн, не постеснявшийся, однако, дожить до сорока - когда ему оторвало ноги австрийским ядром. Его великий начальник тоже любил афоризмы. «Хороший государственный служащий не должен доживать до пенсии». Сам-то он до пенсии дожил - до острова Святой Елены. Хотя враги еще в 1813 году предлагали ему по-хорошему угомониться и мирно сосуществовать в довоенных границах. А он - ни в какую.

Не мелочны и не расчетливы были защитники баррикад, моряки дальнего плавания, вспыльчивые дуэлянты - невольники чести с аристократическим тиком… Хотя порою действительно - поглядит по сторонам в спокойную пору в тихом городке путешественник, и признает: нет страны более буржуазной.

Тому же стороннему наблюдателю французы покажутся иногда взбалмошными позерами. «Мне надо сосредоточиться», - они и это произнесут, эффектно рисуясь. Не верится, что вслед за этим можно нырнуть на какую-то душевную глубину. Но чего достигли французские гении вот так вот театрально сосредоточась - надеюсь, рассказывать не надо. Мы же с вами интеллигентные люди…

А возьмите эротизм французов. Какая такая неземной силы, всеобъемлющая любовь светилась, по свидетельствам всех очевидцев, в глазах святой Орлеанской Девственницы Жанны д 'Арк - та любовь, что взвела ее на костер? Соглашусь, что это пример слишком высокий. Но представляется, что не запросто, а как-то по-особенному, одухотворенно поднимались из теплых постелей, от сладко посапывающих возлюбленных, Антуан де Сент-Экзюпери и его бесшабашные товарищи-летчики - и усаживались за штурвалы тщедушных почтовых самолетиков. На которых перелететь океан и перевалить через Анды вероятность не больше, чем у маркиза вернуться с дуэли.

Миллионы подобных примеров, из которых следует фундаментальный вывод: в высших своих проявлениях любовь француза сама ищет соседства со смертью. Так повелось с незапамятных времен, когда еще и французов не было, а были галлы (кельты). * зн 6 *

«Любовь (имеется в виду сексуальная. - А.Д.) и голод (или жадность. - Л.Д.) правят миром». Хорошо сказано (кажется, кем-то из приверженцев психоанализа). Возможно, действительно правят. Значительной частью мира и значительной частью французов. Но не миром и тем более не Францией. Потому что были и те, кто, раздираемые своею противоречивостью, породили несравненную французскую культуру и разыграли великую драму французской истории. О-ля-ля!

ДРЕВНЯЯ ГАЛЛИЯ

ПРАИСТОРИЯ

Так кто же они, французы? В прямом смысле - вопрос, конечно, глупый, потому что ответ бездонен, а значит, отсутствует. Но, по крайней мере, откуда они взялись?

Была такая индоевропейская общность народов. Пару десятков тысяч лет назад (может, больше, может, меньше) стала складываться где-то в бескрайних степях и лесостепях Евразии. Где именно - разброс мнений так же широк, как степи - от северного Причерноморья до южных отрогов Гималаев. Но где бы то ни было, у некоей совокупности племен сложился общий язык - праиндоевропейский (лингвистам и историкам удалось реконструировать нечто правдоподобное). Схожие культуры, схожие верования. Не одинаковые, конечно. И о каком-то политическом единении речь не идет, разве что о сосуществовании в близком и тесном соседстве племенных союзов (не без периодического мордобоя между собой, разумеется).

Потом эта общность стала растекаться по белу свету. Кто-то ушел в Индию - позднейшая наука окрестила их индоариями. Кто-то, чтобы далеко не ходить, осел на Иранском нагорье и в его окрестностях (древние иранцы). А значительная часть двинулась на запад, в сторону Европы - с ответвлениями на Кавказ, в Малую Азию, на Ближний Восток.

Впрочем, это было рассредоточение очень предварительное. Потом кого куда только не носило. И общность та превратилась разве что в языковую, в одну из самых крупных языковых семей. Хотя скажи людям попроще, к примеру, из таджиков, армян и датчан, что у них в языке много общего - подумают, что над ними шутят. Уж очень разные были судьбы у индоевропейцев - на марше и на новых местах.

Западный поток можно как-то отследить по письменным источникам других народов. Так что известны имена племен, племенных объединений, а то и государств. Есть и хронологические наметки. К XVIII веку до нашей эры в Восточной Анатолии (ныне - азиатская Турция) стало образовываться Хеттское царство. Освоившись на новом месте, хетты все шире стали расправлять плечи и выше задирать нос - в XIII веке до нашей эры видим их атакующими египетские владения в Сирии, где их с большим трудом сдержал фараон Рамсес П. Но - немного столетий спустя Хеттское царство само сделалось жертвой завоевания. Отличились загадочные «народы моря» - предположительно, сброд со всего Средиземноморья, но стержнем его, скорее всего, были греки (тоже индоевропейцы). Эти надолго закрепились на Ближнем Востоке под именем филистимлян, и Палестина - топонимическая память о них (это будто бы их, согласно Ветхому Завету, крушил ослиной челюстью еврейский коммандос Самсон). Что удивляться, сброд в определенных обстоятельствах бывает весьма конструктивен. Непотребное разноплеменное скопище основало Рим (чего стоит бандитское «похищение сабинянок» - во время праздника, на который специально зазвали ради такого дела соседнее племя). И, сделав предусмотрительные оговорки, спросим: а что, собственно, такое Соединенные Штаты Америки?

СIX века до нашей эры известно государство Урарту, созданное предками армян - сначала на Армянском нагорье. Потом оно вошло в боевое соприкосновение с Ассирией в Месопотомии и поближе к Средиземноморью (кстати, в средние века Великая Армения простиралась до Ливана включительно).

В XIV веке до нашей эры проявляет себя ахейское (древнегреческое) Микенское царство, а за сотню лет до этого ахейцы проникли на Крит и изрядно подкосили процветавшую там прекрасную ми-нойскую цивилизацию - правда, при этом взяли из нее много хорошего.

Наверное, где-то в эти же времена греческие племена (не только ахейские) ушли на Балканы, латинские на Апеннинский полуостров. В Подунавье, в Прикарпатье и в очень широких их окрестностях, вплоть до Среднего Днепра и Вислы, расположились славяне. Балты, как можно догадаться, взяли курс на восточную Прибалтику (кто дошел - стали предками латышей и литовцев, но дошли не все: отставшие, кто уцелел, были ассимилированы, по большей части славянами).

Рейн, Скандинавия - стали опорными географическими координатами драчливых германцев. И не обидели себя землицей размес

9

тившиеся как поблизости от них, так и в дальнем отдалении племена кельтов. Они больше всех интересны для нас, потому что кельты - это в том числе и галлы, а галлы - это этническая основа (субстрат) будущих французов.

Вот в самом общем виде картина расселения индоевропейцев по Европе и Средиземноморью.

***

Кельты - это тоже понятие широкое и многообразное. Опять же, множество племен с разными судьбами. Но с родственными языками и культурой. Кельтское изображение быка на камне

Ареал их расселения необыкновенно обширен. Британские острова, север и запад Пиренейского полуострова, Галлия (по-нынешнему: Франция, Бельгия, Нидерланды, южная Германия, Швейцария, Северная Италия), Богемия (Чехия), земли по Дунаю (там, где теперь Австрия и Венгрия), Балканы (Болгария).

По ходу истории еще и не туда заносило. В Малую Азию (племя га-латов - им адресовал одно из своих посланий апостол Павел. В Турции и сейчас бытует название области Галатия. И команда футбольная есть «Галатасарай»). В Бессарабию, в Прикарпатье (есть даже версия, что «Галиция», «Галич» - от галлов. Но это скорее что-то из разряда раннего оранжевого бреда).

Такое глобальное расселение кельтов объясняется во многом тем, что они очень быстро множились и постоянно были заняты поиском плодородных земель. Каждый год наступала «священная весна»: пора, когда юноши-разведчики отправлялись присматривать места для новых поселений. Переселялись роды, общины, племена - вплоть до Малой Азии, как мы видели.

***

Теперь о галлах - о племенах, расположившихся от Пиренеев и южных альпийских предгорий до Рейна. О них сведений не очень много. «Отца истории» Геродота, несравненного информатора о древ них народах, увы, тянуло все больше на Восток. У него читаем о египтянах, скифах, персах и прочих, а по интересующему нас вопросу всего лишь: «Кельты же обитают за Геракловыми Столпами по соседству с кинетами, живущими на самом крайнем западе Европы» - это он, надо думать, об иберийских кельтах, о галлах же - вообще ни гуту.

Первая развернутая информация о галлах появляется в связи со знаменитыми событиями IV века до нашей эры, когда «гуси Рим спасли». И где-то тогда же появился этноним «галлы»: от латинского «петухи». Забияки, любители эффектного и яркого.

Подробнее всего можем прочитать об этом у Плутарха, в жизнеописании римского полководца Камилла, который отразил нашествие галлов на свой родной город. Из этих страниц можем почерпнуть много примечательного, в том числе кое-что о довольно продолжительном предшествующем периоде.

Великий историк пишет о галльских племенах, расселившихся между Пиренеями и Альпами, т. е. по средиземноморскому побережью: «Спустя долгое время им удалось в первый раз попробовать вина, привезенного из Италии. Вино так понравилось им, все так обрадовались новости испытанного удовольствия, что вооружились, взяли с собой родных и двинулись по направлению к Альпам, ища землю, которая производит такие плоды. Всякую другую они считали неплодородной и невозделанной».

Далее, что присуще Плутарху, следует довольно анекдотическая, зато занятная подоплека такого разворота событий. Оказывается, вино галлам не без намерения привез этруск Аррунт (Этрурия - в северной Италии), у которого перед этим на родине самым подлым образом отбил жену молодой богач Лукумон. Лукумон был сиротой, жил у Аррунта как у опекуна, и вскоре отблагодарил за все хорошее - завел шашни с его женой. Дошло до того, что любовники не хотели уже соблюдать никаких приличий и ничего не скрывали. Опекун обратился в суд, но, как во всяком цивилизованном обществе (этруски жили именно в таком), очень многое решали деньги. Кончилось тем, что Аррунта же и приговорили к изгнанию.

Тогда несчастный муж устроил галлам помянутое угощение и заодно намекнул, где такой благодати вдоволь. Галлы двинулись в страну этрусков, раскинувшуюся между Альпами и побережьями Адриатического и Тирренского (Этрусского) морей. Страна была сплошным садом, с огромными пастбищами, обильно орошаемая реками. Там были большие города, приспособленные для безбедной, роскошной жизни. Галлы вломились туда, оттеснили прежних хозяев и зажили в свое удовольствие среди вожделенных виноградников.

Через какое-то время, то ли расплодившись, то ли еще почему, пришельцы двинулись еще дальше и осадили очередной этрусский город - Клузий. Клузийцы отправили гонцов в Рим, умоляя избавить их от варваров.

Римские посланники явились в стан осаждающих, попросили объяснить, за что они ополчились на этот город. И тогда галльский вождь Бренн изрек с ухмылочкой знаменательные слова (или это слова самого Плутарха - но все равно они очень содержательны как характеристика эпохи): «Клузийцы обижают нас: они могут обрабатывать только небольшую часть своей земли, но хотят владеть большею. Мы иноземцы, нас много, мы бедны, а они не хотят поделиться с нами. Так и вас, римляне, обижали раньше альбанцы, фиденцы, ар-дейцы, теперь же обижают вейцы, капенцы и многие из племен фал-лисков и вольсков. За это вы объявляете им войну - и если они не уступят вам части своих владений, обращаете в рабство, грабите их землю, разрушаете города.

Но вы не делаете ничего дурного и несправедливого: вы следуете лишь древнейшему из законов, закону, на основании которого собственность слабого принадлежит сильному - начиная от бога и кончая животным. Природа внушила сильнейшему иметь больше, нежели слабейшие. Полноте жалеть осажденных клузийцев, иначе вы научите галлов, в свою очередь, жалеть, сострадать тем, кого обижают римляне».

Дедушка Крылов выразил это более кратко и емко: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Дальнейший разворот событий был быстрым. Римские послы проникли в Клузий, стали ободрять горожан на дальнейшую оборону - ясно было, что миром кончить дело не удастся. Произошла очередная стычка под стенами города, один из послов ввязался в нее, убил знатного галла и снял с него доспехи. Сородичи убитого узнали его, и «казус белли» был исчерпывающий: «римлянин нарушил общие, чтимые всеми людьми права и законы - явился в качестве посла, ведет же себя, как неприятель». Бренн снял осаду с Клу-зия и повел войско на Рим.

Далее - первое сражение. Римляне разгромлены, галлы идут прямо на их столицу. Защищать город практически некому, жители покидают его. Только небольшой отряд воинов и наиболее патриотично настроенные из граждан укрываются в крепости на вершине высокого и крутого холма Капитолия.

Да еще совершают подвиг седобородые старцы-сенаторы: усаживаются в своих креслах из слоновой кости на Форуме, на ступенях перед зданием Сената. Сидят недвижно, с длинными посохами в руках. Ворвавшиеся в город галлы поначалу опешили: не статуи ли это на самом деле? Но вот один из захватчиков решился наконец - дернул старика за бороду. Тот огрел негодяя посохом, в ответ - смертельный удар меча, и все героические старики были перебиты.

Капитолий осажден наглухо, положение тяжкое, голод. Тем временем римским диктатором избирается опальный (из-за внутренних дрязг) полководец Камилл. Но он требует, чтобы избрание, в соответствии с традицией, подтвердили осажденные на Капитолии: сейчас это единственные полноценные граждане Рима, все остальные - изгнанники.

Одному юноше удается проникнуть в твердыню по почти отвесной скале, получить требуемое подтверждение и вернуться обратно. Камилл начинает готовить войско.

Но галлы заметили на глинистом склоне холма следы того, что здесь кто-то сумел взобраться. А где вскарабкался один - куда легче будет многим, помогая друг другу. И темной ночью враги безмолвно полезли по круче. Удача: они уже на стенах, а изможденная стража мирно дрыхнет. Но - на Капитолии находились священные гуси из храма Юноны. Гусь и так птица беспокойная, а от голода - тем более (они разделяли общую участь, хорошо еще, что самих не съели - побоялись гнева богини). Птицы загоготали, побежали к налетчикам - может быть, надеясь на подачку. Защитники очнулись, ринулись в бой, галлы полетели вниз. Вослед им - проштрафившийся начальник караула. «Гуси Рим спасли».

Но голод лютый, мочи уже никакой, с внешним миром связи нет. Осажденные начали переговоры о сдаче.

Договорились об огромной контрибуции - тысяче фунтов золота. Стали выносить из крепости сокровища, принялись взвешивать. Галлы сначала жульничали втихую, надавливая на весы. Римляне заметили, возмутились. Тогда Бренн выступил в своем амплуа: отстегнул меч и бросил на чашу с гирями. Осажденные вознегодовали: «Что это значит?» А в ответ - крылатая фраза, обращенная ко всем последующим векам: «Что же другое, как не горе побежденным?!» Но тут, как положено в хорошем фильме, подоспел Камилл со своей ратью (перед этим перебившей большой вражеский отряд, осаждающий город Ардею: галлы перепились на сон грядущий).

Диктатор прекратил процедуру, заявив, что римляне привыкли спасать отечество железом, а не золотом. У Бренна хватило наглости возмутиться на нарушение договора, но последовали битва, славная победа римлян и изгнание пришельцев.

КОГО ЗАСТАЛ ЦЕЗАРЬ

Сведения Плутарха, как они ни интересны, мало говорят нам о галлах как таковых: разве что они были воинственны, легкомысленны, любили выпить и у них были вожди со своенравным характером.

Самое полное описание Галлии и галлов дал в середине I века до нашей эры великий ее завоеватель - римский полководец Гай Юлий Цезарь (102-44 годы до нашей эры) в своих «Записках о Галльской войне». Некоторые сведения оставили нам Тацит и другие римские историки - правда, в их годы Галлия была уже нивелированной провинцией империи. Что-то находим у византийских авторов. Много и хорошо поработали археологи. Картина складывается следующая.

Галлия состояла из нескольких явно выраженных частей. Ци-зальпийскую Галлию - ту, что «по сю сторону Альп» (если смотреть с итальянской колокольни), лежащую на этрусских в прошлом землях, римляне называли еще «Галлия тогата», или «одетая в тогу». Ее обитатели рано попали под власть Рима и были почти полностью романизированы - усвоили латинский язык, восприняли культуру. Они первыми из неиталийцев получили права римского гражданства, со временем знать даже стала избираться в сенат. Правда, сказать, что здесь полностью переняли римские обычаи, римский образ жизни, нельзя - что-то от исконного племенного уклада сохранялось. Тем не менее «галлы, одетые в тогу», по большому счету, вне римской державы себя не мыслили. Их знать, копируя рабовладельческие повадки римских патрициев, видела в этом свидетельство своего подлинного величия, а не «утрату национального достоинства».

Нарбоннская Галлия (юг и юго-восток нынешней Франции) тоже шла по пути романизации, но ко времени Цезаря продвинулась по нему не так далеко: она попала в зависимость от Рима незадолго до начала Галльской войны. А когда попала, стала называться Провинцией (отсюда происходит «Прованс»).

Наконец, Трансальпийская (Заальпийская) Галлия, или «Галлия косматая», «Галлия, одетая в штаны». Та Галлия, что до середины I века до нашей эры гуляла сама по себе. Это почти вся современная Франция, Бельгия, часть Голландии, Швейцарии, левый берег Рейна. В ней, в свою очередь, различали несколько частей. Юго-Западная, между Пиренеями и рекой Гаронной, была населена племенем акви-танов (почему и известна до сих пор как историческая область Аквитания). Аквитаны были не чистыми кельтами, они изрядно смешались с уроженцами автохтонных иберийских племен (исконно проживавшими здесь неиндоевропейцами). Центральную часть занимали чистокровные галльские племена. На востоке, где сейчас при-альпийские кантоны Швейцарии, жили гельветы - как и аквитаны, вобравшие в себя кровь древних местных народов. На севере, между Секваной (Сеной) и Рейном стационарным боевым лагерем расположились племена белгов. Они вели непрекращающуюся войну с зарейнскими германцами.

С германцами в теснейшем контакте находились и многие другие племена, особенно на севере и востоке Галлии. С одной стороны, это были беспокойные соседи, да и галлы зачастую были не прочь их побеспокоить. Но, с другой стороны, существовали и более конструктивные взаимовлияния - политические, экономические, культурные, религиозные, родственные, наконец. Так что давно отмечено значительное сходство жизненного уклада германских и галльских племен. Насчет белгов до сих пор ведутся споры, кто они в большей степени - германцы или кельты. А нацистские измерители черепов установили, что у обитателей северной Франции более выраженные нордические черты, чем у немцев.

Влияние античной цивилизации этрусками и Римом не ограничивалось. С давних пор (около 600 года до нашей эры) в Галлии обосновалась греческая колония Массилия (современный Марсель). Долгое время поддерживались отношения с Карфагеном: этот могучий финикийский город-государство имел владения на Сицилии и на Пиренейском полуострове (но к концу III века до нашей эры был повержен Римом).

Многообразны были связи с родственными кельтскими племенами, особенно теми, что за Ла-Маншем - на Британских островах. Самого высокого уровня культуры достигли тогда ирландцы.

***

Во времена Цезаря галльское общество было уже резко неоднородным. Вот что читаем в его «Записках»: «Во всей Галлии существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держится на положении

15

рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какие собрания. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имеют над ними все права господ над рабами. Вышеупомянутые два высших класса - это друиды и всадники».

Всадники - племенная верхушка, представители сильных родов. Те, кто мог позволить себе воевать на коне (по этому признаку выделялась знать многих народов. Впрочем, галльская кавалерия хоть и использовалась впоследствии в римской армии, но ставилась ниже германской, тем более фессалийской и сирийской).

Из этих аристократов образовывались советы старейшин, выдвигались племенные и военные вожди. Это были вроде бы и выборные должности, но интриги, закулисная, а то и силовая борьба при избрании были не менее острыми, чем в Риме в худшие времена. Каждый всадник был окружен свитой зависимых от него амбак-тов (по римским понятиям - клиентов) и рабов. Они и были одним из главных орудий борьбы за влияние и власть.

Правда, Цезарь, возможно, несколько сгустил степень отчуждения социальных слоев, на самом деле их отношения были более патриархальными - что, как правило, наблюдается в сообществах, недалеко ушедших от родоплеменных. Но чисто формально римский клиент, к примеру, отличался от своего галльского собрата тем, что не только сам принимал обязательства по отношению к господину, но и тот отвечал ему тем же. Обедневший же галл поступал в услужение без всяких договорных условий - на его стороне могло быть только обычное право.

***

Мы видим, что заносчивость и задиристость «петухов»-галлов были отмечены римлянами уже при первой серьезной встрече. Позднее и греки, и римляне отмечали их как черту национального характера: галлы «страшно сварливы». Сцепятся, к примеру, два соседа, и тут же, глядишь, в схватку вступают и жены. «Которые сильнее их и голубоглазы… целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнут они наносить удары не слабее ударов катапульты… Голос у большинства звучит резко и угрожающе, спокойно ли они говорят или сердятся».

Галльская знать, следуя своему темпераменту, постоянно вела междоусобные стычки: это было образом жизни аристократов. Уметь биться и достойно встречать опасность и гибель считалось высшей доблестью. И с боем взять у соседа то, что нравится, - тоже.

Со временем знатные господа для набегов и обороны перестали ограничиваться услугами своих вооруженных клиентов - те большую часть времени были заняты по хозяйству, а потому вояками были неважными. Стали обзаводиться постоянными дружинами, члены которых тоже становились своего рода знатью.

В таких условиях народное собрание простых общинников мало что могло значить: оно сходилось все больше для проформы, потому что «так повелось». В основном все заранее решали советы знатных людей. На них им худо-бедно приходилось договариваться и по поводу своих усобиц. Хотя бы потому, что для выяснения внешнеполитических отношений требовались совместные действия: межобщинные, межплеменные, а то и более глобальные столкновения происходили постоянно.

Такие условия существования определяли характер галльских сельских поселений. Археологи часто находят группу строений, окруженных дубовой стеной и валом - это было жилище местного сильного человека и его присных. Здесь же могло укрыться все окрестное население со своим скотом. Случалось, что крестьянские поселения, разрастаясь, сами обзаводились стенами - становились тем, что спустя века получит название «бургов». Но было еще и довольно много свободных землепашцев и скотоводов, живших обособленными «большими семьями». Галльский лучник (бронза)

Удивительно, что при таком уровне конфликтности Галлия была высокоразвитой страной, богатой и густонаселенной. В ней проживало, по разным оценкам, от 15 до 20 млн. человек - плотность населения была близка к италийской. Хотя велики были различия между отдельными племенами - как в материальной культуре, так и в общественном устройстве. При этом не следует преувеличивать римское или греческое влияние. Галлы и сами достигли многого, так что некоторые прирейнские племена могли быть более «продвинутыми», чем те, что поближе к Средиземноморью.

Сельское хозяйство во многих отношениях даже превосходило италийское. Галлам были знакомы колесный плуг, коса, жнейка. Наиболее ценными домашними животными (помимо коня, разумеется) у них считались свиньи. Свинопасы были в почете, ими были даже всеми почитаемые герои эпоса. И в цене были дубовые рощи - в них хрюшки нагуливали на желудях сало.

***

Главными центрами общественной, культурной и экономической жизни племен были «дунумы» - города, крупнейшие из которых занимали площадь в несколько квадратных километров. Их окружали мощные «галльские стены» - сложные конструкции из толстых деревянных балок, скрепленных длинными железными гвоздями.

Дунум состоял обычно из нескольких кварталов, разделенных улицами. Отдельно жили мастера по металлу - кузнецы и литейщики. Владение металлом было у галлов на высочайшем уровне, они давно были знакомы с железом и добывали его в рудниках. Мы и о галльском изобразительном искусстве судим по неплохо сохранившимся до наших дней металлическим изделиям. Зачастую они изукрашены сложными узорами, из которых возникают не то люди, не то фантастические существа; или более реальные, но тоже замысловато стилизованные звери. Люди - пучеглазые, удивленно взирающие, иногда с завивающимися в огромные кольца невероятными усами.

Для нужд металлистов были устроены специальные подземные водоводы. Мастерские, построенные из бревен и глины, были заглублены, дверь выходила на улицу - изделия продавались по месту их появления на свет.

В других кварталах жили ювелиры, стекольщики, гончары. Мастера по дереву строили большие и малые суда, изготовляли разного рода повозки, искусно владели бочарным ремеслом. Кожа, текстиль - все это с успехом производилось и выделывалось в Галлии.

В особом «рыночном» квартале велась оживленная торговля - как внутренняя, так и внешняя: с Массилией, Карфагеном, этрусками, Римом. Было уже развито денежное обращение (хотя единой общегалльской монеты не было).

Отдельно располагались городские усадьбы богатых и знатных галлов - большие дома из дерева и камня, в которых могло быть до тридцати комнат с крытым двором в центре. Если простые горожане жили большей частью под соломенной крышей, то кто посостоя-тельнее могли позволить себе римскую черепицу.

Племенным центром племени паризиев была Лютеция на Сек-ване (Сене) - думаю, не надо объяснять, во что этот дунум со временем разросся.

***

Особая статья и предмет особого интереса еще одно правящее сословие - друиды. Жрецы, на которых почти полностью держалась религиозная жизнь галлов, носители и творцы духовной культуры и в то же время люди, обладающие огромным социально-политическим влиянием.

Слово Цезарю: «Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии. К ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. А именно: они выносят приговоры по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах - решают друиды. Они же назначают награды и наказания, и если кто - будет ли это частный человек или же целый народ - не подчинится их определению, то они отлучают виновного от жертвоприношений. Это у них самое тяжелое наказание. Кто таким образом отлучен, тот считается безбожником и преступником, все его сторонятся, избегают вести разговоры с ним, чтобы не нажить беды, точно от заразного…

Во главе всех друидов стоит один, который пользуется величайшим авторитетом. По его смерти ему наследует самый достойный, а если таковых несколько, то друиды решают дело голосованием, а иногда спор о первенстве разрешается даже оружием…

Их наука, как думают, возникла в Британии и оттуда перенесена в Галлию; и до сих пор, чтобы основательно с нею познакомиться, отправляются туда же для ее изучения».

Друиды были, как видим, цементирующей силой всего галльского общества, именно благодаря им поддерживалось чувство «галльского единства». Каждый год они собирались в одном из священных мест. Обычно это была дубовая роща в области племени карнаутов - поэтому считалось, что там находится как бы центр Галлии. После тайных обрядов и жертвоприношений, в том числе и человеческих, решались вопросы как духовные, так и вполне земные - по любому вопросу как межплеменной, так и частной жизни. Любой галл мог обратиться со своими нуждами к верховному собранию друидов.

Друиды были советчиками, предсказателями, толкователями снов, врачевателями. Они могли предотвратить кровопролитье, встав между двух изготовившихся к битве яростных воинств.

Особая сила друидов была в том, что многие из них жили среди прочих людей. Имели свой дом, семью, могли даже отправляться на войну как простые воины. Такие жрецы были во всех общинах.

Принадлежность к друидам не была наследственной. «Лучшие юноши народа» готовились к жреческому поприщу путем длительного обучения. Знания свои друиды никогда не записывали, а передавали их только в устной, скорее всего поэтической форме - отчеБог неба Таранис го обучение растягивалось иногда на 20 лет. Ученики жили со своими наставниками уединенно - в пещерах, в лесных чащах.

Что касается науки друидов, то в древности бытовало мнение, что главная мудрость перешла к ним от Пифагора и его последователей. Все может быть, хотя это довольно сомнительно. Однако аналогии провести можно. Вспомним, что пифагоризм - это в первую очередь мистика чисел. Числовые соотношения - источник гармонии космоса, одним из проявлений которой является и музыкальная гармония («пифагоров строй»). В религиозных обрядах кельтов большое значение придавалось музыкальному сопровождению (любимым инструментом была арфа). Вера в бессмертие души - основа галльской религии. Эту веру особенно старательно внушали друиды своим ученикам - чтобы те, в свою очередь, укрепили ее во всем галльском народе. Хотя бы для того, чтобы воины шли в бой, не боясь смерти.

Где-то за океаном, далеко на западе, на закате солнца раскинулись таинственные «острова блаженных» - Эмайн-маха. Там среди прекрасных деревьев и цветов, среди журчащих чистейших ручьев ведут безбедное существование души усопших- тех, кто оказался достойным этого. Там вечный пир, там прекрасная музыка… Могут попасть туда, - и даже вернуться оттуда обратно, - и живые, как

* NN 20 '

это случилось с героем ирландского предания Бранном. Плыл и плыл на запад, и приплыл. Может быть, ему так понравилось в Америке? Или не очень - раз вернулся?

Вера в бессмертие души была так велика, что люди давали деньги взаймы с условием, что в случае чего долг будет возвращен в загробном мире.

***

Плиний (I век нашей эры) оставил нам эффектное описание одного религиозного обряда: друиды при лунном свете, в белых одеяниях срезают с дуба омелу и заворачивают ее в специальную ткань - для приготовления волшебного целебного напитка.

Можно усмотреть в этих священнодействиях нечто глубокомысленно-символическое (эзотерическое), но вообще-то омела наделялась магическими свойствами у многих народов еще с первобытных времен. Это полупаразитарный кустарник, обретающийся обычно на стволах деревьев. Было распространено поверье, что омела зарождается от удара молнии в ствол дуба.

Многие обряды были кровавыми. Люди, тяжко больные или собирающиеся на войну, приносили или давали обет принести человеческую жертву - ибо были уверены, что у богов можно вымолить жизнь только в обмен на другую жизнь. Исполнением заведовали, разумеется, друиды.

Особенно могли ужаснуть стороннего наблюдателя общественные жертвоприношения. Некоторые племена сплетали из толстых прутьев огромные корзины в форме человеческого тела, наполняли их живыми людьми и поджигали. Наиболее благочестивым деянием считалось принести в жертву воров, грабителей и прочих преступников, но если таковых недоставало, на заклание обрекались ни в чем не повинные люди.

Когда, в случае чрезвычайной внешней угрозы, объявлялся межплеменной военный сбор - воин, явившийся последним, подвергался страшным пыткам, а потом предавался не менее мучительной казни.

Мрачновато и то, что время галлы исчисляли не по дням, а по ночам. Объяснить это можно тем, что, согласно учению друидов, все галлы - потомки бога подземного царства.

В каких богов верили галлы - с определенностью сказать трудно. Цезарь приводит их имена, но употребляет при этом римские аналогии. Бога войны он называет, конечно же, Марсом. Ему в случае по беды приносили в жертву «все, захваченное живьем». Понимайте, как хотите - Цезарь не уточняет. В его же честь в одно священное место сносили все трофеи, так что у некоторых племен скапливались целые горы этого скарба. Если кто-то пытался утаить что-либо - его ждала страшная смерть. Тот, кого Цезарь называет Меркурием - изобретатель всех искусств, он же проводник в путешествиях, помощник в торговле и прочей наживе денег. Юпитер обладает верховной властью над небожителями, Аполлон исцеляет от болезней, Минерва обучает ремеслам.

Сложность для историков в том, что галлы со временем романизировались, переняли римскую культуру и в первую очередь верховных римских божеств. Многое значила еще и целенаправленная деятельность римской администрации, начиная с Цезаря. Во время завоевательной войны великий полководец всячески поддерживал друидов - в пику военному сословию всадников. Но потом симпатии круто переменились: всадники стали местной знатью, которую надо было романизировать в первую очередь, привить ей понятия Римского права и привлечь к управлению - как людей сведущих, известных местному населению и которых вообще стоило всячески прикармливать, чтобы они не дай бог не сорвались с поводка. А друиды стали не кем иным, как носителями национальной веры, традиций, менталитета - всего того, о чем новым римским подданным неплохо бы вспоминать пореже, а совсем хорошо - вовсе позабыть. Так что дни друидов были сочтены, и только романтики XIX века в своей всемирной тоске вновь стали грезить жрецами в белых одеяниях, священнодействующих в призрачном лунном свете с ветками омелы.

Но сохранились прекрасные памятники ирландской литературы. Аналогии между содержащимися в них мифами и эпическими повествованиями и тем, во что верили галльские друиды, можно проводить смело. Однако это предмет отдельного интереснейшего рассказа. Отметим только, что от кельтских преданий веет каким-то захватывающим, но непонятным нам духом, какой-то инаковостью. Воины без видимой причины заезжают в известковые холмы - сиды, и до сих пор оттуда не выехали. Герой собирается поутру подвергнуть пленника ритуальным смертным мучениям, а всю ночь напролет они ведут увлекательную (для обоих!) беседу. Другой доблестный персонаж ждет у себя в доме приближения врагов, которые, как ему предсказано, убьют его - и с интересом расспрашивает ясновидящего, кто они такие, как вооружены и во что одеты.

Здесь чувствуется общая с германцами вера в то, что над человеком довлеет рок. Противостоять ему бесполезно, и тщетно молить о пощаде эту страшную силу. Но высшая свобода человека - в том, чтобы все равно действовать по своей воле, бесстрашно идти в безнадежный бой - самоутверждаясь собственной гибелью… Страшновато, конечно. У нас, у русских, тоже не без того: в сладко-печальную минуту, бывает, вырвется: «что на роду написано…» Но все-таки в глубине души мы в рок не верим. Нашего Бога надо бояться, но Он вообще-то добрый, Его и упросить можно. А то и «авось, Бог не заметит» - это когда сделали или собираемся сделать, чего не надо бы.

Эротики в кельтских преданиях тоже хватает. Те же Тристан и Изольда, всякие там происшествия с королем Артуром, его родней и его дружинниками. Или такой вот сюжет: приближается герой Ку-хулин к одному селению, жители которого имеют основания полагать, что он сердит на них. Тогда они выводят ему навстречу за околицу обнаженных девушек - герой прыгает в бочку с водой, и вода мгновенно выкипает. Ну, чем не француз?

***

Что касается семейных обычаев галлов - в них тоже, как и в религии, обнаруживаем следы того, что принято относить к первобытной дикости. Отцы не позволяли сыновьям до достижения ими воинской зрелости даже приближаться к себе при народе. Женщины обладали некоторыми имущественными правами - к тому приданому, что жена приносила в дом мужа, он обязан был присоединить равноценное из своего имущества, и это было их общим капиталом. Кто кого переживал, тот становился владельцем всего. Но мужья имели над женами, как и над детьми, право жизни и смерти. Если же после внезапной смерти мужчины у его родственников возникали какие-то подозрения, они подвергали вдову пыткам, дознаваясь - не она ли тому причиной. Если женщина сознавалась - ее ждали новые пытки, а потом сожжение.

На похороны галлы не скупились. Все, что было мило покойнику при жизни, отправлялось в его погребальной костер - включая животных. Да что там животные - рабы и клиенты знатного человека, если признавалось, что они ему были по-настоящему дороги, отправлялись туда же.

А вот интересный закон из области охраны общественного порядка. Если кто-то узнал нечто, затрагивающее интересы общины (неважно, при каких обстоятельствах: подслушал, сплетня пошла, Дружок сболтнул спьяну) - то обязан был немедленно донести об этом старейшинам, самому же накрепко держать язык за зубами. Начальству виднее, что предпринять, а смуту в народе сеять не надо.

СОСЕДИ-ГЕРМАНЦЫ

Стоит поговорить и о них. И потому, что они жили рядом с галлами, и потому, что в жилах современных французов течет и их кровь. В некоторых департаментах неизвестно, чьей больше. А если отстраниться от такой расовой абстракции, как кровь, то вспомним раньше времени, что раннесредневековая французская аристократия (и вообще воинское сословие) состояла в большинстве своем из германцев-франков, и их влияние на культуру, на весь жизненный уклад будущей французской нации огромно. Кстати, обратим внимание на самих себя: нос картошкой - это черта не славянская, а финская. Значительная часть русских людей живет на землях финских племен, которые не сквозь землю провалились, а стали важнейшей компонентой этногенеза великорусской народности.

О древних германцах больше всего писали все тот же Юлий Цезарь и особенно Тацит (58-117 гг.). Говоря об их религии, Тацит особенно отмечает ее простоту: нет такого сплоченного жреческого сословия, как галльские друиды, отсутствуют изображения богов. Но вот захватывающее сообщение: германцы почитали в своих священных рощах «нечто тайное, видимое только их религиозному чувству». Тацит обратил внимание на большую роль мантики (гадания) в религии германцев. Так, когда племя задумает набег, жрецы выводят из заповедной рощи священных коней, запряженных в «божьи колесницы», и по их ржанию и по тому, как они трясут гривой, определяют, будет ли удача.

К сожалению, античные авторы не были знакомы с пантеоном германских богов, которых мы знаем по Старшей и Младшей Эддам. Тацит, как и Цезарь в случае с галльской религией, проводит только аналогии с римскими божествами. Но интересно его свидетельство, что на одном из островов моря (скорее всего, Рюгене на Балтике) почитается Мать-Земля. Мы же не будем здесь останавливаться на захватывающей дух мифологии, включающей многие сотни персонажей, от верховного бога Одина до коварного карлика Мирме.

***

Особое внимание авторы уделяют социальному укладу германцев, их обычаям. Цезаря привлекает строгость их нравов, «неиспорченность» цивилизацией. По его словам, когда-то галлы превосходили германцев воинской доблестью, побеждали их, захватывали земли за Рейном. Но германцы, оставшись верными прежней простоте своего уклада, сохранили и свои боевые качества, в то время как их недруги морально разложились, переняв у римлян склонность к роскоши и прочим излишествам нехорошим. Германцы стали сильнее: их превосходство стали признавать и сами галлы (не все, конечно - явно не белги и не гельветы).

Описание внешности и физических данных германцев, приведенное Тацитом, довольно нелестно: «Свирепые голубые глаза, русые волосы, большой рот, причем тела их обладают только силой для нападения, но у них нет сил для перенесения тягости и трудов (имеется в виду военная служба. - А.Д.), и всего менее они переносят жажду и жару. К голоду же и холоду они привыкли благодаря климату и почве». Касательно последнего утверждения, можно привести и такое суждение уроженца благословенного Средиземноморья: «Кто станет стремиться в Германию, в страну невзрачную, с суровым климатом, неприятную для обитания и на вид, если только она ему не родина?» (его бы куда посеверо-восточней, сами понимаете, куда - он бы понял, что такое родину любить).

Тацит указывает и на некоторые другие недостатки, свойственные германцам - поскольку они варвары, а не представители цивилизованных народов: слабую дисциплинированность, отсутствие способности к концентрации энергии и трудолюбия. Надо же, те самые параметры, по которым мы сами ставим себя безнадежно ниже нынешних немцев - да и сегодняшним итальянцам до них далековато. Цезарь, кстати, подобным же Тациту образом отозвался о галлах: «Насколько галлы смело и решительно готовы начинать любые войны, настолько они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений». Да, учиться и учиться еще было варварам. Благо и учителя нашлись (которым через пару-тройку столетий от учеников ох как не поздоровится).

Общественное устройство германцев, по Цезарю, весьма несложно. Существуют советы старейшин родов, но в мирное время у племени нет даже полновластного вождя. Однако в случае войны избирались предводители, имеющие право жизни и смерти над своими подчиненными (трусов, к примеру, обычно вешали на деревьях).

Основная пища - молоко, сыр, мясо. Германцы предпочитали скотоводство и охоту, земледелием занимались мало и неохотно. Не было и частной собственности на землю: старейшины наделяли землей отдельные роды или сообщество родов. Кому сколько захочется, земли много - но каждый год осуществлялся передел. Причин для этого, по мнению Цезаря, несколько. Главная - «чтобы в увлечении оседлой жизнью люди не променяли интереса к войне на занятия земледелием». А еще - «чтобы не стремились к приобретению обширных имений и люди сильные не выгоняли бы слабых из их владений… Чтобы не нарождалась у них жадность к деньгам, благодаря которой возникают партии и раздоры». И: «Наконец, это лучшее средство управлять народом путем укрепления в нем довольства, раз каждый видит, что в имущественном отношении он не уступает людям самым сильным».

***

Самое подобающее мужчине занятие - это война. В текущем году идет на организованный разбой, в набег на соседнее племя одна половина общины, другая остается на земле. На следующий год меняются ролями. Для общины честь, если вокруг ее территории не осталось иноплеменников - все разбежались куда подальше. Да оно и безопасней: не надо опасаться нежданного вражеского нападения (возможно, такие взгляды на жизнь затвердились в германском менталитете с очень-очень древних кочевых индоевропейских времен. Ведь и многие сегодняшние кочевники приходят в беспокойство, настраиваются на агрессивный лад, как только завидят на горизонте чужие костры. Однако тут же заметим, что оскорбить гостя у германцев считалось величайшим грехом).

Частная инициатива для организации военной акции реализуется очень просто. Цезарь: «Когда какой-нибудь князь предлагает себя в народном собрании в вожди и вызывает желающих за ним последовать, тогда поднимаются все, кто сочувствует предприятию и личности вождя, и при одобрениях народной массы обещают свою помощь. Но тем из них, кто на самом деле не пойдет, после этого ни в чем не верят».

Вот почему на земле трудятся в основном женщины и те, кто поплоше, а чем доблестней воин, тем большая у него в мирное время склонность к праздности. Он не в своей тарелке, ему бы в поход…

Так что все заботы по дому и хозяйству - преимущественно на женщинах. Это весьма нравится Тациту, которому не по душе распущенность его соотечественниц-римлянок. У него сложилось впечатление, что постоянно пребывающие в трудах германские женщины ведут жизнь целомудренную, они не развращены ни забавами, ни зрелищами, ни пирами, заводить интрижку - у них и в уме нет.

Но - от мужского нерадения земля обрабатывается небрежно, агрокультура примитивна и нет никакого стремления к ее усовершенствованию.

Зато германец с малолетства приучается к суровой жизни. «Чем дольше молодые люди соблюдают целомудрие, тем больше им славы у своих: по их мнению, это увеличивает рост и укрепляет силу; познать до двадцатилетнего возраста женщину считается величайшим позором. Однако оба пола вместе купаются в реках и одеваются в шкуры или небольшие меха, которые оставляют значительную часть тела голой» (Цезарь).

***

Статус женщины довольно высок. Германцы полагали, что женщины наделены даром пророчества и не пренебрегали их советами. История донесла до нас имена прорицательниц Веледы и Альбруны, которых почитали как божеств, но и многие другие удостаивались подобных почестей.

Во время больших завоевательных походов, в которые отправлялось все племя целиком, мужчины больше всего опасались пленения своих жен и сестер. Во время битв бывали случаи: когда строй начинал колебаться, женщины принимались громко молить воинов, выставляя обнаженную грудь, - мол, не допусти, чтобы это досталось врагу, - и ход сражения круто менялся.

У Плутарха имеется описание первого крупного столкновения римлян с германцами, когда в конце II века до нашей эры племена тевтонов и кимвров, огнем и мечом пройдя сквозь Галлию, нагрянули на италийские земли. Им преградил дорогу полководец Марий, и вот что увидело римское войско: «Конница, числом до пятнадцати тысяч, выехала во всем своем блеске, в шлемах в виде страшных, чудовищных звериных морд с разинутыми пастями, над которыми поднимались султаны из перьев. Отчего еще выше казались всадники, одетые в железные панцири и державшие сверкающие белые щиты».

Однако в решающей битве римляне переломили эту страшную силу. «Самая воинственная часть врагов погибла на месте, ибо сражавшиеся в первых рядах, чтобы не разрывать строя, были связаны друг с другом длинными цепями, прикрепленным и к нижней части панциря.

Римляне, которые, преследуя варваров, достигли вражеского лагеря, увидели там страшное зрелище: женщины в черных одеждах стояли на повозках и убивали беглецов - кто мужа, кто брата, кто отца, потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса или под копыта лошадей и закалывались сами. Рассказывают, что одна из них повесилась на дышле, привязав к щиколоткам петли и повесив на них своих детей».

Примем в соображение: в том мире обращение человека в рабство было для него несчастьем силы просто мистической. Он переходил в новое, презренное качество - даже в глазах соплеменников и родных. А вся процедура-то: дернуть пленника за руку, будто уводя его за собой. Но это было «ударом божественной судьбы» - прежним человек не мог стать, даже в случае избавления.

***

После этих ужасов давайте лучше обратим внимание на динамику германского общества, которую можно проследить благодаря тому, что труд Тацита «Германия» был написан полтора столетия спустя после «Записок» Цезаря.

Выраженной государственной власти как не было, так нет. По-прежнему считающаяся высшим органом власти общая сходка воинов проходит под председательством верховного жреца. Право высказаться имеют все - у вождей нет преимущества. Но, и очень большое «но»: накануне этой общей сходки собирается совет вождей и знатных людей и в конфиденциальной обстановке обсуждает все дела (как мы это уже видели у галлов). На общий суд выносятся проекты уже готовых решений, и простонародью остается только вынести свой вердикт - «за» или «против» - нечленораздельными криками и стуком копий о щиты.

На политическую арену выдвинулись люди богатые и знатные, владельцы большого числа рабов. О наличии знати говорил еще Цезарь, но как-то неопределенно. Образовалась совокупность знатных родов, из их среды и выходят старейшины и военные вожди. Вождем мог стать даже знатный юноша - благодаря заслугам своих предков. Вождей еще избирали на народном собрании всего племени, но круг выбора был очень ограничен.

Появились племена с фактически монархической формой управления, где вожди превращались в ранних королей: они избирались из одной знатной семьи. Так, у маркоманнов такие вожди обязательно были из рода Маробода, у херусков - из того рода, к которому принадлежал знаменитый Арминий, истребивший в 9 году нашей эры три римских легиона в битве в Тевтобургском лесу. Тацит рассказывает, что однажды херуски оказались в большом затруднении: остался лишь один представитель начальственного рода, да и тот давно уже проживал в Риме и вполне там освоился. Делать нечего - избрали его.

Вокруг вождей складывается знать качественно нового типа. Те, кто стал дружинником вождя, заслужив полное его доверие. Они могли быть выходцами из любого племени - главное, что они смогли отличиться и дали своему предводителю клятву на верность. Они окружали его в бою: гибель вождя - позор для всей дружины. В мирное время это была его почетная свита.

Так появляются харизматические лидеры, так получает дальнейшее развитие индивидуальное начало в человеке: дружинник служит не роду-племени, а яркой личности. Здесь истоки западноевропейского рыцарства и богатырей Владимира Красного Солнышка, истоки богатейшей дружинной культуры, истоки понятия аристократической чести.

А пока эти гвардейцы, как и другие знатные германцы, свободные от войны дни и ночи проводят в попойках. «Обычные, как всегда среди пьяных, ссоры редко кончаются перебранкой, чаще ранами и убийством. Но зато и о примирении врагов, и о заключении родственных связей, и об избрании вождей, наконец, о войне и мире в большинстве случаев совещаются на пирах».

ПЕРВОЕ ЗАВОЕВАНИЕ ГАЛЛИИ

Главный герой следующих двух глав - все тот же Юлий Цезарь. Человек, на полтысячелетия накрепко пристегнувший судьбу Галлии к судьбе Рима - да и римскую судьбу повернувший очень круто.

К середине I века до нашей эры Вечный город уже несколько десятилетий кипел в гражданских смутах. В условиях всеобщего падения нравов, прогрессирующего развития эгоизма и цинизма правящей верхушки (тогдашние патриции все меньше походили на статуи прежних слуг народа) - республиканский порядок стал превращаться в олигархический беспредел.

Тон в начале столетия задали Марий и Сулла - два талантливых полководца. Первый в политике предпочитал нравиться плебеям, второй - аристократам. В этом они разнились, но сходились в другом - главной их опорой в схватке за диктаторскую власть были не плебеи, не аристократы, а собственные легионы. Кто на текущий момент брал верх - устраивал резню своих противников из числа столичной знати.

В конце концов победил Сулла (в 82 году до нашей эры). Перед тем, как он штурмом взял Рим, марианцы (ими предводительствовал сын недавно умершего Гая Мария) перебили большинство уцелевших сторонников победителя.

Сулла, разумеется, не мог не отплатить той же монетой (да он, думается, обошелся бы и без всякого предлога). Стали составляться проскрипционные списки - кого из недругов ликвидировать. И вот тут карьера Гая Юлия Цезаря, совсем еще молодого человека (ему было около двадцати) из старинной патрицианской фамилии (родословную которой возводили аж к троянцу Энею), могла прерваться в самом зародыше. Сулла потребовал, чтобы он развелся с горячо любимой им Клодией - дочерью заклятого врага диктатора. Юлий наотрез отказался - и сразу же оказался в страшном списке.

На свое счастье, он успел скрыться, а тем временем за него просили и влиятельная родня, и даже весталки. Сулла наконец смягчился, подумал - и вычеркнул одно из славнейших в мировой истории имен. Только слегка усмехнулся: «Вы еще об этом пожалеете».

А еще раньше Цезарю довелось попасть в плен к киликийским пиратам - когда он изучал ораторское искусство на Родосе. Те потребовали за него огромный выкуп. В ожидании вызволения Юлий вел себя с похитителями крайне надменно, читал им свои стихи и требовал восторгов. Обзывал невежественными варварами и обещал всех распять, как только освободится. Разбойники от души хохотали над потешным юнцом. Наконец, деньги получены, Юлий сразу нанимает боевые корабли, обидчики изловлены - и распяты.

***

Перейдем сразу к тому, что в 60 году до нашей эры в Риме образовался правящий триумвират пока еще не совсем формальных лидеров: Красса (в свое время сторонника Суллы, нажившегося на казнях и отличившегося подавлением восстания Спартака), Помпея (тоже начинал как сторонник Суллы и тоже приложил руку к разгрому Спартака) и Цезаря. Не будем пока заострять внимание на том, что в триумвиратах такого рода всегда двое лишних. Нам важнее то, что Гай Юлий Цезарь, отбыв срок на консульской должности, в 58 году до нашей эры по соглашению с коллегами стал проконсулом Провинции (Нарбоннской Галлии).

***

На месте его сразу же ждали серьезные проблемы. Неожиданно пришло в движение племя гельветов, обитавшее до того в западной части современной Швейцарии. Племя многочисленное и воинственное, поднаторевшее в непрерывной борьбе с зарейнскими германцами. Что их заставило подняться с обжитых мест - не ясно, но они сожгли вдруг свои дома и посевы, уничтожили все припасы, - кроме тех, что взяли с собой, - и отправились в дальний путь через всю Галлию, к приглянувшемуся им устью Гарумны (Гаронны), впадающей в Атлантический океан.

Гельветы направили к Цезарю послов, прося разрешения пройти через Провинцию. Тот сразу же проявил свои дипломатические способности. Попросил отсрочку, чтобы подумать, а думать долго не стал. В ускоренном темпе был сооружен 19-мильный вал со рвами, перегородивший гельветам путь. Явившиеся в оговоренный срок послы получили решительный отказ.

Пришельцы попытались было прорваться, но сразу поняли, что это дело пустое. У них оставался один путь - в обход Провинции, через земли племени секванов. Вроде бы непосредственно римские интересы это не затрагивало: секваны проживали в «косматой» Галлии, а потому все происходящее становилось делом сугубо внутригалльским.

Но Цезарь так не думал. Кто знает, куда повернет 300-тысячная косматая толпа, в которой, помимо женщин и детей, 90 тысяч способных носить оружие мужчин - способность эту доказавших не раз? И была довольно свежая историческая память: в 107 году до нашей эры гельветы, примкнув к нашествию германцев, разбили одну из римских армий.

Проконсул стал собирать наличные силы, организовал ускоренный набор еще двух легионов. Гельветы тем временем стали разорять область эдуев - племени, традиционно дружественного Риму, а затем и других окрестных племен. Обиженные отправили к Цезарю послов, прося о помощи и защите.

Цезарь застиг значительную часть гельветов, когда те переправлялись через реку. Сначала разгромил тех, кто успел перебраться, потом сам форсировал преграду и добил остальных. После победы собрал на совещание эдуев. Раскрыл измену в их рядах: оказалось, один из их вождей вел двойную игру. Цезарь его простил, но дал понять, что милость его не безгранична. Потребовал обеспечить армию продовольствием, и эдуи согласились.

Римляне направились к богатому городу Бибракте, где хранились большие запасы. Но гельветы приблизились вплотную, явно i эн " Иг ' готовя нападение. Перед римским полководцем оказалось войско, намного превосходящее его армию числом и не уступающее в вооружении. Но он принял вызов. Перед битвой Цезарь приказал увести своего коня и коней всех командиров - думать об отступлении, тем более о бегстве теперь не приходилось. И римляне, упорно сражаясь и умело маневрируя, одержали полную победу.

Уцелевшие гельветы прислали послов, изъявив полную покорность. Цезарь потребовал выдать ему заложников из числа знати (распространенная практика того времени), разоружиться и ускоренным маршем двигать восвояси - восстанавливать сожженные в помутнении рассудка собственные города и села. Поскольку он был наслышан, что они еще и уничтожили урожай, распорядился, чтобы племя аллоброгов, которых римляне тоже защитили от вторжения, поделилось с бедолагами.

Прослышав о такой славной победе, вожди многих галльских племен явились в ставку Цезаря с поздравлениями и благодарностью за то, что он спас от напасти всю Галлию (так уж и всю?). А потом галльские вожди, якобы по собственной инициативе посовещавшись, обратились с просьбой изгнать за Рейн обосновавшихся на левом берегу германцев Ариовиста. Вообще-то те оказались здесь еще до Цезаря, по соглашению с галльским племенем секванов, которому германцы помогли против эдуев, а сам Ариовист успел уладить все разногласия с Римом и заполучить статус его союзника и друга (между прочим, как раз во время консулата Цезаря). Но теперь прозвучал формальный общегалльский призыв - и Цезарь решил, что руки у него развязаны.

Опять безрезультатные переговоры - на этот раз с Ариовистом, и опять война. Германцев римские легионеры побаивались, немало наслышанные о их храбрости и воинском умении. Когда получили возможность присмотреться поближе - страха не убавилось. У Цезаря возникло даже опасение, что войско может зароптать. Но он умел говорить и умел воздействовать на солдат: «Я пойду на варваров хоть с одним только десятым легионом, ибо те, с кем мне предстоит сражаться, не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее Мария».

Потом битва - на территории современного Эльзаса, и трудная, но решительная победа. Германцев гнали до Рейна, переправиться через который удалось немногим - но среди спасшихся был Ариовист. Однако погибли две его жены и дочь, а другая дочь попала в плен.

Вроде бы можно было передохнуть - Цезарь вернулся к себе в Провинцию. Как и положено проконсулу, стал отправлять судейские функции. А еще принимал приезжих из Рима и внимательно еле дил, что там творится - на этом главном политическом фронте надо было держать ухо востро, тем более что туда скоро должен был вернуться из изгнания один из главных его недругов - Цицерон.

Но тут поступили сведения: что-то замышляют белги, вояки еще погрознее, чем гельветы. Цезарь пошел на них, и одолел паче чаяния быстро. Однако оказалось, что это только начало.

Каша заварилась на годы - взбудоражилось немало галлов. Кто-то шел на римлян войной, кто-то в это время изъявлял покорность, а потом неожиданно восставал. Был разбит, подвергался репрессиям, вымаливал пощаду и опять восставал. Племен в Галлии много, и все они очень разные - поди разберись, от кого чего ждать.

***

Но Цезарь умел разбираться. Он чувствовал, кто надежен, кто нет (эдуи, ремы, лингоны считались штатными союзниками Рима). Находил, с кем и против кого объединиться. Умел карать и умел прощать.

Если племя сразу выказывало мирные намерения - его вожди принимались с почетом, права не ущемлялись: назначались необременительные налоги, племя обязывалось предоставлять вспомогательные отряды. Но если договор потом нарушался - отступники могли дорого за это поплатиться. Особенно когда в таком восстании проливалось много римской крови - в таких случаях Цезарь был если не беспощаден, то очень суров.

Племя адуатаков объявило, что прекращает борьбу, и обещалось сдать оружие. Но оружие не сдало, а однажды ночью напало на римлян из своего главного города. Однако те были начеку - охранная служба в римской армии всегда была на высоте, а у Цезаря тем более. После жаркой битвы 53 тысячи горожан были проданы с аукциона в рабство. Бывало и строже: простые пленники шли в рабство, а знатные на казнь. И не всегда можно было удержать разъяренных солдат от поголовной резни побежденных.

Но в целом, по меркам своего времени, Цезарь вел войну довольно гуманно. Clementia, miseri - cordial - в русском переводе «милосердие» - было его лозунгом. Он умел понимать людей и мог быть терпимым к их слабостям. Самому ведь приходилось ужом изворачиваться в чащобе римской политики, а Цезарь, похоже, был из тех, кому свойственно не только повышенное самоутверждение, но и склонность к нравственному самоанализу. Наверное, поэтому он так успешно проводил политику «разделяй и властвуй»: он не был политиканом, не напяливал маски. А если когда и напяливал, то все равно действовал и «от души» тоже.

33

Но несравненный сердцевед Байрон в прекрасной стихотворной форме выразил мысль, что загляни в потемки людские - там чего только не насмотришься, будь это даже сам Цезарь. Любому человеку свойственно давать иногда волю своим потемкам. Уже позднее, при подавлении великого галльского восстания, один мятежный город оказал особенно яростное сопротивление и сдался, только когда Кельтский шлем ^ подкопами были перекрыты все источники воды. И тут победитель позволил себе забыть о милосердии - всем, кто был способен держать оружие, отрубили руки. А потом отпустили на волю - для наглядной агитации.

Цезарь не понимал, да и вряд ли мог понять, что нельзя с одними мерками подходить к обычаям разных народов. Как жили галлы? Неутихающая борьба всех против всех, что внутри племени, что вовне. Какие тут договоры, какое тут «международное право»… Если какое-то племя подчиняло себе другое, то налаживать с побежденными доверительные отношения и в мыслях не было: победитель благоразумно ожидал удара в спину и готовился к нему. Потому что сам в такой ситуации поступил бы точно так же.

И когда адуатаки пообещали Цезарю сдать оружие, но мало того, что не сдали, но еще и напали вероломно - немногие из галлов осудили их за это. Что такого особенного они сделали? Военная хитрость, не более того.

А вот в Риме уже существовали понятия о международном праве, и однажды с их мерками подошли к самому Цезарю. В тот раз он принял посланников от враждебного племени, но заподозрил, что они просто отвлекают внимание для внезапного удара - а потому напал сам (воспользовавшись, правда, каким-то заурядным предлогом). Но оказалось, что племя к нападению не готовилось и нападения не ожидало.

Скандал был громкий, и не где-нибудь, а в Риме. Недруги Цезаря распалились до того, что даже стали требовать его ареста и выдачи потерпевшим «за нарушение законов божеских и людских», за нападение на противника во время переговоров. Ну, это они, конечно, так, сгоряча… Во славу победоносных деяний героя в Риме постоянно устраивались молебствия и празднества, доселе невиданные. В столицу мира поступала из Галлии огромная добыча, от щедрот триумвира перепадало очень многим. Так что за хвалебными восклицаниями негодующий ропот быстро заглох.

* NN 34 2

А Цезарь затем и рвался в Галлию, и всегда помнил, зачем он туда рвался. Он должен был вернуться в Рим не просто щедрым демагогом, умеющим завоевывать симпатии толпы: вернуться должен был полководец, покрытый немеркнущей славой великих побед, владелец несметных богатств - вот тогда и можно будет завести разговор по существу, кто в триумвирате главный, и вообще, не слишком ли это много - трое. Ради этого он действительно провоцировал порою войны, без которых можно было обойтись, но которые сулили богатую добычу.

***

Как полководец Цезарь был на высоте. Стремительные дальние марши, мгновенно принимаемые на поле боя спасительные и победоносные решения. Он, как никто, умел использовать главные преимущества римской армии - ее маневренность и согласованность действий. Один на один галлы, тем более германцы, могли и не уступать римским легионерам, а то и превосходили их, особенно в конном бою. Но легион был поделен на когорты, манипулы, центурии, которые умели действовать сообща, перестраиваться, менять направление удара, если придется - организованно отступать. Бойцы были приучены к взаимовыручке, обладали чувством локтя. В ближнем тылу обязательно были резервы, всегда готовые или усилить атаку, или прикрыть опасный участок. Ни у кого в мире не было боевой единицы, равной римскому легиону.

Особая статья - отношение Цезаря к солдатам. Сказать «он был строг, но справедлив» - верно, но мало. Он не утруждал, не дергал их без надобности - но когда надо, был неумолим. Легионеры постоянно укрепляли свой лагерь. Без передыху вели осадные работы: возводили валы, рыли подкопы, перекрывали реки плотинами. Прорубались сквозь дебри, шли по пояс в горных снегах, наводили мосты. А Цезарь был рядом, и при этом не барствовал, пока другие надрывались: мог ободрить приветом, призывом, шуткой, мог сам таскать камни. Обладая феноменальной памятью, знал по имени почти всех центурионов и многих старослужащих солдат.

В бою же, когда дело доходило до крайности, когда не было уже сил для решающего броска или когда казалось, что все потеряно - он сам кидался в рукопашную, вырвав щит у первого попавшегося легионера и умело орудуя мечом.

На награды не скупился. И все это не было, опять же, популистской игрой: Цезарь искренне заботился о своих солдатах и искренне любил их. Он называл их не воинами, а более проникновенно - со

35

ратниками. Когда во время восстания галлов был перебит большой римский отряд, он был охвачен неподдельным горем, стал отращивать бороду и поклялся, что не сбреет ее, пока не отомстит.

Зато и на солдат своих он мог положиться, как на каменную стену. Однажды, когда они совсем изнемогли при осадных работах, полководец обратился к ним: «Да хватит мучиться, давайте уйдем - прямо сейчас!». Как же, ушли - откуда только силы опять взялись. И ни одного случая не только бунта, но и серьезного возмущения не было за все десять лет галльских войн.

Слово Плутарху: «Он сам добровольно бросался навстречу любой опасности и не отказывался переносить какие угодно трудности… Всех поражало, как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его физические силы, ибо он был слабого телосложения, с белой кожей, страдал головными болями и падучей. Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но, сделав военную службу средством исцеления, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить свое тело».

***

По ходу боевых действий Цезарь не раз пересекал Рейн и углублялся в германские земли. Для переправы через великую реку наводились мосты - инженерные сооружения, дотоле невиданные.

Дважды вторгался на Британские острова. Не из праздного любопытства - хотя и о нем не забывал, оставив нам довольно ценные записи, первые в своем роде. Британские кельты оказывали помощь своим континентальным собратьям. И на суше, и на море - они имели неплохой флот и использовали его против римлян.

Но, скорее всего, не это было главным «казус белли» - поводом к войне. Проконсула гнал через Ла-Манш нестерпимый зуд империалиста. Британия была известна как земля богатая, и не только своими плодами и скотом, но и сокровищами недр: железом, серебром, золотом. Ради этого стоило в короткое время построить большую флотилию и пуститься в плавание.

Экспедиции эти, правда, были малоуспешны. Победы одерживались, но не решающие. Бритты благоразумно переходили к партизанской войне, а противостоять им без четкого знания местности - у Цезаря хватило ума сообразить, что лучше не надо. Интервенты набивали трюмы добычей, забирали с собой многочисленных пленников, - и обратно. До лучших времен (наступят через сотню лет).

ВЕЛИКОЕ ГАЛЛЬСКОЕ ВОССТАНИЕ

В начале 54 года до нашей эры казалось, что война окончена, дело сделано - Галлия смирилась с римским диктатом. Но кто-кто, а Цезарь, успевший нутром прочувствовать, где он и среди кого, отдавал себе отчет, насколько все шатко и какой малой искры достаточно, чтобы полыхнуло.

Широкие слои галльского общества не собирались мириться с новыми реалиями - казалось, с какой бы стати? Вот они-то не очень четко представляли себе, с кем имеют дело.

Опорой нарождающегося римского владычества были те «партии», группировки знати, которым самим выгодно было опереться на пришлую силу - для того, чтобы занять ведущее положение в своих племенах. И Цезарь умело применял весь свой политический талант: кого надо поддерживал, кого надо сталкивал лбами. Учитывал племенную специфику: где назначал «царей», где преобразовывал аристократическую верхушку в «сенат», где-то в фаворе оставались традиционные племенные вожди и их окружение. Для облегчения себе жизни использовал старинную практику галлов, когда племена послабее становились «клиентами» более сильных: такими опекунами были провозглашены, в частности, эдуи и ремы. Будет кому присмотреть - ведь это давнишние римские друзья.

В тревогах и заботах о завоеванных областях Цезарь всегда помнил о главном - о Риме. А там события разворачивались судьбоносные. Отбыв в 55 году до нашей эры совместный консулат с Помпе-ем, Красе отправился наместничать в Сирию. Там ему замерещились лавры Александра Македонского - он задумал покорить Парфянское царство. А следом на очереди и Бактрия, и Индия…

Но парфяне обошлись с завоевателями по-кутузовски. После успехов 54 года до нашей эры, когда был захвачен ряд городов, Красе отправился в новый поход, решающий, как он его планировал. С ним вместе во главе отряда всадников был сын - Публий Красе, имевший знаки отличия за доблесть в Галлии, где он воевал под началом Цезаря.

Парфяне привычно отступили в безводные месопотамские степи, Красе устремился вослед, радуясь завоеванным просторам - и оказался в ловушке. При Каррах его окружили тучи прекрасных наездников и стрелков из лука и принялись истреблять легионеров с безопасной дистанции. Красс-младший бросился было на них со своим отрядом, нр легкой галльской кавалерии трудно было противо стоять защищенным латами парфянам. В отчаянном порыве галлы соскакивали на землю, пропарывали животы вражеским коням - но это было предсмертной отвагой. Погиб и их командир.

Армии оставалось или бесславно умереть, или капитулировать. При переговорах о сдаче старый Красе был предательски убит. Из римлян мало кто уцелел - большинство тех, кто не попал в плен, погибли на обратном пути. А эллинистически образованный парфянский владыка во время пира, под чтение «Вакханок» Еврипида продемонстрировал восторженным придворным голову незадачливого покорителя Азии.

Положение Цезаря осложнилось. Раньше он был как бы связующим звеном между Крассом и Помпеем, которые часто конфликтовали. К тому же неожиданно скончалась его дочь Юлия, которая была замужем за Помпеем - ее искренне любили и отец, и муж, и, похоже, римский плебс.

Цезарь предложил Помпею в новые жены свою внучатую племянницу (сестру будущего императора Октавиана Августа), а сам вознамерился сочетаться с его дочерью. Но тот от такой комбинации отказался, и женой его стала дочь Квинта Метелла Сципиона, явного недруга Цезаря.

В 52 году до нашей эры еще неприятность. Интересы Цезаря в Риме эффективно отстаивал знатный римлянин, любимец римской толпы Клодий. Содружество это было с душком. Когда-то Клодий, переодевшись женщиной, проник в дом Цезаря на таинство в честь праздника Доброй Богини - ища встречи с его супругой Помпеей. Было судебное разбирательство по делу о святотатстве - мужчинам присутствовать на таинстве было категорически запрещено. Но Клодий был неожиданно оправдан. Пощадил его сам Цезарь, который имел уже большое влияние в Риме. Видимо, наметанным взглядом политика прикинул, что от прощенного ловеласа может быть большая польза. Вот супругу свою он не простил, хотя любил ее, а вины на ней никакой не было. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений» - так мотивировал свою строгость супруг, и вот откуда пошла эта фраза, которую повторяют из века в век, когда надо и когда не надо.

Клодий же, действительно, стал преданно отстаивать интересы Цезаря и занимался этим около десяти лет. Даже перешел из разряда патрициев в плебеи - чтобы легче было сеять смуту. В тогдашнем Риме у каждой политической группировки или просто у влиятельных лиц были услужающие им многочисленные оравы из клиентов, вольноотпущенников, рабов и прикормленной римской шпаны. Были такие и у сторонников монопольной власти «сильной руки», и у раз* 38 ни- * номастных защитников одряхлевшей республики (к ним относились как ностальгирующие романтики, так и сделавшие свою ставку люди себе на уме). Эти банды постоянно устраивали между собой побоища на улицах Рима и имели немалый вес в расстановке политических сил. Клодий, бессовестный авантюрист и кумир черни, был в такой обстановке как рыба в воде, а для Цезаря человеком очень ценным. Но вдруг его убивают в случайной стычке.

***

И вот от таких важнейших забот Цезаря отвлекают дела поближе и пострашнее. Все-таки полыхнуло.

Первые искры полетели в 54 году до нашей эры. Тот год был неурожайный, и проконсул разместил свои легионы по всей Галлии - так им легче было прокормиться. Пятнадцать когорт (полтора легиона) были размещены в области абуронов (между Маасом и Рейном). Но только они обосновались в своем лагере - галлы совершили нападение. Римляне без труда отбили его. После этого к римским командирам Сабину и Коте пожаловал вождь племени Амбиорикс и заверил, что он здесь ни при чем, что он лично многим обязан Цезарю. Племя решилось на нападение без его ведома. И предупредил: скоро к восстанию присоединятся остальные галлы, и уже идут на подмогу германцы. Поэтому настоятельно посоветовал присоединиться к силам покрупнее.

И добился своего. На рассвете следующего дня войско выступило из лагеря растянутой колонной, отягченное огромным обозом - и стало легкой добычей галлов. Командиры погибли, немногие оставшиеся в живых попытались укрепиться в покинутом лагере. До ночи как-то продержались, но потом все до единого покончили с собой. Вот тогда-то Цезарь и поклялся не брить бороду.

Амбиорикс времени не терял - поднял другие племена. Был осажден в своем лагере легион, которым командовал Квинт Цицерон, брат знаменитого оратора. Но этот ни на какие уловки не поддался и сумел дать знать Цезарю о своем бедственном положении. Тот не заставил себя ждать, и с 7-тысячным отрядом умелыми действиями разгромил 60 тысяч галлов.

Цезарь напряг все свои дипломатические способности, все свое умение убеждать - лишь бы не допустить цепной реакции. Кому давал обещания, кого запугивал. И отдадим ему должное: он признавал, что случившегося стоило ожидать, что всему виной - тяжесть римского владычества. А ведь сурового ярма на галлов еще и не накладывали, это оно им с непривычки таким показалось. s 4-2» Не *

***

Следующий, 53 год до нашей эры Цезарь решил начать с карательных экспедиций. Но в начале весны, по обыкновению, созвал в своей ставке общегалльский съезд. Увидев, что некоторые вожди племен не явились и, поняв, что это открытое неповиновение, перенес мероприятие в центр (географический) Галлии - в город паризиев Лютецию (Париж). Это племя в восстании не участвовало.

На съезде опять были уговоры и угрозы, после съезда опять были походы и битвы. Галлам приходили на помощь германцы, и римляне вновь наведывались за Рейн по прекрасным, в несколько дней сооруженным мостам.

Примечательно: вторгнувшись в страну зачинщиков мятежа абу-ронов, Цезарь обратился ко всем соседним галльским общинам с призывом: приходите и грабьте. И пришли, охотно пришли. Опустошение было страшное. Абуроны вообще исчезли из истории.

На очередном съезде, который состоялся осенью в Дукорторе (Реймсе), было проведено следствие для выявления главных виновников возмущения, и один из них, Аккон, был подвергнут мучительной казни.

Вроде бы стало тише. Обеспечив запасы продовольствия для армии, Цезарь отправился на зиму в Верхнюю Италию (Цизальпийскую Галлию). Там он узнал, что сенат избрал Помпея консулом, наделив его чрезвычайными полномочиями: дал возможность провести набор военнообязанных по всей Италии. Цезарь немедленно набирает новые легионы в Провинции, но они ему потребовались не там, где он, возможно, предполагал. О творящемся в Риме прослышали и галлы, они решили, что Цезарю теперь не до них, он больше не вернется, и оживились. Они ошибались, и 52 год до нашей эры стал самым кровавым в галльской эпопее.

Началось в области карнаутов - духовном центре галлов, где каждый год собирались со всей Галлии друиды. В городе Ценабе (Орлеане) безжалостно перебили всех римских граждан.

К восстанию присоединилось племя арвернов. Это оказало на галлов особенно большое воздействие. Арверны были сильнее всех и богаче всех в южной Галлии, и до сих пор соблюдали верность Риму - так что их пример был заразителен. А главное - среди арвернов выдвинулся молодой вождь Верцингеториг.

Конечно, галльские имена очень трудны, но это стоит запомнить. Потому что его обладатель сумел поднять Галлию на общенациональ* -зн 40 * ное восстание, а не на мятеж разрозненных племен, пусть и одновременный (немецкий историк Моммзен высказал мысль, что как греки осознали свою национальную общность только во время нашествия персов, так и галлы впервые прониклись ею, восстав сообща под предводительством Верцингеторига). Это был и военный талант, соизмеримый с Цезарем. Вскоре его провозгласили царем.

Времени он не терял. Собрал силы двенадцати соседних общин и послал их на Провинцию, а сам отправился поднимать другие племена.

Но тут нежданно-негаданно появляется Цезарь с армией, усиленной новыми легионами. Действует он не менее энергично, чем его соперник: сквозь казавшиеся непроходимыми горные снежные заносы пробивается на территорию его родного племени.

Там он долго не задерживается - слишком рискованно. Движется на другие восставшие племена, и повсюду ему сопутствует успех. Ценаб (Орлеан), где были истреблены римские граждане, наказан жестоко: отдан солдатам на разграбление и подожжен.

И тогда Верцингеториг избирает новую стратегию войны. Надо избегать фронтальных сражений со стальными римскими когортами. На стороне галлов превосходство в коннице - поэтому успех надо искать в быстрых нападениях на небольшие отряды, занятые добычей продовольствия и транспортировкой его. Лишить римлян снабжения, не давать им покоя частыми набегами, обескровливать в мелких стычках.

И надо приучать себя к мысли, что ради общего блага приходится жертвовать родным и близким. Если требуется, сжигать свои села и даже города - чтобы они не стали приютом и опорными пунктами для римлян.

Все это похоже на ту партизанскую войну, которую за Ла-Маншем вели против Цезаря бритты. Но Верцингеториг сумел перенять у римлян еще и тактику использования быстро возводимых и хорошо укрепленных лагерей.

Галльские вожди одобрили его план. В один день запылало двадцать селений и городов племени битуригов. Но свою красу и гордость, город Аварику (Бурж) битуриги смогли отмолить: это был один из прекраснейших и богатейших городов во всей Галлии. Пообещали, что никогда не сдадут его врагу.

Вскоре предоставилась возможность проверить силу этой клятвы - Цезарь осадил город. Осада действительно давалась римлянам очень тяжело. Солдаты надрывались, ведя осадные работы в болотистой местности. Верцингеториг все время был рядом, его летучие отряды тревожили постоянно.

Но в ход пошли все достижения римской инженерной мысли: валы, крытые галереи, подвижные башни, метательные машины. Осажденные попытались избавиться от этой угрозы внезапной ночной вылазкой, но были отбиты, хотя сражение продолжалось до самого утра. Положение становилось безнадежным.

Цезарь решился на штурм. Город был взят, и пощады от ворвавшихся солдат не было никому - ни женщинам, ни старикам, ни детям. Из сорока тысяч жителей несчастного города в живых осталось не более пятисот.

Но восстание после этого не пошло на убыль, напротив - еще больше разгорелось. И авторитет Верцингеторига после произошедшей трагедии только возрос: галлы убедились в превосходстве его замысла над стратегией больших сражений.

Цезаря ждал еще один неприятный сюрприз: стала назревать гражданская война внутри племени эдуев, вернейших римских союзников. Даже в Провинции стало неспокойно. В поисках дополнительных сил проконсул послал гонцов за Рейн, к недавно подчиненным германским племенам, с просьбой прислать конные отряды и легкую пехоту. И германцы не преминули поспешить на запах крови.

***

Развязка наступила у города Алезии, расположенного на высоком холме. Верцингеториг, решившийся оборонять город, расположил свое войско не только внутри стен, но и вокруг холма. Недавно в подобной ситуации он добился успеха у Герговии - там римляне вынуждены были отступить.

Подошедшие легионы стали возводить линию осадных укреплений длиной в 17 километров. Галлы мешали работам налетами своей конницы, и однажды развернулось большое кавалерийское сражение. Уже не в первый раз успех римлянам принесли германские всадники - бой с ними галлам был не по плечу.

Верцингеториг принял смелое решение - отослал своих конных воинов, чтобы они разнесли по всей Галлии призыв идти на выручку осажденному городу. Поведать, что у запертой там 80-тысячной армии припасов осталось всего на месяц, а если она погибнет - это будет всеобщей катастрофой. Съезд вождей разослал по всем общинам разнарядки, кому сколько воинов выставить. Предполагалось, что прибудет, по крайней мере, 250 тысяч человек.

Но Цезарь, узнав об этом, тоже принимает необычное решение: приказывает возводить 20-километровую внешнюю линию обороны - от угрожающего извне ополчения.

В Алезии, действительно, скоро подошли к концу припасы, начинался голод. На военном совете прозвучало страшное предложение: употребить на пропитание защитников всех негодных к обороне. Но большинству это пришлось не по душе, было принято более мягкое решение: лишних отправить из города.

И вот огромная толпа исхудавших горожан, не так давно предоставивших свои родные дома для общего дела, двинулась к римским траншеям. Они умоляли обратить их в рабов - только бы накормили. Но Цезарь был неумолим и всех отправил обратно.

Наконец, стеклась в достаточном количестве общегалльская рать. Защитники воспряли духом. Дважды римляне были с жаром атакованы с двух сторон, из города и извне, но выстояли.

Третье сражение было решающим - соперники понимали, что на кону все, пан или пропал. Напор галлов был отчаянным, Цезарь сам ринулся в рубку в пурпурном плаще во главе конных когорт. Чаши весов трепетали, и тут пришло подкрепление - но не к галлам, а к римлянам.

Победа была полная. Положение осажденных стало безвыходным, напиравшее извне ополчение стало разбредаться - оно было слишком разноплеменным, а потому не очень стойким.

На следующий день последовала капитуляция. Верцингеториг в своих лучших доспехах, на нарядно убранном коне объехал вокруг возвышения, на котором восседал Цезарь, сорвал с себя вооружение и сел у его ног.

***

Что ожидало его? Шесть лет заключения в сырой римской тюрьме, в горьком ожидании, пока Цезарь наконец удосужится отпраздновать свой триумф.

О, это будет невиданное зрелище! Цезарь справлял подряд четыре триумфа: Галльский, Александрийский, Понтийский и Африканский. Его колесница ехала в сопровождении сорока огромных слонов, на повозках везли груды золота и тысячи золотых венков, горы других сокровищ, убранство из драгоценных пород дерева, слоновой кости, черепахового рога.

Триумфатора сопровождали верные соратники - его солдаты. Они, по обычаю, распевали веселые насмешливые песенки: «Эй, римляне, прячьте жен! Мы везем плешивого бабника!». Герой дня действительно всю жизнь был падок на любовные утехи, и взаимностью ему отвечали многие римские матроны - даже Муттия, жена Гнея

43

Помпея. Этого стыдиться не стоило. Но из рядов ветеранов звучало и довольно обидное: намеки на давнее знакомство с армянским царем Никомедом, у которого, по упорным слухам, совсем еще юный Юлий выполнял роль… царицы, что ли. Цезарь всегда ожесточенно клялся, что ничего такого не было, но ему почему-то не верили. Когда он получил проконсульство в Галлии и на радостях расхвастался в сенате, что теперь он обретет вожделенную силу и всех своих врагов оседлает, кто-то отпустил злую реплику, что для женщины это нелегко. Цезарь на этот раз не стал огрызаться, а отшутился: в Сирии со славой правила Семирамида, а амазонки владели немалой частью Азии. Да, впрочем, в те времена к таким юношеским грешкам относились куда спокойнее, чем в христианские Средние века и даже спокойнее, чем в нашем третьем тысячелетии.

А в конце триумфа, по давно заведенному протоколу мероприятия, полагалось казнить пленных вражеских царей и вождей. По сути, это было жертвоприношение римским богам, и ради этого поверженные владыки и сидели годами в темнице, а теперь шли прикованные к колеснице победителя. Вот что ждало Верцингеторига.

***

Но до этого еще шесть лет. После победы при Алезии Цезарь принялся за окончательное умиротворение новой римской провинции. Это было делом не простым, и растянулось оно на два года.

Верный своему принципу милосердия, Цезарь не стал сурово наказывать даже арвернов, родное племя Верцингеторига. Напротив, он хоть и взял от них знатных заложников, но зато вернул 20 тысяч пленников и разрешил самоуправление.

Трудно пришлось с племенами белгов, особенно с белловака-ми. Во всеобщем восстании они не участвовали, потому что считали, что объединяться с кем-либо - ниже их достоинства. Но теперь сами поднялись на борьбу во главе соседних племен, и даже кое-кто из германцев к ним примкнул. Цезарь все же одолел их всех и обошелся опять снисходительно. Вот только когда побежденные стали оправдываться, что весь спрос за мятеж с их вождя Коррея, который погиб в бою - заметил в ответ, что по себе знает, как легко все валить на мертвых. Но про себя рассудил, что хватит с них и того разора, который постиг их за время боевых действий.

А в завершение была упоминавшаяся уже дикая расправа с защитниками города Укселлодуна, которые очень упорно оборонялись и которым за это отрубили руки. Видно, у проконсула в пылу гнева * 44 ни- * промелькнуло, что милосердия проявлено уже более чем достаточно, можно и отдохнуть.

К 50 году до нашей эры Галлия практически успокоилась, ни о каких значительных волнениях упоминаний в источниках нет. В конце зимы Цезарь провел торжественный смотр всего своего войска - этим ставилась точка в долгой войне.

Если верить Плутарху, во время нее великому полководцу противостояло в разных битвах 3 миллиона человек. Миллион из них погиб, миллион был захвачен в плен (возможно, имеются в виду все войны Цезаря, а не только галльские. Но и в этом случае на долю галлов приходится львиная доля жертв). Было взято штурмом более 800 городов, покорено 300 народностей. Завоеванная территория составила 500 тысяч квадратных километров (почти площадь современной Франции).

Богатства захвачены были несметные. Цена золота по отношению к серебру в Риме упала на четверть. В армии-победительнице обогатились и офицеры, и солдаты, и, конечно же, сам проконсул. Светоний, писатель, впрочем, весьма ядовитый, отзывается о его галльских делах так: он «опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание».

Теперь главной задачей стало устроение мирной жизни, включение «косматой» Галлии в общеримскую систему. Поначалу все завоеванные земли считались присоединенными к Нарбоннской Галлии - Провинции. Подход к разным племенам и общинам, как и во время войны, у Цезаря был строго индивидуальный. Он не собирался принудительно менять где-либо традиционную внутреннюю систему управления. Главное, чтобы «местные элиты» состояли из преданных Риму людей. Поначалу весьма терпимым было отношение к галльской религии и сословию друидов.

Три старых друга Рима: эдуи, ремы и лингоны стали пользоваться особыми правами (о их двусмысленном иногда поведении во время войны больше не вспоминали), они по-прежнему могли иметь «клиентов» из числа других племен. Остальные должны были выплачивать твердо установленный налог. В целом Трансальпийская Галлия первое время вносила в римскую казну 40 млн. сестерциев ежегодно. Сумма весьма скромная, но что было взять с разоренной страны?

СЛ. Утченко: «Цезарь не создал, вернее, не успел создать в Галлии вполне законченной и стройной политико-административной системы, тем не менее, введенные им порядки оказались чрезвычайно устойчивыми и вполне реалистичными. Это доказывается хотя бы тем фактом, что, когда в Риме вспыхнула гражданская война и в Галлии почти не осталось римских войск, эта вновь завоеванная стра

45

на оказалась более верной Риму, чем некоторые провинции, казалось бы давно свыкшиеся с римским господством».

На новые земли сразу же нахлынули римские «капиталисты»: дельцы, торговцы, ростовщики. Это необычайно подхлестнуло деловую активность. Полным ходом пошел процесс романизации: как экономической (например, стали появляться латифундии - сначала римской, а потом и местной знати), так и культурной: в перспективе почти до полного забвения родного языка (его сменила латынь) и религии.

***

Цезарь не собирался надолго задерживаться в Галлии, да и проконсульские полномочия уже истекали. Он все чаще кидал взгляды за Альпы, на вожделенный Рим.

Там популярность его достигла высшей точки. Даже давний недруг Цицерон, - искренне уверенный, что это Цезарь в свое время упек его в изгнание, - изрек в одной из своих речей: «Могу ли я быть врагом тому, чьи письма, чья слава, чьи посланцы ежедневно поражают мой слух совершенно неизвестными доселе названиями племен, народностей, местностей?». Поэт Катулл, который, по словам самого Цезаря, заклеймил его «вечным клеймом» как негодяя и похабника, под конец недолгой жизни стал величать галльского героя «знаменитым» и «славным».

Так что впереди - другие дороги. В 49 году до нашей эры жребий был брошен, двинувшиеся из Галлии легионы «перешли Рубикон» - маленькую речушку, которую сегодня не всякий автомобилист и заметит. Но тогда она была заповедной - через нее, лежащую по дороге на Рим, без особого постановления сената не имели права переходить войска.

Это стало началом гражданской войны, в которой Цезарь одолел Помпея, помпеянцев и сторонников республики. Потом диктаторская власть, новые завоевательные войны, не по возрасту африканские страсти с Клеопатрой. Великолепный четверной победный триумф, на который мы уже налюбовались.

А в 44 году до нашей эры один из величайших персонажей мировой истории пал под кинжалами заговорщиков в окровавленной тоге к подножию статуи погубленного им Помпея. В здании сената началась паника, и только к вечеру рабы положили тело убитого на носилки и понесли домой, и с носилок бессильно свесилась рука. Вот и последняя точка в беспримерной драме, самые славные и самые кровавые страницы которой были написаны в «косматой» Галлии. s NN 46 ИИ- 3

НАЧАЛО ИМПЕРИИ

Галлам предстояло теперь жить в PAX ROMANUM - «Римском мире», точнее - мире Римской империи. На ближайших страницах мы зачастую не будем выделять историю Галлии из истории империи. То, что творилось в Вечном городе - несколько столетий определяло и жизнь провинций. Рим, как мы видели, забирая, что считал положенным ему, никому не навязывал свой образ жизни. Но его античная культура была так соблазнительно-привлекательна, что действовала всепоглощающе. Авторы раннего средневековья зачастую совершенно не отделяют галлов от римлян (вернее, называют римлянами всех). Конечно, повсюду сохранялась специфика, и в Галлии она была сильна - но на политическом и социально-экономическом уровне значение ее было невелико. Рим нивелировал всех.

В PAX ROMANUM бывало и туговато. Галлам, как впоследствии жителям других завоеванных провинций, приходилось потесниться, чтобы было где разместиться римским латифундистам. Все больше внедрялось римское управление, все больше появлялось военных гарнизонов - а от чиновников и от военных всегда жди произвола и обиды.

Постоянно росли налоги. Шли они не только на имперские нужды - все более охочим до «хлеба и зрелищ» становился римский плебс. А как же, с возникновением империи (27 год до нашей эры) у него отняли всякое действенное участие в народоправстве (даже в хулиганских формах, как при поздней республике), оставив одни иллюзии. Главным способом выражения недовольства простого римского народа стал теперь громкий свист на трибунах цирка при появлении императора - это когда вдруг резко подскочили цены на хлеб. Правда, и этот свист дорогого стоил: власть имущие помнили, на что может быть способна эта толпа, а поэтому понимали, что хлеба и зрелищ у нее должно быть вдоволь. Египет потому всегда и находился под непосредственным управлением императорской администрации, что это была основная житница ^ =*Н v ^ * империи, снабжавшая зерном и Рим. Впрочем, до поры до времени большой приварок к бюджету давала военная добыча, так что Налоги были терпимы.

Открывались новые возможности. Все больше галлов и германцев (последних особенно) могло поступить не только во вспомогательные войска, но и в легионы. Когда-то привилегия и обязанность служить в них принадлежали исключительно римским гражданам (в старину считалось, что кто присутствует на народных собраниях, тот и становится в строй).

Но римская армия становилась все более профессиональной, а тут еще гражданские войны выкосили прежнюю основную питательную среду легионов: славящиеся выносливостью и отвагой италийские племена. Все эти родственные латинянам марсы, самниты, сабиняне понесли во время усобиц страшные потери. Воины Суллы за один только день перестреляли из луков на арене цирка 6 тысяч пленных самнитов, а сам диктатор успокаивал перепуганных душераздирающими криками, долетающими через окно, сенаторов: «Не беспокойтесь, это всего лишь наказывают кучку негодяев». В довершение и так обескровленное италийское крестьянство разорялось из-за конкуренции рабовладельческих латифундий (там за счет рабского труда собирали почти дармовой урожай) и из-за завоза дешевого хлеба из Египта.

Так что в легионы охотно стали брать уроженцев новых провинций (мы видели, как пополнял Цезарь свою армию в Нарбоннской Галлии). Привыкнув к суровой римской дисциплине, они становились отличными солдатами, - а прочих качеств им было не занимать, римляне в этом давно убедились. Наиболее способные и доблестные дослуживались до центурионов, а в перспективе и это был не предел.

Знатные галлы все чаще становились теперь не старейшинами, не племенными вождями, а магистратами по римскому образцу: привнесенное после Галльской войны городское самоуправление, сохраняющее в себе черты античного полиса, успешно прижилось и сохранялось до самого конца империи.

Но они поднимались и выше: в римскую администрацию, в том числе и в столичную. Со временем галльские аристократы стали занимать места даже в римском сенате (раньше всех, как мы помним, знать «своей» Галлии - «одетой в тогу», потом Нарбоннской, потом и «косматой» - когда таковой она оставалась только на злопыхательских языках римских старожилов).

Провинциалам вполне по силам было сделать имперскую карьеру. Те из них, кто ставил перед собой такую цель, довольно орга нично подходили под новый общественно-психологический тип, складывающийся в Риме. Тип не гражданина, а подданного. Жители завоеванной провинции не несли в себе историческую память о славных временах республики, с ее народоправством и народными трибунами, когда очень веско звучало: «Не тронь меня - я римский гражданин». Когда «не из рук царя получали римляне милостыни, а консул получал из рук народа империй» (М.В. Алферова).

Им не надо было внутренне перестраиваться, чтобы стать старательными исполнителями воли вышестоящего бюрократа и верноподданными императора. Они думали о себе и о ближних своих, а не о высоких материях. Да так-то оно и внешне привлекательнее: перестроившиеся выглядят зачастую особенно гадко.

Вот сценка из времен императора Тиберия (правил в 14-37 гг. нашей эры). Выступает человек в сенате, говорит что-то дельное. И вдруг ему один из коллег в глаза: «Если ты такой говорливый да рассудительный, что ж ты все время помалкиваешь, когда мы Цезаря восхваляем?!» (Цезаря - в смысле Тиберия). И к вечеру нет человека. С конфискацией имущества, разумеется. А обличителю - положенный процент. В первое столетие империи таких мерзостей хватало - это потом они на время исчезли.

Впрочем, сенат был уже не тот. После гражданской резни уцелело не больше 30 знатных квиритских родов (тех, что возводили свое происхождение к основанию города), и их представителей совсем немного было на скамьях этого славного учреждения. Занимался же сенат в лучшем случае тем, что доводил до ума проекты законов, присланные из канцелярии императора, и отслеживал их исполнение. Бюрократический орган, не более того.

***

Первый кризис империи произошел в 69 году - знаменитом «годе четырех императоров». А добавить еще несколько месяцев - императоров станет пять, и только один из них остался жить дальше. Первым всадил в себя кинжал, чтобы не попасть в лапы взбунтовавшихся преторианцев (личной охраны императора), «кровавый поэт» Нерон (перед смертью он успел изречь: «Какой великий артист умирает!»). Потом подобная участь одного за другим постигла еще троих. Легионы и преторианская гвардия впервые тогда вышли во всей зловещей красе на сцену римской политической жизни. Они были на ней и в эпоху гражданских войн, но тогда они преданно шли за своими харизматическими лидерами - полководцами, те

49

перь же стали ощущать вкус собственного произвола, чинимого на самом высоком уровне. Сменившего Нерона Гальбу зарезали собственные преторианцы вскоре после того, как провозгласили императором: он не выплатил им вовремя наградные, да еще и накричал грубо, когда они подняли бузу.

Благо еще, что уцелевшим в том паноптикуме 69-го оказался волевой и авторитетный Веспасиан, прибывший во главе своих легионов из Иудеи, где был наместником. Человек уже пожилой, простонародный (его отец был сборщиком налогов в Галлии), в Гомерах и Платонах не начитанный, но основательный - со здравым умом и практической хваткой. От доносчиков отмахивался, даже от личной охраны отказался (помнил, что сталось с Гальбой). Пришел к нему однажды молодой человек, весь расфуфыренный и надушенный, благодарить за назначение на выгодную должность. Старик недовольно повел носом, и выдал: «Лучше бы ты чесноку нажрался». Отобрал бумагу с назначением - и прогнал. Это от него пошло «деньги не пахнут». Понастроил он по всему Риму очень комфортабельные отхожие места, но стал брать плату за пользование. Сын его Тит стал укорять отца за скаредность. А тот поднес ему к лицу монеты: «Что, пахнут чем?» - «Нет», - отвечает. - «А ведь эти деньги на моче заработаны».

Так и считал он своим императорским предназначением: строить, зарабатывать, укреплять. Это он стал широко предоставлять права римского гражданина провинциалам. И в сенат провинциалы при нем попадали все чаще.

Тит, его старший сын, считался правителем милосердным - хоть и сурово поступил с восставшим Иерусалимом, при штурме которого сгорел дотла Иерусалимский храм (правда, не надо забывать, что в начале событий евреи перебили весь римский гарнизон, который обязались беспрепятственно пропустить).

Но Тит через два года правления скончался от какой-то болезни, а при его младшем брате Домициане наверху опять стало неуютно. Доносы, казни под надуманными предлогами, конфискации.

ЗОЛОТОЙ ВЕК ИМПЕРИИ

Домициан, что уже было не в новинку, плохо кончил - его зарезал собственный вольноотпущенник. Но после него наступил «золотой век Римской империи». Правление династии Антонинов, начавшееся в 97 году с Траяна и завершившееся в 192 году смертью Коммода. Которого, однако, к «золотому веку» можно отнести только с большими оговорками, это был «скорее гладиатор, чем император»: он из спортивного интереса 735 раз выходил на арену (отметим, что в его время гладиаторы все чаще были не рабами, а свободными людьми). Самым же славным из Антонинов был Марк Аврелий (отец Коммода), философ-стоик, оставивший нам свою замечательную книгу «Наедине с собою» - пожалуй, первую в жанре «исповеди души».

Если Траян еще вел большие завоевательные войны («колонна Траяна», украшающая Рим, воздвигнута в честь победы над даками), то его преемники целиком переключились на дела внутренние.

Антонины были людьми высококультурными, много созидавшими (например, Адриан сам был неплохим архитектором) и заботившимися о благополучии своих подданных. Конечно, их тоже можно отнести к сложившейся уже имперской генерации правителей, с присущими им самовластными замашками. Обратился, например, к Траяну его друг, известный писатель Плиний Младший, с просьбой разрешить открыть в провинции, куда он был послан наместником, библиотеку. А император в ответном теплом письме как бы вскользь это дело запретил - ни к чему. Впрочем, по сравнению с тем, что было (и тем, что будет) - это сущие пустяки.

В эти десятилетия значительно улучшилась участь рабов. Тому были причины и объективные: с прекращением завоеваний резко сократился приток пленников, и рабы теперь были людьми, родившимися и выросшими среди прочих жителей империи, в той же культурной среде (не то, что многие из прежних, которые ни бе, ни ме по латыни). Хозяевам запретили убивать рабов «из прихоти» - под страхом изгнания или смертной казни. Стало наказываться и неоправданно жестокое обращение: одна римская матрона, мучившая своих служанок, отправилась на пять лет в ссылку. Рабынь нельзя стало продавать в публичные дома, рабов - в школы гладиаторов. Гладиаторские бои тоже стали уже не прежними кровавыми зрелищами: Марк Аврелий распорядился, чтобы бойцам выдавали только тупое оружие (иначе Коммод еще подумал бы - выходить ли так часто на арену).

Античный храм Дианы в Ниме

Владельцы крупных поместий все чаще отказывались от того, чтобы содержать невольников всем скопом, - как «говорящую скотину», - в полуподвальных казармах (эргастулах), откуда их рано утром выгоняли на работу плетьми и палками с заостренными наконечниками. Теперь как в Италии, так и в провинциях предпочитали выделять рабам «пекулий» - надел земли и все необходимое для первоначального обзаведения. За это они отдавали значительную часть урожая и приплода. Раб мог обзавестись семьей, чего раньше не допускалось, и фактически превращался в крепостного.

Шел и встречный процесс - сходная участь все чаще постигала бедноту. Безземельные и малоземельные предпочитали переходить под господское покровительство, становясь колонами. А то и вынуждались: Римское право - Римским правом, а сильному обидеть слабого тогда было не труднее, чем сейчас.

***

В пору, когда империя перешла к стратегической обороне, острее встал вопрос о защите своих рубежей. Особенно на севере и северо-востоке: незамиренные германские и кельтские племена постоянно тревожили Галлию и южную Германию своими набегами.

Развернулось строительство огромной оборонительной линии, которая была завершена (как казалось) и усовершенствована при Адриане в начале II века - «Адриановы валы».

Если идти с запада на восток, начиналась она в Британии, где проходила по границе нынешних Англии и Шотландии и защищала римские владения в Альбионе от пиктов и кельтских племен скоттов (предков нынешних шотландцев). На материке линия укреплений начиналась на побережье Северного моря и шла по рейнскому левобережью. От среднего течения Рейна она тянулась к Дунаю, защищая проживавших в междуречье замиренных германцев от опасных собратьев. Дальше линия шла по правому берегу Дуная, а позднее была продолжена вдоль Карпат к самому Черному морю: и посейчас в Бессарабии показывают остатки «Трояновых валов», как их там называют.

Пятиметровой глубины рвы, земляные валы, высокие стены - где дубовые, где каменные; наблюдательные башни - это еще не все. Вдоль всей линии были построены крепости, в большинстве своем ставшие со временем торговыми и промышленными центрами. Целый букет разноязыких городов сегодняшней единой Европы уже тогда был звеньями мощной цепи укреплений: Колония Агриппина (Кельн), Могунтиак (Майнц), Аргенторат (Страсбург), Бонна (Бонн), Борметомаг (Вормс), Августа Тревиров (Трир), Августа Винделиков (Аугсбург), Виндобона (Вена), Аквинк (Будапешт), Сирмий (недалеко от Белграда).

За этой защитной стеной романизация Галлии пошла еще быстрее, образ жизни ее населения все больше приближался к италийскому. Храмы римских богов, общественные здания и дворцы возводились с использованием мраморных колонн и арок. Пролегли прямые, как стрела, знаменитые римские дороги, появились акведуки и канализация. Народ заполнял цирки и театры.

Знать и богачи тянулись за обосновавшимися в Галлии римскими латифундистами. На их виллах было на что посмотреть - от прекрасных античных статуй до ватерклозетов.

Галлия вышла, без преувеличения, на мировой рынок. Торговые связи Римской империи были огромны: достаточно сказать, что к 120 г. был налажен регулярный товарообмен с Китаем, а в 150 г. в Поднебесную прибыло римское посольство.

Соблазнов было много, и это стимулировало не только усиление эксплуатации низов, но и усложнение хозяйства и общественных отношений. Очень кстати пришлось римское право: в нем подробно и ясно были прописаны вопросы, связанные с имущественными отношениями. SL -зН 53 ф *

Римский акведук в Галлии

В Галлии некоторое время довольно спокойно жилось и после «золотого века» Антонинов. В римских провинциях была налажена четкая система управления (в этом римляне были непревзойденными мастерами), и можно было жить, не очень интересуясь происходящим в столице империи. Что было обитателям Аквитании или берегов Секваны до дворцовых безобразий?

До того, например, что в течение нескольких лет на императорском троне пребывал душевнобольной юноша Элагабал. А парнишка был такой, что - вразнос. Он был пассивным гомосексуалистом и постоянно держал при себе возлюбленного из рабов. Мстя противоположному полу за свою нетрадиционность, разъезжал на колеснице, запряженной обнаженными красавицами. В Сирии был найден метеорит, похожий на мужской половой член. Император возомнил, что это символ Солнечного Божества, и выстроил для него на римском холме Палатине огромный храм, себя же произвел в жрецы Солнца. Ради развития культа даже переступил через свои наклонности: женился на весталке (а их, бедных, когда-то за нарушение девственности в пещере замуровывали). Потом была разыграна мистерия, означавшая, что богиня Минерва «отдана в жены» этому с неба свалившемуся фаллосу.

Элагабал наверняка бы еще что-нибудь учудил, достойное упоминания, но его вместе с матерью прикончили преторианцы.

S ^ 54 J

НАТИСК ВАРВАРОВ. КРИЗИС III ВЕКА

Римляне были не из тех народов, которым свойственно успокаиваться. Они без всяких законов диалектики знали, что покой в нашем мире всегда относителен. А потому непрерывно укрепляли свой знаменитый оборонительный вал. Вдоль него была проложена широкая военная дорога для ускоренной переброски легионов.

Применялись и меры иного характера. Большинство земель в междуречье Рейна и Дуная были объявлены «императорскими вотчинами» и на них стали устраиваться колонии поселенцев. Туда приглашали малоимущих обитателей Галлии, селили захваченных во время восстания бриттов, туда просились многие германцы из-за вала. Все эти люди получали помощь, на десять лет освобождались от налогов, их наделы становились наследственными. Здесь происходил оживленных торговый и культурный обмен вчерашних варваров с жителями сопредельных внутренних территорий. Германцы «учились у римлян прививать плодовые деревья, сажать виноградную лозу, удобрять землю, устраивать большие мельницы, печь хлеб, возводить каменные постройки, употреблять в доме столы, скамьи и шкапы» (Р.Ю. Виппер).

***

Но не все за Рейном и Дунаем горели желанием приобщиться к такой идиллии. Первыми пришли в недоброе возбуждение восточные германцы, чьи земли лежали между Балтийским морем и Карпатами. Жажда завоеваний и наживы заставила их набраться решимости и презреть грозные римские преграды. Племена объединялись, выдвигали предводителей, военных вождей - герцогов или конунгов. Людей, как правило, знатных, прославленных боевыми подвигами. В случае успеха их титул мог стать пожизненным, а то и наследственным - так зарождалась королевская власть.

Первыми около 160 г. проломились через дунайский заслон мар-команы. Позлодействовали в Норике (нынешней Австрии), в Панно-нии (западной Венгрии), даже перевалили через Альпы и проникли в северную Италию. В конце концов римляне отбросили варваров, но на это ушло целых 15 лет, и Марк Аврелий написал большую часть своей прекрасной книги на походных привалах.

Империя встревожилась не на шутку. По Дунаю возвели стену наподобие китайской, в легионы были включены воины из германских пограничных отрядов.

55

Ничего не помогало. Следуя заразительному примеру, в наступление пошли западные германские племена. В 213 г. защитную линию преодолели алеманны (швабы) - они вторглись на ухоженные галльскими и германскими поселенцами земли между Рейном и Дунаем (французы до сих пор зовут алеманнами тех, кого мы называем немцами). Франки (обратите внимание на их появление!) со среднего Рейна проникли в Галлию. «К 260 г. римляне потеряли все свои владения на правом берегу Рейна, все, что они отняли у варварского мира со времени Траяна, что разработали при помощи цепкого труда колонистов, привлеченных из разных концов империи» (Р.Ю. Виппер).

Теперь уже можно было говорить скорее не о романизации, а о начавшемся противоположном процессе - варваризации римской окраины. Чтобы как-то приручить нахлынувших германцев, им разрешили селиться большими сообществами в пограничных областях. От этих незваных новоселов требовали лишь одного - чтобы они поставляли солдат в римскую армию.

Германцы все больше наводняли и глубинные районы, но уже не по своей воле. Началось с того, что Марк Аврелий раздал пленных маркоманнов латифундистам - как полуподневольных сельских рабочих. Таких «гастарбайтеров» становилось все больше, но к земле у них душа не лежала - искали любую возможность записаться в солдаты.

Главная слабость империи перед лицом внешнего врага - у ее защитников не было чувства патриотизма. Кто держал оборону? Легионы все больше наполнялись галлами и германцами, конница в еще большей мере была фессалийской и сирийской. Эти люди не были носителями «римского мифа» - исторического предания о славе предков. Скорее, они хоть и служили империи, но помнили о недавних обидах. И в современной им окружающей реальности они вряд ли могли найти почву для любви к своему новому отечеству. Солдаты же из природных римлян прониклись убеждением, что их услали на дальние границы по соображениям скорее политическим: чтобы такой беспокойный элемент не обретался около центров власти.

Что было делать - объявить всеобщую воинскую повинность? Правящее сословие этого боялось. С одной стороны, попробуй, вооружи плебеев, обучи их воинскому мастерству - глядишь, вскоре небо с овчинку покажется. С другой - люди состоятельные не хотели, чтобы в армию шли и их дети. Этого не хотели и многие из простонародья. Когда все же объявлялись массовые призывы - были случаи, что отцы отрубали пальцы своим сыновьям, лишь бы те не попали под славные знамена (настанет время," когда в строй погонят и калек, но это будет признаком последних времен). В общем, абсолютное большинство населения не хотело браться за оружие, да и не знало, как с ним обращаться. Люди куда охотнее отрешались от действительности, погружаясь в мистические религиозные культы, в большом количестве проникавшие с Востока. Что толку было ломиться в их души с официозной державной идеологией?

***

Под напором с разных сторон империя затрещала, и началось нечто кошмарное - то, что историки назвали «кризисом третьего века».

В Месопотамии эллинизированных парфян сменили персы, очень гордившиеся своей иранской чистотой крови («иран» - от «арья», «чистый». Отсюда же «арии». Как видим, претендентов в самые чистые арийцы немало). Они сразу выказали намерение вновь создать азиатскую сверхдержаву, к которой не прочь были присоединить римские Малую Азию и Сирию.

На северо-востоке империи все настойчивее давали знать о себе готы.

Путь их туда был замысловатым. Во II в. эти восточногерманские племена совершили впечатляющий марш-бросок с берегов Вислы

57

(куда они незадолго до того перебрались из Скандинавии) к северному Причерноморью. За ними увязались некоторые другие германские племена: герулы, лангобарды, вандалы, бургунды и прочие помельче. Обычно племя двигалось не всем скопом: в путь отправлялись те роды или общины, которые пожелали. Оставшиеся тоже долго на месте не задерживались, но могли двинуться совсем в другом направлении - поэтому иногда обнаруживаем одноименные сообщества в местах весьма отдаленных друг от друга. Большинство бургундов, например, с готами не пошли, а перебрались на берега Майна (в западной Германии). Мы их еще встретим - на этот раз в Галлии.

Кстати, то же самое можно было наблюдать и у славян. Так, потомков когда-то единого хорватского племени видим и на берегах Адриатического моря, и в Западной Украине (в нашем некорректном просторечии это «бендеровцы», а в более мягком восточноукра-инском варианте - «захидные»). Склавены частью ушли к нижнему Дунаю и на Балканы, а другие под именем славян (словен) достигли Ильмень-озера и основали Новгород.

Есть предположение, что на среднем Днепре, примерно там, где теперь Киев, произошло разделение готов на две ветви: западную и восточную, на вестготов и остготов (согласно легенде, днепровская стремнина вдруг снесла наведенную переправу - поэтому они и разъединились. Но это по легенде - в действительности такие процессы могли растянуться на года).

В Причерноморье готы нашли общий язык с сарматами - кочевыми индоевропейскими племенами. Во всяком случае, свидетельств крупных столкновений нет. У них германцы заимствовали много полезного. По европейским меркам, готы считались неплохими всадниками, но рядом с сарматами они выглядели неумелыми учениками. Однако учились они прилежно, и вскоре освоили шпоры и седла (античность не знала их до самых последних своих веков). Без этой экипировки старинный наездник чувствовал себя отчасти акробатом, вынужденным постоянно думать о сохранении равновесия. Теперь же можно было позаимствовать и тяжелые сарматские доспехи - прототип рыцарских лат. Из оружия - мощный дальнобойный лук (предмет гордости всех степняков), длинный меч - благодаря ему сарматы восторжествовали над скифами.

Быстро освоились готы и с водной черноморской стихией: очевидно, были с ней на «ты» еще в скандинавскую эпоху своей истории. На небольших парусных судах стали разбойничать сначала по ближнему побережью, потом по всему Черному морю. Нашли себе верных соратников по этому промыслу среди некоторых славянских племен: у тех уже был опыт, и места знакомые.

***

И настало время всерьез побеспокоить Римскую империю. Позади Босфор, Мраморное море, Дарданеллы - и вот уже море Эгейское. Эллада, острова Великой Греции, богатейшие малоазитские города…

При императоре Валериане (правил в 253-260 гг.) готы на большом протяжении разгромили побережье Малой Азии - в то время как их пешие сородичи сообща с бургундами разоряли Фракию. При Галлиене (правил в 253-268 гг.) добрались до Афин, Спарты, Коринфа. При захвате Эфеса спалили прекрасный храм Артемиды, одно из семи чудес света. В него уже пускал красного петуха за шесть веков до этого небезызвестный выродок Герострат - но греки отстроили святилище в прежней красе. И вот новых принесло богомольцев…

Возможно, именно во время этих походов готы первыми из германцев приняли христианство. С сутью новой веры их познакомили пленные греки, и они приобщались к ней, но не в ортодоксальной (православной, или католической - тогда это было одно и то же) форме, а в арианской.

Арианство позднее было признано ересью - по его догматам, Иисус Христос родился простым человеком, и лишь позже на Него за праведность сошла благодать Божья. Но при их уровне посвященности - готам, вчерашним язычникам, где было рассуждать о тайне богочеловеческой природы Спасителя, нераздельной и неслиянной? Что услышали, тому и поверили, а кто учил - с того и спрос.

***

Еще раньше готы в союзе с другими германскими племенами и сарматами - аланами все ожесточенней стали вторгаться со стороны нижнего Дуная в Дакию и на Балканы. Были и другие инициаторы вторжений - кто угодно мог отправиться в набег и за компанию, и сам по себе. Жителям и защитникам тех областей империи некогда было разбираться в таких деталях. В их глазах складывалась одна огненная картина страшного нашествия.

В 240 г. имперские войска были разгромлены под Филиппополем (ныне Пловдив в Болгарии), варвары захватили Фессалонику (греческие Салоники).

Потом новый акт трагедии. Немолодой уже император Деций (правил 249-251 гг.) собрал все наличные силы, чтобы дать отпор нашествию. Он детально продумал широкий план действий, начал уже его осуществлять: перекрыл готам пути отхода в степь. Но те об рушились на римскую армию внезапно, и Деций стал первым императором, погибшим в бою с варварами - в сражении при Абритте.

В самом его начале был убит его сын - стрела поразила юношу в глаз. Это было дурное предзнаменование, но полководец, превозмогая свои чувства, успокаивал воинов: это всего лишь его личное горе, не стоит обращать внимания. Но битва была проиграна, император Деций погиб - вероятно, утонул в болоте.

***

На севере империи - новое нападение алеманнов и франков. Жестоко разорена Галлия, потом Испания. Алеманны вторглись и в Италию, но император Галлиен разбил их при Медиолане (Милане) в 258 г.

Дальнейшее не будем разбирать подробно. Так продолжалось непрерывно, из года в год, на всех фронтах. Были оставлены дунайские провинции, даже Галлия долгое время оставалась в полной изоляции: там местная власть и военные командиры образовали «Галльскую империю», просуществовавшую 15 лет (259-274 гг.).

В осажденном лагере под названием Римская империя творилось что-то сумбурное и страшное - как она выстояла в тот раз, просто непонятно. Легионы, во всеоружии своей несравненной выучки и солдатской спайки, не забывали о своей профессиональной воинской чести и бились во всех областях империи, защищая их. То терпели поражения, то одерживали победы. Но они уже не думали об империи как о каком-то сообществе ее граждан. Им совершенно было наплевать и на сенат, и на кого угодно - они уверились, что теперь они и есть высшая власть. Набранные преимущественно из воинственных приграничных племен и народов - из германцев, да-кийцев, армян, малоазиатских исавров, арабов, мавританцев - римской армией они были только по названию.

Кого там считают нужным видеть на верху имперской пирамиды столичные заправилы - какое до этого дело. Солдаты сами провозглашали своего полководца или другого подходящего ставленника императором, - а прежнего властителя безжалостно устраняли. И если где-то объявлялся конкурент, точно так же поднятый на щит их собратьями по оружию - немедленно бросались в междоусобную битву, забыв о своей зоне ответственности на границе. Рядовые бойцы разбитой армии еще имели шанс встать в новый строй под насмешки победителей, ее предводитель - никогда, его ждала неминуемая смерть. Но и для восторжествовавшего повелителя - если вдруг оказывался не люб, если не награждал вовремя своих верных воинов или еще чем не угождал им - дни были сочтены.

Кто только не обряжался тогда в пурпурный плащ императора. В 235 г. государство возглавил Максимин Фракиец. Личность уникальная хотя бы по внешним данным. Рост два сорок, на большом пальце носил как перстень браслет жены. Соответственно - чудовищная сила, вдобавок - неукротимый вспыльчивый нрав. Уроженец фракийской деревни, начинал простым солдатом. Человек смышленый, но не то слово, что малограмотный - он плохо даже понимал по латыни. Ненавидел сенат (который, в конце концов, объявил его вне закона), ненавидел аристократов - безжалост- Император но казнил их или обирал до полуш- Максимин Фракиец ки. Полководцем был неплохим - но какой из него правитель? Деньги на свои нужды, на жалованье легионам добывал ограблением храмов и городов: мог выгрести из городской казны последнее, то, что было припасено на хлеб для несчастных жителей. Убили же его вместе с сыном собственные солдаты, недовольные климатом той местности, где им пришлось вести долгую осаду вставшего на сторону сената города.

Побывал в императорах Филипп Араб (правил в 244-249 гг.), сын арабского шейха. Девятнадцатилетний император Гордиан назначил его командовать войсками, но у коварного араба было свое на уме: он знал, чем привести в возбуждение солдат и куда направить их гнев. Приказал перебросить хлебные припасы подальше от пути следования армии, а внутри ее развел агитацию: мол, чего ждать хорошего, если император - мальчишка. Мальчишка сам по себе был человеком неплохим, и из него мог выйти толк - убить. Сенату же отправил донесение, что юноша сам нежданно скончался, и предложил его обожествить.

Филиппа хватило на 5 лет - по тому времени немало, ведь за 35 лет сменилось 11 императоров, не считая еще большего числа правивших «параллельно». Но опять солдатский бунт, и не стало Филиппа, его сына тоже.

После гибели в бою с готами Деция довелось поправить пару лет и уроженцу Галлии - Требониану Галлу (251-253 гг.). Правил неудачно: военные поражения, а тут еще чума. И этого убили собственные солдаты. По закрепившейся уже традиции мятежей - опять вместе с сыном.

***

Все вышеприведенное - случайные фрагменты тогдашней военно-политической жизни. А каково приходилось при всем при этом мирным жителям империи? Страшно подумать. Вот что рассказывают немногие дошедшие до нас свидетельства.

Торговля замерла, лишь на местных рынках шел какой-то товарообмен. Образ жизни людей стал примитивным донельзя. Главной заботой горожан было обеспечение обороны при внезапном нападении. А напасть мог кто угодно, хотя бы проходящий мимо легион - чтобы пополнить походную казну. Мрамор, порфир роскошных дворцов и театров шел на укрепление стен. Водопроводы забросили. Какая уж тут культурная жизнь, люди знали только насущные заботы и страхи сегодняшнего дня. Библиотеки, книги, школы, произведения искусства - все это стало ни к чему.

Галльский город Бурдигала (чудом доживший до того, чтобы стать Бордо) после очередного разгрома кое-как отстроился из собственных развалин и стал меньше в пять раз. А бывало и такое: все уцелевшее население переселялось на арену городского амфитеатра или цирка, возведенного в прежние счастливые времена. Его стены превращались в крепостные, а на арене и на трибунах наскоро возводились какие-то лачуги, в которых и теплилась жизнь.

Большинство полей было заброшено, крестьяне, чтобы как-то спастись от голодной смерти, нищенствовали или сбивались в разбойничьи шайки. Но такие способы добычи спасительными оказывались не для всех, и от голода и болезней мерло народу больше, чем от военных погромов.

ДОМИНАТ - ТВЕРДАЯ ВЛАСТЬ НА ПЕПЕЛИЩЕ

Империя все-таки устояла - ей было отмерено еще два столетия. И не все они были агонией, такой длительной муки никакой народ не выдержит.

Около 270 г. появились признаки некоторой стабилизации. Победоносный полководец Аврелиан (правил в 270-275 гг.) отбил-таки варваров от большей части провинций, вернул в лоно империи Галлию и Сирию. «Восстановитель Вселенной» - таким титулом сопровождался его портрет на отчеканенных тогда монетах.

Уроженец придунайской Иллирии, живший во время жестокой борьбы, время всеобщего огрубления нравов - он был чужд условностей и культурной утонченности прежних веков. Он мыслил понятиями громкими и яркими. Звание принцепса (вроде как «первенствующего», президента), - реликт республиканских времен, долгое время служивший синонимом «императора», - ему не годилось. Новый повелитель нарекся «владыкой и богом»: «dominus et deus». Поэтому начавшая складываться при нем система власти получила название домината.

Аврелиан облачался в сияющие бриллиантами и жемчугом одеяния сказочных восточных царей, носил золотую корону в виде солнца с расходящимися лучами. Он и верховным божеством объявил Непобедимое Солнце, почитавшееся до этого только в Сирии (за исключением краткого правления полоумной памяти Элагабала) - теперь огромный храм возводился в Риме.

При нем его не достроили, и неизвестно, довели или нет до конца вообще - восстановитель вселенной опять-таки стал жертвой армейского заговора. Но массивные крепостные стены вокруг Рима, тоже начатые при нем, завершили.

Потом - снова, как бы по инерции, череда недолговечных императоров: то довольно удачно отбивающих варваров, то гибнущих или от рук собственных на что-то обидевшихся солдат, или в схватке с заждавшимся очередным сойскателем.

***

И вот, наконец, в 284 г. утверждается сын вольноотпущенника Диоклетиан, иллирийский земляк Аврелиана и продолжатель его дела. Утверждается всерьез и надолго (правил в 284-305, жил в 243-313 или 316: можно сказать, долгожитель той эпохи). Мнение о своей персоне имел не меньшее, чем Аврелиан, - нарек себя «вопло

63

щенным богом». Завел, на манер персидского царя, земные поклоны, на тот же манер было и одеяние владыки.

Военный командир до мозга костей, он и всю жизнь империи обустроил по привычным ему понятиям. Теперь смысл существования державы и ее обитателей был прост, как параграф устава: поддержание стратегических дорог и крепостей, снаряжение легионов всем необходимым для войны и быта, продовольствование армии и обеспечение ее фуражом.

Проведенная налоговая реформа тоже была уникальна по своей мудрой простоте. Ее творцы всякими финансовыми прикидками утруждать себя не стали. Был исчислен в натуральном выражении размер пайка, потребного каждому солдату. Сколько хлеба, мяса, соли, вина, оливкового масла и прочего необходимо рядовому воину, чтобы в его здоровом теле был здоровый (в смысле боевой) дух. Для лошадей и прочего войскового скота тоже определили размер довольствия.

С должностными окладами вышестоящих военнослужащих тоже не мудрили. По мере продвижения человека по служебной лестнице росло число отпускаемых ему пайков. Со всей имперской чиновной бюрократией поступили точно так же, только им вместо военной амуниции положены были цивильная одежда, столовое серебро, посуда - все в строго оцределенном количестве.

Просуммировав, получили расходные статьи этого натурального бюджета. А приход должны были обеспечивать все жители империи, которые не военные и не чиновники. Единицей налогообложения стала «голова» - caput (от этого слова наша капуста). Но не просто голова живого человека, не личность, а то количество акров пашни, виноградников или пастбищ, которое было посильно обработать или производительно использовать некоему абстрактному носителю головы. По всей империи составили кадастр недвижимого имущества, причем не абы как: земли были разбиты на категории согласно их качеству. Так что чем большим количеством земли владел человек, тем он оказывался многоглавее. Кроме того, натуральным налогом обложили рабов и рабочую скотину - но тут уж за голову принимали то, что реально болтается на плечах. Аналогично поступили с горожанами - купцами, ремесленниками, лавочниками.

Чтобы сбор продуктов и изделий шел оперативнее и проще было вести складской учет - прежние провинции разделили на множество административных округов (отчего еще больше расплодилась чиновная братия).

Базовые величины каждые пять лет пересматривались, в связи с чем издавались специальные императорские эдикты, и все подъяремное население великой державы с ужасом ожидало их появления. * -зН 64 НИ *

***

В своем отношении к религии Диоклетиан тоже был верен себе. Она должна быть сцепляющей силой, а потому предпочтительно, чтобы она была традиционной и единообразной. Но некоторое затруднение было в том, что сам император в вопросах духовных разбирался неважно, он только слепо верил всяким предсказателям и гадалкам. Однако такие учения, как манихейство и христианство, однозначно претили ему своим отрицанием старых языческих богов. С манихеями, как выходцами из постоянно враждебной Персии, повелитель разобрался круто: религию запретил, ее проповедников сожгли вместе с их священными книгами. С христианами было сложнее: общины их существовали уже давно, отличались сплоченностью и налаженными взаимосвязями. В склонности к бунту не замечены, в армии служат исправно.

Но повод для репрессий вскоре нашелся, и вызван он был суеверностью императора. В целях обеспечения классового мира в подвластной ему империи он издал «закон о максимуме» - о предельных ценах на основные продукты потребления. И тут-то ему нагадали, что успеху нововведения будут препятствовать крестные знамения, которыми осеняют себя христиане.

Устрашенный и разгневанный Диоклетиан издал три эдикта. Согласно первому, христиане не могли находиться на государственной службе, подлежали разрушению их молитвенные дома, уничтожались книги, рабы-христиане не могли быть отпущены на свободу. По второму эдикту священники подлежали аресту, а по третьему все остальные церковные служители (клирики) под страхом мучительной казни должны были принести жертвы языческим богам.

Начать решили с восточной столицы империи, Никомедии, где обосновался тогда Домициан. Там торжественно сровняли с землей большое здание христианских собраний. Так случилось, что сразу вслед за этим в императорском дворце случился пожар, а в Сирии вспыхнуло восстание. Суеверному владыке не составило труда установить причинно-следственные связи, и епископ Никомедии был обезглавлен, а многие не покорившиеся указу христиане брошены в огонь. Террор пошел вширь по всей империи.

С тех пор церковь постоянно прославляет память святых мучеников, жертв «диоклетиановых гонений». Но не все оказались твердыми до конца: многие, не выдержав пыток или под страхом мучительной казни, отрекались от веры, совершали требуемое идолослужение (жертвоприношение). Были и такие, что давали взятки чиновникам, а те ложно свидетельствовали факт свершения обряда. Но непрелож но и обратное: в тех сумерках, которые воцарились над подвластной Диоклетиану землей, у людей все чаще возникало стремление обрести истинную жизнь на небе. Множество верующих бесстрашно шло на казнь, и все больше становилось христиан в империи.

Почему Никомедия оказалась восточной столицей империи - разговор особый. Доминат замышлялся как система власти, доселе невиданная. Сохраняя свое несомненное первенство, Диоклетиан выбрал себе в соправители такого же, как и сам, «человека из народа»: крестьянина по рождению Максимиана, довольно успешного полководца. Оба верховных владыки титуловались «августами», себе в помощники и «на смену» назначили правителей рангом пониже - «цезарей». Ими стали Констанций Хлор («Бледнолицый») и Галерий - бывший дакийский пастух.

Империя была разделена на четыре части - опять же, по соображениям в первую очередь военным: чтобы каждую из опасных границ - рейнскую, верхнедунайскую, нижнедунайскую и евфратскую, - опекал один из государей. Одной из столиц и стала Никомедия.

В 305 г. Диоклетиан оставил власть и удалился в свое роскошное имение на берегу Адриатики. Где мирно выращивал цветы и овощи, и где почил своею смертью.

По ранее составленному плану, уйти на заслуженный покой полагалось и Максимиану, а имперские бразды правления должны были перейти к теперь уже августам Констанцию и Галерию. Но поначалу вроде бы так и сделав, Максимиан вскоре передумал следовать примеру старшего товарища. Он снова стал претендовать на верховную власть.

КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ

В 306 г. умирает Констанций Хлор. Его легионы провозглашают новым цезарем сына покойного, двадцатилетнего Константина (285- 337 гг., правил в 306-337 гг.). Молодой человек быстро проявил свои полководческие способности, отбросив обратно за Рейн сунувшихся было в Галлию алеманнов и франков.

Константин установил теплые отношения с Максимианом, женился на его дочери Фаусте, а тот произвел его в августы. И тут Константин узнает, что тесть неустанно подбивает против него его же собственных солдат. Дальше больше - поднимает бунт. Верный сын своего времени, свежеиспеченный август не раздумывал: отдал соответствующие распоряжения, и его жена осиротела.

* «ИИ *

В 311 г. умирает Галерий, а напоследок дает Константину добрый совет: предоставить христианам свободу вероисповедания. Что тот и сделал, и чем дальше, тем чаще искал опору в церкви. Однако сам стал христианином только перед самой смертью.

Что-то определенное сказать о его религиозных взглядах трудно. Скорее всего, бог представлялся ему, как Аврелиану: в ослепительном образе Солнца Непобедимого. Процитируем Р.Ю. Виппера: «Великан ростом и силач, совершенно необразованный и суеверный, он считал себя избранным орудием, воздвигнутым для того, чтобы истреблять врагов истинного бога и установить на земле его царство. Однажды он велел изобразить себя на стене дворца в виде солнечного богатыря, пронзающего чудовищного дракона тьмы. Солнце Непобедимое сливалось у него с образом Христа, а христианские символы он считал самым верным чудодейственным сред- Голова колоссальной статуи ством. На своем шлеме он укрепил в Константина Великого. качестве амулета, защищающего от ударов, монограмму Христа, в свою диадему вделал железный обруч из найденного в Иерусалиме креста Распятия Спасителя».

Несомненно, огромное влияние на императора оказывала его мать Елена (ок. 255-327 гг.). Христианка, это она отправилась в Иерусалим и чудесным образом обрела там Честной животворящий крест Распятия Спасителя. Да и отец августа Констанций всю жизнь был терпим к христианам.

Но что касается представлений о догматике христианской церкви… Один епископ, строгий ревнитель веры, стал излагать ему воззрение секты ноавитян, к которой принадлежал, о том, что и после принятия крещения тяжкие грехи человеку не может простить даже церковь. Обдумав услышанное, великан посоветовал: «Ну, тогда приставляй лестницу к небу и полезай один. Кроме тебя никому туда соваться незачем».

***

В 312 г. Константин двинулся на владения Максенция, сына Мак-симиана. После жарких битв были захвачены Турин, Верона, Медио лан (Милан) - крупнейший город северной Италии. Наконец, враждебные воинства встретились под стенами Рима.

В ночь перед сражением Константину явился во сне крест и огненная надпись: «Сим победишь». Битва была упорной, но Константин одолел. Максенций утонул в Тибре, свалившись при отступлении с моста. При торжественном вступлении победителя в Вечный город его отрубленную голову несли на копье, а граждане швыряли в нее грязью - привычно почувствовав сердцем, кто прав, кто виноват.

Одним из своих первых после победы указов Константин освободил всех христианских священнослужителей от податей, более того - назначил им государственное содержание. Жрецы прежних богов, напротив, с довольствия вскоре были сняты. Множество храмов закрывалось, веками копившиеся в них драгоценности и прочее имущество передавались в казну. Сдирались даже золотые украшения с крыш и дверей.

В 313 г. Константин, следуя принципам домината, поделил власть с преемником Галерия - Лицинием. Правда, сразу забрал себе львиную долю провинций империи, а через год еще и ополовинил надел соправителя. Все же десять лет августы жили в мире, назначив, как положено, своих сыновей цезарями.

Но в 324 г. сцепились. Силы были явно неравные, и Константин победил. Своего сдавшегося соперника отправил в ссылку в Фесса-лонику (Солоники), но потом передумал и велел умертвить.

Вся империя оказалась под его единоличным, ни с кем не разделенным правлением. Столицей своей Константин сделал старинную греческую колонию Византий - совсем неподалеку от диоклетиано-вой Никомедии, по другую, европейскую сторону Босфора. С тех пор она стала Константинополем, прославленным на весь мир Царьгра-дом. Теперь это, увы, Стамбул (незаживающая рана на всяком православном сердце).

***

В своей внутренней политике Константин следовал суровым установлениям Диоклетиана, только еще туже затянул гайки. Все ремесленники, обязанные обеспечивать армию плодами трудов своих: портные, пекари, кожевники, плотники, каменщики, даже моряки, перевозившие грузы на кораблях - были прикреплены к своим профессиональным корпорациям. На практике это означало введение коллективной ответственности - и за полноту поставок, и за поведение отдельных членов корпорации.

Родись в те годы наш славный поэт Владимир Маяковский - он не написал бы свою жизнерадостную поэму «Кем быть?». Этот вопрос в империи был снят самым радикальным образом. Дети солдат неизбежно становились солдатами, крестьян - крестьянами, сапожников - сапожниками. Такие вот были гражданские свободы. Даже членство в муниципальных советах стало наследственным. И эти потомственные члены, декурионы, несли строгую ответственность и за полноту сбора налогов, и за исполнение повинностей по поддержанию дорог, за обеспечение передвижения войск и чиновников и за многое чего еще. Такого почетного доверия боялись теперь, как огня.

Впрочем, и этих «выборных от народа» все чаще стали заменять чиновники, следящие за поступлением налогов и вообще за порядком. Фактически был положен конец автономии городов, полисному укладу жизни - столь привычному для греков и римлян, да и успевшему стать родным для многих других народов империи. Укладу, который можно без преувеличения назвать основой античной культуры, всех ее свершений.

В разных частях империи многие не смирились с таким гнетом, в первую очередь люди наиболее бесправные: крестьяне, колоны, ремесленники, рабочие, рабы. Они уходили в леса, сбивались в большие вооруженные отряды и боролись с властями (в Галлии их называли багаудами).

Люди пообразованнее, кому обрыдла такая жизнь во всех ее проявлениях (не только материальных - меланхолия стала тогда болезнью распространенной) шли в монахи: это тоже становилось явлением массовым, а порою эпидемическим.

***

Став однажды покровителем христианской церкви, Константин счел, что обязан постоянно следить за ее внутренней жизнью. В 325 г. он созвал Первый Вселенский собор в Никее (неподалеку от Никомедии).

В то время в церкви разгорелась жаркая дискуссия по поводу догмата Святой Троицы. Ариане, - сторонники александрийского пресвитера Ария, - отрицали единосущность Бога Сына Иисуса Христа с Богом Отцом. Они ставили Его ниже - как существо сотворенное, снискавшее благодать уже при жизни, а потому не равное, не тождественное, а лишь подобное Отцу (подобносущее). Им противостояли сторонники александрийского же епископа Афанасия, свято верящие в то, что Бог Сын не сотворен, но рожден прежде всех времен, единосущен (равен по Своему существу) Отцу - «Свет от Света». - -sH 69 НИ- *

Арий, помимо прочего, защищал права пресвитеров, т. е. простых священников - отстаивал порядок ранней христианской церкви, когда все члены клира были равны. Сторонники Афанасия настаивали на безусловном главенстве епископов.

Константин во всем этом мало чего понимал, примирительно советовал «не озадачиваться недоступными людям тайнами». Но богословская дискуссия стала перерастать в кровавые драки на улицах городов - и император счел себя обязанным созвать собор.

На Никейском соборе Константин проникся позицией Афанасия, который в тот момент, когда ни на чьей стороне не было явного преимущества и дело шло к компромиссу, твердо заявил: «Не поступлюсь ни на йоту». Только на эту букву i отличается греческое написание слов «единосущный» и «подобосущный».

Под давлением императора восторжествовала ортодоксальная (православная, католическая - «всемирная») точка зрения Афанасия. Арианство было объявлено ересью, но его приверженцы не согласились с этим. Они отправлялись с проповедью к восточным германцам: готам, вандалам, бургундам, и те, как мы уже видели, первоначально воспринимали христианство именно в арианском его варианте. Арианский епископ Вульфила, захваченный готами в плен в Малой Азии, перевел для них Библию на готский язык.

***

Из преемников Константина наиболее интересен его племянник Юлиан, проживший тридцать два года, а правивший всего два (361- 363 гг.). В историю он вошел как Юлиан Отступник. Ему посвящены роман Дмитрия Мережковского, драматическая трилогия Генрика Ибсена (она ближе к историческим реалиям, чем произведение нашего соотечественника).

Юлиан смолоду показал себя талантливым полководцем. Обороняя северные рубежи, вернул империи Колонию Агриппина (Кельн), совершал победоносные походы за Рейн. Популярность его среди солдат была очень велика, и правивший тогда его двоюродный брат Констанций решил ослабить чересчур удачливого военачальника - перевести часть его легионов на Восток. В рейнской армии вспыхнул мятеж, Юлиана провозгласили императором, а его братец как-то уж очень скоропостижно скончался.

Воцарившись, Юлиан дал волю своим давним духовным устремлениям. Дело в том, что он был человеком высокообразованным, но, в отличие от своих непосредственных предшественников, не хри стианином. Его влекла античная культура - ее искусство, ее литература, ее религия. Библии он предпочитал сочинения философов-неоплатоников, в учении которых можно отметить и монотеизм, и актуальное бытие бога в разных, но неотделимых друг от друга ипостасях, и даже существование древних, известных по мифам и статуям богов - но уже скорее как символов Единого. Юлиана можно понять: со страниц Плотина действительно веет чем-то захватывающим, прекрасным и нездешним. Христианство всего этого не принимало - поэтому он его ненавидел.

Вокруг молодого императора сразу сплотились его «братья по разуму», в большинстве своем давнишние его знакомцы - поклонники высокой языческой культуры. Возродить прежнюю религию, вдохнуть в нее новое, более осмысленное содержание - такую они ставили перед собой задачу. Но многим ли в тот огрубевший век были по силам премудрости неоплатонизма, а главное - кто захотел бы в них вникать? Большинство не могло даже оценить классическую красоту старых храмов и статуй: эстетическое восприятие даже образованных людей стало «варваризованным». Достаточно взглянуть на до дрожи пугающую, хоть и мраморную, огромную голову, уцелевшую от статуи Константина Великого. И не слишком ли в душах людей представления о старой вере слились с разочарованием в ней?

Это в полной мере проявилось, когда Юлиан занялся своей религиозной реставрацией на деле. На открытое насилие в стиле Диоклетиана и Галерия он пойти не мог, а потому искал обходные пути. Затруднить проповедь христианства, помешать деятельности христианских школ - вот что представлялось путем к успеху. Вышел указ, по которому каждый, кто желал учить других, должен был заручиться разрешением императора. А тот, ясное дело, не на всякую просьбу давал свое «добро».

Для идеологической атаки Юлиан приглашал знатоков риторского искусства, сам писал проповеди, обличающие христианство и прославляющие олимпийский сонм богов. Выделял большие средства на языческие богослужения и празднества, на содержание храмов, пытался создать сильное жреческое сословие. Успеха не было: охотников слушать проповеди находилось мало, на празднества народ стекался по соображениям, далеким от религии, люди мыслящие жрецами становиться не хотели.

Но Юлиану не суждено было убедиться в полной неосуществимости своей мечты - он отправился воевать с персами и на этой войне погиб.

Те, кто правил вслед за ним, мечтам не предавались: они сделали своей опорой сплоченную, набравшуюся сил в борьбе с ересями ортодоксальную церковь. Языческие храмы или разрушались, или преобразовывались в христианские. Даже статую богини победы Виктории, символ тысячелетней славы Рима, вынесли из здания сената. А потом опять распахнулись врата ада.

ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ

Не раз уже, чтобы подобраться к истокам того, что творилось в Галлии, а потом и во всецело вобравшей ее в себя Римской империи, нам приходилось совершать далекие экскурсы как по географической карте, так и по временной шкале. Сейчас придется сделать еще больший крюк и вернуться далеко назад. Ничего не попишешь: человеку не дано знать, где, когда и как громко откликнется, когда аукнется.

Лишнее тому свидетельство: чрезвычайно судьбоносным для Западной Европы стало то, что еще в конце III в. до н. э. кочевые племена хун-ну, или сюн-ну, а попросту - гуннов стали вламываться в Китай с явно грабительскими намерениями. Крови пролилось много, но китайцы в конце концов их разгромили и отбросили куда подальше. Это если верить одним источникам. Но история - это наука, мягко говоря, неточная. Потому что источники не менее надежные сообщают, что в той войне гунны китайцев одолели, но их вышибли из Поднебесной какие-то другие охотники до чужого добра. Так что кому верить - дело вкуса историка. (А у историков тоже вкусы разносторонние. Кому охота всю жизнь просидеть в доцентах, проповедуя не тобой установленные истины? Не грех и отсебятину из пальца высосать, а уж накопать из глубины веков причин для придуманных тобой следствий - было бы желание, причины найдутся. Так родилось немало смелых и оригинальных гипотез).

Впрочем, неважно, чья это заслуга - факт то, что далеко в Китай гуннам зайти не дали. А тут еще, как утверждает Лев Гумилев, бескрайние евразийские степи и полупустыни поиссохли. И гунны двинулись на запад. Но до этого они многое успели позаимствовать из достижений китайской цивилизации. Появился вкус к украшениям, к шелковым нарядам. Это, конечно, баловство. Главное - в Поднебесной было на высоте военное искусство, а гунны не только внимательно приглядывались сквозь раскосый прищур к ранее незнакомому, но еще и довольно милостиво обходились с пленными китайскими полководцами и другими военными специалистами. Те шли к ним на службу - да у них и не было выбора, вернись они на родину, их, согласно обычаю, ждала бы мучительная казнь.

Так что в дальний поход гунны устремились с присущим им боевым задором и во всеоружии новых знаний.

***

Это был впечатляющий марш огромной конной орды. Гунны захватывали чужие кочевья, а прежде пасшие там скот племена или погибали, или сторонились, отскакивая на холодный север или пустынный юг (впрочем, за пустынями и горами были Индия и Иран, и некоторые неплохо устроились там). А некоторых орда гнала перед собой, и они сами бесце- Колесница кочевников ремонно расправлялись с теми, кто жил еще дальше от них на закат солнца.

Но не надо слишком сгущать алую краску. Конечно, иногда победители бывали беспощадны - ведь даже в относительно спокойное время кочевники, да и не только кочевники не мыслили мир без элементов «борьбы всех против всех» (это мы уже видели на Западе).

Однако была не только борьба, но и сосуществование - большинство племен и народов давно были знакомы друг с другом (насколько густо нити торговых и культурных связей пронизывали всю Евразию - предмет особого разговора, читайте Георгия Вернадского и Льва Гумилева).

Так что кого-то гунны оставляли на прежних местах, но ясно давали понять, чьи это теперь места и как надо себя вести, чтобы земля эта не стала для них преждевременной могилой. А кого-то брали с собой: тоже, конечно, обозначив приоритеты (но со временем акценты могли измениться).

Ученые давно спорят, кем же были гунны: монголами, тюрками, а, может быть, иранцами? Но причина такого разномыслия скорее всего в том, что в этом потоке кого только не было. Однако преобладающее мнение: те, изначальные хун-ну были монголами, а потом Добавились и мощные тюркские напластования, и индоевропейские ^ NN 73 НИ- 5 (иранские). Вот какими увидел гуннов поздний римский историк Ам-миан Марцеллин.

«Никто в их стране никогда не вспахивал поля или не дотрагивался до рукояти плуга. У них у всех нет постоянного дома, очага или оседлого типа жизни, и они скитаются с места на место, как беженцы, сопровождаемые фургонами, в которых они живут… На своих конях каждый из этой нации покупает и продает, ест и пьет, и склонившись над узкой шеей животного, предается глубокому сну, в котором видит множество снов… Они не нуждаются ни в огне, ни во вкусной пище, а едят коренья диких растений и полусырое мясо любых животных, которое кладут между своими бедрами и спинами собственных коней и таким образом немного согревают… Борьба зверей (золотая бляха). Искусство кочевников

Они воюют на расстоянии метательными снарядами, имеющими заостренную кость вместо металлических наконечников, с чудесным мастерством присоединенную к древку. Они также галопируют по местности и сражаются в боевом столкновении мечами, не задумываясь о своих собственных жизнях. В то время, как враги пытаются уберечься от ранений мечом, они кидают арканы из завязанных узлами полос материи на своих противников и вяжут их».

***

Выделим такую подсхему последовательности событий. Гунны навалились на сарматов (не будем вдаваться в подробности, кого они подмяли до них). После обязательных побоищ кого-то включили в свои ряды, кого-то погнали дальше. Сарматы, выраженные иранцы, люди довольно высокоразвитые (мы уже говорили об их более поздней встрече с готами), обрушились на скифов. Скифы тоже не были дикарями, к тому же они изрядно приобщились к греческой культуре. Но в данной ситуации это приобщение не пошло им на пользу: от благ цивилизации они малость изнежились, к тому же у них были короче мечи. Скифы не устояли, но им уже некого было гнать на запад, чтобы вести прежний образ жизни на чужой земле. Поэтому те, что уцелели, по большей части растворились среди других народов (некоторые проникли даже в греческий Пелопоннес), а * зН ™ * остальные основали скифское царство в Крыму (которое растворилось позднее).

Таким вот образом около 200 г. н. э. в причерноморских, приазовских степях и в равнинной зоне Северного Кавказа обосновались сарматы. Там к ним и присоединились вскоре готы - которые были народом более оседлым, и поводов для больших конфликтов между ними не возникало. Брать недостающее и те, и другие предпочитали у ближайших славянских племен, а потом - наведываясь в провинции Римской империи.

А что же гунны? Гунны, утвердив свой безусловный авторитет, пока подались немного назад. Причина тому была опять китайского происхождения. Вспомним, что с начала II в. стал складываться Великий шелковый путь - до сих пор не воспроизведенная магистраль Восток - Запад. Конечно, от этой магистрали шли мощные (в смысле прибыльные) ответвления на юг. И везли по ней далеко не только шелк - но шелк был товаром приоритетнейшим. Л.Н. Гумилев (может быть, вследствие своего евразийски-ироничного отношения к Западу) язвил, что в шелковых сорочках особенно нуждались греческие и римские дамы. Потому что обитатели и обитательницы античного мира безнадежно завшивели, но за шелковые рубахи вши не могли зацепиться лапками, а потому летели вниз, под безжалостные элегантные сандалии.

Монопольным производителем шелка был Китай, и был он таковым много веков. Только в эпоху расцвета Византии тамошние монахи - миссионеры забрались в такую даль и в рукоятях своих дорожных посохов тайно вынесли личинки шелкопряда. Но это будет не скоро, а пока гуннские вожди рассудили, что самое прибыльное дело - контролировать возможно больший участок Великого шелкового пути, желательно - поближе к его исходной точке и к поворотам на Индию, Иран и к прочим крупнейшим восточным потребителям.

Поэтому гунны пока не спешили на Запад (не только поэтому: у них были, например, еще конфликты с набиравшими силу тюркскими раннегосударственными образованиями. Только нам такое углубление в чужие проблемы ни к чему).

***

Но вот в последней четверти IV в. гунны опять собрались в поход. Первыми подверглись удару аланы (сарматские племена), обосновавшиеся к тому времени в низовьях Волги. Часть их искала спасения на Кавказе (и стала предками нынешних осетин), другие были вынуждены присоединиться к гуннам. и sH 75 Не '

Следующими на пути увеличившейся разноплеменной орды были остготы. После временного прекращения массированных атак на земли Римской империи к концу III в. их владения простирались от Дона до Карпат и нижнего Дуная, а подвластные их знаменитому вождю (королю) Германариху племена, в том числе финские и славянские, обитали от Поволжья до Балтики (об этой «державе Герма-нариха» нам поведал остготский историк VI в. Иордан).

Готы под предводительством старого короля вышли навстречу гуннам. В разгоревшейся битве (370 г.) еще раз было доказано, что пришельцам пока нет равных. Остготы были разбиты, Германарих в отчаянии покончил с собой (так читаем у Аммиана Марцеллина. По Иордану, король был смертельно ранен двумя братьями, его собственными воинами: они мстили за свою сестру, казненную по приказу Германариха).

После поражения часть остготов и другое германское племя, ге-рулы, признали власть гуннов. Другие, вместе с примкнувшими бур-гундами, стали отступать к низовьям Днепра. Дальнейший путь на запад им преграждали славяне-анты. Германцы во главе с новым королем Винитарием атаковали их.

В первой битве славяне одолели, но в следующей, решающей, были наголову разбиты. Победители в целях устрашения совершили акт зверства: плененный антский вождь Боз (Бус), его сыновья и семьдесят других вождей и старейшин были распяты.

Гунны же тем временем ударили по вестготам, обосновавшимся по Днестру. Те были разбиты, стали поспешно отступать - и вот они уже всем племенем, с женами и детьми, со скотом и пожитками на северном берегу Дуная, на границе Римской империи (376 г.).

***

Но теперь они не завоеватели, а взывающие к милости беженцы. Их вождь Атанарих умоляет римлян разрешить им переправиться через реку и поселиться во Фракии (на востоке Балканского полуострова). Власти провинции снеслись с императором Валентом.

Валент считался повелителем Востока - его брат император Ва-лентиниан, взойдя на престол в 364 г., передал ему власть над восточными провинциями, оставив себе западные: императорами величались оба брата.

Валент решил внять мольбам - рассудив, что переселенцев можно будет использовать для охраны границы. Началась переправа и расселение, но распоряжающиеся процессом римские чиновники

76

продемонстрировали хорошо нам знакомые профессиональные черты. Во-первых, по условиям договора германцы должны были сдать оружие - распорядители за взятки оставили им его. А во-вторых, они не обеспечили пришельцев обещанным хлебом, и у тех начался страшный голод. Дело дошло до того, что несчастные стали продавать в рабство жен и детей, чтобы спасти их и самим спастись от голодной смерти. Чинуши первыми стали скупать известный своим здоровьем и силой товар.

Но кончилось тем, о чем они за своими вороватыми делами не подумали, но чего следовало ожидать. Выведенные из себя варвары с оружием в руках ворвались во Фракию, разоряя все на своем пути. Сюда же, прослышав о происходящем, подоспели их собратья-остготы, следом присоединились аланы.

Под Адрианополем 9 августа 378 г. произошла решающая битва. Могучая готско-аланская конница прорвала строй легионов (на будущее это стало примером превосходства тяжелой кавалерии над пехотинцами в открытом бою). Пало две трети римского войска. Раненного императора Валента вынесли с поля боя и укрыли в какой-то лачуге. Но враги мимоходом подожгли ее, и повелитель Востока погиб в огне.

***

С большим трудом положение выправил новый восточный император Феодосий, человек одаренный (346-395 гг., правил в 379- 395 гг.). Он действовал так, как позднее его преемники, хитроумные •византийские басилевсы. Дипломатическими маневрами ему удалось разъединить силы противника - аланы ушли на север, в Бессарабию. Феодосий восстановил армию, и она выглядела теперь довольно грозно. Так что оставшихся пришельцев, в основном готов, удалось призвать к порядку.

Им выделили новые земли, и они поселились там в статусе «федератов империи». Вестготы стали теперь жителями Фракии, остготы - Паннонии. Как первоначально и было задумано, заодно они охраняли границы - за что получали некоторое жалованье.

А гуннам тем временем пришлись по душе степи между Днестром и нижней Волгой. На месте они не сидели, постоянно наведывались в Закавказье, а в 395 г. добрались даже до Сирии.

Среди них расположились подвластные племена готов, аланов и прочих народностей. Живущие по соседству славяне тоже признали их власть, и зачастую были не прочь, по примеру своих давних знакомцев аланов, присоединиться к дальнему походу.

77

***

На западе империи не наблюдалось даже относительного затишья. Тамошнего императора Валентиниана II изгнал на какое-то время командующий британскими легионами Магн Максим. Только военное вмешательство Феодосия восстановило права обиженного. Но в конце концов восточный правитель убедился, что его западный коллега человек откровенно слабый, и отписал на себя почти все его провинции, оставив только Галлию. Но и там Валентиниан II правил недолго - был убит по приказанию собственного полководца франка Арбогаста.

Феодосий опять навел порядок (после решающей битвы Арбо-гаст покончил с собой), и стал править единодержавно. Однако всего через полгода Феодосий скончался. Среди его деяний следует выделить то, что в 391 г. он совсем запретил традиционную римскую языческую религию.

Какую силу обрела тогда христианская церковь и каковы были нравы - можно судить по следующему событию 390 г. В Фессалони-ке (Греция) командующий гарнизоном германец Ботерих приказал схватить чем-то разозлившего его ипподромного возницу. Греческие болельщики не стерпели такого варварского самоуправства, и Ботерих был растерзан толпою. Но и Феодосий был разгневан самосудом: множество горожан загнали в цирк, где было истреблено 7000 человек (надеюсь, летописец все-таки приврал). С обличением императора выступил и миланский архиепископ Амвросий и несколько епископов. И гордый властный Феодосий вынужден был оправдываться перед иерархами. Доселе в империи такого не бывало.

Впрочем, если не оправдать, то как-то понять можно было и императора: германцев нельзя было раздражать лишний раз. Напор варваров, особенно германских племен, на империю был так велик, что их никак было не сдержать без других германцев - поступивших на службу в римскую армию.

Шла активная варваризация империи - легионы уже почти сплошь набирались из варваров (денег на это пока хватало - за предшествующие века Рим успел содрать три шкуры с половины света), и они же занимали многие командные посты.

В моду все больше входила северная одежда: даже всегда чванившиеся своей исключительностью граждане города Рима все чаще красовались не в традиционных туниках, тогах и плащах, а в пестрых куртках и шароварах.

Император Грациан дошел до того, что окружил себя стражей из аланских стрелков, сам обрядился аланом - и вся компания целые дни проводила на конной охоте.

***

Перед смертью Феодосий опять поделил империю. Одному из его малолетних сыновей - Аркадию - достался восток, его брат Гоно-рий стал императором запада. Сами править они еще не могли, и к Аркадию был приставлен галл Руфин, а к Гонорию - вандал (германец) Стилихон (руководящие кадры из числа коренного населения выродились, по-видимому, почти начисто).

Стилихон был замечательным полководцем. Феодосий доверял ему полностью и даже выдал за него свою приемную дочь - германец был человеком романской культуры. На него же Феодосий возложил командование римскими войсками в обеих частях империи.

Этот раздел 395 г. оказался окончательным: больше части империи не сложились никогда. Западной Римской империи оставалось 80 лет существования (до 476 г.), Восточная, известная нам как Византия (название, придуманное историками Нового времени), смогла продержаться свыше тысячелетия (до 1453 г.).

***

Феодосий умер, а дальше - не тишина, а сплошной вой и грохот. Сразу взбеленились поселенные в Македонии «федераты империи» вестготы. Поднятый на щит, т.е. провозглашенный конунгом, удалой Аларих ворвался в Грецию.

Разграблены Афины и Коринф. Стилихон бросился было на помощь, но при дворе Восточной империи его побаивались: помнили, какой вес он имел при Феодосии, и не сомневались, что и сейчас у него много сторонников в Константинополе. Зарождалась знаменитая византийская политика лицемерия и интриг. Стилихона под благовидным предлогом спровадили.

Но и убереглись от нашествия придворные мудрецы по-византийски изящно: вместо отвергнутого Стилихона прибегли к услугам… Алариха. «Приняли на службу», а потом ему и всей его ораве (воинам, их семьям и близким) пожелали счастья на западе, и те отправились в путь.

***

Стратегический замысел Алариха был масштабен: через северную Италию пробиться в Галлию. Стилихон воевал умело, не раз побеждал своих братьев по германской крови. Но и Аларих знал дело - не допустил, чтобы соперник разделался с ним окончательно, хотя к тому не раз шло.

А тут как раз собрались в поход и прочие германские братья. 31 декабря 406г.,- несомненно, по предварительному сговору,- через скованный льдом Рейн хлынули вандалы, свевы, бургунды, а заодно с ними аланы. На поток и разграбление сразу были пущены будущие Майнц, Трир и другие прекрасные прирейнские города. Затем последовал разгром Галлии: там из больших городов уцелела только Тулуза.

Стилихон, задавшись целью не пустить врагов в Италию, эвакуировал легионы из Британии, оттянул остатки войск с рейнской границы. В бой пошли даже нанятые гуннские отряды (времени, чтобы обратиться к ним, очевидно, хватило: не будем забывать, что тогда события редко разворачивались так быстро, как это выглядит на бумаге. Это ведь не танки Гудериана устремились от Рейна в обход линии Мажино: кто конно, кто пеше - двигались целые племена, и где не было римских каменных дорог - приходилось зачастую продираться по пересеченной местности).

В Италию варвары все-таки прорвались. Но здесь Стилихон добился важного успеха: когда германский вождь Радагайс обложил Флоренцию, он окружил его самого и принудил к сдаче. Большинство пленников было продано в рабство.

Тем не менее ущерб Италии был нанесен немалый. А тут дождался момента, чтобы напомнить о себе, Аларих: пользуясь тем, что ситуация для римлян круто изменилась, он потребовал с них за свой уход 4000 фунтов золота.

Дальнейшее - лишнее свидетельство того, что империя была обречена. Понимая безвыходность ситуации, Стилихон вступил в переговоры и стал уговаривать сенат обложить чрезвычайным налогом для уплаты выкупа крупные состояния. Поначалу многие отцы-сенаторы вроде бы и согласились с ним, но не тут-то было: посыпались обвинения, что истинные его намерения - присвоить собранные сокровища, а там и захватить в союзе с сородичами верховную власть. Налог был отменен. Настроили на подозрительный лад ничтожного и подловатого императора Гонория, и талантливый политик и воин был казнен.

Вдобавок начались погромы проживавших в Риме германцев. Те, спасаясь, устремились к Алариху - и 30 тысяч мужчин, которые могли бы пополнить римское войско, присоединились к завоевателям. А от таких, со свежей памятью об обиде, пощады не жди: ни в бою, ни после.

Говорят, что скупой платит дважды. В экстремальных ситуациях пропорция еще более удручающая. Узнав, что Рим остался без славнейшего своего защитника, Аларих двинулся к городу.

Ему навстречу вышел известный своей святостью отшельник и стал взывать к христианским чувствам конунга (мы помним, что готы уже давно были христианами). Аларих внимательно его выслушал, но потом признался, что в том, что говорит святой старец, много справедливого, но… «Непонятная, сверхъестественная сила заставляет меня идти на Рим». И - вперед!

Что это за сила? Сила ненасытной жадности до чужих сокровищ? Или, к ужасу народов, в ней действительно присутствует еще и мистическая компонента, закрепленная тысячелетиями долгих арийских странствий - когда бесцветно-серые или голубые глаза на вдруг окаменевшем лице устремлялись вдаль, а пальцы судорожно сжимали меч? Развеселая жизнь кипит в германском раю - Валгалле! Весь день напролет души павших героев, принесенные туда девами-валькириями прямо с поля битвы, рубятся до того неистово, что из некоторых шашлык получается - а к вечеру склеиваются и идут все вместе пировать в большую горницу бога Одина.

***

Готы взяли город в кольцо осады. Теперь разговор был другой. Сначала - отдавайте все (!). Все, что можно назвать ценным из имущества и всех рабов. Но волк все же сам засомневался - не обожрется ли? Ладно уж: 5000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, груз перца, 4000 шелковых рубах и «3000 выкрашенных в красную краску (пурпур?) овчин для лучших моих воинов». Римляне стали сдирать со всех своих храмов золотое убранство.

Потом варварская фантазии опять разыгралась: звание «главного начальника западных армий», ежегодная дань зерном и золотом, провинции для его будущего королевства.

Император Гонорий заблаговременно сбежал в безопасную креп-костенную Равенну и оттуда попытался возвысить голос. Аларих пожал плечами - ну, нет так нет. Новая осада - и вот вам еще одно свидетельство человеческого падения! Город с самого начала надо было защищать всеми силами, а не торговаться о выкупе. Готы, как ни бились, не могли взять Рим. Они ворвались в него, только когда измена распахнула им ворота.

И вот тут-то варварский вождь явил христианское благочестие. Какому-то количеству христиан (очевидно, по большей части, священникам и монахам) предоставлено было убежище в храмах на Ватиканском холме.

Убежище объявили неприкосновенным, а что касается всего остального… «Горе побежденным!». Кто пытался оказать какое-то сопротивление, расставался с жизнью. «Блаженный Августин еще долго будет потом разрабатывать вопрос, потеряла ли девушка невинность, если ее изнасиловали солдаты, и пришел к выводу, что есть девственность физическая и духовная» (М.В. Алферова). На кого из римлян падало подозрение, что он что-то припрятал, того пытали.

«Вечный город» был взят Аларихом в 410 г. Это казалось настолько невероятным, что многие восприняли произошедшее как предвестие конца света. Святой Иероним, узнавший о несчастии в далеком Вифлееме, делится переживаниями: «Мой голос пресекся, когда я услыхал, что покорен город, которому покорялась вся земля. Когда погас самый яркий светоч и голова римской державы отсечена от туловища, когда вместе с Римом погиб весь мир, я поник духом и не вижу нигде уже добра, меня точно пожирает внутреннее пламя».

Августин, однако, оценивал событие иначе. В том духе, что оно подтверждает, что истинный Град - на Небесах, это Град Божий. А все что здесь - суета сует. Рим изначально был построен на крови: один из братьев-основателей, Ромул, убил здесь другого - Рема. Августин вспомнил и многое другое, а потому посоветовал не очень горевать. Стяжание Сокровищ Небесных - вот истинный путь христианина.

Как видим, событие послужило поводом для постановки многих коренных богословских вопросов. В самом городе остававшиеся еще приверженцы язычества проклинали христиан за измену старым богам. Те, напротив, утверждали, что обрушившееся на Рим несчастье - Божье возмездие за грехи, главный из которых - то, что город недостаточно очищен от ложных верований.

- ?

***

Как бы там ни было, Аларих удалился с несметной добычей и огромными толпами пленников. Однако, попользоваться ничем толком не успел, потому что вскоре умер. По легенде, тысячи рабов, надрываясь день и ночь, прорыли новое русло реки и отвели туда ее воды. На оголившемся дне вместе с грудой сокровищ и погребли Алариха. Потом реку вернули на место, а всех рабов умертвили. Не отсюда ли предание о «золоте Рейна», хранимом нибелунгами?

Его преемник Атаульф в 418 г. заключил с Гонорием договор, по которому готам передавалась Аквитания (нынешний юго-запад Франции) с главным городом Толозой (Тулузой). Завоеватели забрали там себе 2/3 всей земли, галлам милостиво оставили треть.

Новый правитель аквитанский по достоинству оценил всю прелесть римской культуры и воспринял ее, как смог - во всяком случае, обрядился подобающим образом, а в жены взял пленную сестру Гонория. Были проявления и более глубокой увлеченности «римской идеей»: Атаульф высказывал намерение восстановить былую мощь римской державы силами своего войска.

Но это все из той области, про которую говорят, что «мечтать не запретишь», а пока надо было обустраивать жизнь нового королевства. Хотя это было пока королевство только де-факто, тогда еще и слова-то такого не было (но мы его для удобства будем употреблять). Формально же Атаульф со своими подданными проходил по разряду федератов империи - но это, конечно, всего лишь игра словами, ни на копейку больше.

Знатные германцы «подселялись» к владельцам латифундий, в их усадьбы, давно уже превращенные в крепости, при этом нарекали себя «гостями и сотрапезниками». Гости, исходя из принятой нормы, забирали себе две трети земли или дохода.

Крупные галло-римские землевладельцы от этого разорялись, во всяком случае, беднели - соответственно приходили в упадок города, поскольку богачи большую часть года проводили в своих городских домах и оставляли там значительную часть дохода. Это, впрочем, новых хозяев («гостей-сотрапезников») не огорчало. Из них мало кто был приучен к городской культуре, поэтому они вполне вольготно чувствовали себя в своих подопечных селах, расхаживая там в привычных овчинах. А кто побогаче, так и в пурпурном тулупе. Красота!

Люд подневольный, земледельный, рабы и колоны переменам не противились. Готы и ребята были попроще, и старое имперское ярмо * -зН 83 НИ * всем здорово обрыдло, со множеством повинностей: починкой дорог, дармовым извозом, поставками на армию и прочим. Не говоря уж о том, что не стало прежних чиновников, которые давно и прочно усвоили, где что взять.

Не всегда огорчалась и церковь. Явились новые прихожане, люди, не испорченные всякими там умствованиями, без унылого скепсиса, свойственного закату культуры. Это была благодатная паства, жадно внимающая проповеди, от чистого сердца тянущаяся к истинному свету. Ну, а что при своем появлении кое-что пограбили по церковным ризницам… С кем не бывает, не согрешишь, не покаешься. Вот только если пришельцы оказывались завзятыми уже арианами - возможны были большие осложнения.

***

Атаульф со товарищи не были явлением исключительным. Процесс пошел. Англы и саксы начали завоевание Британии. Там они имели дело с кельтами-бриттами, которые хоть и были в значительной степени романизованы, но надеяться им уже было не на кого - римские легионы их бросили. Разве что на славного своего короля Артура и его мага Мерлина - но в историческом масштабе этого сплава отваги и чародейства хватило ненадолго. Скотты и пикты на севере острова смогли дать отпор германцам, но их скалы не очень-то были и нужны.

На северо-востоке Галлии обосновались переправившиеся через Рейн западные германцы франки (первый шажок на пути превращения Галлии во Францию). Галльский юго-восток по Роне приглянулся бургундам: племени восточно-германскому, частому спутнику готов. Миграцию сюда они начали из Причерноморья. Их ждет судьба трагическая и славная, не сладкими для них окажутся воды Роны - но им мы обязаны одним из величайших памятников мировой культуры, о чем позднее.

Вандалы, согласно исторической традиции, менее других, даже из германцев, склонные к сантиментам и эстетическому созерцанию, сначала пробились в Испанию. Но, немного освоившись там и прислушавшись, что где в мире творится, решили попытать счастья и сыскать местечко получше. Во главе их был конунг Гензерих, человек энергичный, отважный и варвар из варваров: ни сомнения, ни стыда, ни совести (разве что какая-нибудь очень специфическая). Вандалы отправились в дальнее экзотическое путешествие, вобрав в свои ряды частицы других германских племен и вообще кого угод но - было бы желание (среди таких - и аланы, а за аланами, по утверждению Г.В. Вернадского, постоянно увязывались славянские отряды). Подучившись морскому делу, вся эта банда переправилась в Африку - римскую провинцию на одноименном континенте. Это там, где теперь Тунис, а столицей провинции был Карфаген.

Африка, край благодатный, была, как и Египет, житницей империи - что твоя Кубань. Интервенты, как полагается, устроили погром средней продолжительности: чтобы подавить всякие очаги сопротивления и обозначить, что к чему, на будущее (во время осады Гиппона скончался блаженный Августин). Так возникло королевство вандалов, просуществовавшее более столетия.

А дальше, неустанно совершенствуя свои мореплавательные навыки, новоселы занялись пиратством в средиземноморском масштабе. Каждую весну были объяты страхом жители побережий Испании, Галлии, Италии, Греции, Сицилии. И никто не знал, на кого выпадет черная карта, куда направится из карфагенской гавани расправивший паруса свирепый вандальский флот. Потому что Гензерих выбирал жертву экспромтом, «по наитию». Он сам иронизировал по этому поводу (или неужто же говорил всерьез?): «Удар ждет берега, жители которых больше других провинились перед божеским правосудием». Вандалы были христианами арианского толка.

Тем временем на всеевропейском театре войны назревало потрясение такой силы, что за всю историю человечества по пальцам пересчитать. Явился Аттила.

***

Наверное, до гуннов наконец дошло, что они остаются в стороне от слишком лакомых дел. Около 420 г. они опять устремились на запад. Сохраняя в то же время за собой все прежние завоевания - это теперь была скорее держава, а не орда (хотя все равно принято называть ордой, и мы тоже не будем себе отказывать в таком удовольствии).

По прибытии обосновались в обширных придунайских степях, в Паннонии (на венгерской равнине). Сначала прощупали немного Восточную империю - тамошние правители, по имеющемуся уже опыту, сразу прислали богатые подарки и обещали быть не менее Щедрыми каждый год.

Западная империя (она состояла теперь из Италии и небольшой части Галлии - ее северо-запада и центра) тоже как-то откупилась. При этом в ставку тогдашнего верховного гуннского хана Роилы был передан в качестве заложника молодой римский офицер знатного происхождения Аэций. Распространенная в древности форма ответственности слабого перед сильным: если бы Рим в чем-то нарушил договор, тем более проявил враждебность - Аэцию могло не поздоровиться (однажды такое чуть не случилось, но обошлось).

Человеком он оказался общительным и располагающим к себе. Пробыв заложником несколько лет, сдружился и с ханом, и со многими его приближенными, и с его сыном Аттилой. Всесторонне одаренный и дальновидный, Аэций, возможно, уже тогда стал продумывать вариант - а не доведется ли ему когда-нибудь, опираясь на гуннскую поддержку, править в Риме, как не так давно правил Стилихон (знать бы, насколько схожими будут их судьбы!).

Наверное, отчасти благодаря его влиянию гунны вели себя по отношению к империи довольно миролюбиво - если что и было, то так, по мелочи.

***

Аттила стал верховным ханом в 434 г., когда скончался его отец Роила. Приведем его характеристику, данную Г.В. Вернадским. «Аттила был одним из тех неукротимых завоевателей мира, которые время от времени преуспевали в объединении кочевых племен в могучую империю. Подобно Чингисхану, он был не только военным гением, но также очень одаренным государственным деятелем. Безжалостный на войне, Аттила не был жесток по природе. Его лицо было смуглым, с маленькими, глубоко посаженными глазами, широким носом и жидкой бородой. Его спокойное достоинство и жесткий взгляд впечатлял всех, кто сталкивался с ним, и одно племя за другим признавало его в качестве своего властителя. Тип гуннского преуспевания был одинаков во многих случаях. Сначала врагу наносилось быстрое военное поражение; затем следовали дипломатические переговоры, связывающие его накрепко с гуннской ордой. Личное влияние великого хана завершало затем задачу слома воли бывшего врага».

Можно добавить еще, что, как и большинство людей того времени, в религиозном отношении Аттила был куда больше склонен к магии, чем к мистике. При нем постоянно находились гадатели и маги разных религий. Рядом с ними содержали и пленного христианского епископа, «чтобы святой человек принес счастье войску».

Сначала Аттила наведался на периферию своей державы, на Северный Кавказ - навести порядок. Потом были некоторые разногласия с Восточной империей: во время них пролилось не так уж много крови, но золота из Константинополя утекло предостаточно.

Из западных войн важнейшей, - на наш взгляд, а никак не на взгляд ее современников, - был разгром в 436 г. маленького бургундского королевства на Рейне. Это была потрясающая драма, и мы можем соприкоснуться с ней - сквозь причудливую призму многовековых наслоений, разумеется. Память о тех событиях, слившись с преданием о «золоте Рейна», образовала почву для двух великих германских эпосов: «Старшей Эдды» и «Песни о нибелунгах». Их сильно германизированный персонаж Аттли - это Аттила.

***

Аэций к тому времени успел стать главнокомандующим и фактическим правителем при императоре Валентиниане III. На его счету была победоносная война с аквитанскими вестготами: с помощью своих друзей, гуннских вождей, он выбил их из имперской части южной Галлии, куда они рвались.

Сын Аэция, как и отец, некоторое время провел в главной гуннской ставке на Дунае - когда Аттила был уже верховным ханом. Сам Аэций и отправил его туда. Одним из гражданских советников Ат-тилы стал знатный римлянин - по рекомендации Аэция.

Резиденция Аттилы, по описанию секретаря римского посольства Приска, представляла собой целый деревянный город, укрепленный деревянными же стенами. Многие здания были огромны, величественно выглядел дворец самого Аттилы, расположенный на холме. Но и он был деревянным - каменной была только баня, устроенная у дворца главной жены.

Приск встретил и там, и по дороге множество пленных греков. Они, по их собственным словам, чувствовали себя вполне неплохо и наслаждались полной свободой. Жители Римской империи могли только завидовать обитателям царства Аттилы. Они даже не платили налогов - зачем хану эти гроши, когда казна ломилась от военной добычи и дани.

Как помним, Аттила не был зол по природе. Суровый воин, он мог лично рубить головы взятым с боя. Сдавшихся же щадил и, как видим, не ущемлял.

***

«Аттила - бич Божий!» - это определение закрепилось за ним в трудах римских историков и в сочинениях христианских писателей. Но какие обстоятельства определили, что именно на Западную империю пришелся главный удар этого бича? ^ 87 НИ- 2

Орда, конечно, никогда не пребывала в покое. Тем более, что она не была жестко централизована - не таковы обычаи кочевников. В нее были объединены улусы множества ханов, которые до поры вели себя вполне самостоятельно. Если на то не было строгого запрета, они могли воевать с кем угодно и грабить кого угодно - на огромных просторах хватало и земель двух империй, и варварских королевств, можно было и куда подальше нагрянуть. Для того, чтобы расправиться с каким-нибудь незначительным образованием, вроде бургундского королевства, вовсе не требовалось личного присутствия «Аттли».

Но если наступала пора, если верховный хан трубил общий поход - мгновенно воцарялась железная дисциплина. А дело к тому и шло. Кто должен был подвергнуться испепеляющему удару - Константинополь или…

Предание донесло до нас такую мелодраму. У императора Вален-тиниана III, мужчины еще более ничтожного, чем Гонорий, была сестра Гонория - умная, честолюбивая.

Неизвестно, хан ли воспылал к ней, наведываясь в Рим, или инициатива исходила с ее стороны. Если последнее - причины на то у женщины были. Валентиниан III боялся своей сестры, боялся, что она покусится на его власть. Поэтому решил пристроить ее за какого-нибудь своего бесцветного лизоблюда. Подобрал старика-сенатора, которого сестрица к тому же терпеть не могла, и в 450 г. состоялась насильственная помолвка.

Но Гонория была из того немалочисленного разряда знатных римлянок, которые привыкли на удар отвечать ударом похлеще. Она отправила к Аттиле своего евнуха с просьбой о защите, а в придачу со своим обручальным кольцом.

Что ж, Аттиле это отчасти льстило, отчасти сулило на будущее немалые политические перспективы. И он затеял сватовство. Пожелание у него было по-варварски скромное: половину империи в качестве приданого. А Валентиниан почему-то заартачился, отказал. Аттила почувствовал себя оскорбленным (что ж мы, гуннским рылом не вышли, или у императора чего недоброе на уме?!). Теперь стало ясно, куда обрушится «Бич Божий».

***

Оборону империи возглавил давний друг гуннов правитель Аэций. Но какая тут давняя дружба… Энергия его была бешеной - времени терять было нельзя.

Стягивались, усиливались, приводились в полный боевой порядок знаменитые римские легионы. Они не стали слабее оттого, что в их рядах сплошь варвары. Но с ними одними империю уже не отстоять - Аэций знал, с кем ему придется биться. И он с той же энергией, но уже дипломатической, сколачивает могучий союз: вестготы, бургунды, франки.

Но Аттила тоже великий человек, и он тоже спит мало. Собрал все орды, заручился поддержкой остготов и аланов, старинных своих вассалов-попутчиков еще по приазовским степям, а также гепидов, герулов, части франков (ловкой дипломатией он расколол это племя). Обещал помощь и Гензерих, король вандалов, но благоразумно остался у себя в Карфагене.

Ареной войны 451 г. стала несчастная Галлия. Римляне смогли здесь в полной мере убедиться, что гунны сильны не только кавалерией. Они уверенно приступали к мощным стенам городов, используя самые разнообразные осадные приспособления и машины. Кочевники впервые стали осваивать их еще в Китае, потом в зоне влияния иранской культуры. А теперь им стали доступны и западные новинки: при тогдашней прогрессирующей моральной деградации империи за умеренную плату что угодно можно было раздобыть у римских инженеров, да и самих инженеров в придачу.

У них были, например, подвижные высокие башни, обтянутые толстыми шкурами, укрывавшими расположившихся на платформах стрелков. Их подкатывали к стенам, и начинался ураганный обстрел из луков, летели снаряды из метательных машин. Когда защитники не выдерживали, оставляли валы и стены - пускались в ход тараны, проламывающие ворота, а то и твердыни крепостей.

***

Соперники устремились к важному стратегическому центру - сильно укрепленному Аврелиану (Орлеану). Аэций опередил. Тогда Аттила совершил дальний маневр и развернул свою несметную рать на огромных Каталаунских полях близ современного Труа в Шампани.

Мы более-менее детально можем восстановить ход событий и зрительно представить себе вторую великую «Битву народов» - под Лейпцигом в 1813 г., где Наполеон отчаянно бился с коалицией восставших на него европейских государств и проиграл. У нас есть масса источников: донесения, приказы, карты, воспоминания, письма, картины, неплохо сохранившиеся оружие и амуниция. Понятны и мо тивы схватки, основной из них - борьба европейских народов за независимость, а потом уже личные амбиции государей и английские торгово-промышленные интересы.

Но та, первая Битва народов в июне 451 г. - она видится нам сквозь очень густой «дым столетий». Что двигало людьми: вестготы очень уж хотели быть с Римом и не хотели Аттилы, а остготы наоборот? Или все делали свою ставку в игре, в которой на кону колоссальная добыча - из той или другой сокровищницы? Или во главе всего была личная неприязнь, или патологическая жажда боя и славы? А как выглядели воины в свой предсмертный час: во что были одеты, как вооружены, что выражали их лица?

И как протекала битва? Как рубились и разили друг друга стрелами не армии даже, а целые народы (хватит так упорно называть их племенами)? Какие-то описания есть, но очень уж обобщенные (еще более скомканные, чем хрестоматийная картина Полтавской битвы. Она обычно преподносится как безуспешная атака шведов на русские редуты в чистом поле. А на самом деле баталия эта происходила на огромном пространстве, на местности настолько пересеченной, что треть шведской пехоты попросту заблудилась в лесах и болотах).

Обо всем можно только догадываться, но эти догадки будут слишком уж гипотетичны (но может быть, лучше догадываться, чем судить по голливудскому фильму «Аттила», где несколько сотен ряженых перебегают с холма на холм).

Из того, что сообщают источники, потрясает цифра - на Ка-талаунские поля вышло более миллиона воинов! Преувеличивают? А если нет? Это при том-то малолюдном, на наш взгляд, состоянии человечества.

Очень коротко - одна из версий. Главный удар по гуннам нанесли вестготы. Натиск их неудержим, враг пятится, но вечером погибает старый конунг Теодорих. Разгневанный сын его Торисмунд собирает весь народ в кулак, чтобы утром штурмовать гуннский лагерь. Там потерявший всякую надежду Аттила собственноручно готовит себе погребальный костер.

Но тут Аэций прикинул, что непомерно усилившиеся после победы вестготы будут представлять опасность еще большую, чем гунны. И уговаривает Торисмунда покинуть поле боя, открыв ему, что дома у него заговор (который сам же на всякий случай заблаговременно подстроил). В результате недобитый Аттила благополучно отступает к Дунаю.

Вообще-то такое описание очень смахивает на театр абсурда, но что с ним поделаешь, с этим «дымом столетий»? Плюс еще: из сви детельств очевидцев кому только не угодно было сложить «истинную картину» событий так, как выгодно - особенно когда они были еще достаточно актуальны. История - она всегда немного древнейшая профессия. Вот ведь и про Берлинскую операцию 1945 г. какой только ахинеи не наслушаешься, особенно по TV.

Достоверней другое описание. На следующий день битва продолжилась в полную силу, никто, кроме убитых, из нее не выбыл, и Аттила был разбит - хоть и не наголову. Что же касается якобы спровоцированного Аэцием заговора - вряд ли последний великий римлянин был способен на такое коварство. По свидетельству, которому хочется верить (Рената Фригерида) это был человек добрый, без капли жадности, никогда не слушавший дурных советов. Торис-мунд же действительно после битвы поспешил домой - у него были вполне понятные опасения, что братья, узнав о гибели отца, без него разберутся с наследством. Он успел вовремя и благополучно стал конунгом, но через два года братья его задушили.

Как бы то ни было, самосожжения не последовало, Аттила сумел с боем уйти за Дунай. Сколько в том страшном побоище пало людей - мы не знаем. Но неспроста же такое тревожное вино родится в Шампани.

***

Новой встречи ждать пришлось недолго. Аттила начал готовить новый поход осенью того же 451 г., а по весне 452 г. горными альпийскими тропами двинулся прямо на Италию.

Положение было отчаянное. Коалиции, собранной Аэцием, уже не было. Можно было бы снова призвать аквитанских вестготов, но одно дело биться бок о бок с ними в Галлии, и совсем другое - пустить их в Италию. Прийти-то они придут, да, скорее всего, так в ней и останутся.

Аттила окружил Аквилею. Город не сдался, оказал упорное сопротивление. Хан разрушил его до основания. Настала очередь Милана.

И тут произошло то, что современники объясняли заступничеством святых апостолов Петра и Павла, да и нам трудно еще чем-то объяснить. У Милана гуннов встретили посланцы из Рима: папа Лев I, только что заслуживший огромный авторитет на Халкидон-ском соборе, и два сенатора. Вряд ли Аттилу смягчили поднесенные ими дары - нашли кого удивить. Но папа стал долго и красноречиво уговаривать гунна, и тот неожиданно повернул свою армию обратно, в Паннонию (в Ватикане можно видеть фреску Рафаэля, посвященную этим событиям - папа Лев встречает Аттилу). ^ эН 91 НИ- *

Бич не хлестнул, однако никакого договора подписано не было. Аттила не отказался от своих притязаний на сестру императора Го-норию и намеревался еще вернуться к этому вопросу. Пока же его планы были связаны с Восточной империей.

И вот еще одна захватывающая и страшная тайна истории. Среди забот о новом походе хан сыграл свадьбу с молодой и прекрасной германкой Ильдико. Наутро после брачной ночи молодого нашли мертвым. Скорее всего, инсульт. Но не могла не поползти молва, что германка его отравила. А большинство русских людей уверенно скажет - опился.

Гунны похоронили вождя, положив его сразу в три гроба: золотой, серебряный и железный. Железом он добыл славу своему народу, серебром и золотом осыпал его. Было это в 453 г. Аттила был повелителем гуннов в течение 19 лет.

После смерти великого вождя его сыновья устроили грызню за отцовский престол, но достойного, чтобы утвердиться на нем, сплотить вокруг себя беспокойные орды не нашлось, и гунны разбрелись кто куда по Европе и Азии. Зримых следов от них не осталось, только ученые спорят, кто они были, монголоиды или не очень, но однозначного ответа не находят. Да еще в Первую мировую войну пропаганда Антанты обзывала немцев гуннами - видно, выкопав из старых книг факты тесного якшанья восточных германцев с означенным этносом.

***

В Риме в 454 г. произошло событие пугающе омерзительное. Валентиниан собственноручно, по-бандитски внезапно зарезал Аэция - чтобы спокойнее было за свой престол. Спокойнее не стало, правда, источники опять расходятся. Одни утверждают, что его сразу растерзала охрана полководца, другие - что это произошло полгода спустя на Марсовом поле.

Должно быть, весной 455 г. старому волчине королю Гензериху не надо было долго размышлять, жители какого берега всех виновнее перед Господом, куда вопьются клыки его морского набега.

«В гавань заходили корабли». В гавань Остии зашли корабли вандалов. Теперь Рим был полностью беззащитен, а что в нем учинили гости из Африки - чтобы не напрягать голову в поисках леденящих душу эпитетов, скажем одно только слово - вандализм. Для наглядного же представления можно порекомендовать известную картину Карла Брюллова «Нашествие Гензериха на Рим» (там вандальский король - довольно приличный мужчина на черном коне).

Нашествие Гензериха на Рим (К. Брюллов)

Вестготы Алариха по крайней мере больше всего были озабочены добычей и женщинами, а эти еще и крушили все подряд, не жалея сил, целых две недели.

***

Дальше - последнее двадцатилетие Западной Римской империи. Только она уже даже формально была не римской - императоры окончательно перебрались в Равенну.

Вполне освоившись в тогдашней постантичной культурной среде, главнокомандующие-германцы сажали на престол своих ставленников из местных, а иногда и своих сыновей от браков с патрицианками. Иногда возникала конкуренция - кому сажать.

Что с того, что их кандидаты на престол были все больше ребята какие-то бесцветные - правили все равно кукловоды, а кукол в случае чего отбрасывали без всякого сожаления.

Аквитанские вестготские короли сначала объявили о своем контроле над всей имперской частью Галлии, а потом еще и стали наседать на новую итальянскую границу (впрочем, это уже больше напоминало межгерманскую усобицу).

Развязка наступила в 476 г. Владыкой числился сын главнокомандующего Ореста - юный Ромул Августул («Августул» - это «маленький Август», «Августишка» - так его прозвали в насмешку. По насмешке и вошел в историю). Солдаты римской армии, на тот момент поголовно разноплеменные германцы, потребовали у Ореста треть итальянской земли, чтобы на нее смогли перебраться их соотечественники. Тот отказал. В ответ, как повелось - мятеж, Ореста убили. Власть захватил один из его заместителей Флавий Одоакр. Требования солдат насчет земли он удовлетворил, а поскольку был человек добрый, Ромула Августула пощадил. Отправил его на жительство в Кампанию, где ему отвели виллу, которой в разные времена владели великие римляне Лукулл и Марий.

Насчет дальнейшего Одоакр придерживался той точки зрения, что соблюдение проформы в виде обязательного наличия частиц древней римской крови в императорских жилах уже ни к чему, да и вообще вся эта игра в империю порядком надоела. Поэтому сам вох-сел на престол в Равенне и стал править, как германский конунг. \

Знаки императорской власти, в том числе пурпурную тогу, отослал в Константинополь тамошнему восточному императору (баси-левсу). Ну, отослал и отослал. По большому счету - чего особенного. За будничными заботами этого никто и не заметил. Сколько их еще будет, великих империй!

ОТ ГАЛЛИИ К ФРАНЦИИ

НАЧАЛО МЕРОВИНГОВ

Большей частью того, что будет рассказано в этой главе, мы обязаны Григорию Турскому - историку VI в., епископу города Тура. Если бы не его «История франков», для нас это были бы темные века французской истории, о которых мы могли бы судить только по отрывочным сведениям других авторов да по догадкам позднейших историков.

***

Те, кто дал имя Франции, сначала франками не были. Было несколько германских племен, живших в нижнем и среднем течении Рейна. Племен близких друг другу, но не настолько, чтобы носить одно имя. И лишь к III в. общность укрепляется, появляется этноним - франки. Те, что жили в низовьях Рейна, стали зваться салическими (прибрежными), те, что ближе к среднему течению, - ри-пуарскими.

Тогда же стал выделяться влиятельный род конунгов, одним из которых был полулегендарный Меровей, а его потомки стали называться Меровингами. Одни они среди франков могли носить длинные, ниспадающие на плечи волосы (как правило, белокурые) - все остальные должны были коротко стричься. Длинные волосы - отличительная черта бога Одина. Именно от него вели свою родословную эти первенствующие среди франкской знати. По этой отличительной черте короли-Меровинги получили еще и прозвище «длинноволосых королей».

Франки были закоренелыми язычниками, они не восприняли христианство даже в упрощенной форме арианской ереси. Боги германского пантеона, боги рек и лесов - вот объекты их поклонения.

95

Жили, как подобает жить германцам: постоянно тревожили земли империи, не забывали иноплеменных собратьев по арийской расе, да и внутренней розни хватало.

Первое имя, достаточно достоверно запечатленное историей, это Хильдерик (возможно, сын Меровея). Про него известно, что в юности он вместе с матерью побывал в плену у гуннов, но их вызволил оттуда преданный человек по имени Виомад.

Хильдерик был королем салических франков с 457 по 481 г. Срок вроде бы немалый, но в реальный стаж правления вклинился многолетний перерыв.

Король на определенном этапе жизненного пути отличался великой распущенностью, и в соблазнении дочек ближних и дальних соседей поднаторел изрядно. Оскорбленные отцы и братья пришли в конце концов в ярость, и франки лишили своего короля власти - народное собрание обладало еще немалыми правами. Хотели даже заодно убить, но он благоразумно сбежал в Тюрингию - королевство германцев-тюрингов, расположенное между Эльбой и Дунаем. Перед бегством разрубил пополам золотой слиток и одну половинку вручил верному Виомаду с уговором: если тот ему ее перешлет, значит, накал страстей спал, можно возвращаться. Хильдерик нашел приют у короля тюрингов Бизины и его жены Базины.

Осиротевшие же франки призвали к себе правителем римского полководца Эгидия - наместника еще сохранявшейся за империей части Таллии, и провозгласили его своим королем. Как видно, этот совместитель пришелся германцам по душе, он единолично правил семь лет. Но Виомад старался, как мог, настроить соотечественников против короля-римлянина. И вскоре Хильдерик получает недостающую часть слитка: можно возвращаться. Вернулся, успевшие позабыть былое франки его приняли: как-никак, законный потомок длиннокудрого рода. Похоже, какое-то время он правил совместно с Эгидием. В битве под Орлеаном в 463 г. они вместе отражали поФранкский воин пытавшихся урвать очередной кусок от имперской Галлии аквитанских вест* NN 96 9 готов. Вместе они были и в победной битве с саксами в 464 г., но Эги-дий вскоре скончался.

Неожиданно выяснилось одно пикантное обстоятельство: укрываясь в Тюрингии, опальный король времени зря не терял. К нему заявилась, бросив мужа, гостеприимная королева Базина и держала такую речь: «Я знаю твои доблести, знаю, что ты очень храбр, поэтому я и пришла к тебе, чтобы остаться с тобой. Если бы я узнала, что в заморских краях есть человек достойнее тебя, я сделала бы все, чтобы с ним соединить свою жизнь». Видно, слух о таком заморском человеке так и не дошел, и у Хильдерика и Базины родился крепенький мальчик, нареченный Хлодвигом.

Из других деяний Хильдерика можно отметить новую победу над вестготами, напавшими на этот раз на земли кельтов в нынешней Бретани (это территория с очень интересным составом населения и историей, мы о ней не раз будем говорить). Союзником его при этом был преемник Эгидия римский наместник Павел, павший в этой битве.

Хильдерик одержал также еще одну победу над саксами. Это был очень беспокойный германский народ, не имевший у себя никакой твердой власти. Может быть, именно поэтому их племена и общины разбросались на огромные расстояния друг от друга. Часть их освоила морское дело и участвовала вместе с англами в завоевании Британии. Другие закрепились на островах в устье Луары и оттуда разбойничали по всем приморским окрестностям, в том числе в землях франков. После поражения они на время утихомирились (сейчас потомки саксов живут в восточногерманской земле Саксонии, столицей которой является Дрезден).

Еще Хильдерик помог римскому королю Одоакру (так величался тот, кто упразднил Западную Римскую империю) одолеть вторгшихся в Италию алеманнов. хлодвиг

Великий франкский король стал властителем в 15 или 16 лет, в 481 г. Уже в эти лета он успел показать себя «славным и могучим воином». Его избрание произошло (вернее, было утверждено) на народном собрании франков. По традиции, воины вознесли юного короля, стоящего на щите, высоко над головами и совершили с ним три положенных круга. J ^ 97 ф» *

В самое ближайшее время Хлодвиг раскрылся во всю широту своей натуры, доказав, что нет предела не только его боевой доблести, но и ненасытности в захватах, и коварству. А люди с такими задатками на месте не сидят.

Первым вызвал его раздражение сын Эгидия - Сиагрий. Уже не стало Западной Римской империи, но на ее галльском реликте Сиагрий продолжал править, как заправский конунг, сделав своей столицей Суассон. Его так и называли: «король римлян» (не путать с титулом Одоакра. «Римский король» - понятие, возникшее благодаря факторам историческим и географическим, а «король римлян» - скорее этническим. Просто германцы обычно принимали галлов и римлян за одно и то же).

Возможно, Хлодвига особенно беспокоило то, что этот отпрыск Эгидия тоже может заявить наследственные права: ведь его отец какое-то время был королем франков (впоследствии такого рода озабоченность Хлодвига многим стоила жизни).

В 486 г. в решающем сражении Сиагрий был разбит. С остатками войска он попытался найти пристанище у короля аквитанских вестготов. Но Хлодвига это не устраивало: он отправил в Тулузу послов с требованием выдать беглеца. Иначе - война. Было бы из-за чего ссориться. «Король римлян» связанным передается посланцам и попадает в руки короля франков. Там он некоторое время содержится под стражей. Но, захватив все его владения, Хлодвиг тайно приказал заколоть пленника мечом.

К этим событиям относится знаменитая история с «суассонской чашей». Язычник Хлодвиг разграбил в завоеванном королевстве множество христианских церквей (впрочем, то же самое зачастую делали и его наихристианнейшие потомки), но какие-то религиозные сомнения у него уже, вероятно, были. К нему явились люди местного епископа и попросили вернуть хотя бы необходимую для богослужения чашу-дароносицу. А она была необыкновенной красоты, вся изукрашенная драгоценными камнями. Король ответил посланцам: «Следуйте за нами в Суассон, там должны делить всю военную добычу. И если этот сосуд, о котором просит епископ, достанется по жребию мне, я выполню его просьбу». В то время король при дележе должен был довольствоваться определенной долей (разумеется, «номенклатурной»).

В Суассоне Хлодвиг, стоя подле огромной груды сокровищ, громко обратился к своим соратникам: «Храбрые воины, я прошу вас отдать мне, кроме моей доли, еще и этот сосуд». Люди разумные не возражали, предание донесло до нас следующие их слова: «Славный король! Все, что мы здесь видим - твое, и сами мы в твоей власти. Делай теперь все, что тебе угодно. Ведь никто не смеет противиться тебе!»

Но нашелся один «вспыльчивый воин, заносчивый и неумный» (может быть, к тому же еще и борец за справедливость), который подскочил к чаше, выкрикнул, что король получит только то, что ему положено по жребию - и рубанул по ней секирой.

Король сдержался, передал посланцам поврежденную драгоценную утварь. Но память у него была хорошая. На следующий год он приказал всем своим воинам явиться во всеоружии на Мартовское поле (так называлось место традиционных народных собраний, но теперь это были скорее военные смотры). Все сошлись, явился и «заносчивый и неумный». Король обходил ряды, у каждого осматривая вооружение. И вот он около обидчика. Прозвучало: «Никто не содержит оружие в таком плохом состоянии, как ты. Ведь ни копье твое, ни меч, ни секира никуда не годятся». С этими словами он вырвал из рук воина боевой топор и бросил на землю. Как только тот нагнулся за ним, Хлодвиг разрубил ему голову: «Вот так и ты поступил с той чашей в Суассо-не». Умные пережили понятный страх и сделали правильные выводы.

***

Родственник Хлодвига, король Харарих стоял во главе другой ветви салических франков, владевшей частью земель в низовьях Рейна. Хлодвиг не оставил без внимания его поведение во время своей недавней войны с Сиагрием: Харарих не пришел на помощь ни к одному из соперников, явно выжидая, чем кончится дело, чтобы примкнуть к победителю.

Хлодвиг двинулся на него с войском, но до битвы дело не дошло, Харариха вместе с сыном удалось захватить хитростью. Чтобы убрать их из всякой политической игры, король-победитель распо^- 99 * рядился рукоположить обоих в священническое сословие (они были христианами): отца в сан пресвитера (священника), сына в диаконы. При этом их остригли, лишив тем самым достоинства длинноволосых меровингских королей.

Харарих расплакался от такого унижения, а сын стал его утешать: «Эти ветви срезаны на зеленом дереве, но они вовсе не отсохли и скоро могут отрасти. Если бы так же быстро погиб тот, кто это сделал!» Эти слова перенесли Хлодвигу и он сразу уразумел их смысл: обесчещенные родственники подождут, пока отрастут волосы, вернут себе королевское достоинство и убьют его. Он сразу же приказал обезглавить их.

***

Вскоре судьба послала Хлодвигу подругу жизни (у него уже был сын Теодорих, но от наложницы).

В Бургундии правили, помимо старого короля Гундевеха, четыре его сына: Гундобад, Годигизил, Хильперик и Годомар. Но стольким королям сразу, хоть и родным людям, было тесно, и Гундобад со своими воинами ворвался во дворец Хильперика и устроил там бойню - при этом самолично зарубил мечом брата. Жену его приказал утопить в реке, а двух дочек, Хрону и Хродехильду, пощадил. Сироток взял к себе их дедушка король Гундевех. Старшая, Хрона вскоре постриглась в монахини.

Когда Хродехильде исполнилось восемнадцать, послы Хлодвига, вернувшиеся из Бургундии, рассказали ему, что при дворе старого Гундевеха расцвел чудесный цветочек. И красавица, и умница, к тому же доброго нрава. Хлодвига это известие почему-то особенно взволновало, и он отправил новое посольство, теперь уже со сватовством. Дед был не против: и девице пора, и жених может стать надежным защитником. А то как бы дядя Гундобад не сменил милость на гнев - мало ли какие соображения династического характера взбредут в варварскую голову… Мнением невест тогда не очень интересовались, но Хродехильда тоже была не против. Послы вернулись с избранницей. Хлодвиг, познакомившись с ней поближе, был счастлив, и вскоре сыграли свадьбу.

Хродехильда была ревностной христианкой, причем приверженкой не арианской, а вселенской, католической церкви. Когда у них родился первый ребенок - мальчик, мать пожелала окрестить его. Муж по-прежнему оставался язычником, на уговоры жены стать христианином не поддавался: «Все сотворено и произошло по воле наших богов, а ваш бог ни в чем не может себя проявить, и что самое главное, не может доказать, что он из рода богов». Но против крещения младенца возражать не стал, даже сам пожелал присутствовать при обряде.

Хродехильда постаралась как можно красивее убрать храм Божий коврами и полотнищами: чтобы хотя бы таким образом повлиять на мужа, раз уж на него не действуют ее уговоры. Но мальчик сразу после крещения умер - на нем еще оставались те белые одежды, в которых он был при совершении таинства.

Хлодвиг был в горе и гневе: «Это все из-за твоего бога». Королева и в несчастье была тверда в вере: «Душа моя не печалится, ибо я знаю: если кто-то призван из этого мира в белых одеждах, тот пребывает в Царстве Божьем».

Когда родился второй сын, мать опять крестила его, и опять ребенок, нареченный Хлодомером, серьезно заболел. Можно себе представить, что переживал отец: «С ним случится то же, что и с его братом. Крещенный во имя вашего Христа, он скоро умрет». Но мать горячо молилась, и мальчик выздоровел.

А потом случилось то, что сильнее всякой проповеди подействовало на варварского конунга. Была жестокая битва с алеманнами (швабами), обосновавшимися к востоку от Франкского королевства. Дело шло к тому, что войску Хлодвига грозило полное истребление. И тогда король, по словам Григория Турского, «возвел очи к небу и, умилившись сердцем, со слезами на глазах произнес: «О Иисусе Христе, к Тебе, Кого Хродехильда исповедует как Бога Живаго, к Тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на Тебя, со смирением взываю проявить славу могущества Твоего…».

Далее, как нетрудно догадаться, следовало обещание принять крещение в случае дарования победы. И победа была ниспослана, алеманны побежали. Когда погиб их король, они взмолились к Хлодвигу: «Просим тебя не губить больше народ, ведь мы уже твои». Тот остановил побоище, ободрил своих новых подданных словами, отпустил их по домам и вернулся домой сам.

Королева была в великой радости, когда муж поведал ей о происшедшем. Она тайно призвала епископа Ремигия, и тот долго наставлял короля в вере. Проповедь была успешной. Хлодвиг принял ее так близко к сердцу, что когда речь зашла о Распятии Христа, воскликнул: «Если бы я был там со своими франками, то отомстил бы!»

Вместе с Хлодвигом пожелали креститься все его воины. Христианство ни для кого не было в диковинку: все давно уже жили и Рядом с христианами и среди них, а некоторые служили еще в римской армии.

Крещение Хлодвига

Вот как это происходило: «На улицах развешивают разноцветные полотнища, церковь украшают белыми занавесами, баптистерий (крестильню) приводят в порядок, разливают бальзам, ярко блестят и пылают благовонные свечи, весь храм баптистерия наполняется божественным ароматом. И такую благодать даровал там Бог, что люди думали, что они среди благоуханий рая. И король попросил епископа крестить его первым… Когда он подошел, готовый креститься, святитель Божий обратился к нему с такими словами: «Покорно склони выю, Сигамбр, почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал».

Сигамбры - это германское племя, отличавшееся яростной воинственностью, одно из составивших народность франков. В те времена память о них сохранялась как о доблестных воинах. Вслед за Хлодвигом крестилось более трех тысяч человек из его войска. Крестилась и любимая его сестра Альбофледа. Увы, она вскоре умерла, но теперь Хлодвиг воспринял это с должным смирением - слава Богу, что она скончалась в святой вере.

***

Участники того обряда крещения не знали, какой не только духовной, но и исторической значимости свершается событие.

Хлодвиг стоял на пороге тотального завоевания Галлии, а Галлия была страной с давними христианскими традициями - почти такими же давними, как само христианство. Были свои проповедники, свои подвижники веры, свои мученики. Усиливали гонения на христиан римские императоры-язычники, такие, как Деций (III в.) или Диоклетиан (нач. IV в.) - лилась кровь и в Галлии. Приняли мученический венец первый епископ лионской церкви Фотин, его преемник блаженный Иреней и еще 48 отнесенных к лику святых мучеников. В такие годы, по словам Григория Турского, «так много было убито христиан за исповедание имени Господня, что по улицам текли реки христианской крови; число и имена их мы не можем установить, Господь же вписал их в книгу жизни». Но никакая жестокость не помогала - во всех крупнейших городах Галлии были образованы епископства.

Самый чтимый национальный святой, небесный покровитель франции - святой Мартин (336-397 гг.). Родился он в римской провинции Паннонии, воспитывался в Италии (в Павии), потом переселился в Галлию. С детства отличался набожностью и добротой: готов был отдать последнее даже из своей одежды - и бедным детям, и нищим. Распространенный сюжет мировой живописи: «Св. Мартин и нищий», где подвижник делится с убогим своим теплым плащом (разрезает его пополам мечом).

В 361 г. близ Пуатье он основал первый на Западе монастырь, устроенный по строгому уставу старейших восточных обителей. Затем принял епископскую кафедру в Туре по просьбам его жителей. Неустанно вел апостольскую деятельность, причем, обращая язычников, не ограничивался проповедью, но разорял капища, вырубал священные деревья и рощи, строил церкви и монастыри. Жил сначала в монашеской келье, потом соорудил себе хижину на берегу Луары - там, где теперь монастырь Мармутье.

Св. Мартин совершил много чудес исцеления, трижды даже воскрешал умерших. Когда же сам занемог и скончался в деревне Кан-де - между жителями Пуатье и Тура возник спор, какому городу принадлежит честь принять у себя останки святого. Ночью тело бдительно стерегла стража из Пуатье - но ее нежданно сморил сон. «Конкуренты» не терялись, и Мартин совершил последнее свое путешествие по нашей бренной земле - по Луаре его доставили в Тур. Множество чудес произошло и на его гробнице, и при молитвенном обращении к его имени. Базилика Святого Мартина в Туре, где он захоронен, - одно из самых почитаемых святых мест во Франции.

За годы свободного исповедания христианства в Галлии было построено множество храмов и монастырей, хотя их постоянно разоряли и жгли при своих нашествиях варвары.

То, что Хлодвиг принял крещение именно от вселенской церкви, было чрезвычайно важно. Ортодоксальное христианство исповедовали практически все жители Галлии, галльские епископы имели постоянное общение с константинопольским патриархом и папой римским.

До франков христианство приняли многие германцы, в частности, готы, вандалы, бургунды, но приняли они его, как мы знаем, в форме арианской ереси. Поэтому, когда они завоевывали земли Римской империи, у них постоянно возникали конфликты на религиозной почве с местньщи жителями, которые смотрели на пришельцев мало того что как на завоевателей, но еще и как на еретиков и утес-нителей истинной веры. Насколько брезгливо относились православные к арианам, можно судить по тому, что они были уверены в том, что у основателя ереси пресвитера Ария в отхожем месте вывалились кишки, отчего он и скончался.

Ариане вели себя порою очень агрессивно. Разоряли храмы вселенской церкви, пытались обратить в свою веру ее приверженцев под страхом притеснений и смерти. Одну благоверную знатную девуш^ ку по приказу вандальского короля долго пытали, добиваясь, чтобы она приняла арианское крещение. Когда же ее насильно усадили в купель - «загрязнила всю воду, как та и заслуживала, испражнениями своего чрева». Опять пытки - и мучительная казнь.

Когда дочь Хлодвига, Хлотхильду выдали замуж в Испанию за тамошнего готского короля арианина Амалариха - тот устроил настоящую травлю собственной супруги. Часто ее избивал, приказал швырять в нее навоз, когда она шла молиться в католическую церковь. Наконец, несчастная женщина после очередных особенно жестоких побоев переслала брату во Франкское королевство свой платок, весь перепачканный кровью. Тот явился за сестрой с большим войском. Король Амаларих попытался бежать и уже было спасся, погрузившись на корабль - но вспомнил о каких-то забытых во дворце драгоценностях, вернулся за ними, был схвачен и убит. Однако по пути домой скончалась и Хлотхильда.

Франки же стали единоверцами с галло-римлянами, и уже поэтому могли рассчитывать на более благожелательный прием. Поэтому они смогли гораздо успешнее интегрироваться в местное общество, чем другие завоеватели - германцы. На их стороне оказывались вся мощь, все влияние вселенской церкви. В плане международных отношений им легче было находить общий язык с правительством Восточной империи (Византии) - константинопольским двором.

***

Появился повод проведать родню супруги - путь лежал в Бургундское королевство. Там начали выяснять отношения дядья - убийца ее отца и матери Гундобад с Годегизилом. Последний послал к Хлодвигу гонца с предложением, от каких тогда не отказывались: помоги мне уничтожить брата, а я тебе всю жизнь буду выплачивать дань, какую пожелаешь. Франки выступили в поход.

Гундобад же, не зная, что к чему, послал к Годегизилу: враг идет, давай обороняться вместе. Но когда, наконец, понял, что два войска движутся не друг на друга, а на него, и движутся скоординированно - было поздно, пришлось принять сражение. Неподалеку от Ди-жона его войско было полностью разгромлено. Самому Гундобаду, однако, удалось бежать в Авиньон.

Хлодвиг направился за ним туда, чтобы, по своему обыкновению, добить врага. Но у Гундобада нашелся ловкий и смышленый придворный по имени Аридий, который вызвался выручить своего короля. Заручившись его согласием, он притворно переметнулся к Хлодвигу, изображая перебежчика: мол, прежнего господина мочи уже нет терпеть, а во мне ты обретешь верного слугу. Хлодвиг поверил, а поскольку Аридий был человеком нрава веселого и открытого - приблизил к себе. Ну, тот его и надоумил: зачем тебе губить страну, стравливать поля, выламывать виноградники и рубить масличные деревья? Лучше отправь к Гундобаду посольство, да и наложи на него дань - такую, что мало не покажется.

Франкский король, поразмыслив, так и сделал. Гундобад с радостью заплатил за этот год и за год вперед. А потом, когда вновь собрался с силами, посчитал, что быть вечным данником - ниже его достоинства. Мало того, выступил с войском против прежнего Хло-двигова союзника - Годегизила и запер его во Вьенне.

В осажденном городе начался голод, и по приказу короля оттуда выдворили всех простых людей, ненужных для обороны. Среди изгнанных оказался смотритель городского водопровода. Он был очень оскорблен той бесцеремонностью, с какой с ним обошлись, и предложил Гундобаду провести его воинов в город по подземным коммуникациям.

Когда отряд отправился этим путем, основная часть войска пошла на приступ. Осажденные высыпали на стену, отражая штурмующих - и в это время враг оказался у них в тылу. Городские ворота были захвачены и распахнуты, началась резня. зН '05 Цз» *

Годегизил укрылся в арианской церкви, но брат прикончил его там вместе с епископом. Были истреблены и те виднейшие («сенаторы») из галло-римлян и бургундов, которые были ближними убитому королю людьми.

В дальнейшем Гундобад, подчинивший себе всю Бургундию, оказался мудрым правителем. Он установил законы («Бургундскую правду»), по которым галло-римляне не притеснялись.

Но что касается Хлодвига - родители жены остались неотомщенными, Бургундия ему не досталась. Ее завоевание стало задачей его ближайших потомков.

***

Король вестготского Тулузского (Аквитанского) королевства Аларих, впечатленный победами Хлодвига, предложил устроить встречу. Она состоялась на острове посреди пограничной Луары. Потолковали, попировали - выпили как следует вина, поклялись в вечной дружбе - и расстались с миром.

Но через некоторое время Хлодвиг вспомнил, что Аларих и его вестготы - ариане, а негоже еретикам владеть галльской землей. Воины его думали точно так же, и вскоре войско двинулось на Пуатье, где находился тогда аквитанский король.

Путь лежал через окрестности Тура, землю святого Мартина, которого Хлодвиг с некоторых пор особенно чтил. Последовал строгий приказ: чтобы никаких грабежей, не прикасаться ни к чему, кроме воды и травы. Но один воин стал умничать: завидев на дворе у какого-то бедняка стог сена, рассудил, что сено - это тоже трава, и присвоить ее не грех. Это стоило ему жизни: король узнал и, не раздумывая, зарубил его мечом. «Как мы можем надеяться на победу, если оскорбляем блаженного Мартина?» Больше проблем такого рода не возникало.

Хлодвиг, моля святого Мартина об успехе, отправил двоих своих слуг в его базилику с богатыми дарами и приказал им быть внимательнее - не подаст ли святой какой-нибудь обнадеживающий знак? И когда те приблизились к вратам храма, оттуда донеслись слова псалма: «Ты препоясал меня силою для войны и низложил под ноги мои восстающих на меня». Посланцы немедленно передали королю благую весть, и тот был в великой радости.

Вскоре войско подошло к реке Вьенне, которая так разбухла от дождей, что не было никакой возможности переправиться через нее. Но тут на виду у всех олень удивительных размеров перешел реку вброд, и король, возблагодарив Господа, продолжил поход.

Битва произошла в долине Вуйе, близ Пуатье. Готы бились преимущественно копьями, франки - мечами. Наконец, аквитанцы обратились в бегство, Аларих погиб. Хлодвиг во время сражения тоже был на волосок от гибели, когда на него неожиданно налетели двое - но он как-то изловчился, увернулся от ударов, а потом его выручила быстрота коня.

Когда войско вступило в Тулузу, там были захвачены огромные сокровища. Но по просьбам правившего в Италии остготского короля Теодориха, государя могучего и авторитетного, Хлодвиг оставил кусок южной Галлии (часть Прованса) во владение сыну погибшего Алариха - Амалариху. Зато другой Теодорих, подросший сын Хлодвига, по повелению отца захватил множество городов вплоть до бургундских владений.

Хлодвиг с триумфом возвратился в Париж, который сделал основной своей резиденцией. По пути же заехал в Тур, где вновь щедро одарил усыпальницу святого Мартина.

Туда же, в Тур к Хлодвигу прибыли посланцы византийского императора Анастасия. Они вручили грамоту о присвоении ему консульского достоинства, после чего в базилике святого торжественно облачили в пурпурную тунику и мантию, а на голову возложили золотой венец. С этого дня Хлодвиг предпочитал именоваться консулом или Августом.

***

В этой войне против вестготов Хлодвигу помогал Хлодерих - сын короля рипуарских франков Сигиберта Хромого (рипуарские франки, как помним, это та часть франкской народности, которая занимала значительную часть ее базовых германских земель, по среднему течению Рейна. Центром их был Кельн).

Отпраздновав победу, Хлодвиг тайно отправил Хлодериху письмо с такими словами: «Вот, твой отец состарился, у него больная нога, и он хромает. Если бы он умер, то тебе по праву досталось бы вместе с нашей дружбой и его королевство».

Хлодерих понял все так, как от него и требовалось: когда старый король переправился из Кельна на другой берег Рейна, чтобы погулять в Буконском лесу, во время отдыха в шатре его умертвили подосланные сыном убийцы.

Свершив злодейство, Хлодерих послал подстрекателю весточку: «Мой отец умер, и его богатство и королевство у меня в руках. Присылай ко мне своих людей, и я охотно передам тебе из сокровищ Сигиберта все, что им понравится».

Посланцы прибыли, Хлодерих хвастливо распахнул перед ними отцовские сундуки. Дивясь на представшее им великолепие, один из послов попросил хозяина запустить всю руку в груду золота - достанет ли до дна. Хлодерих охотно согласился на эксперимент, и когда низко наклонился - гость рассек ему секирой череп.

Хлодвиг тотчас же прибыл в Кельн, собрал народ и выдвинул такую версию происшедшего. Хлодерих будто бы наговорил отцу, что он, Хлодвиг хочет его убить, а когда старик в страхе попытался укрыться в Буконском лесу - его там уже ждали направленные сыном убийцы. Самого же Хлодериха убили какие-то неизвестные, когда он, сгорая от нетерпения, вломился в отцовскую сокровищницу. Он же, король Хлодвиг, во всем этом совершенно невиновен, в этом ни у кого не может быть сомнения. Не мог же он пролить кровь своих родственников? «Но уж раз так случилось, то я дам вам совет - только покажется ли он вам приемлемым? Обратитесь ко мне, дабы вам быть под моей защитой».

Рипуарским франкам оставалось только радостно загреметь оружием в знак одобрения, поднять Хлодвига на круглом щите и провозгласить его своим королем. Это была очень важная прибавка к державе.

***

Поблизости, в Камбре, королем был еще один родственник - Рагнахар. Невероятный чревоугодник и сладострастник, совсем забросивший королевские обязанности. Все дела он передал своему советнику и закадычному другу Фаррону. Что бы ни подносили королю в дар или для угощения, он любил приговаривать: «Мне и моему Фаррону этого достаточно». А тот, по свидетельству историка, субъектом был преотвратным.

Подданные возмущались таким поведением своего короля. Хлодвиг, зная об этом, переслал тамошней знати богатые по внешнему виду дары: массивные золотые изделия. На самом же деле это были лишь искусно позолоченные медяшки.

За это вельможи должны были обратиться к Хлодвигу с призывом выступить против их повелителя - что они и сделали. Когда король Рагнахар услышал от своих разведчиков, что сосед приближается с войском, он спросил, велика ли сила у Хлодвига. На что получил ответ: «Тебе и твоему Фаррону этого достаточно».

Как только началось сражение, его воины сразу разбежались, а самого его вместе с братом Рихаром схватили собственные приближенные, связали обоим руки за спиной и привели к победителю.

Суд Хлодвига был недолгим. «Зачем же ты позволил себя связать? Этим ты опозорил наш род. Лучше бы тебе было умереть». И собственноручно зарубил пленного короля секирой. Потом обратился к Рихару: «Если бы ты помог своему брату, его бы не связали». И того постигла такая же участь.

К тому времени неверные подданные убитых наконец уразумели, каким золотом расплатился с ними Хлодвиг, и обратились с претензией. Но король отрезал: «Вы должны быть довольны тем, что остались в живых, а не сдохли под пытками за то, что предали своих господ».

Тогда же в городе Ле-Мане был убит Ригномер - другой брат короля Рагнахара.

***

Однажды Хлодвиг чуть не до слез затосковал на многолюдном пиру: «Горе мне, что я остался один среди чужих людей, и нет у меня никого из родных, кто мог бы помочь мне в минуту опасности». Но тоска эта была беспримерной хитростью: задушевными речами король хотел растрогать и приманить еще какого-нибудь родственника, кто - чем черт не шутит? - сумел уцелеть после такого тотального истребления.

Но вот что интересно: многие из современников охотно предпочитали жить под властью короля Хлодвига, чем где-либо еще. Потому что в его государстве установился хотя бы относительный порядок. А Григорий Турский, по природе своей человек вполне гуманный, в своем сочинении буквально поет повелителю франков дифирамбы за то, что тот, устранив прочих соискателей престола, обеспечил единство страны.

Григорий жил в более позднюю эпоху, когда в Галлии правили несколько непримиримо враждующих королей, не считая совершенно разнузданных герцогов и самозванцев. Историк-епископ обращается с мудрым христианским призывом ко всем владыкам: «Если ты, о король, любишь междоусобную войну, то веди ту, что, как говорит Апостол, происходит в человеке, то есть когда дух желает противного плоти и пороки побеждаются добродетелями».

Хлодвиг скончался в 511 г. в Париже в возрасте 45 лет, а королем он был 30 лет. Похоронили его в церкви Святых Апостолов, которую °н сам построил (теперь это церковь Святой Женевьевы).

«Королева же Хродехильда после смерти своего мужа переехала в Тур, и там она прислуживала при базилике Святого Мартина,

109 *

проводя все дни своей жизни в высшей степени скромно и добродетельно и редко посещая Париж».

В последний раз она прибыла в столицу навсегда: ее похоронили рядом с мужем. Но до этого было еще далеко, а оставшиеся ей годы Хродехильда провела отнюдь не в тихой печали.

ПОТОМСТВО КОРОЛЯ ХЛОДВИГА

Оплакав отца, четыре его сына: Теодорих (у которого у самого был уже взрослый и деятельный сын Теодоберт), Хлодомер, Хильде-берт и Хлотарь поделили Франкское королевство на четыре примерно равные по доходам части.

Старшему сыну Теодориху достались старая рипуарская (исконно-германская) область Австразия (здесь же была его резиденция - Реймс) и восточная Аквитания. Хлодомер получил остальную Аквитанию - области Тура и Пуатье, столица его была в Орлеане. Хильдеберт владел землями между Соной, Луарой и морем (северозападной частью Галлии) со столицей в Париже. Наконец, Хлотарь стал править областью между Соммой, Маасом и морем (на севере и северо-востоке Галлии), главным городом его стал Суассон. Верховным королем считался Теодорих.

Поначалу братьев волновали новые территориальные захваты. Но иногда приходилось и защищаться. Так, на Галлию напали, приплыв по морю, даны (предвестие грядущего разбоя викингов). Высадились они во владениях Теодориха, опустошили прибрежные поселения, забрали множество пленных. Но королевский сын Теодоберт не дал пришельцам уйти безнаказанно - поспев с сильным войском, разбил их на суше, а его флот победил в морском сражении. Удалось вернуть и награбленное, и людей.

***

В соседних с франками королевствах было смутно. У тюрингов правили три брата: Бадерих, Герменефред и Бертахар. В братском согласии прожили они недолго. Герменефред напал на Бертахара и убил его - пощадив, однако, его сына и дочь Радегунду. Но жена победителя, злобная Амалаберга, племянница короля Италии Теодориха Великого, постоянно накручивала мужа на новые подвиги. Однажды тот пришел к обеду и увидел, что стол накрыт только наполови но ну. Герменефред спросил у супруги, что это значит, и услышал: «Кто в королевстве владеет лишь половиной, тому и стол следует накрывать лишь наполовину».

Капелька по капельке, и раззадорила-таки: Герменефред двинулся и на брата Бадериха. Но для надежности заключил союз с франком Теодорихом, пообещав: «Если ты убьешь его, мы поровну поделим его королевство». Поклялись хранить друг другу верность и отправились на войну. Бадерих был разбит и погиб в битве. Теодорих вернулся к себе в Реймс, а его союзник и думать забыл о своих обещаниях. Затаились семена вражды, а такой посев в те благодатные времена всегда давал всходы.

***

В Бургундии умер Гундобад, королем стал его сын Сигимунд. Первой женой Сигимунда была женщина голубых кровей - дочь все того же Теодориха Великого. У них был сын по имени Сигирих.

Когда жена умерла, Сигимунд взял другую, из местной знати. Мачеха, что не редкость во все времена, невзлюбила пасынка, всячески досаждала ему. Сигирих, в свою очередь, возненавидел ее. Однажды, когда та в праздничный день надела платье предшественницы, он взорвался: «Ты недостойна, чтобы платье, которое принадлежало моей матери, твоей госпоже, покрывало твое тело!».

Но ночная кукушка любую другую перекукует: королева стала упорно внушать мужу, что сын собирается убить его и завладеть королевством. Для большей убедительности рисовала такую перспективу: захватив власть, негодный наследник раздвинет границы Бургундии до самой Италии, а потом будет претендовать на королевство своего деда, Теодориха Великого.

Так и довела мужа до страшного греха. Однажды, когда во время обеда Сигирих сильно захмелел, король отправил его спать. Лишь только юноша задремал, ему под шею подсунули платок и двое слуг задушили его. Король потом горевал, жалея сына, но один старец сказал ему: «Плачь о себе, что ты стал детоубийцей, а о нем, невинно убиенном, не стоит плакать».

***

Тем временем над головой Сигимунда, его семьей и его королевством сгущались другие тучи. Вдова Хлодвига, королева Хродехильда, созвала своих сыновей - королей и напомнила им, какой ужас она перенесла когда-то в Бургундии. Как ее дядя Гундобад, отец Сигимунда, умертвил ее отца и мать, как сама она постоянно трепетала, ожидая расправы. «Да не раскаюсь я в том, что вас, дорогие мои дети, воспитала с любовью. Разделите со мной мою обиду и постарайтесь умело отомстить за смерть моего отца и моей матери». Люди и тогда не умели забывать зло, особенно женщины. К тому же и в помине не было того понятия, что сын за отца не отвечает.

Франкские короли выступили в поход против Сигимунда и его брата Годомара. Они победили в сражении, Сигимунд вместе с женой и сыновьями попал в плен к Хлодомеру, но Годомару удалось бежать. Вскоре он собрался с силами и овладел Бургундией.

Хлодомер привез пленников к себе в Орлеан и держал там под стражей. Он готовился к новому походу - на Годомара. Блаженный аббат Авит предрек ему, что если он не причинит вреда Сигимунду и его ближним, то будет удачлив в предстоящей войне. Если же лишит их жизни - пусть пеняет на себя. Но Хлодомер возразил ему рассудительно, что было бы неразумно, выступив на одних врагов, оставить других у себя дома. И приказал утопить всех пленников в колодце.

Хлодомер соединился с братом Теодорихом, и франки двинулись на Бургундию. А там предсказание аббата Авита оправдалось. Проиграв битву, Годомар со своим войском обратился в бегство. Хлодомер бросился преследовать его, далеко оторвался от своих, и вдруг услышал: «Сюда, сюда, это мы, твои люди!» - и свой условный сигнал. Подъехав на зов, он оказался в гуще врагов. Те отрубили ему голову и насадили на шест.

Франки разбили Годомара и в новой битве. Но он опять спасся, а через короткое время вернул себе королевство.

На вдове своего погибшего брата Гунтевке женился король Хлотарь. А его сирот, мальчиков Теодовальда, Гунтара и Хлодовальда взяла к себе на воспитание их бабушка, королева Хродехильда - та, что устроила всю эту свару.

***

Теодорих не забыл, как обманул его тюрингский король Герменефред, которому он помог одолеть и погубить его брата. Для похода он объединился со своим братом Хлотарем, пообещав ему часть добычи.

Перед выступлением он, чтобы разъярить своих воинов, напомнил им о не столь уж давней истории: «Прошу вас, не забывайте ни моей обиды, ни гибели ваших отцов. Вспомните, как тюринги некогда напали на них и причинили им много зла. Дав заложников, наши отцы хотели заключить с ними мир. Но те умертвили различными способами самих заложников и, напав на наших отцов, отняли у них все имущество, повесили мальчиков на деревьях за срамные уды и погубили более двухсот девушек ужасной смертью: они привязали их за руки к гривам лошадей, которые под ударами палок помчались в разные стороны; других же положили на дороге, прибили их кольями к земле, прокатили по ним груженные телеги и, переломав им кости, выбросили на съедение собакам и птицам. И теперь Герменефред обманул меня, он не выполнил своего обещания, и похоже на то, что он вовсе и не выполнит его. Видите, наше дело правое. Пойдем же с Божьей помощью на них!».

После такой речи Тюрингию не ждало ничего хорошего. Хотя ее защитники и приготовили франкам сюрприз: нарыли волчьих ям, замаскированных хворостом и дерном. В начале битвы первые ряды франкских всадников действительно понесли большие потери, но потом они стали осторожнее, обошли ловушки и нанесли тюрингам страшнейшее поражение. На пути бегущих оказалась река, и на ее берегах произошла такая бойня, что франки перебрались на другой берег как по мосту по горе трупов, перегородивших русло.

Так почти вся Тюрингия была подчинена франками, только небольшую ее часть успели прибрать к рукам саксы. Но Герменефреду на этот раз удалось спастись.

Король Хлотарь привел из похода как пленницу несчастную сироту Радегунду - ту самую, отца которой убил когда-то ее дядя Герменефред, а ее саму с братом пощадил. Через некоторое время Хлотарь женился на ней. Но от ее брата он, поразмыслив, избавился, подослав к нему убийцу. После этого Радегунда возненавидела своего мужа.

Эта королева проявляла великую набожность. Ходила в монашеском одеянии, щедро раздавала милостыню. Она построила монастырь в Пуатье и проводила там время в постах и молитвах. Со временем она постриглась в монахини и стала настоятельницей монастыря. В народе ее очень чтили.

Впрочем, даже такая личная жизнь у короля Хлотаря могла не состояться. Сразу после похода на тюрингов его задумал убить родной брат, король Теодорих. Зазвал к себе в гости, в пиршественной зале за занавесом уже стояли наготове вооруженные люди. Но занавес оказался слишком коротким, Хлотарь и его приближенные, едва войдя, заметили ноги убийц, а потому прошли в зал вооруженные.

113 *

Теодорих, поняв, что все разгадано, неумело пытался замять ситуацию болтовней на самые разные темы. Потом подарил брату серебряное блюдо и проводил с почетом. Но вскоре одумался и отправил своего сына Теодоберта попросить дядю добром вернуть блюдо. Что тот и сделал.

А потом Теодорих решил помириться со своим врагом - обидчиком тюрингом Герменефредом. Пригласил к себе в город Цюльпих, тот приехал. Они мирно беседовали, гуляя по крепостной стене - «как вдруг» кто-то столкнул гостя вниз, и тот разбился насмерть.

Однако при всем при том Теодорих считался правителем справедливым и меньше многих других запятнал свою душу грязью.

***

Наконец, в 534 г. была присоединена Бургундия. Но сначала отметим интересный сопутствующий момент: Теодорих не захотел идти на войну вместе со своими братьями Хлотарем и Хильдебер-том. И тогда взбеленились его собственные воины-франки: «Если ты отказываешься идти в Бургундию вместе со своими братьями, то мы покинем тебя и последуем за ними». Как видно, бургундская добыча уже щекотала им ноздри.

Король уговорил их остаться с ним, пообещав еще большую добычу в другой земле. А этой «другой землей» была его собственная Клермонская область. Часть ее знати, когда туда дошел ложный слух о гибели Теодориха, пожелала перейти под руку короля Хильдебер-та. Разгром был учинен страшный, каратели не пощадили даже высоко чтимую базилику Святого Юлиана.

А братья Хлотарь и Хильдеберт тем временем совершили историческое деяние: прогнали насовсем Годомара и овладели всем Бургундским королевством.

Теодорих же вскоре подавил мятеж некоего Мундериха, выдававшего себя за родственника Хлодвига. Тот собрал вокруг себя большую толпу, преимущественно простолюдинов и, погуляв, занял оборону в одной крепости. Мундериха выманили оттуда ложной клятвой, а большинство его людей безжалостно перебили.

«Умного человека можно одолеть только ложной клятвой» - это было прописной истиной того времени. На святом алтаре обещали жизнь загнанному в угол противнику, - вернее, нашедшему убежище в Божьем храме, - выманивали на улицу и тут же приканчивали. В храме убивать было не принято, да и страшновато: Бог-то он все видит. Впрочем, нередко случалось и такое. ? з$-з 114 ИИ- 2

***

Как сказано выше, вдова Хлодвига королева Хродехильда взяла к себе на воспитание внуков, сыновей погибшего короля Хлодоме-ра. Одному было десять, другому семь.

Однажды она гостила в Париже у другого своего сына, у короля Хильдеберта. Тот присмотрелся и насторожился - не слишком ли мать проникнута любовью к своим сиротам-племянникам? В письме он поделился своей тревогой с братом, королем Хлотарем, и высказался без обиняков: давай решать, обрезать ли им длинные меровинг-ские волосы (лишить права на королевское наследство) или лучше попросту убить, а королевство их отца поделить между собой.

Хлотаря не надо было долго уговаривать. Встретившись, они отправили к старой королеве гонца с приглашением - пусть отпустит к ним внуков погостить.

Бабушка с радостью собрала мальчиков в дорогу. Но как только они прибыли к дядьям, те сразу заключили всех под стражу, детей отдельно от воспитателей и слуг. К королеве же отправили своего приближенного, который показал ей ножницы и меч. Выбирай сама, как распорядиться судьбой внуков, чего их лишить: права на отцовский престол или жизни. Та, впав в полупомешательство, - отчасти от ужаса, отчасти от неизбывной королевской гордыни, - указала на меч: «Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными».

Придворный быстро возвратился к королям и передал им увиденное и услышанное. Медлить не стали. Мальчиков привели, Хлотарь бросил старшего на пол и заколол его мечом. Младший закричал, бросился к ногам своего дяди Хильдеберта, обнял за колени, стал молить о пощаде. Хильдеберт был так потрясен, что стал умолять брата не губить ребенка, обещая за него какой угодно выкуп.

Но Хлотаря уже ничто не могло остановить: он прорычал, что если брат будет ему противиться, то он убьет его самого. Тогда Хильдеберт отпихнул от себя племянника, и тот оказался в руках Хлотаря, который сразу же вонзил ему меч в бок. После этого умертвили воспитателей и слуг.

Свершив злодеяние, короли расстались. Тела несчастных детей отправили к бабушке. Та уложила их на погребальные носилки и с Душераздирающими воплями проводила в последний путь.

Третьего королевского сына, Хлодовальда спасли преданные и отважные люди. Но, потрясенный всем пережитым, он решил удалиться от этого грешного мира. Юноша собственноручно обрезал себе волосы и сделался священнослужителем. «- гН Не 5

Вот тогда-то и бабушка королева тоже целиком ушла в религию, все ночи проводила в молитвах, щедро раздавала милостыню, заботилась о церквях и монастырях. «Смирение возвысило ее к благодати».

***

А дальше пошли обычные королевские будни. В основном все доступное уже было завоевано, во всяком случае, в Галлии. Только Бретань, населенная воинственными кельтами, долго еще держалась как самостоятельное герцогство, и не только держалась, но и часто напоминала о себе соседям-франкам. Туда в начале VI века перебралось значительное подкрепление - спасающиеся от англосаксонского завоевания их родного острова бритты. Тогда-то полуостров и получил свое современное название Бретань, а его обитатели стали зваться бретонцами.

Иногда приходилось отбивать свое у вестготов - когда те наглели и захватывали когда-то принадлежавшие им аквитанские города. Довольно часто совершали набеги саксы, но в прямых военных столкновениях они франкам обычно уступали. Налетали очередные переселенцы из приазовских степей - перекочевавшие оттуда в Пан-нонию авары.

Сын Теодориха - Теодоберт, когда сам стал королем после смерти отца, помог остготам в борьбе против византийских войск императора Юстиниана, упорно стремящегося расширить владения Восточной империи в Италии. За это остготский король отсыпал своему помощнику столько золота, а тот сам захватил такую добычу, что первым из франкских королей стал чеканить свою золотую монету, на которой красовался в императорских регалиях.

По большей же части короли занимались усобицами: делили-пере-деливали королевство Хлодомера, старались урвать куски друг у друга. Когда читаем про их семейные и дворцовые дела - иногда вспоминаются самые мрачные страницы Шекспира (неспроста великий англичанин черпал темы для своих трагедий из старинных хроник).

Когда-то Хлодвиг выдал свою сестру Автофледу (возможно, не сестру, а дочь) замуж за Теодориха Великого. Скончавшись, тот оставил жену с малолетней дочкой. Девочка подросла, и вместо того, чтобы, как путной, выйти за жениха королевского рода, которого прочила ей мать, сбежала со слугой по имени Трагвилан (принцесса осталась для истории безымянной). Уговоры вернуться не действовали, беглянка ни в какую.

Пришлось отправить отряд воинов. Трагвилана убили, девушку избили и вернули королеве. Но она отомстила на славу - всыпала матери яд в чашу для причастия.

Новый остготский король Теододад, узнав о таких чудовищных вещах, не мог оставить дело без последствий. Юную отравительницу отправили со служанкой в жарко натопленную баню, заперли их там и удушили (или сварили) горячим паром (служанку-то за что?! Да разве о ней кто подумал).

Но тут уже единодушно вознегодовали франкские короли. Как-никак, девушка их родственница, и негоже было ее умерщвлять таким позорным образом. Теододада поставили перед выбором: или война, или подобающее возмещение морального ущерба. Тот откупился пятьюдесятью тысячами золотых монет.

***

Сын короля Хлотаря - Храмн переметнулся к своему дяде Хиль-деберту и поклялся, что он теперь первый враг своему отцу. Они вместе совершили нападение на Шампань, владение Хлотаря, изрядно опустошив цветущую область.

Но тут король Хильдеберт заболел и умер у себя в Париже. Храмн остался без покровителя. Решил было повиниться перед отцом, дал очередную клятву верности, но потом передумал и сбежал к бретонцам.

Там ему оказал поддержку граф Хонообер. Опять Храмн идет в поход против отца, но в битве граф погибает, а мятежный сын попадает в плен вместе с женой и дочерьми.

Хлотарь приказал сжечь сына вместе со всем его семейством в какой-то хижине. Но в последний момент смягчился - распорядился, чтобы Храмна предварительно задушили. На его близких эта милость не распространялась - их спалили живьем.

В КОРОЛЕВСТВЕ ФРАНКОВ

Это было очень сложное общество, где в очень сложных и опасных условиях, в постоянной тревоге жили люди.

До франкского завоевания история тесных отношений галлов (потом галло-римлян) и германцев насчитывала несколько столетий, вновь останавливаться на этом не стоит. Но все же вспомним, что ^- фо§ и? НИ * и после нашествия германцы становились собственниками не всех галльских земель, а части (правда, большей), а знатные германцы были «гостями-сотрапезниками» галло-римских владетелей не только номинально - им было о чем поговорить за трапезой. При королевских дворах оказывалось немало местной знати - это мы еще увидим. Но все же теперь на одной земле, бок о бок оказались народы с весьма несхожими жизненными установками, причем одни чувствовали себя завоевателями, другие завоеванными.

Еще один немаловажный фактор, несколько усугубляющий ситуацию. Если другие германские народы - такие, как готы, бургун-ды, вандалы, позднее лангобарды, осуществляя завоевание, совсем отдалялись от своей германской прародины, всем скопом переселяясь на новые места, то франки сохранили свои исконные земли на Рейне и оттуда получали, надо думать, неслабую подпитку «германского духа».

***

У франков были основания много о себе думать, чувствовать свое превосходство над местным галло-римским населением не только по факту завоевания. Много значило и то, что у них было самосознание более свободных людей, живы были реликты общинной демократии.

Мы видели, как франки поднимали на щит нового короля, пусть это и было уже проформой. По обычаю, молодой повелитель сначала должен был объехать все королевство, и только после этого обретал полноту своих верховных прав.

Сталкивались мы и с ситуацией, когда король не хотел идти в поход, а воины хотели - в случае с Теодорихом. Там договорились полюбовно, а бывало, что события развивались поострее: у одного короля уже подрубили его походный шатер, а могли рубануть и самого, если бы не заслонили своими телами придворные.

Были жаркие протесты, когда славный король Теодоберт, сын Теодориха, тянул с женитьбой на принцессе знатного королевского рода, хотя и был с ней давно обручен: он предпочитал тесное сожительство с дамой попроще.

Кстати уж, об этой даме. Звали ее Деотерией. У нее была подрастающая дочь, и молодящаяся мать очень боялась, что король положит глаз и на нее. Однажды, когда девушка собралась куда-то и уже залезла в крытую повозку, мать приказала впрячь не лошадей, а диких быков, и дочка безвозвратно свалилась с моста в реку. А ведь эта Деотерия была не варварка какая-нибудь, а из хорошей галло-рим-ской семьи, романски образованная. Теодоберт после этого случая и смотреть на нее больше не захотел, а поспешил выполнить требование своих воинов - женился на нареченной королевской дочери. Та, увы, вскоре умерла.

В первые десятилетия существования Франкского королевства, когда объявлялся призыв на войну - в поход шли почти одни только франки (из галло-римлян только те, кто состоял на постоянной королевской службе). Вели они себя при этом зачастую попросту безобразно: по земле своего королевства шли, как по вражеской территории, грабя, насилуя и убивая, не щадя даже святых обителей. В повседневном общении они, очевидно, успели уже более-менее притереться с соседями галло-римлянами, но когда собирались все вместе, одни только франки, при оружии и в предбоевом задоре - тогда только успевай святых выносить. В них просыпался синдром завоевателей этой страны.

Была разрушена прежняя римская централизованная система управления. Не стало оплачиваемых из казны чиновников, короли не имели никаких эффективных средств контроля за действиями местных правителей.

Короли назначали наместников с широкими полномочиями: герцогов на территории побольше, графов - как правило, в отдельные города с прилегающими областями. Они были и судебной, и исполнительной, и военной властью - по королевскому призыву должны были собрать рать и повести ее в бой.

Эти господа чувствовали себя как почти никем не ограниченные владыки, тем более, что и в личной собственности у них находились огромные поместья с трудящимся галло-римским населением. Им случалось и присваивать, и грабить, и даже убивать - причем не только на своей подмандатной территории, но и на соседской, куда они могли двинуть свое войско.

Главное ограничение их своеволию было в том, что свои вооруженные отряды из многочисленных прислужников и людей зависимых были у всех знатных людей, да и практически все простолюдины были вооружены.

Города могли не впустить к себе неугодного им вновь назначенного герцога или графа, могли изгнать, а то и убить не пришедшегося по душе старого. Ведь существовало какое-то местное самоуправление, выбирались свои судьи (позднее они стали лишь помощниками графов). Правда, часто местная инициатива выражалась в том, что под влиянием знати жители округа сколачивались в организованные банды и шли грабить соседей.

Враждовали влиятельные роды, их междоусобицу могли спровоцировать даже сцепившиеся в схватке вооруженные слуги. На всех уровнях общества находились те, кто предпочитали сами вершить суд и расправу. Или брать без спросу то, что понравится - при помощи меча. Это если удастся взять - а то, опять же, можно было нарваться на встречный удар.

***

Общество имело и писаные законы. К началу VI в. у франков сложилась «Салическая правда», кодифицированная при Хлодвиге - широко известный памятник «варварской» правовой мысли. По ней судились не только взаимоотношения германцев, но и их отношения с галло-римлянами. Последние разбирались между собой по нормам Римского права.

«Салической правдой» определялся широкий спектр общественных отношений в очень подробной их детализации. Так, если убили чью-то собаку - надо было разобраться, какая она была, обученная пастушья или обыкновенная. За всякий ущерб, увечье, даже убийство могла быть назначена компенсация в пользу потерпевшего (или родственников убитого) - вира. В случае увечья свою цену имели и глаз, и ухо, и все прочее. За большой палец была положена вира в 50 солидов, за указательный («тот, которым стреляют») - 30, за средний - 15.

Родственники убитого могли отказаться от виры с убийцы - «Салическая правда» определяла, что они имеют право на кровную месть. Неверная жена могла быть присуждена к сожжению.

«Салическая правда» допускала и «Божий суд»: назначался судебный поединок между тяжущимися сторонами - «Бог дарует победу правому». Или же человек, чтобы доказать свою невиновность, должен был пройти некоторое расстояние, держа в руках котелок с кипящей водой: если волдыри сходили в короткий срок, это служило ему оправданием. В некоторых случаях требовалось произнести без ошибок трудную присягу («скороговорку»).

Интересен порядок закрепления имущественных прав. Покупатель имения или виноградника приглашал на место совершения сделки 12 взрослых мужчин и 12 мальчиков. Мальчикам он давал пощечины и драл их за уши: чтобы они лучше запомнили происшедшее и могли свидетельствовать о сделке, когда подрастут.

***

«Салическая правда» особенно интересна тем, что отражает национальное и сословное неравенство, сложившееся в государстве.

Проще всего было с рабами: приведенные франками из Германии невольники встали в равное положение с рабами галло-римски-ми. Закон был к ним суров: любому рабу, поднявшему руку на господина, могли отрубить руки и ноги, после чего его вешали. Но, судя по сочинениям историков того времени, люди, стоящие на низших ступенях общества, рабы и младшие слуги (авторы четкой границы между ними не проводят) как бы выпадали из правового поля - по отношению к ним был возможен почти любой произвол.

Если рабы были уравнены в своем бесправии, то уже статус франка-землепашца в денежном выражении был вдвое выше, чем у галло-римского крестьянина - при прочих равных условиях за нанесенный ему ущерб уплачивалась вдвое большая вира. Вот примеры, показывающие и сословное, и национальное неравенство. За убийство свободного франка полагалась вира в 200 солидов серебром, галло-римля-нина - 100. За франка-дружинника - 600, за галло-римлянина из свиты короля - 300, и так далее. Свою цену имели и купцы, и горожане, и все другие зафиксированные «правдой» слои общества. Важный момент: по какому бы закону ни вершился суд, по «Салической правде» или в соответствии с Римским правом, после вынесения судебного решения дальнейшее выяснение сторонами от ф§ 121? ношений, тем более кровная месть, были недопустимы. Похоже, это правило более-менее соблюдалось - иначе просто жить было бы невозможно.

***

Время шло, в конце VI в. в большие походы призывались уже все свободные люди. Совместное франко-галльское ополчение вело себя так же по-скотски, как мононациональное. Но если люди вместе, плечом к плечу идут в бой - это важнейший фактор «дружбы народов».

Налоги тоже стали платить все, а не одни галло-римляне. Когда появился этот закон, возмущенные франки ворвались в дом его автора, герцога Парфения, вытащили новатора из большого ларя, куда тот спрятался, и убили - но это уже ничего изменить не могло.

С галло-римлянами происходили и психологические метаморфозы. Они избавились от прежнего постоянного административного пресса римских чиновников, но в то же время оказались в условиях почти тотального произвола, которого при римской власти не было. Ну что ж, в этих людях текла горячая галльская кровь, и она, когда надо, настойчиво напоминала о себе. Да и пример внутренне более раскованных соседей-франков был заразителен, и галло-римляне все чаще могли постоять за себя, а то и учинить насилие не слабее тех.

У них ведь и язык складывался общий, «варварская латынь» - предтеча французского. И слово «Франция», как обозначение их общего места жительства, уже появилось - как сокращенное от «Regnum Francorum», «королевство франков». Правда, поначалу так обозначались не галльские земли, а лишь область наиболее древних поселений франков в бассейне Мааса и Шельды. Но довольно скоро под «Францией» стали подразумевать всю территорию между Рейном и Луарой, включая и южную Бургундию.

Важнейшим местом, где сглаживались грани между франками и галло-римлянами, был королевский двор. Короли не могли не признавать за римской знатью давнего опыта управления, ее знание традиций коренного населения. Эти достоинства были присущи не только господам: управляющие виллами, зачастую рабы по положению, могли обладать еще большим опытом. И король без особых колебаний назначал графами и их: многие такие вельможи стали основателями известных французских аристократических родов. А что - генеалогия древнейшая, с Хлодвиговых времен…

Галло-римляне использовались как доместики - исполнители отдельных важнейших поручений, как послы, как викарии - управ яяющие королевскими имуществами в провинциях и исполнители судейских функций.

Королей прельщали и терминология, и реалии ушедшей Римской империи. Знатные люди, независимо от национальной принадлежности, получали звание патриция как некий чин и им доверялось исполнение функций наподобие графских. В знак отличия присваивалось трибунское или сенаторское звание, потомки римских сенаторов тоже были в почете. Полномочия герцогов, традиционных военных вождей германцев, наполнились новым содержанием по образцу позднеримских дуков - командующих военными округами, наделенных вдобавок большой гражданской административной властью. Так же и графы стали подобиями римских комитов (титулы герцогов и графов звучат во французском языке в соответствии с этими римскими аналогами).

***

Многие знатные франки старались дать детям хорошее образование по римскому образцу, в том числе и девочкам. Конечно, античная культура изрядно выродилась на закате империи, но все же были еще учителя «свободных наук»: поэтики, риторики, истории, философии, грамматики. Был интерес к античным писателям, большой популярностью пользовался Вергилий. Интересовались и богословскими проблемами - особенно в свете постоянно ведущейся тогда полемики с ересями.

Наиболее просвещенные короли строили новые цирки, устраивали конные состязания по римскому образцу, чтобы доставить удовольствие своим подданным. Строили и храмы - при этом, как дети малые, ради удовлетворения своего созидательного зуда безжалостно выламывали колонны и прочие необходимые стройматериалы из прекрасных римских базилик.

За трапезой, по античной традиции, возлежали на ложах. Лучшие вина со всего Средиземноморья старыми маршрутами доставлялись в марсельский порт. Как и папирус из Египта - во Франкском королевстве его потребляли очень много, пергамент не скоро пришел ему на смену. Германцы переняли римский праздник «стрижки первой бороды» - вступление юноши в совершеннолетие, который дополнил традиционное торжественное вручение оружия.

Внешняя торговля пока еще была довольно развита, хотя и не на прежнем уровне. Не на прежнем уровне, но относительно благополучно существовали города, торгуя и производя. Мудрый король

Теодоберт, когда жители одного города пришли к нему жаловаться на кромешное обнищание, не стал заниматься простой благотворительностью. Он дал им денег на развитие торговли - и поднялись, зажили.

Но в целом тенденции были тревожные, хозяйство медленно вырождалось. Особенно сельское. В крупных поместьях уже не могли поддерживать прежний уровень агрокультуры. Крестьянам приходилось всех труднее. Бедствия наваливались непрерывно: войны, усобицы, произвол, неурожаи, а помощи ждать было не от кого. В голодные годы многие запродавали себя в полную неволю, чтобы получать хоть какое-то пропитание от господина. Но и в обычные годы крестьяне, чтобы обрести поддержку и защиту, все чаще прибегали к практике, распространенной сначала в галльские, потом позднерим-ские времена. Они передавали свою землю в собственность могущественному человеку, оставаясь работать на ней - тем самым они ставили себя под его покровительство.

***

Много способствовало росту авторитета галло-римлян то, что из них состояло большинство служителей церкви. Епископы, архиепископы - те почти все происходили из родовитой галло-римской знати, франков среди них было очень мало.

Но нравы, царящие среди божьих людей, оставляли желать лучшего. Споры из-за епископских кафедр могли перерасти в кровавые побоища со смертоубийствами. Большая сложность была в том, что отсутствовала строго определенная традиция поставления епископов. Вроде бы решающее слово было за королем - Реймс-ский синод еще в 511 году наделил Хлодвига этим правом (инвеститурой), но существовало и церковное правило: епископа поставляют другие епископы. Значим был и голос паствы: горожане тоже стремились настоять на своей кандидатуре и, случалось, добивались своего. Имели свое мнение и папа римский, и византийский император.

Все было как-то неопределенно. А потому среди священнослужителей, наряду с истинными подвижниками веры, встречались и стяжатели - те, кто добился своего назначения за взятки, а добившись - готов был на что угодно ради приумножения достояния своего. Епископские слуги представляли собой хорошо вооруженную стражу, и иногда дело доходило до откровенного разбоя. Например, одному иерарху не понравилось, что соседняя кафедра досталась его недругу. И когда тот праздновал назначение, нагрянул со своей оравой: все перебили, все разграбили, поубивали кое-кого из слуг и даже из клириков.

Велика важность - в худшем случае заплатил штраф королю, и все тут. Короли в таких случаях были крайне нерешительны, ведь они сами часто способствовали выдвижению в епископы своих людей за хорошее подношение. Назначение пьяниц, чревоугодников, прелюбодеев было явлением рядовым. Иногда епископами поставляли даже женатых мирян, и те так и архипастырствовали в семейном статусе. Были епископы - любители военных походов, куда они отправлялись во всеоружии, как заправские вояки и собственноручно убивали неприятелей - что совсем уж недопустимо по церковным понятиям. Разве что предпочитали орудовать палицей: меньше было вероятности «пролить кровь».

По большому счету - было ли то общество христианским? Встречный вопрос, и тоже по большому счету: а было ли за всю историю человечества общество, которое с чистой совестью можно назвать христианским? Можно говорить только о каких-то степенях приближения к идеалу или отдаления от него, а со вчерашних воинственных язычников - какой спрос? Люди, воспитанные в суеверном страхе перед древними богами и духами природы, - могли ли они все это смыть с себя в одночасье, вместе с водой крещения? Нет, конечно - они оставались при своем прежнем страхе, и детям, и внукам его передавали.

Многие чистосердечно приняли Христа - но скорее как верховного бога над другими богами, которые тоже не утратили силу и которым тоже надо поклоняться, пусть не всегда открыто. Баварцы почитали бога грозы и ветра Вотана под именем святого Бартоломея (Варфоломея). А что говорить про всякую низовую нежить, всяких там фей, эльфов и прочих аналогов наших кикимор? Про ведьмовщину, магию, колдовство? Это вообще неизбывно, с этим в тысячу лет не справишься. В это и священники верили. И сегодня еще во французской Бретани бытует множество поверий дремучих кельтских времен, и бытуют они не только как сказочки для детей. А тогда представления полуязыческой паствы проникали даже в католическую догматику: так, принято было, например, учение о Чистилище, о том, что вечные адские муки грешнику могут быть заменены на временные - по молитвам церкви.

Грозных знамений в те тяжкие времена было хоть отбавляй. То небо озарится северным сиянием (не все современные французы представляют, что это такое), то зардеют сразу четыре солнца, то виноградники повторно заплодоносят в декабре месяце, или две огромные тучи саранчи сойдутся в беспощадной битве - и все падут на землю мертвыми. А кто не испытал жуткого трепета, когда «в город Бордо забежали волки и, нисколько не боясь людей, пожрали тамошних собак»?

ЗРЕЛОСТЬ МЕРОВИНГОВ

Наконец, на 51-м году правления пришел срок преставиться королю Хлотарю (561 г.), пережившему всех, кого хотел: братьев, их сыновей и даже внуков.

Незадолго до смерти он горько каялся в базилике Святого Мартина во всех своих черных делах, совершенных, по его словам, в безрассудстве. Затем вернулся домой, где вскоре, отправившись на охоту, подхватил лихорадку. Для старческого тела болезнь оказалась непосильной. Умирая, он часто повторял: «Ох, что же это за Царь Небесный, если он губит таких великих владык?».

После него Франкское королевство поделили по жребию его сыновья: Хариберт, Гунтрамн, Хильперик и Сигиберт.

Хариберту досталась Нейстрия (западная часть) и большая часть Аквитании - столицей его был Париж. Гунтрамну - прежнее Бургундское королевство и Орлеан. Хильперик получил часть старинных франкских земель и область Тулузы в Аквитании. Сигиберт стал владеть Австразией и восточной Аквитанией. Австразия - земля преимущественно с германским населением, но столичными резиденциями Сигиберта были романские Реймс и Мец. Как видим, королевские владения лежали вразброс.

Из всех братьев вероломством и нахрапистостью больше всех в отца был Хильперик. Хариберт вскоре умер, и братья поделили его королевство.

Сигиберт, рассудив, что его братья только унижают себя, женясь на недостойных их сана женщинах (даже на служанках), посватался за Брунгильду - дочь короля испанских вестготов Атанагильда. Отец не отказал, и Сигиберт был рад, встретив свою невесту. Она была арианкой, но сразу перешла в католичество и до конца дней осталась верна истинной вере. Женщина это была неординарная, обаятельная, образованная - ей посвящали свои стихи последние латинские поэты, не переведшиеся к тому времени.

Его брат Хильперик был женат на Фредегонде, в прошлом служанке. До нее у него уже была жена - Авдовера, здравствующая и о ту пору, а от нее три сына - Теодоберт, Меровей и Хлодвиг (тогда было принято решение, подтвержденное церковью: все королевские дети считаются законными, независимо от того, кто их мать - лишь бы их признал отец).

Но Хильперик позавидовал братнему счастью и тоже отправил послов к испанскому королю - свататься к другой его дочери, сестре Брунгильды - Галсвинте, обещая отказаться ради нее от других жен. Атанагильд поверил обещанию и отправил во Франкское королевство еще одну принцессу с богатыми дарами.

Сыграли свадьбу. Хильперик, по свидетельству Григория Турско-го, полюбил жену - возможно, благодаря привезенному ею богатству. Но, видно, у него не перегорело и к Фредегонде, и между королем и королевой начались раздоры. Наконец, Галсвинта заявила, что она не пользуется здесь никаким почетом, и попросила отпустить ее на родину. Сокровища же обещала оставить мужу.

Тогда Хильперик изобразил великую любовь, словами и ласками уговорил ее остаться. А сам приказал слуге задушить королеву при первом удобном случае. Однажды ее нашли в постели мертвой. Многие были уверены, что в этой истории не обошлось без Фредегонды.

На могиле несчастной Галсвинты произошло чудо. Висящая над надгробием тяжелая, всегда горящая лампада сорвалась и, как в масло, глубоко вонзилась в камень - при этом не погаснув.

Король Хильперик через несколько дней опять женился на Фредегонде, и они жили долго и вряд ли счастливо.

В Испании на престол взошел король Леовигильд. Памятуя о том, что многих его предшественников, как только они чем-то не угождали знати, убивали - истребил всех влиятельных готов. Не оставив из них, говоря словами писания, «никого, мочащегося к стене».

Этим в Испании была искоренена «ужасная привычка убивать королей».

На европейскую арену вышла новая мощная и агрессивная сила - германские племена лангобардов. Долго обитавшие на берегах Дуная, они неожиданно перевалили через альпийские проходы и двинулись в Италию, которая незадолго до этого была присоединена к Византии императором Юстинианом. Шли бесконечные угрюмые толпы, с огромными стадами свиней, со своими рабами. Это был не набег, а всенародное переселение.

В бою лангобарды были свирепы и безжалостны. Страх внушал один их вид: длинные патлы, переплетенные с бородами, зеленая татуировка на лицах. Люди дикие и грубые, завоевывая земли, они не были расположены ни к какому конструктивному сотрудничеству: покоренное сельское население поголовно обращалось в рабов.

Всю Италию они не захватили, да к этому, наверное, и не стремились. Ограничились долиной реки По на севере, в центре - областью Тосканы и некоторыми горными районами, удобными для скотоводства. В память о них северная Италия и посейчас называется Ломбардией (парадокс истории - места обитания этих дикарей стали впоследствии самыми высокоразвитыми областями Италии. Ломбардия с Миланом - ее индустриальным центром, Тоскана с Флоренцией - центром духовным и культурным).

Не успел король лангобардов Альбоин обустроиться на новом месте, как при его дворе тоже разыгрались шекспировские страсти. У него умерла жена (дочь франкского короля Хлотаря, на которой Альбоин женился еще на Дунае), и он взял другую - Розамунду, отца которой незадолго до этого убил. Понятно, что молодая от всей души ненавидела своего мужа. Мало того, она влюбилась в его оруженосца Гельмигиса, и любовь эта была взаимной.

Влюбленные действовали решительно. Они подослали к королю убийцу, Перидея - человека необыкновенной силы, который сделал все, как надо. Сами же, прихватив королевские сокровища, бежали в Равенну (подвластную византийцам). Но там произошел неожиданный сюжетный поворот. Префект города Лонгин уговорил молодую женщину умертвить своего любовника и выйти замуж за него. Та согласилась. Но когда Гельмигис отхлебнул из чаши, поднесенной любимой, отравленного вина, он почуял недоброе и заставил ее выпить оставшееся. Вскоре оба были мертвы.

Лангобарды же на общем собрании поставили над собой королем Клефа, знатнейшего из них. Он истребил многих видных рим лян, других изгнал, но через полтора года его зарезал собственный слуга. Пришлось выбирать нового.

В последующие годы император Юстиниан часто обращался к франкским королям за помощью против пришельцев - ему очень хотелось выдворить их из Италии, и он не скупился на наградные своим союзникам. Но лангобарды оказались очень крепким орешком. Они сами не раз нападали на южную Галлию и в битвах с ними пролилось немало крови.

***

Во Франкском королевстве началась новая волна усобиц и злодеяний, зачинщиками и активнейшими участниками которых нередко были Хильперик и Фредегонда.

Фредегонда не раз подсылала убийц к жене короля Сигиберта Брунгильде. Она не испытывала к гордой испанке ничего, кроме ненависти, ибо знала, что та считает ее презренной служанкой, к тому же виновницей гибели своей сестры Галсвинты.

Однажды она отправила на черное дело клирика из своих владений - чтобы тот втерся к Брунгильде в доверие, а потом умертвил. Ободряла его обещаниями, что за ней не пропадет: даже если ему доведется погибнуть, все его близкие будут безбедно жить до скончания дней своих.

Священник подчинился. Но Брунгильда его быстро раскусила, обо всем выведала на допросе и отправила восвояси (слегка вправив мозги). Лучше бы ему было на свет не родиться - раздраженная Фредегонда приказала отрубить ему руки и ноги.

Брунгильда, женщина по природе великодушная, могла простить покушение на свою жизнь, но смерть сестры - никогда. Жаркими уговорами, даже прикидываясь тяжело больной, она принудила своего мужа пойти войной на Хильперика. Сигиберт воевал успешно, в бою погиб один из сыновей Хильперика от первого брака. Но когда он с победой возвратился к себе в Реймс, где ему была устроена торжественная встреча, двое слуг Фредегонды протиснулись к нему, якобы по делу - и нанесли удары отравленными кинжалами. Король громко вскрикнул, упал и через короткое время скончался.

Его вдова осталась с маленьким сыном. Хильперик не прочь был заграбастать королевство убитого брата. Но на защиту прав наследника поднялась австразийская знать, и он был провозглашен королем под именем Хильдеберта II.

Знать знала, что делала - при несовершеннолетнем короле фактически правила она, роль королевы была незначительна.

129 *

Враждебность Фредегонды усилилась после того, как ее пасынок Меровей, другой сын Хильперика от первого брака, повстречался с Брунгильдой в Руане. Он влюбился во вдовую королеву, та ответила взаимностью - и они вступили в брачный союз.

Даже если оставить в стороне ее чувства к Брунгильде - у Фредегонды была навязчивая идея избавиться от всех потомков Хильперика от других женщин, и женитьба Меровея была ей поперек горла. В планы Хильперика она тоже не укладывалась, и он нагрянул с отрядом в Руан. У него был предлог, чтобы требовать расторжения этого брака: Меровей женился на вдове своего родственника, что недопустимо по церковным правилам.

Молодожены нашли убежище в базилике, но король клятвенно пообещал, что никогда не разлучит их. Они поверили и вышли. Поначалу действительно ничего не происходило, но когда через несколько дней Хильперик собрался возвращаться в Суассон - сын последовал за ним. Понятно, что глубокого чувства под этим браком не было.

Не успели отец и сын доехать до своей столицы, как на них напали какие-то люди из Шампани - явно с целью ограбления. Рядовая «частная инициатива» того времени. От налетчиков отбились, но король заподозрил: не Меровей ли с Брунгильдой это подстроили с целью убить его. Королевского сына взяли под стражу.

Король вознамерился постричь Меровея в священнический сан, для чего отправил его из Суассона в монастырь в Ле-Мане. Но тот по пути сбежал и нашел убежище в базилике Святого Мартина в Туре. В нем теплилась надежда: отцовский гнев пройдет, все образуется. Но и король не умел прощать, и Фредегонда не сидела рядом с ним молча. Войско Хильперика стало разорять окрестности Тура. По городу пошел ропот: не выдать ли беглеца, чтобы не нажить пущей беды.

Тогда Меровей проскользнул мимо караулившей вход в базилику стражи и явился к своей краткосрочной супруге Брунгильде. Но, видно, она была ему не очень рада, а австразийской знати, державшей в руках все бразды правления, такой король был ни к чему. Меровея спровадили.

Начались скитания. К королевскому сыну прибился кое-кто из недовольных его отцом и просто искатели приключений, но их было не так уж много. В конце концов его заманили в ловушку верные Хильперику люди: пригласили к себе, соврав, что хотят перейти на его сторону, и заперли под стражей. Послали за королем.

Но пленник не стал дожидаться: попросил верного слугу Гайлена заколоть его кинжалом. Когда Хильперик прибыл, сын был мертв.

Расправа над задержанными была беспощадной. Гайлену отрубили руки и ноги, и пока он был еще жив, подвергали мучениям. Смерть ждала и всех остальных.

***

Потом пришел черед еще одного пасынка Фредегонды - Хлодвига. Незадолго перед тем у королевы скончалось от мора двое собственных детей. И некто уведомил ее, что это произошло из-за происков Хлодвига. Якобы у служанки королевы, в которую он влюбился, мать - известная колдунья. Вот Хлодвиг и воспользовался ее услугами, чтобы лишить Фредегонду потомства и возможности со временем стать правительницей при своих сыновьях.

Девушку-служанку жестоко избили, остригли наголо, а волосы водрузили на шест под окном возлюбленного. Ее мать подвергли пыткам и вырвали признание в колдовстве. Этого было достаточно для всех последующих расправ. Женщину приговорили к сожжению. Когда ее вели на казнь, она кричала, что оговорила себя - но ее привязали к столбу и сожгли живьем.

Хлодвига допрашивала сама королева: она желала выведать, кто еще у него в сообщниках. Но он отрицал всякий злой умысел и никого не назвал, сказал только, что «в дружбе со многими». Фредегонда приказала переправить его, закованного, на другой берег Марны в одну из загородных вилл. Там его и зарезали, отцу же, королю Хильперику, сказали, что сын сам покончил с собой. Тот не проронил ни слезинки.

Воспользовавшись поводом, королева избавилась и от матери и сестры Хлодвига. Мать Авдоверу, первую жену короля, жестоко умертвили, над сестрой Базиной сначала надругались слуги королевы, потом ее постригли в монастырь в Пуатье.

***

А ведь в те дни, когда умирали дети королевы, - на самом деле не от колдовства, а от дизентерии, поразившей всю Галлию, - могло показаться, что и в ее сердце живут человеческие чувства.

Сначала заболел младший сын, совсем маленький, еще не крещенный. Его срочно окрестили и нарекли Дагобертом. Когда ему стало немного лучше, заболел старший - Хладоберт.

Королева, видя, что мальчик при смерти, возопила: «Долгое вреМя нас, поступающих дурно, терпело божественное милосердие. Ведь оно нас часто карало лихорадкой и другими страданиями, а мы не исправились. Вот уже теряем мы сыновей! Вот их уже убивают слезы бедных, жалобы вдов, стоны сирот. И неизвестно, для кого мы копим… И вот мы теряем прекраснейшее из того, что у нас было!».

Говоря о «слезах бедных», Фредегонда, очевидно, имела в виду новые налоги, которыми королевская чета обложила своих подданных (579 г.). Из-за этого были народные волнения, которые король жестоко подавил. В порыве раскаяния и в надежде снискать милосердие Божье, королева швырнула все налоговые книги в очаг. Но мальчики умерли. Король Хильперик раздал много подарков церквям, базиликам и бедным людям.

Вышеприведенный горестный монолог Фредегонды донесен до нас Григорием Турским - несомненно, в нем много авторской обработки. Но вот поразительные слова самого историка, сказанные по поводу того, что та эпидемия унесла очень много детей. Они показывают, сколько душевной теплоты сохранилось в людях того страшного времени: «Эта болезнь, начавшаяся в августе месяце, прежде всего поражала детей и уносила их в могилу. Мы потеряли милых и дорогих нам деток, которых мы согревали на груди, нянчили на руках и сами, приготовив пищу, кормили их ласково и заботливо…».

Впоследствии, когда у Фредегонды скончался еще один сынишка, маленький Теодорих - она распорядилась убрать с ее глаз все его вещи и переплавить его золотые украшения (отметим, что по поводу этой смерти тоже были и подозрения в колдовстве, и жестокое следствие).

И еще - раз уж мы заострили внимание на том, что всякий человек неоднозначен. Вот дополнительные сведения о короле Хильпе-рике. Он был компетентен в богословских спорах (не только компетентен, но и страстен), построил церкви в Суассоне и Париже, писал латинские стихи. Даже предложил дополнить латинский алфавит тремя буквами - для удобства применения его в германском языке.

Но в своих инструкциях судьям он всегда добавлял: «Кто будет пренебрегать нашими распоряжениями, у того выколют глаза». А в порыве великого благочестия однажды приказал насильно крестить иудеев, что было для тех ужасным бедствием. Не #*

Тот же мор унес и Австригильду по прозвищу «Бабилла», жену бургундского короля Гунтрамна. Сам Гунтрамн остался в народной памяти как самый человечный король своего времени (хотя, поскольку «своего времени», и за ним всякое водилось). Супруга же и в смертный свой час явила черты, достойные ее невестки Фредегонды. Уже тяжело дыша, она взяла с мужа клятву, что «смерть ее не останется неотомщенной» - вслед за ней отправятся два ее лечащих врача.

Добрый муж не мог не исполнить последнюю волю супруги. Однако, повторим, у своего народа он снискал большую любовь. Считалось, что он даже обладает чудодейственной силой. Одна женщина незаметно оторвала кусочек бахромы от его одежды, а потом дала своему больному сыну выпить воды, в которую его окунула, и юноша выздоровел (возможно, это один из источников распространившегося впоследствии поверья, что король Франции своим прикосновением может исцелять от золотухи).

***

К королю Хильперику прибыло от вестготов великое посольство - за его дочерью Ригунтой, которую он выдавал за младшего сына испанского короля. Ради такого дела король не поскупился на богатые дары и дочкино приданое.

Стали набирать в ее свиту придворных и слуг: тех, кто составит ее окружение и навсегда останется с ней в Испании. Повсюду стоял великий вой и плач, люди не хотели ехать. Кто-то сбежал, а некоторые даже покончили с собой.

Наконец, свадебный поезд тронулся: вместе с охраной в нем было около 4 тысяч человек. На дорогу Хильперик денег не дал - всю эту ораву должно было снабжать местное население. По «праву постоя», существовавшему еще с римских времен. Но и без всякого права поезжане грабили, почем зря.

Однако до Испании они не добрались. В Тулузе на них нагрянул объявившийся тогда самозванец - Балломер, выдававший себя за сына великого короля Хлотаря. Он обчистил всех до нитки, не говоря уж о том, что забрал все сокровища. Многие из сопровождающих принцессу, в том числе и вельможи, бросили свою госпожу и ушли вместе с ним. Гулял этот Хлотарев сын по Галлии долго (ему оказывала тайную помощь Брунгильда), пока с ним наконец не разделался король Гунтрамн.

Ограбленная же невеста вернулась к папе-маме в Суассон - сватовство окончательно расстроилось. Там она рассудила, что теперь имеет полное право на свободу нравов. С матерью же у нее была постоянная грызня: дамы часто дрались кулаками и хлестали друг друга по щекам. Дочка кричала, что она королевская дочь, а мать «служанкой была, служанкой и будет: подожди, подойдет только срок!».

В конце концов Фредегонда пошла вроде бы на мировую: зазвала Ригунту в свою кладовую, посулив подарить ей любые украшения, которые та пожелает. Дальше - как в старой доброй сказке. Дочка полезла рыться в огромном сундуке, а мать придавила ей шею крышкой и навалилась всем телом. У бедной принцессы уже глаза готовы были вывалиться из орбит, но спасла случайно вошедшая служанка - на ее крики сбежались придворные.

Тогда нравы были простые. Не захотел сын одного богатого землевладельца ехать с отцом выяснять отношения с соседом, то есть на разбой - тот обозвал его трусом и неженкой и со всей силы метнул в голову топор. Хорошо, парень увернулся. Пришлось ехать. Папашу по итогам поездки проткнули насквозь копьем, а сын стал наследником всего его достояния.

***

В сфере большой политики творилось вот что. Франки несколько раз ходили походами на лангобардов в Италию (им платили за это византийские императоры). Но те, грубые и суровые, рубились отчаянно, и больших побед не было - а вот ощутимые поражения случались.

Король Бургундии Гунтрамн, переживший своих сыновей, усыновил и сделал своим наследником племянника, сына Сигевальда и Брунгильды юного Хильдеберта II.

Но, несмотря на такое сближение, люди своего времени есть люди своего времени. Однажды Гунтрамн не сдержался и захватил у своего усыновленного племянника несколько городов.

Выяснять отношения прибыло австразийское посольство от обиженного Хильдеберта. Переговоры кончились скандалом. Послы говорили о городах, король - о том, что австразийцы поддерживали самозванца Балломера. Слово за слово, старого Гунтрамна стали высмеивать, а один из посланцев пригрозил: «Мы прощаемся с тобой, король, но так как ты не пожелал возвратить города твоего племянника, то мы знаем, что цел еще топор, который расколол головы твоих братьев. Скоро он, брошенный в тебя, пронзит твой мозг».

Добрейший король ограничился тем, что приказал швырять в головы отъезжающих дипломатов навоз и прочую самую вонючую городскую грязь. Но в скором времени недоразумение было устранено.

У королевы Фредегонды и короля Хильперика родился еще один сын - Хлотарь, на этот раз относительно долговечный. Некоторым современникам показалось, что после этого Фредегонда рассудила, ? 134 НИ- * что Хильперик теперь тоже лишний. Как бы там ни было, когда в 584 г. король Хильперик охотился в окрестностях Парижа, неизвестный нанес ему два смертельных удара ножом и скрылся.

Его брат король Гунтрамн, хоть и недолюбливал Хильперика, был в страшном гневе. Он пригрозил, что уничтожит не только убийцу, но и всех его ближних до девятого колена, чтобы, как в Испании, «положить конец гнусной привычке убивать королей». Но выяснить ничего не удалось.

После смерти мужа Фредегонда правила самостоятельно, воспитывая своего сына, будущего Хлотаря II. По привычке совершала много злодеяний - даже когда пыталась навести порядок. Однажды вспыхнул раздор между семействами двух франков: один обвинял другого, что тот изменяет его сестре, которую взял в жены. Пролилась кровь. Королева зазвала участников распри к себе на пир - для примирения. Там всех зарубили топорами.

Ненависть к Брунгильде дошла у нее до патологии. Что хуже всего, та тоже ожесточилась и стала действовать в том же духе. Каждая хотела, чтобы верховная власть во Франкском королевстве досталась именно ее сыну. Совершались убийства, разорялись села и монастыри. Знать распустилась, самоуправствовала, свободно меняла господ.

Фредегонда умерла в 597 г. - жалея только о том, что уходит, а ненавистная соперница остается.

В 592 г. сын Брунгильды Хильдеберт II объединил под своим началом Австразию и Бургундию. Это был многообещающий король, но в 595 г. он скончался в возрасте 26 лет.

Объединенное королевство пришлось делить между двумя его сыновьями. Теодоберту досталась Австразия, Теодориху Бургундия. Понятно, что первые годы вместо них правили придворные, но теперь велико было влияние и бабки Брунгильды. Характер у старой королевы совсем испортился, она стала подозрительной и несдержанной. По ее приказаниям совершалось много несправедливостей и казней, народ возненавидел ее.

Когда внуки подросли, вошли в возраст и стали править самостоятельно, о них тоже сказать хорошего было нечего. Сплошные раздоры и междоусобные войны. В 610 г. Теодорих убивает своего брата, но и сам вскоре умирает.

Семидесятилетняя Брунгильда собралась уже править от имени своих правнуков, но этого в обоих королевствах никто не захотел. Знать выдала свою королеву на расправу нейстрийскому королю Хлотарю II, сыну ее злейших врагов Хильперика и Фредегонды. фп.3 us HN^?

Тот устроил над старухой суд, и ее обвинили в смерти десяти королей (надо думать, приписали немало заслуг Фредегонды). Казнь была жестокой: волосы, руку и ногу женщины привязали к хвостам диких коней и погнали их в разные стороны.

Этим Хлотарь не ограничился - он истребил все потомство Брунгильды. С 613 по 629 гг., до самой своей смерти Хлотарь II правил объединенным франкским государством, коронованным владыкой был он один.

Но король вынужден был сделать большие уступки церкви и аристократам. Духовенство получило право самостоятельно поставлять епископов, знать же добилась, чтобы графы назначались только из виднейших людей соответствующего округа.

КОРОЛИ ОБЛЕНИЛИСЬ. ДА ЗДРАВСТВУЮТ МАЙОРДОМЫ!

Хлотарь II был довольно крепким правителем. Под стать отцу оказался и его сын Дагоберт (правил в 629-639 гг.) - придворные льстецы нарекли его «Соломоном франков» (правда, он потерпел поражение при попытке захватить славянское королевство Само в Моравии). Но дальше род Меровингов все очевиднее катится к упадку.

Десятилетия распрей не могли не сказаться - королевство ослабло. Твердой центральной власти не было в принципе, потому что не было действенной «обратной связи» - контроля за герцогами, графами и разными временными назначенцами. Поэтому приходилось не только все настоятельнее искать поддержки у местных владык, крупной земельной знати, но и плодить ее количество. Все больше королевских земель переходило к придворным, в которых король надеялся обрести благодарных, лично преданных ему подчиненных. Они, как и епископы, наделялись в своих поместьях иммунитетом - официально признанной автономией, и чувствовали себя вполне вольготно.

Для такого неэффективного центра Франкское королевство было слишком велико. Хоть и признавалась верховная власть короля, оно все же управлялось в соответствии с установившимся когда-то делением: на населенную преимущественно германцами Австразию и на галло-римские по преимуществу Бургундию и Нейстрию. После Да-гоберта делами в этих частях, даже в королевской Австразии, все в s эн 136 НИ- 9 большей степени заправляли майордомы. Это звание сначала соответствовало своему латинскому значению: «старший по дому», дворецкий. Управляющий хозяйством королевского дворца и дворцовыми службами.

Но вскоре майордомы стали заведовать королевским имуществом по всей стране. Дальше - больше, не зря эти последние вырождающиеся Меровинги получили прозвище «ленивых королей». Майордомы стали наделять кого хотели поместьями, распоряжаться королевской казной, водить в походы королевских воинов и слуг.

До 681 г. в каждой части королевства правил свой майордом. Но в том году майордом Австразии Пипин добился упразднения своих коллег, захватил все управление в свои руки и даже стал утверждать королей в их сане. Была сделана и заявка на перспективу: должность майордома стала наследственной.

Короли по-прежнему считали себя королями, но вот что пишет о них хронист Эгинхард: «Представители династии Меровингов уже давно не проявляют ни одной добродетели. Единственное, на что еще способны короли, так это носить королевский титул, иметь длинные волосы и бороду, важно восседать на троне и изображать монархов. Когда короли принимают послов, они отвечают на их вопросы только по подсказке своих советников. Короли не богаты. В личной собственности у них лишь небольшое поместье, приносящее скромный доход, где они проживают со своими немногочисленными слугами. Даже расходы на весьма скудное питание оплачивает управляющий дворцом, и то в зависимости от настроения. Если королю надо куда-нибудь поехать, ему подают, как простому крестьянину, повозку, запряженную быками. А всеми вопросами по управлению королевством ведает управляющий королевским дворцом».

Разъясним в этой картине некоторые элементы, которые могут показаться карикатурными. Не только длинные волосы, но и деревянная телега, волы - это древнегерманские символы королевского достоинства, обладавшие магическим смыслом. Но в связи со складывающимися реалиями - современники все чаще смеялись и над этим.

Процесс ускорился при сыне Пипина Карле, прозванном Мар-теллом - «молотом». Этому много способствовала международная обстановка: возникший в песках Аравии под влиянием новой религии - ислама Арабский халифат. Арабские всадники, вдохновленные верой в свою духовную правоту и исключительность, двинулись на невиданные по масштабам и стремительности завоевания. Вскоре У их ног была вся византийская северная Африка. Достигнув Атлантического океана, арабский полководец въехал на коне в соленые волны, взметнул меч и воскликнул: «О Аллах, ты свидетель - дальше скакать некуда!»

Было куда. За Гибралтаром был Пиренейский полуостров, Испания и Португалия. Битвы были жаркими, но войско захватчиков было неисчислимо - они обратили в ислам и вобрали в свои ряды жителей всех завоеванных земель. К 714 г. Испания была в основном покорена. И уже манила огромная богатая страна за Пиренеями - Франкское королевство. Вскоре арабы захватили южную Галлию, земли по Гаронне и Роне, приближались к Луаре.

Карлу Мартеллу было не до соблюдения пустых формальностей - он вообще не стал тратить время на провозглашение нового короля. Собрав в кулак все наличные силы - и из своего государства, и из зависимых германских королевств (таких, как Бавария), он встретил врага у Пуатье (732 г.). Семь дней (!) арабская конница штурмовала франкский лагерь. Наконец, обескровленная, отхлынула. Франки поначалу сами не верили в свою победу. Они сделали дело великое - перекрыли путь дальнейшему проникновению ислама на Запад. Хотя завоеватели и удержали пока за собой несколько городов в южной Галлии.

Трудная победа прибавила забот майордому Карлу. До этой войны франки предпочитали биться в пешем строю. Теперь на наглядном примере убедились, какими преимуществами обладает кавалерия. Надо было создавать сильное конное войско.

А это была задача не только военная, но и социально-экономическая. Дорого стоили и боевой конь, и вооружение всадника - человек среднего достатка на этом мог и разориться. И Карл Мартелл пошел на смелый до революционности шаг: стал раздавать надежным воинам монастырские и церковные земли под условием, что по королевскому зову они явятся на коне и во всеоружии сами и приведут с собой еще несколько вооруженных всадников. Люди, получившие такие наделы, становились «вассами» (от кельтского «человек») - лично обязанными правителю держателями. От «васс» происходит слово вассал, здесь- мощный росток сложившейся позднее феодальной системы.

Конечно, майордом довольно бесцеремонно обошелся с церковными владениями. Он вообще был неудобным для церкви человеком. Свергал не угодных ему епископов и препятствовал замещению их новыми, а епископскими землями и доходами с них распоряжался тем временем по своему усмотрению. Или возводил в этот высокий духовный сан близких ему людей - таких, что не умели ни читать, ни писать, а время проводили на охоте и в попойках.

Церковь, разумеется, заняла по отношению к правителю активно враждебную позицию. В народе усиленно распространялись слухи, что святым людям было видение: душа живого еще и здравствующего Карла обретается уже в аду и подвергается там мучениям за его страшные злодеяния. Когда же он наконец скончался (в 741 г.), пополз еще слушок: могилу нечестивого майордома разрыли, а там оказался дракон.

Но вскоре даже папе римскому пришлось убедиться, что в этом осатаневшем мире бывает так, что военная сила важнее благочестия. На Рим стали напористо наседать неугомонные лангобарды. К этому времени от Византии папский престол изрядно отдалился, и единственным защитником могло стать только франкское государство.

При сыне Карла Мартелла - Пипине Коротком (или Малом, правил в 741-768 гг.) между папой и франками был заключен союз. Рим не стал возражать, когда в 751 г. Пипин изъявил судьбоносное желание стать королем (для этого он предварительно заручился согласием народного собрания франкских воинов). Папа занял мудрую позицию: «Лучше бы звался королем тот, кто имеет власть, а не тот, у кого этой власти нет». И провозгласил, что «для соблюдения порядка, в силу апостольского утверждения, Пипин стал королем». В Су-ассоне франки по обычаю подняли короля на щит, а уполномоченный папы Бонифаций помазал его на царство. Последний Меровинг, длинноволосый Хильперик III был пострижен в монастырь.

Так родилась королевская династия Каролингов (но названа она так не по имени Карла Мартелла, а в честь его внука Карла Великого, сына Пипина).

Новый король сразу вернул церкви земли, отторгнутые Карлом Мартеллом, и помог святому Бонифацию - «апостолу Германии» обращать в христианство пребывающие еще в язычестве племена, обитающие в глубине германских лесов (там кое-где были еще в ходу каннибализм и человеческие жертвоприношения).

Главное же - перевалив альпийские проходы, Пипин нанес резкий удар по лангобардам и запер их короля Астульфа в его столице Павии. Тот заплатил большой выкуп и отказался от всяких посягательств на Рим и на Равенну. Папа наградил победителя званием патриция, которое понималось тогда в Италии как «покровитель Рима». Святой престол оказал также большую помощь в проведении во Франкском королевстве церковной реформы: необходимость в ней назрела давно, местная церковь за время нестроения и войн огрубела до крайности.

Хотя позиции католической церкви укреплялись, духовная жизнь Западной Европы была на спаде. По позднейшим гуманистическим представлениям, надвигалось «мрачное средневековье» (насколько компетентна такая оценка - разговор особый).

Папа Григорий I, прозванный Великим (понтификат с 590 по 604 гг.), был известен как человек добросердечный. Он оказывал огромную помощь беднякам и страждущим не только в своих владениях, но и далеко за их пределами. В папском дворце имелись списки всех тех, кто имел право на вспоможение. Его стараниями христианские проповедники отважно несли веру в среду язычников. Была крещена Англия (папе очень нравилось, что название страны созвучно ангелу).

Но он же постановил, чтобы люди церкви не приобщались к античной культуре - не дай Бог, попадут под ее обаяние. Под запрет попала даже математика - пугала ее связь с волшебством и «магией чисел».

Отменена была идея о шарообразности Земли (которую Платон выдвигал еще в IV в. до н. э.). Теперь Земля представляла из себя плоский круг, покрытый горами и плавающий в воде. К этому блину на западе крепился хрустальный многосферный небесный свод, по сферам обращались Солнце, Луна, планеты, звезды. А что - великолепно, особенно если знать, что все эти светила движутся ангелами.

Все меньше становилось школ, все меньше людей понимало латынь и греческий. А церковная служба повсюду на Западе велась на латинском, так что язык богослужения хорошо понимали даже не все священники, что уж говорить о пастве. Народ принимал азы веры только на слух, через проповедь.

КАРЛ ВЕЛИКИЙ

Будущий император вступил на престол Франкского королевства в 768 г., двадцати шести лет от роду (годы жизни 742-814). Возраст вполне зрелый - было время перенять у отца, Пипина Короткого опыт управления государством. Тем более, что учеником Карл был примерным - это был человек умный, жадный до знаний, энергичный.

Историк его царствования ученый монах Эйнгард оставил нам следующий портрет короля. Крепкое, даже мощное телосложение, высокий рост, большие, выразительные глаза. Пышные волосы, усы и борода. Когда с годами они поседели - это придало еще большее благородство его мужественному облику. Дело не портили ни крупноватый нос, ни склонность к полноте, ни бычья шея, ни тонковатый голос - по совокупности качеств все это скрадывалось. Карл явно располагал к себе людей - и внешним видом, и речью, и манерой держаться.

Здоровья король был отменного, только последние четыре года его мучила лихорадка. Подхватить ее ему было где: за время своего правления он совершил около тридцати больших походов. Но даже больной, он пренебрегал советами врачей: невзлюбил он их смолоду и на всю жизнь за то, что они приставали к нему с советами есть поменьше зажаренной на вертеле дичи - его любимого кушанья. Вина же Карл пил очень мало, а пьянство ненавидел.

Он постоянно заботился не только о расширении границ и правильном устройстве своего королевства, о силе войска. Повышение «культурного уровня» - и своего, и подданных тоже всегда Карл Великий было в сфере его интересов. Латынью владел как родным языком, понимал и греческий. Даже во время поглощения излюбленных мясных блюд или слушал музыку, или внимал чтению книг.

В преклонные годы даже вознамерился овладеть «трудным искусством чтения и письма», но в этом больших успехов не достиг. Хоть и клал перед сном под подушку вырезанные из дерева буквы, чтобы, проснувшись среди ночи (спал он беспокойно), отгадать первую попавшуюся.

В личной жизни Карлу особенно повезло с третьей по счету супругой - Хильдегардой. Правда, после свадьбы ей было отпущено не так уж много - 12 лет (после нее у Карла было еще две жены), а все

SL- NN 141?

то время, пока она была жива, приходилось выслушивать нарекания католической церкви: предыдущий брак Карл расторг своевольно.

По мнению историка, «с Хильдегардой ни одна из франкских девушек не могла сравниться по красоте». С Карлом они жили душа в душу. Жена часто сопровождала супруга в походах, где ей порою приходилось выносить все тяготы, выпадающие на долю простого воина. Но - с милым рай и в шалаше, особенно если милый - великий человек.

***

Первая большая война была с саксами. Это уже знакомое нам непоседливое, не знающее единой власти племя твердо придерживалось языческих обычаев, видя в них опору всего своего существования. Карл же был поборником Христовой веры и горел желанием распространить ее во все окрестные пределы. К тому же от саксов было много беспокойства.

Вторгшееся в их земли франкское войско (772 г.) не встретило организованного сопротивления: жившие отдельными родами и общинами, саксы просто не успели собраться с силами. Карл приказал срубить огромный священный дуб саксов Ирменсуль - символ «мирового древа», основы мироздания в германской мифологии. Наскоро построил церкви, поставил в них священников. Но стоило его войску уйти - храмы запылали, их причт был изгнан.

Однако король не смог сразу вернуться, чтобы навести порядок. Его звали дела поважнее: папа Адриан I настоятельно просил помощи против лангобардов, которые опять стали наседать на его владения.

Прибыв в Рим, Карл повел себя самым благочестивейшим образом. Он на коленях поднялся по ступеням храма Святого апостола Петра, целуя их. У гробницы апостола, в присутствии высшего духовенства и вернейших своих вассов - земельных магнатов, король возобновил отцовский союз со святым престолом.

Лангобарды не смогли противостоять силе франков. Их столица Павия капитулировала, король Дезидерий был принужден уйти в монастырь. С самостоятельностью лангобардского королевства было покончено (774 г.). Но Карл не захотел ставить побежденных в приниженное положение. Лангобардским королем он провозгласил себя, лангобардские воины влились в его войско как королевские вассы. Потом они ходили с ним в походы по всей Европе - это были доблестные бойцы.

Но и после этого до непокорных саксов руки не дошли - была предпринята экспедиция против арабских (маврских) властителей Испании, удерживающих несколько южногалльских городов. Карл перевалил с войском через Пиренеи, но там его ждала неудача под Сарагосой - безрезультатная осада. Пришлось отступить.

Отход растянувшейся в горных ущельях армии прикрывал арьергард, возглавляемый графом Роландом, племянником короля. Весь этот отряд был уничтожен внезапно напавшими союзниками мавров - христианами-басками. Событие в военном отношении не очень значительное, но оно прославлено в веках «Песнью о Роланде» - одним из прекраснейших эпических произведений. Значение этого памятника не только в его художественных достоинствах. В нем мы находим идеологическую установку на грядущую эпоху: и беззаветную воинскую доблесть, и нарождающиеся понятия рыцарской чести. Лучше погибнуть, чем отступить; даже позвать на помощь в безвыходной ситуации - уже в какой-то степени уронить свое достоинство.

Главное же - идея безусловной верности вассала своему сеньору, королю. По версии «Песни», Роланда отправил в ловушку ненавидящий его отчим, коварный Ганелон. Тем самым он изменил и своему королю, и его деяние приравнивается к предательству Иуды.

***

Но сочинение «Песни о Роланде» - дело будущего, а пока весть о поражении франков вызвала восстания среди подчиненных им народов. Только подавив их, Карл смог бросить все силы против саксов (в 782 г.).

Саксы были уже расколоты не только традиционной разобщенностью: многие из числа знати сочли за благо признать себя вассалами франкского короля. Поэтому по призыву Карла на устроенное им торжественное собрание явилось множество людей. На нем был обнародован закон, гласивший, что смертью будет караться не только разорение храмов и убийство священников, не только отступничество от христианской веры, но даже несоблюдение Великого поста.

Однако угроза должным образом не подействовала. Когда Карл отправил саксонское ополчение в помощь своему войску против язычников-славян - оно повернуло оружие против франков.

Теперь король был беспощаден. Он объявил о казни всех, кто будет действовать заодно с язычниками против христиан. Было перебито 4,5 тысячи человек. Но и это только подлило масла в огонь: саксы сплотились вокруг избранного ими вождя Видукинда, отошли в глухие леса и, нападая оттуда, тоже не знали жалости.

NN 143?

Карл переломил ситуацию только тогда, когда в массовом порядке стал отбирать землю у мелких владельцев - эделингов, которые составляли костяк саксонского войска. Эти земли он частью отписал на себя, частью раздал своим приближенным, а остальными наградил сохранивших ему верность знатных саксов и тех, кто вовремя изъявил свою покорность. Наместников-графов король тоже назначил из среды саксонской аристократии.

Среди «осознавших ошибки» оказался даже Видукинд: на месте разрушенного капища бога войны он вместе со своими людьми отрекся от «сатанинских сил» и перешел в христианство. На этих праздниках примирения не было места только простым свободным землепашцам и рабам: они просто перешли под управление новых господ, да еще вынуждены были платить теперь церковную десятину.

***

На очереди был поход, принесший Карлу и много славы, и несметные богатства. В 791 г. была разгромлена обосновавшаяся в Пан-нонии, на Дунае главная орда кочевников-аваров, которые совершали набеги и на Галлию. Но больше всего насилия терпели от них соседние славянские племена - память о тех издевательствах сохранила наша «Повесть временных лет». Когда знатный обр (так в ней зовутся авары) собирался ехать куда-то по своим делам, он впрягал в повозку вместо лошадей славянок (в «Повести» говорится о женщинах из племени дулебов).

Удар была нанесен с двух основных плацдармов - из Германии и из Италии. К походу присоединились славяне и болгары. Воины шли по старым римским дорогам по обе стороны Дуная: с хоругвями, с пением церковных гимнов.

Ставка аварского кагана была защищена восемью кольцами высоких валов со рвами, но они не спасли - победа была за христианским воинством. Сокровищ, добытых многовековым грабежом, было обнаружено умопомрачительное количество. Часть их благочестивый король отправил в Рим папе, часть раздал своим вассалам, «чтобы они и впредь прославляли его милость и помогали в тяжелых походах».

На следующий год королевский сын Людовик довершил разгром, да так, что, по оценке хрониста, в Паннонии не осталось ни одной живой души.

Этими походами было положено начало современной Австрии: на захваченных придунайских землях было образовано военное на местничество - маркграфство, получившее название аварской, или восточной марки (марка - пограничная область).

Потом пришел черед отомстить за испанскую неудачу. На этот раз Карл действовал очень осмотрительно, провел солидную дипломатическую подготовку. Было отправлено посольство к багдадскому халифу Гаруну аль-Рашиду, знаменитому герою сказок «Тысячи и одной ночи». С ним была заключена договоренность о союзе против испанских Омейядов - выяснение отношений внутри мусульманского мира шло уже вовсю.

Военной помощи за дальностью расстояния от союзника ждать не приходилось, но Карл мог теперь быть уверенным в том, что и на помощь своим единоверцам могущественный халиф не придет. В знак особого уважения аль-Рашид передал Карлу право покровительства над христианскими святынями Иерусалима, а еще прислал в подарок слона - о котором позже.

Армия Карла объединилась с испанскими христианами - теми, которым удалось сохранить относительную независимость от мавров в горах Астурии и в долинах Пиренеев. Соединенное войско отбило у мусульман Барселону. Там франки основали еще одну пограничную марку - испанскую. Была создана база для последующей растянувшейся на века Реконкисты - освобождения Пиренейского полуострова от мусульманского господства.

***

Карл создал огромную по тем временам державу. Но, несмотря на невероятную порою военную добычу, экономически она была слаба.

Два других тяжеловеса эпохи - арабский халифат и Византия выглядели предпочтительней. Они находились на землях древних государств Востока и античного мира и в значительной степени сохранили традиции управления и хозяйства, торговые связи и культуру более благополучных времен.

А государство Карла Великого? Веками разорявшаяся войнами Галлия, в которой последние завоеватели если и не все перекроили на свой варварский лад, то существенно в этом преуспели. Германия, в недавнем еще прошлом языческая, жители которой привыкли существовать за счет меча не в меньшей степени, чем за счет труда. Север Италии, где лангобарды хозяйствовали доселе, скажем так, неконструктивно.

Знаменитые римские дороги не поддерживались, а новые были совсем плохи, торговля в упадке, денежное обращение минимально.

145

Большинство населения питалось от земли, но не продавало ее плодов. Карл мог собрать со своих подданных только сотую часть того, что имел от налогов и податей багдадский халиф.

Королевское хозяйство было построено по тому же принципу, что и поместья крупнейших земельных магнатов. Все отличие - что король был богаче всех. По всей стране были разбросаны его имения, виллы, которыми заведовали управляющие - они же судьи над всеми служащими и трудящимися там. К Рождеству управляющий представлял отчет, сколько получено с хозяйства продуктов, сколько поступило оброка и штрафов, сколько проедено, сколько сложено про запас. Собранные деньги сдавались к Вербному воскресенью, свечи - в начале зимы и к Великому посту, а другие продукты в течение всего года. Когда управляющий прибывал к королевскому двору или ко двору наместника с обозом, его обязательно сопровождал опытный пивовар - чтобы вдосталь приготовить хмельного напитка для повелителя, его домочадцев, придворных и слуг.

Но и рот ходил за хлебом: король со всей своей свитой перемещался с виллы на виллу, потребляя припасы по месту их возникновения. Ради такого дела везде должно было быть наготове не только пропитание, но и одежда, мебель, утварь и все необходимое для поездок.

В поместьях были устроены женские мастерские, где работницы ткали, красили ткани, шили одежду. Везде должны были находиться под рукой ремесленники всех профессий того времени: кузнецы, золотых дел мастера, портные, плотники, оружейники, рыбаки, птицеловы, медовары, хлебопеки, пивовары и другие.

Любимой резиденцией Карла был австразийский Ахен. Этот град изначально возник как большое имение. Королевская усадьба из множества домов со службами, кругом - такого же типа усадьбы вельмож. Когда собирался церковный синод или народное собрание, когда прибывало большое посольство издалека - в город стекалось множество народа. Появлялись купцы с восточными товарами - евреи и сирийцы. Специально для них были построены торговые и складские помещения. На королеве Хильдегарде в такие дни лежала обязанность «вовремя радовать подношениями придворных и чиновников и удерживать их в добром настроении». Из званных гостей кто попроще получали лошадей, нарядные одеяния; знатные наделялись дорогими украшениями и деньгами.

***

Когда войско отправлялось в поход, основную его часть составляли местные ополчения, собранные и ведомые герцогами и графами. Каждый воин на протяжении значительного времени должен был обеспечивать себя сам: одеждой и оружием не менее полугода, собственных съестных припасов должно было хватить на три месяца. Поэтому на каждых трех пеших воинов приходилась снаряженная за их счет телега с лошадьми.

Как мы видели, со времен Карла Мартелла все большую роль играла кавалерия, и все более привилегированным сословием становились ее всадники. Знакомые нам слова иностранного происхождения: испанское кабальеро, французское шевалье, немецкое риттер (от него - русское «рыцарь») - все они обозначают «всадник», «наездник», а в более широком смысле - представитель того высшего слоя, который все больше отдалялся от простого народа.

Это были люди, лично служившие королю (до тех пор, пока герцоги и графы, а потом и местные магнаты не стали почти самовластными сеньорами). Чтобы ходить в походы самому и привести с собой еще несколько бойцов и чтобы безбедно существовать в остальное время, каждый из них получал от короля бенефиций - владение пожизненное, но не наследственное. Таких вассов, или уменьшительно - вассалов требовалось все больше, особенно для обороны пограничных, не замиренных еще областей - маркграфств, управляемых маркграфами.

Выделялся и верхний слой вассалов - палатины, люди, постоянно находившиеся при короле. Они получали должности в дворцовом хозяйстве, выполняли важнейшие поручения, связанные с поезд ками по стране. Их владения становились аллодами - передавались по наследству.

Вассалами стала окружать себя и землевладельческая знать (магнаты), и наиболее весомые королевские вассалы. Такими вассалами следующего уровня становились и те из землевладельцев победнее, что передавали себя под покровительство богатого соседа, а тот обеспечивал их боевым конем, вооружал за свой счет, при необходимости обеспечивал судебную защиту (этот процесс станет массовым, можно сказать, всеохватывающим, позднее, когда будет складываться классическое феодальное общество - мы с этим познакомимся).

Были вассалы и другого рода, - и их становилось все больше, - те, кто шел в личную зависимость от влиятельного человека, чтобы избавиться, например, от разорительных расходов на военную службу. Ведь воин ополчения, чтобы выступить в поход в подобающем виде, должен был зачастую продавать коров, инвентарь, а то и хлеб в разгар жатвы - по самой низкой цене. Отсюда слово «вассал» получало еще более широкое значение, внутри этого понятия обозначалась резкая градация: одни вассалы, пусть небогатые, были заняты благородным военным делом, другие - ремеслом и земледелием (со временем первые станут рыцарями, вторые - вилланами).

Короля Карла расширение феодальной зависимости вполне устраивало. Воины-вассалы, если даже они состояли не на королевской службе, а на службе у сеньоров («старших»), были лучше вооружены и подготовлены, чем оторванные от повседневных дел, снарядившиеся за свой счет ополченцы. Королевских вассалов можно было использовать для службы в дальних гарнизонах сколь угодно продолжительное время, зимой и летом. Они же могли пополнять королевскую администрацию, если им давались какие-то постоянные или временные поручения.

С попавшими в вассальную зависимость простолюдинами властям было меньше хлопот: за ними присматривали, а зачастую за них отвечали господа. Скоро стало нормой, что у человека помельче имеется сеньор. Вошло это и в церковный обиход: епископы или аббаты монастырей считались сеньорами тех, кто сидел на их земле или служил им.

Карлу особенно была по душе идея вассальной верности: единожды отдав себя в руки сеньора, изменять ему нельзя. Вассал приносил присягу на верность, при этом становился перед сеньором на колени и вкладывал свои руки в его. Это был знак «коммендации» - отдачи себя во власть господина. К концу своего правления король законодательно запретил самовольный переход от сеньора к сеньору.

Центральной фигурой областного управления были наместники-графы - со времен Меровинга Хлотаря II король назначал их пожизненно из числа местных магнатов.

Граф собирал королевские доходы и пошлины, созывал ополчение и командовал им - но королевские вассалы ему не были подвластны.

Граф же следил за судопроизводством. Три раза в год жители каждого подчиненного ему округа созывались им на общее судебное собрание. На нем ему помогали семь выборных «из зажиточных». В остальное время выборные сами отправляли правосудие по делам попроще.

Жалованье из казны графу не полагалось: источником его служебных доходов были подарки, которые он получал за суд или при объезде своей области (принимать его следовало с почетом). Обычно в натуральном выражении, гораздо реже деньгами (вспомним, денег в обращении было очень мало).

Для надзора за этими наместниками, для защиты жителей от всевозможных притеснений король направлял (или назначал) «государевых послов» (своего рода прокуроров). Ими становились обычно епископы, которые следили, чтобы «светские люди исполняли законы, воздерживались от неправды и обмана, живя в мире и любви друг с другом».

***

Чтобы иметь более тесную связь со своим народом, Карл дважды в год собирал своих подданных на совещание. Но это были отнюдь не прежние полноправные народные собрания: теперь мероприятие носило куда более аристократический характер.

Приглашенные стекались туда, где в это время пребывал король. Собрание, проводимое в конце весны («майское поле») имело более расширенный состав. На него, помимо королевских вассалов, вельмож, магнатов и епископов с их многочисленными свитами сходились и рядовые ополченцы из ближайшего округа. Это был одновременно военный смотр - иногда прямо с «майского поля» войско уходило в поход.

Осенью собирались в более узком составе - созывалась верхушка общества. Придворные, епископы, виднейшие сеньоры сове щались о государственных делах, о войне и мире, предлагались законы. Король больше слушал, иногда говорил. Никакого голосования не было, решения принимал после совещания он сам в кругу своих ближайших советников.

***

Важнейшую роль при дворе короля играли два должностных лица: канцлер, подготавливавший королевские грамоты, и капеллан - духовник короля и его советник по многим вопросам.

Особенная нужда в людях духовного звания была не только потому, что они были наиболее образованной частью общества и могли дать хороший совет. Еще важнее была роль церкви в установлении порядка в стране: за счет ее высокой организованности, ее духовного влияния на народ, наконец, за счет страха перед ее наказаниями.

Многие преступления по самой сути своей подпадали не под светское, а под церковное правосудие. Епископский суд карал за преступления, на которые тогда смотрели как на посягательство на Божью правду на земле. Это были, например, убийство в усобице, нарушение супружеской верности, клятвопреступление. Не говоря уж о колдовстве, магии и всех прочих формах общения с дьявольскими силами.

Приговоры, выносимые церковным судом, могли и не сопровождаться привлечением светской власти для их исполнения. Осужденный сам, добровольно отбывал наказание - хотя оно могло быть очень суровым. Люди страшились погибели своей души в случае неповиновения.

Убийца мог быть осужден на три года изгнания на чужбину, и все это время он должен был находиться в цепях, питаться только водой и хлебом. Очень тяжелой карой было отлучение от церкви: виновный лишался участия в церковных таинствах и обрядах, с ним нельзя было ни есть, ни пить, ни даже разговаривать - нарушители запрета могли быть сами отлучены. Умерший под отлучением считался лишенным надежды на спасение души.

Но над собой лично Карл никакого церковного диктата не допускал. Сам же в дела церкви вмешивался очень активно, даже по вопросам сугубо духовным. Это по его настоянию в христианское богослужение введено обязательное чтение «Credo» - «Верую» (по православному, «Символ Веры»).

Культуру эпохи Карла Великого многие историки и. искусствоведы называют «каролингским возрождением», видя в ней провозвестие грядущего через века Ренессанса.

Вокруг короля сплотился кружок интеллектуалов, необычайно высоко ценивших античную мудрость. И дело было не в том, что Карл считал себя правопреемником Римской империи. Просто он всю жизнь стремился к постижению высот культуры - в меру своих сил и в меру возможностей своего времени.

Больше всех из древних мудрецов Карла привлекали Платон и Сократ. Сократ прославился своим самоотверженным стремлением к истине, своей способностью умело поставленными наводящими вопросами заставить собеседника самому всесторонне рассмотреть предмет, волей-неволей прийти к верным ответам и признать их правоту. Его метод позднее был назван диалектикой, а сам Сократ называл себя «повивальной бабкой истины».

Платон, один из величайших философов в истории, посвятил себя познанию самых высоких основ бытия: бога, высшего блага, исходящего от него в мир, божественных эйдосов, или идей - небесных первообразов всех земных вещей и понятий. Особенно захватывало то, что бог, творец («демиург») всего, мыслился, как и в христианстве, как «Единое», а не как пантеон языческих богов (Платона и его учителя Сократа некоторые богословы называли «первыми христианами до Христа»).

Платон же разрабатывал учение об идеальном государстве, в котором высшим авторитетом должны обладать философы. Он основал знаменитую Академию, в которой вели нескончаемые беседы вдохновенные мудрецы - искатели истины. Карл (по крайней мере, в свободное от суровых земных забот время) тоже мечтал об идеальном государстве, а отраду своей души - кружок собратьев по любви к прекрасному и высокому называл именно Академией.

Виднейший его участник - англосакс Алкуин (735-804 гг.), ставший на новой родине аббатом турского монастыря. Богослов, автор философских трактатов, учебников и руководств по словесности и математике. Он устроил при дворе школу по образцу тех, что существовали при английских монастырях. В ней обучались дети высшей знати, Карл хотел в дальнейшем видеть их умелыми и образованными администраторами.

По примеру дворцовой стали создаваться школы при крупнейших монастырях. Но уровень обучения там, к сожалению, зачастую ^ НИ? был невысок - в первую очередь потому, что хороших учителей на всех было не напастись. Однако в монастырских стенах делалось другое великое дело - собирались и переписывались древние книги, в том числе античных авторов. Вопреки официальным запретам папского престола, поддерживался и разгорался тот огонек монастырской учености, что высветил из тьмы веков грядущим поколениям изумительные свершения эллинского и римского гения.

В кружке состояли вестготский поэт Теодульф Орлеанский, известный историк лангобард Павел Диакон, франк Эйнгард - любимец Карла и его ученый секретарь. Это был человек жадной любознательности, ритор, живописец, архитектор, механик. Написанная им биография Карла Великого проникнута пафосом, достойным восхваления славнейших героев Древнего Рима.

Они и другие подобные им энтузиасты составили королю тот круг общения, где можно было обмякнуть душой. Время проходило в непринужденных интеллектуальных занятиях, подобных изящным веселым забавам. После обеда кто-нибудь начинал читать свое стихотворение. Автора можно было прервать, вставить замечание, зачастую шуточное. Отшучивался и поэт - чтение превращалось в увлекательную беседу. Протекала она на латинском языке, использовались красивейшие обороты, «цветы речи» из произведений Вергилия, Августина и других авторов.

В чести было умение давать хитрые и многозначительные определения, подобные загадкам. Так, «мертвый породил живого, дыхание живого пожрало мертвого» - это возникновение огня от трения сухих сучьев. Глубокомыслие «академиков» было многим обязано изучению античных мыслителей, но несло в себе и влияние зарождающейся средневековой схоластики. Например, Алкуин доказывал, что число 6 совершеннее числа 8, потому что части числа 6 = 3+2+1 составляют в сумме ту же шестерку, а части числа 8 (8 = 4+2+1) - всего лишь семерку. В учебниках Алкуина находим иносказания, долгое время потом использовавшиеся для начальной подготовки риторов, философов и богословов: «солнце - это блеск вселенной, краса небес, прелесть природы, распределение часов; человек - раб смерти, мимолетный путник, гость в своем доме; буква - страж истории; свет - лицо всех предметов».

Участники кружка брали себе, по англосаксонскому ученому обычаю, шуточно-возвышенные псевдонимы, почерпнутые из Священного Писания и античности: Давид (им был сам Карл), Гомер, Гораций и тому подобные. Эти люди осознавали и ценили свое культурное превосходство над правителями предшествующих поколений и их окружением. «Возобновляются времена, воскресает жизнь древних, возрождается то, чем сиял Рим» - так выразил свои чувства один поэт.

Изобразительное искусство, архитектура того времени следовали позднеримским образцам - грубоватым, но не лишенным внутренней силы. Большое влияние оказывало искусство Византии: мастера Восточной империи много работали тогда в Италии, византийские шедевры попадали и к королевскому двору, и во дворцы церковных иерархов. Но при всех заимствованиях, проявлялось и своеобразие «каролингского возрождения» - то своеобразие, которое скажется вскоре в романском стиле, а потом и в готике.

***

Пример интереса Карла ко всему необычному - судьба упоминавшегося уже слона.

Началось с того, что однажды среди прочей военной добычи королю достался огромный, изукрашенный искусной резьбой рог. Карл заинтересовался, какому зверю он мог принадлежать, и люди сведущие сообщили ему, что это бивень слона и объяснили, как могли, кто это такой.

Король никак не мог поверить, что такое чудо-юдо действительно может существовать на свете, а потому загорелся желанием иметь его в натуральном виде. Поэтому посольство, отправленное в 797 г. в Багдад к халифу Гаруну аль-Рашиду в преддверии Пиренейской кампании, имело поручение заодно попросить и о диковинном подарке.

Гарун был щедрым правителем - огромный индийский слон редчайшей белой масти по имени Абуль-Абба отправился в путь. Это было нелегкое путешествие. Великану пришлось надолго задержаться в северной Африке - местным арабским правителям не на чем было переправить его через море, и Карл послал за ним специально построенный корабль. Потом, чтобы попасть в Галлию, надо было пройти через альпийские перевалы - маршрутом, обратным тому, по которому тысячу лет назад проследовали слоны Ганнибала.

Наконец 20 июля 802 г. состоялась торжественная встреча долгожданного гостя. Все были в восторге, подарок халифа был поистине великолепен. Больше всех радовался шестидесятилетний король. По его повелению Абуль-Абба обрел подобающее ему пристанище в знаменитом королевском парке, где уже находилось множество редкостных животных и прочих чудес природы.

Но с таким королем не соскучишься и мохом не обрастешь: как когда-то жену, Карл стал брать с собой в походы слона. И вот в 810 г. в Саксонии произошла трагедия: после переправы через Рейн, когда король поджидал свое войско, знатный чужестранец околел. Скорее всего, Абуль-Абба стал жертвой свирепствовавшей тогда на севере государства эпизоотии - подхватил заразу от какого-нибудь тупорылого деревенского вола.

Насколько тяжела была эта утрата, можно судить по записи в анналах, сделанной в связи с кончиной сына Карла, короля Италии Пипина: «В том же году, когда умер слон, скончался и король Италии Пипин».

***

Под властью франкского короля оказалась почти вся Западная Европа (кроме Британских островов и большей части Пиренейского полуострова). Это земли, на которых ныне расположены Франция, Бельгия, Голландия, Швейцария, западная и южная Германия, большая часть Италии и северо-восточная Испания. А 25 декабря 800 г., на Рождество, Карл Великий был провозглашен императором.

Предыстория этого события была драматичной. В 795 г. папой римским стал Лев III. Он полностью полагался на Карла - только тот мог его защитить от внутренних недругов и от византийцев, вновь стремящихся обосноваться в Италии.

Весной 799 г. Лев III был неожиданно захвачен заговорщиками, среди которых были родственники предыдущего папы - Адриана. Пленника заточили в соборе Святого Стефана. Посовещавшись о его судьбе, похитители приняли страшное решение - выколоть ему глаза и вырвать язык. Но они успели лишь вволю поиздеваться над главой церкви - с помощью друзей тому удалось бежать. Вскоре он прибыл ко двору Карла.

Король приказал покарать врагов папы, но с окончательными выводами спешить не стал - он продержал Льва у себя целый год. Наверное, дело было темным. Интриги при папском дворе уже снискали славу изощренных и смертоносных, а на самом первосвященнике лежали тяжелые подозрения.

Следствие вели виднейшие вассалы короля. Наконец, папа и Карл прибыли в Рим, и у гробницы апостола Петра состоялась напряженная судебная процедура. Папа Лев III, опершись на раку с мощами, давал клятву в невиновности. 28 его соприсяжников, взявшись за руки, повторяли слова клятвы. После этого они должны были несколько минут провести в полной неподвижности. Присутствующие при этом королевские вельможи пристально следили за всем проис ходящим: малейшая запинка при произнесении клятвы, малейшее нарушение последующей окаменелости означали бы лживость клятвы. Но - обошлось. С папы римского были сняты все подозрения и он был восстановлен в своих правах.

А на ближайшей рождественской службе произошло - для многих неожиданно - великое событие. В соборе Святого Петра Лев III возложил на голову молящегося Карла императорский венец, и прозвучали не позабытые еще слова прославления прежних римских императоров. Стоявшие кругом франки и римляне воскликнули: «Победа и здравие Карлу, Августу, Богом венчанному великому и миротворящему императору римлян!».

Папа приказал увековечить это событие прекрасной мозаикой, выложенной в трапезной его дворца. На ней апостол Петр восседал на троне, а папа и Карл стояли коленопреклоненные по обе стороны от него. Апостол вручал одному знамя, другому поллиум (часть епископского облачения). Этим символически утверждалось духовное значение произошедшего: власть Карла, теперь уже императора, была властью от Бога. Возродилась Римская империя, которая, при благотворном единении императорской власти и власти церкви, должна стать Градом Божьим на земле.

Сам Карл, конечно же, тоже считал, что теперь его власть обрела гораздо более высокое содержание. Через два года был принят новый текст присяги подданных на верность ему, где были и такие слова: «Все должны исполнять святую службу Богу, не совершать ни насилия, ни измены по отношению к святой церкви или к вдовам, сиротам и странникам, так как государь император наречен, после Господа Бога и святых, покровителем и защитником надо всеми».

Новому венценосцу очень важно было признание его титула законным правопреемником владык Древнего Рима - византийским императором. Для этого он начал переговоры с правившей тогда в Константинополе императрицей Ириной. Но ее вскоре сверг логофет (глава администрации) Никифор, который, став императором, и слышать не хотел ни о каком западном двойнике. Он даже послал флот для отвоевания Италии. Однако Никифор вскоре погиб на войне с болгарами, а его преемники об итальянских захватах больше не помышляли. Тем не менее императором воссозданной Западной империи Константинополь признал Карла только в 812 г., за два года до его смерти (оговоримся - есть мнение, что этого так и не произошло).

Вспомним еще раз, что само имя Карла стало легендарным для потомков. Слово «король», известное всем славянским народам - »фЗ 155?щф; производное от этого имени. Повсюду возник образ мудрого правителя, умеющего читать в сердцах людей и ненавидящего неправду. Образ сильно идеализированный, но он стал меркой, с которой люди подходили к современным им владыкам - что придавало уверенности при отстаивании своих прав.

ИМПЕРИЯ ПОСЛЕ КАРЛА

У империи не было достаточно твердой основы, чтобы она смогла просуществовать длительное время в прежнем единстве и силе.

Еще при жизни Карла неспокойно стало и на границах, и на местах. На востоке участились нападения славян, на юге агрессивно вели себя мавры, на севере - датчане. А на побережье Северного моря первые заявки сделали о себе скандинавские «властители морей», кошмар раннего средневековья - норманны, или викинги.

Внутри империи народ роптал на подати и повинности. Особенно на окраинах, где жили недавно присоединенные народы (саксы, лангобарды, славяне, авары, мавры), и жили они преимущественно по прежним своим законам и традициям. Франки не были носителями той культурной притягательности, с помощью которой покоряла когда-то народы Римская империя - порою успешнее, чем оружием.

Карлу докладывали: «Твои послы не встречают больше повиновения, твои приказы не исполняются». Да и сами графы, и прочая знать изрядно подраспустились. Эти наместники и земельные магнаты, обзаведшиеся собственными многочисленными вооруженными вассалами, не походили, для сравнения, на византийских стратегов, командиров и чиновников. Тем, как и римлянам лучших времен, в какой-то мере было присуще чувство сопричастности великому, державе с многовековыми традициями (хотя казнокрадами и насильниками тоже были еще теми). Знать франкского государства ни о чем таком представления пока не имела: она служила не государству, а лично королю, и не «за идею», а за щедрую милость. Служила точно так же, как простые и малые служили тем, кто покрепче.

Эффективной центральной власти, способной постоянно контролировать ситуацию в стране, так и не было создано. Пока был жив Карл - с его энергией, с его личным обаянием и несомненным авторитетом, состояние государства было довольно стабильным. Когда его не стало, дела пошли гораздо хуже.

* 156 HF 2

У Карла и Хильдегарды было восемь детей: три сына - Пипин, Людовик и Лотарь, и пять дочерей. Старший, Пипин, от рождения был горбатый. А если в малокультурной среде порою оголтело травят даже рыжих - чего же хорошего было ждать этому королевскому отпрыску? Над ним издевались не только братья, сестры и придворные - даже городские сопляки, завидя его, вприпрыжку бежали следом и вопили: «Горбатый! Горбатый! Горбатый!».

Несчастный мальчик озлобился, он возненавидел всех и вся, даже отца - который, когда Пипину было всего четыре года, провозгласил его королем Италии. Такие люди, повзрослев, не расстаются со своим детским восприятием мира, оно скорее утверждается в них. Пипин устроил заговор против отца, намереваясь убить и занять его место. Карла спасли бдительные друзья: один монашек, затаившись в алтаре церкви, подслушал речи заговорщиков и обо всем сообщил императору. Рядовых злоумышленников схватили и казнили, Пипина же постригли в монастырь. Там он в 810 г. скончался (в один год со слонс!м).

А ведь Карл любил всех своих детей и хотел так устроить их будущее, чтобы после его смерти между ними не было раздоров. Для этого он и решил поделить свое государство между сыновьями, что было закреплено особым Тионвильским указом. В нем были определены границы новых королевств - предполагалось, что дружественных, ибо их государей будут объединять память об отце и братские узы. Но предал Пипин, рано скончался Лотарь. В 813 г., за год до смерти, Карл своей властью, без участия папы нарек императором последнего своего сына Людовика.

***

Людовик (778-840 гг., правил в 814-840 гг.) был прозван Благочестивым. Действительно, это был очень набожный человек - почти каждый свой день он начинал с длительной молитвы в храме, щедро жертвовал на нужды церкви, не раз порывался удалиться в монастырь. Но многие современники считали, что лучше бы он проявлял поменьше рвения к вере - дела государства в той обстановке требовали куда большего внимания, чем он им уделял.

Получив после отца всю полноту власти, Людовик Благочестивый начал с того, что приказал взять под стражу любовников сво^ 3§»2 /57: г их сестер. Один, оказав сопротивление, был убит, другого ослепили. Впоследствии и сестры, и многие придворные дамы были разосланы по монастырям. Были удалены многие отцовские сановники. К делам управления император предпочитал привлекать духовных особ, в первую очередь епископов. Они очень уверенно стали чувствовать себя при дворе.

Доверие императора, к удивлению многих, сумел тогда заслужить сын злосчастного горбатого Пипина - Бернгард. В свое время Карл Великий оставил ему отцовское итальянское королевство. Теперь и Людовик сохранил за ним трон. Королями остальных земель он решил сделать своих сыновей Лотаря, Пипина и Людовика-млад-шего (как видим, имена в точности дублируют предыдущее поколение Каролингов).

В 817 г. Людовик издал «Императорский декрет», по которому наследником императорского титула провозглашался Лотарь. Декретом закреплялся также раздел империи.

Но тут вознегодовал племянник Бернгард. Он считал, что у него больше прав на императорский венец, поскольку его отец был старшим из сыновей Карла Великого. Бернгард отказался признать декрет и занял своими отрядами альпийские проходы.

Теперь в гнев пришел дядя. Он двинул на ослушника большое войско. Итальянский король, которому явно не по силам было противостоять ему, пришел в смятение. Но тут он получает послание от императрицы Ирменгарды (личности, судя по всему, довольно мрачной) с клятвенным уверением, что муж простит его, как только он явится с повинной. Бернгард поверил.

Когда он с ближайшими друзьями явился к императору и склонил перед ним колени, тот приказал всех схватить и передал на суд своих вельмож. Суд признал Бернгарда бунтовщиком и осудил на смерть и его, и его спутников. Но дядя смилостивился и ограничился тем, что приказал ослепить осужденных. Однако палач перестарался: исполнил приказ с такой жестокостью, что Бернгард через два дня скончался.

Старший сын императора Лотарь перебрался в Италию, а оставленная им Бавария досталась Людовику-младшему.

Вроде бы установился какой-то порядок. Но вот незадача - его нарушила личная жизнь императора. После смерти Ирменгарды (818 г.) он женился на красавице Юдифи - дочери баварского графа Вельфа. Красавица оказалась еще и умницей, и хитрости ей было не занимать - Людовик влюбился без памяти. В 823 г. у них родил ся сын Карл. Любимое дитя от любимой жены отец не мог оставить без короны (этого не могла допустить и мать), и в 826 г. маленькому Карлу была дарована Швабия (земля алеманнов).

В результате возникла смута. Сыновья Пипин и Людовик и раньше уже роптали, заявляя, что не признают главенства над собой Ло-таря. А теперь, когда стало известно, что надо делиться и в пользу четвертого брата - все трое, не переставая грызться между собой, выступили против отца. Требование к нему было однозначным: установившийся раздел должен остаться в силе.

Епископы, привыкшие к своему властному положению, решили воспользоваться моментом и узаконить свое первенство по отношению к императору: собравшийся в 829 г. в Париже церковный синод провозгласил, что отныне духовная власть выше светской.

Не замедлил вмешаться и папа Григорий IV. Когда распря между отцом и сыновьями дошла до вооруженного противостояния, он, никем не званый и без всякого предупреждения, заявился в лагерь императора. Там повел себя как верховный судья: настоятельно потребовал от Людовика примирения с детьми, причем всю вину за создавшееся положение возложил на него. Император был крайне удручен.

Видя такое дело, значительная часть его воинов перешла в стан его сыновей, и вскоре Людовик Благочестивый оказался фактически у них в плену.

Его ждало тяжкое унижение: в Суассоне он прилюдно покаялся в своих грехах, в якобы совершенных убийствах, клятвопреступлениях и святотатствах, а в довершение отказался от власти и императорского достоинства. В конце концов епископы его простили и в императорских правах восстановили, но понятно, что авторитетным правителем он быть уже не мог. Государство Карла Великого утрачивало единство.

Диакон Флор Лионский в эту годину всеобщего раздора написал такую прочувственную «Жалобу о разделе империи»: «Теперь, придя в упадок, эта великая держава сразу утратила и свой блеск, и наименование империи. Государство, недавно еще единое, разделено на три части, и никого уже нельзя считать императором. Вместо государя - маленькие правители, вместо государства - одни только маленькие кусочки.

Что же сталось с соседними народами на Дунае, Рейне, Роне, Луаре и на По? Все они, издревле соединенные узами согласия, в настоящее время, когда союз порван, будут раздираемы печальными раздорами…» - 159 9

Это уж как повелось: разным людям, собранным вместе, свойственно в большей степени исходить из того, что они разные, а не задумываться над тем, что есть ведь и серьезные основания для единения. А когда они оказываются порознь - поздно локти кусать.

***

После смерти императора Людовика в 840 г. его сыновья не смогли восстановить единство державы, а скорее всего об этом и не помышляли.

В 842 г. в Страсбурге встретились братья - короли Людовик Немецкий (когда-то Людовик-младший) и повзрослевший Карл, король Нейстрийский (западногалльский. Вскоре он получит прозвище Карл Лысый). Их целью было договориться о том, чтобы вместе противостоять императорским амбициям Лотаря (четвертый брат Пипин к тому времени умер).

Королей сопровождали многочисленные вассалы, в присутствии которых они поклялись друг другу в верности. И вот что интересно и показательно: эти люди говорили на разных языках. Прибывшая с Людовиком австразийская и саксонская знать изъяснялась на каком-то старогерманском прототипе немецкого (или наборе прототипов). Нейстрийские же вельможи, хоть и имели в большинстве своем франкские корни, за четыре века успели настолько плотно слиться в культурном отношении с окружавшими их все это время галло-римлянами, что теперь говорили на их языке, и только все больше утверждавшееся название страны - Франция, напоминало об их славном чужеродном происхождении. Но из вежливости Карл обращался к воинам Людовика на германском наречии, а Людовик к его людям - на романском (или уже старофранцузском?).

***

Видя такое направленное против него единодушие, Лотарю оставалось только примириться со сложившимися реалиями. В следующем 843 г. в Вердене собралось 120 самых мудрых и уважаемых знатных сеньоров со всей империи, и они решили труднейшую задачу: договорились о границах раздела державы между тремя братьями. Был составлен знаменитый «Верденский договор».

Старший, Лотарь, получил Италию - богатейший тогда в Западной Европе край. За ним был сохранен императорский титул, который стал скорее номинальным. Ему пошли навстречу и в желании непременно иметь Ахен - любимую резиденцию Карла Великого. Больше того: чтобы его владения, включая Ахен, составляли единое целое, Лотаря наделили широким «коридором» от устья Рейна до устья Роны на Средиземном море. (По современным меркам, это Голландия, Бельгия, часть западной Германии, восточные департаменты франции и Швейцария. Но уже к 880 г. после многократных переделов от этого коридора ничего не осталось. Последней ушла к Германии названная в честь Лотаря Лотарингия).

Людовик стал государем чисто германских земель по правую сторону от Рейна. А еще ему досталась небольшая левобережная область по среднему течению Рейна: как было сказано в договоре, «для вина» - там уже тогда производились прекрасные южногерманские вина. Его королевство в литературе называют иногда Восточно-франкским.

Королевство Карла Лысого состояло из галло-романских Ней-стрии и Аквитании - основы грядущей Франции.

Деление империи на три королевства сопровождалось ускоренной атомизацией самих королевств: в них обособлялись большие и малые фактически самостоятельные сеньоры.

***

В те же годы отчетливо проявилась еще одна историческая тенденция, не только земного, но и духовного плана. Претензия папского престола на буквально монархическую власть над западной церковью. Этот процесс неизбежно сопровождался нарастающим отчуждением от восточных епархий единой пока вселенской церкви.

От епископов требовалось подчинение в первую очередь не земным владыкам и не митрополитам, а непосредственно римскому папе. И идея превосходства духовной власти над светской обретала все больший вес. Папы настоятельно добивались права разрешать королевские споры и даже семейные проблемы королей. Когда правитель Лотарингии Лотарь II (сын императора Лотаря) развелся со своей женой - заручившись поддержкой епископов, но не испросив согласия Рима, - папа сместил епископов, а Лотаря отказался допускать до своих очей. Пастве же назидательно, а отчасти подстрекательски внушалось, что «государи тогда достойны короны, когда умеют владеть сами собой; иначе их следует считать тиранами, а не государями; тогда мы не только не должны оказывать им повиновение, но обязаны сопротивляться и восставать против них».

НОВЫЕ ВОЛНЫ НАШЕСТВИЙ

В мире редко кому удавалось жить по принципу «я тебя не трогаю - и ты меня не тронь». Обычно находилось кому беспардонно напасть на погрузившегося в свои заботы. Большим королевствам, на которые распалась империя Карла Великого, было не до новых внешних захватов: они были заняты выяснением отношений между собой и внутри себя. Вот тут-то и объявились недруги: и те, что давно были знакомы, да до поры попритихли, и те, что как черти из табакерки.

На юге оживились арабы (или мавры, или сарацины - называй как хочешь, европейцам легче от этого не становилось). В 831 г. они отобрали у византийцев Палермо, а потом и всю Сицилию (и привели ее в такое благодатное состояние, что хватило на столетия). Оттуда стали пускаться в морские набеги - благо Италия под боком. В 846 г., поднявшись по Тибру, ворвались в Рим и даже разграбили собор Святого Петра. Устроили себе опорную базу неподалеку от Ниццы, оседлали альпийские проходы, перекрывая сотням тысяч паломников дорогу в Вечный город.

В конце IX в. на берегах Дуная, в Паннонии громом прозвучал отголосок Великого переселения народов. Свято место пусто не бывает, но и проклятое тоже. Туда, откуда в предшествовавшие столетия злодействовали гунны и авары, прискакали мадьярские (венгерские) орды. Народ угро-финской языковой группы, они долго обитали на южном Урале. Потом обосновались в более уютном Причерноморье, чтобы контролировать торговые пути «из варяг в греки», строили свои крепости и на среднем Дону. Но оттуда их прогнали хорошо нам знакомые по родной истории печенеги. И вот под ударами новоявленной вражьей силы застонало Восточно-франкское королевство. Да что там Германия - окрестности Парижа, Рима и Неаполя ужасались при виде скуластых всадников на быстрых низкорослых лошадках. Они налетали неожиданно, поражали воинов и всех, кто не понравится, отравленными стрелами, арканили многочисленный полон, на храмы Божьи смотрели только как на сундуки с сокровищами (мадьяры были типичными степными язычниками).

***

Но через Рейн они прорывались все же не так уж часто. Главной напастью для Западной Европы и Франции стали скандинавские норманны. Их удары были подобны не скоропалительным набегам коче вых орд, а скорее тем тектоническим подвижкам германских племен, которые доконали в конце концов Римскую империю.

Подспудные причины норманнской экспансии - перенаселенность Скандинавии, малая плодородность земель, их подверженность климатическим невзгодам. Голод был частым гостем, а надеяться можно было только на себя. До начала IX в. страны, ставшие через тысячелетие процветающими на зависть всему миру, представляли собой совокупность мелких недружелюбных сообществ. В них заправляла знать, опирающаяся на свои сильные роды и на тех, кто признавал свою зависимость от нее, искал в ней опору. В Норвегии был что ни фьорд, то княжество.

Людям, которые чувствовали себя лишними на родной земле, надо было куда-то деваться. Ими были не только те, кого заела нужда. Кому-то надо было искать спасения от кровной мести за убийство, кого-то срывала с места традиционная жажда наживы и подвигов. Число последних особенно возросло, когда стали возникать большие национальные королевства - Дания, Швеция и Норвегия. Короли поприжали своенравных князей (ярлов), а среди них и их окружения было много таких, что предпочитали опасную свободу за морем подчиненному положению в родном отечестве. Прочие любители вольной жизни собирались вокруг них толпами. Не только и не столько искатели приключений: больше было крепких хозяев - бондов, предпочитавших свободный труд на свободной земле, а не указы, не налоговое ярмо скандинавских владык (впрочем, и оружием бонды умели владеть, как мало кто в мире). И как всегда было много тех, кто искал лучшей доли.

Во главе переселенцев становились «береговые вожди» - викинги. Со временем это слово стало применяться ко всем скандинавским воинам и морским бродягам, стало синонимом норманна. Тогда же это были по большей части выходцы из знатных семей, даже королевские сыновья. Собравшиеся строили большие гребные и парусные лаДьи, пригодные к дальним морским странствиям. На их носах кра совались устрашающие головы драконов, отсюда пошло название - драккары. Во время спуска на воду к бревнам, по которым должна была скатиться махина, привязывали пленников - чтобы кровь, брызнувшая на борта из тел раздавленных людей, послужила возлиянием богам. Без него кораблю не суждено было счастливое плавание. Помимо языческого дракона, скандинавы по-прежнему верили в Одина и подвластных ему небожителей.

Зачастую при выборе маршрута доверялись воле богов и рока - со всей силы метали вверх копье и оно, упав, становилось своеобразным компасом (настоящего компаса скандинавы не знали). Многим судьба указала путь на дальний запад, и они стали первооткрывателями Фарерских островов, Исландии, Гренландии, Ньюфаундленда, Северной Америки (местность, где теперь Нью-Йорк, они назвали Винландом - «виноградной землей»).

Особенно вместительной оказалась Исландия. Большой остров, согретый множеством термальных источников, с удобными фьордами, с огромными косяками рыбы и стадами китов в прибрежных водах. Путь до него занимал иногда месяцы, плавание в угрюмых, холодных, неспокойных, часто штормящих морях уносило немало жизней - но это был народ особого закала.

Переселенцы обустраивались, запускали на пастбища привезенную с собой скотину, пахали и сеяли. Но многим опять становилось не по душе сиднем сидеть на земле. Пусть хозяйствуют люди поспокойнее и попроще, а настоящих викингов опять ждали морские дали. Ждали тех, кому слава дороже жизни, для кого бессмертие - песни скальдов, в которых будут увековечены их подвиги. «Имени викинга достоин лишь тот, кто никогда не спал под почерневшими стропилами, кто не пил из рога у домашнего очага» - вот образчик такого творчества.

И они прекрасно знали, что не всем перст судьбы указал на Исландию и прочие северные острова. Кому-то выпало плыть на юг - туда, где люди иных племен веками лелеяли свои поля, сады и виноградники, где за стенами городов хранятся несметные сокровища, где, наконец, моря полны, как рыбой, тяжелыми купеческими кораблями - излюбленным уловом сероглазых наглецов. И они тоже отправлялись в вожделенные земли.

Высадившись на побережье, норманны сразу же старались захватить побольше лошадей - чтобы устремиться в глубь страны. Они были страшны в бою. Рогатый шлем, дикий напор, умелое владение мечом и другим излюбленным оружием - секирой с наконечником-пикой. Неистовство их доходило до того, что до сих пор спорят, кто же такие берсерки: то ли это поэтический вымысел, то ли действительно были такие буквально теряющие от ярости рассудок, а потому неуязвимые в бою воины. Опьяненные не то отваром из мухоморов, не то запахом крови. Неудивительно, что у многих неприятелей сразу начиналась дрожь в коленях.

Как поступали не остывшие от боя норманны с мирным населением - можно судить по отрывкам из исландских саг. Одного своего походного конунга скандинавы с оттенком насмешки прозвали Дето-любом: за то, что он запретил своим храбрецам их излюбленную потеху - подбрасывать младенцев и ловить их на копья. Из этих же прекрасных литературно-исторических памятников знаем, как беспощадны эти северные люди могли быть и друг к другу даже в повседневной жизни, при малейшем конфликте. Так что понятно: обитателям европейских берегов не приходилось ждать чего-то доброго от этих непрошеных гостей. Разве что, захватив огромную добычу и не в силах увезти ее с собой, норманны могли заключить с уцелевшими туземцами перемирие и им же запродать награбленное добро по сходной цене.

Основными объектами нападений поначалу были Ирландия, Шотландия, восточная Англия. Потом скандинавы расширили свою кровавую экспансию. По рекам они проникали далеко в глубь континента. И не только по германским Эльбе и Рейну, но и по Тахо и Гвадалквивиру в Испании. А там уже ожидало своей участи Средиземноморье: берега южной Франции, Италия, Сицилия - в конце концов захваченная у арабов и ставшая вотчиной норманнских королей. От них не знали покоя ни византийцы, ни арабы. Есть версия, что старинное русское княжество Тмутаракань близ Кубани изначально возникло как база шведских викингов, проникших со стороны Средиземного моря.

***

Франкские короли попытались смирить скандинавов привычным уже способом - насаждением христианства. Но те оказались людьми твердолобыми для проповеди. При Людовике Благочестивом вроде бы крестился один из датских конунгов, и в Данию отправился ревностный и пылкий проповедник монах Асгарий. Через несколько лет папа поставил его епископом Гамбурга - чтобы следил за ходом всей миссионерской деятельности на Севере. Не тут-то было. Датский король Эрик отправил к устью Эльбы свой флот: Гамбург сожгли, епископа прогнали.

Норманны тщательно изучили речную сеть франкских королевств, и до начала X в. Франции и значительной части Германии приходилось мало сказать, что тяжко. Особенно после того, как король англосаксов Альфред сначала дал захватчикам достойный отпор, а потом хоть и вынужденно, но благоразумно поделил власть над Англией с датским королем Гутрумом, который принял христианство и стал по-хозяйски защищать остров от собратьев-скандинавов. Тем пришлось переключиться на иные направления.

Был сожжен дворец Карла Великого в Ахене, норманны трижды подступали к Парижу. Когда против врага выступали местные ополчения, набранные по большей части из крестьян - тот бил их нещадно. Отрядам хорошо подготовленных вассалов удавалось оттеснить налетчиков из внутренних районов, но берега они удерживали крепко.

Карл Лысый попробовал использовать методы византийской дипломатии. Он договорился с одним большим отрядом викингов, что они изгонят другую ватагу пришельцев, угрожающих Парижу. За услугу с короля запросили 3 тысячи фунтов серебра. По стране был объявлен чрезвычайный налог, но деньги в срок собрать не удалось. Тогда ставка поднялась до 5 тысяч. Но тут на переговоры пошли те, что стояли под Парижем. Они предложили: 6 тысяч, и мы уходим сами. Пришлось согласиться.

***

Для коллективного противостояния нашествиям была даже сделана попытка возродить империю Карла Великого. Три франкских королевства объединились под общим верховенством сына Людовика Немецкого - Карла III, прозванного Толстым (правил в 877- 887 гг.). Увы, его прозвище оказалось метким - человек это был слабовольный и болезненный (с 14 лет страдал падучей), не ему было противостоять таким бедам.

Когда папа, которого обложили мавры, прислал отчаянное послание: «Помогите против неверных, чтобы люди не спрашивали - где император?» - Карл мавров отбил. Но потом отправился против отколовшихся от Германии западных славян.

Пока он находился в их землях, пришла еще одна весточка: датские викинги осадили Париж.

Сил у защитников было явно недостаточно, но во главе обороны встали люди высокого мужества: епископ Гозлен и граф Парижский, он же герцог Франции Одон (такое название носило не такое уж большое герцогство вокруг Луары, включающее Париж и Орлеан). Защитники стойко держались восемь месяцев. Епископ пал в бою, а Одон совершил подвиг поистине легендарный: пробрался сквозь стан врагов и предстал перед императором, призывая того поспешить на выручку. После чего чудесным образом благополучно вернулся обратно.

Император прибыл, но то, что он предпринял, покрыло его позором. Он не повел свое войско на битву, а откупился от норманнов данью - 7 тысячами фунтов (886 г.).

***

После такой доблестной обороны подданным стерпеть это было трудно. А тут еще добавился скандал в императорском семействе. Карл обвинил свою жену Рихарду в любовной связи с канцлером Лиутвардом. Канцлера он прогнал, а по поводу супруги заявил, что никогда с ней как с женщиной не жил, а потому намерен развестись. Рихарда же поклялась, что насчет канцлера - все клевета, что она вообще девственница и может доказать это «Божьим судом». После чего удалилась в монастырь.

В декабре 887 г. германские вельможи собрались на съезд и постановили: императора от власти отстранить, немецким королем объявить его племянника Арнульфа. Но Карл сам отказался от власти. Ему оставили «на прокорм» несколько городов, от доходов с которых он и жил.

Французские сеньоры пошли еще дальше: они посадили на престол избранного ими короля. Это был герой обороны Парижа герцог Франции Одон.

Тем временем внутри всех трех королевств, составлявших когда-то империю, центробежные процессы шли по нарастающей. Сеньоры и епископы давно уже получили право иммунитета: могли почти неограниченно судить жителей своих владений и собирать с них подати в свою пользу. За это они обязаны были вносить свою долю усилий в военные предприятия короля. В сложившихся же условиях, когда опасность грозила постоянно и отовсюду, все дело обороны государства перешло в руки местной знати и наместников.

Они отбивались своими силами и как могли. Ускоренно шло строительство замков: сеньоры укрепляли усадьбы, чтобы в случае опасности запереться со своим войском, предоставив убежище и населению. Конечно, о каком-то контроле сверху, о приезде «королевских послов» и речи не шло.

Герцоги, графы уже не считали себя королевскими наместниками. Они закрепили свою власть как наследственную и стали полно^- -^Н 167 9 правными повелителями в своих владениях. Королевскую же власть считали не наследственной, а пожизненной и зависящей от их выбора и выбора других сеньоров.

Произошла важная сословная подвижка: крупнейшие сеньоры подчинили себе королевских вассалов и объединили их вместе со своими конными воинами в единый класс подвассалов. Так родилось дворянское рыцарское сословие, произошел принципиальный разрыв между воителями и простонародьем. Высшие же сеньоры, вассалы лично самого короля, составили сословие баронов (термин этот, однако, так и не устоялся: баронами называли и влиятельных вассалов высших сеньоров).

***

А может быть, не такое уж определяющее влияние оказывали норманнские нашествия на то, что происходило во французском обществе? Может быть, куда важнее было то, что сеньоры давно уже рвались стать независимыми правителями? Как знать. Факт то, что западнофранкское государство (Франция в широком смысле) стало совершенно раздробленным. По мнению одного современника, графы больше всего были озабочены тем, чтобы превзойти друг друга, и каждый захватывал, сколько мог. А норманны между тем все жгли да грабили.

После смерти выборного короля Одона престол вновь занял Ка-ролинг - Карл III Простоватый. Когда в 888 г. Совет вельмож объявил королем герцога Франции, Карл был слишком юн. Однако и тогда ущемление его законных прав далеко не всем понравилось. А в 893 г. архиепископ Реймсский Фулькон объявил Одона узурпатором и помазал на царствование четырнадцатилетнего Карла. Вспыхнула война, Одон победил, Карлу удалось укрыться в Лотарингии. Потом новые повороты колеса Фортуны, и в конце концов противоборствующие стороны пошли на такой компромисс: Карл будет править после Одона. И через год тот умирает. Молодой король без всяких осложнений взошел на трон (898 г.).

Карл был хорошего телосложения, имел простой и добрый нрав. Жадность ему вообще не была знакома. Образование получил хорошее. Из недостатков же: слабая компетенция в военных делах, падкость на женские ласки, иногда - пристрастность в делах судебных.

По совокупности качеств, король не из числа выдающихся, можно было бы и не говорить о нем подробно. Но в его правление произошло событие, важное не только для Франции, но и определившее в близкой исторической перспективе судьбу соседнего островного королевства - Англии.

Сеньоры настолько утеснили своего государя, что он реально правил лишь на северо-востоке королевства, в небольшой области вокруг Суассона и Реймса. Сил для сопротивления норманнам у него не было, и в 911 г. норвежский викинг Роллон захватил Руан и сделал его центром своих земель. Оттуда он стал совершать походы в глубь Франции. Народ опять застонал.

И тогда Карл предложил ему руку своей дочери Гизелы и значительные владения на побережье - но с условием, что Роллон и его люди примут христианство. Тот согласился: удалил от себя жену-язычницу, крестился со всем войском и женился на Гизеле. Так появилось славное герцогство Нормандское. Оттуда через полтора столетия отплывут корабли Вильгельма Завоевателя для покорения Англии, а Франция уже сейчас была избавлена от норманнских набегов.

Правда, Роллон не захотел коленопреклониться перед королем в знак вассальной зависимости от него - послал ради такого дела одного из своих дружинников. И христианин он был еще тот. Накануне крещения норманны принесли обильные жертвы своим языческим богам - как бы прося у них прощения перед расставанием. А перед смертью герцог закатил по себе такие поминки: приказал умертвить сто христианских пленников и одновременно одарил сотней фунтов золота находящиеся на его земле христианские церкви.

Карл, при поддержке своего зятя, стал править довольно успешно, даже овладел Лотарингией. Но его угораздило крепко поссориться с братом своего предшественника Одона - Робертом. Опять большая междоусобная война - и в решающей битве Роберт гибнет, пронзенный насквозь копьем, а Карл терпит полное поражение (922 г.).

Королем был избран бургундский герцог Радульф, Карл же оказался под стражей в замке Шато-Тьерри на Марне, где и встретил свой смертный час в 929 г.

***

Но твердой королевской власти на том этапе французской истории быть не могло, на троне сменяются то избранники вельмож, то заявляющие свои наследные права потомки Карла Великого. Лысый, Толстый, Заика, Простоватый, Ленивый - хорошая цепочка эпитетов этих угасающих Каролингов. Людовик Ленивый был последним из них, он правил лишь ничтожным клочком земли вокруг Лана.

В 987 г. сеньоры провозгласили королем Гугона (Гуго) по прозвищу Капет из рода герцогов Французских. Капет - производное от «каппа», так именовался плащ, носимый герцогом как патроном аббатства Сен-Дени близ Парижа. Начавшаяся с него династия Ка-петингов, - если принять в соображение, что Валуа и Бурбоны это ее ответвления,- правила восемь веков (когда в 1793 г. зачитывали смертный приговор Людовику XVI - его именовали Людовиком Капетом).

Положение же ее в собственном королевстве на момент зарождения нельзя назвать многообещающим. Юго-запад страны, Аквитания с большими сеньориями: Гиенью, Гасконью, Тулузой вообще не признавали власти парижского монарха. На севере от него фактически были совершенно независимы Бретань, Вермандуа, Фландрия, а Нормандия помимо этого была еще и всех сильнее.

Король был полновластным владыкой лишь в своем домене (коронном владении, личной собственности короля) герцогстве Французском. А потому сеньоры считали его лишь «первым среди равных». Это было в общем-то почетно, но сил не прибавляло.

В СОСЕДНИХ КОРОЛЕВСТВАХ

За Пиренеями ширилась Реконкиста - освобождение от мусульманского владычества. Испанские идальго в боях с неверными набирались сурового духа, которого хватит им на века, который закалит характер всего народа. Гордость, чувство рыцарской чести, религиозная нетерпимость, готовность к длительной борьбе и подвигу, аскетизм, сдержанность - его отличительные черты.

Признак уверенности в неизбежности конечной победы: христианские королевства стали выяснять отношения и между собой. Но до полного освобождения еще очень далеко - Реконкиста продлится до XV в.

***

Стоит поподробнее ознакомиться с тем, что творилось в эти годы в Германии и Италии. Отчасти потому, что они недавно были единым целым с Францией и не совсем еще разделили с ней сферы влияния (это «не совсем» растянется на многие столетия). А еще - там завязались тогда такие тугие узлы, что распутывать их придется всей Европой - опять же, веками.

Общеизвестный раскол Германии на множество княжеств произойдет позднее, а в то время она сплотилась под внешними ударамИ не сразу, но сплотилась. Изначально Восточно-франкское государство состояло из пяти герцогств, образованных, как правило, по принципу доминирования отдельных германских народностей: франконское (бывшая Австразия) - территория восточных франков, Саксонское - саксов, Швабское - алеманнов, Баварское - баваров и Лотарингское. Когда скончался последний германский Каролинг малолетний Людовик Дитятя (911 г.), германские сеньоры по примеру соседних французских стали избирать королей.

Главным врагом Германии были венгры. Их «навел» на свою страну отец Людовика Дитяти король Арнульф. Правитель властный, он терпел неудачи в борьбе с Великоморавским (Богемским) государством, которое возглавлял славянский князь Святоплук. Потерпев в 893 г. тяжелое поражение, Арнульф додумался натравить на Моравию паннонских степняков. Те преуспели, под ударами орд славянское государство пало (чему содействовала и кончина Святоплука).

Но призадуматься бы находчивому королю, что Великоморав-ское княжество служило для Германии щитом от венгерской угрозы. Теперь кочевники стояли на ее границах, они поняли, что противник не из сильнейших - и вскоре стали для средней Европы таким же «бичом Божьим», каким некогда были гунны (подобным же образом наш доблестный князь Святослав, разгромив Хазарский каганат, открыл дорогу на Русь печенегам).

Начались непрерывные набеги, Германия запылала. Придунай-ские степи вскоре переполнились христианскими пленниками, подвергающимися каторжной эксплуатации. Герцоги оборонялись каждый сам по себе или старались откупиться от врага, нисколько не заботясь о соседях.

В 919 г. саксонские и франконские сеньоры провозгласили королем герцога Саксонии Генриха по прозвищу Птицелов (правил в 919-936 гг.). Человек, отличавшийся добрым нравом и незлопамятностью, дела он мог вести твердо. Став королем по избранию только Двух герцогств, быстро заставил признать свои права и остальных.

Но в 924 г. в Саксонию ворвалась огромная орда степняков, а король не мог оказать им достойного сопротивления. Укрывшись в крепости, он лишь наблюдал, что творят варвары на его земле. К счастью, удалось пленить одного венгерского князя, который пользовался у своих соплеменников таким почетом, что ради его освобождения они пошли на заключение десятилетнего мира. Но Германия была обязана выплачивать дань.

Генрих не терял времени даром - он сделал вывод из того, что видел с городских стен. Тот же вывод, к которому еще за два столетия до него пришел Карл Мартелл и который существенно изменил тогда строй жизни во Франции: нужна сильная тяжеловооруженная кавалерия. Саксы же вообще не привыкли биться верхом, им по душе был пеший строй. Но вскоре, благодаря энергичным мерам короля, тяжелая конница стала ядром их армии. То же произошло и в соседних герцогствах.

Ближайшие походы Генрих Птицелов предпринял против западных славян. В военном отношении они важны были в первую очередь для того, чтобы сплотить и придать уверенности в себе воссозданному войску. Но своей репутации человека добродушного король не подтвердил: когда был захвачен главный город доленчан Гана, все мужчины были перебиты, а женщин и детей продали в рабство.

Почувствовав силу, заручившись обещаниями верности от своей знати, Генрих отказался от уплаты венграм дани. В отместку те разгромили Тюрингию и двинулись двумя ордами на Саксонию. Но одна орда была наголову разбита, а другая, наслышанная о происшедшем, обратилась в бегство, едва завидя тяжелую конную рать. На какое-то время страна была избавлена от опасности с этой стороны.

Генрих совершил поход и на датчан, соседей тоже агрессивных. Их король Горм Старый не решился вступить в битву и сразу же пошел на мировую. На уступленных им землях была восстановлена пограничная Шлезвигская марка, учрежденная когда-то Карлом Великим. Горм согласился платить дань и обеспечить христианским миссионерам свободный доступ в свою страну.

***

Сын Генриха Оттон I, вошедший в историю как Оттон Великий (912-973 гг., правил в 936-973 гг.), был провозглашен королем на всенародном собрании в городе Карла Великого - Ахене. И он был во многом под стать легендарному императору.

Начало было нелегким. Воспользовавшись сменой правителя, восстали славянские племена, выказали непокорность герцоги Баварский и Франконский. Последних поддержал старший брат Отто-на по отцу Танкмар.

Молодой король быстро решил все проблемы. При этом Танкмар был убит вассалами брата прямо в церкви, где пытался найти убежище. Мятежи, однако, на протяжении его правления вспыхивали еще не раз, со стремлением сеньоров к самоуправству трудно было что-то поделать. Но королю каждый раз все же удавалось показать, кто в стране главный. А в конце концов он «усилил руководство»: сохранив прежнее деление страны на герцогства, во главе каждого поставил своих сыновей и зятьев.

По свидетельствам хронистов, Оттон был человеком сильной воли, рожденным для того, чтобы повелевать. Пресекал непокорность, но умел прощать и быть великодушным к смирившимся. Хорошо разбирался в людях и редко ошибался при выборе помощников. К цели шел уверенно, был энергичен и не засиживался на одном месте.

Был набожен и щедр. Нрав имел веселый, но его настроение мгновенно менялось, когда нужна была концентрация усилий. Любил охоту, дружеское застолье, прогулки верхом - «соблюдая при этом, однако, королевскую важность». «Спал очень мало, а во сне постоянно разговаривал, так что нельзя было и понять - почивает король или бодрствует». Как и Карл Великий, знал языки - говорил на латыни и по-славянски. А там, где Карл вынужден был отступить, Оттон добился успеха - выучился хорошо читать и писать.

В 947 г. король двинулся на датчан, которые перед тем разбили на Эльбе германское войско и захватили Шлезвигскую марку. Оттон вернул свое и даже больше того. Народное предание гласит, что он дошел до самой северной оконечности Ютландского полуострова и метнул в море свое копье - так по старогерманскому обычаю вожди утверждали границы своих владений.

В 950 г. германское войско двинулось на богемского герцога: тот отказался от своей вассальной зависимости и перестал выплачивать дань. Чеху пришлось подчиниться и вновь принести присягу на верность.

Через пять лет, когда в Германии произошло обострение усобиц, венгры решили воспользоваться случаем: нахлынуло неисчислимое их войско. Но германские сеньоры сразу же позабыли о распрях и сплотились вокруг своего короля, на подмогу подошли и чехи. Битва произошла на реке Лех. Сначала успеха добились мадьяры, но король сам повел отборную часть войска в решающую атаку, орудуя копьем, как простой воин.

Победа была полнейшая, из венгров мало кто уцелел. Тех, кто искал спасения в бегстве, безжалостно убивали жители укрепленных пограничных селений - бургов. Плененные венгерские вожди были повешены. С убитых врагов снимали золотые колокольчики, которыми они украшали себя - эти побрякушки были отлиты из сокровищ, награбленных когда-то в немецких церквях.

Это было историческое событие с далеко идущими последствиями. Венгры вскоре предпочли перейти к оседлому образу жизни, а благодаря тому, что число невольников-христиан в их землях было огромно, они и сами склонились к крещению. ?Н 173 5

Потом произошло не менее исторически значимое вмешательство в итальянские дела. В Италии со смертью сыновей Лотаря началась борьба сеньоров и за королевский трон, дающий право на императорский титул, и за диктат над Римом - а соответственно над папским престолом (особенно усердствовали герцог Сполеттский и марграф Фриульский). К этому добавлялось постоянно вмешательство внешних сил: Византии, имевшей владения на итальянских берегах и к которой тяготела богатая Венеция, арабов, напиравших с юга, королей Германии и Бургундии.

Папы, бывшие не только духовными владыками, но и светскими правителями большой области, сами ввязывались в круговорот усобиц и внешних конфликтов. При этом они полностью свели на нет недавний авторитет римских первосвященников. Если, как помним, Григорий IV мог явиться в стан Людовика Благочестивого и навязать ему свое решение, то теперь его преемники готовы были идти на любой союз, лишь бы отстоять свою территорию.

В 895 г. папа Формоз, надеясь обрести могущественного покровителя, решил отнять корону у сполеттского герцога и передать ее германскому королю Арнульфу. Но король страшно занедужил (очевидно, был отравлен), а на папу набросилась со своими вассалами вдова развенчанного герцога. Это ли стало причиной или нет, но старика хватил удар, и он ушел в мир иной. Враги не оставили в покое даже мертвого. Труп папы Формоза был облачен в торжественное одеяние и предстал перед судилищем. После гневных обличительных речей тело бросили в Тибр.

Новые папы пошли еще дальше: в расчете на благодарность, они стали раздавать свои земли окрестным сеньорам. А те сделали из этого вывод, что теперь они вправе проталкивать на папский престол своих родственников, особенно младших сыновей.

В конце концов, первосвященником оказался восемнадцатилетний Иоанн XII. Судя по отзывам, он обладал даром вызывать симпатии, но должности вряд ли соответствовал. Время проводил на охоте, в забавах и попойках. Ходили слухи, что он пил за здоровье дьявола, а однажды посвятил дьякона в сан не в храме, а в конюшне.

Как бы там ни было, когда против него стали выступать сеньоры, он обратился за поддержкой к Оттону. Тот двинулся через Альпы в Италию с сильным войском. Короля повсюду встречали с почетом - надо думать, истосковавшись по сильной руке и покою. В бывшей яангобардской столице Павии Оттон короновался «железной короной Италии» - золотым венцом, в который был вставлен гвоздь из Креста Спасителя.

А в Риме Иоанн XII возложил на голову Оттона императорскую корону - такой платы потребовал тот за свою поддержку. Так родилась «Священная Римская империя германской нации» (962 г.). Скоро она превратится в сложную и конфликтную политическую систему, которая на протяжении восьми с половиной веков будет играть большую роль в судьбах Европы. Тогда же этот акт означал, что императорский титул переходит к повелителю Германии, под рукой которого оказалась значительная часть державы Карла Великого. В империи Оттона не хватало Франции и Бургундии.

Новый император подтвердил все привилегии, данные церкви и папскому престолу Каролингами начиная еще с Пипина Короткого. Но он взял с римлян присягу, что они никогда не будут избирать и поставлять папу без его согласия.

Однако стоило Оттону удалиться со своим войском, Иоанн XII сразу вышел из подчинения. Император вернулся и заменил его другим папой. Но история повторилась: когда германцы ушли, Иоанн опять воссел на престол - причем его поддержало большинство населения Рима. Не поленившийся вернуться во второй раз Оттон разгромил римлян «как сокол голубей» и восстановил прежний порядок.

Когда умер его ставленник, к императору прибыло римское посольство и, как положено, попросило назвать своего кандидата. Оттон долго не раздумывал: порекомендовал племянника одной очень влиятельной, но известной своим распутством дамы.

***

Надо сказать, что при всей своей благочестивости Оттон имел довольно специфический взгляд на церковные дела даже по меркам того времени. Что делать, истинная вера все еще не обрела глубоких корней в душах государей. Пример тому: отец Оттона Генрих Птицелов был страстный собиратель священных реликвий. Прослышав, что у бургундского короля имеется копье Константина Великого, он послал сказать ему: отдай мне подобру-поздорову, а не то быть войне. Бургундец предпочел расстаться со святыней.

Оттон сам поставлял епископов - хотя по каноническим правилам это было прерогативой капитула, собрания священников главной епископской резиденции. При совершении обряда епископ, как вассал перед сеньором, становился перед императором на колени, вкладывал свои руки в его и давал присягу на верность. После чего государь вручал ему кольцо и копье как знаки светской власти, а капитул вручал посох - как символ власти духовной.

Однажды, совершая обряд над сыном недавно казненного им вельможи, Оттон произнес довольно циничную фразу: «Вот тебе от меня выкуп за убитого». В других случаях епископы платили приличную сумму за свое назначение.

Император очень рассчитывал на помощь епископов и аббатов в своих делах. Щедро награждал их, раздавал во владение города и богатые именья. За это, помимо прочего, церковные владыки должны были выступать с ним в поход во главе больших конных отрядов, снаряженных за свой счет. Зачастую эти избранники государя сами были людьми диковатых повадок, как в добрые старофранкские времена. Лично участвовали в битвах не только в общих походах, но и во время усобиц, а из оружия предпочитали все ту же палицу - во избежание лишнего кровопролития.

Многие епископские города лежали на основной торговой дороге того времени - Рейне и приносили иерархам особенно обильные доходы. Это Кельн, Майнц, Страсбург.

Но были епископства особого рода. Оттон учреждал их на севере своего государства, на недавно завоеванных землях поморских (на берегах Балтики) и полабских (на Эльбе) славян. Главной их задачей была миссионерская деятельность: обращение в святую веру лютичей, сорбов, поморян, ляхов (поляков).

Вслед за проповедниками на покрытые дебрями земли двигались германские землепашцы и ремесленники. Общее руководство этой колонизацией было возложено на архиепископа Магдебурга.

Из западных славян относительную независимость сохранили только ляшские (польские) племена. Их князь Мешко (Мечислав, правил в 963-992 гг.) после долгой борьбы с германскими маркграфами отстоял свой заэльбский край и заложил основы национального польского государства. Но и он вынужден был признать себя вассалом немецкого короля. Когда же поляки в 966 г. приняли христианство, к ним был поставлен зависимый от Магдебурга епископ.

МИР КЛАССИЧЕСКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

НА СТАРТЕ ВТОРОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Мы подступили к эпохе, давно уже облюбованной людьми никудышными - мечтателями и романтиками. К славным рыцарским временам. Да и где же еще искать пристанища пораженным неясным томлением душам? Замки, крестовые походы, львиные сердца, прекрасные дамы и трубадуры. Гербы на щитах и гордые знамена, плещущие над закованными в сталь всадниками. И какие послания долетели оттуда к потомкам: «Песни» о Роланде и нибелунгах, романы о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, мистический «Роман о Розе» и куртуазная поэзия высокой любви. Как упоительно чувствовать себя сопричастным безбрежному идеальному миру, перелистывая эти страницы. Чего только не померещится потом в золотисто-розовых закатных далях…

Но те, для кого был создан этот мир, на закатные дали глазели редко. Он был для них напоминанием о том, что они родились не для суетного прозябания, а для подвигов и славы, они черпали из него свой кодекс чести. Только не надо забывать ту прописную истину, что живые люди ни в какие идеальные границы никогда не укладывались, будь это даже «рыцари без страха и упрека». Рыцарь (и то не всякий) мог быть воплощенной легендой в жарком бою или на трудном марше через горы и пустыни, у ног дамы сердца или внимая на пиру пению менестрелей. В остальное время ему других забот хватало. А его менее доблестным соотечественникам, тем, что не на коне, а хорошо, если не под копытами - подавно.

***

Предстояло встретить второе тысячелетие от Рождества Христо-• Но до его начала еще надо было дожить - а большинство хри- ф5 т Ц? г стиан на это не надеялось. Скорее, они были убеждены в обратном. С приближением 1000 года, еще на дальних к нему подступах, Европу охватил леденящий страх. Ждали конца света, Страшного Суда, на котором не многим удастся дать добрый ответ за свои земные похождения.

Почему светопреставление приурочили именно к этой круглой дате? Возможно, из привычки пугаться всего необычного. Или потому, что из средневековых представлений об историческом времени выходило, что пора бы уже. Судьбу человечества соотносили с индивидуальным уделом каждого. От первого человека Адама до Ноя - это был младенческий возраст мира. Следующие библейские вехи отмеряли его детство, отрочество, юность, зрелость. Пребывание Иисуса Христа на земле знаменовало начало старости, а ее характерные признаки - увядание, утрата земных упований, немощь, страх смерти. Это возраст, когда не строят планы на будущее, а замаливают грехи. Тысячи лет для этого вполне достаточно.

Люди забрасывали поля и виноградники, переполняли храмы, каялись, спать укладывались в гробы. Повсюду беспрерывно погребально звонили колокола. Но вот незадача - Бог миловал. И Новый год справили, а солнышко все так же катило своим путем небесным, и не свернулись небеса, как свиток… Некоторые энтузиасты еще пытались уцепиться за тот довод, что, возможно, произошла ошибка в летосчислении, или что считать надо было не от Рожества, а от Воскресения. Но от них досадливо отмахнулись и принялись за дело - наверстывать упущенное.

Надо было продолжать жить в этом не пожелавшем кануть в небытие - напротив, сильно меняющемся мире. Мире, в котором утверждался задел на будущее. Предстояла эпоха классического средневековья: где-то до середины четырнадцатого века, до того, как нагрянули Черная смерть (чума) и Столетняя война.

***

Франция становилась привлекательнее - во всяком случае, внешне. Больше становилось сел, больше возделанной земли - поля, сады, виноградники появлялись на местах чащоб и болот. Люди стали лучше питаться (главной кормилицей была пшеница), увеличивалось население. 0,4% устойчивого ежегодного прироста - это, конечно, не демографический взрыв, но тенденция обнадеживающая.

Приводились в порядок и ширились старые галло-римские города, появлялись новые - особенно вдоль рек, вставали замки. Обособлялось и совершенствовалось мастерство, оживлялась торговля: S ^ 178 §пф * плыли морские и речные суда, пылили обозы (купцов так и прозвалИ «пыльные ноги»). Не только были восстановлены римские дороги, но и упорно прокладывались новые: пусть узкие и колдоби-стые, они вливались в единую сеть, главным перекрестком которой был Париж (это где-то еще все дороги ведут в Рим).

Конечно, и гарью тянуло, и головешки чернели на месте недавнего человечьего жилья, и свежие холмики бросались в глаза по окраинам выбитых копытами полей битв. Ну, это не с тех людей началось, не ими и даже не нами закончится. Но, в общем и целом, динамика общественного бытия отнюдь не сводилась уже к неуклонной деградации римского наследия - нарождалось что-то новое, своеобразное, перспективное.

А если взглянуть поглубже - как жили и уживались, ради чего созидали и враждовали люди, как расслаивалось и укреплялось их сообщество? Церковные интеллектуалы - политологи того времени, прочертили следующие социальные границы: общество делится на тех, кто молится за всех, на тех, кто воюет, защищая всех, и на тех, кто трудится, кормя (обеспечивая) всех. Но это скорее благостное упрощение и призыв к классовому миру.

Сделаем краткий обзор, жизненного уклада в первые века очередного тысячелетия.

ФЕОДАЛИЗМ

Прежде всего, на Западе установилась система феодальных отношений. Окончательно уверовавшие в свое могущество сеньоры уже не хотели довольствоваться тем, что воины-вассалы связаны с ними лишь личной клятвой на верность, за что получают бенефиций (надел) на срок службы. Желательны были более прочные узы: чтобы господину и его потомкам служил не только сам вассал, но и дети его, и внуки. Вассалы тоже не прочь были иметь более твердую почву под ногами, хотели стать благородными потомственными воителями и держателями поместий - рыцарями. И бенефиции стали превращаться в феоды (во Франции чаще употреблялось слово фьеф).

Феод - часть владений сеньора, которую он передавал в наследственное владение вассалу и его потомкам на условиях верного несения службы. В подавляющем большинстве случаев это был земельный надел с проживающим на нем трудовым населением, но были и другие варианты. Феодом могли быть горный проход, речная переправа или мост - вассал охранял эти объекты и взимал мзду за проезд.

179 9

Договор между сторонами закреплялся оммажем - принесением присяги на верность («фуа») по процедуре, с которой мы уже сталкивались (для вящей задушевности отношений к ней добавился еще «поцелуй мира»). Подписывались соответствующие документы.

Феод мог быть отобран у рыцаря или его наследников только в случае измены сеньору - а мы помним, что по складывающимся понятиям такое деяние приравнивалось к предательству Иуды. Устанавливался такой принцип феодальной подчиненности: «сеньор моего сеньора не мой сеньор». Принцип, весьма чреватый последствиями во время смут, когда знать выказывала неповиновение королю.

Феод должен был принести его держателю доход, достаточный для снаряжения на войну и для жизни в мирное время - достаточный ему, его ближним и домочадцам. А еще надо было не забывать о материальном интересе сеньора: делать подношения, когда посвящается в рыцари его сын или выходит замуж дочь; или в экстренных случаях - когда господин угодил в плен и его надо выкупать.

Служба вассала сеньору складывалась из военной и судебной. Военная состояла в обороне крепостей и замков, в участии в набегах и походах. Но были ограничения: за свой счет вассал служил не более 40 дней и не далее определенных территориальных границ. Если сеньор желал большего - он должен был за это платить.

Трижды в год - на Рождество, на Пасху и на Троицу вассал являлся ко двору сеньора, на заседания его «курии». Там в это время решались важнейшие вопросы, и надо было вникнуть в суть дела и постараться дать хороший совет. А когда сеньор разбирал конфликты между своими подданными, надо было принять участие в суде.

Помимо этих основных своих обязанностей, вассал должен был оказать достойный прием господину, когда тот объезжал свои владения или охотился.

***

Большие личные проблемы у многих членов бедных рыцарских семей возникали в связи с тем, что феод не только нельзя было про* -зН 180 Ф 9 дать, но он еще и не подлежал разделу при наследовании. Когда умирал глава семьи, его место замещал старший сын или кто-то другой из родственников мужского пола, оставшийся за главного. Он уплачивал сеньору положенную подать (иногда до 20% стоимости наследуемого имущества), приносил присягу на верность - и вступал в права наследника. Другие домочадцы материально теперь полностью зависели от него.

Что было делать младшим сыновьям? Они могли уже быть посвящены в рыцари, но положение их при этом оставалось безнадежно подчиненным. И они или терпели, или уходили в далекие походы - в надежде обзавестись собственным поместьем - феодом на завоеванной земле, или становились клириками (явление это было массовым - отчасти поэтому устройству церкви были свойственны многие черты военной организации).

Был еще один выход, на грани криминала: охмурить и похитить дочку богатого сеньора (не своего, разумеется), жениться на ней увозом, добиться от тестя прощения - и урвать наконец свой кусок от жизни. Способствовала ли успеху таких романов нарождающаяся куртуазная поэзия? Вполне возможно.

***

Сословие феодалов, подразделившись по знатности и силе, образовало «феодальную лестницу». На вершине ее стоял король - в этом ему не отказывали даже в худшие смутные времена, хотя бы в дань памяти о его славных предках.

Потом шли крупнейшие самовластные сеньоры, герцоги и графы, повелители соответствующих герцогств и графств. Они могли выставлять многотысячные армии своих вассалов. Еще бы - в их владениях находились десятки городов, сотни селений, множество замков. Они собирали налоги в свою пользу и чеканили монету (особенно независимы были: на юге - граф Тулузский, правитель Аквитании и Прованса, на северо-западе - нормандский герцог). Большие сеньоры значительно укрепили свое независимое положение во время недавно рассмотренного нами «парада суверенитетов» IX-X веков. Основу их иммунитета составляли право суда и наказания, право взимания податей в своих землях. Наделяя их иммунитетом, король, верховный сюзерен, практически отказывался от контроля над тем, как управляются огромные области его королевства.

Эти владыки, в свою очередь, могли даровать иммунитет своим вассалам первого ряда - баронам, которым в качестве феодов предоставлялись обширные «замковые области», или баронии. Бароны были, как правило, представителями родовитой знати, которые поступили под покровительство своего сеньора не с одним только конем и мечом и не с парой деревенек: у них были свои немалые потомственные владения (повторим, что значение термина «бароны» четко так и не определилось. Иногда к ним относили только сеньоров, совершивших оммаж с самим королем - в такой трактовке это были в первую очередь герцоги и графы, а также сеньоры королевского домена - личных владений короля).

Следующая ступенька - мелкие феодалы, простые рыцари, которые в лучшем случае могли привести с собой лишь нескольких конных воинов, оруженосцев и слуг. По происхождению многие из них были вчерашними доверенными людьми простого происхождения, за расторопность, за особые заслуги или просто по доброй воле господина продвинутые в благородное воинское сословие и получившие от него во владение деревню-другую, а то и часть большого села.

Такая неродовистость многих из них стала причиной того, что простых рыцарей от знатных сеньоров отделяла резкая грань - они были им не ровня. Но не менее резкая грань отделяла рыцаря от простолюдина. У него были феод и замок, он воевал на коне в стальных латах или в кольчуге, с копьем и мечом, а главное - он был посвящен в рыцарское достоинство.

***

Это посвящение объединяло весь класс феодалов, через него должен был пройти каждый представитель воинского сословия - от самого незнатного и малоимущего до высшего сеньора и принца.

Обряд этот поначалу был светским - вернее, не христианским, языческие элементы наличествовали в избытке. Но вскоре он превратился в целую религиозную церемонию. Предшествующую ему ночь юноша должен был посвятить молитвам в храме, а наутро исповедаться и причаститься.

Сеньор вручал ему щит, доспехи, шлем, копье. Самое же главное - меч, предмет гордости рыцаря, символ его чести. Меч благо словлялся священником, а по традиции, идущей еще от языческих времен, он мог носить собственное имя (меч Эскалибур короля Артура, меч Дюрандаль Роланда).

Одна из компонент процедуры посвящения - «куле», ритуальная, но сильная оплеуха, которую наносил своему подопечному сеньор. Она служила символическим залогом того, что рыцарь стойко встретит любой вражеский удар и любой удар судьбы.

Посвящение надо было заслужить: обучиться «вежеству» - правилам хорошего тона, закалиться воинской тренировкой, приобрести боевой опыт. Не зря же легендарный граф Роланд в юные лета служил оруженосцем Карла Великого. Для полноценного образования юные отпрыски рыцарских семейств могли подолгу пребывать в замке сеньора (при этом они использовались для охранной службы и выполняли хозяйственные поручения). Сами сеньоры часто отдавали своих сыновей на воспитание или кому-то из родни, или наиболее уважаемому вассалу - главное, чтобы это были люди, овеянные боевой славой, у кого было чему поучиться будущему рыцарю.

***

Поскольку воинское сословие было правящим, войны происходили часто и военное дело было на высоте.

Основой войска была рыцарская кавалерия. Где-то в конце первого тысячелетия произошла подлинная революция - были изобретены (или заимствованы с Востока - какая разница) стремена. На наш непосвященный насмешливый взгляд - чего бы особенного? Но стремена в еще большей степени, чем седло, позволяли конному воину обрести уверенность. Поменьше думать о соблюдении равновесия, изо всех сил впиваясь коленями и бедрами в бока коню. Теперь можно было сконцентрировать свое внимание, ловкость и умение на том, чтобы поосновательнее всадить в недруга свое трехметровое копье, крепко сжатое кольчужной рукавицей, или рубануть его мечом. Само появление такого копья, не будь стремян, было бы невозможно. Лишь немногие продолжали по старинке заниматься метанием дротиков.

Более того - появилась возможность облачиться в сверхтяжелые защитные доспехи. Надеть длинную, до колен кольчугу, а поверх нее еще и стальные пластины, защищающие наиболее опасные места - вскоре они станут цельными латами. Пугающий гуманоидный Шлем, поножи, а там придет черед и коня обрядить в броню (что, впрочем, делали еще сарматы и парфяне). При этом уровень общефизической подготовки был таков, что в своих доспехах рыцари могли свободно танцевать и плавать.

За этим цветом европейского войска шли всадники младших чинов - не имеющие рыцарского звания сержанты, молодые дворяне, не прошедшие обряд посвящения.

Все большее значение в тактике того времени отводилось умелому использованию пехоты. Основой ее были ополчения, выставляемые сельскими округами и городами. Главное вооружение - луки и арбалеты (на что способен хороший стрелок - в полной мере покажут англичане во время Столетней войны). Были еще отряды пехотинцев, состоящие преимущественно из замковой стражи: на них были железные шлемы, короткие кольчуги или кожаные доспехи, усиленные металлическими бляхами. Вооружены они были копьями, рогатинами и ножами.

Возрастала роль военных инженеров - специалистов по осадам, строительству временных защитных сооружений и переправ.

***

Еще одно свидетельство принадлежности к феодальному сословию и предмет гордости - замок. Он же служил и важнейшим средством выживания в том мире.

Если не было войны с внешним врагом - господа все равно времени зря не теряли. Они не любили скучать, а потому под любым предлогом затевали «частные», или феодальные войны - междоусобицы. Таковые были их признанным правом, и французские короли тратили немало сил и нервов, чтобы удерживать своих подданных от свар.

В феодальных войнах установилось правило: «Пахарь и его вол неприкосновенны». Но в боевой горячке о правилах не всегда вспоминали, а если и помнили - было и помимо вола, что предать уничтожению и с чем очень не хотелось расстаться крестьянину и хозяину земель. Поэтому замок был жизненно необходим и для господ, и для селян. Владелец замка (шато) - шателен должен был укрыть в нем не только его обитателей, но и крестьян с их скотом и скарбом. И, конечно, же, отбить вражеское нападение.

Замок старались расположить на вершине холма - природного или насыпного (или на более солидной возвышенности - помните, как поразили князя Мышкина увиденные им в Швейцарии могучие рыцарские твердыни, взлетевшие на скалы заоблачной высоты).

Главным оплотом обороны была цитадель - донжон. По периметру холма устраивалась бревенчатая стена - за ней и укрывалось окрестное население.

Донжоны сначала тоже были деревянными. Это было дешево, но ненадежно - длительной осады они выдержать не могли, а при особо неблагоприятном развороте событий их быстро охватывало пламя. Поэтому стали строить каменные, сначала квадратные в основании, а потом цилиндрической формы. Совершенствовались осадные орудия и приемы штурма - не отставала и архитектура замков. Скоро многие из них превратились в мощные многоярусные крепости. С подъемными мостами, дозорными путями по стенам, каменными галереями с навесными бойницами, с донжоном, выросшим на недосягаемую высоту. Вот оно, то, что радует глаз, а то и вызывает необъяснимый душевный трепет, когда смотришь исторический фильм или листаешь книгу с хорошими романтическими иллюстрациями. Особенно славился Шато-Гайяр, возведенный Ричардом Львиное Сердце в устье Сены.

То обстоятельство, что замок был еще и жилищем феодала и его семьи, привнес в его архитектуру элементы дворцовых построек. Зал для приемов и трапез с огромным камином, супружеская опочивальня, не так уж редко - библиотека. И множество других помещений, жилых и хозяйственных, которые постоянно пристраивали и перестраивали. Планировка получалась замысловатая, и в темных извилистых проходах было место, где затаиться наемному убийце - чтобы всадить кому надо кинжал по самую рукоятку. Как же без этого в мрачном средневековье?

Формально кто угодно, по одному своему хотенью, возвести замок не мог. Верховным правом на строительство укреплений обладал король. Он делегировал его своим самым высокопоставленным вассалам, те, в свой черед, давали разрешения своим - и так далее. Но все равно находились субъекты, для которых закон не писан, и они сооружали свои гнезда (часто разбойничьи) самочинно.

Иногда сеньоры разрушали такие плоды самодеятельности, но обычно предпочитали не связываться. Заденешь одного, заденешь другого- примут близко к сердцу, забеспокоятся остальные… Неизвестно, чем дело кончится. Клятва в верности - это само собой, но ведь во время оммажа и сеньор клялся всячески блюсти интересы своего вассала. А эти ребята хоть и небогатые, но все как на подбор, одно слово - рыцари.

До сих пор по всей Франции, среди прекрасных ее пейзажей высится около пяти тысяч рыцарских замков, приведенных в состояние, достойное этой преуспевающей, насквозь буржуазной страны. А еще про примерно такое же количество известно, что они были - но от них или следа не осталось, или их следы - объекты археологических раскопок.

***

Помимо взаимных наскоков, феодалы значительную часть своего досуга посвящали охоте. В почете была соколиная охота (ястреб из-за его низкого полета считался непрестижной птицей). Но больше всего любили конные облавы с собачьими сворами. Высшим шиком считалось заколоть кабана мечом прямо с седла.

От такой забавы могли страшно пострадать креОхота стьянские поля, по которым очертя голову, дикой ордой проносились десятки всадников. Но тем - было бы о чем горевать. А мужики лишь молча сжимали кулаки. Не было ли это отчасти атавизмом взаимоотношений завоевателей и покоренных? Но была и законодательная база: собственник всей земли - сеньор, и он охотится в своих владениях, где ему вздумается (пройдет немало времени, прежде чем такой порядок будет пересмотрен - по крайней мере, на бумаге).

У крестьян могли возникнуть и другие поводы для обиды. Многие леса объявлялись заповедными, и охотиться - даже находиться в t 186 §пф^ 3 них - могли лишь избранные (например, те вассалы, которым сеньор даровал такое право в знак своей милости). Все прочие, застигнутые там, могли оказаться и в петле. А ведь для крестьянской семьи лесная дичь зачастую была основным источником мяса. Господа же охотились ради удовольствия, добыча была для них лишь сопутствующим деликатесом - мясо они преимущественно покупали на бойнях.

***

Еще одно излюбленное аристократическое времяпрепровождение рыцарские турниры. Возникли они во Франции в середине XI в. На широком поле два конных отряда, предводительствуемые знаменосцами, вступали в ожесточенную схватку почти всерьез: разве что слегка притуплялось оружие и высказывалось пожелание - до смертоубийства дело по возможности не доводить.

Для молодых рыцарей такие ристалища были отличной тренировкой перед настоящими битвами. В случае успеха можно было и неплохо поживиться: поверженный противник считался пленником и должен был заплатить изрядный выкуп, его конь и оружие тоже доставались победителю. Но главное - победа в нешуточном состязании приносила славу герою. Поэтому необходимо было, чтобы все узнали и запомнили, кто ты такой. Вот откуда пошли яркие гербы, красующиеся на щитах - чтобы издалека было видно (не будем забывать, что на рыцарях к тому же были закрывающие лицо шлемы - так что без герба никак не можно). Здесь же - один из важных побудительных мотивов развития геральдики.

Король, царедворцы, крупные сеньоры часто были устроителями турниров и рассылали по всей округе уведомления о них. Но у церкви было свое мнение на этот счет. Собор, состоявшийся в 1130 г. в Клермоне, постановил: погибшие в подобных нечестивых баталиях лишаются христианского погре- Рыцарский поединок бения. Может быть, церковь иногда действительно поступала так сурово, но популярность турниров росла год от года.

Вскоре характер турниров существенно изменился, а подтолкнули к этому «жюте» - поединки совсем молодых, только что посвя^- 187 2 щенных рыцарей, предварявшие большие командные столкновения. Зрители нашли, что дуэль более азартна и зрелищна, чем обезличенная свалка отрядов - и турниры стали такими, какими мы их и представляем с детства.

Длинный барьер, с разных концов которого металлизированные храбрецы несутся во весь опор навстречу друг другу с копьями наперевес. Красочные герольды - распорядители состязания. Трибуны, заполненные возбужденной нарядной публикой - все сплошь высшее общество. Здесь же - дамы сердца соперников. Одна из них повяжет свой платок на локоть гордого и радостного победителя, а другой останется досадливо прикусить губу.

ЧТО МОГУТ КОРОЛИ?

Трудновато было королевской власти в таких феодальных обстоятельствах утверждать свои права и свое достоинство. Трудновато, но надо. Капетинги никогда не забывали о славе и могуществе своих предшественников Хлодвига и Карла Великого.

Сама жизнь заставляла сплачивать страну под королевской властью. Со времен Оттона внушала серьезные опасения Германия (теперь уже «империя германской нации»), неподалеку были владения могучих арабов и Византии. Совсем под боком - боевитые и беспокойные Нормандское и Бретонское герцогства. Жить среди таких с растопыренной пятерней - жди беды.

Да и король - он ведь верховный сюзерен, первый сеньор среди других сеньоров, и никакие сеньорские амбиции ему не чужды. У него были и свои персональные владения - королевский домен.

Вот только домен этот поначалу был невелик - область Иль-де-Франс с центром в Париже. 8 тыс. кв. км между Луарой и Уа-зой, где-то семидесятая часть современной Франции. Правда, это был процветающий край, где скрещивалось много речных и сухопутных дорог. А население Парижа уже перевалило за стотысячную отметку, и жили в нем люди дельные. $ 188 gn^ *

Знаковой была идея, прозвучавшая в окончательно сложившейся тогда же, в начале тысячелетия, «Песне о Роланде». Там умирающий герой-граф последние свои слова обращает сначала к «милой Франции», и только потом - к королю.

А простой народ «милой Франции», в свою очередь, все отчетливей осознавал, что сильный единоначальник может защитить его от произвола феодалов, от их постоянных буйных разборок. Только тогда безопасными станут дороги и полнокровней хозяйственная жизнь.

А еще королевская власть - от Бога. Она передается по единокровному династическому принципу. В Реймсе, где крестился Хлодвиг, в храме Божьем происходит коронация и миропомазание властителя. Он клянется там защищать святую церковь, хранить мир и справедливо судить своих подданных.

Капетинги сделали шаг огромного значения в том же направлении, что и «Песнь о Роланде»: подобно великим императорам Древнего Рима, они провозгласили, что находятся на службе у Res Publica - общественного дела, дела всех и каждого. Это значительно укрепило в людях чувство национальной общности.

Короли действовали неустанно и целенаправленно. Два основных направления их забот: усиление своего влияния на сеньоров и расширение и укрепление королевского домена.

Ради последней цели действовали разносторонне. Некоторые владения, иногда целые графства покупались за золото, другие переходили к королю в качестве приданого или как выморочное имущество бездетных сеньоров. Или конфисковывались в случае неповиновения вассала.

На части королевских земель хозяйство велось под управлением дворцовой администрации, а часть отдавалась в ленное (феодальное) владение надежным людям. Таких лично преданных королю воителей (королевских вассалов) становилось все больше и больше.

***

Юридической основой королевской власти были подписанные королем ордонансы, или указы, зачитываемые вслух во всех округах в людных местах.

До XIII в. король собирал всех прямых вассалов на Королевский совет - чтобы помогли словами, а иногда и делом управлять государством. Самые светлые головы получали назначения на придворные должности, имеющие теперь сугубо «министерское» содержание, но названия которых по старой памяти соответствовали дворцовым службам. Так, кто-то из советников мог величаться «управляющим винным погребом» (вспомним наших стольников, кравчих, постельничих и конюших еще во времена первых Романовых).

Начиная с правления Филиппа II Августа (1180-1223 гг.) стала создаваться сложная система централизованного управления, в которую вливались весьма компетентные чиновники и юристы, получившие университетское образование на факультетах римского права.

В округах собственного домена король осуществлял свою власть и надзор через прево, наделенных военной, административной и судебной властью. По форме это были назначенные королевские чиновники, как правило, люди простого звания. Но они быстро находили общий язык с местными «сильными людьми», тем более, что прево брали на откуп сбор налогов. С XII в. были установлены должности бальи или сенешалей (бальи они назывались на севере Франции, сенешалями на юге).

Это были люди знатные, но должность их не наследовалась, поэтому они дорожили доверием короля. Вверенные им территории назывались бальяжами, а главной их задачей было следить за деятельностью всех подопечных им прево. Борьба с такими отвратительными явлениями, как богохульство, проституция, пьянство, азартные игры тоже была в зоне их особого внимания.

Мудрая предосторожность: ни сами бальи и сенешали, ни члены их семей не имели права покупать землю в своих округах. Специальный ордонанс (1247 г.) предписывал, что за бальи тоже надо присматривать - дабы они не превратились в деспотов районного масштаба.

По мере увеличения королевского домена такая система управления распространялась все шире и шире, а со временем была внедрена и во владения высших сеньоров.

Особняком стояли прево города Парижа: они обладали судебными, управленческими и полицейскими полномочиями, которыми их наделил король как сюзерен и землевладелец своего любимого города. Они избирались из верхушки бюргеров.

Хотя с XII в. все больше возрождался авторитет римского права, судопроизводство во Франции долгое еще время не представляло собой стройной системы.

Некоторые преступления судились на местном общинном уровне в соответствии с кутюмами, и ни феодальная, ни королевская власть в такие дела не вмешивалась. А кутюмы могли признавать право на кровную месть за убийство или страшные расправы с неверными женами. Считалось, что в таких случаях имеет право карать не суд, а оскорбленный род.

Феодальные суды были двух инстанций - высшей и низшей. В высшей под председательством сеньора могли решаться гражданские и уголовные дела посерьезнее: нанесение тяжких телесных повреждений, поджоги, изнасилования и прочее, за что полагался штраф размером более 60 су, а то и смертная казнь - в ознаменование чего бок о бок с судьей возвышалась виселица. Всякая «бытовуха» рассматривалась судом низшей инстанции, который был поднад-зорен феодалу мелкой руки. Но иногда сеньор объединял оба суда, не считаясь с тем, что это щелкало по самолюбию его вассалов.

По-прежнему были суды церковные. Право на суд получали крепнущие города - он осуществлялся мэрами или представителями городских общин, сеньоры судебной власти над горожанами не имели.

Королевский суд на местах вершили прево, бальи (сенешали). Но высшей судебной инстанцией был сам король - как верховный судья. Его суд считался единственно справедливым - насколько вообще может быть справедлив суд человеческий. «Рука правосудия» - один из символических знаков королевской власти, который вручался монарху сразу после миропомазания.

КРЕСТЬЯНЕ

Тяжелее всего во Франции жилось крестьянам. Это было самое подневольное сословие. Большинство из них находилось в личной зависимости, а поскольку вся земля считалась собственностью господ - за право жить и трудиться на ней платили все. Чем дальше, тем больше.

191 НИ *

Крестьяне обязаны были полностью обеспечить обитателей замка - и владельца, и его ближних, и обслугу, и стражу. Накормить, напоить, одеть, обуть, обустроить и обставить, снарядить на войну, оплатить забавы и причуды. И дополнительно снабдить наличными деньгами в виду того, что сеньор повыше тоже иногда облагает своих вассалов разовыми поборами. Господин посылает крестьян на работу

До поры до времени почти все, даже доспехи и оружие, производилось здесь же, в поместье - на хозяина работали не только крестьяне, но и ремесленники. Если господин был побогаче - ему мог быть подчинен и торгово-ремесленный бург, а то и город (о больших сеньорах и говорить нечего). Но время шло, торговля ширилась, производились и завозились все новые предметы роскоши и разные диковинки - соответственно росли барские запросы. Все больше требовалось денег, а потому все больше должен был потеть мужик - значительную долю плодов своего труда он вынужден был продавать, чтобы выручить звонкую монету.

Земля (в отношении ее использования, а не собственности) делилась на господскую и крестьянскую. Но повсюду царила чересполосица - участки феодала вклинивались в поля сельчан. Он вообще не вел какого-то своего обособленного хозяйства: крестьяне отрабатывали на его земле барщину точно так же, как привыкли работать на своей. Но при уборке урожая они должны были в первую очередь заполнить хозяйские закрома, хотя бы в это время у них самих зерно сыпалось. После жатвы все изгороди между полосами убирались и на поля выгоняли скотину - и господскую, и деревенскую. При этом происходило и удобрение земли.

По своему статусу крестьянство было неоднородно, подразделяясь на две неравные группы. Меньшую часть составляли вилланы, люди лично свободные. Это по преимуществу потомки тех франков и галло-римлян, что в опасные времена перешли вместе со своей зем*Н 192 н* лей под покровительство владельца замка, или же те, кто поселился с его согласия на его свободной земле. Они выплачивали господину оброк, но были вольны уйти от него - при условии, что найдут себе замену. Земля при этом оставалась в распоряжении феодала.

Другая категория - сервы. Люди подневольные, потомки прежних рабов и колонов, или тех, кто утратил свободу при каких-то печальных обстоятельствах - в те веселые времена возможностей для этого было предостаточно. Сервы были собственностью господина. Они переходили по наследству, их можно было продавать. Правда, последнее происходило очень редко: умелых рабочих рук не хватало, и сервы из поколения в поколение работали на одном и том же клочке земли. Делали все, что прикажут и отдавали, сколько прикажут.

Серв не мог даже выбрать себе невесту вне господских владений. И судьей ему был только его же хозяин - ни в какой другой суд он обратиться не мог. Кое-где действовало «право мертвой руки» - если серв умирал, господин мог целиком присвоить его имущество. Но так поступать было не принято, и он милостиво забирал только то, что ему больше всего приглянулось, а наследники могли жить и работать дальше.

Когда читаешь поэзию трубадуров, а они все были людьми благородного происхождения, - иногда диву даешься: откуда бралось такое классовое презрение? Ведь господа и крестьяне веками жили бок о бок, в одном замке укрывались от вражеских набегов, и в церковь ходили одну и ту же, и у одного священника крестили своих детей. Но вот: «Любо видеть мне народ голодающим, раздетым, страждущим, необогретым…» И много чего другого в том же духе. Чувствуется, что искренние слова. Сквозит той злостью, какую испытывает волк к убегающей от него косуле: как же, по праву принадлежащее ему мясо имеет наглость попытаться укрыться в лесной чаще. Так и у господина одно на уме: как бы мужик чего не утаил, как бы не поленился пролить лишнюю каплю пота. А ведь рядом - прославленные на века стихотворные послания тех же авторов к дамам сердца.

Только из церковной среды, поскольку многие клирики были выходцами из народа, могли прозвучать слова сочувствия: «Ведь у бедных сервов нет имущества, за все должны они платить тяжелым тРУДом, бегать, напрягаться, уставать; кто сосчитает их беды, их страдания, их слезы и стоны!».

Понятно почему, когда начиная с 1100 г. сеньоры стали предоставлять за плату сельским общинам «хартии вольностей»,- видя в этом способ быстро получить крупные суммы наличными, - те не скупились, вплоть до того, что по уши влезали в долги. А ведь хартии эти не несли полную свободу. Но они все же фиксировали, а значит, ограничивали обязанности крестьян по отношению к господину, отменя ^фо§ 193 §пф^ * ли наиболее тяжкие повинности, ограждали от произвола и вымогательств - для чего иногда восстанавливались в силе давно известные кутюмы, положения обычного права. Во многих случаях хартиями устанавливалось крестьянское общинное самоуправление. Важно и то, что они практически стирали границы между вилланами и сервами - крестьянство в этом смысле становилось более однородным.

А еще сельские жители, если только представлялась такая возможность, легко снимались с места. В те времена многим феодалам, получившим во владение новые земли, надо было осваивать целину: выкорчевывать дебри, осушать болота. И они заключали с крестьянами заманчивые договоры: новосел вступал в совладение землей с господином. Движение таких целинников было массовым - не только из-за социального гнета, но и потому, что во многих старых районах молодым семьям трудно было обзавестись самостоятельным хозяйством.

Память о тех мужественных первопроходцах несут в себе названия многих французских городов - тех, в которых присутствует «вильнев» (новый город), «совтер» (отвоеванная земля), «борд» (небольшая ферма), «эссар» (раскорчеванный участок).

И несмотря на все невзгоды, на феодальный гнет, усиление эксплуатации, засухи, войны, усобицы - рос качественный уровень сельского хозяйства. Не так уж много было существенных нововведений - до эпохи технологических революций было куда как далеко, но гораздо шире, чем прежде, стало применяться ранее уже известное, но запамятованное в ненастные века. Плуг с лемехами и отвалом вытеснял соху и мотыгу, появлялась более совершенная упряжь для тягловых животных, быстро росло число водяных и ветряных мельниц. Совершенствовался севооборот: повсюду переходили к троеполью.

Росли урожаи, появлялся избыточный продукт - становилось возможным выделение ремесел в самостоятельные профессии, возникновение и рост городов, расширение товарно-денежных отношений по всей стране. Получше стали жить и крестьяне: качественней питаться, привлекательнее и прочнее стали их дома и подворья.

ЗАРЯ УРБАНИЗАЦИИ

Судьбоносным для всей европейской истории явлением стал подъем городов. Мы видели, какие кризисы приводили к оскудению старых городов галльских и античных времен. Но с начала II тысячелетия положение стало меняться. Многие знаменитые и процве* NN 194 2 тающие ныне стеклометаллические нагромождения ведут свое происхождение именно от той поры.

А начало их было весьма скромным. Какой-нибудь дальновидный сеньор (или епископ, или аббат монастыря) разрешал своим сельским умельцам- кузнецам, ткачам, сукновалам и прочим заняться своим ремеслом специализированно, не обременяя себя больше крестьянским трудом. Лишь бы исправно платили оброк. Тогда как раз произошла «победа овцы над льном»: ярко окрашенные шерстяные ткани (сукно) стали вытеснять полотняные и грубые меховые одеяния, и на них рос спрос. Быстро усовершенствовалось производство изделий из металла, особенно оружия. Глядишь, и вокруг замка (или монастыря) разрастается целая ремесленная слобода.

Ее обитателей надо кормить - и появляется рынок, куда крестьяне привозят на продажу плоды своего труда. Не только привозят, но и увозят - у новоявленных протогорожан было чего купить и для хозяйства, и к празднику. Некоторые крестьяне, приглядевшись, целиком посвящают себя торговле, получив у сеньора разрешение «заниматься делом продаж».

Где оживление - там и купцы, и пошло-поехало… Не только поехало, но и поплыло. По рекам растут торговые пристани и городки. Торговцам надоедало быть «пыльными ногами» - путь по воде и безопаснее, и дешевле. Ведь на суше безобразят разбойники, да и владельцы земель не лучше - дерут плату за провоз багажа по их территории (даже с богомольцев взимают мзду за проход!). А если что свалилось со сломавшейся телеги на дорогу - это уже собственность феодала, потому что то, что лежит на его земле, принадлежит ему. Купцы, с целью защиты перевозимых товаров, объединялись в гильдии, или ганзы вспомним знаменитый северный, в т- ч. балтийский, «Союз ганзейских г°родов», или просто Ганзу).

Слобода, при мастеровитости и упорстве ее обитателей и при Удачном стечении конъюнктурных и прочих обстоятельств, стано 195 г вится признанным центром производства и торговли. Рынок становится постоянным, для чего требуется разрешение местного властителя - но тот всегда за. Он собирает плату за пользование лавками, за употребление весов и монет. А еще - немалые пошлины с приезжих покупателей и продавцов. Рынок находится под охраной господина, в знак чего на нем устанавливается шест со шляпой, перчаткой или крестом наверху (в Германии это мог быть каменный рыцарь, называемый Роландом). Ремесленники торговали своими изделиями и прямо из окон мастерских.

Происходит административное оформление новообразования: для разрешения всяких споров и конфликтов сеньор назначает особого судью, а ему в компанию торгующие избирают от себя присяжных - скабинов. Последний момент особо знаменателен. «Сунь палец - откусит по локоток». Это начало не заставившего себя ждать городского самоуправления, а там и вольности городов.

Жители поселения возводят свою церковь - помимо той, что за стеной замка. Их положение становится более привилегированным, чем крестьянское. У них есть деньги, они за все платят сеньору наличными. При срочной нужде могут и взаймы дать. Снарядить на войну, выкупить из плена. А взамен находящиеся еще в личной зависимости от него люди получали разные льготы: им снижались штрафы, они освобождались от военной повинности, получали разрешение пользоваться всем имуществом по собственному усмотрению, в конце концов, предоставлялась полная свобода.

Вокруг слободы по всему периметру возводится каменная стена - надо было быть постоянно готовым не только к труду, но и к обороне. За этой стеной по различным причинам предпочитают поселиться и некоторые представители благородного сословия. Ну, чем не город? Город и есть. А населяют его уже городские жители, а не слобожане при замке. И неизвестно, кто теперь при ком - город при замке или замок при городе. Ближайшее будущее даст ответы на все вопросы. Схожие процессы, только не с нуля, происходили и в старинных городах.

Особая статья - ярмарки. Богатым купцам было не с руки доставлять свой товар к конечному потребителю и делать закупки у производителей или мелких оптовиков. Им нужны были центры, где периодически заключались бы сделки между китами тогдашнего бизнеса. Этому и служили ярмарки, проводимые в местах пересечения основных торговых путей, пролегавших от Средиземного моря к Северному, от Дуная к Ла-Маншу. Откуда и куда только не вели эти пути.

* NN 196 *

Крупные ярмарки устраивались во Фландрии (Лилль), Иль-де-франсе (Сен-Дени). Но особенно хороши были те, что проводили предприимчивые графы Шампанские. Эти сеньоры обустроили подъездные пути, выделили большие земельные участки - и деловая жизнь кипела практически круглый год. Там собиралась элита мировой торговли. Для разрешения споров было учреждено целых два суда.

Немцы предлагали меха и кожу, англичане шерсть, фламандцы сукно и полотно. Итальянцы специализировались на предметах роскоши, шелке, пряностях, квасцах, на многих товарах из дальних стран. Они вообще были мастаки в делах и быстро обучили интернациональную торговую братию более совершенным способам заключения сделок.

Одна из теневых сторон роста денежных оборотов - развелось много фальшивомонетчиков. С ними поступали без пощады: в XII веке перед лишением жизни выкалывали глаза, а в XIII медленно погружали в котел с кипящей водой.

***

Появился слой населения, который уже без всяких натяжек можно назвать горожанами, бюргерами.

Ремесленники сначала объединялись в «ассоциации присяжных» (присягнувших на верность договору), призванные защищать права всех своих членов. Вскоре эти ассоциации превратились в цеховые объединения по профессиям, имеющие большое влияние.

У торговцев возникали свои корпорации, они договаривались с ремесленными - и вот уже появились объединения граждан города, коммуны, которые повели борьбу за городское самоуправление.

Для достижения этой цели иногда приходилось вступать в жестокую борьбу с сеньорами - так добился свободы Бурж в 1111 г. Но чаще шли на мировую. Феодалы быстро поняли, какая мощь, экономическая и политическая, произросла на их землях, и смекнули, что не портить отношения - оно и выгодней (хотя не могли не знать, что Романский собор в Пуатье кое-где на севере Франции коммуны, которые уже пришли к власти, обнаглели до того, что постановили не допускать благородное сословие к городскому самоуправлению). Благоразумные буржуа тоже понимали, что без военной силы сеньора обойтись трудно (городские ополчения не сразу станут вполне боеспособны).

Наиболее прагматичным был такой путь. Жители города договаривались с сеньором о выплате ему ежегодного ценза, еще кое о чем - например, о вооруженной поддержке в особых ситуациях, и этим откупались от многих прежних повинностей и услуг. Коммуна получала письменную гарантию своих прав, в том числе и права выбирать магистратов, призванных отстаивать городские привилегии и вершить правосудие (в оговоренных пределах).

Королевская власть сначала как-то не обратила должного внимания на происходящие «коммунальные революции». Потом спохватилась, стала осуществлять контроль за ними. Обязала некоторые «добропорядочные города» помогать государству военной силой и деньгами. Те не считали это обременительным: в короле видели противовес притязаниям сеньоров (через какое-то время союз городов и королевской власти в значительной степени будет способствовать укреплению монархии во Франции).

О ГОРОДА, О НРАВЫ,

Город - это то, что за его крепостной стеной. Когда он перебирается через нее, раздаваясь в плечах, строится новая, а старая забрасывается, ветшает и растаскивается на стройматериалы. В новой стене - новые городские ворота, иногда с подъемным мостом. В них стоит бдительная стража, которая десять раз спросит, зачем пожаловал путник и что такое в возах у торговца. Если все в порядке - взыщет положенную пошлину за право входа или въезда.

Уже за старыми стенами быстро стал вырисовываться специфический городской уклад, народилась и сразу же стала расти вширь и вглубь городская культура. Та, на которой до сих пор зиждется великая цивилизация Запада.

Города, при всей их несхожести, в чем-то были однотипны. Тот рынок, на который когда-то окрестные крестьяне привозили снедь для прокорма обитателей призамковой слободы, превратился в центральную площадь (а нынешний городской рынок теперь на соседней). Замок сеньора по-прежнему громоздится поблизости на холме, но это уже не сердцевина города, а скорее довесок к нему - от которого никуда не деться и который надо терпеть.

На центральной площади высятся собор и ратуша - здания, на которые денег не пожалели. Они, как и городские стены, главные предметы гордости и свидетельства благополучия горожан. Средневековые соборы огромны, их строительство иногда не укладывалось и в столетие. В одной части храма давно уже служили мессы, а в это время рядом, за стеной, каменщики копошились на лесах. До XII века соборы строили в романском стиле - суровом, грубоватом, без особых излишеств. Его храмы похожи на римские базилики, в плане они образуют крест. Из средокрестия в небо устремляется колокольня (по-итальянски кампанил-ла). Как можно выше - чтобы и к Богу поближе, и еще издали, при подъезде к городу было виднее.

Привлекает декор романских храмов. Скульптуры не очень-то изысканны, но они как бы соприсутствуют нам, дышат рядом с нами живой жизнью - и в то же время понятно, что они посланцы мира иного. Отчасти такое ощущение может быть вызвано тем, что это не просто декоративные элементы: если статуя напряжена, то, скорее всего, она действительно несет на себе огромную тектоническую нагрузку, она работает, а не имитирует давящую на нее тяжесть.

На стенах можно было любоваться фресками, изображающими сЦены из Священной истории или из житий святых. На стене, противоположной алтарю, как правило, призывал к покаянию и предостерегал от излишних упований на блага мира сего Страшный Суд.

Обычай этих живописных изображений был заимствован у византийцев: наряду с художественными достоинствами, они служили наглядным повествованием для неграмотной паствы.

*Н 199 NN

В XII веке появляются готические храмы. Здесь к небу рвется все, что может. Стрельчатые арки, стрельчатые своды. Даже контрфорсы стен - они как разбег крутой волны, без которого та не взметнулась бы ввысь. Внутри, в отличие от романского полумрака, царствует свет. Он проникает через огромные вытянутые окна - но это не просто проемы, это изумительные витражи из цветного стекла. Густые, насыщенные тона, выразительные силуэты фигур. Поражаемся и мы с вами - а что должен был чувствовать средневековый крестьянин, в кои-то веки добравшийся до городского храма Божьего поклониться мощам святого угодника?

Нотр-Дам-де-Пари Сен-Шапель в Париже

Все утрачивает тяжесть, все переплетено, как кружево. Никак не верится, что эта причудливая гармония поверена строгой алгеброй. Так что создателям этих храмов, архитекторам и каменщикам, секреты их собственного мастерства казались чем-то мистическим: неудивительно, что это они основали первые братства «вольных каменщиков» - масонов. В Нотр-Дам-де-Пари, в соборах Реймса, Шар-тра, Страсбурга, в других прославленных шедеврах готики в старых городах - действительно есть нечто такое, что задумаешься: может быть, их создателям и впрямь открылись какие-то сокровенные тайны мироздания? Ведь храм Божий - это подобие Вселенной, а, возводя его, человек становится со-Творцом.

* NN 200?

Готическая культура, несмотря на то, что она порою очень нату-оалистична в передаче чувств, по сути своей глубоко потустороння: позы напряжены, по земным меркам неестественны, резкие складки одежд скорее тяготеют к горизонтали, чем ниспадают вниз, как следовало бы. Изображенное не проникает «оттуда» в наш земной мир, подобно романской скульптуре - оно уводит «туда».

Вокруг собора - городское кладбище, где в обычные дни не зазорно было непринужденно прогуляться, но в дни поминовения усопших надо было обязательно навестить могилы близких и помолиться о спасении их душ.

***

По противоположную от собора сторону площади - ратуша. Это здание тоже должно было внушать почтительный трепет: горожанам недешево стоило, чтобы появилось это средоточие их власти, символ их свободы. Поэтому красивое здание ратуши венчала высокая башня с колоколом - в него звонили, созывая горожан по разным поводам (или предупреждая о том, что в городе чума).

На первом этаже был склад городских припасов. Основное помещение находилось на втором: украшенный гербами, резьбой по дереву, картинами зал заседаний и торжественных церемоний. Здесь же городские судьи разбирали дела и выносили приговоры, а непременное изображение Страшного Суда напоминало, что и им тоже придется держать ответ, насколько они были справедливы. В этом же зале заключались брачные контракты между женихом и отцом невесты, а по окончании юридической процедуры договор спрыскивали. По праздничным дням здесь устраивались танцы для избранных.

В подвале содержались преступники и ожидающие суда. Они могли находиться и в подземелье какой-нибудь крепостной башни - специальные тюремные здания были редки. Содержались все скопом, мужчины и женщины, некоторые были прикованы к стене. Пропитание и одежду должны были приносить родственники. Если же позаботиться об узниках было некому - стражники водили их днем по улицам испрашивать подаяние. Но подолгу в каземате задерживались редко - разве что несостоятельные должники маялись до тех пор, пока не уплатят все сполна (отсюда - «долговая яма»). Обычно следствие велось быстро, а к содержанию под стражей приговаривали немногих. Кому-то после суда могла выпасть горькая дорога на ту же городскую площадь. Если город имел право на смертную казнь - там стоя 201 * ла статуя рыцаря с мечом. Осуществлял казнь палач, с которым город заключал договор. Его называли «мастером острого меча», уважали и сторонились - хотя проживал он среди прочих горожан, обычно в домике неподалеку от тюремной башни. Для него большой проблемой было выдать замуж своих дочерей: по традиции многих городов, зять палача тоже должен был стать палачом или его подручным.

Способы лишения жизни были разные, от довольно безболезненного отсечения головы (хотя, кто знает) до сожжения живьем - за колГотический витраж довство, например. Преступника могли колесовать, повесить, фальшивомонетчиков погружали в кипящую воду - но распространяться на эту тему не хочется. Тогда же народ собирался на зрелище, как на мероприятие шоу-бизнеса, и в подобном же возбужденном состоянии, с явным удовольствием, созерцал торжество правосудия.

Часто казни и прочие наказания осуществлялись не на главной площади, а на месте менее престижном: неподалеку от городских ворот. Но обязательно в пределах городской стены - права карать за нею у города не было. Тела преступников в назидательных целях оставляли на несколько дней неубранными, и по ночам они становились объектом нездорового интереса. Частицы грешной плоти использовались в колдовских обрядах, были ценным сырьем для разных снадобий. Так, палец повешенного очень интересовал безнадежно влюбленных девушек - он шел на изготовление приворотного зелья, которое помогало возлюбленному получше разобраться в своих чувствах. Изредка под виселицей вырастало загадочное растение - мандрагора. Его корень напоминает маленького человечка, и существовало поверье, что оно зарождается от спермы казненного, излившейся в последние мгновения его жизни (такой физиологический феномен действительно отмечен). Корень был поистине драгоценен для всех знатоков черной магии.

Впрочем, смертная казнь - это мера крайняя. Для подавляющего большинства сбившихся с пути дело обходилось штрафами, плетьми, розгами, другими способами причинения физических страданий. Или страданий нравственных. Осужденного могли выставить у позорного столба. Была еще клетка, в которую сажали проветриться пьяниц и всяких мелких дебоширов - на потеху благонравным горожанам (если помните, в Праге еще во времена Швейка пьяных увозили прочухаться в большой корзине).

***

Обычно на главной площади устраивался фонтан с чистой водой, и собиравшиеся у него женщины вместе с полными кувшинами и ведрами растаскивали потом по всему городу сплетни и слухи из самых компетентных источников.

На площади же располагались аптека и школа. Аптекарь, помимо снадобий растительного происхождения, имел в продаже и такие панацеи, как порошок из сушеных лапок жабы или яд скорпиона. Ему обычно соседствовал лекарь. Но хотя бы эскулап и был выпускником университета или знаменитой салернской школы (в южной Италии) - толку от него было мало. Практического обучения почти не было, препарировать трупы церковь категорически запрещала - науку постигали преимущественно по древним трактатам, греческим и арабским. Так что к лекарю обычно обращались, когда больше пойти уже было не к кому. Бедняга служил объектом постоянных насмешек, был персонажем анекдотических историй, а во вРемя мора его могли порешить.

эН

Если медикам не доверяли, то дать своим детям образование многие считали необходимым. Школы устраивались при главном соборе, иногда и при других городских церквях - содержались они на средства городского совета. Учили грамоте и счету, основам религии. Преподавали, как правило, монахи и священники - человеку нецерковному требовалось заручиться разрешением епископа, а это было нелегко. Нельзя достоверно утверждать, что эти школы посещали и девочки, но то, что грамотные горожанки не были редкостью, - факт.

Были школы рангом повыше (по нашим понятиям - средние). Там преподавали еще и латынь. На ней давно уже не говорили, это был язык мертвый, но без знания ее стать клириком или чиновником высокого ранга было невозможно: это был язык богослужения, а долгое время еще и делопроизводства и науки.

Педагогика была в понятиях того времени: наказывали за любую провинность, а в положенные дни учеников пороли всех подряд. Но так же строго обращались тогда с учениками в мастерских, и домашнее воспитание было зачастую не слаще. Преобладало представление, что ребенок - это маленький взрослый, только упрямый и глупый, и обращаться с ним надо, как с нерадивым подчиненным.

Но уже складывалось, особенно в городах, воззрение на детский возраст как на качественно своеоб204 §пфф- 3 азный этап жизни человека, а на мир ребенка - с его радостями и бедами, играми и игрушками как на особый, заслуживающий уважения и внимания мир. Ребенок не маленький взрослый, это будущий взрослый. А пока - «дух детства» наполняет его.

Сторонники такого взгляда считали, что дитя - существо безгрешное и чистое («устами младенца глаголет истина»), даже наделяли его высшими способностями, недоступными многогрешным взрослым. Вот почему юный пастушок Этьен Вандомский получил от папы благословение возглавить детский крестовый поход в Святую землю (одна из самых печальных трагедий средневековья).

Но каким бы ни был взгляд на детство - кончалось оно очень рано. Девочки считались достигшими половой зрелости в 12 лет, мальчики - в 14. Начиная с этого возраста уже можно было устраивать их браки. Надо было спешить жить - век человеческий был недолог.

***

Вокруг площади располагались и жилые дома - добротные, высокие, красивые. Такие могли принадлежать только именитым горожанам - патрициату, как называли городскую знать. Земля в таком престижном месте была очень дорога.

Патрициат - богатейшие купцы, верхушка ремесленных цехов, а также те бывшие чиновники сеньора (и их потомки), которые когда-то участвовали в управлении от его имени, нащупали все ходы-выходы, понакупили недвижимости - и заняли подобающее место и в новых условиях, например, в ратуше.

Власть в городе - в их руках. Они и держатся обособленно от других, как бюргерский высший свет. Их общая задача - удержать свое привилегированное положение и передать его по наследству. А это нелегко, это тебе не мужиками командовать из замка. Горожане - народ вольный, сообразительный и горластый, поэтому, если хочешь соблюсти свой интерес, - надо и об их интересах не забывать.

Между патрициями тоже бывали нелады: как повелось, не утихала подковерная борьба в органах городского управления, а иногда так завраждуют в открытую - что твои Монтекки и Капулетти. а* что жизнь - не соскучишься. Ухо надо держать востро, а голоВУ ясной.

Патриции в первую очередь старались дать своим детям хороШее °бразование, в том числе университетское (когда таковое появи-л°сь). Чтобы заняли их место или стали видными юристами, коро левскими чиновниками, церковными иерархами. Чтобы из поколения в поколение шла в гору коммерция. И не только коммерция: патриции скупали земли у окрестных сеньоров и сами начинали уподобляться им.

***

На рядовых городских улочках картина другая. Они узкие и неимоверно грязные. В городе тесно, земля дорогая - и дома стоят впритирку друг к другу, а поэтому тянутся ввысь. Обычно они трехэтажные. Сначала строили деревянные, но после нескольких больших пожаров уяснили, что надо переходить на камень. Крыши крыли черепицей.

В первом этаже - лавка торговца или мастерская ремесленника, кухня. На втором - жилые помещения. В гостиной на виду стояла дорогая посуда: фаянсовая, из венецианского стекла; прочее, что попривлекательнее и попрестижней. Другие комнаты куда скромнее - тяга к роскоши распространилась только к XV в. Зимой в доме холодно - топили редко, старались одеться потеплее. Кстати, археологические раскопки показали, что неверно было мнение, сложившееся в надменную эпоху Просвещения - будто бы На городской улице средневековые люди были неря хами. Судя по множеству обнаруженных разнообразных умывальных посудин, они тщательно следили за чистотой своего тела. Третий этаж - это склад.

Установленная ширина улицы - не меньше длины копья, но и при соблюдении нормы двум телегам не разъехаться. Впрочем, закон писан для первых этажей, поэтому каждый следующий нависал над предыдущим. Высунувшись из верхних окон, можно было обменяться через улицу рукопожатием.

А грязь - не только от дождей, не только потому, что улицы не мощеные, и лишь у богатых домов деревянные или каменные насти% =#4 206 * лы (в королевском Париже, и то - разорились на булыжное покрытие только двух улиц). Все отходы, все нечистоты летят и льются из домов прямо наружу, и горе незадачливому пешеходу или всаднику. Но гадят не только люди, гадят и свиньи, и другие домашние животные - многие держали их в примыкающих к первому этажу сараях, а выпасали за городскими стенами, на принадлежащих городу лугах. Там же находились городские виноградники.

Про родную уличную грязь горожане рассказывали анекдоты: что в ней чуть рыцарь не утонул с конем вместе, а мужицкая телега - так и сгинула навсегда. Шли однажды нарядные знатные господа - уляпались так, что им стали милостыню подавать, принимая за нищих. Без всякого анекдота: после дождя улицы переходили на ходулях или в специальных деревянных башмаках.

***

Обитали на таких улицах в таких домах по большей части ремесленники и торговцы не из крупных - те, чьим трудом и держался город.

Людям свойственна потребность чувствовать локоть товарища. Ремесленники реализовали эту общечеловеческую потребность через цеховые объединения по профессиям. И относились к этим своим товариществам так серьезно, что даже искали для них небесной поддержки. Покровителем плотников считался святой Иосиф, сапожников - святой Криспин, оружейников - святой Георгий, живописцев - апостол Лука.

Ядром цеха, хранителями секретов своего искусства были владельцы мастерских, мастера. Из своей среды они избирали цеховых старшин, в распоряжение которых отводилось особое здание - там проходили заседания, там же хранились цеховое знамя, казна, резервные запасы сырья.

На руководство цеха были возложены закупки сырья для всех мастерских, отчасти и сбыт продукции. Мастера торговали своими изделиями прямо из окон мастерских, но всякое зазывание при этом было запрещено. Реклама была допустима только во время городской ярмарки.

Старшины следили и за соблюдением распорядка дня, и за тем, как протекает трудовая деятельность в каждой мастерской. До либеральной модели экономики люди еще не доросли, преобладало как раз обратное стремление - по возможности не допустить конкуренции. Чтобы все изготовляли продукцию примерно одного качества. ? 207 НИ * Но обязательно высокого - чтобы поддерживалась марка цеха, чтобы город славился данным изделием - ведь продавать хотелось не только своим согражданам, но и по всему белу свету. Чтобы у всех был примерно равный объем производства, и Боже упаси играться с ценами - они тоже должны быть на одном уровне.

Продолжительность рабочего дня устанавливалась одна для всех, обычно от восхода до заката - что составляло до 9 часов зимой и до 16 летом. Работа по ночам считалась серьезным нарушением, и за это штрафовали. Были ограничения на число подмастерьев и учеников в мастерской.

Особая проблема - конкуренция извне. В город могли завозить аналогичную продукцию окрестные крестьяне. Горшки, грубо сколоченную мебель и прочее - качества невысокого, но и за ценой мужики не гнались. Этим кустарям поставить препоны было довольно легко: можно было добиться запрета от городской администрации, а можно было и отправить своих подручных парнишек учинить на рынке небольшую заваруху.

Сложнее обстояло дело, когда конкурирующий товар завозили иногородние купцы. Они могли действовать через городские торговые корпорации как члены ганзы, объединяющей несколько городов. В таких случаях добиться запрета было трудно, и приходилось либо снижать свои цены, либо, опять же, брать умением - повышать качество. В этом средневековые мастера преуспели: изделия их и сейчас поражают своим совершенством.

Цех не бросал своих в беде. Устраивал умершим достойные похороны, помогал сиротам и вдовам. И более веселые дела - тоже были в ведении цеховых старшин. В честь праздника святого покровителя, в ознаменование приема нового мастера устраивались торжественные шествия, а потом пирушки.

На общегородских праздниках или во время встречи короля цеха выступали своими отдельными колоннами и старались не ударить лицом в грязь. Шли под яркими, искусно вытканными цеховыми знаменами: на них были «свои» святые, а рядом - предметы профессиональной гордости, изделия цеха. Все нарядно одеты, у всех приподнятое настроение, все поют религиозные гимны. Это были памятные события и восхитительные зрелища.

Цехи различались «старшие» и «младшие» - побогаче и победнее. Больше всех преуспевали обычно ювелиры - понятно, с каким заказчиком и с каким материалом они работали и какое требовалось от них умение. На золотых дел мастеров и учились дольше всего - восемь лет.

На высоте положения были пекари и мясники: этим можно было обойтись и без экспорта, свой брат-горожанин сам любил поесть от пуза. В мастерских поденщики, и те - если не баловались разносолами, то пива и пищи какой попроще имели от хозяина досыта.

Среди старших цехов числились оружейники и прочие специалисты по металлу. Портные, сапожники - тоже. Уже в те столетия принарядиться любили пышно и со вкусом, особенно жены и дочки состоятельных буржуа. Эти не прочь были перещеголять и феодальную знать - а чем мы хуже? В мужской одежде наиболее изысканными считались сочетания черного, зеленого и фиолетового цветов. И все отчетливее проявлялась привязанность к голубому - национальному цвету Франции. Иногда городские власти вынуждены были даже вмешиваться: под страхом больших штрафов вводились запреты на излишества в нарядах.

Статус старших цехов выражался не только в их богатстве - они имели и лучшее представительство в городском совете. Вот бондарям, плотникам, гончарам жилось потруднее. Их труд был не очень квалифицированным, это в их сферу деятельности упорно старались вклиниться деревенские умельцы.

Со временем все больше стала развиваться внутрицеховая специализация, профессии дробились. Мастера по металлу стали подразделяться на медников, оловянщиков, кузнецов. Оружейники расслоились по предметному признаку: на тех, кто производил мечи, щиты, латы, копья. Кузнецы тоже пошли разными путями внутри своих железных дел: шпоры, уздечки, подковы, стремена изготовлялись особыми специалистами. Были даже мастера по иголкам и наперсткам.

Суконщики разделились по многочисленным этапам технологического процесса: от валяльщиков шерсти, промывальщиков, шерсто-итов до раскройщиков готовой одежды. Венчавшие дело раскройЩики больше всех и преуспевали.

На некоторых стадиях, особенно подготовительных, суконное производство было очень грязным, вонючим и ядовитым. Такие мас*Н 209 и* терские, как и прочие экологически вредные, выдворялись на самые окраины и поближе к реке. Куда дальше потекут вобравшие отраву воды - горожан не интересовало. Да и, по правде сказать, силенок, индустриального уровня было еще маловато, чтобы испакостить природу капитально.

***

На нижней ступеньке цеховой иерархии стояли ученики. Семилетними мальчуганами отцы приводили их к мастеру, и если тот соглашался - в основных чертах их дальнейшая судьба определялась на всю жизнь.

Отец вносил оговоренную плату за обучение, мастер обязывался кормить ребенка, одевать и, разумеется, ввести в курс дела. Процедура передачи мальчика с рук на руки иногда происходила торжественно, в ратуше. Но дальше тянулись дни и годы будней и редких праздников. Жилось мальчикам если и не как Ваньке Жукову, то все же не сладко. Они и по дому были за все про все, и на посылках, и на ком же еще сорвать злость подмастерьям или хозяйской жене? За вину тоже наказывали сурово - мы уже говорили о педагогических понятиях того времени применительно к школярам. «Ухо мальчика - на его плече».

Но ученик был втянут в рабочий процесс, он все видел, все пробовал руками, приобщался к премудростям мастерства. И через несколько лет он становился подмастерьем, а это уже другая статья. Парень начинал получать жалованье, мог сменить хозяина. Была даже категория подмастерьев, имеющих склонность менять города и страны. То ли мир посмотреть, то ли приискать, где полегче.

Улучшить свою долю пытались и дома. Подмастерья объединялись в союзы, добивались повышения жалованья - хотя это запрещалось цеховыми уставами. Но на такое нарушение обычно смотрели снисходительно. Как терпимы были бюргеры и к тому, что парни устраивали по ночам развеселые пирушки и гулянки, бузили, дрались, горлапанили. Понятно, возраст-то какой…

Но подмастерьем можно было остаться и до лысины, и до седых волос, и до смерти. Получить статус мастера, открыть свою мастерскую было ох как нелегко.

В ранний цеховой период еще куда ни шло. В первую очередь надо было исполнить образцовое изделие, которое называлось шедевром (вот откуда пошло слово). Назначенная правлением комиссия мастеров обсуждала поделку и выносила решение: годен - не годен,

5 210

созрел - не созрел. Если шедевр был принят благосклонно - выстави коллегам угощение, и ты свой, можешь открывать мастерскую.

Но чем дальше, тем больше возникало проблем. Увеличивались сходы на пиршество - на него собирался теперь весь многочисленный цех; рос взнос в общую кассу. Все дороже обходилось обзаведение домом и мастерской, появлялись другие препоны - ив конце концов дорога в мастера становилась совсем труднопреодолимой. Звание мастера становилось наследственным, статус подмастерья - пожизненным. Вот если только жениться на хозяйской дочке… Это не было редкостью. Если у мастера не было сына, или он был никчемным балбесом - стоило приглядеться к смекалистому, работящему, незагульному пареньку. Намекнуть ему - для начала не очень прозрачно, но так, чтобы обнадежить. А там все уже в курсе, к чему дело идет, и как надо относиться теперь к скромному подмастерью. Что ж, совет им да любовь.

Увы, был и другой вариант - доступ к высокому званию открывался через женитьбу на хозяйской вдове.

***

Украшением городской жизни были праздники. Число больших церковных праздничных дней, которые были одновременно и днями отдыха, на протяжении средневековья постоянно росло. Если церковным собором 813 г. было установлено 13 таких дней, то к 1140 г. их было уже 41. Главнейшие из них: Рождество, Пасха, Благовещение, Крещение, Вознесение, Троица и другие праздники, отмечающие земной путь Спасителя и Девы Марии. Также праздники в честь наиболее чтимых апостолов и святых. В 1264 г. был установлен праздник Тела Господня.

После мессы происходило торжественное шествие. Возглавляло его духовенство, за ним следовали власти города, далее - цеховые и торговые корпорации со своими знаменами и хоругвями. Замыкали многолюдную процессию остальные горожане и сошедшиеся ради такого случая крестьяне. На перекрестках улиц устраивались временные алтари, шествие останавливалось, чтобы установить возле них раки со святыми мощами и статуи святых. Во время таких остановок могло совершаться причастие.

Особенно красочен был праздник Тела Господня, отмечаемый летом, на одиннадцатый день после Троицы. У женщин на головах ыли венки из роз, цветами украшались алтари, церковные здания, Дома горожан. Повсюду звучали торжественные гимны. фп§ 211 §пф^ 3

Народ очень любил шествие на Вербное воскресенье, в котором принимали участие все жители. Во время него происходило освящение границ города по всему его периметру. Военные победы, заключение мира, встреча короля тоже были поводами для торжественных шествий.

В праздничные дни на папертях церквей устраивались литургические представления. Это были инсценировки на темы шествия пророков, Благовещения, Рождества, явления ангела Женам-Мироносицам у гробницы Спасителя, Вознесения. Цеховые корпорации во время своих праздников заказывали миракли, представляющие жизнь их святого покровителя. Со временем на наспех сколоченных подмостках стали разыгрываться целые спектакли.

***

Особая статья - карнавал, устраиваемый накануне Великого Поста, «праздник дураков», «праздник осла» и другие им подобные массовые забавы. Они были результатом мудрого компромисса между церковью и ее простонародной паствой, которой нелегко жилось на этом свете, и ей надо было иногда предоставить возможность посмеяться над тем, пред чем она на следующий же день склонялась в благоговейном трепете. Или хотя бы в шутовском условном мире карнавала пожить жизнью, в которой все повседневные социальные установки вывернуты наизнанку.

Церковь запрещала только ношение во время карнавала масок животных и переодевание мужчин в женщин и женщин в мужчин. Но во время всеобщего веселья и разгула - кто вспоминал о запретах?

В карнавале охотно участвовали и клирики низших рангов. Они были просто незаменимы в пародийных церковных процессиях, которые шествовали не из врат храма, а наоборот - к вратам.

По всему городу передвигались шутовские ватаги, снаряженные на средства цехов и городских властей. Молодежь, да и бюргеры поJ ^ 212 9 старше с хохотом присоединялись к ним. Шуточки, песнопения очень двусмысленного или попросту фривольного содержания, дурачества. Выходки - которые в обычный день могли бы счесть оскорбительными, но сейчас на них никто не обижался. Разве что когда учинялась насмешливая катавасия под окнами немолодой вдовы, сочетавшейся законным браком со смазливым юнцом.

Битва карнавала и Великого поста

Знаковое событие праздника - «битва карнавала и Великого поста». «Карнавал» воплощался толстяком, взгромоздившимся на винную бочку, его оруженосцы олицетворяли всякие пороки и излишества - греховные, но соблазнительные. А «великий пост» был тощим монахом, скачущим на палке, ему сопутствовали не менее унылые Добродетели. И вот между ними разгорался смехотворный рыцарский поединок. Толстяк, конечно же, побеждал, а поверженного доходягу швыряли в воду. Хотите увидеть все это воочию? ПосмотриТе на картины Питера Брейгеля.

Конечно же, от всего этого веет духом язычества, духом диони-сииства. Но ведь это была благотворная отдушина. С первым ударом соборного колокола, призывавшего к вечерней службе, лица менялись - начинался Великий Пост.

Без маленьких радостей не обходились и будни - иначе что за жизнь?

Игры были незамысловаты, но и люди простодушны, и предавались им со всей страстью. В наследство от древнего мира достались метание оружия, игры в шары, в мяч. Что делали с мячом - подробности до нас не дошли, но известно, что для игры «же де пом» кожаный мяч требовался больших размеров и был очень тяжелым. Его так туго набивали шерстяными или шелковыми оческами, что он резво отскакивал от земли, а игроки из предосторожности надевали толстые рукавицы.

Источником засасывающего азарта были кости. В Париже их изготовляли целых семь мастерских! Играли в них и по простейшим правилам - у кого сколько очков выпадет за раз, и по усложненным алгоритмам. Но правила четко зафиксированы не были, каждый трактовал их, как хотел, к тому же находились мухлевщики (например, несимметрично утяжелявшие кубики) - и часто возникали драки.

Карты появились сравнительно поздно, лишь в конце XIV столетия. Гораздо раньше добрались из Индии шахматы. Сначала это было развлечение сугубо аристократическое, фигурки вытачивались из ценных пород дерева или слоновой кости. При этом произошли метаморфозы: визирь на европейской почве стал королевой, слон - судьей или епископом (а к концу средневековья - дураком). Вскоре к шахматам пристрастилась и буржуазия. Помимо костей и шахмат, бытовали и другие настольные игры.

Городские власти пытались бороться с азартными играми, потому что эти забавы часто заканчивались разорительными проигрышами и поножовщиной - но безуспешно.

Конечно же, проблему не обошло стороной и духовенство. Церковь ввела классификацию игр: спортивные (разрешенные), умственные

(допустимые), азартные (запрещенные). Но и ей в конце концов пришлось ограничиться запретом на азартные игры для клириков.

Чего-то удалось добиться королю Людовику Святому (XIII в.) - при нем было запрещено изготовление костей. А еще он выбросил в море шахматы, которые завидел у своего брата во время плавания в крестовый поход. Но больше святых королей не было.

***

Иногда можно было обойтись и без игр. Просто посидеть вечером дружной компанией в трактире за кружкой вина или пива (дай Бог, не последней). Обсудить насущное, посудачить, погорланить песни или, пока еще не ударило в голову, исполнить хором что-нибудь постройнее. Пели и то, что принесли с собой из деревни первые горожане, и то, что сложилось на новом месте, стало городским фольклором.

Бытовало и времяпрепровождение очень распространенное и попросту необходимое - но неоднозначное. Мыться горожане предпочитали в банях. С раннего утра на улицах раздавались крики: банщики и банщицы возвещали об открытии своих заведений. Их было по несколько в каждом городе, в Париже к концу XIII в. число бань достигло двадцати шести.

Мылись в больших ваннах или бадьях. Служанки заполняли их горячей водой, а потом разбавляли холодной, доводя до угодной клиенту кондиции. Были парные отделения. Кому требовался влажный пар, того накрывали поверх ванны простыней. Здесь же предлагали свои услуги парикмахеры (цирюльники). Они не только стригли и брили, но и делали кровопускание - распространенную тогда процедуру, способствующую поднятию общего тонуса организма. Считалось, что таким образом удаляется «дурная кровь».

В банях оказывали еще один вид услуг, весьма популярный. Из-за которого позднее, с открытием Америки, заведения стали прикрывать, борясь с распространением «неаполитанской болезни» - сифилиса. Многие банщицы были одновременно проститутками, и Услуги их стоили недорого. Уединившись в отдельной комнате, поплескавшись в теплой водице, парочка перебиралась на стоящее рядом вместительное ложе. Кого-нибудь из слуг отправляли в ближайший трактир - чтобы принес выпить и закусить. В знаменитом «Романе 0 Розе» такие гигиенические процедуры воспеваются как «мирской пРаздник», отрада души и плоти. ^- 215 ИИ- 9

Влекли людей и целебные геотермальные ванны. ВАхене их принимал еще Карл Великий. Были восстановлены купальни на источниках в Оверни, которые высоко ценились в римскую эпоху. Больные ревматизмом часто получали там исцеление.

***

Кто-то оказывался вне общества по воле судьбы, кто-то отдалялся от него сам.

Повсюду можно было видеть небольшие каменные кельи, притулившиеся к церкви, к кладбищенской ограде, к крепостной стене. В них спасались от суеты мира сего добровольные затворники - в большинстве своем женщины. Конечно, чтобы так распорядиться собой, надо было иметь особый склад души. Религиозность, стремление к мистической сосредоточенности, отвращение к заурядному повседневному бытию, страх перед ним.

К маленькому окошку, проделанному в стене убежища, тянулись люди: затворник или затворница, погруженные в глубокие размышления, имеющие возможность взглянуть на жизнь со стороны или откуда-то свыше, могли удостоить духовной беседой, помочь человеку разобраться в себе. Город содержал таких отшельников за свой счет, а церковь своими настоятельными советами старалась направлять их деятельность.

На папертях церквей постоянно толпились нищие. На какие только врожденные дефекты и увечья там было не насмотреться! Немощные, убогие взывали к людскому милосердию. В их среду, как повелось, втирались бесстыжие прохиндеи, ловко симулировавшие недуги или даже калечившие себя ради такого дела. Они пытались заправлять всею нищенскою братией, поделить городские храмы на сферы влияния.

Со временем на пожертвования богатых горожан и церкви для нищих и калек стали строить приюты - госпитали. Там о несчастных заботились монахи и монахини, совершая подвиг христианского человеколюбия. Особенное старание проявляли госпитальеры (иоан* 216 НИ? ниты) - члены монашеского ордена, образованного в Палестине во время крестовых походов. Иногда из Рима следовали даже замечания в адрес некоторых монашеских орденов, что они слишком увлекаются заботой о телесном здравии людей в ущерб проповеди слова Божьего, а совершая хирургические операции - нарушают запрет на пролитие крови.

Кому трудно было рассчитывать на людское сострадание, так это самой несчастной части тогдашнего человечества - прокаженным. Считалось, что страшная болезнь обрушилась на человека как Божья кара за совершенные грехи. И внешне они производили отталкивающее впечатление: ороговевшая кожа делала лицо похожим на львиное, тело покрывалось язвами, отваливались пальцы. Человек буквально гнил заживо. В особенно пораженных проказой районах число больных достигало 3% населения.

При первых признаках заболевания человека изгоняли из города, и он мог найти приют только в специальном поселении - лепрозории, устроенном вдали от городских стен. По пути туда он должен был постоянно греметь трещоткой, чтобы прохожие не приближались к нему.

Оказывать помощь обитателям лепрозория было высшей христианской доблестью для монаха. Одним из самых прославленных деяний короля Людовика Святого было омовение ног прокаженным - повторение подвига Франциска Ассизского.

В 1321 г. разыгралась страшная трагедия. Во время очередной эпидемии разнесся слух, что прокаженные отравляют колодцы, и тысячи больных людей были безжалостно истреблены.

Другая категория отверженных - евреи. Их было много во французских городах. Они стали растекаться по всему миру во времена Римской империи, особенно после разрушения Иерусалима в 70 г. и подавления вспыхнувшего вскоре нового иудейского восстания.

Заклейменные как враги Христовы, распявшие Спасителя, они вынуждены были носить на одежде отличительный знак - кружок, а проживать могли только на особых улицах. В больших городах несколько таких улиц образовывали целый квартал - гетто. Свободно избирать род деятельности они не могли. Но их религия не возбраняла занятие ростовщичеством, а для христиан на этот счет существовали запреты. Срочная же потребность в деньгах у людей возникала часто (см. «Скупой рыцарь» Пушкина), поэтому многие евреи обосновались в финансовой сфере - чему до сих пор не рады потомки их гонителей.

Статус их был ненадежен. О том, чтобы быть принятыми в число граждан города - не могло быть и речи. Пришельцы считались

5- 217 9

находящимися под покровительством короля, но когда поднималась волна жестоких погромов - от этого покровительства прока не было. Такие расправы участились с начала XII в., когда прошел слух о совершаемых иудеями ритуальных убийствах христианских детей. Короли тоже порою были склонны к произволу: Капетинги не раз изгоняли из страны поголовно всех евреев, а потом с них же брали немалую плату за право возвращения и за… королевскую защиту.

Даже если оставить в стороне такие эксцессы - ив повседневной жизни евреи испытывали постоянные психологические стрессы. Их могли ни с того ни с сего оскорбить, издевательски дернуть за бороду. Мальчишки швыряли вдогонку камнями. И дело не только в религиозной розни, не только в ростовщичестве. Средневековое общество настороженно относилось к отклонениям от его норм поведения, а эти: расхаживают в чудных черных одеяниях, носят пейсы и непривычно длинные бороды, между собой общаются очень эмоционально, с резкой жестикуляцией. Не наши люди.

ВЫСОКАЯ КУЛЬТУРА

Трубадуры, труверы, менестрели, ваганты. Даже у тех, кто лишь приблизительно знает, что значат эти слова, они вызывают одухотворенное чувство (вот и Высоцкий не очень знал: у него трубадуры это те, кто «протрубили во дворе»). Но вот если в тот же ряд поставить жонглеров - как-то не в строку. Причем здесь циркачи?

Трубадуры - южнофранцузские лирические поэты-певцы. А слово это происходит от глагола trobar - «находить». Находить рифмы. Мы теперь таких называем другим старинным словом - барды, «Исполнители авторских песен» - народ все больше из интеллигенции. А трубадурами были и сеньоры высшей руки, вплоть до графа Ту-лузского Гильома IX, и бюргеры, и выходцы из народа, бродившие по дорогам от замка к замку. Но все они исполняли то, что сочиняли сами. А могли и не исполнять, передоверяя плоды своего вдохновения жонглерам - профессиональным бродячим комедиантам и исполнителям. Или менестрелям, которые были и исполнителями, и композиторами, а могли и сами стихи писать.

Вот образчики рифмованной поэзии трубадуров в переложении вер-либром (перевод Н.И. Озерской):

«Когда в мае дни становятся длинными, а издалека доносится сладкоголосое пение птиц, мой блуждающий дух уносит меня от сюда; я вспоминаю о своей далекой любви и переполненный желанием, в тревоге и задумчивости, не замечая ни весеннего цветения, ни пения птиц, тихо бреду по дороге».

«Никакая другая любовь, кроме моей далекой любви, не принесет мне счастья, потому что нигде в мире нет женщины лучше и благородней, чем она. Рядом с ней, чистой и безупречной, я бы навеки остался пленником сарацинского короля».

Но кто они, эти дамы сердца, к которым с такой изысканной страстью обращаются авторы? Возлюбленные в простом человеческом смысле или же объекты возвышенных платонических чувств? Это загадка. Спорят литературоведы, спорят историки. Есть серьезные основания полагать, что плотская компонента отсутствовала, а неоднократно проскальзывающие намеки на интим - не более чем слегка фривольные, но условные элементы куртуазной игры. Следуя такому взгляду, истоки культа «прекрасной дамы» следует искать в поклонении Деве Марии и святым женщинам: те же высокие чувства были перенесены на достойные поклонения земные образцы, попутно слегка пополнившись понятиями мира сего.

Другие же исследователи склонны утверждать, что куртуазная поэзия - свидетельство свободы нравов, утверждающихся на верхних ступеньках феодальной лестницы, чуть ли не сексуальной революции.

Как было на самом деле - пусть выясняют специалисты, а мы будем думать, кому как больше нравится. Для нас достаточно того, что поэзия трубадуров была одним из истоков утонченной аристократической культуры средневековья. Той культуры, которая в архитектуре и изобразительном искусстве воплотилась в готическом стиле. Интересно, что к этому поэтическому направлению принадлежало около двадцати женщин - одни как поэтессы, другие как исполнительницы.

219 '

Несколько позже на севере страны зародилась поэзия труверов. Считается, что она вдохновлена творениями трубадуров, занесенными жонглерами в замки и дворцы правителей Шампани и Фландрии.

«Песнь о Роланде» послужила основой для становления жанра героических песен, исполняемых бродячими певцами перед обитателями замков под торжественное музыкальное сопровождение. Готическая статуя Мадонны

От них - прямой мостик к многочисленным рыцарским романам, стихотворным и прозаическим (особенно хочется отметить такого мастера, как Кретьен де Труа). На их страницах могли оживать герои кельтских преданий (король Артур, королева Гинер-ва, чародей-друид Мерлин, трогательные Тристан и Изольда), но жили они в идеализированном рыцарском мире. Жажда славы и стремление заслужить любовь дамы - основные побудительные мотивы развития сюжета. В этот мир проникали и сказочные персонажи (феи, карлики, великаны), и напряженная, зовущая к подвигу религиозность (поиск Чаши святого Грааля - мистической Чаши евхаристии, в которую во время Распятия была собрана кровь Иисуса Христа), и сложные аллегорические образы - иногда несколько надуманные.

В XIII в. аристократическая литература проникла в среду бюргеров и получила там популярность. Но куртуазная манерность и вымышленный мир рыцарских романов не очень соответствовали душевному складу скорее практичных, чем склонных к мечтательности горожан. И они сделали свой собственный вклад в мировую литературу.

Это была литература грубоватая, но полная жизни: фаблио - «побасенки», небольшие стихотворные комические повести, анекдотические новеллы.

Буржуазия набирала силу и чувствовала это, поэтому в городской литературе быстро появляются элементы «идеологической борьJ ^ 220 -Л бы». Высмеивается чванство аристократов, косность и жадность духовенства. Появляются свои герои. Неунывающий рубаха-парень, плут и умница Тиль Уленшпигель - персонаж интернациональный. Мы знаем его по роману фламандца Шарля де Костера, жившего в XIX веке, но становление характера его героя происходило в те далекие времена среди народов северной Франции, Нидерландов и Германии. Из басен и веселых сказок родился «Роман о Лисе», где типажи средневекового общества приняли звериные черты. Глупого и злого рыцаря Волка, могучего, но ограниченного графа Медведя, прелата Осла и правящего ими короля Льва - всех их дурит, как хочет, пройдоха - горожанин Лис.

В городах родился средневековый народный театр - разухабистые бытовые комедии, которыми потешали толпу на ярмарках.

Весьма оригинально творчество вагантов - «вечных студентов», совершавших многоверстные переходы по всей Европе из одного университета в другой в поисках знаний и из любви к свободе. В их поэзии органично соединились высокая ученость и молодой задор, тяга к радостям жизни и пристальный, чаще критический взгляд на окружающий мир.

***

Знаковое событие - появление университетов. В Италии Болон-ский университет появился еще в XI в., Парижский же оформился как самостоятельное учебное заведение около 1200 г. Но возник он не на пустом месте.

Мы видели, что уже во времена Карла Великого при монастырях стали создаваться школы. И не все они ограничивались, подобно вновь возникающим городским, обучением детей. Многие шли гораздо дальше. Помимо «семи свободных искусств»: грамматики, риторики, логики (диалектики), арифметики, музыки, астрономии (составлявшей неразрывный комплекс с астрологией), геометрии - кое-где преподавались начала богословия (теологии), философии, юриспруденции, медицины. Их учащиеся считали себя студентами - подобно своим итальянским собратьям по тяге к знаниям. Особенно славилась школа при соборе Парижской Богоматери.

Сам процесс обучения прогрессировал. До XI в. изучение богословия и философии сводилось преимущественно к усвоению непогрешимого текста Библии и признанных комментариев к нему. Позднее сложилось более живое общение преподавателя со студентами, одной из главных целей обучения стало привитие навыков ведения дискуссии. ^- 221 и*- 9 Преподаватель задавал тему, кто-то из студентов готовил по ней доклад, когда он выступал с ним - происходило свободное обсуждение. Причем попутно преподавателю могли задаваться самые разнообразные вопросы. Такая форма обучения преобладала и в Парижском университете. Его появление было связано в значительной степени с тем, что монополия церкви на образование привносила в него догматический характер, а люди хотели чувствовать себя свободнее.

У сограждан сразу стали возникать сомнения - не чернокнижием ли там занимаются. С другой стороны, студенты - молодые здоровые парни, да еще исполненные чувства собственного интеллектуального превосходства, порою вели себя похуже подгулявших подмастерьев. В 1207 г. преподаватели и студенты создали свою корпорацию - чтобы противостоять участившимся нападкам населения и местных властей.

К 1215 г. при поддержке папы университету был утвержден устав, обеспечивший ему немалые свободы. Он был освобожден от уплаты налогов, по многим вопросам вышел из-под юрисдикции местных властей и получил возможность самостоятельно организовывать учебный процесс и составлять программы обучения.

Вскоре произошло подразделение студентов по «нациям», или землячествам, в которых были объединены студенты одной национальности (за знаниями стекались отовсюду, особенно много было немцев). Каждая «нация» избирала своего прокуратора, а те уже избирали ректора.

Выделились факультеты. На младшем (подготовительном) преподавались «семь свободных искусств», а после него желающие переходили на один из старших: теологический, правовой или медицинский. Во главе факультетов стояли, как и по сю пору стоят, деканы.

***

Парижский университет может гордиться тем, что в нем сначала учился, а потом преподавал великий богослов и философ итальянец Фома Аквинский (1226-1274 гг.). Католическая церковь удостоила его звания «ангельского доктора», причислила к «учителям церкви». Одна из его заслуг - он сумел совместить философские и научные трактаты Аристотеля с учением церкви, и ясная мысль античного гения стала служить тому, что истины веры и разума перестали рассматриваться как понятия совершенно разных уровней. В своей собственной философской концепции Фома тоже исходил из того, что Божественная мудрость и человеческий разум имеют точки сопри косновения. Его больше всего восхищало и вдохновляло живое чувство, что мир не костенеющий продукт былого акта творения - он постоянно воссоздается волей Господней.

А ведь «ангельский доктор» мог таковым и не стать, не прояви он огромной настойчивости. Его отец, южно-итальянский граф Лан-дольф без особой радости наблюдал за тем, как один из его сыновей, толстяк Фома с малолетства тянется к книгам. Братья его - мальчишки как мальчишки, грезят рыцарским званием, а этот… Даром, что силы немереной (его прозвали еще и Немым Быком. Немым - потому что был несколько косноязычен).

Но отец был рассудительным человеком: всегда можно найти взвешенное решение. Фома был отправлен на обучение в монастырь Монте-Кассино, по завершении которого граф прочил его в аббаты. Что ж, тоже неплохо - почетно и доходно.

Однако восемнадцатилетний отпрыск пожелал не в аббаты, а в Парижский университет - продолжить образование на теологическом факультете. Тут уж отец ни в какую, но сын тайком сбежал. Сеньор Ландольф отправил в погоню за строптивцем путных своих сыновей в сопровождении множества слуг, и тем с большим трудом удалось сломить яростное сопротивление толстяка и доставить его связанным обратно.

Отец посадил молодого человека под домашний арест, все ближние не жалели красноречия на уговоры. Для пущей убедительности привели ему девицу необыкновенной красоты. Но несуразный опять пришел в ярость, выгнал прелестницу взашей, и с ним все стало ясно. Отпустили Фому в Париж, и поехал он к своей великой славе…

***

Немного об основной материальной базе культуры - о письменности и книгах.

Писали на разных материалах. Как и в античные времена, высекали надписи на камнях, но делалось это гораздо реже. Больше не увековечивались на мраморе тексты законов и важнейшие указы верховной власти, как это было в Греции и Риме. Теперь усилий заслуживали только краткие назидательные надписи на надгробиях, на стенах и сводах храмов и замков.

В первые века христианства самым расхожим материалом был папирус. Но этот египетский гость не очень подходил для влажного французского климата, а мусульманское завоевание Ближнего Востока вообще закрыло вопрос. Последний сохранившийся документ На папирусе относится к 672 г.

После папируса в широком ходу был пергамент - должным образом обработанная кожа молодых животных. Из шкур ягнят изготавливали материал для повседневных записей, телячьи применялись для создания богато изукрашенных книг.

Материал это был прочный, но дорогой. Поэтому одна и та же поверхность могла использоваться по многу раз - предыдущая надпись смывалась или счищалась.

Листы пергамента могли сшиваться и переплетаться, образуя привычную нам книгу. А иногда они сшивались друг за другом, и получались рулоны длиной в десятки метров (подобно древнерусским столбцам).

В XIII в. на юге Франции впервые появились бумажные мельницы, перерабатывавшие хлопковые очески и древесные опилки - дубовые и буковые. В XV столетии пергамент полностью уступил место бумаге.

Главным местом возникновения книг долгое время были монастырские скриптории, обычно соседствовавшие с библиотеками. Переписка Библии требовала не менее года сосредоточенного труда, и для психологической разрядки писцы или рисовали на полях что-нибудь забавное, или изображением указующего перста привлекали внимание читателя к наиболее важной, на их взгляд, части текста. Так родилась средневековая книжная миниатюра. Вскоре роскошные фолианты стали украшаться произведениями профессиональных художников-миниатюристов.

К XIII в. и в повседневной жизни письменный текст все чаще стал заменять устную речь. Широко распространились нотариальные конторы, в которых составлялись и заверялись многочисленные гражданские акты. Усложнилось делопроизводство в королевских, княжеских, епископских, городских и прочих канцеляриях, возрос штат писцов в них. Деловые записи стали обычным делом для купцов и цеховых мастеров. Для всех этих нужд стал применяться более наклонный, удобный для скорописи шрифт.

АБЕЛЯР И ЭЛОИЗА

Выдающийся мыслитель Пьер Абеляр (1079-1142 гг.) вошел в историю и как автор глубоких и смелых философских трудов, и как главное действующее лицо любовной драмы такой силы и такой сложности, каких до этого немного было в те века (если вообще были).

Абеляр был богат и знаменит. Как философ он стоял у истоков получившего впоследствии широкое распространение концептуализма: той точки зрения в жарком «споре об универсалиях», согласно которой общие понятия (универсалии) хоть и обладают сущностным бытием лишь в Божественном разуме (аналог - Платоновы «эйдо-сы»), но и в человеческом сознании они обретают некоторую реальность, представленную понятиями, порожденными богоданной способностью схватывания общего (абстрагирования).

Это что касается высот интеллектуальной деятельности, а на более общедоступном уровне Пьер Абеляр возглавлял пользующуюся известностью парижскую школу Иоанна Росцеллина (из которой вышло несколько высших иерархов церкви и даже один папа римский). Кроме того, это был мужчина видный, с красивым тонким лицом и изысканными манерами - он имел немалый успех у прекрасного пола (неспроста наш замечательный писатель Николай Семенович Лесков смастерил потешное словцо «бабеляр»). То, что он делал духовную карьеру, не было помехой.

И вот в Париж возвращается из монастыря, где воспитывалась, шестнадцатилетняя красавица сирота Элоиза Фульбер (1101-1164 гг.). Рано лишившись родителей, она находилась на попечении своего дяди по отцу, каноника Нотр-Дама, тоже носившего фамилию Фульбер. Тот, по обычаю своего круга, и отдал ее на воспитание и обучение в обитель. В монастыре маленькая Элоиза всех поражала своими способностями. Она в совершенстве овладела не только латынью и греческим, но и древнееврейским, с увлечением прочитала все доступные тогда сочинения античных классиков. И вот монастырская выучка позади, повзрослевшая очаровательная умница опять у дяди.

Судьбе было угодно, чтобы мэтр Абеляр приметил Элоизу. Что она ему понравилась - не то слово, и философ начал приступ с обходного маневра. Он нанял комнату в доме Фульбера, а в качестве платы обещался обучать девушку нескольким иностранным языкам. ф»Э 225 §пф Дядюшка согласился: он понимал, что такой талант, как у его племянницы, грех зарывать в землю. Но будучи человеком суровым, дал указание: почаще строго наказывать ученицу.

Тридцативосьмилетний наставник произвел на юную монастырскую воспитанницу впечатление неотразимое. В придачу, судя по воспоминаниям самого Абеляра, несколько раз дело действительно доходило до розог, но это оказалось не мерой дисциплинарного воздействия, а физической близостью, от которой еще больше распалилась взаимная страсть (возможно, здесь одна из причин некоторой странности их последующих взаимоотношений). Очень скоро Пьер и Элоиза стали любовниками, а дядя Фульбер только ушами хлопал, внимая отрывкам долетавших из-за двери иноязычных фраз.

Из воспоминаний Абеляра: «Любовь закрыла нам глаза. Наслаждение учить ее любви превосходило тончайшее благоухание всех прекраснейших ароматов мира». Из письма Элоизы: «Какая королева, какая принцесса не позавидовала бы тем моим радостям, которые я испытала с тобой в постели?»

Простодушный Фульбер только тогда вник в истинный смысл происходящего, когда застукал парочку. Его огорошил и другой сюрприз: племянница ждет ребенка. Скандал он устроил страшный, но вероломный педагог спешно переправил возлюбленную к своей родне в Бретань. Там она родила сына, которого нарекли Астролябием.

Между мужчинами состоялось объяснение. Абеляр соглашался на брак, но при условии, что он останется тайным - дабы не пострадала его карьера каноника.

И тут происходит неожиданное: Элоиза решительно против венчания. Возможно, она не хотела связывать узами своего милого, но, скорее всего, дело не только в этом. В одном из позднейших писем к нему женщина признавалась, что ее куда больше устраивало положение любовницы, даже девки при нем, чем звание законной супруги.

Все же обряд состоялся: в маленькой церквушке на окраине Парижа, в присутствии Фульбера и минимального числа приглашенных. Однако жили молодожены порознь, встречались, как любовники - к величайшему негодованию дяди.

Вскоре весь город говорил о тайной любви известного философа и племянницы каноника собора Богоматери, о том, что у них есть ребенок. Старик объявил во всеуслышание, что это не беззаконная связь, что это супруги, живущие в освященном таинством браке. А Элоиза опять учудила: стала твердить, что не было никакого венчания, и все тут. i NN 226 НИ-: 2

Чтобы спокойнее переждать, пока спадет накал общественных пастей, Абеляр пристроил супругу в монастырь, и их свидания происходили прямо в монастырской келье. Фульбер же истолковал происходящее по-своему: негодяй упек его племянницу в обитель, чтобы самому привольнее было развратничать, с кем вздумается. И поклялся отомстить.

Месть его была жестокой. Старый каноник нанял нескольких уголовников. Подкупленный слуга открыл им ночью дверь в дом своего господина - и свершилось злодеяние, о котором непритворно скорбели многие парижские дамы. Абеляр был оскоплен.

Виновным дело не сошло с рук. Исполнителей схватили и отправили на каторгу, у Фульбера конфисковали имущество и лишили его сана. Но потерянного не вернешь. Потрясенный свалившимся горем Абеляр удалился в монастырь Сен-Дени. Жену он тоже убедил принять постриг.

Беда не приходит одна: на богословско-философском фронте тоже пришлось пережить удары. Церковные иерархи обрушились на учение Абеляра, из которого следовало, что только Священное Писание следует принимать как должное, все же творения отцов церкви и ее догматы подлежат разумному обоснованию. Получалось: «Понимаю, чтобы верить». А общепринятой считалась позиция Ансель-ма Кентерберийского: «Верую, чтобы понимать». Дело дошло до того, что сочинения Пьера Абеляра были осуждены на церковном соборе. Обвинения выдвигались серьезные: неверие во всемогущество Бога, порожденная гордыней завышенная оценка возможностей человеческого разума.

Тем временем Элоиза на деньги, данные ей мужем, основала новый монастырь и возглавила его. Они стали снова встречаться. Поговаривали, что в ту недобрую ночь злодеи небрежно сделали свое дело, и у бывших супругов были возможности не только для содержательных бесед. Все может быть, но это Элоизе тогда было только двадцать восемь - Пьеру же перевалило за пятьдесят, это был человек, истерзанный и душой, и плотью. Переписка их длилась довольно долго. В последнем письме Элоизы есть фраза: «Прощай, мой возлюбленный, мой супруг. Приветствую тебя, мой духовный учитель».

^ После того, как воззрения Абеляра осудил Суассонский церковный собор (1140 г.), он обрел пристанище в знаменитом монастыРе в Клюни, аббатом которого был Петр Достопочтенный. Это был видный религиозный мыслитель и писатель, по его инициативе был переведен на латынь Коран - чтобы опровергнуть «сарацинскую ересь» не голословно, а на основании ее первоисточника (чему он и посвятил немало сил).

В Клюни Абеляр написал широко известную и сегодня автобиографию «История моих бедствий» и свой главный философский труд «Да и нет», в котором впервые систематизированы основные положения средневековой схоластики. Его перу принадлежат созданные на протяжении многих лет трактаты по богословию и педагогике (последние предназначались сыну Астролябию), поэтические произведения.

Элоиза после смерти мужа еще двадцать два года была аббатисой своего монастыря, мудрой и человечной. Память об Абеляре была драгоценна для нее все эти годы - столько любви и света подарил ей этот единственный мужчина в ее жизни. Похоронили ее рядом с мужем. Потом несколько раз производились перезахоронения, и теперь они лежат на парижском кладбище Пер-Лашез - по-прежнему бок о бок.

РЕЛИГИЯ и жизнь

Особенно активно монахи стали выступать на первый план общественной жизни в преддверии достопамятного 1000 г.- когда »….? Реликварий христианское человечество с трепетом ожидало светопреставления и Страшного Суда. Среди всеобщего смятения прозвучали голоса подвижников, призывавших достойно приготовиться к грядущему испытанию: отрешиться от взаимной злобы и постоянных распрей. Эта проповедь привела к возникновению широкого движения за «Божий мир». Духовные лица и миряне собирались на съезды, на которых постановляли: «Отныне никто не должен врываться в церковь, оскорблять монахов, хватать крестьян, грабить купцов, забирать скот». Составлялся договор, присоединившиеся к которому давали клятву не затевать усобиц самим и препятствовать вооруженной силой, когда кто-то попытается их устроить. z

NN 228 И*

В 989 г. синод, собравшийся в западной Франции, в области Пуату, постановил, что виновные в кровопролитии будут предаваться проклятию.

Особое миротворческое рвение проявляли «черные монахи» (по цвету ряс) клюнийского монастыря. Монастырь Клюни был основан в 910 г. близ Макона в Бургундии герцогом Аквитанским. Устав его был весьма суров. С одной стороны, покровительствовавшие обители благочестивые представители высшей знати ставили себе задачей бороться духовными средствами со своевольной разгульной жизнью феодального сословия (наиболее значительные аббаты монастыря раннего периода его существования Одон и Майол принадлежали к родам виднейших сеньоров). С другой - руководители обители хотели снискать доверие простого народа, которому не по душе были далекие от евангельского идеала нравы значительной части духовенства.

Одним монастырем начинание не ограничилось. Образовался целый Клюнийский орден: суровый устав приняло множество обителей Бургундии, Аквитании, северной Франции - как старых, так и вновь основанных. Аббат Клюни считался архиаббатом - он назначал аббатов других общин. Орден не зависел от местных духовных и светских властей - он подчинялся непосредственно папе.

Помимо аскетической проповеди, повышенное внимание уделялось молитвам о спасении душ усопших. Заупокойные службы проводились в часовнях, возведенных в обителях ордена богатыми родственниками в память о своих дорогих навеки ушедших. Их имена постоянно поминались в соборных литургиях. Всеми забытые бедняки тоже не оставались без земной молитвы об их душах - 2 ноября было объявлено Днем всех усопших. 1000 г. не принес того, что ожидали, прилив покаянных эмоций пошел на убыль. В этих условиях требование всеобщего и полного Божьего мира оказалось чересчур завышенным. В преддверии Страшного Суда еще можно было постараться забыть об обидах, но в отсутствие такой перспективы без выяснения отношений людям никак было не обойтись. Тогда клюнийцы умерили свой порыв: в 1040 г. на синоде в Аквитании впервые прозвучал призыв к «Божьему перемирию» - приостановлению военных действий с вечера четверга Д° утра понедельника, на то время, когда честные христиане должны вспоминать о страданиях и Воскресении Спасителя. Земной же мотив инициативы звучал следующим образом: «Чтобы всякий в эту п°ру без страха перед врагами своими, под охраной Божьего мира Мог свободно совершать свои дела». Вскоре дополнительно было про- ^фп§ 229 к возглашено, что войны должны прекращаться на время празднования Рождества и Пасхи.

В подкрепление этого решения повсеместно стали создаваться ополчения, призванные обеспечивать соблюдение перемирия. При этом кое-где дело принимало оборот, неожиданный для учредителей движения. Миротворцы-простолюдины стали весьма агрессивно набрасываться на любые подозрительные сборища вооруженных феодалов. Поначалу ополчения устраивали им разгром, но в конце концов стали терпеть поражения от латной рыцарской рати.

Еще одним важнейшим направлением деятельности клюний-цев стала борьба с симонией - обычаем покупать духовный сан за деньги, особенно распространившийся со времен немецких Генриха Птицелова и Оттона Великого (термин «симония» происходит от новозаветного Симона Волхва, вознамерившегося купить у апостолов ниспосланный им Господом дар творить чудеса). Эта церковная коррупция расценивалась как злоупотребление божественным установлением. В более широком плане клюнийцы добивались от духовенства чистоты нравов, отречения от земных благ - только такие пастыри могут устремлять души к Царствию Небесному. А то у прелатов слишком много энергии уходило на стяжание богатств ради роскошной жизни и на организацию военных походов.

В XI в. на какое-то время усилилось монашеское течение, находящее идеал земного существования в затворничестве, отшельничестве. Опорой его стала Пармская обитель во главе со святым Бруно. В те годы прославилось много канонизированных впоследствии святых отшельников. В противовес этому, с конца XI в. большую популярность обрел орден цистерцианцев, принципиально придерживающихся коллективности как в своем быту, так и в служении. Они сыграли большую роль при освоении целинных земель.

Но монахи этого ордена больше тяготели к тихой сельской местности, избегали соблазнов и шума городов. В то же время значительная часть мыслящего духовенства уяснила, что надо быть ближе именно к городской среде. Там пульсирует интенсивная многогранная жизнь, появляются школы и университеты, зарождаются и сталкиваются новые идеи, в том числе богословские. Поэтому появляются «нищенствующие» ордена. Их братья мобильны, они сами стремятся в городскую толпу, чтобы простым, всем понятным языком нести в народ слово Божье, сопровождая проповедь назидательными жизненными историями. Монахи-францисканцы без раздумий становились уличными жонглерами - лишь бы найти путь к сердцам людей.

В то же время церковь не уставала бороться с еретиками, на чем мы подробнее остановимся позднее. Сейчас же приведем такой факт: в 1022 г., в разгар движения за Божье перемирие, в Орлеане сожгли на костре множество еретиков-манихейцев.

***

Остатки язычества сохранялись во всех сферах жизни человека, и повсюду церковь вынуждена была вести с ними борьбу. Борьбу тем более трудную, что суеверия зачастую переплетались с христианскими обрядами и представлениями (иначе и быть не могло, если вполне легальное направление тогдашней научной мысли, - алхимия была причудливой смесью античной и восточной мудрости, теологии и магии).

В обычае было поклонение источникам, озерам, священным рощам и лесам. А то еще завелось такое вот кощунственное действо: совершались массовые паломничества в Домб (близ Лиона) для поклонения могиле святого Гинефора, а на самом деле этот Гинефор был охотничьим псом, в порыве гнева убитым своим хозяином («у попа была собака»).

«Все в руцех Господних», поэтому церковь не могла мириться ни с магическим, колдовским воздействием на будущее, ни с попытками предсказания его. Тем более, что самая благодатная пора для гаданий была на святки - в двенадцать зимних дней между Рождеством и Крещением. А услышав крик кукушки первого мая, человек обретал надежду на то, что в этом году уже не умрет (предшествующая ночь - та самая знаменитая Вальпургиева, когда ведьмы и прочая нечисть слетаются на метлах в гости к сатане на Брокен или на Лысую гору).

Предусмотрительные хозяева сберегали обгорелое полено, которым топили очаг в рождественскую ночь - оно должно было обеспечить достаток в доме. В определенные дни накрывали стол для дамы Абонды (или «дамы Изобилия» - церковь отождествляла ее с языческой Дианой или со злодейкой Иродиадой, погубившей Иоанна Крестителя). И совсем уж непотребное использование святой воды и освященных просфор в магических целях: чтобы приманить пчел в Ульи, обеспечить хороший урожай с поля или уберечься от сглаза.

С чем-то приходилось мириться - особенно с тем, что становилось компонентой городской культуры. На улицах устраивались шествия с драконами, знаменитыми «тарасками» (интересно, что еще этРуски называли Тараской одного из своих демонов - какой же *Н 231 НИ- к глубины корни могут быть у этого обычая!). Карнавальные маски, искажающие богоданный образ человеческий, горожане тоже снимать не собирались.

И совсем особая статья - вера в появление душ умерших в мире живых людей. По учению блаженного Августина, такое возможно только для святых, прочие же смертные обретают вечное пристанище в той обители мира иного, которую заслужили. А если кому из живых что-то такое и примерещилось - то это дьявольское наваждение.

Но люди верили как в само собой разумеющееся в привидения, в «дикие охоты», в «Месни-Эллекен» - ночные кавалькады душ погибших рыцарей и в прочие подобные феномены. Причем верили в них во всех слоях общества, и с этим нельзя было не считаться.

В конце концов, вера в гостей с того света закрепилась и в представлениях служителей церкви. Сложилось такое истолкование их визитов. Существуют не только рай и ад, существует еще чистилище: для тех, кто хоть и наделал делов в своих земных странствиях, но не до такой степени, чтобы быть обреченным на вечные муки. В чистилище не сладко, это юдоль страданий - но там есть надежда на прощение. И есть редкая, но все же возможность в призрачном виде явиться к живым людям, чтобы просить их о церковном поминовении. Ибо молитва церкви доходит до Неба и бывает услышана там, умаляя муки несчастных и приближая срок прощения.

***

Стремясь регулировать всю жизнь средневекового общества, церковь удостаивала пристальным вниманием и область сексуальных отношений.

Изначально мнение было однозначным: тот способ деторождения, который присущ роду человеческому, есть следствие грехопадения первых людей - Адама и Евы. И если для сохранения божественного дара - жизни - необходимо, чтобы люди плодились, то нельзя забывать и о греховной стороне процесса. А для индивидуального человека лучший выбор - девственность, полный отказ от половых отношений. Это средство для достижения ангельской чистоты душевной, прямой путь к спасению. Понятно, что это мало кому доступно, а в глобальном масштабе совершенно невозможно. Тем не менее и люди обыкновенные должны помнить, что телесная близость допустима только в освященном церковью браке, и единственная цель ее - зачатие новой жизни, а никак не плотские утехи. Всякое там изощренное искусство любви - ни-ни. Делать дело следует попросту и только ночью, а иначе может родиться урод.

До XI в. согласно религиозным запретам воздерживаться следовало до 250 дней в году. Но росли города, развивалась светская культура, люди стали лучше осознавать и больше ценить свою индивидуальность. Как результат, запретным стало только время Великого поста, период беременности и срок покаяния женщины после родов. Медаль повернулась даже обратной стороной: иногда супругам приходилось воздерживаться по доброй воле ради ограничения рождаемости, так как прерывание полового акта считалось недопустимым вмешательством в естественный ход вещей.

Перестали считаться греховными связи холостых мужчин с проститутками, что касается женатых - ну что поделаешь, слаб человек. Половые отношения были признаны полезными как важный фактор укрепления брака, и жена могла обратиться с жалобой на супруга в суд, если он был немощен или невнимателен к ней. Чаще стали допускаться повторные браки. Не осуждалась больше плотская радость - в естественных, разумеется, пределах. Мастурбация, гомосексуализм и всякое подобное по-прежнему отвергались категорически, склонность к таким отклонениям приписывалась еретикам, евреям, сарацинам и прокаженным. Наказание за супружесткую неверность

Супружеские измены всегда карались строго - и по языческим понятиям, и по христианским. И церковь иногда терпимо относилась к тому, что суд вершился не ею, а по нормам обычного права. Когда-то преступницу могло ждать сожжение живьем, прелюбодей становился объектом кровной мести. Но нравы смягчились, и любовники отделывались или пробежкой голышом «по главной улице с оркестром» - то есть под веселое и глумливое улюлюканье толпы, или должны °Ь1ли вынести телесное наказание у позорного столба.

В XIII-XIV вв. юристы стали приравнивать гражданские браки к церковным. Но о равноправии в семейных делах мужчины и женщины речи пока не шло, да на то были и объективные житейские причины: обычно совсем еще юная девушка, почти девочка, выходила замуж за вполне зрелого, состоявшегося мужчину.

На бездетные браки по-прежнему смотрели насмешливо - супругам приходилось терпеть жестокие злые издевки. Но у кого-то были другие проблемы, и распространены были аборты, провоцирование всякими снадобьями выкидышей, умерщвление младенцев. Однако кто попадался - пенять оставалось только на себя.

ЕВРОПА НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ДЕЛ

ФРАНЦИЯ - НАЧАЛО ДИНАСТИИ

Первые Капетинги, правившие после основателя династии Гуго Капета, особо выдающихся деяний не совершили. Но стоит обратить внимание на некоторые интересные моменты их царствований и их судеб, чтобы лучше почувствовать, к чему стремились короли, каковы были пределы их могущества и кто пытался эти пределы положить.

Роберт II Благочестивый (971-1031 гг., правил в 996-1031 гг.) оправдывал свое прозвище. Он был не только набожен, но еще и глубоко разбирался в вопросах веры, так что даже на соборах епископов был не лишним. А еще был образованным человеком, поклонником свободных искусств. В военных делах тоже кое-чего стоил. И слыл человеком незлобивым и милостивым: прощал преступников, даже заговорщиков против собственной особы. Когда наглый вор сорвал золотое украшение прямо с королевской мантии - это сошло ему с рук. Король умел дружить с виднейшими своими вассалами, даже с герцогами Аквитанским и Нормандским - которые вассалами себя по большому счету и не считали.

Но при всем своем благочестии, в 998 г. он был отлучен папой Григорием V от церкви: государь в порыве чувств развелся со своей законной супругой Сусанной, дочерью итальянского короля, ради Берты Бургундской. А та к тому же состояла с ним в близком родстве, и брак по церковным установлениям был попросту недопустим. Но влюбленный король угрозу отлучения проигнорировал и сделал так, как хотел. Что там было дальше между молодоженами - Бог весть, мы же знаем только то, что детей у них не было. Но вскоре ооерт неожиданно расстается с Бертой и женится на Констанции, Дочери графа Тулузского.

Это, надо думать, был династический брак по расчету: посредством него объединялись север и юг королевства. В личном же плане третья по счету королева была так своенравна, что государь, хоть на какое-то время и поддался ее напору, потом стал в открытую жить одновременно и с ней, и с ее предшественницей по опочивальне. И постоянно добивался от папы, чтобы тот все же признал его брак с Бертой законным, а от этой его бы избавил.

Но Констанция оставалась при исполнении до самой смерти короля (она пережила его на год) и родила ему четырех сыновей. Любимчиком ее был младший, Роберт. Его и хотела она видеть наследником престола, и стала восстанавливать короля против двух старших, Гуго и Генриха - полностью задействовав при этом все свойства своей натуры. В результате нелюбимые принцы долгое время вынуждены были вести жизнь странствующих рыцарей, лишенные почти всякого содержания. Гуго так и умер в опале в молодых летах, но Генрих в конце концов примирился с отцом и был объявлен законным наследником.

***

Генриху I (1008-1061 гг., правил в 1031-1061 гг.) пришлось еще хлебнуть от материнских щедрот: Констанция после смерти мужа предприняла еще одну попытку усадить на трон Роберта. Подняла на наследника могущественных сеньоров, и те было разбили его. Но на защиту Генриха встал нормандский герцог Роберт Дьявол, а с человеком с таким прозвищем дела лучше не иметь (о нем разговор еще будет, и довольно скоро). Младший брат оставил свои притязания и удовольствовался герцогством Бургундским.

Генрих был смелым воином, а воевать ему приходилось много. Но отцовского ума он, видно, не унаследовал, и авторитет королевской власти при нем существенно упал. К тому же его угораздило рассориться с новым герцогом Нормандии Вильгельмом (о нем разговор и предстоит подавно - это Вильгельм Завоеватель), от которого потерпел жестокое поражение.

Нам же, русским людям, этот король особенно интересен тем, что его второй супругой была героиня известного фильма Анна Ярославна, дочь великого князя Киевского Ярослава Владимировича Мудрого.

Фильм получился занимательный. Отчасти, может быть, потому, что поле для свободного сценарного творчества было необъятным - о французской королеве с берегов Днепра на самом деле известно очень мало.

Но все же след на новой родине она оставила приметный. Ее сын, будущий король, по желанию матери был наречен Филиппом - именем, довольно распространенным на Руси. Во Франции же до нее детей так называли редко, а вот после Филиппа I в разное время королевством правили целых пять его тезок - не считая Луи Филиппа, предпоследнего французского монарха (правил в 1830-1848 гг.). Анна Ярославна, королева Франции

Овдовев, Анна Ярославна основала монастырь. Но аббатисой его не стала, а предпочла выйти замуж за Рауля де Крепи, графа Валуа, который ради неутешной славянки бросил свою жену. Око церкви опять не дремало: супругов отлучили, Анна была лишена права появляться при дворе. Лишь после смерти Рауля в 1074 г. она получила туда доступ.

Но это будет потом. Первой же заботой Анны Ярославны после смерти мужа-короля был унаследовавший престол семилетний русский полукровка Филипп I (1053-1108 гг., король в 1061-1108 гг.). Она назначила ему опекуна - графа Фландрского, и тот был фактическим правителем до своей смерти в 1067 г.

***

Воцарившемуся отроку Филиппу было всего четырнадцать. Из него мог бы получиться дельный король - голову имел ясную, был склонен к острой шутке и насмешке. Но, видно, в его характере органически сочетались славянская лень и французская страстность. Современники рисуют его как толстого обжору и развратника. Хотя политическое чутье имел неплохое, и на его счету несколько успешных походов во Фландрию и Бретань.

Но никуда не денешься - лень-матушка. Распустились не только сеньоры, еще увереннее почувствовавшие себя ни от кого не зависящими господами. В собственном королевском домене склонные к Разбою рыцари строили замки у больших дорог и грабили конного и пешего. Такие разбойничьи гнезда появились у самых ворот Парижа, и король не мог выехать из своей столицы без некоторой опаски.

Когда стала утрачивать обаяние первой молодости его супруга Берта Фландрская, Филипп упек ее в один из своих замков, а сам стал оказывать усиленные знаки внимания красавице Бертраде, жене графа Анжуйского. Та бросила своего мужа - и был заключен союз, по церковным меркам ни в какие ворота не проходящий. В 1095 г. французское духовенство отлучило голубчиков от церкви, на следующий год это сделал папа Урбан П. Король вроде бы обещал покориться воле первосвященника и даже развелся со своей милой, но жил с ней по-прежнему, будто ничего и не произошло.

Папа отлучал их еще несколько раз, но, видно, сам не очень настаивал на полном выполнении своих санкций - ведь король Филипп хоть и не отправился лично в крестовый поход, но помощь крестоносному движению оказывал немалую. И вообще он был хорошим католиком.

Так что все шло своим чередом, пока не настал день Бертраде оплакать своего супруга, невероятно располневшего в последние годы жизни.

***

Грехи отца своего, при котором феодалы распоясались дальше некуда, пришлось смывать с лица страны его сыну Людовику VI Толстому (1081-1137 гг., правил в 1108-1137 гг.).

Да, он унаследовал от отца склонность к полноте, зато во многом другом был полной его противоположностью. При всей своей доброте и приветливости по отношению к любому человеку, он был отважным и энергичным борцом за восстановление порядка в стране. Но сначала ему надо было отстоять собственные права.

Сын отвергнутой законной королевы, он подвергся атаке своего единокровного брата и его сторонников-сеньоров, науськиваемых экспансивной Бертрадой. Было жестокое поражение, но была и конечная победа.

Тогда настало время искоренить беспредел рыцарей-разбойников: не было числа жалобам пострадавших епископов, аббатов, городов, купцов. А экземпляры отморозков из рядов благородного воинского сословия выдвинулись уникальные.

Гюг де Пюизье - плевать хотел на все церковные отлучения и проклятья. Грабежи, насилия, убийства следовали одно за другим. Когда подступали королевские войска - «он кусался и бросался на всех, как разъяренный бешеный пес на цепи».

Сам король во главе своих отрядов трижды штурмовал и сжигал его замок. В конце концов схваченный, Гюг был отпущен велико душным государем под страшную клятву прекратить свои злодейства Куда там! Тут же принялся отстраивать и укреплять свое логово. Но даже пленив разбойника снова, Людовик не вздернул его, как следовало бы, на первом суку. Он лишил его имения и всего достояния, и туТ - кто бы поверил: то ли совесть заговорила в громиле, то ли почувствовал страх Божий, но Гюг отправился замаливать грехи в Палестину, ко Гробу Господню.

Вошел в историю и некий Тома де Марль, сир де Куси. Этот мало того что бандит, еще и садист, изувер. В подвалах замка он измышлял все новые мучения для своих пленников. Но пришел и его черед - Тома закончил свою черную жизнь в королевской тюрьме. При этом и в смертный час не сознался, куда упрятал награбленные сокровища (быть может, до сих пор ожидают какого-то счастливца).

С вопиющим произволом было покончено, но с дежурными грабежами, творимыми рыцарской беднотой на большой дороге, особенно в местах безлюдных, вряд ли что можно было поделать. Здесь установились даже какие-то нормы: «пыльные ноги» смотрели на такие наезды как на неизбежный рэкет и были готовы раскошелиться в разумных пределах. Но бывало и хуже - когда взбесившиеся псы (вернее, волки) предпочитали не оставлять свидетелей.

***

Именно этому королю, человеку высокой души, выпало встать во главе первого в истории Франции национального порыва - если не всей страны, то северных ее областей. Внешнеполитическая конъюнктура сложилась так, что на Людовика готовы были двинуться сообща английский король Генрих I и германский император Генрих V. Народ, все сословия сплотились вокруг своего короля, вокруг орифламмы - боевого королевского знамени, вырезанного, по преданию, из покрова святого Дионисия Ареопагита (I в.) и переданного Людовику монастырем Сен-Дени.

Вряд ли в бою была бы одержана победа, силы были не равны - ио судьба оказалась благосклонна, а может, и Бог миловал. Император скоропостижно скончался, а без него и англичанин поостыл.

Случай такого патриотического сплочения долгое время оставался единичным - но важно, что он был.

Теперь надо вернуться немного назад и подняться повыше, что-1 окинуть взглядом окрестную Европу. А там творилось такое, что только пока не очень затрагивало Францию - но еще как затронет. - ф,§ 239?

НОРМАННСКИЙ ДУХ

Полностью офранцузившиеся по языку и культуре - нормандцы, тем не менее, уберегли в хорошей сохранности те повадки, что достались им по наследству от отцов и дедов - викингов. И нет-нет, да беспокоили берега окрестных морей. Впрочем, теперь их манила под парус не только страсть к наживе и битве. Они стали ревностными христианами, поэтому часто большими группами отправлялись в паломничество ко Гробу Господню в Палестину.

В 1015 г. сорок возвращавшихся из Святой Земли нормандских рыцарей помогли жителям южно-итальянского Салерно отстоять свой город от нападения сарацин. Очевидно, это навело их на какие-то мысли. И не только их, но и их слушателей на родине, которые жадно внимали рассказам вернувшихся пилигримов о славных приключениях, о тех дарах природы, которыми щедры благословенные земли Средиземноморья, о чудесах Востока, которые прибывают в итальянские гавани в трюмах перегруженных кораблей. Нам уже знакомы подобные рассказы - им внимали прирожденные скандинавы среди своих серых скал. Теперь нормандцы решили тряхнуть сравнительно недавней стариной.

С места стронулось немало неприкаянных душ, не находивших себе покоя в полумирной феодальной жизни с ее смехотворными межзамковыми разборками. Высаживаясь на побережье южной Италии, они возводили опорные твердыни, а оттуда совершали нападения на города. Многие здешние приморские земли находились под властью Византии, и пришельцам на руку оказалась ненависть населения к грекам. Нормандцам повсюду сопутствовал успех.

Особенно отличились двенадцать сыновей небогатого рыцаря Танкреда Отвиля. Старший, Гильом Железная Рука, провозгласил себя графом Апулии. А его братец Роберт превосходил всех хитростью, за что получил прозвище Гискар (Лукавый). Однажды страже итальянского городка предстало такое зрелище: небольшая группа горько рыдающих паломников несла на плечах гроб с телом скончавшегося в дороге товарища. Они горячо умоляли допустить их в город, чтобы по-христиански предать тело освященной земле. Лопухи открыли ворота, из гроба сразу же выскочил воскресший Роберт Гискар, рассовал по жадно тянущимся рукам мечи - а все остальное было делом веками отработанной техники.

Однажды Роберту удалось взять в плен самого папу Льва IX. Но кому бы еще, а уж ему-то хватило ума после такой удачи не куражиться над пленником и не требовать за него огромный выкуп. Совсем напротив - Гискар проявил смиренную почтительность, а римский первосвященник в благодарность утвердил за ним все завоеванное. Лев IX вскоре скончался, но союз святого престола с норманнами просуществовал многие десятилетия.

БРОСОК ЗА ЛА-МАНШ

Основной свой удар нормандцы нанесли не за тридевять земель, не в Италии. Главный приз ожидал их за узким проливом, в Англии. На сцену мировой истории выходит Вильгельм Завоеватель (1027- 1087 гг.).

Отцом Вильгельма был герцог Нормандии, за исключительные свойства души прозванный Робертом Дьяволом. Тот, который, как мы помним, помог Генриху I утвердиться на французском престоле. А еще вспомним, что есть такое выражение: «дьявольски привлекателен».

Предание гласит, что однажды нормандский герцог возвращался с охоты и увидел у ручья стайку девушек, полощущих белье. Красота одной из них буквально сразила его, но он поступил не так, как мог бы позволить себе сеньор такого ранга. Роберт послал к отцу Гарле-вы (так звали девицу), простому кожевнику, своих приближенных если не с предложением руки и сердца (герцог был женат), то чего-то около того. Кожевник было вознегодовал, но его уговорил сменить гнев на милость обитавший поблизости мудрый отшельник - очевидно, старику дано было заглянуть в будущее. Гарлева стала подругой Роберта Дьявола. Вскоре у них родился мальчик, которого назвали Вильгельмом. Отец души в нем не чаял и воспитывал без всякой поправки на незаконнорожденность.

Через семь лет герцог собрался в Иерусалим, поклониться Святым местам. Из такого трудного путешествия не все возвращались, и он перед уходом объявил сына Вильгельма своим наследником. Неизвестно, были ли у него мрачные предчувствия, но все произошло по наихудшему варианту: во время паломничества Роберт скончался. Многие нормандские бароны взметнулись: побочный сын не Должен встать во главе государства, основанного скандинавскими викингами. Но были и другие, что рассудили: им выгоднее сплотить зн241 * ся вокруг плода нежной любви, который сам пока мало что смыслит в происходящем. Началась буйная усобица.

Смута закончилась в 1042 г., когда сторонники Вильгельма захватили важный замок Арк. С облегчением вздохнула вся страна - вне зависимости от того, кто кого когда-то поддерживал. Это казалось уже пустяком по сравнению с военными бедствиями, которые пришлось вынести. В том же году пятнадцатилетний герцог был посвящен в рыцари.

Не все сразу улеглось: были еще и мятежи, и заговор, во главе которого стоял друг детства. Сердце Вильгельма ожесточилось. Он приказал сровнять с землей замки неверных сеньоров. Во время войны с графом Анжуйским проявил крайнюю жестокость. Когда шла осада Алансона, его защитники однажды высыпали на стену и стали размахивать бычьими шкурами, выкрикивая: «Кожа! Кожа!» - явно намекая на профессию деда герцога по матери. Пришедший в ярость Вильгельм приказал отрубить руки и ноги всем захваченным ранее в плен алансонцам, после чего окровавленные конечности были заброшены в город метательными машинами.

Когда наступило некоторое замирение, герцог задумался о женитьбе и продлении рода. Ему приглянулась Матильда, дочь графа Фландрского Балдуина. Сватовство было такое, что не верится, было ли подобное возможно даже в те, малопонятные нам времена. Получив сначала отказ, Вильгельм тайно проник в Брюгге, где пребывал Балдуин со всем своим семейством. Подкараулил девушку на паперти, и когда та выходили из собора - грубо схватил, бросил в грязь, нанес несколько сильных ударов кулаком - после чего вскочил на коня и умчался.

И что же? Девушка долгое время была тяжело больна, но отцу объявила о своем непреклонном решении: ее мужем будет только герцог Нормандский. О, женщины… И - о, мужчины. Граф - отец согласился, и в 1056 г. в замке О (так и назывался) сыграли свадьбу. Не знаю, счастливо ли, но они прожили вместе 27 лет (до кончины Матильды в 1083 г.).

***

Через несколько лет подошла пора одного из величайших событий мировой истории - завоевания Британии.

Англия жила тогда очень неспокойной жизнью. Постоянные набеги датчан сменились их целенаправленной и упорной экспансией - они вознамерились подчинить себе страну.

* 242 2

На какое-то время это им удалось. В 1019 г. Кнут Великий объединил под своей властью Данию и Англию, а потом и Норвегию, фактически превратив Северное море в свое внутреннее море.

Последнему представителю англосаксонской династии Эдуарду удалось бежать в Нормандию, где он получил убежище у своего дальнего родственника Роберта Дьявола.

Кнут Великий скончался в 1035 г., его преемник Хардакнут - через семь лет. И тогда графу Уэссекскому Годвину и его сыну Гарольду удалось изгнать скандинавов. Собрание английской знати, посовещавшись, призвало Эдуарда - беглец вернулся и стал королем, известным как Эдуард III Исповедник (его прозвали так за благочестие).

Прибыл он в сопровождении свиты из нормандцев и по доброй памяти постоянно поддерживал отношения с нормандским двором. Однажды, когда молодой герцог Вильгельм гостил у Эдуарда, тот вроде бы пообещал, что после себя передаст правление Англией ему. Чему были свидетели, хоть и немногочисленные.

Впоследствии Вильгельм приводил еще один довод в обоснование своих прав на английский престол. Довод серьезный. Наиболее перспективный английский претендент на наследование престола - Гарольд граф Уэссекский (сын Годвина) однажды сам поклялся нормандцу, что после смерти Эдуарда Исповедника признает Вильгельма законным королем. Но, похоже, клятва была вынужденной: Гарольд потерпел тогда кораблекрушение у берегов Нормандии и оказался в руках ее герцога. Вильгельм принял неожиданного гостя с большим радушием, но отпустил, только взяв с него помянутую клятву.

В начале 1066 г. король Эдуард III скончался, а перед смертью объявил своим наследником Гарольда - помимо близких личных отношений, тот был еще и братом его жены. Вильгельм сразу же отправил посланников напомнить о клятве, но Гарольд привел свои аргументы: во-первых, клятва вырвана у него насильно, во-вторых, она касалась того, чем он не имел тогда права распоряжаться.

Дальше события развиваются стремительно. Вильгельм во всеуслышание объявляет Гарольда клятвопреступником и грозится в этом же году лично явиться и восстановить свои законные права. Отправлена жалоба в Рим, папе: пусть тот всей силой своей духовной власти осудит самозванца, а Англию объявит принадлежащей тому, кто первым ее завоюет. Подобные же послания были отправлены ко всем влиятельным дворам - предусмотрительный нормандский герцог обеспечивал себе моральную поддержку. Своего он добился: папа объявил его дело правым. У первосвященника были для этого СВои мотивы. Обвинение в клятвопреступлении действительно было

=#4 243 * очень серьезным, а Гарольд не счел нужным выступить с дальнейшими оправданиями, хоть папа того и требовал. К тому же английская церковь в то время стала вести себя слишком самостоятельно, даже богослужение происходило преимущественно на английском языке, а не на латыни. Да и сложившиеся теплые отношения между святым престолом и итальянскими норманнами много значили. Так что папа Александр II отправил Вильгельму в знак своего благословения священное знамя.

По всей Нормандии застучали топоры: строились большие корабли, способные принять на свои палубы многотысячный десант - воинов во всеоружии и боевых коней.

Не все нормандские феодалы изъявили желание встать под знамена своего герцога: многие отговорились тем, что предприятие дальнее и продолжительное и не попадает под разряд вассальных обязанностей. Но больше было тех, кто не прочь был разогнать застоявшуюся кровь. И еще стеклось много добровольцев со всей Франции: поискать своего счастья, то есть поместья, за проливом. Всего собралось около 60 ООО человек.

***

27 сентября 1066 г. от нормандского берега отчалила армада в полторы тысячи судов. В Британии в это время Гарольду только что удалось отбить очередное скандинавское вторжение - и вот его усталому войску предстояло еще одно суровое испытание.

Решающая битва произошла 14 октября неподалеку от побережья - у Гастингса. Нормандцы намного превосходили англосаксов численностью, и у них была прекрасная рыцарская кавалерия. Британцы же бились в основном в пешем строю тяжелыми обоюдоострыми секирами. Причем только датская гвардия была в стальных доспехах, остальным воинам защитой служили лишь толстые шерстяные плащи.

Сражение начал известный нормандский певец и жонглер рыцарь Тайфер - он на всем скаку бросал вверх мечи и ловил их. Но несмотря на все превосходство захватчиков, в первые часы битва складывалась неудачно для них. Укрывшиеся за палисадом англосаксы успешно отбивали все атаки, а тут еще по нормандским рядам разнеслась ложная весть, что их герцог погиб. Дело близилось к панике и бегству. И тогда Вильгельм выказал всю свою доблесть: сорвал с себя шлем и бросился в самое пекло битвы с криком: «Я здесь, смотрите на меня, я жив - и Бог поможет нам победить!»

Клич был услышан, войско снова пошло на приступ. Однако удачи опять долгое время не было. И только к вечеру произошел перелом. Вильгельм удумал хитрость. Один из его отрядов изобразил повальное бегство после захлебнувшейся атаки, англосаксы бросились преследовать, высыпали в чистое поле - и там подверглись страшному удару конницы. Нормандцы ворвались наконец за палисад. Вильгельм Завоеватель среди своих воинов

Там рукопашная схватка продолжалась до глубокой ночи. Под Вильгельмом убили лошадь, он пересел на другую. Защитники окончательно дрогнули, только когда пали их король и все его братья. Преследование ищущих спасения было безжалостным. А многие из побежденных, по свидетельству летописца, погибли не под ударами вражеских мечей, а от нечеловеческого изнурения.

Вильгельм двинулся на север, жестоко подавляя любое сопротивление и все предавая огню. Потом повернул на Лондон, но штурмовать большой город с мощными укреплениями не спешил. И оказался прав: нагнанного им страха оказалось достаточно, чтобы между горожанами начались раздоры. Столица сдалась, и Вильгельм был провозглашен королем Англии и коронован в Вестминстерском аббатстве архиепископом Йоркским. Выстроенная на берегу Темзы крепость Тауэр стала резиденцией первого английского короля нормандской династии - Вильгельма I Завоевателя (1027-1087 гг., король в 1066-1087 гг.).

Он довольно быстро покорил остальную часть страны - действуя то с крайней жестокостью (в Йорке были истреблены все жители, от младенцев до стариков), то обещаниями, то подкупом (так, за большую сумму ему удалось спровадить восвояси высадившуюся большую армию датчан).

***

Вильгельм занялся обустройством завоеванной страны. У феодалов была конфискована значительная часть их владений, у тех, кто ился при Гастингсе - все. За их счет король щедро наградил своих соратников.

Одна его мера заслуживает просто восхищения: он восстановил на острове культ (в смысле восхваление) доблестного короля Артура, возглавившего в VI в. сопротивление кельтов - бриттов англосаксонскому завоеванию. И наделял потомков этих древних обитателей Британии всевозможными привилегиями - их оставалось еще немало, тех, кто не утратил свою национальную идентичность.

Вильгельм вообще оказался правителем хоть и суровым, но мудрым. И хотя последующий этап его деятельности относится уже к истории Англии, кое-что надо отметить.

Последовательно и жестко проводился принцип централизации власти. Вся территория страны была разделена на графства, во главе каждого из которых стоял назначенный королем шериф. Шериф выполнял полицейские функции, возглавлял суд над свободными людьми, собирал полагающиеся королю подати и управлял королевскими имениями. Он же был военным организатором и командиром: собирал войско своего графства и вел его в поход.

Все вассалы, крупные и мелкие, находились в прямой зависимости от короля. Только ему давали присягу на верность и только ему были обязаны службой. Никакой системы подвассалов король не допустил. Как не допустил и крупных удельных владений: хотя было немало знатных людей, получивших огромное количество земли, королевская власть следила за тем, чтобы их угодья не образовывали единую компактную территорию, а были бы достаточно отдалены друг от друга.

В случае смерти вассала верховным распорядителем его землею выступал король: если у покойного был наследник, передавал поместье ему за плату; если наследника не было - передавал его, опять же за плату, другому лицу, а жену и дочерей умершего старался выдать замуж - но и за это взимал подобающую сумму.

Была произведена подробнейшая перепись населения и всего принадлежащего ему имущества - чтобы располагать предельно достоверной информацией при взимании налогов. В народе итоговые материалы этой акции назвали «Книгой Страшного Суда».

Богослужения стали совершаться только на латинском языке. При дворе же говорили исключительно по-французски, что еще больше оттесняло на второй план англосаксонскую знать. Правда, под конец своего царствования король обложил в равной мере податью всех владельцев земли, не различая ни завоевателей, ни коренных жителей.

Централизация власти, осуществленная Вильгельмом, стройность и продуманность управления послужили основой грядущего могущества Англии. У нее были существенные преимущества перед континентальными державами, которые из-за феодальных амбиций сеньоров в случае необходимости не могли должным образом сосредоточить усилия.

ВЕЛИКАЯ СХИЗМА

Церковь сотрясали острые конфликты. Прежде всего, произошла Великая схизма - разделение церквей на западную (за ней закрепилось название римской католической) и восточную (греческую православную).

Причин для этого было много, и духовного, и вполне земного плана. Греческие иерархи и богословы порицали латинян за отход от изначальных догматов. Прежде всего за умаление третьего лица Святой Троицы - Духа Святого: в католическом Символе Веры (Credo) утверждается, что Дух исходит не только от Отца, но и от Сына (спор о «филиокве»). Далее, ставились в вину целибат (безбрачие священников), причащение пресным хлебом вместо заквашенного.

Эти разногласия существовали давно, но церкви как-то уживались и, несмотря ни на что, считали себя единым целым. Но тут прибавились проблемы военно-политические. Норманны отобрали у Византии ее владения в южной Италии, а папы, вступившие с захватчиками в союз, стали требовать, чтобы эти земли перешли в ведение римской церкви. Константинопольский патриарх был решительно против, Рим настаивал на своем - а в результате противостояние достигло той стадии, когда примирение стало уже невозможно.

Посланцы папы, прибывшие в 1054 г. в Константинополь для переговоров, держали себя высокомерно и бескомпромиссно, и самолюбивый патриарх Михаил Керулларий отказался разговаривать с ними. Тогда римский посол положил на алтарь Софийского собора папскую грамоту с проклятием патриарху и всем его сторонникам.

Керулларий немедленно созвал собор восточного духовенства, и на нем, в свою очередь, были прокляты папа и его приверженцы. Больше не было ни переписки, ни посольств. И до сих пор мы имеем то, что имеем.

КЛЮНИЙСКИЙ РИМ

Одновременно обозначилось резкое противостояние римских пап и германских императоров. Со времен Оттона I императоры считали себя покровителями Рима, которые вправе вмешиваться в дела святого престола и полностью доминировать над церковными иерархами на территории империи. Ни в симонии, ни в инвеституре они не видели ничего предосудительного. Но это было совершенно неприемлемо для постоянно набиравшего силу и распространявшего свое влияние по всему Западу клюнийского движения.

Его сторонники стали преобладать и в Риме. В 1059 г. папой под именем Николая II стал решительный клюниец епископ Флорентийский Герхард.

Ближайший его советник и главный идеолог назревшей церковной реформы Гильдебранд в следующем году созвал собор в римском дворце Латеране. На собор прибыли прелаты из Италии, Франции и Бургундии, но ни одного из тех, кто получил знаки своего достоинства из рук германского императора (принял от него инвеституру).

На соборе было принято важное решение о порядке избрания папы. Избрание должно происходить в закрытом помещении, куда нет доступа посторонним. Участвуют в нем только кардиналы («главные столпы»). Тогда ими являлись 7 епископов ближайших к Риму городов, 28 священников римских церквей и 18 диаконов римских госпиталей. Ни о каком участии императора в какой бы то ни было форме не поминалось, а римскому народу и сеньорам кардиналы лишь сообщали о своем выборе.

Но для того, чтобы такой порядок утвердился, чтобы не было давления ни со стороны имперской власти, ни со стороны окрестных сеньоров, чтобы папа мог чувствовать себя хозяином в своей епар хии, нужна была сила, на которую можно было бы опереться. Желательно, недалеко от Рима. Вот тогда и был оформлен союз святого престола с норманнами. К великой радости Роберта Гискара, за которым не только были признаны все завоеванные им земли - он еще и был провозглашен герцогом Апулии и Калабрии. Со своей стороны, норманны принесли папе вассальную присягу, обязались защищать его от всех врагов, а после выборов нового главы церкви твердо стоять за избранника кардиналов.

Собор принял еще одно решение - трудное и для многих болезненное. Вводилось обязательное соблюдение правила целибата - безбрачия священников. До этого, как мы видели, случалось, что даже епископы жили в своих дворцах с женами и детьми, демонстрируя повадки, более приличествующие светским сеньорам. Среди низшего духовенства явление было еще более распространенным. Погруженным в заботы о своем потомстве священникам важнее была милость местного господина, а не интересы церкви и не голос собственной христианской совести. Это раздражало и простой народ, который исправно платил церковную десятину и которому не по вкусу было смотреть не суетное существование слуг церкви.

Латеранский собор объявил о лишении женатых священников сана, прихожанам же запретил присутствовать на их богослужениях.

Конечно же, это решение вызвало горячие протесты семейных клириков, кое-где подверглись оскорблениям папские легаты (полномочные посланцы). Но высшая церковная власть была тверда. Гиль-дебранд считал, что бессемейный священник, отрешенный от земных забот, уподобляется монаху, и для него существует только один земной государь - папа (все эти доводы можно принять, но можно привести и много противоположных).

***

К понтификату самого Гильдебранда, принявшего имя Григория VII (1073-1085 гг.), относится один из самых острых конфликтов церкви со светской властью за всю ее историю. Конфликт, своим Драматизмом не раз привлекавший писателей и сделавший название итальянского замка Каноссы именем нарицательным.

У Григория VII было две главные цели в этой жизни: подчинить земных владык и все общество духовенству, а само духовенство безоговорочно подчинить святому престолу.

«Малый ростом, некрасивый, со слабым голосом, Григорий VII поражал своей необузданной воинственной энергией. Речь его была ^ ^ф*§ 249 §пф^ ^ резкая и бурная; вместо «гнева Божья» он говорил «ярость Господня»; он любил сравнивать орудия церкви с мечами и копьями… Престол св. Петра все может вязать и решать: он может уничтожить силу всякой присяги… Папа - верховный правитель на свете, короли обязаны безусловно слушаться его, германский император должен стать вассалом папы и Рима. Папа решает, кто истинный, законный государь; отлученный им король - не король более; как пепел и солому, развеет папа его силу по ветру» (Р.Ю. Виппер).

Следуя такому своему агрессивному максимализму, Григорий VII требовал от земных владык, чтобы они являлись в Рим и приносили ему вассальную присягу. Повсюду разъезжали его легаты, которые вмешивались в избрание епископов, брались решать споры между светскими и духовными властями, смещали неугодных священнослужителей. При папе Григории впервые появились представительства священного престола при дворах государей.

Но и короли гордились славой своих тронов и были уверены в своей правоте и силе. Так что зачастую борьба разгоралась нешуточная.

В Великий пост 1075 г. папа снова собрал собор в Латеранском дворце. Повторно было подтверждено решение по поводу целибата, семейные священники обязаны были развестись с женами. В борьбе с симонией папа тоже перешел от слов к делу. Епископы, купившие свой сан за деньги, под страхом отлучения должны были явиться на суд в Рим. В результате наказаниям подверглись многие немецкие иерархи, среди них пять членов королевского совета. Запрещена была светская инвеститура: государи больше не могли участвовать в посвящении епископов. «Они не должны мешать способным людям достигать высокого духовного сана» - слова папы.

Но молодой германский король Генрих IV крепко усвоил уже представление о епископах, традиционное для государей из фран-конской династии: это в первую очередь верные слуги правителя. Генрих продолжал поставлять епископов в Германии, а потом стал делать то же самое и в своих северно-итальянских владениях. Более того, явно преднамеренно стал ущемлять политические интересы папы: оказал поддержку его врагу миланскому архиепископу Те-бальду и завел какие-то переговоры с Робертом Гискаром, который о ту пору был в ссоре с римским первосвященником и даже находился под отлучением.

Папа Григорий стал грозить отлучением и королю, если тот не образумится. Это был очень смелый шаг: папский престол со всех сторон был окружен враждебно настроенными государями, а поддержки мог ждать только от монастырей да еще от неорганизованных народных толп - возбужденных проповедью и не питавших теплых чувств к немцам.

Началась открытая схватка. В Вормсе собрался созванный Генрихом собор германского духовенства и своим решением низложил «лжемонаха Гильдебранда» за непомерное честолюбие. В Италию были направлены послы - мутить воду и призывать народ и духовенство к избранию нового папы.

В Риме было устроено страшное бесчинство. Рождественской ночью нанятая вооруженная банда ворвалась в церковь Святой Марии, гДе Григорий VII совершал богослужение, жестоко его избила и оттащила в тюрьму. Однако на следующий день верные папе римляне освободили своего первосвященника. А тот был не из тех, кого можно запугать: опираясь на немедленно созванный собор итальянских и Французских иерархов, он проклял своих врагов, лишил Генриха

251 НИ?

королевской власти над Германией и Италией, а всех его подданных освободил от присяги на верность.

В Германии произошло то, чего король никак не ожидал. На стороне папы выступили виднейшие сеньоры - они давно уже были недовольны самовластьем своего повелителя. Собравшись на съезд, они низложили его.

И тогда Генрих, смирив гордыню, предпринимает мужественную (хотите соглашайтесь, хотите нет) и отчаянную попытку примириться с духовным владыкой. Зимой, с риском для жизни он преодолевает занесенные снегом альпийские перевалы. Папа находился тогда в замке Каноссе в гостях у горячей своей сторонницы маркграфини Тосканской Матильды. Туда и направил свои стопы проклятый и отверженный король.

Ему предстояло горькое унижение. Поначалу папа не хотел и видеть кающегося грешника, и тот несколько дней и ночей провел у запертых ворот замка. Наконец Григорий смягчился. Ворота отворились, одетый в грубое рубище земной властитель с мольбой простерся у ног главы церкви - и был прощен. Папа снял с него отлучение.

Согласно преданию, во время обедни Григорий предложил королю старинное испытание. Преломив хлеб святого причастия и положив в рот частицу его, он произнес: «Если я неповинен, пусть Бог всемогущий освободит меня от всяких подозрений, если же нет - пусть поразит внезапной смертью». Папа остался невредим, а король отказался пройти через испытание.

***

Однако коса хоть и нашла на камень, но не сломалась.

Правда, в Германии вернувшегося Генриха не ждало ничего хорошего - сеньоры и епископы успели избрать королем герцога Швабского Рудольфа. Но низложенного монарха приняли к себе богатые торговые города, которым надоело терпеть зависимость от епископов.

За неприступными стенами Вормса Генрих не только не страшился своих врагов, но и пошел на неожиданный решительный шаг: собрал собор недовольных папой епископов. На нем вновь было объявлено о низложении папы Григория VII, а вместо него был избран антипапа под именем Климента III.

Потом в одном из сражений гибнет соперник Генриха Рудольф. Генрих опять начинает преобладать в Германии (но не во всей), вокруг него собирается большое войско. И начинается вселенская смута.

Германская армия переваливает через Альпы. В Милане Генрих, следуя примеру Оттона Великого, принимает «железную корону Ита5 252 * лии». Рассудив, что раз его спасли немецкие города, то надо попробовать опереться и на итальянские, Генрих дает им грамоты вольности и гарантирует защиту от сеньоров и епископов. Следующая цель - Рим. Король вступает туда со своим войском и со своим претендентом на папский престол. Часть города в его руках, в том числе дворец Латеран и собор Святого Петра. Там он коронуется императором - венец на него возложил антипапа Климент III (1084 г.).

Но Григорий VII укрепился в замке Святого Ангела, часть города в руках его сторонников. На римских улицах не прекращались побоища. Немцы начинали одолевать, ими был захвачен Капитолий. И в это время в Рим врываются отряды Роберта Гискара. Он успел примириться с папой, да ему и самому нужна поддержка первосвященника - византийцам удалось поднять против него восстание в южной Италии (там убедились, что норманн грека не слаще).

Роберт вызволяет папу, но его воинство вместе с наемными сарацинами подвергает Вечный город очередному безбожному погрому. Решительной победы так и нет, схватки не прекращаются, а римляне начинают проклинать папу Григория, виня его во всех своих несчастьях. Старик вынужден перебраться во владения норманнов, где вскоре умирает. Последними его словами были: «Я любил правду Божью и ненавидел несправедливость, а потому умираю в изгнании» (слишком много эффектных последних слов запечатлено в анналах истории - наверное, у великих людей в такие мгновения остается гораздо больше душевных сил, чем у простых смертных). Случилось это в 1085 г.

Не прекращалась междоусобная война в Германии. По всему западному христианскому миру шли бурные дебаты: чья власть святее, папы или земных государей. Разброд царил во дворцах, на площадях, в душах.

И в это время папа Урбан II (понтификат 1088-1099 гг.) - француз, ревностный клюниец и продолжатель дела Григория VII, призывает к крестовому походу в Палестину для освобождения Гроба Господня. Европа вступает в новую эпоху - славную и трагическую.

ЭПОХА КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ

КО ГРОБУ господню.

ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

Европа была преисполнена религиозным духом - описанные распри только подтверждают, насколько люди были небезразличны к делам веры. Европа была преисполнена жаждой подвига, вдохновляемая расцветающей рыцарской культурой. А еще Европа была переполнена сыновьями бедных рыцарей, которым стать обладателем собственного феода на родной земле не светило, а ничего, кроме военного дела, они не знали и знать не хотели. И была проблема высшего уровня: надо было направить накал политических страстей, не затухающих в спорах об инвеституре, о власти церкви и власти государей, на более благое дело. Вдобавок, ближневосточные сухопутные пути ко Гробу Господню, по которым непрерывным потоком тянулись тысячи паломников, теперь стали контролироваться не арабами, а турками.

С арабами, когда-то непримиримыми воинами ислама, за века сосуществования научились договариваться. На землях, которые они захватили в VII-VIII вв. у Византии, проживало много христиан. Завоеватели взимали с них повышенные налоги за неправедность, но в целом стали терпимы к их вере. Как были они терпимы и по отношению к толпам пилигримов - заплати пошлину, и молись спокойно о спасении неразумной души своей. В смысле, не вразумленной истиной Корана, дарованной Всевышним человечеству устами пророка Мухаммеда. Но ведь и в Коране: Исса, Иисус Христос - один из величайших пророков Аллаха. К тому же арабы создали прекрасную, утонченную культуру и склонность к агрессии поутратили.

До середины XI в. в мусульманском мире было два основных центра силы и влияния: Багдадский халифат и халифат Каирский.

Власть багдадского халифа распространялась на Иран, Месопотамию, Сирию. Каирский халиф считался верховным правителем Египта, Палестины и северной Африки. Подвластные им государи, как и в тогдашней Европе, были более-менее независимы, стремились быть независимыми скорее более, чем менее, и постоянно враждовали друг с другом и с владыками.

Недружественны были между собой и халифы, к тому же существовали религиозные разногласия: Багдад был оплотом ортодоксальных суннитов, Каир - шиитов, верующих в грядущее воцарение истинного правителя из дома Али, зятя пророка.

Была еще одна загадочная и жуткая сила, обосновавшаяся в горах северной Персии. Это измаелиты, последователи «Горного Старца» Хасана-ибн-Сабаха, основавшего в конце XI в. радикальную террористическую секту. Они ожидали пришествия таинственного преемника пророка - Махди, который придет искоренить власть злых правителей и всю неправду на земле. А пока Махди еще не явился, Горный Старец рассылал по всему мусульманскому миру фанатично преданных ему убийц, прошедших идеологическую обработку под влиянием гашиша: так проще было описать им ожидающие их после выполнения задания блаженства рая. Отсюда их прозвание - гаши-шины (или, в греческом произношении - ассассины). Кинжалы этих ангелов смерти одну за другой прерывали жизни земных государей, сбившихся с правого пути.

Но вот из степей и долин центральной Азии надвинулся мусульманский народ турок-сельджуков (по имени объединившего их вождя Сельджука, правившего в Бухаре). Сначала они поступали на службу к багдадскому халифу, через какое-то время уже составляли основу его военной силы, а вскоре турки-военачальники прибрали к Рукам почти всю полноту светской власти.

Повсюду на землях халифата стали появляться государства турецких командиров - султанаты. Они отвоевали у Византии почти все ее владения в Малой Азии, и на этом месте возникло Румское султанатство («страна римлян»). Христиане оказались там в качестве подвластного населения, платящего подушную подать, большинство их церквей было перестроено в мечети. Султанаты образовались и в Сирии.

Таким образом, весь переднеазиатский отрезок пути к Гробу Господню, в Иерусалим пролегал теперь через турецкие владения. Туркам далеко было до высот арабской культуры, тем более до веротерпимости. Это были люди воинственные, заносчивые и грубые. Христианские паломники подвергались насмешкам, обидам, нередки были убийства. Передвигаться богомольцам приходилось теперь большими партиями - по нескольку сотен, а то и тысяч человек (в 1064 г. архиепископ Майнцкий возглавлял семитысячное шествие). А ведь среди них, как мы видели, было немало норманнов, людей крутых и прощать не умеющих.

Рассказы о невзгодах, перенесенных по пути к святыням и обратно, сильно подогревали общественный настрой в Европе. Паломничество в Иерусалим считалось высшим духовным деянием, доступным простому смертному - оно смывало самые тяжкие грехи, вплоть до убийства.

На Святой Земле развернулась вся эпопея земной жизни Спасителя, и она была полна памятных мест и реликвий. Босые паломники окунались в воды Иордана - там, где Иисус Христос принял Крещение от Иоанна Крестителя, уносили пальмовые ветви из Иерихона. Главной же святыней был Гроб Господень - гробница, в которой было погребено тело распятого Спасителя и которая превратилась в место поклонения ревностными заботами византийских императоров. Прикосновение к ней очищает человека от скверны и просветляет его. Гробницу почитали и мусульмане-арабы.

***

Призыв к крестовому походу для освобождения Гроба Господня из рук неверных прозвучал во Франции на Клермонском соборе в ноябре 1095 г. из уст папы Урбана II (более прозаичной целью собрания было осудить короля Филиппа I за то, что он отказывался принять обратно беззаконно отвергнутую супругу).

Словам первосвященника внимали сотни иерархов католической церкви, тысячи южнофранцузских рыцарей. Здесь же собрались несметные толпы простолюдинов: не все даже поместились в городе, за крепостными стенами были разбиты палатки. * зН ж Hs- 2

Папа Урбан говорили о святости Гроба Господня, о том, какое это сокровище для каждого христианина. Призывал выступить во имя Христово против неверных «сыновей Агари». Прозвучали слова Евангелия: «Пусть каждый отречется от себя и возьмет свой крест». Толпа ответила громогласными криками: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!» - этот возглас стал боевым кличем крестоносцев. Епископ Клермона Пюи Адемар преклонил перед папой колени и испросил благословения на подвиг.

Его примеру последовали тысячи рыцарей. Здесь же родилось слово «крестоносец». Собиравшиеся в поход нашивали спереди на одежду крест из красной материи. Те, кто спустя годы возвращался, исполнив свою клятву, имел крест на спине.

Папа издал указ. Каждый крестоносец должен был дать обет: воевать с неверными до успешного окончания похода. В указе говорилось: «Всякий, кто отправится в Иерусалим для освобождения церкви Божьей единственно из благочестия, а не ради хвалы или денег, заслужит своим путешествием полное отпущение грехов». На время похода крестоносцы становились людьми церкви: кредиторы не могли преследовать их за долги; всякий, кто покусился бы на имущество ушедшего, подлежал отлучению.

Папа завел активную дипломатическую переписку. От Генуи он добивался кораблей для того, чтобы пересечь Средиземное море; у Византии, несмотря на недавнюю Великую схизму, просил гостеприимства для Христова воинства и обеспечения его продовольствием.

Но поднялся не весь западнохристианский мир. Англия, Германия (кроме левобережья Рейна) энтузиазма не проявили. Испанские рыцари и так неустанно бились с мусульманами-маврами за освобождение своей страны. Но во Франции, Нормандском герцогстве, в Италии воодушевление было огромным. Тем более, что призыв был обращен в первую очередь не к государям (с ними у церкви отношения были более чем натянутые), а ко всем слоям общества. Священники, монахи горячими проповедями зажигали сердца людей. Многие распродавали все свое имущество, чтобы достойно снарядиться для священной битвы. Герцог Роберт Нормандский заложил свои владения брату, английскому королю за 10 тысяч фунтов серебра.

От прилива чувств кое-где прошла волна жестоких еврейских погромов. Когда архиепископ Кельнский пытался спрятать несчастных иудеев у себя во дворце, это ему не удалось: толпа ворвалась, все разгромила и поголовно перебила «врагов Христовых».

Был определен срок выступления крестоносного воинства в поход - 15 августа 1096 г.

257 НИ *

Поднялись и благородные рыцари, и сервы. Но пошли они не вместе - собралось два непохожих друг на друга ополчения.

Одно - простонародное. Неорганизованное, плохо вооруженное. В него вливались и мужское население целых деревень от мала до велика, и неудачники из городских низов, и бродяги, и прочие сомнительные личности - прельщенные слухами об ожидаемой невероятной добыче. Во главе встали пламенный проповедник Петр Амьенский, прозванный Пустынником, и бездомный рыцарь Готье Голяк.

Люди, затаив дыхание, слушали рассказы Петра о чудесах Святой Земли и о тех страданиях, которые претерпевают там пилигримы. Позже даже родилась легенда, что истинным организатором крестового похода был именно он. Будто бы, будучи в Иерусалиме, он заснул в церкви Святого Гроба, и во сне ему явился Спаситель. Прозвучали Его слова: «Петр, дорогой сын Мой, встань, иди к Моему патриарху, и он даст тебе письмо твоего посланничества. Расскажи на своей родине о жалком положении святых мест и пробуди сердца верующих, чтобы они освободили Иерусалим от язычников». Утром оказалось, что у иерусалимского патриарха уже наготове письмо к папе. Петр забрал его, доставил адресату - и получил благословение на проповедь похода.

Когда эта рать отправилась в путь, немецкие отряды по древне-германскому обычаю пускали впереди гуся и козу - как самых надежных проводников, направляемых высшей силой.

Участь простецов была печальна. Шли они почти наугад. Нужен был верный ориентир, и ополчение двинулось вдоль Дуная. Вели себя разнузданно, не брезговали грабежами. За что многие поплатились - в землях поголовно привычных к битве венгров и болгар. Так что до Константинополя добрались не все.

Там тоже отличились буйством, сдирали с церквей свинцовую кровлю и продавали окрестным жителям. Греки, конечно же, рады были немедленно спровадить эту публику дальше, но та и сама рвалась в бой.

Рыцарей дожидаться не стали: потребовали, чтобы Петр Пустынник вел их прямо на малоазийскую Никею, недавно захваченную турками у византийцев. Тот пошел навстречу требованиям масс. При осаде города часть воинства была блокирована в своем лагере и перемерла от голода или сдалась. Другие вступили в битву, и кто не погиб - тоже оказались в плену. Лишь немногим во главе с Пет5 зН 258 НИ- 9 пом Пустынником удалось спастись после этой катастрофы. Согласно хроникам, кости несчастных долго еще лежали грудами на безводной никейской равнине.

***

У рыцарского ополчения, состоявшего из хорошо подготовленных и вооруженных воинов, организация тоже хромала. С самого начала оно не представляло собой единого целого, а разделилось на отдельные потоки. Провансальцы и итальянцы шли под предводительством тулузского графа Раймонда IV. У северных французов и немцев выделялись герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский и его брат Балдуин. Третий, южноитальянский отряд состоял из бойцов наиболее закаленных: это были в основном норманнские рыцари во главе с Боэмундом Тарентским и его племянником Танкредом.

Есть сведения, что всего рыцарское войско включало в себя до 300 тысяч человек. В это число входят оруженосцы, слуги, многочисленные пехотинцы. У кого был достаток, намеревались в походе ни в чем себе не отказывать: в огромном обозе нашлось место охотничьим псам, ловчим птицам, музыкантам. Твердого соподчинения не было и в помине: на марше многие воины группировались вокруг тех сеньоров, которые больше пришлись им по душе и в любой момент могли перейти от одного к другому.

Все эти ветви великого похода сошлись под стенами Константинополя (1096 г.). Увидев великолепие Царьграда, западные рыцари были поражены. Они стали бросать недобрые взгляды на золотые купола храмов и на дворцы, на богатства огромных рынков и гаваней. От зависти в их душах обострилось осознание того факта, что греки - не более чем отступники-схизматики, а потому можно вести себя по-свински. На приеме у императора Алексея Комни-на один воитель плюхнулся на царский трон. Император промолчал, но граф Балдуин приказал наглецу освободить мебель и вообще уважать обычаи страны. Тот вскоре разразился негодующим замечанием: «Вы посмотрите на этого мужика (имелся в виду император). Он один сидит, когда столько полководцев должны стоять на ногах».

Алексей Комнин потребовал, чтобы вожди крестоносцев принесли ему присягу на верность. Готфрид Бульонский заартачился было, заявил, что будет общаться с императором как равный с равным. Но греки подтянули войска, и пришлось согласиться. Договорились, что в обмен на всестороннюю поддержку крестоносцы передадут грекам земли, которые отвоюют у турок в Малой Азии, а потом и некоторые сирийские города.

- ^н 259 НИ- 9

Однако было ясно, что доверия между сторонами не будет: и те, и другие подозревали союзников в своекорыстии и предательских намерениях. Рыцари вели себя по-прежнему крайне заносчиво, большинство из них думало только о том, как бы обзавестись собственными владениями, а вовсе не о возврате грекам ранее ими утраченного. Византийцам же пришельцы-латиняне только для этого и были нужны. Поэтому они поспешили переправить и этих посланцев Запада в Малую Азию.

***

Первой целью опять была избрана Никея - богатый город неподалеку от Мраморного моря, столица Никейского султаната. Крестоносцы плотно обложили стены, отбили идущее на выручку турецкое войско. Казалось, успех и добыча у них в руках: как вдруг увидели на городских стенах довольных греков. Оказалось, что те тайно вступили с осажденными в переговоры, и турки сочли за благо иметь дело с врагом знакомым, от которого знаешь, чего ждать. А перед западным воинством ворота так и не открылись.

С досады крестоносцы учинили мусульманам полный разгром в битве при Дорилее- те неразумно пошли на лобовое столкновение с тяжелой рыцарской ратью, к тому же прозевали пробравшийся к ним в тыл отряд.

В результате у турок была отвоевана вся западная часть Малой Азии - которой сразу же завладели византийцы.

Дальше предстоял путь в Сирию по безлюдным выжженным солнцем плоскогорьям, где не найти ни воды, ни пищи. И бесконечные стычки с врагом, который, как оказалось, лучше приспособлен к войне в таких условиях. J ^1 260?ф *

У благородных мусульманских воинов можно отметить черты, роднящие их с европейским рыцарством. Они тоже жили за счет своих наделов - на те подати, что собирали с земледельцев, ремесленников и купцов (правда, это были скорее бенефиции, чем феоды - владение не наследовалось). Бились, как правило, тоже верхом, имели оруженосцев. Основную часть свободного времени посвящали совершенствованию воинского мастерства. Существовали понятия рыцарской чести, для выяснения отношений в ходу были поединки.

Но вооружены западные и восточные воины были по-разному. Европейцы сидели на мощных неповоротливых конях, неудержимых во время атаки в чистом поле. Тяжелые доспехи, тяжелый меч, тяжелое трехметровое копье.

У мусульман же - быстрые увертливые кони, вместо кольчуги и цельных лат легкие деревянные щиты и шерстяные плащи, разве что с металлическими пластинами. Соответственно и оружие: тростниковое копье, острая, как бритва, изогнутая сабля. По степной привычке, всадник умело владел луком - в Европе он давно служил оружием пехоты. На таком рельефе и при таком климате это была более подходящая экипировка.

Но крестоносцев поддерживало религиозное воодушевление - чувство, временно подутраченное их противником (мусульманский мир переживал не лучшие свои десятилетия). Воспоминание французского рыцаря об обстановке в крестоносном лагере: «Мы не понимали друг друга, но мы были точно братья, связанные любовью, как подобает паломникам».

Очевидно, только за счет этого войско смогло выдержать тяготы перехода. Был день, когда от жажды погибло 500 человек. Пало большинство лошадей, грузы везли на собаках и баранах. И самим рыцарям пришлось взгромоздиться на волов и ослов.

Но вот, наконец, горы Киликии. Это территория Малой Армении - государства, образованного выходцами из закавказской Армении Великой. Государство это было устроено по древним армянским традициям. Во главе стоял верховный князь (то же, что король - потом он так и стал величаться). В каждом округе наследственно правила подчиненная ему военачальническая фамилия, занимавшая с отрядом воинов возвышающийся над окрестностями замок.

Армяне сразу же гостеприимно приняли крестоносцев - приютили, дали собраться с силами. Они и впредь были верными союзниками западных воителей.

Рядовые рыцари стремились быстрее достигнуть Иерусалима, Гроба Господня - своей вожделенной цели. Но у их вождей, как показал ближайший поворот событий, на уме было несколько иное. Они уже видели себя большими сеньорами, - а то и полновластными государями на отвоеванных у мусульман землях.

Произошел первый серьезный конфликт между предводителями похода. Танкред, племянник главы норманнов Боэмунда, задумал обосноваться в столице Малой Армении Тарсе. Но брат Готфрида Бульонского - Балдуин изгнал его оттуда, а сам отделился от армии и направился со своим отрядом в сторону Евфрата - туда, где правил небольшим своим государством армянский князь Форос. Армянин благоразумно объявил Балдуина своим наследником, но тому и этого было мало. Он заставил Фороса удалиться на покой, а сам сделался «графом Эдессы». Так было основано первое государство крестоносцев на Востоке (1098 г.).

Что касается менее серьезных раздоров между вождями, то можно отметить ссору Готфрида Бульонского со своими братьями из-за богато изукрашенной палатки, присланной в подарок государем Малой Армении. Перебранка чуть было не переросла в полномасштабное сражение.

***

Крестоносное войско постоянно поддерживало сношения с каирским халифом. Тому только что удалось отбить у турок Иерусалим, и он обещал отдать священный город европейцам - лишь бы они помогали ему в борьбе с ненавистными сельджуками.

Пока же рыцари приблизились к огромному торговому городу Антиохии, лежащему в сутках пути от моря. В нем было 360 храмов и неисчислимые богатства. Но и укреплен он был под стать хранимым в нем сокровищам: стены, по которым свободно могла пронестись запряженная четверкой колесница, были усилены 450 башнями. Защищал город антиохийский эмир с отборным войском.

Крестоносцы стояли под Антиохией уже 8 месяцев, терпя лишения и проливая кровь на приступах, когда пришла весть, что на выручку осажденным спешит большое войско мусульманского эмира Кербоги. Казалось, все надежды рушатся, но тут, как это бывает до прискорбия часто в жизни, на помощь пришла измена. Начальник одной из башен, по происхождению армянин, вступил в перегово ры с Боэмундом и предложил сдать объект: у него были свои счеты с эмиром. Боэмунд собрал своих соратников по руководству походом и объявил им, что обязуется взять город - но за это он должен быть провозглашен его правителем, невзирая на то, что Антиохия была клятвенно обещана византийскому императору. Послышались возражения, но слишком уж лакомый кусок лежал за неприступными стенами. На рассвете воины Боэмунда по лестницам взобрались на будто вымершую башню, проникли в город, распахнули ворота -и Антиохия была взята.

Было совершено множество убийств - в домах и на улицах захваченного города. Потом начались непрерывные оргии. «Они задавали пиры, заставляя плясать жен пленных и убитых мусульман, забывая, какими благодеяниями наградил их Господь» - сокрушался благочестивый повествователь.

Но тут подошло несметное войско Кербоги, и победители сами оказались в глухой осаде. Им стало не до утех с убитыми горем черноокими красавицами. Через какое-то время начался страшный голод, слабые духом стали поедать тела убитых турок.

Это страшное обстоятельство сопряжено с таким рассказом. К крестоносному войску незадолго до взятия города пристали спасшиеся с Петром Пустынником остатки крестьянского ополчения. Многие из этих бедолаг успели превратиться в откровенных мародеров, а наиболее отпетые обособились в шайку, которой заправлял бродяга по прозвищу Король Тафур (Король Нищих). Когда эти ухари стали жаловаться Петру Пустыннику на голод, - он для них по-прежнему оставался авторитетом непререкаемым, чем-то вроде пророка, - то услышали разумный совет: «Разве вы не видите турецкие трупы? Это отличная пища». Тогда ребята Тафура стали жарить и поедать тела неверных. «Мясо турок было вкуснее, чем павлин под соусом» - повествует народная легенда.

Один из предводителей, Стефан Блуаский ночью спустился со стены по веревке, пробрался к берегу и сбежал в Европу. Он был не первый и далеко не последний. Другой видный сеньор, Гюг Верман-Дуа напросился послом в Константинополь - и тоже растворился в мареве Средиземного моря.

Но опять выручил Боэмунд: ему предоставили на время верховное командование, и он предпринял решительную атаку на Кер-богу. Турки были отбиты. Когда ворвались в оставленный ими лаГерь, там оказалось много женщин. Свидетельство очевидца: «Что касается женщин, оказавшихся в лагере, то крестоносцы не причинили им никакого другого вреда, кроме того, что пронзили им животы мечами».

Утверждали, что эта победа не обошлась без вмешательства высших сил. Провансальскому священнику Петру Варфоломею явился во сне апостол Андрей и возвестил, что спасение - в копье, которым был пронзен на кресте Спаситель и которое сокрыто под одной из церквей. Священник сообщил о своем видении графу Тулузскому, тот приказал начать раскопки - и какое-то копье действительно нашли. Но злые языки сразу же стали утверждать, что поп сам его и зарыл. Тогда тот подверг себя старинному испытанию: держа копье в руке, прошел через огромный костер - и остался невредим. Однако вскоре скончался. Возобладало такое общественное мнение: копье настоящее, а Петр Варфоломей был наказан за то, что на мгновение усомнился в силе Божьей. Находка стала признанной святыней.

Норманну Боэмунду, несмотря на все его заслуги, Антиохию отдали во владение не сразу, а после ожесточенных раздоров. В ходе их стан покинул было еще и граф Раймонд Тулузский - он отправился завоевывать Триполи на средиземноморском побережье (в нынешнем Ливане). Но опять возмутились рядовые воители за веру: они принудили графа идти к общей цели - на Иерусалим.

Если бы не порыв простых людей - большинство господ сеньоров наверняка осело бы по придорожным политическим новообразованиям, царствам-герцогствам. Задумаешься - так ли уж им нужен был Гроб Господень?

***

До цели добралась едва пятая часть тех, кто нашил крест три года назад. Израненные, уставшие, голодные. Но на подступах к Иерусалиму их ожидало тревожное известие: если раньше каирский халиф обещал отдать город христианам во владение, то теперь разъяснил, что его не так поняли. Приходите, поклоняйтесь, молитесь - но город мой. Это заявление восприняли как измену, и продолжили поход.

Когда 17 июня 1099 г. воины поднялись на холмы, возвышающиеся над святым городом, они испытали духовное потрясение. Вконец обессиленные люди зарыдали и почувствовали огромный прилив энергии. Сюда же пришел праведный отшельник, живший на Масличной горе, и объявил, что город надо взять немедленно.

Казалось бы, крестоносцев, устремившихся на штурм, ждет несомненный успех. Но не всегда бывает так, как нам кажется. Стены Иерусалима были высоки, гарнизон держался мужественно - и приступ был отбит. Пришлось перейти к правильной осаде.

Но она не затянулась. Генуэзцы доставили осадные машины и приспособления, были сооружены две штурмовые башни, которые подкатили к стенам. По перекинутым доскам первыми перебежали на стену два фламандских рыцаря, потом - Готфрид Бульонский с братом Балдуином. Тем временем на другом участке норманны пробили брешь в стене. Это произошло 15 июля 1099 г.- Иерусалим был взят.

Началась ужасная резня. Пощады не было никому - ни женщинам, ни детям. В синагоге Торжественная процессия у стен было сожжено множество евре- взятого Иерусалима ев. В мечети Омара, где пытались найти спасение мусульмане, «кровь доходила до колен рыцаря, сидящего на коне».

Иногда победители делали перерыв для проникновенной молитвы у Гроба Господня и в других святых местах и возобновляли бойню. Всего было убито до 70 тысяч человек. Прости нас, Господи.

НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

Так закончился Первый крестовый поход - пришла пора пожинать плоды победы, стоившей таких огромных жертв. Незадолго до этого число их еще возросло: шедшее на подмогу из Европы войско нашло бесславный конец в Малой Азии из-за несогласованности действий предводителей. При этом сгинула без следа отважная женщина маркграфиня Изольда Австрийская со всеми своими придворными дамами. Ходили слухи, что она оказалась в гареме турецкого эмира.

Правителем Иерусалима крестоносцы единодушно провозгласили Готфрида Бульонского. Это был авторитетный вождь, и не только потому, что с одного маха мог срубить голову быку или рассечь турецкого всадника от плеча до пояса. В рыцарском войске таких дел мастеров хватало. Готфрид же выделялся набожностью и бескоры стием. Когда воины хотели присвоить ему еще и титул иерусалимского короля, он отказался, «не желая носить золотого венца там, где Царь царей носил терновый венец».

Да и назвать его владения королевством можно было только с большой натяжкой. Большинство крестоносной рати, выполнив свой обет, освободив Гроб Господень и поклонившись ему, - вернулось домой. С Готфридом осталось только 200 рыцарей.

Готфрид Бульонский скончался всего через год. Его брат Балдуин срочно покинул свою Эдессу и занял освободившееся место. С ним пришло еще 200 рыцарей, но пеших воинов было гораздо больше - достаточно, чтобы обеспечить оборону Иерусалима и еще трех городов, принадлежавших королевству. А это было необходимо: мусульманские всадники постоянно совершали налеты, и на дороге от приморской Яффы до столицы часто находили трупы.

Человек честолюбивый, Балдуин не стал мучиться сомнением, совместимы ли терновый венец и корона. В декабре 1100 г. в Вифлееме Балдуин был торжественно миропомазан как король Иерусалимский. А еще ему пришлась по душе специфика восточных дворов, с их пышностью и преклонением перед повелителем. Король отрастил длинную бороду, стал облачаться в бурнусы с золотой каймой до пят, в городе появлялся только в сопровождении блестящей свиты. Требовал, чтобы ему отдавали земной поклон; за трапезой восседал на ковре, скрестив ноги.

Однако все это было отчасти спектаклем на потребу коренных обитателей королевства. Для своей знати король был «первым среди равных» и в своих решениях в значительной степени зависел от «Высокой палаты» - собрания именитых людей королевства.

Иерусалимское королевство было беднее трех других христианских государств, возникших на Востоке: княжества Антиохийско-го, графств Эдесского и Триполитанского - хотя номинально их повелители признавали главенство Иерусалима. Но Балдуин за время своего правления (1100- 118 гг.) поднял его на ноги: успешно отбил нападения, восстановил мир с каирским халифом, наладил отношения с венецианскими и генуэзскими купцами. Государство расширилось, стало занимать всю территорию древней Финикии и часть Палестины. В него входило все побережье от Аскалона до Бейрута.

В ближневосточных христианских государствах господствующий слой состоял почти исключительно из французов, французский стал общепринятым языком делового общения. Туземцы называли пришельцев франками.

Крестоносцы воспроизвели здесь привычную им социальную структуру. Во главе государств стояли короли, князья и графы, их бли жайшие соратники становились баронами. Завоеванная земля делилась на большие поместья и раздавалась в ленное владение рыцарям - за обязательство нести военную службу. Феодальные отношения существовали здесь в еще более выраженном виде, чем на старой родине: каждое владение являлось феодом, каждый рыцарь - вассалом.

На господ трудились местные крестьяне, в большинстве своем православные христиане. Но не менее важным источником существования, чем их подати, для рыцарей была война. Они не только оборонялись, но и сами постоянно совершали грабительские набеги на владения мусульман. Поначалу захваченным в схватках пленникам обе стороны, не мудрствуя лукаво, рубили головы. Но потом смекнули, что гораздо выгоднее брать выкуп за их освобождение.

До нас дошел такой рассказ. Мусульманский эмир захватил в плен знатного француза, тот предложил за себя 10 тысяч золотых. Победитель решил выжать из него побольше, для чего отправил к своему сподвижнику, субъекту чрезвычайно устрашающего вида: в надежде, что после такой встречи христианин ничего не пожалеет. А товарищ поступил сообразно производимому им впечатлению, тем более, что он в это время пьянствовал у себя в шатре. Подоткнув полы халата и поиграв саблей, он снес пленнику голову. Раздосадованный эмир пенял ему: «У нас нет ни гроша денег, чтобы заплатить жалованье туркменам. А ты убиваешь пленника, с которого надо было заполучить как можно больше!».

В городах большое влияние заимели итальянцы. Народ сообразительный и предприимчивый, они поспешили на помощь крестоносцам, как только прослышали об их успехах. Помощь они оказали большую: снабжали всем необходимым, при взятии крепостей предоставляли свои осадные машины и свои инженерные знания.

Но и получили они за это немало. В каждом захваченном с их помощью городе им отводился квартал, а то и треть города - обязательно с набережной. Само собой - право беспошлинной торговли. В итальянском квартале непременно были церковь, рынок, баня, пекарня. Его жители подчинялись не местному сеньору, а правительству итальянской метрополии - обычно это были Генуя, Венеция или Пиза. Оттуда прибывал губернатор, проживавший во дворце. Но и французский Марсель владел огороженным кварталом в Иерусалиме.

Купцы наживали огромные богатства на закупках и перепродаже в Европу сказочных индийских товаров, которые поставляли им коллеги-мусульмане. Корабли с шелком, пряностями, мускусом, алоэ, камфарой, слоновой костью вереницами шли в порты Барселоны, Марселя, итальянских городов. Дары ближневосточной земли, изделия ремесленников тоже пользовались спросом: апельсины, винная ягода, миндаль, сахар, вино, оливковое масло, шелковые ткани из Триполи и тирийские стеклянные изделия.

***

Особняком от всех общественных структур стояли рыцарские ордена. Появление их изначально было вызвано мотивами исключительно гуманными: несколько французских рыцарей объединились для того, чтобы устроить странноприимный дом. В освобожденный Иерусалим хлынул еще более мощный, чем прежде, поток паломников, у многих из которых возникала потребность в поддержке и призрении. В этом богоугодном заведении они могли найти пристанище, а при необходимости и медицинскую помощь.

Основатели объявили себя религиозной конгрегацией, жизненное предназначение членов которой - помощь бедным и уход за больными. Они носили самую простую одежду, в которой собирали милостыню для своих подопечных. Когда конгрегация разрослась - пожертвования стали собирать по всем христианским странам Европы. Но все они стекались в Иерусалим и складывались там на столах в комнатах для больных.

Приют этот получил название «Странноприимный дом иерусалимского госпиталя», или госпиталь святого Иоанна. Отсюда название образовавшегося вскоре ордена: госпитальеры, или иоанниты. Дело пошло вширь - скоро в больнице размещалось до двух тысяч страждущих. Слава о благом деле разлетелась далеко. Позднее рассказывали, что однажды госпиталь посетил, переодевшись, знаменитый султан Саладин - ему хотелось перенять опыт.

Все же в орден не замедлил проникнуть сословный дух. За больными стали ухаживать слуги, на монастырский лад именуемые послушниками, а рыцари образовали военное сообщество, призванное заниматься привычным делом - биться с неверными. В это «боевое крыло» принимались только люди благородного происхождения или побочные сыновья больших сеньоров. Был установлен большой вступительный взнос.

Во всех ближневосточных христианских государствах госпитальеры получили право возводить замки, а в городах иметь укрепленные дома. В замке, построенном в Маркабе в 1186 г., размещался тысячный гарнизон и хранились припасы на пять лет. Обители ордена стали появляться по всей Западной Европе: в каждой из них проживало несколько рыцарей - братьев ордена во главе с командором.

Сходными человеколюбивыми намерениями руководствовались и основатели ордена «Бедных братьев Иерусалимского храма», или тамплиеров. Его первая обитель возникла близ развалин древнего Соломонова храма. «Тампль» в переводе с французского - храм. Тамплиеры поставили себе задачей охранять паломников в пути.

Устав ордена был утвержден в 1128 г. на соборе во французском Труа, его членами тоже были в основном французы. Братья ордена делились на три категории. Высшая - рыцари, люди благородного происхождения. Только они могли быть начальниками монастырей и занимать другие важнейшие посты. За ними следовали «служители» - богатые буржуа, передавшие ордену свое имущество. Они находились на положении оруженосцев или занимались финансовыми вопросами. Служители были и «береговыми командирами», наблюдавшими в гаванях за посадкой и высадкой пилигримов. Наконец, третья категория - священники, носители духовного сана.

Тамплиерам особо покровительствовали папы, поэтому орден имел собственные капеллы и кладбища, сам выбирал себе священников для свершения богослужений. Святые отцы не подчинялись даже местным епископам - их непосредственным начальником был великий магистр тамплиеров. Когда орден вошел в полную силу, он имел 10 тысяч обителей по всей Европе, свой флот, свои банки. Богатство его было таково, что когда Ричард Львиное Сердце надумал продать остров Кипр - у ордена нашлись деньги (100 тысяч золотых).

Наряду с французскими орденами, спустя некоторое время был основан немецкий Тевтонский орден. Необходимость в нем возникла, когда в Святую Землю стало прибывать все больше богомольцев из Германии. Свою деятельность он строил по примеру госпитальеров.

Братья всех трех орденов давали обязательные монашеские обеты: бедности, целомудрия, послушания. Организованы ордена были по клюнийскому образцу. Во главе каждого стоял капитул - собрание высших должностных лиц и руководителей орденских монасты 269 НИ- 9 рей. Главы монастырей по-военному назывались не аббатами, а командорами.

Поверх рыцарских доспехов братья носили плащ - род монашеского одеяния. У госпитальеров был черный плащ с белым крестом, тамплиеры предпочли белый плащ и красный крест, а рыцари Тевтонского ордена выделялись столь знакомым нам белым плащом с черным крестом.

Хоть ордена и посвящали себя общественному служению, внутренняя их жизнь была наглухо закрыта для внешнего мира. Это были маленькие «государства в себе»: со своими крепостями, своими финансами и своими тайнами.

ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ поход

Крестовый поход увенчался успехом во многом благодаря тому, что мусульманский мир раздирали конфликты, в первую очередь связанные с турецкой экспансией. Религиозные чувства отошли на задний план, на передний вышли жажда захватов или страх потерять свое. Неудивительно, что каирскому халифу милее (вернее, не так противны) были заморские христиане, чем единоверные (не совсем, правда) турецкие султаны и эмиры. Но долго это продолжаться не могло: слишком инородная сила вторглась на земли стран, приобщенных к исламу пророком и его преемниками, а Иерусалим - это священный город и для мусульман.

Христианским государствам, прижавшимся к Средиземному морю и открытым атакам из пустыни, приходилось все туже. В 1144 г. пало Эдесское графство: турки разрушили стену города удачным подкопом, ворвались в пролом и перебили всех защитников и жителей. Раймонд Антиохийский почувствовал, что теперь его черед, и обратился за помощью к святому престолу.

Но папа Евгений III сам находился в трудном положении: в его собственном городе купцы, ремесленники и мелкие рыцари прогнали назначенных им консулов и установили республику во главе с проповедником Арнольдом, противником светской власти папы. С юга ему угрожали норманны. Рожер II, племянник Роберта Гискара, в 1140 г. короновался как король «обеих Сицилий» - ему удалось прибрать к рукам все итальянские владения норманнов: Сицилию, Апу-лию, Калабрию и Неаполь. Так что католический первосвященник не мог с должной страстностью отдаться организации нового крестового похода.

Хуже того, прежнего религиозного порыва трудно было ждать и от его паствы. На мировосприятие благородного рыцарского сословия все более разлагающее влияние оказывала светская куртуазная культура - изящная, воспевающая земные радости, а если и зовущая на подвиг - то скорее ради благосклонности дамы сердца, а не во славу креста.

Но светильник веры никогда не гаснет, и всегда находятся сердца, в которых в трудную пору он воспламеняется особенно ярко. Таким сердцем обладал французский аббат Бернар Клервоский - вдохновенный проповедник, богослов-мистик и давний недруг Пьера Абеляра. Ему папа и поручил вдохнуть в христиан пыл своей души.

Одним из первых внял призыву Бернара молодой французский король Людовик VII. Его угнетал тяжкий грех - во время недавней усобицы в Шампани он приказал поджечь церковь, в которой укрылось около тысячи человек, и вряд ли кто из них спасся. Поход в Святую Землю представлялся королю ниспосланным свыше средством избавления от угрызений совести. По натуре он был человеком добрым, может быть, даже излишне мягким.

Когда проповедник и король вместе вышли к народу - восторг был неистовый. Бернар стал раздавать людям матерчатые кресты, и те принялись тут же нашивать их на одежду. Когда кресты закончились, он разорвал свое одеяние, чтобы из лоскутов нарезали новые.

Добившись успеха во Франции, Бернар Клервоский направился в Германию. Там уже поработали проповедники, но несколько иного уровня. Толпа поняла их на свой лад и отвела душу, громя евреев. Зачем далеко ходить?

С появлением Бернара погромы прекратились. Слышавшие его Речи начинали принимать его за святого. Они полностью соглашались, что проповедник предлагает самый подходящий способ выражения религиозного чувства.

На соборе немецких иерархов в Шпейере Бернар предложил свой план действий. Крестоносное наступление одновременно на трех фронтах: на Пиренейском полуострове, против балтийских славян и в Сирии. Последний театр военных действий должен стать основным.

Больше всех колебался - идти или нет? - германский император Конрад III. Его постоянно отвлекали проблемы со своими герцогами. Но проповедник привел ему неотразимый аргумент: сможет ли властитель, проявивший нерадение, оправдаться, представ перед Спасителем на Старшном Суде? Он, который был награжден свыше таким могуществом? Император растрогался до слез и сразу же стал готовиться к выступлению.

Двинулись два войска - французское и немецкое. В обоих было примерно по 70 тысяч рыцарей, а простых воинов - без счета. Когда добрались до Константинополя, борцы за веру сразу же принялись за старое - начали грабить предместья. Византийский император Ма-нуил тоже был научен опытом предшественников - поспешил переправить крестоносцев через Босфор в Малую Азию.

Еще при подготовке к походу папа призвал верных своих воинов поменьше отвлекаться на соблазны мира сего - на охотничьих собак и соколов был наложен запрет. Но обоз все равно был огромен, и расслабляющих душу походных излишеств хватало. А за королем Людовиком последовала его жена Элеонора Аквитанская - женщина легендарной судьбы.

***

Не в пример вяловатому и набожному мужу, Элеонора еще девчонкой отличалась веселым и задорным нравом. Была прекрасной наездницей, без промаха стреляла из лука. Единственная дочь герцога Вильгельма Аквитанского, она жадно интересовалась и политикой. Прочими премудростями тоже - и земными, и небесными. Красота, очарование, изящные манеры - все это тоже было при ней.

В пятнадцать лет девушка влюбилась в молодого незнатного рыцаря. Отец и родня о браке не хотели и слышать. Впрочем, вполне возможно, что Элеонора, при ее характере, сумела бы настоять на своем. Но произошла трагедия: на ее глазах возлюбленный погиб на турнире. Горе девушки было безмерно, но судьба послала ей утешение - к ней посватался французский король, а такая честь не могла быть безразлична юной аристократке.

Замужество состоялось, но сразу выяснилось, что порядки, царящие при парижском дворе, явно не по ней. Чопорность, строгая * 272 н^- * религиозность, никакого проявления живого чувства. Но молодая королева не поддавалась, она пыталась жить так, как у себя дома в Аквитании - и не без успеха. Окружила себя трубадурами и поклонниками, затевала шумные забавы. Словом, вела себя несколько легкомысленно. Но король любил свою жену и ко всему относился снисходительно.

***

Элеонора и на крестовый поход смотрела как на увлекательное приключение. Но дела в Малой Азии сразу же стали принимать угрожающий оборот. Немцы выступили первыми, турки постоянно донимали их внезапными налетами. А при Дорилее, в тех же местах, где в 1096 г. христианами была одержана славная победа, на этот раз их ждала тяжкая неудача. Огромное число быстрых мусульманских всадников одолело изнемогающих в своих стальных доспехах немецких рыцарей. Началось отступление, вскоре превратившееся в бегство. Вместе со своим императором Конрадом до Константинополя добрались немногие.

Французы, узнав о поражении немецких соратников, решили не удаляться от моря (тем более, что побережье по-прежнему удерживали византийцы). Но и они не избегли постоянных атак противника. Турки метко разили крестоносцев стрелами, многие срывались с узких горных тропинок в пропасти. Был момент, когда королю, взобравшемуся на скалу, едва удалось в одиночку отбиться от нескольких неприятелей. Только колонна тамплиеров уверенно шла к цели - эти братья-монахи показали себя отменными воинами.

Когда добрались до Атталии, предводители похода рассудили, что продолжать путь подобным образом сродни самоубийству. Отправили гонцов в Константинополь: просить у Мануила корабли, чтобы добраться до Антиохии, христианского княжества, морем.

Византийский император откликнулся на призыв о помощи, но судов пришло мало. Места хватило только для рыцарей - простых воинов бросили на берегу. Кто не погиб от голода и болезней, не был зарублен турками - попал в рабство.

***

На сирийском берегу соединились с остатками немецкого войска - они прибыли туда тоже морем. Вскоре подошли отряды из Иерусалимского королевства. Сообща приняли решение идти на Дамаск - город богатейший, но прекрасно укрепленный.

Антиохийский правитель Раймонд Тулузский, дядя королевы Элеоноры, уговаривал отдохнуть в его владениях, собраться с силами. Но против этого решительней всех возражал король Людовик. Его супруга зажила здесь с привычным блеском, и почудилось королю или нет, - похоже, назревал роман не с кем иным, как с дядюшкой Раймондом. Благо, оказалось, что королева беременна, и ее отправили морем в Париж.

Дамаск был окружен множеством садов, разделенных высокими каменными оградами. Выбить из них турок стоило немалого труда, но разместиться здесь удалось не без удобства.

Тем временем иерусалимской знатью овладели сомнения: а не выгоднее ли иметь соседями по-прежнему турок? Если Дамаск будет взят - глядишь, туда нахлынет огромное число переселенцев, и не успеешь оглянуться - Иерусалимское королевство станет вассальным леном. Чтобы такого не случилось, решили довести до сведения вождей прибывших крестоносцев якобы добытые у перебежчиков сведения: город слабее всего укреплен с юго-востока.

Те прислушались и перебрались туда, куда надоумили. Но там не было ни деревца, стены оказались неприступными, а в оставленных садах сразу же укрепились турки. Промучившись какое-то время, крестоносцы отправились восвояси.

История донесла до нас другую версию происшедшего: иеруса-лимцев за 250 тысяч золотых уговорил действовать в его интересах дамасский эмир. И оказался жуликом - расплатился не золотом, а позолоченными медяшками.

***

Людовик вернулся во Францию в конце 1149 г. и сразу затеял развод с женой - по-видимому, та предоставила ему для этого достаточно поводов. Брак был расторгнут законным порядком на соборе в Божанси в 1152 г.

Но следствием этой разлуки стало то, что герцогство Аквитанское перестало быть приданым отвергнутой королевы и ушло из* -Ф»з ™ И^- 9 под власти французской короны. Элеонора же вскоре вышла замуж за 19-летнего английского короля Генриха II Плантагенета, который был на 11 лет моложе невесты.

Поначалу британская монаршая чета жила душа в душу, потом наступил вполне ожидаемый разлад. Но это дело личное, к тому же английское. В области же международных отношений ситуация сложилась следующим образом. Аквитания стала владением Англии и образовала непрерывную цепочку с другими такими же английскими владениями во Франции: Меном, Анжу (Генрих унаследовал их от отца), Нормандией (досталась от матери) и Бретанью (перешла к Англии в результате женитьбы его младшего сына). Все эти области числились в ленной зависимости от французского короля, но по реальному раскладу сил выходило, что английский государь теперь сильнее своего предшественника по супружескому ложу даже на его собственной территории.

Это сделало неизбежной войну между государствами, начавшуюся в 1160 г. Людовик не добился в ней успеха, на это трудно было и рассчитывать - но, к чести своей, он и не позволил сопернику поглотить его королевство. Если смотреть на вещи трезво и знать историческую перспективу - это уже не мало. Ведь Франция, несмотря на свой авторитет, на свою высокую культуру была государством не из сильнейших. Вспомним хотя бы то, что, в отличие от английских, французские сеньоры имели возможность жить преимущественно своим умом и своими интересами.

ЧТО УПАЛО-ТО ПРОПАЛО. ТРЕТИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

За морем назревал глобальный перелом. После ухода крестоносного войска в христианских государствах начались внутренние раздоры. В Иерусалиме королева Мелизенда конфликтовала со своим сыном королем Балдуином III, в Антиохии правительница Констанция - со своими баронами, в Триполи выясняли отношения граф Раймонд и его супруга Годиерна.

В области внешней политики - то заключали союзы с египетским халифом против турецких эмиров, то с турецкими эмирами против него. У мусульман взаимные симпатии и антипатии тоже постоянно менялись местами. Кончились же все эти хитросплетения

*Н 275

тем, что и Египет, и турецкие эмираты в Сирии и Месопотамии оказались под единой властью талантливого правителя и полководца Салах-эд-Дина («Защитника веры»), принявшего титул султана. Европейцы называли его Саладином. Под этим именем он стал персонажем многих рыцарских романов, причем персонажем положительным - что нехарактерно для людей не только того времени, но и нашего, глубоко плюралистичного. Еще не хватало - воспевать врага! Но Саладин был умен, благороден, отважен в бою, великодушен с побежденными. Случалось быть и жестоким, но редко.

Своим долгом перед Аллахом Саладин считал изгнание крестоносцев с Востока. Столкновения начались сразу. Христиане победили при Аскалоне (1177 г.), но потерпели поражение на берегах Иордана (1179 г.). После этого было заключено перемирие, во время которого султан подчинил себе еще несколько мусульманских владений.

А потом случилось для христиан непоправимое. Рыцарь-разбойник Рено Шатильонский, владевший по обыкновению таких господ мощным замком на скале, напал на караван купцов-мусульман. Среди захваченных в плен оказалась сестСултан Салах-эд-Дин ра Саладина.

Султан был в страшном гневе. Он потребовал, чтобы иерусалимский король Гюи де Лузиньян немедленно освободил пленников. Король ответил отказом. Тогда Саладин поклялся лично убить разбойника Рено и двинулся в поход.

В сражении при Тивериаде христианские рыцари, обессилевшие от зноя, были оттеснены к крутой скале. Сарацины подожгли траву и кустарники, после чего сопротивляться стало невозможно. Иерусалимское войско сложило оружие.

Саладин своей рукой поднес пленному королю чашу - утолить жажду. Потом к нему подвели зачинщика конфликта - сеньора Рено Шатильонского. Саладин словесно излил на него все свое благородное негодование, после чего исполнил клятву - прикончил. Казнены были также рыцари-монахи - тамплиеры и госпитальеры, все простые воины. Знатные господа, как мы помним, были важным источ* 276 -: 9 ником дохода. Мусульманам досталось «древо Истинного Креста», которое рыцари брали с собой на битву как священное знамя.

В короткое время сдались все города королевства. Настал черед Иерусалима. Осада была недолгой. Когда сарацины пробили брешь в стене, защитники сдались. На этот раз Саладин был милостив: он повелел всем христианам покинуть город, заплатив выкуп: 10 золотых за приличного мужчину, 5 за такую же женщину и 35 тысяч за всю бедноту скопом. Изгнанникам были даже отведены другие земли для поселения, но многие из них не перенесли лишений.

С церквей были сняты кресты, колокола разбиты, а уцелевшие во время христианского господства мечети были очищены курением ладана.

***

Фридрих Барбаросса (Краснобородый), Ричард Львиное Сердце, Филипп II Август. Имена звучные и достопамятные. Эти монархи двинулись в поход на Святую Землю после того, как горем был объят весь христианский мир. Гроб Господень опять в плену у неверных… А ведь какой ценой было заплачено за его освобождение!

Папа Целестин III, провозгласивший новый крестовый поход, призвал всех христиан к посту и усердной молитве, объявил всеобщий мир на семь лет. Всем отправляющимся на священную битву были отпущены грехи, остальные христиане должны были отдать на нужды крестоносного войска десятую часть от своих доходов («Са-ладинову десятину»).

Германский император Фридрих Барбаросса, недавно смирившийся перед папой после долгого, ставшего уже традиционным во взаимоотношениях двух высших ветвей власти противостояния, жаждал теперь поднять свой престиж подвигами на Востоке. Он был полон боевого задора, хотя стоял на пороге семидесятилетия. На съезде всех немецких князей в Майнце, где было принято решение об участии в походе, Фридрих, по словам хрониста, «не мог устоять против дуновения Святого Духа и принял крест».

Старый полководец издал мудрый указ: чтобы ряды войска не переполнялись в очередной раз всяким сомнительным элементом, в поход могли отправиться только те, кто владел имуществом не менее чем на три марки серебра. Но и так набралась стотысячная рать.

Шли путем Первого крестового похода - сначала вдоль Дуная, потом через Болгарию. В армии поддерживался почти полный порядок. Она была разделена на батальоны по 500 человек, у каждо^ 277 НИ * го был свой командир. При императоре состоял совет из 60 виднейших военачальников.

В Константинополе - неизбежные трения с императором Востока. Но вот позади Геллеспонт (Дарданеллы). Теперь - трудный путь через Малую Азию. Жара, отсутствие фуража, стычки с турками - но всего этого ожидали. А в Киликии, когда основные тяготы, казалось, позади, свалилось несчастье. Фридрих, пообедав на берегу реки, пожелал искупаться - и вдруг его уносит течением. Возможно, у старика случился удар. Было это в июне 1190 г.

Немцы были потрясены. Потрясены настолько, что большинство войска повернуло назад. Поход продолжили лишь незначительные отряды, да и те понесли значительный урон от эпидемии.

***

Король Англии Генрих II и французский Филипп II перед походом вели между собой упорную войну. Но в январе 1188 г. они съехались под огромным старым Жизорским вязом - традиционным местом встреч французских королей и нормандских герцогов, обнялись и приняли крест. Впрочем, люди есть люди, и после этой трогательной сцены военные действия возобновились.

Существует предание, что новые раздоры там же, под вязом и начались. Англичане во время встречи стояли в тени дерева, а французы жарились на солнце, и беспардонные партнеры по переговорам в открытую ехидно потешались над этим. Когда разъехались, Филипп, подверженный иногда гневу, приказал срубить безвинного великана.

Во время этой военной вспышки союзником французов стал находящийся в раздоре с отцом сын Генриха II Английского - Ричард, неукротимый рыцарь и талантливый трубадур (тот самый будущий Ричард Львиное Сердце). Но вскоре он сам стал королем после смерти Генриха. Война прервалась, и в 1190 г. французская и английская рати отправились в крестовый поход.

Они предпочли морской путь. Поначалу двигались порознь, соединились в итальянской Мессине. Сразу же стали возникать проблемы с местными жителями - рыцари вели себя по обыкновению вызывающе. Острый конфликт возник из-за сущего пустяка (пустяк стал последней каплей). Англичанин не сошелся с торговкой в цене за хлеб, оскорбил ее, за что сам получил по шее от сбежавшихся мес-синцев. Всех чужаков, бывших в городе, выпихнули за ворота и заперли их накрепко.

Король Ричард дал волю своему буйному нраву - он вообще редко когда мог сдержать себя. По его приказу город был взят приступом и отдан на разграбление. Вот за это недостойное деяние английский король и получил от насмерть перепуганных мессинцев свое звучное прозвище - Львиное Сердце, с которым и вошел в историю.

Всю зиму союзники ссорились между собой на Сицилии. Наконец, весной 1191 г. французы благополучно переправились в Сирию. У англичан же часть кораблей отнесло к Кипру. Правивший там тогда претендент на византийский престол Исаак Комнин завладел ими согласно береговому праву. Ричард не мог снести такого, и к острову причалил весь английский флот. Король потребовал возмещения морального ущерба, Исаак отказался, и начались боевые действия. Кипр был захвачен. На это, а также на свадьбу с дочерью наварр-ского короля Беренгарией, сыгранную там же, герою не потребовалось и месяца.

***

К моменту, когда англичане и французы сосредоточились в Сирии, крестоносные добровольцы со всей Европы уже два года осаждали там важнейший мусульманский портовый город Акру. Им указал на эту цель, посулив огромную добычу, иерусалимский король (утративший Иерусалим) Гуго Лузиньян - ему очень нужна была удобная гавань. Однажды христиане ворвались было в город, но рубившиеся в авангарде тамплиеры по-быстрому заделали за собой пролом в стене - чтобы грабить в одиночку. Это, исходя из соотношения сил, было несколько легкомысленно. Сарацины перебили храбрецов, а стены от продолжающегося приступа отстояли.

Вскоре мусульмане тоже получили поддержку. К городу подошло войско Саладина и расположилось на близлежащих холмах. Связь с осажденными султан поддерживал с помощью почтовых голубей и опытных ныряльщиков. Гавань была блокирована кораблями крестоносцев, но иногда мусульманам удавалось проскользнуть с грузом продовольствия.

Осада затянулась еще на месяцы. В постоянно происходящих стычках Ричард выказал всю свою рыцарскую доблесть. Когда он возвращался после боя к своему шатру, его щит иногда напоминал подушечку для иголок - так густо он был утыкан вражескими стрелами. С пленными король был беспощаден, и матери-мусульманки пугали своих детей: «Молчи, не то я позову короля Ричарда!» Сардин, и тот понукал заартачившегося коня: «Ты что, увидел короля Ричарда?!»

5- 279 НИ- 9

Наконец, подоспело подкрепление из Франции, прибыли рыцари герцога Леопольда Австрийского. Осажденный гарнизон понял, что пора сдаваться, Саладин пришел к тому же мнению. По условиям капитуляции, мусульмане свободно уходили из города, оставив две тысячи заложников в обеспечение договора. Саладин обязался выплатить 200 тысяч золотых, освободить христианских пленников и вернуть «древо Истинного Креста». На все это ему давалось 40 дней.

Но султан не успевал собрать такую сумму, стал просить об отсрочке. Ричард же пришел в гнев и сразу по истечении срока приказал казнить заложников. После этого нечего было ждать ни денег, ни древа, ни освобожденных пленников.

Английский король посеял раздор и в собственном стане. Когда Леопольд Австрийский водрузил свой штандарт в завоеванной Акре, Ричарду показалось, что это произошло в подконтрольной ему части города, и приказал сорвать знамя (это ему еще аукнется).

Были споры и более принципиальные. Вожди похода стали решать, кому теперь, быть иерусалимским королем. Ричард настаивал, чтобы им остался Гуго Лузиньян. Но большинство жителей королевства не могло простить своему государю утраты Иерусалима, и им был больше по душе маркграф Конрад Монферратский. Ту же кандидатуру отстаивали и Филипп Французский, и генуэзцы. Но неожиданно предмет спора отпал: Конрад был зарезан ассассинами.

Французский король отбыл домой, пообещав Ричарду, что не будет нападать на его владения все то время, пока тот находится на Востоке, а также в течение сорока дней после его возвращения.

Ричард принялся отстраивать крепости на побережье. Чтобы подбодрить своих людей, сам ворочал огромные камни. Предпринял походы на Иерусалим, но без успеха. В многочисленных схватках с турками постоянно выказывал и отвагу, и жестокость.

Но т.ут пришли вести, позволяющие заподозрить, что король Филипп слова может и не сдержать. А главное - в Англии явно стал метить на трон оставленный за временного правителя родной брат Иоанн (Джон). Король заторопился на родину.

Перед отбытием заключил перемирие с Саладином. Иерусалим так и остался за мусульманами, удалось добиться лишь, чтобы паломники беспошлинно посещали святые места.

В Европе Ричарда ожидали большие злоключения. Он попал в руки Леопольда Австрийского, после инцидента в Акре ставшего его злейшим врагом. Леопольд передал его императору Генриху VI - чтобы тот затребовал с англичан огромный выкуп.

* 280 НИ 9

В конце концов король все же оказался на свободе. Добрался до Англии, навел там порядок, но вскоре скончался в возрасте 42 лет (1199 г.). По завещанию, его сердце, вложенное в ларец, хранится в Нормандии, в Руанском соборе. Оно действительно оказалось огромного размера. Саладин умер еще раньше, вскоре после отплытия Ричарда из Палестины.

ЗАХВАТ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Четвертый крестовый поход оказался самым прибыльным и самым бесславным - если не сказать позорным. Христово воинство немного сбилось с пути и вместо освобождения Святой Земли набросилось на православную Византию.

К началу XIII в. папский престол обрел ту степень влияния, которой давно добивался. Раньше папы почитались как правопреемники апостола Петра. Но Иннокентий III, вступивший на престол в 1198 г., провозгласил, что римский первосвященник наследует не человеку - пусть даже человек этот глава апостолов. Нет, он наместник Самого Иисуса Христа.

Доходы, стекающиеся в Рим со всего западного христианского мира, были очень велики. И значительную их часть папа решил направить на организацию нового крестового похода. Вернуть утраченный Гроб Господень стало для Иннокентия III делом чести.

Но государи крупнейших держав были заняты своими земными войнами, желания заняться подготовкой крестового похода и возглавить его никто из них не изъявил. Тогда за дело взялся, как полвека назад Бернар Клервоский, французский проповедник Фульк Ней-ильский. Страстностью и даром убеждения он обладал не меньшими, чем предшественник - его призыву вняло до 200 тысяч человек. Особенно большого успеха он добился на северо-востоке Франции. Явившись однажды на рыцарский турнир, Фульк уговорил принять на себя крест его устроителей - графов Шампанского и Блуаского.

Для морского перехода были нужны корабли. За ними обратились к венецианскому сенату - Венеция была крупнейшей торговой Державой того времени. Сенаторы благочестиво согласились - правда, за немалую плату, а еще потребовали половину грядущей добычи. Но ведя переговоры, они постоянно держали в голове основной свой интерес: направить крестоносную силу против Константинополя, который был для Венеции главным конкурентом в торговле с Востоком.

Заплатить всю сумму сразу крестоносцы не могли. И тогда сенат предложил отработать недостачу: завоевать город Зару, который тоже соперничал с венецианцами - на Адриатике.

Папа был решительно против этой затеи, даже пригрозил отлучением за ослушание: Зара была христианским городом, и надо было радеть о Святой Земле, а не о венецианской коммерции. Но угроза не подействовала, город был взят (1203 г.). Иннокентий разгневался, но санкции применил только против Венеции. Крестоносцев же простил в ожидании грядущих заслуг перед церковью.

***

Однако судьба была заодно с венецианскими купцами. В Зару, в лагерь крестоносцев проник Алексей, сын недавно свергнутого византийского императора Исаака. Узурпатор, воссевший на престол под именем Алексея III, держал отца и сына в темнице, но последнему удалось бежать. За восстановление законности он пообещал вождям похода огромную денежную благодарность и признание главенства папы в делах восточной церкви.

Предводители отнеслись к идее благосклонно - почему бы не сделать небольшой крюк. Папа хоть и не одобрял очередное отклонение от основой цели, но на сей раз не был категоричен. Заметил лишь, что хотя греки и виноваты перед Богом, но не дело Христовых воинов наказывать их.

Когда крестоносцы высадились в окрестностях Константинополя, самозванец не смог оказать им достойного сопротивления. Население его не поддерживало, а войско было попросту слабо. В основном оно состояло из недисциплинированных наемников. Реальную силу представляли только находившиеся на византийской службе варяги (скандинавы) - которые при любых обстоятельствах плохо воевать не умели, и отряды пизанских купцов и моряков - врагов венецианцев. Но их было мало, и после двухнедельной осады узурпатор сбежал.

Престарелого Исаака вывели из темницы и посадили на трон, его сын был объявлен соправителем под именем Алексея IV. Но хотя в Царьграде было теперь целых два императора, расплатиться со своими благодетелями они не могли. Более того, народ возмутился и по поводу чрезмерной оплаты услуг, и тем более по поводу подчинения папе римскому. Был провозглашен новый император - Алексей V, который потребовал, чтобы крестоносцы шли своей дорогой.

* 282 2

Взятие Константинополя крестоносцами (Э. Делакруа)

Но они не пошли, а снова обложили город. На этот раз осада была долгой, бои ожесточенными. В крестоносном лагере стал ощутим недостаток съестных припасов, к тому же наступила зима - не самая ласковая пора даже в тех широтах. Но вот западным рыцарям удалось успешно отбить крупную вылазку осажденных, которым был еще и нанесен большой моральный урон: они утратили чудотворный образ Божьей Матери и боевое императорское знамя. А через несколько дней состоялся победный штурм. По свидетельству французского участника событий Роберта де Клари, нападавших особенно раззадорило то, что греки издевательски демонстрировали им со стен свои задницы.

Как ни пытались предводители похода сдержать свое победоносное воинство, погром и пожарище оно устроило страшные. Венецианцы с лихвой компенсировали все свои затраты и потирали руки, низвергнув давнего конкурента (1204 г.).

Не Не*

На землях Византии была образована Латинская империя («латинская» - в предположении ее скорого полного подчинения духовной власти папы). Граф Балдуин Фландрский воссел в Константинополе как «император Романии».

Но силой новая держава похвастаться не могла. Европейские владения Византии были невелики. В Малой Азии хозяйничали турки - за исключением нескольких небольших малоазийских областей, в которых и укрепились несломленные греки. Они основали там Ни-кейскую и Трапезундскую империи, а на Балканах - Эпирское государство. В первое после разгрома время названия звучали, конечно, чересчур претенциозно, но спустя несколько десятилетий из этих «империй» пришло возрождение Византии - западные рыцари удержали за собой только герцогство Афинское.

«Латинского патриарха», поставленного папой, ни духовенство, ни народ не признали - становиться католиками греки не собирались. А первое же военное предприятие закончилось полным разгромом от болгар, и сам император Балдуин угодил в плен - пришлось выкупать его за большие деньги.

АЛЬБИГОЙСКИЕ ВОЙНЫ

Занятая проблемами Святой Земли, церковь не сразу должным образом оценила угрозу, возникшую на ее исконной канонической территории.

Юго-запад всегда стоял несколько особняком от остальной Франции. Как помним, здесь еще в последние десятилетия Римской империи образовалось готское королевство - но в куда большей степени германцы подверглись романизации, чем оказали обратное воздействие.

Античное наследие оказалось здесь неизгладимым, благотворным было и влияние высокой арабской культуры, проникавшей из-за Пиренеев. Жемчужина средневековой литературы - поэзия трубадуров, вообще основы светской рыцарской культуры зарождались здесь, при аквитанском и тулузском дворах. Нравы там были вольны и изящны - в духе куртуазной любви. Свободнее, чем на севере, была и мысль. Позволительна была даже ирония над священниками и монахами. * эН 284?

Здесь и язык был свой - lange doc. То есть язык, в котором наше «да» произносится, как «ос» - в отличие от северофранцузского lange d'oil, в котором «да» это «oil» или «oui». Вот каково происхождение до сих пор сохранившегося названия исторической области Лангедок.

В относительно раскрепощенной духовной среде не замедлили возникнуть учения, далекие от того, чему учила католическая церковь, а то и прямо враждебные ей.

На востоке, на берегах Роны распространилась секта вальден-сов (или «лионских бедняков»), получившая название по имени богатого лионского купца Пьера Вальдо. Около 1170 г., перед тем, как раздать бедным все свое имущество, он, человек высокообразованный, подготовил и распространил перевод с латыни на народный лангедок Евангелия и некоторых частей Ветхого Завета. Сделал то, чего католическая церковь опасалась и в гораздо более позднее время: люди получили опасную информацию к самостоятельному размышлению.

Правда, с официальной церковью вальденсы не порывали, но их богословские взгляды говорили сами за себя. Существуют только рай и ад, чистилища не существует. Поэтому поминальные молитвы бесполезны - куда покойный попал, там ему и быть, земные слезы не облегчат его участь. Вальденсы скептически относились и ко всем церковным таинствам, даже к важнейшему - евхаристии, перевоплощению хлеба и вина в Святые Дары, в плоть и кровь Христовы. Главное, считали они, вести чистую жизнь - жизнь не по лжи. Все их богослужение сводилось к проповеди.

В Риме не сразу разобрались, что к чему. В 1179 г. папа Александр III даже дал Пьеру Вальдо устное разрешение на проповедь - очевидно, полагая, что «лионские бедняки» это не еретическое движение, а борцы за очищение нравов. Но все же вскоре на их деятельность был наложен запрет. А когда Вальдо не подчинился, его и его учеников на соборе в Вероне в 1184 г. объявили еретиками. Однако его не утихомирило и это, он продолжал проповедовать до самой смерти.

Часть его сторонников, «католические бедняки» благоразумно умерили пыл и возвратились в лоно церкви. Но были и такие, что остались на позициях инакомыслия, и эта ветвь вальденсов просуществовала еще более трех столетий, примкнув в 1532 г. к Реформации.

Более радикальны были альбигойцы (названы так по их центру - ГОрОДу Альби), приверженцы секты, распространившейся в Лангедоке и Аквитании. Их учение ближе даже не к христианству, а к иранскому манихейству и попало на юг Франции от болгарских богомилов.

Мир, по их воззрениям, делится на две непримиримые половины: божественную - светлую, чистую и духовную; и противостоящую ей дьявольскую - вещественную и греховную. Церковь они называли «домом лжи» и относили к царству мрака. Себя они считали «катарами» - в переводе с греческого «чистыми».

Воплощение Иисуса Христа, Его причастность к человеческой природе они отрицали: всякая плоть, как и все земное, тварное, принадлежит дьяволу.

В их организации носителями светлого начала были «совершенные», составляющие замкнутое сообщество (друг друга они узнавали по особым знакам). Это были люди высокой нравственности, хранящие целомудрие. Они не ели мяса, не имели своего дома - всю жизнь проводили в странствиях, источником их существования была милостыня. Они могли принимать любое социальное обличье: рыцарей, купцов, направляющихся на ярмарку крестьян. Только они могли совершать единственное признаваемое катарами таинство - «утешение», которое имело особую силу, когда давалось умирающим, испытывающим предсмертные муки.

Все остальные приверженцы учения считались простыми «верующими». Они вели обычную жизнь и, чтобы не привлекать к себе внимания, ходили в церковь.

***

Движение становилось все более массовым. В 1167 г. альбигойцы провели свой собор, где было утверждено вероучение, закреплена организация. Присутствовал и «иностранный гость» - византийский епископ-еретик Никита, представляющий болгарских богомилов.

Через 10 лет граф Тулузский Раймонд V был в смятении: «Церкви разрушены или заброшены, священники поддались заразе, я бессилен сделать что-нибудь, ересью захвачены самые влиятельные люди моей страны, толпа идет за ними и покинула веру». Сын же его, Раймонд VI, уже сам был в плену ереси, только не имел решимости совсем отойти от католичества. Около него постоянно находились два духовных наставника: католический епископ и катарский «совершенный». Последний, в случае смертельного недуга графа, должен был напутствовать его последним «утешением».

Озабочены были и в Риме. Поначалу папы не хотели доводить дело до крайности, ибо ясно было, что малой кровью язву не залечить. Стали посылать проповедников со словами убеждения, с при зывами одуматься. Пробовали действовать и с помощью внешнего эффекта: прибывшую для проповеди большую группу монахов-цистерцианцев возглавляли папские легаты в сопровождении пышной свиты. Но скоро поняли, что так успеха не добьешься: «совершенные», жившие и действовавшие в гуще народа, были ему ближе, чем штатные проповедники.

Куда большего достиг монах Доминик - впоследствии основатель доминиканского ордена, после смерти канонизированный. Он и его сподвижники вразумляли людей с позиций евангельской простоты и скромности - и часто находили дорогу к их душам.

Доминику удалось отвратить от ереси многих, но его усилий было уже недостаточно. Дело дошло до того, что когда папский легат Пьер Костельно явился к ту-лузскому двору, его убил один из рыцарей графа Раймонда VI.

Узнав об этом преступлении, папа Иннокентий III объявил против еретиков-катаров крестовый поход (1207 г.). Французский король Филипп II Август был занят войной с Англией (и вообще не проявлял большого рвения в искоренении ереси), но его участия и не потребовалось. Северофранцузские рыцари, давно уже завистливо поглядывавшие на богатый юг, двинулись под предводительством Симона де Монфора, графа Лейстерского. Граф владел обширными ленами и во Франции, и в Англии. Он был участ- ' Папа Иннокентий III ником Четвертого крестового похода, но под Константинополем его не было - он оказался одним из немногих, кого остановило папское неодобрение. Теперь де Монфор нашел применение для нерастраченной энергии.

Цветущие земли тулузского графства подверглись страшному разгрому. Гнев северян питался и религиозным рвением, и жаждой грабежей и захвата, и злобой от осознания своей культурной отсталости по сравнению с лангедокским дворянством. Совершались массовые убийства, при этом порою не считались с тем, какой веры придерживается жертва. Вошел в историю ответ одного прелата на вопрос, как в захваченном городе отличить еретиков от правоверных католиков: «Убивайте всех, Господь Бог отберет своих».

Симон де Монфор присвоил себе, как лен, графство Фуа, лежавшее у самого подножья Пиренеев - его государь выступил на стороне альбигойцев. С этим не захотел мириться король Педро II Арагонский - тесть Раймонда Тулузского. Соседство агрессивного и фанатичного пришельца его не устраивало, к тому же испанские королевства Каталония и Арагон были связаны с Лангедоком и Тулузой не только языком и культурой, но и тесными личными отношениями правителей.

В 1213 г. Педро Арагонский и Раймонд Тулузский осадили замок Мюре, в котором укрепился Монфор. Но южан постигла неудача. Епископ, находившийся в замке, вдохновил его защитников обещаниями прощения всех грехов и райского блаженства павшим в бою. Осаждающие сами были атакованы и потерпели полное поражение. Король Педро погиб.

После этого крестоносцы быстро сломили вооруженное сопротивление альбигойцев. Духовные вожди катаров кончали жизнь на костре. Помогало ли им выносить мучения «утешение»? Папа Иннокентий хоть и был удовлетворен успехами, но не мог без прискорбия наблюдать, как подвергается разгрому благодатный край. Еще он не хотел отдавать все графство Тулузское Монфору, но на Латеранском соборе на него ополчились за это и прелаты, и сеньоры-крестоносцы. Прозвучало: «Если ты, святой отец, не хочешь отдать Монфору завоеванную им землю, то лучше ее опустошить огнем и мечом!». Претензию пришлось удовлетворить. Но Монфора погубила собственная жадность. Он вознамерился отвоевать у Раймонда и ланге-докские его владения и погиб в бою.

На том же Латеранском соборе получил официальное признание орден братьев-проповедников доминиканцев. Доминик и во все время войны призывал заблудшие души одуматься. Раскаявшиеся платили подать в пользу папы и получали прощение. Более неразумные, для увещевания которых требовались усилия епископского суда, приговаривались к конфискации имущества и покаянию. Неисправимых ждал костер.

Последний горный оплот альбигойцев пал только в 1244 г. Но долго еще звучали слова утешения «совершенных». Может быть, и сейчас еще звучат? J +фп§ 288?.пф^ 2

ПЯТЫЙ И ШЕСТОЙ КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ

Ни то, что четвертый крестовый поход закончился не там, где ожидалось, ни ересь на юге Франции не заставило папу Иннокентия III отказаться от идеи возвращения Святой Земли.

Но после того, как в 1187 г. к ногам султана Саладина пал Иерусалим, все меньше становилось переселенцев на Восток и все меньше охотников совершить туда паломничество с мечом в руках и крестом на плаще. Иногда, завидев сборщика податей на крестовый поход, благородные рыцари кидали монетку не ему, а первому попавшемуся нищему, да еще и приговаривали: «Возьми во имя Магомета, который сильнее Христа!» Приморские города, несмотря на все запреты, продавали мусульманам оружие и даже поставляли на восточные рынки рабов-христиан (в большинстве славян). Коммерция - дело тонкое.

Все же заморский поход удалось организовать. В 1213 г. папа Иннокентий повсюду разослал своих проповедников, поручив им вручать крест каждому, кто того пожелает - даже уголовным преступникам. Ежемесячно устраивались торжественные процессии и молебны о даровании победы. В пользу грядущего успеха говорил важный мистический аргумент: апокалиптическое число зверя - 666, а к этому времени прошло как раз столько лет от начала деятельности пророка Мухаммеда.

Папа на три года запретил все войны и даже рыцарские турниры. Лица духовного звания должны были вносить на нужды похода двадцатую часть своих доходов. Вызвались идти три государя: Иоанн Английский, Андрей Венгерский и германский император Фридрих II (он же король Сицилии). Но Иннокентий и англичанин не дожили до начала похода. Поэтому в 1217 г. отправились в путь только немцы и венгры во главе с королем Андреем (император принял личное участие только в шестом походе, девять лет спустя).

Первый акт, как всегда, затягивался. Передовые отряды, прибывшие морем в Акру, целый год занимались бесплодными стычками с турками и ссорами с местными христианами. За более серьезные дела принялись, только когда прибыло 300 кораблей из северной Германии и Нидерландов.

Начать решили с завоевания Египта - на этом особенно настаивали государи и вельможи сирийских христианских государств. Задача была трудной. Египетский султан Аладил создал сильное войско из купленных у кавказских горцев молодых рабов. Они прошли - ^фп§ 289 * усиленную военную подготовку и, будучи чужаками, стали самыми преданными его воинами. Так появились знаменитые мамелюки (со временем они сами захватили власть и несколько веков правили Египтом).

Крестоносцы осадили большой торговый город Дамиетту в дельте Нила. Султан был согласен на большие уступки: возвратить «древо Истинного Креста» и Иерусалимское королевство. Но папский легат Пелагий, родом из Испании, фактически взявший верховное командование армией в свои руки, ответил отказом. И вскоре крестоносцы взяли город. Добычи оказалось на 400 тысяч золотых.

В Европе, после бесконечной череды неудач, эту весть встретили с великой радостью. Папа назвал Пелагия «вторым Иисусом Навином» (библейский завоеватель «Земли Обетованной» - Палестины).

Мусульмане были в смятении. Султан Аладил приказал разломать стены Иерусалима, как если бы город был уже утрачен. Жители стали покидать город.

Но крестоносцы, нацелившись на завоевание всего Египта, опять затянули время. Противник пришел в себя, султан усилил армию и даже успел выстроить новую крепость неподалеку от лагеря крестоносцев. Но все же, не будучи до конца уверен в своих силах, опять обратился с предложением: Иерусалимское королевство в обмен на Дамиетту. И опять отказ Пелагия - тем более, что из Европы прибыло новое пополнение.

Войско двинулось вдоль Нила. И тут случилось то, что случается каждый год, благодаря чему и возник семь тысяч лет назад Египет и что спасло его на этот раз. Великая река разлилась, и крестоносцы оказались на болотистом острове среди бескрайних водных просторов. Мамелюки сразу же перерезали пути к отступлению, и это было еще счастьем для недавних победителей во главе с их новым Иисусом Навином, что султан отпустил их подобру-поздорову всего лишь на условии сдачи Дамиетты (1221 г.).

***

В 1227 г. в поход на Святую Землю собрался германский император Фридрих II - это был Шестой крестовый поход. Проходил он в обстановке, можно сказать, скандальной.

Новому папе Григорию IX казалось, что сборы идут ни шатко, ни валко. Чем дальше, тем больше росло его раздражение. Из его уст прозвучало обвинение, что и Дамиетту шесть лет назад сдали исключительно из-за нерадения, а может быть, даже из-за намерен ного саботажа императора. И когда тот, наконец, двинулся в путь, но из-за обострившейся болезни сделал остановку в южноитальянском Отранто - терпение папы лопнуло. Он наложил на императора отлучение.

Фридрих с достоинством оправдывался. Его недуг явно не был притворным, в войске тоже распространились болезни - остановка была необходима. Григорий ничего не хотел слушать.

Тогда Фридрих тоже вспылил - захватил папское владение Ан-конскую марку (в центральной Италии) и стал поддерживать врагов папы в Риме. Ответный удар: папа подтверждает свое отлучение, а вдобавок накладывает интердикт (запрет на богослужение и церковные обряды) во всех тех местностях, где будет находиться император.

Но Фридрих, поправившись, стал действовать, не обращая на папские репрессии никакого внимания. Высадившись в Акре (1228 г.), - хоть и не с очень большими силами, - он выказал намерение пойти войной на египетского султана. Но каирский повелитель решил не искушать судьбу в новом столкновении с крестоносцами: было заключено перемирие на 10 лет, и Иерусалимское королевство вместе со святым городом вновь перешло к христианам. За это Фридрих обещался быть союзником султана против всех его врагов - не только восточных, но и западных.

Однако насколько же разлад на верхнем уровне оказался сильнее религиозного чувства. В католическом мире не было никаких торжеств. Более того, папа наложил интердикт и на Иерусалимское королевство, и когда освободитель Гроба Господня венчался как иерусалимский император - нельзя было даже совершить богослужение.

Рим всячески подстрекал сирийских христиан на противодействие Фридриху. И небезуспешно - его сторонники были изгнаны из Акры. Потом до императора дошли вести, что осложнились дела в Германии, и он вынужден был срочно отбыть на родину. Воспользовавшись этим, его недруги в нарушение перемирия стали нападать на египетские владения. Султан призвал на подмогу хорезмийских туркменов, и эта свежая боевая сила двинулась на Иерусалим. Город, лишившийся во время предыдущего крестового похода своих укреплений, был легко взят - на этот раз безвозвратно (1244 г.). Немногочисленное войско сирийских христианских государств, двинувшееся на мусульман, было наголову разбито при Газе.

ФРАНЦИЯ СТАНОВИТСЯ СОБОЙ

ФИЛИПП II АВГУСТ, АРХИТЕКТОР БУДУЩЕГО, И СЫН ЕГО ЛЮДОВИК ЛЕВ

Вернемся из дальних палестин и вспомним, какими насущными проблемами жила эти годы Франция. Выдающимся ее правителем был король Филипп II (1165-1223 гг., правил в 1180-1223 гг.), которого мы не раз уже упоминали в связи с Третьим крестовым походом и походом на альбигойцев.

Не в пример Людовику VII, от его сына Филиппа с малолетства можно было ожидать, что это будет человек незаурядный. Мальчик обладал быстрым умом и крепким телосложением, в играх мало кому уступал. Лицом тоже удался.

Королем стал, не достигнув и шестнадцати. С годами внешне изменился несколько к худшему: появились большие проплешины, лицо покраснело - был любитель хорошо поесть и выпить. Характер имел неоднозначный. С друзьями был предельно откровенен, вообще обычно был простодушен и прям в высказываниях. Но мог ЩЩР;'Г и замкнуться наглухо. Если сеньоры оказывали ему про-Изабелла Генегаузская тиводействие, был суров, а еще мог ловко посеять между ними раздор. Бывал своенравен, быстро впадал в гнев - но быстро и отходил и зла не помнил. В вере был тверд.

*Н 292 И*

Первой женой его была Изабелла Генегаузская, дочь Бодуэна V, графа Генегау. Генеалогически это был очень значимый брак. Изабелла была потомком Карла Великого, а Капетинги, как мы помним, вели свое происхождение от графов Парижских, а не от принцев крови. Теперь же, начиная с детей Филиппа, с родословной стало все в порядке.

Бедная красавица прожила всего двадцать лет, но помимо наследника, одарила мужа еще и прекрасным приданым - графством Артуа. А это было для него особенно весомо: цель своей жизни он видел в собирании всех французских земель. Национальное самосознание их жителей понемногу крепло. Помимо памяти о прежних славных временах - о галльской общности, о Римской империи, о Хлодвиге и о Карле Великом, работали более актуальные факторы: языковые, культурные, усложнение экономических связей. Набирающие силу города, ремесло и торговля требовали широкого поля деятельности.

Король Филипп понимал, что прежде всего надо постараться вернуть английские владения на французской земле. Они были огромны, превышали королевский домен. Более того - собственные сеньоры выказывали неповиновение и своевольничали, будучи уверенными, что в случае чего могут рассчитывать на поддержку из них. Царствование Филиппа и началось с мятежа феодальных владык. Молодой король успешно его усмирил, с немалыми приобретениями для собственного домена - но как будет в следующий раз?

***

Остановимся более подробно на событиях, разыгравшихся накануне Третьего крестового похода. Филипп, как помним, начал тогда войну с основным своим противником - английским королем Генрихом II Плантагенетом. Тем самым, что заполучил богатую Аквитанию в придачу к своей супруге Элеоноре Аквитанской, бывшей французской королеве - первой жене отца Филиппа.

Французский король требовал от англичанина, чтобы тот более определенно признал свою вассальную зависимость в связи с обладанием французскими территориями. Военный успех был вероятен - Генрих находился в острой распре с собственными сыновьями. Но тут до Европы долетела весть, что Саладин отнял у христиан Иерусалим, и Гроб Господень опять в руках неверных. Повсюду произошел всплеск религиозного чувства, французские и английские рыцари не были настроены воевать друг с другом - их сердца рвались на спасение Святой Земли.

В 1188 г. состоялась памятная примирительная встреча под Жи-зорским вязом, осложненная солнечным зноем. Из-за него или нет, война вскоре все же на какое-то время возобновилась. Дело, по-видимому, в первую очередь было в том, что на сторону Филиппа перешел сын английского короля Ричард, окончательно рассорившийся с отцом. Он присягнул Филиппу на верность, а тот объявил, что лишает его отца всех французских владений как неверного вассала и передает их в лен Ричарду.

Война пошла успешно для Франции. Но Генрих, не перенеся всех обрушившихся на него невзгод, скончался, и на английский престол взошел Ричард. Теперь короли только что воевавших держав могли как соратники отправиться в священный поход.

Они и отправились. Ричард по пути, после погрома, учиненного в Мессине, получил прозвище Львиное Сердце. И тогда же, в пути и сразу по прибытии, короли успели изрядно испортить отношения. То Филипп требовал, чтобы Ричард поделился с ним завоеванным мимоходом Кипром (они заранее договорились, что вся добыча - пополам), то Ричарду очень не нравилось, что Филипп платит своим рыцарям больше, чем он своим, то всякое в том же роде.

Сразу после взятия Акры (1191 г.) Филипп оставил крестоносный лагерь и отбыл домой, сославшись на здоровье - на самом деле он спешил вступить во владение Фландрией, граф которой только что скончался. Перед отплытием он дал Ричарду слово, что пока тот бьется в Святой Земле, его владения будут в неприкосновенности.

***

Вернувшись, король Филипп с головой окунулся в омут переусложненных супружеских отношений, о чем стоит рассказать поподробнее. Молодая королева Изабелла во время мужниной отлучки скончалась. Тот горевал недолго: предложил руку и сердце Ингебор-ге, сестре датского короля Кнута VI. Девушке, по всем отзывам, прелестной и скромной. Но Филипп, похоже, куда больше интересовался не невестой, а сундуками с деньгами - щедрым приданым, которое давал за ней брат. А еще самим братом - как возможным союзником на случай войны с Англией.

Сыграли пышную свадьбу, но наутро после брачной ночи, когда должна была состояться коронация новой французской королевы, произошло нечто из ряда вон. Филипп заявил, что эта женщина вызывает в нем только отвращение, он на нее смотреть не может и вообще она ему никто. Что уж у них там произошло - через восемьсот лет судить трудно. Может быть, нечто в том же роде, что у нашего великого князя Московского Симеона Гордого с его первой женой. Летописец донес до нас такую трактовку событий: «Ляжет с великим князем на постелю, и она ему покажется мертвец». Симеон и его бояре порешили считать таинство брака как бы несостоявшимся: «Невесту испортили». Но московит поступил в понятиях того времени вполне по-человечески: выдал отвергнутую девушку (или женщину) за князя Федора Красного, которому она родила четверых здоровеньких сыновей.

Западному королю было не до таких миндальностей. Он предложил Ингеборге убираться, откуда приехала - при этом о возврате приданого речь и не заводил. Несчастная соломенная вдова наотрез отказалась - и ее упекли в заточение. Король собрал своих епископов, и они, из страха перед земным владыкой, не вняв женским мольбам, брак расторгли.

Узнав о происходящем, Кнут Датский воззвал о справедливости к папе Целестину III. Первосвященник повелел собору французского духовенства пересмотреть свое решение. Но собравшиеся прелаты и на этот раз, по свидетельству очевидца, вели себя, «как немые собаки, не смея лаять в страхе за свою шкуру». Все старания брата привели лишь к тому, что королеву перевели в монастырь (считалось, что там ей лучше).

Поскольку королю положено иметь королеву и он хотел иметь еще детей, Филипп стал затевать сватовство при разных европейских дворах. Но там, где были в наличии принцессы подобающего ему уровня, на такое предложение не польстились. Отзывчивее королевских дочек оказалась Агнесса Меранская, дочь герцога Далмации, Каринтии и Мерании- свадебку сыграли в 1196 г. Надо сказать, подданным она полюбилась.

В Риме тем временем на престол взошел папа Иннокентий III - человек, как мы знаем, характера твердого. Он сделал королю последнее предупреждение: порвать с Агнессой и воссоединиться с законной супругой. Филипп проигнорировал. Папа довольно долго медлил, надеясь, что ослушник одумается. Как бы не так. И в 1199 г. на Францию был наложен интердикт.

Но король и после этого не пожелал смириться. Он кофисковал земли всех церковных иерархов, вознамерившихся следовать папскому указу. Вставшие на их сторону сеньоры тоже лишились части своих владений. Но твердость проявили и простые священники, встав на сторону своего духовного владыки - и служить мессы и отправлять таинства стало просто некому. Люди не могли ни обвенчаться но-христиански, ни окрестить младенца, ни уйти с покаянием в мир иной. Послышался ропот, а папа грозил полным отлучением от церкви. Надо было что-то делать.

*- 295 2

В 1201 г. Филипп созвал своих сеньоров и иерархов церкви. На соборе присутствовали и обе королевы. Во время прений преобладало мнение, что требованию папы надо подчиниться. И тут король опять не дал соскучиться - схватил за руку Ингеборгу, вывел из зала и ускакал с нею в Париж. Некоторое время в столице обретались сразу две королевы - но Ингеборге лишь оказывались подобающие знаки внимания. С Агнессой король так и не развелся, однако в том же году она внезапно умерла. Папа признал ее детей законными.

Что было дальше, точно не скажешь. То ли опальная Ингебор-га осталась в прежнем статусе, то ли король все же зажил с ней как с супругой. Если кто и стоял со свечкой, он воспоминаний не оставил. Интердикт папа снял.

***

Теперь - вновь о делах государственных. Как правитель Филипп выглядел куда более солидно, чем в личной жизни, за что и получил почетное прозвание «Филипп Август» - на манер римских императоров.

Когда в 1194 г. после долгих мытарств Ричард Львиное Сердце добрался наконец до Англии, между королевствами сразу началась война. Успехами французы похвастаться не могли - противником Ричард был грозным. Филипп напряг все силы своей страны, добывал деньги правдами и неправдами: облагал подданных все новыми налогами и поборами, издавал указы об изгнании евреев - и сменял гнев на милость, содрав с них за это огромную благодарность. Но - побед не было, одно разорение. В 1199 г. короли встретились, как старые приятели, и заключили мир, по которому Англия сохранила все свои континентальные владения.

Мир продержался всего несколько месяцев. Ричард умирает, на английский престол всходит его брат Иоанн по прозвищу Безземельный. Этот правитель не выдерживал с покойным Ричардом никакого сравнения. Лучше всех это знали его собственные бароны - они сразу начала смуты.

Филипп понял, что настал самый подходящий момент: английскому королю теперь впору подумать о себе, а не о землях за Ла-Маншем. Повод для войны представился быстро - в нарушение договоров, Иоанн вступил в права владения Нормандией, не испросив на то формального согласия французского короля и не принеся ему присяги на верность.

В то же время против Иоанна восстал его племянник Артур, граф Бретани. Он прибыл в Париж, где был посвящен королем Фиi ^§^5 296? липпом в рыцари и принес ему вассальную присягу. Филипп объявил Артура государем нескольких французских владений его дяди.

Но политика, как известно, дело грязное (как будто в любом деле не находятся люди, способные сделать его грязным). Филипп, отвлеченный своими внутренними проблемами и ссорой с папой, в 1201 г. заключил с Иоанном мир. Можно сказать, за счет своего верноподданного Артура - тот вынужден был принести вассальную присягу своему дядюшке Иоанну и остался с одной своей Бретанью.

Смириться с этим Артур не мог, и когда вновь обострилось противостояние короля Иоанна с английскими баронами - примкнул к мятежникам. Закончилось это для него трагически - вместе со многими другими крамольными вельможами он попал в плен. Иоанн приказал умертвить племянника (по некоторым источникам, он лично лишил его жизни).

Узнав об этом, король Филипп отправил Иоанну послание, призывая его явиться на суд виднейших французских вельмож - пэров. Он считал себя вправе требовать этого как верховный сюзерен обоих-и Артура, и Иоанна. Но Иоанн отвечал, что он полновластный король и никакие пэры его судить не могут.

Филипп, надо думать, на это и рассчитывал. Пэры заклеймили английского государя как изменника своему сеньору, и на этом основании все его владения во Франции были объявлены конфискованными. Ведь по законам феодального права это были лены, которыми король Филипп наделил своего вассала.

Во исполнение этого приговора, в 1203-1206 гг. Филипп овладел, не встречая особого сопротивления, Нормандией, Анжу, Меном, Туренью, большей частью земель между Луарой и Гаронной. Относительно самостоятельным графством (но находящимся в вассальной зависимости) из них осталась только Бретань. Все остальные сеньории были присоединены непосредственно к королевскому домену.

* #*

Такой расклад не устраивал не только Иоанна, в чьем королевстве смуты к тому времени поутихли, но и других соседей. Против Филиппа образовалась коалиция, в которую вошли германский император Оттон IV, герцог Брабантский, графы Фландрский и Бульонский и другие нидерландские сеньоры.

Война началась в феврале 1214 г. Поначалу высадившемуся во Франции Иоанну сопутствовал успех. Но вскоре его отогнал к Ла-Рощели, к самому побережью сын Филиппа - Людовик Лев.

- афп§ 297?

Тут подоспели немцы. Решающее сражение, одно из важнейших во французской истории, произошло 27 июля 1214 г. при Бувине во Фландрии. Оно протекало драматически. Сначала была стремительная атака французов, но немцы выстояли. Однако они не воспользовались моментом, чтобы переломить ход битвы. Тем временем к французскому войску подошли подкрепления - городские ополчения. Бой разгорелся с новой силой, король Филипп побывал на земле, выбитый из седла ударом копья. Немцы держались стойко, но их нидерландские союзники не выдержали. Победителям-французам достались богатая добыча и множество пленных, в том числе графы Бульонский и Фландрский.

В сентябре в Шиноне был заключен мир с Англией. Иоанн признал все завоевания Филиппа. У него у самого на континенте остались только Аквитания и Гасконь.

Теперь французский король был действительно государем почти всей своей страны. Его собственный домен стал в 4-5 раз больше владений любого самого крупного сеньора.

***

Но сила его была не только в территориальных приобретениях. Именно при короле Филиппе утвердилась та довольно эффективная (с учетом феодальных условий) система централизованного управления, о которой мы говорили выше - с местными королевскими управляющими прево и стоящими над ними бальи (сенешалями).

При Филиппе большое внимание стало уделяться компетенции людей, занятых в центральном управлении: туда шли выпускники юридических факультетов, знакомые с римским правом. Король много сделал для становления Парижского университета. Профессора стали получать значительные вознаграждения, их общественный статус стал весьма престижным. Студенты стали неподсудны городскому суду. Мера не лишняя: трудно было ждать от него объективности, когда горожане имели большой зуб на этих систематически хулиганствующих школяров.

Одна из главных заслуг короля Филиппа - его отношение к городам. Он первым почувствовал, как важна эта новая сила для укрепления королевской власти и противодействия феодальному разброду, для приращения мощи государства. Своими ордонансами (указами) он старался усилить свое влияние на городские коммуны (и на сельские общины) за счет прав сеньоров. Более того, он сам учреждал муниципальный строй во многих городах и местечках и брал их под свою защиту.

* 298 Н^- 2

Король заботился о надежности городских стен, о красоте и удобстве городов. Прокладывались дороги, мостились булыжником центральные улицы. Он давал привилегии городским цехам, старался привлечь иностранных купцов на французские рынки.

Его недоброжелательность к евреям приводила к тому, что ранее контролируемые ими сферы торговли и банковское дело все в большей степени переходили к французам. Но король и сам порою не брезговал ростовщичеством, только на государственном уровне: изымал из оборота серебряную монету, перечеканивал ее с большой примесью меди и запускал обратно с прежним номиналом. Пока там рынок отреагирует на эту аферу повышением цен - пенки король успевал снять. В этом случае его почему-то не очень беспокоило, что происходит дестабилизация экономики. Но люди того времени не озадачились в достаточной степени еще очень многими вопросами.

После смерти мужа Ингеборга поселилась в Орлеане. Пользовалась там уважением и любовью и сама держалась государыней. Ее так и прозвали - «Орлеанская Королева». Но когда скончалась (в 1236 г.), ее последняя воля - быть похороненной в аббатстве Сен-Дени, как и подобало ей по сану, исполнена не была.

***

Сын Филиппа Августа - Людовик VIII Лев жизнь прожил недолгую, а королем был всего три года (1187-1226 гг., правил в 1223- 1226 гг.). Но поводов оправдать свое прозвище у него было предостаточно.

В правление отца он прошел неплохую школу по всем основным королевским предметам. Управлял графством Артуа, самостоятельно вел переговоры с Германией и Лотарингией. И много воевал. В том, что его отец Филипп Август одержал славную победу при Бунине в 1214 г. - большая его заслуга. Это он прижал англичан к побережью в районе Ла-Рошели и не позволил им двинуться на соединение с войском Оттона IV.

Тогда его действия направлял отец. А через два года он уже по собственной инициативе ввязался в широкомасштабную международную авантюру. Присоединился к очередному мятежу английских баронов, которым изрядно осточертел их повелитель Иоанн Безземельный (современники отзывались об этом правителе: низменный человек, ставший дурным королем).

Высадившись со своим войском в устье Темзы в мае 1216 г., он уже в июле вступил в Лондон, встреченный радостными приветст виями горожан. Английские рыцари с готовностью присоединялись к французскому принцу. Их не останавливало даже то, что папа Иннокентий III отлучил его от церкви как нарушителя «всеобщего мира». Большинство английских епископов тоже были на стороне Людовика. К тому же Иннокентий скончался, об отлучении сразу позабыли, а положение короля Иоанна, казалось, безвыходно.

Было оно таким или нет - ответа не дождались. Иоанн тоже скончался. И - крутой вираж истории. Избавившись от ненавистного им короля, бароны рассудили, что отечественный наследник престола лучше континентального претендента. И стали сплачиваться вокруг Генриха III, сына почившего Иоанна. Английские сторонники Людовика вскоре потерпели поражение, его флот тоже был разбит у британских берегов. Людовик имел мужество признать, что дальнейшая борьба бесперспективна. Он пошел с Генрихом на мировую и вернулся во Францию (1218 г.).

Король Филипп Август скончался во время подготовки похода против сохранившихся еще английских владений между Луарой и Гаронной. Сменив его на троне, Людовик приступил к осуществлению отцовских планов.

Обстоятельства благоприятствовали ему. Крупнейший аквитан-ский сеньор граф Маршский сам искал союза с королем. И - знамение времени: южным городским коммунам жизненно важно было опереться на сильную власть, которая оградила бы их от произвола феодальных владык.

В 1224 г. была завоевана вся Аквитания вплоть до границ Гаскони. Генрих Английский реальной помощи своим подданным на континенте не оказывал, призывы папы к соблюдению «всеобщего мира» повисали в воздухе. Людовик заключил тайное соглашение с германским императором Фридрихом II, и теперь никто не мог помешать ему победно закончить войну. Но… если в Англии помешала смерть врага, то здесь остановил занесенную уже руку соблазн еще более выгодного завоевания.

***

Уже несколько лет, как возобновилась Альбигойская война. Анри де Монфор, сменивший павшего в бою брата, неистового Симона де Монфора, правителем оказался слабым. Армия его крестоносного государства постоянно терпела поражения от графа Раймонда VII, сохранившего часть своих владений. И тогда неудачливый искоренитель ереси обратился к французскому королю, тогда еще Филиппу Августу, с предложением возглавить боевые действия и стать вер% ^ зоо * ховным правителем всех завоеванных у еретиков земель. Филипп отнесся к предложению без особого энтузиазма, ограничился незначительной помощью.

Но теперь обстоятельства изменились. Анри де Монфор готов был пойти на крайний шаг: отказаться от своих наследственных прав в пользу династии Капетингов. А Раймонд VII, и так находящийся под отлучением, на соборе в Бордо публично заявил о своем разрыве с католической церковью. Людовику Льву грех было не встать на защиту веры. Не только по соображениям благочестия: богаче Лангедока земли во Франции не было.

Ради богоугодного военного предприятия король обложил налогами и народ, и духовенство. Раздался ропот, но ему, по сложившейся уже традиции, не внимали. «У Жака-Простака широкая спина - он все вынесет»: поговорка касалась уже не только взаимоотношений феодалов с их крестьянами.

Путь северофранцузского войска по Лангедоку был победным: епископы, сеньоры, города изъявляли покорность и осведомлялись, не могут ли быть чем-нибудь полезными. Только Авиньон, владевший удобными переправами через Рону, заперся в глухую оборону. Чтобы переправиться через реку и выйти к Тулузе, пришлось сделать большой крюк.

Правда, надолго осаждать и брать приступом Тулузу с ее мощнейшими укреплениями король, скорее всего, в этом году не собирался. Войско утомилось, начались болезни. Бароны поглядывали на север - у них там были свои дела, а телеги и так уже ломились от добычи. Людовик тоже мог чувствовать себя удовлетворенным: достигнуто было немало. Армия французского короля давно уже не вела успешных боевых действий на юге страны, а сейчас были сделаны большие территориальные приобретения. Это был важный шаг к объединению всей Франции.

Но для следующего шага времени королю Людовику VIII Льву не было отпущено. Не увидел он больше и своего Парижа - заболев лихорадкой, он скончался в Оверни в возрасте 39 лет.

Перед смертью король принял одно очень спорное решение, которое на века наделало проблем его преемникам. Четырем своим младшим сыновьям он предоставил в наследственное владение большие уделы из земель королевского домена (пятому - вернее, первому» старшему, - это было ни к чему: как наследник престола, он автоматически получал все остальное).

Уделы эти не были обычными крупными феодальными сеньориями: при отсутствии после смерти владельца прямых наследников они должны были перейти к королю. Но это ситуация гипотетическая, а вот то, что в этих обширных владениях со временем утвердятся династии, имеющие уже свою историю, да еще династии королевской крови… Нужно было предвидеть, что может ждать Францию в случае любых спорных ситуаций по поводу престолонаследия (мы это увидим).

Правда, и доводы в пользу такого решения были серьезные. Став почти полновластными владельцами своих уделов, младшие сыновья Людовика меньше подвергались соблазну зариться на королевский трон. Да и несправедливо было оставлять их всего лишь с небольшими поместьями, которые намного уступали владениям любого крупного сеньора. А ведь это были отпрыски королевского рода - рода, достигшего давно невиданного могущества и славы. По тогдашним же понятиям - чем больше земли, тем больше чести.

Немаловажно было еще то, что эти уделы королевских сыновей включали в себя значительную часть только что присоединенных территорий, и представлялось более разумным, чтобы местные вассалы не переходили бы сразу под управление королевской администрации, а получили новую династию взамен династии прежнего сеньора. Так им проще будет вживаться в изменившиеся условия. Проще будет и королю: ведь новые владыки - его родные братья, считай, что его наместники. ЛЮДОВИК святой,

ПОСЛЕДНИЙ КОРОЛЬ-КРЕСТОНОСЕЦ

Переходя к рассказу о правлении этого короля, никак не обойти его мать, королеву Бланку Кастильскую. Когда мы говорили о Людовике Льве, повода вставить слово и о его супруге попросту не было. Рядом с мужем ничем особенным она себя не проявила. Ревностная католичка, в религиозном духе воспитывавшая и десять своих детей - вот, пожалуй, и все. Но когда она стала регентшей при 12-летнем сыне Людовике IX - ее страстная, властная испанская натура развернулась во всей своей мощи.

В стране началась смута - и не могла не начаться, как только на троне оказался не Август и не Лев, а мальчик. Предшествующие короли слишком больно ущемили права больших сеньоров, слишком бесцеремонно оттягивали по любому поводу их земли. Теперь пришло время дать делу обратный ход, время феодальной реакции. s эН 302 *

В коалицию объединились все, кого чем-то обидели или кто на что-то претендовал. И английский король, и свои герцоги и графы. Главным заводилой был граф Бретонский Пьер Моклерк.

Сеньоры не покушались на сам принцип королевской власти. Она стала традиционной, пустила глубокие корни в национальном сознании. Но подмять ее под себя они считали безусловно необходимым. Первым делом надо отстранить регентшу. Кто она такая? Мало того, что женщина - еще и чужеземка. Следующим шагом надо вернуть баронам все их урезанные доходы и земли, дать им весомый голос при принятии важнейших решений. Королевская же администрация не должна вмешиваться в дела сеньорий, потакать самоуправству городов. Надо также немедленно освободить всех знатный узников, томящихся в Лувре, вернуть им все права и достояние.

Пьер Моклерк особенно опасен был тем, что в его жилах текла кровь Капетингов - пусть младшей их линии. Он рассчитывал на поддержку Генриха Английского, обещая вернуть тому не только Нормандию, но и все прочие утраченные англичанами владения на континенте. Что с того, что Англия опять станет гораздо сильнее своей соседки?

Смута затянулась на пять с лишним лет (1226-1232 гг.). Сеньоры не брезговали ничем. Мало того, что напирали военной силой, они повели на Бланку пиар-атаку доступными для того времени информационными средствами. Из больших сеньоров Бланке остался верен граф Тибо Шампанский - человек довольно легкомысленный, к тому же талантливый поэт. В своих куртуазных стихах он допустил несколько довольно игривых пассажей по адресу королевы - впрочем, вполне допустимых законами жанра. Но из них сделали однозначные выводы, насочиняли скабрезных стишков, и бродячие жонглеры стали разносить их от площади к площади, от замка к замку. Сюда же приплели и кардинала Аньоло, считавшего своим долгом пребывать близ находящейся в опасности женщины - его пасквилянты тоже сделали обитателем ложа королевы. Добавляли, что регентша беззастенчиво грабит страну, а всю добычу переправляет в свою родную Кастилию. Дошли до того, что это она умертвила своего мужа Людовика Льва.

Но не на ту напали. Бланка сразу показала, что у нее не только мужественное и горячее сердце, но она еще и чрезвычайно умна - способна и на тонкую дипломатию, и на хитрость, и на коварство. А на обидные слова, при всем ее властолюбии, ей совершенно наплевать.

Она в полной мере использовала приверженность к королевской власти духовенства и городов. Сумела удержать около себя, несмотря на его шатания, Тибо Шампанского - и использовала его немалую военную силу, чтобы умерить агрессивные поползновения недругов.

За пределами страны ей оказывал поддержку папский престол. Используя опыт мужа, Бланка заручилась обещанием Фридриха II, что ни он сам, ни подвластные ему вассалы на стороне ее врагов в смуту не ввяжутся.

Действовала решительно и энергично. Поспешила провести коронацию сына в Реймсе, после чего поместила его под надежную охрану в Париже - во избежание похищения или чего похуже. Внося уговорами и посулами сомнения в душу одних противников, концентрировала все свои небольшие силы против других.

Отобрала ключевой замок у Пьера Моклерка, вынудила отделиться от коалиции графа Тулузского. Когда мятежные сеньоры, не решаясь нанести прямой удар по королю, вторглись во владения граба Тибо, собираясь совсем лишить его прав на Шампань - регентша поспешила на выручку своего единственного союзника.

В конце концов ей удалось утихомирить большинство недругов. Но Пьер Моклерк продолжал упорную борьбу: он ждал, когда подойдет английская армия. Наконец Генрих III высадился в Нанте, но со столь незначительными силами, что, разобравшись на месте в ситуации, поспешил вернуться обратно.

В 1231 г. участники коалиции выразили свою покорность королевской власти. В их числе был и Пьер Моклерк. Но последнюю отчаянную попытку он не мог не совершить и после этого. Ход он задумал ловкий: убедил Тибо жениться на его дочери. Но Бланка, прослышав об этих шашнях, сразу заставила одуматься шампанского графа и расстроила сватовство.

Почувствовав свою силу, королева заключила важный договор с Раймондом Тулузским. Этот могущественный граф и закоренелый еретик смирился перед ней до такой степени, что согласился разломать крепостные стены Тулузы и тридцати других своих городов. По другому условию договора он обязался преследовать врагов церкви, а во искупление своих прежних грехов отправлялся на пять лет в Палестину, биться с неверными. И самое главное для будущего Франции: договорились о том, что он выдаст свою дочь замуж за одного из братьев короля, который тем самым делался прямым наследником тулузского графства, которое составляло восточную часть Лангедока. Раймонд мог распоряжаться западной частью - что, по правде сказать, не так уж мало - учитывая его альбигойские подвиги и глубокую набожность Бланки Кастильской. i 304 2

Осознание своей силы возбудило и властолюбие регентши, стало толкать ее на поступки своевольные. Она не церемонилась даже с высшими прелатами. Так произошло, например, когда в Бовэ вспыхнул мятеж против епископа. Тот был сюзереном города и сам собирался уладить конфликт. Но Бланка направила туда королевские войска, и сотни мятежных горожан были повешены. Затем королева своим личным повелением назначила нового мэра. Епископ был возмущен таким вмешательством в его прерогативы, и потянулся бесконечный обмен ударами. Королева требует с прелата постойную подать, епископ игнорирует, королева конфискует его земельные владения, он накладывает интердикт на свою епархию. Дрязги затянулись на годы и годы.

В 1229 г. студенты Парижского университета избили нескольких горожан. Случай рядовой, но королевские стражники покарали виновных просто зверски. Профессора выразили регентше протест, та отказалась его удовлетворить. В университете прекратились занятия, а когда не были услышаны и последующие жалобы - все, и профессора, и студенты дружно покинули Париж и разбрелись по другим университетским городам Европы. Где им были искренне рады - Парижский университет был одним из самых животворных источников богословской и философской мысли.

Властолюбие матери изрядно потрепало нервы повзрослевшему королю Людовику IX - Бланка передала ему власть с большой неохотой. Передать-то передала, но вмешивалась во все дела до скончания своих дней. Не говоря уж о том, что когда сын отправился в крестовый поход, она на шесть лет осталась местоблюстительницей престола. Доставалось и невестке, Маргарите Прованской. И не по воле ли Бланки Кастильской была лишена успения в аббатстве Сен-Дени мачеха ее мужа, королева Ингеборга?

***

Когда знакомишься с впечатлениями современников от короля Людовика IX Святого (1215-1270 гг., правил в 1226-1270 гг.), складывается образ, подобный архистратигу Михаилу Архангелу. Органичное сочетание рыцарского и ангельского начал. Красивое открытое лицо, обрамленное белокурыми волосами, высокий рост, атлетическое телосложение. Добродушный, искренне расположен 305 НИ- 9 ный к людям. И как человек, и как государь жил, повинуясь в первую очередь своей совести - а она у него зиждилась на глубокой вере в Бога. Он действительно производил на людей впечатление святого короля - даже не верилось, что такой действительно может быть на свете.

Но аскетом Людовик IX не был - вопреки позднейшим жизнеописаниям, появившимся в религиозной среде. Любил резвых скакунов, охотничьих собак, соколов. Были и нарядные парчовые одеяния, и роскошные пиры, и все, что положено государю такого ранга. Не страдал мягкотелостью: свое положение монарха считал предназначением свыше, поэтому был тверд в отстаивании своих державных прав, целеустремлен в укреплении государства. А как верный сын церкви был суров с еретиками, всячески содействовал инквизиции.

К делам управления государством Людовик IX приступил, достигнув 21 года. И сразу же, без того переполненный детскими воспоминаниями о тревогах феодальной смуты, король снова столкнулся с мятежом знати.

Часть баронов, что называется, пошла ва-банк - опять делая главную ставку на Генриха III Английского. Но вступить в рисковую игру на этот раз рвались далеко не все. Сильная Фландрия была отвлечена заботами очень далекими - ее правители обосновались на самых высоких постах в Латинской империи. Граф Тулузский был сильно ослаблен, к тому же замужеством дочери породнился с королевским родом. Герой прежней смуты бретонский граф Пьер Моклерк теперь вел себя тихо - в его главной твердыне Беллэме разместился королевский гарнизон, да и годы уже не те. Над многими другими тоже что-нибудь довлело, парализующее волю и силы. Достаточно вспомнить, что в их владениях все большую роль играли королевские прево и бальи. Но большая опасность исходила от Аквитании и Гаскони - последних английских владений на континенте.

Первыми заволновались бароны Пуату - графства, только что перешедшего к Франции от Англии. Там решением Людовика Льва обосновался брат нынешнего короля Альфонс, с чем свободолюбивая местная знать никак не могла примириться. Искры в хворост полетели стараниями графини Изабеллы Маршской, вдовы английского короля Иоанна: она была страшно оскорблена тем, что парижские королевы никак не хотели смотреть на нее как на ровню. Изабелла активно занялась подстрекательством.

Сложилась коалиция во главе с графом Гуго Маршским. Мятежные бароны собирали свои силы и ждали прибытия английского короля. Но Людовик не стал дожидаться гостей из-за пролива и вторгся в Пуату. Тамошние его недруги прибегли к тактике выжжен ной земли, даже отравляли колодцы и источники. Напрасно - победа короля была полной.

Только тут объявились припозднившиеся англичане во главе со своим королем, но и им не поздоровилось - при Сэнте они были разбиты наголову (1242 г.). Генрих III спешно укрылся в своих акви-танских владениях - в Бордо. Получив сообщение об этом разгроме, сразу одумались восставшие было южные графы - Тулузский и фуаский.

Христианская совесть не позволяла Людовику проливать лишнюю кровь, и он не стал добивать Генриха Английского, чтобы отнять у него Аквитанию и Гасконь. Он даже уступил ему некоторые свои владения, памятуя, что дед Фидипп Август отобрал их у Иоанна Безземельного не совсем справедливо. Но и Генрих на любезность ответил любезностью: признал, что на все прочие утраченные земли династия Плантагенетов претензий больше не имеет.

***

Следующая бурная полоса в жизни короля растянулась на шесть лет: он отправился за море исполнять свой христианский долг, в Седьмой крестовый поход. Кому же еще было откликнуться на призыв папы Иннокентия IV? Италия и Германия были втянуты в очередное противостояние императора и святого престола. Экспедиция поначалу была сугубо французской.

В 1248 г. Людовик Святой прибыл с войском на Кипр, где уже два года заготовлялись припасы. Он был одет, как смиренный паломник - в одежду темного цвета. Ни мехов, ни дорогих украшений. Даже выбросил в море шахматы, которыми вознамерился коротать время его брат. Рядом с королем была его супруга Маргарита Прованская. Надо думать, ей куда больше были по душе вольные ветры Средиземного моря, чем компания достопочтенной свекрови, оставшейся в Париже на хозяйстве. У них с королем уже было трое детей, в походе прибавилось еще столько же.

Новый морской переход - и армия высадилась в Египте, у Да-миетты (1249 г.). Воодушевленный Людовик одним из первых спрыгнул с корабля и по плечи погрузился в пенистые волны. Подоспевшие к берегу мусульмане сразу были рассеяны. Ночью они бежали и из города - такой массированный десант явно был для них неожиданностью.

Но занявшие Дамиетту французы застряли там надолго, на несколько месяцев: со свойственной ему пунктуальностью разлился Нил. Этот период бездействия не пошел впрок. Успел умереть султан Эюб, и ему на смену прибыл из Месопотамии, где был правителем, его сын - энергичный Туран-шах.

Мусульмане постоянно беспокоили расслабившихся крестоносцев мелкими уколами. Но тут прибыло большое подкрепление из Европы: брат короля - Альфонс граф Пуатье и отряды английских рыцарей.

Пора было предпринять что-то серьезное. Двинулись на Каир. На пути, за широким каналом находился большой, хорошо укрепленный город Мансура. Почти два месяца насыпали плотину через водную преграду, загодя сооружали осадные башни. Зря сооружали - сарацины сожгли их греческим огнем.

Один бедуин указал христианам хороший брод через канал. Часть войска переправилась на другой берег, остальные оставались в лагере. Благоразумие требовало, чтобы двинувшихся на Мансуру возглавляли тамплиеры, хорошо знающие и неприятеля, и местность. Однако еще один королевский брат - Роберт граф Артуа, человек нрава горячего, настоял, чтобы впереди был он со своим отрядом. При этом божился, что будет вести себя с предельной осторожностью.

Ему поверили, но, едва завидев мусульман, он очертя голову ринулся в атаку. Крестоносцы с налету изрубили множество врагов и на плечах бегущих ворвались в город. Однако там дело приняло совсем другой оборот. Командующий обороной эмир Бибарс поднял на отчаянную битву и воинов, и горожан. Улицы были забаррикадиро* 308 * ваны, более того, защитникам удалось отрезать крестоносцам путь к отступлению. Какой-то части все же удалось вырваться, но полегло 300 французских рыцарей, 80 тамплиеров и большинство англичан.

В это же время христиан постигла другая беда, на побережье: нагрянувший морем сарацинский флот уничтожил все их корабли.

В лагере стали страдать от загадочной болезни: распухали десны, «кожа на ногах покрывалась черными и бурыми пятнами наподобие старого сапога, пролежавшего в сундуке долгое время». Начался голод.

Измученные крестоносцы не могли больше сдерживать натиск сарацинов, к которым подходили все новые подкрепления. Король решил укрыть своих людей в Дамиетте, но при отходе не успели разрушить за собой переправу. По ней устремились мамелюки, убивая и захватывая пленных. Сам государь мог бы спастись, но предпочел биться, прикрывая отступление.

Людовик Святой оказался в плену. Сарацины пощадили немногих - только платежеспособных. Да и тех выручила своей решительностью королева Маргарита. Будучи беременной, она была оставлена в Дамиетте и теперь вдохновляла ее защитников на упорную оборону. Город отстояли, и он послужил хорошей ставкой при переговорах о выкупе. А то Туран-шах стал требовать несколько городов в Сирии, угрожая в случае отказа подвергнуть короля пыткам. В конце концов все же сошлись на Дамиетте и восьмистах тысячах золотых монет.

Но это не было концом мытарств. Обстоятельства вдруг резко обострились. Эмир Бибарс и его мамелюки убили Туран-шаха. Оказалось, что в них давно накапливалось раздражение против султана: тот постоянно выдвигал на первые роли своих приближенных, которые прибыли с ним из Месопотамии. Убийство произошло как раз близ кораблей, на которых содержались пленные христиане. Не раз уже казалось, что и их ожидает та же участь - но Господь миловал, нехристи освободили несчастных. Однако вступив в Дамиетту, они перебили всех оставленных там больных и раненных.

На Туран-шахе закончилась славная династия потомков Сала-Дина, и власть в Египте на несколько веков перешла к мамелюкским султанам.

Избежав гибели, король Людовик с супругой и остатками войска на три года перебрался к сирийским христианам. Оттуда он босым совершил паломничество в Назарет, своими руками трудился на восстановлении крепостей, предавал земле погибших при нападении сарацинов на Сидон (Сайду). Был на высоте своего прозвища. ^ ^о§ 309 J

Большого труда стоило ему выкупить из плена брата Альфонса. Король слал воззвания в Европу, призывая рыцарей к новому походу на Иерусалим, но охотников было мало. Все же Людовик не торопился домой: он оставался в Сирии, пока не вызволил всех выживших в плену своих воинов.

***

Во Франции король принялся за совершенствование государственного управления и укрепление порядка. Большой подмогой ему были монахи странствующих орденов - францисканцы и доминиканцы. Они были не только его духовниками и желанными собеседниками, но и доверенными лицами, которые докладывали ему, как идут дела на местах. Кроме того, ордену доминиканцев папа поручил ведать всеми делами священной инквизиции, и король оказывал ему активное содействие. Сам он, карая за преступления против веры, мог быть жестоким. Так, один ювелир за богохульство был по его распоряжению повешен на свиных кишках, виновному в таком же преступлении парижанину выжгли губы и нос раскаленной железной маской, форму которой специально для этого случая придумал король.

Людовик Святой много внимания уделял правосудию. Он был решительным противником «Божьего суда» - судебных поединков. Совсем искоренить их пока было невозможно, они уходили корнями в седую старину, были элементом освященного традицией обычного права. Но по крайней мере, в королевском домене они были запрещены. Не допускалось больше и той порочной практики, когда обвиняемый, недовольный решением судьи, мог вызвать его на поединок. Теперь несогласный получил право объявить решение «облыжным» и обратиться к высшему земному суду - суду короля. Монах-францисканец (П. Рубенс) Однажды Людовик привлек к своему королевскому суду барона, повесившего трех студентов, незаконно охотившихся в его лесу. Присутствовавшие на суде вельможи настаивали, чтобы разбирательство свелось к единоборству самодура с кем-нибудь из родственников казненных. Король отказал в этом: «В делах бедных людей или церкви, или тех лиц, которые вызывают жалость, не должно быть поединков». Он строго покарал виновного своей властью. Относительно строго, разумеется: все же жизнь сеньора не шла в сравнение с жизнями студентов, к тому же браконьеров - пусть их и трое. Наказание свелось к большому штрафу. Но и тут один из знатных людей не преминул язвительно хмыкнуть: «Будь я королем, я приказал бы вешать баронов». Король не пропустил реплику мимо ушей: «Нет, конечно, я не буду этого делать, но я буду их наказывать за проступки!»

В своем «Наставлении сыну» король поучал: «Если случится спор между богатым и бедным, держи скорее сторону бедного, чем богатого, пока не дознаешься до истины». Из того же поучения: «Если придется тебе идти войной на вассала, который оскорбил церковь или обидел бедного, или отказал кому-либо в правосудии и не подчинился совету твоему, смотри, чтобы война не принесла разорения бедному народу». Но там же читаем: «Смотри более всего, чтобы не было греха на земле твоей, пустой божбы и всего, что делается к хуле Господа или Богоматери или святых. Гони ересь с земли твоей и особенно соблюдай ненависть к иудеям и всем людям, кто против веры, так, чтобы страна твоя была от них очищена».

К Людовику обращались в поисках правды люди всех званий, и он разбирал их прошения у ворот Лувра или под дубом в Венсен-ской роще. Ему содействовал большой штат юристов, знатоков римского права. Судопроизводство велось теперь по-новому: с предварительным следствием, с допросом свидетелей, все моменты судебного разбирательства протоколировались. Многие серьезные преступления перешли в разряд тех, что сразу поступали в ведение королевского суда: поджоги, разбои и прочее подобное, что грубо нарушало общественное спокойствие. Кроме того, сеньоры теперь постоянно могли ожидать, что их решение может быть обжаловано перед королевским судом и они сами должны будут явиться на него для дачи объяснений.

В королевском домене совсем были запрещены феодальные войны, а во владениях сеньоров их можно было начинать только по истечению определенного срока после возникновения повода для разДора: за это время должна была быть предпринята попытка решить Дело в суде. ^- 311 НИ?

Увеличение королевского домена, рост числа дел, рассматриваемых на самом высоком уровне, вызвали необходимость создания более сложной системы органов королевской власти. Они стали близки к английскому образцу: в королевской курии выделились счетная и судебная палаты (последняя во Франции долгое время называлась парламентом, в то время как в Англии этот термин применяли к общим съездам вассалов).

Изменился состав королевской курии. Теперь в ней преобладали не наезжающие по несколько раз в год для разбора дел сеньоры, а постоянные сотрудники, непрерывно разбирающие текущие дела. Среди них тоже все большую роль играли не знатные «дворцовые советники», а служащие рангом пониже, прошедшие определенную подготовку, необходимую для решения сложных вопросов. Выделялись знатоки права, закончившие университет - их называли леги-стами (законоведами). По социальному статусу это были в основном клирики или мелкие рыцари, всем обязанные королю и поэтому твердо отстаивающие его интересы.

Вмешательство королевской власти в прерогативы сеньоров было разнообразным. Так, в золотые денечки феодальной самостийности каждый властитель мог чеканить свою монету. Это было очень неудобно для постоянно расширяющей свои границы торговли - возникала путаница, монету портили при перечеканке. Людовик специальным указом ввел полновесную золотую и серебряную монету, и только она могла обращаться в королевском домене. Тех, кто пытался ее перечеканить, тем более обрезать, ждало суровое наказание. Королевская монета была обязательна к свободному обращению во всех сеньориях наряду с местной. Обладающая несомненными достоинствами, эта монета быстро стала вытеснять все другие. Залогом ее успеха была заинтересованность городских торговцев. Когда готовился указ о введении королевской монеты, для его обсуждения были призваны виднейшие буржуа Парижа, Орлеана и других больших городов и под королевской грамотой стояли и их подписи.

***

Во внешней политике Людовик Святой тоже снискал славу христианского короля. Он был способен поступиться сиюминутными своими выгодами ради торжества высшей справедливости. И где можно, старался избежать кровопролития. Так было при заключении вышеупомянутого договора с Генрихом III - историки до сих пор спорят, не совершил ли француз большую глупость, не дожав противника.

Показательно, как решил он давно назревшие проблемы с испанскими государями. Не силой меча, а переговорами и династическими браками добился того, что арагонские короли и барселонские графы перестали претендовать на Лангедок и Каталонию. Пиренеи стали естественной и разумной границей между двумя нациями - испанской и французской.

Людовик помнил, что в тяжкие годы феодальных смут германский император не воспользовался моментом, не позарился на земли обессиленной Франции. И отплатил ему той же монетой (королевской): когда достигло апогея противостояние императора и с папой, и с собственными сеньорами, он не то что не пожелал поживиться за его счет, но и выступал, когда только мог, миротворцем. Когда же Фридрих II скончался, Людовик не стал соискателем при дележе его наследства. Он не допустил лишь, чтобы к этому процессу пристроилась хронически враждебная Англия.

Конечно же, Людовик не мог не порадоваться, когда кардиналы возложили корону королевства Обеих Сицилий на голову его брата Карда Анжуйского (1265 г.).

***

А закончил свои дни король Людовик так, как сам, наверное, того желал бы - во время крестового похода в Святую Землю, восьмого по счету. Перед тем, как отправиться в путь, он решил все неотложные дела. Где только мог, устранил возможные поводы для раздоров, обеспечил будущее своих детей.

Летом 1270 г. флот крестоносцев подошел к Африке - на этот раз к Тунису. Представлялось, что тамошнее население давно уже клонится к переходу в христианство, а если это произойдет - Тунис станет прекрасной базой для вторжения в Палестину. Насколько оправданным было такое предположение, вопрос спорный. На открытии этого театра военных действий особенно настаивал новый король Обеих Сицилий, у которого были крупные недоразумения с тунисским эмиром.

Как бы там ни было, крестоносцы дошли до древнего Карфагена и там раскинули свой лагерь. Но началась эпидемия. Сначала ее Жертвой стал сын короля Иоанн Тристан, а 25 августа скончался он сам.

Королева Маргарита Прованская много способствовала тому, чтобы ее покойный муж был канонизирован. Так что «Святой» - не только прозвище этого замечательного короля-христианина.

***

Сын Людовика Святого- Филипп III Смелый (1245-1285 гг., правил в 1270-1285 гг.) был коронован после смерти отца прямо в военном лагере в Карфагене. Во Францию после заключения почетного мира с мусульманами с ним плыл на корабле печальный груз: в пяти гробах лежали отец, жена (умерла при возвращении), брат, сын и король Тибо Наваррский. Покидавшие южные берега Средиземного моря французы не знали, что скоро на Ближнем Востоке совсем не останется крестоносцев - в 1291 г. падет последний их оплот Акра.

Вернувшись, Филипп Смелый вскоре женился на Марии Бра-бантской, дочери герцога Брабантского. Через два года королеву оклеветал некий Пьер де ля Бросс - будто бы она отравила своего пасынка, старшего сына Филиппа. Король, узнав об обиде, нанесенной жене, был непреклонен - клеветника казнили. Но такую твердость характера он проявлял не часто.

Воспитанный отцом и бабушкой, этот король был отважным воином и благочестивым христианином. Но отцовской силой воли, его яркой индивидуальностью похвастаться не мог. За него чаще думали родня и советники. Впрочем, ситуации, требующие неординарного решения, возникали редко. Жизнь королевства текла в русле, обозначенном славными предшественниками: Филиппом Августом и Людовиком Святым.

По праву наследования королевскими владениями стали Валуа, Пуату, Овернь, лангедокские земли. Женив своего сына, тоже Филиппа (будущего короля Филиппа Красивого) на Хуанне, дочери Гуго Наваррского, государь обеспечил за Капетингами право наследования и его владений.

Неудачей обернулась только попытка решить оружием сицилийскую проблему. Карл Анжуйский, брат Людовика Святого, став королем этого опасного острова (и соседних областей Италии) любви населения не снискал. Мнение современника: «Его черствая душа была чужда любви, веселью и изящным искусствам». Увидеть его смеющимся было под стать чуду - скорее можно было нарваться на мрачный пугающий взгляд. Воином он был отважным и полководцем не бесталанным - врагов, претендующих на его престол, он одолел (в том числе знаменитого Манфреда, воспетого Байроном). Его флот угрожал даже Константинополю. Но всеми делами в королевстве за правляли выходцы из Прованса (Карл был и тамощним властителем, женившись в свое время на наследнице графа Прованского Беатрисе). Такой пришлой свите местная знать никогда не бывает рада. Сам же король не раз давал повод убедиться, что его внешность не обманчива - бывал корыстолюбив и жесток.

Среди сицилийцев созрел заговор, руководители которого надеялись на поддержку короля Арагона Педро III (его жена Констанция была дочерью Манфреда). Испанец заинтересовался заманчивыми предложениями. Собрав большой флот - якобы для крестового похода, он на самом деле готовился к высадке на Сицилию.

На самом острове в отсутствие Карла вспыхнуло восстание - знаменитая «сицилийская вечеря». Название связано с тем, что сигналом к выступлению послужил звон колоколов, призывающих на вечернюю пасхальную службу. На протяжении святой недели были перерезаны все находящиеся на острове французы (есть мнение, что опыт этого заговора послужил основой для создания сицилийской мафии).

Тут подоспел арагонский флот. Как раз вовремя - прибывший со своими провансальцами Карл осадил Мессину. В морском сражении испанцы одержали победу, с Мессины была снята осада. Народ повсюду встречал Педро с воодушевлением, присягал ему на верность. После нескольких побед арагонский король стал еще и королем сицилийским - несмотря на противодействие папы. Карл же, не перенеся такого удара, покинул этот не знающий благодарности мир.

Филипп Смелый не мог оставить без последствий обиду, нанесенную его дяде. Многочисленная французская армия двинулась за Пиренеи, на владения вероломного двойного короля Педро. Но тому опять удалось добиться морской победы, а на суше французы безнадежно застряли в бесплодных осадах.

В их лагере объявилась чума, смертность была огромная. Филипп решил возвращаться, чтобы не уморить все свое войско, - но сам спастись не успел. Почувствовал, что валится из седла - и это было симптомом самого страшного.

ФИЛИПП IV КРАСИВЫЙ - ЖЕЛЕЗНЫЙ ЖИВОДЕР

Каким человеком был Сталин? Чем больше читаешь воспоминаний о нем, тем большим надо быть нахалом, чтобы дать уверенный ответ. А если надо охарактеризовать человека, жившего на семь столетий раньше? Одно преимущество - куда меньше графоманов было среди его современников. Но и тех дошедших до нас впечатлений, которыми одарил окружающих Филипп IV Красивый, достаточно, чтобы недоуменно уставиться в одну точку.

Что красивый - с этим все согласны. Но у иных он еще и тиран, и фальшивомонетчик, и добра не помнящий. А вот другие восхищались необыкновенной кротостью, скромностью, неприятием разговоров на скабрезные темы. Даже власяницу носить изволили его величество. А если и выдавливал когда последние соки из очарованных его красой подданных - так это все дурные советчики виноваты. Просто не очень любил Филипп обременять себя государственными заботами - вот и перекладывал их на тех, кто с готовностью подставлял свое плечо (это - канцлер Пьер Флотт, хранитель печати Гастон Ногарэ, капитан Лувра и хранитель казначейства Ангер-ран де Мариньи - повешенный в самом начале следующего царствования).

Нам, опять же, спорить с любым утверждением трудно. Но в то, что король манкировал своими обязанностями - никак не верится. Слишком много он создавал себе государственных проблем, слишком часто шел навстречу трудностям. И представляется в связи с этим, что заслужившая чьих-то похвал кротость - или периодическая разрядка от перенапряжения, или умение произвести любое впечатление. Что касается власяницы - думается, искренне верующему королю, при его самоуверенности, она помогала чувствовать себя «святее папы римского» - особенно в.конфликтах с ним.

Филипп IV Красивый (1268-1314 гг., правил в 1285-1314 гг.) упорно вел Францию курсом, намеченным Филиппом Августом. Расширение территории, усиление власти короля путем совершенствования государственного аппарата и ущемления прав сеньоров, опора на города. Очень выгоден для королевства был его брак: Жанна (Хуан-на) Наваррская принесла в качестве приданого королевство Наварр-ское и Шампань. Правда, при этом она сохраняла личные властные права над ними - но, увы, женщины тех времен редко становились долгожительницами. Слишком ранние браки, слишком частые роды и прочие издержки средневековья. Жанна умерла в 1304 г. в возрасте тридцати трех лет, и ее муж первым стал именоваться королем Франции и Наварры. Но ломать копья из-за далекой Сицилии, которой завладел Арагон и в короли которой рвался его брат Карл Ва-луа, Филипп не собирался. Правда, долго шел дипломатический базар, но понемногу затих.

Проблемы с Англией были куда ближе к телу. Между подданными двух стран постоянно происходили столкновения. Воспользовавшись одним из них, Филипп пошел на обострение (1295 г.). Следуя ? $Н 316 НИ * имеющемуся уже историческому опыту, он вызвал короля Эдуарда Английского на суд Парижского парламента - как сюзерен вассала. Тот, ясное дело, ответил презрительным отказом - этот король был настоящим рыцарем, одним из первейших в Европе.

Началась война. Государи обзавелись союзниками. У Филиппа ценнейшим была Шотландия, всегда готовая пустить кровь своему ненавистному соседу. У Эдуарда - Фландрия, после краха Латинской империи избавившаяся наконец от этой никчемной обузы.

Перевеса никто не достиг, и в 1297 г. заключили перемирие. Англии оно было выгодно потому, что во время войны она хоть и разбила, но не добила Шотландию, и теперь этим можно было заняться вплотную. Во французских же интересах было остаться один на один с Фландрией.

Графство Фландрское краем было богатейшим, оно больше всех производило сукна, причем преимущественно из британской шерсти - поэтому она и пошла на союз с Англией против Франции. Но та бросила союзника на произвол судьбы.

Фландрская война не стала для французской армии легкой прогулкой, но все же она побеждала в битвах и брала города. Особенно отличились Карл Валуа, несостоявшийся король Сицилии, и Роберт Артуа - отец любимого персонажа Мориса Дрюона, удальца и интригана, носившего то же имя. В 1300 г. французы взяли Гент, и граф Фландрский Гюи Дампьер сдался в плен с двумя своими сыновьями. Король Филипп объявил его взбунтовавшимся мятежником и присоединил графство к своему домену.

На следующий год он вместе с королевой и со всем двором совершил торжественный объезд новых своих владений. Короля всюду встречали с непритворным почтением: фламандцы надеялись, что под эгидой сильного государя они смогут теперь спокойно трудиться и торговать сукном, не отвлекаясь на кровопролитные войны. На Филиппа страна тоже произвела благоприятное впечатление - в первую очередь благодаря своему богатству. Когда монаршая чета посещала Брюгге, королева Жанна изумилась роскошным одеянием тамошних дам: «У нас одна, а здесь шестьсот королев!».

Будучи человеком глубоко практичным, король обложил своих фламандских подданных высокими налогами. К тому же вызывающе и прижимисто повел себя его наместник Жак Шатильонский, и все зародившиеся было, но не успевшие оформиться симпатии обратились в ненависть. В 1301 г. в Брюгге произошли волнения - Филипп присудил виновных к огромным штрафам, приказал снести прекрасную городскую стену и возвести в центре города мощную цитадель Для своего гарнизона.

Битва шпор при Куртре

Но это только разожгло страсти. В 1302 г. горожане взялись за дело серьезнее, восстание было яростным - за один только день в Брюгге было перебито 1200 французских рыцарей и 2000 простых воинов. Следом всколыхнулась вся страна.

Когда подошла французская армия во главе с Робертом Артуа, ее уже поджидало многочисленное ополчение. В битве при Куртре отборную королевскую рать ожидал полный разгром - погибли тысячи, в том числе полководец. Эта битва была революционной для военной тактики - впервые пехота так умело разделалась с конницей. Уцелевшие французские военачальники пеняли потом на грязь, в которую превратилось поле битвы после обильных дождей - но не всегда же воюют на солнечных лужайках? В соборе Куртре было развешано множество шпор убитых рыцарей - поэтому сражение известно как «битва шпор». Хотя в те же дни генуэзский флот, нанятый королем, разбил фламандский в устье Шельды - это было слабым утешением.

В 1304 г. французы нанесли фламандцам серьезное поражение в битве при Монсе, но оно не было решающим. Стало ясно, что военная победа если и возможна, то от нее будет мало радости. И Филипп предпочел мирный исход. Он признал права на графство за Робертом Бетюнским - сыном все еще томящегося в плену Гюи Дампье-ра. Фламандцы сохраняли все свои права, но за освобождение пленников должны были заплатить огромный выкуп. В обеспечение его король занял несколько приморских фландрских городов, да так и забыл их потом вернуть - и по сю пору они французские, а не бельгийские. Правда, фламандцам удалось настоять на очень важном для них пункте: был запрещен вывоз сырой шерсти за пределы королевства и практически вся она поступала теперь во Фландрию, да еще и по сильно упавшей цене.

***

Расходы на войну во Фландрии были огромны, поступлений от королевских имений явно не хватало. И тут вовсю раскрылась мироедская сущность Филиппа - он остался верен ей до конца своего правления. Росли налоги на всех подданных. Король шел и на обман, и на открытое вымогательство. Брались займы, которые заведомо не подлежали возврату, давались обещания, которые король не собирался выполнять. Когда кто-то ублажал его разовым подношением, то вскоре с неприятным изумлением узнавал, что государь расценил это как согласие делать ежегодный взнос. В неплатежеспособные коммуны являлись королевские чиновники, - якобы для приведения в порядок финансового положения, - ив результате город терял самостоятельность, попадая под их управление. Рыцари имели право откупиться от участия в походе, но следом проводилась опись их имущества, и после всяких чиновничьих ухищрений дело могло дойти до конфискации. Сеньорам было запрещено чеканить свою монету, королевская же плющилась без зазрения совести: были выпущены деньги гораздо меньшего веса, но с тем же номиналом, и из этого не делалось никакой тайны. Так была проведена первая в мировой истории девальвация. Не выдержав финансового гнета, в 1306 г. восстал Париж, и стоило больших усилий навести порядок.

Создание развитой налоговой службы было одним из проявлении принципиального стремления короля к централизации, стремления устранить всякую независимую от него власть. Насаждалось единое судопроизводство - суд вершился теперь преимущественно многочисленной корпорацией королевских юристов по законам, ос нованным на римском праве. Проникновение королевских чиновников во все сферы жизни, рост их полномочий вывели государственное управление на качественно новый уровень.

Поговаривали, что после смерти германского императора Альбрехта I король Филипп примеривался и к этой короне. Его законове-ды-легисты будто бы провели исследование для правового обоснования такой претензии, а секретные посланцы приступили к подкупу сеньоров-выборщиков. Но то ли что-то не состыковывалось, то ли это не более чем сплетня, пережившая века. Только ведь сплетни знают, откуда им рождаться.

***

Нечто прежде невиданное произошло в отношениях с римским престолом. Король стал облагать поборами церковные владения - прежде иерархи делились доходами только с Римом. Папа Бонифаций VIII, самолюбивый и властный старик, такого не ожидал - он всегда относился к Филиппу лучше, чем к любому из европейских монархов.

Появилось папское воззвание - булла, провозглашавшая, что без согласия святого престола недопустимо взимать с духовенства подать в государственную казну. Но король привык твердо стоять на своем: он издал указ, устанавливающий запрет на вывоз золота и серебра за пределы Франции. Тем самым папа лишался важнейшего источника поступлений в казну. Однако на этот раз стороны на обострение не пошли: папа издал буллу, смягчающую прежнюю, Филипп отменил запрет.

В 1300 г. Бонифаций решил торжественно отметить в Риме «праздник века» - юбилейный год рождения Иисуса Христа. Отныне юбилейный год должен был отмечаться каждые сто лет. В Вечный город стекались толпы богомольцев со всего света: участникам празднеств было обещано отпущение грехов. Папа явился народу в невиданном блеске: на нем были не только первосвященнические, но и императорские регалии. Перед ним несли меч, его нарекали Цезарем. Все это символизировало превосходство духовной власти над светской. Этот же лейтмотив прозвучал и в речи папы, когда он призывал государей не выяснять отношения в битвах, а являться для разрешения споров к нему в Рим - только он может дать мир всему миру.

И вот после этого торжества, когда Бонифаций ощущал себя на недосягаемой высоте вселенского могущества, до него опять донеслись обескураживающие вести из Франции: король Филипп снова принялся утеснять духовенство.

Чтобы призвать правителя к порядку, в Париж был направлен папский легат епископ Бернар Сессе. Одновременно он должен был потребовать освободить наконец графа Фландрского и исполнить давно данное обещание отправиться в крестовый поход. Но епископ, человек высокомерный и несдержанный, оказался самой неподходящей кандидатурой для такой миссии. Он сразу же стал грозить королю интердиктом, причем говорил таким надменным тоном, что обычно сдержанный Филипп вышел из себя.

Впрочем, он больше любил отвечать не словами, а делом. Епархия Бернара Сессе находилась в его владениях, и король послал туда комиссию для сбора компромата. За этим дело не стало: оказалось, что в своих проповедях прелат настраивал свою паству против королевской власти. Его обвинили в неповиновении своему сюзерену и заключили под стражу. Папа разразился новой буллой, в которой грозил королю отлучением и повелевал ему явиться в Рим на суд по обвинению в тирании и чеканке порченой монеты. Прозвучали и такие горделивые слова: «Бог, возложив на нас бремя апостольского служения, поднял нас над государями, чтобы разрушать, уничтожать, рассеивать, строить и насаждать во имя Его».

Филипп ответил не единичным посланием, а целой пропагандистской атакой. Его легисты подготовили целый ряд сочинений, основной мыслью которых было: выше короля в этом мире нет никого, а его воля равна закону.

Следующее решение Филиппа Красивого было эпохальным. Чтобы опереться на общественное мнение всей страны, он созвал на совещание в Париж бальи, представителей духовенства, сеньоров, баронов, городских старшин со всех краев своего королевства (не было только представителей крестьян). Король обратился к своим подданным с речью, прося их помочь ему отстоять независимость своей власти.

Чтобы настроить собрание должным образом, был зачитан пересказ папского послания, в котором многие фразы подлинника были предельно заострены, а то и переиначены - чтобы посильнее задеть французов за живое. Потом прозвучал риторический вопрос канцлера Флотта: может ли король рассчитывать на поддержку всех сословий, если примет меры для защиты чести своей и государства, а также оградит права француской церкви от посягательств на них? Знать и Депутаты от городов сразу же заявили о безусловной поддержке: «На земле над королем нет никого, кроме Бога». Подумав немного, к их мнению присоединилось и духовенство. Это было первое собрание Генеральных штатов французского королевства (etats, штаты - фп§ 321?.пф^ 2 «сословия»), высшего сословно-представительного органа, просуществовавшего до революционного 1789 г. (когда Штаты объявили себя Национальным собранием). Дальнейшими своими действиями Филипп Красивый перещеголял всех своих предшественников по борьбе с папским диктатом. Французским прелатам было запрещено ехать в Рим на собор. Папского посла, который вез во Францию указ об отлучении, схватили, как только он пересек границу королевства, и бросили в тюрьму. Обратным маршрутом отправился капитан Лувра Ногаре с отрядом. Он вез решение заочного суда над папой, который был проведен королевскими легистами. Первосвященник объявлялся самозванцем (с его избранием действительно не все было чисто, но об этом вспомнили только сейчас), еретиком и преступником, а потому достойным свержения.

В северной Италии к Ногаре присоединился со своими людьми местный сеньор Колонна - злейший враг папы. Бонифаций в это время пребывал в городке Ананьи в Апеннинах. Наутро он собирался провозгласить проклятье французскому тирану, как вдруг на его дом напали вооруженные до зубов рыцари.

Наместник Бога на земле был схвачен и водворен под стражу. Три дня он подвергался насмешкам и издевательствам. Старик держался с достоинством. Через три дня его все же освободили возмущенные таким наглым вторжением жители Ананьи и окрестные крестьяне, но потрясенье было таково, что несчастный тронулся умом и вскоре скончался.

Новый папа Бенедикт XI отлучил от церкви Ногаре (что нимало не повредило его карьере), а с короля Филиппа снял все обвинения. Этот первосвященник тоже не задержался на грешной земле, а его преемником стал выдвиженец Филиппа архиепископ Бордоский Бертран де Гота, принявший имя Климента V. Он даже не поехал на процедуру избрания в Рим: ее провели во французском Лионе. И обосновался он тоже во Франции, в Авиньоне. Похоже, что таково было желание не только короля, но и его собственное: новый папа хотел быть подальше от средоточия борьбы церковных партий, в которое давно уже превратился Латеранский дворец.

Волю короля Климент выполнял неукоснительно. С него началось «Авиньонское пленение пап», которое длилось семь десятилетий. Это был период упадка папской власти, когда она служила оружием в руках французских королей. Однако в Авиньоне был возведен прекрасный папский дворец, расписанный фресками Симоне Мартини - он и сейчас радует глаз потомков.

Важнейшим деянием, которое осуществили совместно король Филипп и папа Климент, был Жестокий разгром «бедного Христова рыцарства из храма Соломона» - ордена тамплиеров, или, по-нашему, храмовников.

От того недолгого периода в истории ордена, когда он действительно чтил бедность как одну из высших добродетелей, осталась лишь его печать: на ней изображены два рыцаря верхом на одном коне - символ братства и нестяжательства.

Но то, что «Боливар не выдержит двоих», люди разумные уяснили задолго до освоения американского Дикого Запада. Братья ордена очень быстро перестали принимать всерьез запреты на пустые разговоры, смех, охоту, безделье, женские ласки. И чтобы разбогатеть, тамплиерам много времени не понадобилось. Ненасытная алчность и беспардонная напористость при достижении цели стали их отличительными чертами. Деньги они научились делать не хуже, чем махать мечом. Это тамплиеры первыми стали употреблять векселя, им же принадлежит несколько других финансовых новаций. У них были все преимущества закрытой корпорации, неподконтрольной официальным властям - что это такое, не нам, современным россиянам, объяснять. Тамплиеры подчинялись только своему магистру и папе римскому - да и то, последнему скорее на словах.

Храмовники ссужали деньги под процент и королям, и кому угодно - что христианину не подобает заниматься ростовщичеством, их нисколько не смущало. Сами они уже в 1191 г. смогли выложить Ричарду Львиное Сердце за остров Кипр огромную сумму в 100 тысяч весьма весомых золотых византийских монет. 10 тысяч имений ордена было разбросано по всей Европе. WW*00*

В 1228 г. руководство тамплиеров перебралось на родину пред- " ^ кем* ^? 3 г Печать ордена тамплиеров ков - во францию. Вскоре состоя- r г лось их официальное признание собором французских прелатов в Труа. Еще больше возвысили их авторитет похвалы святого Бернара ^ ^п§ 323? Клервоского - в своих сочинениях он называл тамплиеров «истинными рыцарями Христа».

Когда воцарился король Филипп, внешне его отношения с орденом были прекрасными. В Париже тамплиеры обосновались в квартале, который так и стал называться - Тампль (храм). Именно здесь король нашел в 1306 г. убежище от восставших парижан. И деньгами орден выручал его не раз. Но на уме у короля была не благодарность, а нечто совсем иное.

В пятницу 13 октября 1307 г. как гром среди ясного неба по всей Франции прокатились аресты верхушки ордена. Были захвачены великий магистр ордена Жак де Моле, нормандский приор Годфруа де Шарне и полторы сотни виднейших рыцарей. День проведения мероприятия был выбран не случайно: в дате содержался глубокий смысл. В пятницу был распят Спаситель, а число 13, и сегодня вызывающее легкий трепет, тогда воспринималось как зловещее более осмысленно: 13-м апостолом считался предатель Иуда, в 13-й книге «Апокалипсиса» повествуется о приходе Антихриста.

Официально тамплиеров обвинили в первую очередь в ереси. Этому немало способствовала непроницаемость их внутренней жизни для окружающего мира: она позволяла измышлять что угодно, приписывать им любые таинственные обряды и цели. Утверждалось, что новички при посвящении должны были плевать на распятие. Это означало отречение от Христа - истинным же повелителем ордена был дьявол. Объектами поклонения, идолами служили мумифицированные человеческие головы. Почитали также беса Бегемота - он изображался или как чудище со слоноподобной головой, или в виде огромного кота (в таковой своей ипостаси Бегемот стал одним из прототипов симпатичнейшего персонажа «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова, замечательного знатока демонологии). Тамплиерам инкриминировались кощунственные магические обряды, вроде поцелуя в область заднего прохода. Дикие формы разврата, глумление над всякой нравственностью подразумевались само собой. Всего этого было вполне достаточно, чтобы возбудить лютую ненависть к ордену среди людей, совершенно уверенных в том, что они постоянно пребывают в окружении губительных дьявольских сил.

Выдвигалось обвинение, что во время альбигойских войн рыцари ордена воевали на стороне еретиков-катаров и проливали кровь истинных католиков. Этому подтверждений мало, но что тамплиеры поддерживали отношения со страшными ассассинами - последователями Горного Старца, вполне вероятно. Фанатичные и отлично подготовленные убийцы сообществам такого рода часто бывают необходимы.

Надо думать, все вышеперечисленное внушало страх и королю Филиппу. Но больше пугала закрытость ордена, жесткая иерархия, безусловное повиновение вышестоящим. Тамплиеры были неподконтрольны государственному аппарату, который так усердно укреплял король. На них не могли воздействовать даже церковные иерархи. Конечно же, такая организация была неприемлема для государя, стремившегося как можно больше знать о своих подданных и влиять на все стороны их жизни. Папа Климент тоже не мог мириться с живущим исключительно своими интересами католическим орденом.

И все же главной причиной расправы были несметные богатства тамплиеров, раздутые слухами до размеров просто фантастических, на манер отечественного «золота партии». Они были предметом особого интереса вечно нуждающегося в деньгах короля.

Чудовищными пытками из рыцарей вырывали любые признания, заставляли оговаривать кого угодно. Судебный приговор был предрешен, вновь созванные для его утверждения Генеральные штаты тоже не медлили.

18 марта 1314 г. (в день грядущей Парижской коммуны) оживленные парижане, стар и млад, спешили на остров Ситэ - чтобы стать свидетелями захватывающего зрелища. Великий магистр Жак де Моле и приор Годфруа де Шарне были сожжены заживо, других осужденных братьев ордена ждал конец если не такой яркий, то не менее мучительный. Из разгорающегося костра донеслись знаменитые слова проклятья великого магистра - он предрек скорую встречу на суде Божьем («не пройдет и года!») с королем и папой и недобрую судьбу всем наследникам Филиппа. *Н 325 и*

Действительно, папа Климент V скончался всего через две недели, а через несколько месяцев не стало короля Филиппа IV. Почти не болевший, крепкий мужчина скоропостижно ушел из жизни в возрасте 46 лет. Многие подозревали, что об этих смертях постарались уцелевшие тамплиеры - среди них были глубокие знатоки ядов.

Но то, что произошло дальше, одной отравой не объяснишь: в течение всего четырнадцати лет умерло три венценосных сына и один внук «железного короля». На них и пресеклась прямая линия династии Капетингов, идущая от графа Парижского Гуго Капе-та. «Проклятые короли» - так назвал серию своих прекрасных романов Морис Дрюон. Но отголосок проклятья залетел и в самый конец XVIII века. Злополучного короля Людовика XVI на революционном судебном процессе, закончившемся его казнью, издевательски именовали Луи Капетом, а его тюремное пристанище находилось в Там-пле - там, где когда-то наслаждались жизнью, не чуя беды, надменные тамплиеры.

ПРОКЛЯТЫЕ КОРОЛИ

Филипп IV оставил сыновьям страну, половину которой занимал королевский домен. Королевские судьи вершили правосудие, королевские прокуроры-бальи надзирали за всем. Сеньоры, прелаты, старшины городов заседали в Генеральных штатах, и кто охотно, кто не очень - но все они были озадачены проблемами одной большой общности, имя которой - королевство Франция. Что еще оставалось делать наследникам, как не преумножать могущество великой державы?!

Не вина отца, что его дети не оказались железными. И их - стоит ли за это винить? «Природа, устав в гении, отдыхает в его детях». Может быть, это не слабое оправдание, а действительно закон природы (но тогда из него очень уж много исключений).

Трудно было ответить, каким был на самом деле Филипп Красивый. А при рассказе о его преемниках возникает дополнительная существенная трудность. Мыслимое ли дело состязаться с талантливым историческим романом или фильмом? Тем более, если это еще и романы Мориса Дрюона, давно ставшие компонентой исторической памяти не только французского, но и нашего читателя. Еще даже до того, как в обмен на талоны, дающие право купить его книги, советские люди потащили на приемные пункты толстенные пачки макулатуры (чего только не было в этих пачках! Поговаривали, что даже экземпляр «Апостола» первопечатника Ивана Федорова). Там живые люди из плоти, крови и прочего, там мощные, сокрушающие все преграды - или становящиеся самоубийственными - страсти. Разве устоять против них этой поверхностной книжке, разве кто поверит, если из нее раздастся лепет: «На самом деле было не так». Еще, пожалуй, бросят в угол, а то, чего доброго, порвут. И в самом деле: кому, к примеру, интересно, каким был Василий Иванович Чапаев «на самом деле»? Он был тем, кто ломал табуретки, кто несся в атаку в черной бурке на лихом коне с шашкой наголо, кто вопросил с крыльца с неподражаемым горестным сарказмом: «Это как же понимать, товарищи бойцы?!» И никаким другим «на самом деле» он быть не мог.

Вот и вы, господа-товарищи, перечитайте Дрюона. А мне позвольте быть предельно кратким и не взыщите строго, если что все же не так - не так, как, несомненно, должно было быть. В любом случае, сойдемся на бесспорном: «проклятые короли» правили, когда назревало самое тяжкое для Франции испытание за всю ее историю - Столетняя война, а страна пришла к ней не в лучшем состоянии.

***

Людовик X Сварливый (1289-1316 гг., правил в 1314-1316 гг.) не был расположен глубоко вникать в дела государства. В жизни и без того хватает приятных вещей. И есть куда более приятные люди, чем премудрые советчики и исполнители воли его отца - во главе с Ангераном де Мариньи. Так что молодой король во многом шел на поводу у партии знатнейших сеньоров, возглавляемых его дядей Карлом Валуа. В угоду им Мариньи, их старинный недруг, был осужден и повешен. Не столько за мнимое казнокрадство, сколько за чародейство - это надо же было додуматься!

А дальше стали появляться ордонансы (королевские указы), которые иначе, как феодальной реакцией, не назовешь. Феодальные усобицы опять были признаны нормальным способом решения спорных проблем, были восстановлены многие права сеньоров по отношению к вассалам. Местные владыки могли, как прежде, чеканить свою монету, а от обременительных взносов в казну были избавлены. Но происходило и нечто отрадное: поскольку король постоянно нуждался в Деньгах, крестьянские общины получили возможность покупать себе «хартии вольностей», наделявшие их еще большими свободами.

Личная жизнь Людовика была отмечена болезненным и мрачным катаклизмом. Его жена Маргарита Бургундская и сестра ее Бланка де ла Марш еще при жизни короля Филиппа были уличены в любовной связи с молодыми нормандскими дворянами братьями д'Ольней. Супружеская измена, да еще в королевском семействе, каралась сурово. Братьев постигла ужасная казнь, а сестры были заточены в знаменитый замок Шато-Гайяр. Вскоре после воцарения Людовика его неверная жена умерла загадочной смертью - вероятнее всего, была задушена по его приказу.

Новая супруга Клеменция Венгерская находилась в положении, когда муж отправился в поход (безуспешный) против вечно неспокойной Фландрии. Ему не суждено было увидеть наследника - на войне он подхватил лихорадку и вскоре по возвращению умер.

Крошка Иоанн I (1316 г.) хоть и попал в список французских королей, прожил всего несколько дней.

***

От Маргариты Бургундской у Людовика была дочь, но после осуждения матери ее династические права стали более чем сомнительны (на Руси ее попросту объявили бы «выблядком». Во Франции взгляды были более либеральными, бастарды - незаконные дети королей - считались существами почти полноценными). И хотя имелась довольно влиятельная придворная партия, которой выгоднее было видеть на престоле маленькую королеву Жанну, ее усилия оказались бесплодными. Королем стал следующий сын Филиппа IV Красивого, его тезка Филипп V Длинный (1291-1322 гг., правил в 1316-1322 гг.).

Он поспешил поскорее короноваться и созвать Генеральные штаты, которые приняли закон: отныне и на века женщинам путь на французский престол заказан (и ведь действительно - ни одной правящей королевы, разве что регентши! Зато заправляющих делами фавориток - как нигде в мире).

Этот король был потолковей и поэнергичней брата. Своими ордонансами он старался восстановить крепкую центральную власть, при этом, в отличие от отцовских времен, по мере возможности не допускал произвола ее уполномоченных. Филипп V неоднократно созывал Генеральные штаты, в которых главную свою опору находил среди представителей городов.

На годы его царствования пришлись бедственные события. В 1315-1316 гг. страшный голод, поразивший весь северо-запад Европы, затронул и некоторые области Франции. А в 1320 г. резко ак тивизировали свою деятельность «пастушки» - участники народного движения, прозванные так потому, что его руководители величали себя «пастырями божьими». В тот недобрый год их пастырская деятельность выразилась в том, что были истреблены многие евреи-ростовщики и прокаженные.

В целом положительные результаты правления были, но ни одного проекта полностью провести в жизнь не удалось. Наверное, просто не хватило времени. Если для того, чтобы свести в могилу брата, достаточно оказалось одной лихорадки, то Филиппа Длинного она поразила заодно с дизентерией. И было это в самом начале шестого года правления небесталанного короля. Взойдя на трон, он простил свою супругу Жанну Бургундскую, обвиненную в пособничестве сестрам-прелюбодейкам (о чем очень старалась ее мать Маго д'Артуа), но она не родила ему сына.

***

Еще один брат на престоле - Карл IV Красивый (1294-1328 гг., правил в 1322-1328 гг.). Этот жену Бланку Бургундскую за измену не простил - став королем, развелся с ней и упек в монастырь. Там она скончалась уже в 1326 г. Но еще недолговечней была вторая жена короля Мария Люксембургская - умерла в 1324 г. Лишь третья супруга Жанна д'Эвре родила ребенка- но уже после смерти мужа. Карл, зная о своей неминуемой кончине, назначил регентом предполагаемого наследника своего двоюродного брата Филиппа Артуа. Вся страна с нетерпением ждала, кто же появится на свет - родилась девочка.

Регент Филипп сразу же был провозглашен королем. Так на смену непрерывной мужской линии Капетингов пришла их побочная ветвь - династия Валуа.

СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА

ПРОЛОГ НА ОСТРОВАХ

Не в меньшей степени, чем тем, что происходило в Лувре, грядущая судьба Франции определялась переменами, назревавшими за Ла-Маншем. Но и тем переменам начало - в Париже.

В 1324 г. к царствовавшему тогда королю Карлу IV прибыла его родная сестра королева Изабелла Английская. Вроде бы с дипломатической миссией, но больше поплакаться на свою горькую долю.

Отец, Филипп Красивый выдал шестнадцатилетнюю дочь за английского короля Эдуарда И, только что взошедшего на престол. По монаршим меркам, брак куда как выгодный: противоборство двух стран мы наблюдали постоянно, и грех было не воспользоваться возможностью перенести выяснение отношений на более человечный уровень.

Но вот именно на человеческом уровне юную Изабеллу ждало тяжелое потрясение. Муж мало того, что обладал характером легкомысленным, вздорным и твердолобо-упрямым. Он еще и придерживался нетрадиционной ориентации, и жениным ласкам предпочитал общение с красавцами своего пола. Один из таких, Джон Гевстон, возлюбленный короля еще с нежных дней юности, занял при дворе положение недосягаемое. Когда Эдуард отправился во Францию за своей невестой, фаворит остался за правителя Англии.

То ли из ревности, то ли по царедворским мотивам королеву Гевстон сразу невзлюбил и постоянно наговаривал на нее мужу. Довел дело до того, что Эдуард стал избегать даже обыденных встреч с супругой, а заботами о продлении королевского рода пренебрегал неделями.

Но Изабелле недолго пришлось терпеть засилье временщика. В 1311 г. лорды провели через парламент решения, существенно ограничивающие королевскую власть. Королева была полностью на их стороне - ей было ясно, что принятые запреты раздаривать коронные земли и делать назначения на высокие посты без разрешения парламента были направлены в первую очередь против Гевстона. Король и его фаворит попробовали проигнорировать постановления и продолжали вести дела по-старому, не говоря уж о том, что были неразлучны. Тогда потерявшие терпение вельможи пошли на насилие - Гевстона схватили и казнили без суда и следствия. Но Изабелла уговорила заговорщиков не свергать ее супруга. Неизвестно, что двигало ею в большей степени - великодушие или нежелание потерять свой статус. Ведь она при такой личной жизни так и не подарила королевству наследника.

После встряски король, казалось, одумался. Стал уделять жене больше внимания, и, наконец, в 1312 г. родился мальчик - будущий король Эдуард III. Но - горбатого могила исправит. Посчитав, что его супружеский долг выполнен раз и навсегда, глава семейства обзавелся новыми интимными друзьями. Один из них, Гуго Деспенсер в 1320 г. был назначен лордом-камергером.

Король, ко всем прочим своим достоинствам не обладавший ни государственным разумом, ни сильной волей, передоверил все хлопоты по управлению ему и его отцу. Папаша, на счастье всей троицы, политиком оказался изощренным - во всяком случае, на дворцовом уровне (в сражениях - ив Шотландии, и в Ирландии английская армия терпела одни поражения).

Баронская оппозиция во главе с графом Ланкастером достигла было успеха - по ее требованию Деспенсеры были удалены от двора. Но Эдуард обвинил графа в государственной измене - в связях с шотландцами. В марте 1322 г. тот был казнен вместе с пятью ближайшими своими сторонниками. Фавориты заняли прежнее положение, все ограничения королевской власти были отменены.

Королева пребывала в полном забвении, но благодаря сильному характеру хранила достоинство и не подавала вида, как ненавидит своего благоверного и его любимцев.

***

В 1325 г. возник очередной конфликт с Францией - по традиционному поводу. Карл IV потребовал от Эдуарда Английского, чтобы тот лично принес ему вассальную присягу - как держатель аквитан-ских владений. Как повелось, последовал отказ, и французские войска заняли земли на Гаронне.

Король Эдуард выместил свою злость на Изабелле - лишил ее значительной части содержания и отослал восвояси всех ее при дворных французов. Но супруга сделала ему заманчивое предложение: она поедет в Париж и договорится с братом о примирении двух стран. Эдуард согласился.

Как встретились Карл и Изабелла, свидетельств не сохранилось. Но надо думать, неплохо - мир действительно был заключен. Для принесения присяги прибыл тринадцатилетний наследник английского престола, тоже Эдуард - и остался с матерью.

В это же время завязался роман, имевший более чем серьезные политические последствия. Изабелла была женщина необыкновенной красоты, но красоты холодной. Так же держала она себя и с людьми: отчужденно и высокомерно, от нее старались держаться на дистанции. Но нашелся человек, которому этот лед не был преградой - да и сам лед от общения с ним быстро растаял. При парижском дворе нашел убежище бежавший из Англии граф Роджер Мортимер, владелец огромного состояния, после гибели Ланкастера ставший главой врагов Деспенсеров.

Изабелла потянулась к нему со всей страстью своего изголодавшегося по настоящей любви сердца. До этого она ведала лишь суровое гордое утешение от сознания того, что быть верной женой немилого мужа - крест многих королев, возвышающий их над простыми смертными женщинами. Испытывал ли к ней чувства такой же силы Мортимер? Вряд ли. Что он был женат, конечно, ни о чем не говорит. Но он связывал с королевой куда как серьезные политические расчеты, а честолюбием и целеустремленностью граф обладал огромными. Однако же равнодушным к Изабелле он, несомненно, не был.

Вокруг королевы, наследника и графа стали собираться все недовольные тем, что творится в Англии. Нашелся и союзник - граф Генегаузский. В 1326 году на английском побережье высадилась целая армия из нескольких тысяч рыцарей. На поддержку подданных королю рассчитывать не приходилось, и он попытался спрятаться в отдаленном монастыре в Уэльсе. Королева объявила за его поимку большую награду, и вскоре он был найден и схвачен - ас ним заодно и ненаглядный Деспенсер-младший.

Оба фаворита, и отец, и сын были повешены на виселице для воров. Пленный король отрекся от престола в пользу сына, и тот стал Эдуардом III. Сам же низложенный монарх был водворен под охрану в один из замков. Стражники обращались с ним издевательски, а вскоре он скоропостижно скончался. Смерть представлялась загадочной: перед нею не болел, никаких следов на теле обнаружено не было. Ходили слухи, что экс-королю ввели в задний проход раскаленный железный прут.

Правил за несовершеннолетнего короля Мортимер. И правителем был немилостивым, даже жестоким. Людей, внушавших ему опасение, казнил или отправлял в изгнание. Не уставал преумножать свои владения. По-прежнему влюбленная Изабелла ни в чем ему не перечила - куда подевались и трезвый расчет, и сильная воля.

Но взрослел и набирался ума юный Эдуард. Когда к нему обратились недовольные деспотом вельможи - они встретили полную поддержку. В октябре 1330 г. он приказал арестовать Мортимера и заключить в Тауэр.

Состоялся суд. Причем не только над графом, но и над его любовницей королевой - официально ей вменили в вину измену мужу. По приговору Мортимер был повешен, а Изабелла отстранена от всех государственных дел и сослана в одно из своих поместий. Позднее она добилась от сына позволения уйти в монастырь, где скончалась в 1358 г.

***

Эдуард III (1312-1377 гг., король в 1327-1377 гг.) был одним из самых ярких правителей в английской истории.

В начале самостоятельного правления одержал несколько важных побед в Шотландии, насадил там признавшую английское верховенство династию. Возможно, он добился бы и полного присоединения горной страны, но вскоре его внимание переключилось на другое направление - на французские дела.

Поскольку в 1328 г. со смертью Карла IV пресеклась главная линия Капетингов, Эдуард выдвинул претензию на французский престол - ведь «железный король» Филипп IV доводился ему дедом по матери. Но французские пэры сразу же отвергли его кандидатуру, сославшись на решение Генеральных штатов, лишающее женщин прав престолонаследия.

Однако молодой англичанин был не из тех, от кого можно так просто отмахнуться. Избрание Филиппа VI Валуа он не признал и приступил к подготовке к войне. Можно полагать, что стать королем еще и Франции он не очень рассчитывал, ему важнее было покрепче утвердиться в континентальной Гиени - производителе шерсти, а по возможности и расширить свои французские владения. Времени терять было нельзя. Франция возвращалась на прежний путь центра

333

лизации, ведущий к увеличению ее мощи, и в скором времени одолеть ее вряд ли было бы реально.

Король Эдуард много времени и энергии тратил на подготовку своей армии. Рыцарская кавалерия училась биться не разрозненными отрядами, собранными по графствам, а повинуясь единой воле. Пехота всегда была дисциплинированней феодальной конницы - теперь повышалась ее боеспособность. Она состояла из свободных крестьян (йоменов) и горожан, всегда хорошо владевших луком - на это оружие и был сделан упор. Английские лучники по меткости и скорострельности превзошли всех в Европе.

Хотя служба в пехоте считалась гораздо менее престижной, чем в конном войске, рыцари теперь тоже специально учились биться в пешем строю. В случае необходимости они могли поддержать своей доблестью простолюдинов, а еще получали возможность лучше понимать пехотинцев - улучшалось взаимодействие родов войск.

НАЧАЛОСЬ…

Летом 1338 г. двести английских кораблей пересекли Ла-Манш, и во Фландрии высадилась большая армия.

Плацдарм был выбран неспроста. Хотя графы Фландрские и признавали себя французскими вассалами, по большому счету страна считала себя независимой. Жила она в значительной степени за счет производства прекрасного сукна, сырую шерсть для которого получала или из Англии, или из принадлежащей английскому королю Гие-ни. Отсюда вытекали очевидные проанглийские симпатии обитателей многолюдных фламандских городов. Только некоторая часть земельных магнатов считала, что им ближе Париж.

Еще в 1325 г., когда во Франции правил Карл IV, во Фландрии вспыхнуло восстание. Возмущение было направлено против графа Людовика Неверского. Его взяли под стражу и вынудили согласиться на ограничение своей власти. Но Филипп Валуа сразу после коронации в 1328 г. поклялся отстоять права подопечного сеньора. Вскоре началась очередная фламандская война. В решающей битве у Кассель-ской горы фламандцы потерпели жестокое поражение, по свидетельствам хроник, их пало до 15 тысяч. Но после такого кровопускания у Франции там стало еще больше недругов.

До высадки англичан король Филипп жил планами масштаба вселенского: его всецело занимала химера очередного крестового по$ -5фп§ 334 * хода в Святую Землю. Папа Бенедикт XII горячо приветствовал такое рвение и поручил ему верховное командование. И только когда в начале 1337 г. на расширенном собрании парламента в Вестминстере Эдуард III Английский вновь заявил о решимости возложить на себя французскую корону, Филипп Валуа понял, что надо мыслить более реалистически. Но враг был уже у порога. 1 ноября английские посланники вручили королю формальное объявление войны, а вскоре во Фландрии высадился десант.

На континенте англичане собирались с силами до лета 1339 г. В их ряды влилось немало немецких рыцарей. Национальное чувство французов, особенно в спорных владениях, было развито слабовато, поэтому многие французские вассалы английского короля (или его сеньоров) чувствовали себя в рядах его армии вполне в своей тарелке.

Боевые действия начались с осады Камбре. Взять город не удалось, но были разорены Булонь и Трепор, завоеватели прошли с огнем и мечом по многим областям.

На следующий год англо-фламандский флот учинил страшный разгром французскому - погибло и попало в плен до 30 тысяч человек. По кораблям победителей загуляла шутка: «Если бы рыба могла говорить, она заговорила бы по-французски, ибо до отвала объелась французами».

Но на суше упорная осада Турне, как и в случае с Камбре, не привела к успеху. Поблизости находилась французская армия во главе с королем Филиппом. Ее позиции были хорошо защищены болотами и окопами, а на открытое сражение Эдуард, несмотря на все ухищрения, выманить противника не смог. Тем временем в обеих станах припасы подошли к концу, люди утомились, и в конце 1340 г. короли заключили пятилетнее перемирие.

***

Пять лет было «по-Троцкому» - ни мира, ни войны. Но в 1345 г. произошло обострение. О мире договориться не удалось, и англичане перешли в наступление одновременно в Гиени, Бретани и Фландрии.

У селения Креси произошла историческая битва (1346 г.). Французов было намного больше, но их противник удачно выбрал позицию. Лучники расположились на холмах, прикрытые тремя шеренгами рыцарей. К тому же англичане спокойно ждали на месте, когда подойдет измотанная трудным переходом неприятельская армия.

Филипп, завидев англичан, воспылал такой ненавистью к ниМ, что не прислушался к разумным советам перенести сражение на следующий день и дать армии отдохнуть. Первой он отправил в атаку наемную генуэзскую пехоту, которая устала больше всех. Вдобавок, как свидетельствует хроника, дождь размочил тетивы арбалетов - главного оружия итальянцев. Но странно, почему от того же стихийного бедствия не пострадали луки англичан.

Генуэзцы издали традиционный дикий вопль, но, увидев, что англичане не заробели, большой прыти в атаке не проявили. Тут на них обрушился еще один ливень - стрелы английских йоменов. Ни с чем подобным они еще не сталкивались: в ответ на один выстрел из арбалета, передового тогда оружия, летело семь английских стрел - и разили они куда точнее.

Пошедшие в атаку второй волной доблестные французские рыцари - в сияющих доспехах, на богато убранных конях, - по обыкs 336 * йовению были настроены на личный подвиг. Разобраться в сложной ситуации они не сумели и сразу же перемешались с генуэзцами. Филипп, разгневавшись на собственную пехоту, орал: «Перебейте эту шваль, они только загораживают нам путь!». Кое-где всадники действительно стали прорубаться сквозь толпы ошалевших от ужаса итальянцев, но скоро им самим стало не сладко от английских стрел: пущенные из мощных луков, они насквозь пронзали стальные доспехи.

Вдобавок англичане применили новинку доселе невиданную: впервые на поле битвы вышел бог войны - артиллерия. Большого урона неприятелю эти допотопные бомбарды, надо думать, не причинили, но моральное их воздействие было велико: «Стоял такой грохот, а земля сотрясалась так сильно, что казалось, разгневанный Бог решил уничтожить весь род людской».

Когда сумятица во французском войске достигла предела, в бой ринулись терпеливо ожидавшие подходящего момента английские всадники. Побоище было жестокое. На полях и в виноградниках у Креси пал цвет французского рыцарства - полторы тысячи только погибших, не считая раненных и пленных. Сколько погибло простых воинов, никто и не считал. Одних генуэзцев на битву вышло около 15 тысяч, вернулись же из нее немногие. Англичане обрели полную уверенность в себе, а у французов возникло чувство, что земля уходит из-под ног.

***

В 1347 г. английская армия подступила к «морским воротам Франции» - порту Кале. Они взяли город, но эта осада принесла славу не победителям, а побежденным. Длилась она целый год, хотя защитники понимали, что помощи им ждать неоткуда. На их долю выпал весь букет страданий: голод, жажда, раны, болезни. Эдуард был в ярости от такого упорства (уважение к доблести врага воспевали трубадуры, но их растроганные слушатели на деле проявляли его не часто).

Когда горожане все же вынуждены были начать переговоры о сдаче, английский король объявил, что должны быть казнены шесть самых уважаемых и знатных граждан. И они сами вышли из городских ворот навстречу неминуемой смерти: с окаменевшими лицами, в рубищах, с веревками на шее - в знак того, что приготовились безропотно покинуть этот мир. «Граждане Кале» - так называется гениальная скульптурная группа Родена, вдохновленная этим подвигом.

337

'Граждане Кале» (О. Роден)

Королева, сопровождавшая мужа в походе, была потрясена этим зрелищем, и после ее горячих уговоров государь сменил гнев на милость. Но он был тверд в другом своем решении: большинство французов из Кале выселили, их место заняли англичане.

***

В те времена неискорененной феодальной разобщенности даже при наступлении общей опасности нации было далеко до осознания необходимости полной мобилизации усилий. Где-то лилась кровь, горели села - а там, где не было ни крови, ни пожарищ, жили своими заботами.

Сам король Филипп VI в год битвы при Креси издал указ, запрещающий вырубку леса для освоения территории под земледелие. Что больше волновало его - экология или сохранность охотничьих угодий? i В 1347 г. Филиппу удалось заключить новое перемирие, и воспользовавшись им, он, несмотря на то, что весь запад страны был разорен, казна пуста, народ бедствовал и роптал на налоги - прикопил в свой домен значительные земли на юге у графа Вьенского и Майоркского короля.

А на следующий год страну постигло бедствие, пожалуй, не менее страшное, чем Столетняя война - хотя куда менее продолжительное. Корабли, прибывающие из далеких азиатских земель в порты Марселя и Генуи, вместе с товарами завезли в своих трюмах чумную бациллу Йерсена, о которой тогдашние люди не могли иметь никакого представления. Крысы быстро растащили заразу по всей Европе, и смерть скорая, но мучительная истребила где треть, а где и половину людей.

Ужас тех дней хорошо передал переживший их во Флоренции Джованни Боккаччо в прологе к своему веселому «Декамерону». Эпидемия отступила к 1350 г. В некоторых областях Франции численность населения восстановилась только к XVII в.

ИОАНН ДОБРЫЙ И ЧЕРНЫЙ ПРИНЦ

Это был холерик - в том варианте психологического типа, который, помимо горячей эмоциональности, еще и с совестью, добротой и развитым интеллектом (в моем представлении - это нечто вроде Мити Карамазова).

Второй король из династии Валуа, сын Филиппа VI - Иоанн II Добрый (1319-1364 гг., правил в 1350-1364 гг.) был доблестным рыцарем и смолоду не слезал с коня - битв хватало и на севере, и на западе. Наряду с рыцарскими и прочими человеческими достоинствами, отличался характером взрывным, упрямым и не без причуд. «Вспыльчивый, но отходчивый» - идеал советского руководящего работника среднего звена. Отходчивый, но не без оговорок - с этим нам придется столкнуться.

*Н 339

Вступив на престол, назначил коннетаблем - главнокомандующим всей французской армией - Карла Испанского. Знатного испанца, своего друга, красавца и храброго воина. Но придворным /и прочим большим сеньорам он пришелся не по душе: слишком много милостей выпадало на долю этого фаворита, да и не подобает чужестранцу занимать такой высочайший пост. Составился заговор. Во главе его стоял король Наварры Карл Злой (зять Иоанна, женатый на его сестре), активными участниками были его брат Филипп, три графа Горкур и несколько других вельмож. Они прикончили молодого испанца прямо в его спальне.

Король был в горе и страшном гневе, но могучим усилием воли взял себя в руки: повсюду по атлантическому побережью стояли англичане, и если к ним примкнет Наваррское королевство, будет совсем худо. Убийц пришлось простить.

Вскоре (в 1355 г.) закончилось заключенное покойным королем Филиппом перемирие, и военные действия не заставили себя ждать. Во главе английской армии стоял сын Эдуарда III, тоже Эдуард (1330-1376 г.). Человек совсем еще молодой, таланты он выказывал выдающиеся. Горячий и неустрашимый в битве, обладал неординарным мышлением и решимостью настоящего полководца. В историю вошел под мрачноватым прозвищем «Черный Принц». Но это не за черты характера - угрюмым нравом Эдуард не отличался. Просто то ли из юношеской претензии на оригинальность, то ли чтобы нагнать побольше страха на врагов - гарцевал на вороном коне в черных доспехах и с черным плюмажем над черным шлемом.

Он задумал совершить дальний поход через всю Францию в Лангедок. Богатым портовым городом Шербуром овладеть не удалось - как видим, за крепостными стенами французы были удачливее, чем в чистом поле. Но зато армия Черного Принца дошла до самых Пиренеев. Было захвачено, разорено и предано огню 500 городов и местечек. Обосновавшись в Бордо, Эдуард принялся совершать постоянные нападения на центральные области.

Финансовое положение французского королевства стало угрожающим. Богатейшие провинции разорены, в казне хоть шаром покати. Тогда король Иоанн обратился за помощью к сословиям с просьбой собрать деньги во имя спасения страны. Созванные им Генеральные штаты ему не отказали, но при этом проявили неожиданные твердость и ответственность за судьбу отечества: была создана комиссия, призванная следить за тем, как будут собираться и куда пойдут средства. Полномочиями комиссия была наделена чрезвычайными, Штаты пошли даже на ущемление прав короля. Иначе было

Разграбление города нельзя. От и без того бедствующей страны требовались новые жертвы - налоги были огромны, кое-где начались волнения.

А тут еще открытая оппозиция феодалов. Дофин (сын короля - наследник престола) Карл носил титул герцога Нормандского. Прибыв в свое герцогство для того, чтобы принять ленную присягу на верность от баронов, он подвергся в их собрании высокомерным насмешкам. Особенно усердствовал граф Жан Горкур, один из прощенных убийц Карла Испанского: он сыпал грубыми оскорблениями по адресу и дофина, и его отца короля. За этой выходкой явной просматривалась направляющая рука Карла Злого Наваррского.

Перебравшись в столицу Нормандии - Руан, дофин пригласил в свой дворец на торжественный ужин наваррского короля, Жана Горкура и виднейших нормандских вельмож. В разгар пиршества в зал нагрянул никем нежданный король Иоанн - все были увере^- ^ЫУ5 341 P.n^V 2 ны, что он в Париже. Не церемонясь, разгневанный государь приказал арестовать нескольких гостей. Не было и долгого разбирательства: граф Горкур и три барона были казнены, их обезглавленные тела повесили на площади. Карл Злой отправился в заключение в пикар-дийский замок Арле.

Король, мягко говоря, погорячился - ему изменило чувство государственной ответственности. Сразу же восстали приверженцы казненных и плененного короля. Наварра стала союзником Англии, многие бароны из других земель призывали к себе Черного Принца.

***

В 1356 г. Францию ждало новое тягчайшее поражение - хотя казалось, что развитие событий сулит совсем иной исход. Возвращаясь в Бордо во главе восьмитысячного отряда после очередного рейда во внутренние районы, Эдуард Черный Принц задержался на три дня, сражаясь с французами у Роморантена. Это позволило королю Иоанну блокировать его у Пуатье с гораздо большими силами: согласно различным источникам, во французской армии было от 25 до 40 тысяч человек.

Здраво рассуждая, англичане оказались в ловушке. На следующий день неизбежно должно было произойти сражение, исход которого был предсказуем. Принц Эдуард вступил в переговоры: в обмен на перемирие он предлагал вернуть все захваченные им земли и выплатить 100 тысяч золотых флоринов. В обеспечение договора предлагал в заложники самого себя - лишь бы дали свободно уйти его людям. Но Иоанн был неумолим: англичане должны сдаться на милость победителя. Возможно, заодно ему хотелось порисоваться перед сыновьями: они были в походе вместе с ним. Тогда Черный Принц перестал мыслить здраво - он стал готовиться к битве. Местность была вся в огороженных виноградниках и кустарниках, единственная пересекающая ее дорога была узка - в ряд едва могли проскакать четыре всадника. В виноградниках Эдуард сосредоточил своих лучников, рыцари укрылись за холмом.

Когда началось сражение, французские маршалы, командовавшие передовыми отрядами кавалерии, очертя голову ринулись в бой, оставив далеко позади основную часть войска - она подтягивалась и вступала в сражение разрозненно и медленно.

Рыцари вошли в соприкосновение с противником, но навалиться на него всей своей стальной тяжестью не смогли - развернуться на сильно пересеченной местности было негде. Как и при Креси, их беспощадно разили стрелы. Всадники спешились, но и в рукопашном % 342 * бою в своих тяжелых доспехах им трудно было совладать с хорошо подготовленными увертливыми английскими пехотинцами. Исход битвы решил внезапный удар кавалерии Черного Принца.

Началось бегство - причем многие ударились в него, так и не вступив в сражение. Одним из первых покинул поле битвы дофин Карл (не за такое ли благоразумие он стал впоследствии Карлом V Мудрым?).

Колонна, которой командовал сам король Иоанн, пыталась как-то сдержать перешедших в общее наступление англичан. Но решимости хватило ненадолго: все бросили своего повелителя, только его четырнадцатилетний сын Филипп выкрикивал, остерегая: «Отец, справа! Отец, слева!». Так вместе они и были захвачены в плен. Бегущих преследовали и рубили до самого Пуатье.

Поражение было пострашнее, чем при Креси. Помимо множества попавших в плен, пало до 6 тысяч французских воинов, из них более половины - рыцари. Победители захватили во вражеском лагере несметные богатства, они сами не ожидали такой удачи.

В своем стане Черный Принц принял плененного короля с большим почетом. Потом его препроводили в Бордо, где он был окружен подобающим вниманием. Перезимовав там, весной 1357 г. французский государь был доставлен в Англию.

В Лондоне его встретили под стать дорогому гостю, разместили в роскошных апартаментах в Виндзоре. В марте 1359 г. короли заключили предварительный мирный договор. Условия его были грабительские: Англия получала в ленное владение богатейшие провинции, а над Бретанью получала сюзеренитет. За особу своего короля Франция должна была выплатить выкуп размером в 4 млн. золотых экю. Горе побежденным!

Но Генеральные штаты признали договор невыполнимым. Страна и так только что пережила потрясение от Жакерии - первого в истории Франции организованного народного восстания.

***

Когда глава государства оказался в плену, временным правителем стал дофин Карл. Он тоже понимал, что без поддержки сословий не обойтись, и в октябре 1356 г. созвал Генеральные штаты.

Те после долгих совещаний постановили: деньги из страны надо выжимать любой ценой, но и сбор их, и расходы по-прежнему должны быть подконтрольны. Кроме того, Штаты потребовали, чтобы придворные казнокрады и виновники военных неудач предстали перед судом. Новые советники короля должны избираться с согласия Штатов.

^фп§ 343 §пф^ *

Дофин, почитая себя полновесным государем, такому вмешательству в монаршие дела всячески противодействовал. И тогда восстал Париж во главе со своим прево суконщиком Этьеном Марселем (1358 г.). Жители столицы с боем захватили королевский дворец, при этом два ближайших советника Карла - маршалы Шампани и Нормандии были убиты прямо на его глазах. Карл тоже был в страхе за свою жизнь, и тогда Этьен Марсель в знак защиты и покровительства надел ему на голову свою сине-красную (цвета Парижа) шапку. Городское самоуправление столицы готово было встать во главе всего королевства.

Дофина это никак не устраивало. Он бежал из города и стал собирать силы для осады и взятия его. В этом ему активно помогали многие местные собрания Штатов, предоставляя средства для борьбы со столичными выскочками.

Тут же объявился вырвавшийся каким-то образом на свободу Карл Злой. Но наваррец не собирался прямо становиться на сторону дофина. Будучи правнуком по женской линии Филиппа IV Красивого, он сам не прочь был вскочить на французский престол - пусть и под верховным главенством английского короля, своего нового союзника. Пока же он приехал в Париж, всячески выказывал свои симпатии к Этьену Марселю и распинался в своей любви к парижанам.

Но самый мощный удар по устоям только предстоял. Поднялось французское крестьянство. Оно могло еще сносить государственный и феодальный гнет, когда более-менее оправдывала себя формула разумного общественного устройства: благородное сословие защищает всех, духовенство молится о всех, народ трудится на всех. Но теперь, после страшных поражений и утраты огромных территорий, когда и король куда-то подевался из страны, и не ясно, кто ею правит - простой народ оказался в смятении. Главного виновника всех бед видели в дворянстве, выказывавшем свое бессилие на полях битв и в делах управления: «все дворяне опустошили королевство Францию, они позволили пленить и увезти в Англию короля», «дворяне, которые должны нас охранять, решили совершенно лишить нас всякого имущества». Вывод делался радикальный - надо на корню уничтожить все рыцарское сословие.

Первой искры долго ждать не пришлось. В конце мая 1358 г. дофин, готовясь к осаде Парижа, приказал окрестным крестьянам выйти на работы по укреплению замков. Те воспротивились, а когда их попытались принудить силой - вступили в схватку с королевским отрядом. Несколько дворян было убито. После этого запылало по всему северу Франции.

Возглавил восстание крестьянин Гильом Каль, человек, скорее всего, с военным опытом. Прозвучавшее вскоре название движения - «Жакерия» было принято охотно. Происходило оно от насмешливой клички «Жак-простак», которой награждали крестьян благородные господа. Ну что ж, пусть попробуют теперь, чего стоят эти простаки…

Нельзя сказать, что движение было исключительно крестьянским. Нет, «жакам» открывали ворота многие города, в их ряды вливались не только городские люмпены, ученики и подмастерья, но даже и мастера. Все слои простонародья поднялись на дворян.

К королю относились традиционно уважительно. На знаменах восставших часто были нашиты королевские гербы. Но с дворянами расправлялись беспощадно. Когда брали замки, их обитатели истреблялись поголовно, без снисхождения к полу и возрасту, и смерть их зачастую была мучительна. Однажды в опасности оказалась даже жизнь дофина Карла, когда его прибежище на одном из островов Марны, где он укрывался со всем своим двором, было обложено толпой крестьян. Спас подоспевший рыцарский отряд.

Тут уже власть предержащим стало не до выяснения отношений и не до дальних политических расчетов. На мятежников двинулись и дофин, и король Карл Злой, и местные ополчения феодалов. Первой сблизилась с основными силами «жаков» наваррская армия, подкрепленная союзными ей английскими отрядами. Карл Злой, человек без всяких нравственных предрассудков, затеял для вида переговоры. Когда поверивший ему Гильом Каль прибыл на них - его схватили. А потом матерые профессиональные вояки набросились на оставшихся без предводителя крестьян, из которых многие впервые взялись за оружие.

- эн 345 ИИ- -2

Это было не сражение, а бойня, в которой погибло множество народа. Но главная расправа была впереди: две недели все феодальные партии беспощадно истребляли восставших. Было перебито около 20 тысяч человек. Гильома Каля, «крестьянского короля», увенчали на раскаленном железном троне раскаленной короной. Наконец, дофин объявил о прощении уцелевших мятежников.

После этого он стал руководить блокадой столицы. Париж, окруженный королевскими войсками, оказался в одиночестве. И тогда Этьен Марсель совершил роковую ошибку: надумал впустить в город Карла Злого, а с ним вместе - отряды англичан. Даже сторонники парижского прево не хотели видеть в этом тонкого политического расчета. Впустить в город тех, у кого в плену король, чьими руками пролито столько французской крови… Начались внутренние раздоры, и вскоре Этьен Марсель погиб в схватке со сторонниками дофина.

Через несколько дней дофин Карл был в столице: лучше уж было открыть ворота ему, чем англичанам. Первым делом он казнил ближайших сподвижников Этьена Марселя, конфисковал все их имущество (это были люди очень богатые) и отменил решения Генеральных штатов, принятые за время восстания.

***

Когда в Лондоне узнали, что Франция не согласна ради мира отрывать от себя такие куски и не собирается такой ценой выкупать своего короля - отношение к Иоанну круто изменилось. Его заключили в Тауэр. Вскоре возобновились военные действия.

Однако в мае 1360 г. у селения Бретиньи дофин Карл подписал с англичанами новый мирный договор. Завоеватели отказались от претензий на несколько областей, в том числе на Нормандию - это была очень важная уступка и большой успех французских переговорщиков. Выкуп за короля был снижен до 3 миллионов. Иоанн был отпущен на свободу, но в обеспечение выполнения условий договора два его младших сына должны были находиться у англичан.

Основной заботой вернувшегося короля стала добросовестная выплата выкупа. Для этого брали ссуды у городов, были снижены налоги - чтобы сеньоры могли собрать побольше денег для выкупа своего сюзерена (старинная феодальная обязанность).

Иоанн даже, по определению современника, «продал свою плоть и кровь»: выдал 11-летнюю дочь Изабеллу замуж за миланского герцога Джана Галеаццо Висконти. Это был поступок, никак не заслуживающий одобрения. Герцог был жестоким тираном. Рассказывают, что он устраивал охоту на людей прямо на улицах Милана, а потом ? *фп§ 346 §пф^ 3 еще живую добычу швыряли в печь. Но герцог за оказанную ему честь платил наличными.

Однако денег все равно не хватало. А тут еще чрезвычайное происшествие. Один из двух принцев-заложников, Людовик Анжуйский под честное слово добился от англичан разрешения поселиться на континенте, в Кале - но оттуда сбежал.

Отец был человеком иного склада, чем сын. Он немедленно отправился в Англию, чтобы заменить собою вероломного отпрыска. Король Эдуард сказал по этому поводу, что в жизни не встречал таких благородных людей. Условия пленнику на этот раз были обеспечены вполне королевские, но слишком много на его долю выпало уже невзгод - весной 1364 г. Иоанн заболел и скончался.

В его правление многим во Франции пришлось претерпеть тяжкие испытания, но народ все равно любил своего короля. Людям виднее было, за что они его любили - но за красивые глазки Иоаннами Добрыми в народной памяти не остаются.

***

Черный Принц, из-за замирения лишившийся возможности являть свои боевые доблести, стал правителем всех континентальных английских владений. Но сеньором он был не таким талантливым, как полководцем.

В 1368 г. он вздумал обложить своих подданных «подымным» налогом - т. е. взимаемым с каждого жилого строения. Население возмутилось, и последовали обращения с жалобами в Париж, где на престоле был уже Карл V, ранее больше известный нам как дофин. Тот потребовал, чтобы английский наместник явился к нему на суд французских пэров. Разгневанный Эдуард ответил, что он явится, но только в прежнем своем боевом обличье и с 60-тысячной армией.

На следующий год возобновились боевые действия. О том, как они протекали, рассказ будет немного ниже. Черный Принц в то время уже страдал тяжелым недугом, в 1370 г. он оставил свое наместничество и отправился в Англию. Лучше ему не становилось, и в 1376 г. болезнь свела его в могилу.

Это было страшным ударом для отца - Эдуард III видел в любимом сыне единственного достойного преемника трона. Всегда бодрый и деятельный, он сразу одряхлел.

К неприятному удивлению подданных, этот волевой государь оказался под каблуком у своей последней любовницы Алисы Перес. Ублажал пассию до такой степени, что ввел ее в верховный суд, и она по своей прихоти давала там делам такой ход, какой вздумается.

347

Тут уже послышался довольно громкий ропот, но старик летом 1377 г. последовал за сыном. Следующим королем стал его внук, сын Черного Принца Ричард II, для которого доброго слова не нашлось даже у Шекспира в его исторических хрониках.

ПОКА НЕ ПРИШЛА ДЕВА

Коронация для Карла V Мудрого (1337-1380 гг., король в 1364- 1380 гг.) была важна скорее как акт символический: он и так давно исполнял монаршие обязанности. Исполнять-то исполнял, но на престол мог так и не взойти: когда дофин направлялся в Реймс, чтобы обрести положенную ему корону, его подкарауливал со всей своей ратью неисправимый наваррский злыдень Карл - можно только гадать, что было у него на уме. Лишь благодаря умелым действиям коннетабля дю Геклена его после двухдневной битвы удалось отбросить.

Отзывы современников о короле неплохие. Набожен, добросердечен, любил прогулки и ученые беседы. Как мы имели возможность убедиться, порою бывал суров. Но вряд ли можно было иначе в такое сумасшедшее время. Видели мы и то, что вояка он был никудышный, одним из первых ударился в бега при Пуатье. Но, во-первых, не все же родятся с бычьими (или львиными) сердцами и петушиным темпераментом: Карл был человеком тщедушным, с бледными впалыми щеками. А во-вторых - Франции от того, что он не схлопотал английскую стрелу в той бойне, хуже не стало. Правитель он был толковый.

В походы же ходить было кому: пост коннетабля король доверил бедному бретонскому рыцарю, помянутому только что Бертрану дю Геклену, и выбор этот был превосходен. Вот только красотой бедный рыцарь не блистал, был почти уродлив: на широченных плечах огромная голова, напоминающая наковальню. Зато жена у него была одной из первых красавиц - видно, мудрая женщина сумела разглядеть, что в этой наковальне сокрыто.

В 1364 г. коннетабль не только обеспечил безопасность своего государя при коронации. Было еще одно серьезное боевое столкновение, и все с тем же Карлом Злым. Наваррец рвался захватить Бургундию после кончины тамошнего герцога, хотя король Иоанн Добрый успел уже передать ее Филиппу Храброму. Дю Геклен успешно поставил на место беззаконного претендента.

После возобновления войны с главным врагом - Англией, коннетабль, трезво соразмерив возможности, не стал единоборствовать

S 348 *

с Черным Принцем, а умело доставал высокомерных англичан боковыми ударами - наносил им урон в мелких стычках и засадах. Когда же завоеватели остались без своего выдающегося полководца - не грех стало помериться силами и в открытых столкновениях.

В 1370 г. дю Геклен одержал победу в большой битве у Понвал-лена. Это было только начало. В 1372 г. было возвращено несколько больших городов, среди них Ла-Рошель, Монконтур, Пуатье. К 1375 г. англичане потеряли большинство своих французских владений, у них остались только область Бордо, Кале и еще несколько прибрежных городов.

Но как часто бывает в человеческих взаимоотношениях, при длительном противоборстве срабатывает принцип маятника. Когда в 1378 г. военные действия вновь усилились, к англичанам присоединился, нарушив мирный договор с Карлом V, все тот же Карл Злой во главе немалой наваррской армии. Хорошим военачальником показал себя бретонский герцог Монфор - земляк дю Геклена, он успешно воевал на стороне англичан (отметим еще раз гримасу феодализма: люди часто не придавали значения тому, в какой стране они родились, куда важнее было, какому сюзерену принесли они присягу на верность).

Короче, англичане кое-что сумели вернуть. Но все же к концу своей жизни Карл V с чистой совестью мог сказать: то, что в годы своей юности он видел, как казалось, безвозвратно утраченным (а это почти треть французской территории!) - теперь в значительной своей части было возвращено. При этом государе стал возрождаться французский флот (тоже, казалось, безвозвратно уничтоженный). Были сделаны первые шаги к реорганизации армии. Наряду с прежним ополчением появились части постоянной, служащей за жалованье пехоты, которая все основательнее вооружалась артиллерией.

Мы помним, как король вступил в конфликт с Генеральными штатами, пытавшимися поставить под контроль его деятельность, в том числе финансовую. Но настояв на своем, государь сам стал скрупулезно следить за приходом-расходом, и занимался этим неустанно во все время своего царствования.

***

Не знаешь, откуда ждать беды. Следующий король, сменивший своего отца Карла Мудрого, сошел с ума. Он так и вошел в историю - Карл VI Безумный (1368-1422 гг., правил в 1380-1422 гг.).

Когда государь взошел на престол, ему было всего 12 лет. Матери он лишился еще 10 лет назад, и теперь за него правили его дядья,

^ 349 J именующиеся по своим удельным владениям герцогами Анжуйским, Бургундским и Беррийским.

Задатки у мальчика, потом у юноши были хорошие: красив собой, с уверенными аристократическими манерами, с пылким характером - в сочетании с добродушием и вниманием к людям. Конечно, не могло не оставить следа его сиротство. Одно дело, когда воспитывают отец с матерью, другое - когда хоть и дядья, но они же и царедворцы, которые всегда не без своей корысти и не без соответствующих видов на будущее. Парня приучили к шумным разудалым компаниям и роскоши.

Однако достаточно повзрослев, государь взялся за ум. Собрал правящую верхушку и повелел всем дать отчет, как идут дела в государстве. Потом попросил совета: как лучше править. Тогда поднялся епископ Ланский и высказал хорошую мысль: если не хочешь, чтобы все шло по-прежнему, смени вершителей государственных дел. Карл так и поступил: призвал людей, хорошо себя зарекомендовавших при его отце. Они действовали вполне успешно, это было очевидно, а молодой король решил для себя, что сам он может теперь не слишком утруждаться державными заботами.

Вскоре стали замечать, что с королем творится что-то неладное. Его обуревали странные фантазии, один за другим выдвигались несусветные государственные проекты. К этой напасти прибавилась лихорадка, и однажды во время войны с герцогом Бретонским произошло нечто страшное и невероятное. Спокойно ехавший только что в окружении своей свиты, король вдруг припустился вскачь, размахивая мечом и разя всех подряд. Кого-то свалил наповал, кого-то изувечил, кого-то просто поранил. Это был очевидный приступ буйного помешательства.

На какое-то время королевский рассудок прояснился. Карл вновь принялся за государственные дела. Но в 1393 г. новый срыв, причем в самой подобающей для этого обстановке - на придворном маскараде. Далее приступы стали повторяться один за другим. Последующие три десятилетия король был практически недееспособен, и эти годы стали для страны сплошной чередой бед.

В 1396 г. часть французского рыцарства приняла участие в крестовом походе против турок-османов, надвинувшихся на Европу. В битве под Никополем (в Болгарии) 10 тысяч французских храбрецов в лихой кавалерийской атаке, далеко оторвавшись от союзников-венгров, прорвали две линии турок. Но в третьей стояли отборные янычары, и после схватки с ними вернуться в свой лагерь не удалось почти никому. Султан Баязид пощадил только полторы сотни знатных пленников, за которых можно было получить большой выкуп. Все остальные были умерщвлены. * ^ 350 §пф^ г

На опекунство над больным королем стали претендовать две мощные феодальные партии - бургиньоны и арманьяки. Бургиньо-ны, или сторонники Бургундского дома, объединялись вокруг герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного - кузена короля (его отец был родным братом Карла V Мудрого). Арманьяки сначала выдвигали в правители королевского брата Людовика Орлеанского. Но когда тот стараниями своего бургундского конкурента был убит, партия сплотилась вокруг дофина, очередного Карла (в будущем седьмого французского короля, носящего это имя). Арманьяками они назывались потому, что были в тесном единении с графом Арманьяком, свойственником Орлеанского дома.

Придворная вражда особенно обострялась тем, что сторонницей бургиньонов была супруга короля и мать дофина Изабелла Баварская («королева Изабо», как насмешливо прозвал ее народ) - бессовестная интриганка и развратница, в конце концов открыто выступившая против сына.

До поры до времени борьба не принимала смертельно опасного для государства характера, потому что Англия при короле Генрихе IV была занята мятежами знати и войнами с Шотландией. Когда же они улеглись, рассудительный английский король решил дать своей стране отдохнуть и не стал нарушать длительного перемирия с Францией. Но в 1413 г. его сменил сын, король Генрих V, который сразу же стал готовиться к большому походу на континент.

В сентябре 1415 г. англичане высадились в Нормандии, которая стала их тыловой базой. Король Генрих бдительно следил за порядком в армии и строго запретил грабежи. В Париж было отправлено послание с теми же требованиями, что выдвигал когда-то Эдуард III: французская корона должна принадлежать ему как прямому потомку Филиппа Красивого. Верховодившие в столице арманьяки ответили, разумеется, решительным отказом, и 19 октября 1415 г. две армии сошлись у Азенкура, деревни на севере Франции.

Англичан было вчетверо меньше, но они давно уже не боялись численного превосходства противника. Их приготовления к битве тоже основывались на прежнем опыте: позиции пехоты были защищены частоколом.

А французы в который уже раз наступили на те же грабли: их кавалерия устремилась во фронтальную атаку под смертоносные стрелы йоменов. Кто успевал доскакать до вражеских рядов, напа^ -зН 351 Не 2 рывался на умелые удары копий - оказалось, что ими английская пехота владеет на том же уровне, что и луками. Завершающий удар английских рыцарей, и очередной страшный разгром, не меньший, чем при Креси и Пуатье. Восемь тысяч убитых, две тысячи пленных - и в большинстве своем это были благородные всадники. Англичане же потеряли всего 450 человек.

Дальше - опять сплошные поражения. Но этого мало. Если Бог хочет наказать человека, он отнимает у него разум. На французских дворян нашло безумие не меньшее, чем на их короля. Феодальные партии сцепились мертвой хваткой.

***

Дофин Карл стал наследником престола на четырнадцатом году, после смерти двух старших братьев. Самое большое влияние на него имел граф Арманьяк, бывший тогда коннетаблем.

Когда на безумного короля снизошло некоторое просветление, граф убедил его, что королева самым бесстыдным образом изменяет и ему, и родине. И мадам Изабо была сослана под стражу в Тур, причем охране велено было «забыть» о том, что препорученная ей женщина - королева. Есть свидетельства, что юный дофин тоже добивался удаления матери куда подальше.

Из-под ареста королеву вызволил ее любовник, глава партии бургиньонов герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный, который отвез ее в Труа. Там она объявила себя регентшей при невменяемом супруге, образовала подобие правительства, завела собственную именную печать и свой парламент. Потом стала рассылать повсюду грамоты, в которых объявлялось, что ее сын Карл - вовсе не сын короля. То есть никакой он не дофин и прав на престол у него никаких, а высшая власть теперь она - королева Изабелла.

Укрепившиеся в Париже арманьяки и сам дофин делали все, чтобы заиметь как можно больше сторонников. Ради этого распродавались драгоценности, дворцовая мебель и даже платья королевы, которые она вынуждена была оставить в Венсенском замке. Но в минуту смертельной опасности преданность за деньги не купишь. К тому же коннетабль граф Арманьяк в делах управления наделал много такого, что зачастую отталкивало людей от его партии.

Весной 1418 г. бургиньоны при помощи измены внезапно ворвались в Париж. К ним сразу пристала городская чернь из разряда той, которой мало дела до высокой политики, но от возможности безнаказанно убивать и грабить она никогда не откажется. Три дня это

* 552 *

отребье вершило расправу над арманьяками и над теми, кто имел несчастье чем-то не приглянуться. На улицах валялись сотни неубранных тел. Среди погибших был и граф Арманьяк.

Дофина спас старшина купечества Таннеги, который сумел провезти его, завернутого в одеяло, в городскую крепость Бастилию, построенную при Карле Мудром. Но по городу разнесся слух, где укрывается дофин. Толпа три дня штурмовала цитадель, у стен грудились тела убитых. Но когда твердыня была, наконец, взята, Карла там не оказалось: ему и Таннеги удалось ускользнуть в Мелен. Туда же пробирались уцелевшие сторонники арманьяков.

Дофин обосновался в Бурже - там у него образовались свой парламент (судебный орган) и своя счетная палата. А королева Иза-бо и герцог Бургундский перебрались со всем своим правительством и прочими органами в столицу и стали править от имени умалишенного короля.

Нельзя даже сказать, что Франция раскололась на две части - она рассыпалась. Если не знаешь, кого слушаться, самое мудрое - действовать по собственному усмотрению. Стараться спасти свою шкуру и урвать кусок у соседа. Но для этого надо было сидеть за толстыми стенами своего замка или по крайней мере в лесной чащобе - в засаде или в берлоге. А каково-то было простому народу, который должен был, несмотря ни на что, пахать и сеять?

***

Тем временем англичане овладели центром Нормандии - Руа-ном. Перед лицом общего бедствия французские партии сделали попытку объединиться. В июне 1419 г. дофин Карл и бургундский герцог Иоанн Бесстрашный встретились в Пуальи де Фор и согласовали условия мира. О следующей встрече договорились на сентябрь месяц, назначили ее в Монтро.

Во время нее на мосту, на котором был разбит шатер дофина, разыгралась трагедия. Внешне все выглядело так: когда герцог со своими людьми приблизился к шатру, на него набросились приближенные дофина и зарубили секирами. Но что за этим? По одной версии, вероломное убийство затеял дофин Карл - но в это мало кто верил. Склонялись к тому, что скорее знатные арманьяки из его свиты отомстили Иоанну Бесстрашному за убийство их главы Людовика Орлеанского в 1407 г. Были основания и для такой гипотезы: это Иоанн готовил убийство принца, и уже схватил его за ворот, подавая этим знак, чтобы соучастники нанесли смертельные удары, но те замешка«эн и» н«! лись, и все обернулось совсем иначе. В смущение вводит свидетельство, что удары уже упавшему герцогу наносили также люди из его свиты, причем некоторые из них этого не отрицали, но объясняли тем, что желали избавить господина от предсмертных мук.

История - типа ГКЧП с Форосом, правда всплывет только на Страшном суде. А тогда большинство все же склонялось к тому, что если не прямо, то косвенно виноват дофин Карл. Теперь его дела принимали еще более бедственный оборот. Популярность бургунд-цев возросла, сами они, понятное дело, страшно негодовали. Их новый герцог Филипп Добрый и королева Изабо все громогласнее возвещали, что Карл - незаконнорожденный.

Вскоре бургундцы заключили с англичанами перемирие, а в декабре 1419 г. Филипп и Генрих V подписали в Аррасе мирный договор, по которому признавались права англичанина на французскую корону. Королева договор одобрила.

Но дофин Карл не терял присутствия духа. Он нашел поддержку в Бретани и на юге, где арманьяки заняли Турень, Пуату и Лангедок. Вскоре у бургиньонов здесь не оставалось ни одной точки опоры.

На севере события продолжали развиваться совсем иначе. В мае 1420 г. в Труа был подписан очередной документ, на еще более высоком уровне. Английский король Генрих V и Карл VI Безумный порешили, что Генрих женится на дочери Карла Екатерине, но французский король сохранит свой сан до самой смерти.

После свадьбы Генрих был объявлен регентом французского королевства и наследником Карла VI. Дофин Карл договор, разумеется, не признал, но Генрих взял еще несколько городов и торжественно вступил в Париж.

Отчасти это оказалось на руку дофину. Какое-никакое национальное чувство у французов еще оставалось, а когда в Париже водворилась чужая власть - оно реанимировалось и окрепло. У Карла становилось все больше сторонников. В 1421 г. при Боже его армия разбила англичан.

К тому времени Генриха во Франции уже не было - он перебрался с молодой женой в Лондон. Но, узнав о поражении, сразу же вернулся и опять обрушился на дофина. В мае 1422 г. он взял сильную крепость Мо. Но это была последняя в его жизни победа - английский король внезапно занемог и скончался. А через два месяца ушел из жизни и его тесть - несчастный безумец Карл VI, который стал невольным виновником стольких мук своей страны.

«Короли умерли, да здравствует король». Генрих V успел оставить наследника двух великих престолов - Генриха VI, сына анг лийского короля и внука французского. Столь славному государю не исполнилось еще и года, он таращил глазенки и набирался сил под присмотром матери в одном из замков под Лондоном, а тем временем Париж присягнул ему.

Регентом до совершеннолетия мальчика был объявлен его дядя герцог Бодфорд. Своими талантами, умением располагать к себе людей герцог не уступал покойному брату.

***

Дофин Карл после смерти отца короновался в Пуатье - но далеко не все восприняли этот акт как легитимный. И силы не те, и глашатаи его маменьки и герцога Бургундского не уставали вещать, где только можно: «Монсеньор Карл Валуа, дофин Вьенский, не достоин наследовать владения никакого родившегося и еще не родившегося государя».

Сам Карл тоже вел себя не лучшим образом: почувствовав, что натиск англичан ослаб и прежней угрозы его жизни нет, позволил себе расслабиться. Никогда не чуждый радостям жизни, окружил себя штатом любовниц, путешествовал с ними из замка в замок и везде закатывал пиры. «Загулял парень».

Хорошо еще, что его сторонники арманьяки были людьми стойкими и энергичными - они повсюду противостояли бургундцам и англичанам. Чаще терпели поражения, но никогда не падали духом - это было главным. Да и война в те несколько лет шла ни шатко, ни валко - все подустали.

Однако в 1427 г. регент Бодфорд принял решение: пора забрать у Карла его южный плацдарм. В Кале высадилось большое войско во главе с графом Солсбери. Но перед походом на Лангедок необходимо было захватить Орлеан - большой город и мощную крепость, важный оплот арманьяков. В нем размещался большой гарнизон, и оставлять его в тылу никак было нельзя.

Волею судеб, под Орлеаном решалась судьба Франции. В октябре 1428 г. англичане осадили город. В начале следующего года Карл пытался пробиться на помощь защитникам, но безуспешно - его отбросили.

Казалось, Орлеан обречен. И тогда врагу открывается прямая дорога к последнему оплоту национальной династии. А разве мыслимо противостоять англичанам в открытом сражении, если они во всеоружии и в боевом задоре, и когда их очень много? На что оставалось надеяться - на чудо?

- ^Н 355 НИ- *

СПАСЕНИЕ

Мало осталось достоверных сведений об этой девочке, да и те трудно извлечь из-под наслоения легенд и позднейших назидательных повествований. Устоявшееся мнение - Жанна родилась в 1412 г. в семье богатого крестьянина Жака Дарка в деревушке Домреми на берегу Меза (Мааса) на северо-востоке Франции. Фамилия героини стала писаться на дворянский лад - д'Арк много позднее. Но надо оговориться, что неустанные архивные поиски принесли результаты, от которых нельзя просто отмахнуться: Жана была д'Арк с самого рождения, она происходила из небогатого рыцарского рода.

С малых лет девочка отличалась впечатлительностью и религиозностью. Она часто впадала в отрешенное созерцание, ей слышались неведомые голоса. И еще - она переживала любую обиду, нанесенную кому бы то ни было, как свою беду. «Божеский hap сострадания развился у крестьянской девочки до одержимости, до высот, которые недосягаемы простому обывателю». (И.И. Семашко). Тяжкий это дар, по земным меркам дар беспощадный - ибо такой человек не умеет щадить самого себя. Личным несчастьем было для Жанны все то, что обрушивалось на Францию на ее глазах, с самого ее рождения.

Однажды она услышала голоса более внятные: архангел Михаил, святые Маргарита и Екатерина призвали ее к спасению родины и указали определенные цели - спасти осажденный Орлеан и короновать дофина в Реймсе. Чуть позже ей явилась Божья Матерь и благословила семнадцатилетнюю девушку на подвиг.

Верная призыву, Жанна прибыла в сопровождении своего дяди в Шинонский замок, где находился тогда дофин Карл. Караульные выслушали девушку и, как ни странно, передали ее необыкновенные слова своему повелителю. Тот решил устроить проверку: в самом простом одеянии встал в толпе своих придворных и приказал впустить пришелицу в зал. Та безошибочно направилась прямо к нему и попросила дозволения сообщить наедине нечто важное. О чем они говорили - то ведает Господь. Но Карл поверил ей и проникся ее вдохновенным призывом к спасению отечества. Как прониклись им потом все придворные, которым довелось внимать ее речам. Говорят, их восприимчивости посодействовало то обстоятельство, что главной любовнице дофина Агнессе Сорель Жанна очень понравилась.

Доверяй, но проверяй. Несколько сведущих в богословии прелатов устроили девушке долгое собеседование, и по его результатам * зН 356 НИ- * объявили, что она верная дочь католической церкви. Потом ее освидетельствовала комиссия из придворных дам во главе с тещей короля и подтвердила: Жанна - девственница.

***

На глазах всего королевства началось невероятное. Во главе небольшого войска Жанна д'Арк двинулась к Орлеану, где нанесла англичанам несколько чувствительных поражений. «Кто любит меня - за мною!» - таким кличем зажигала девушка сердца своих воинов. 8 мая 1429 г. враг отступил от города.

В военных действиях наступил перелом. Жанна отбила несколько городов на берегах Луары, а затем, объединившись с коннетаблем Ришмоном, разбила врага при Пате. Это при том, что английской армией командовал замечательный полководец Тальбот.

Люди были поражены и воодушевлены происходящим. В народе давно ходила молва, что Францию спасет девственница. Основой для надежды служило старинное предсказание Мерлина: «Королевство, погубленное женщиной, будет спасено девой». На губительницу людям не надо было указывать - понятно, что это Изабо. Но неужто же сбывается и вторая часть предсказания?! Многие стали вступать в ряды армии Карла.

NN 357 НИ-?

Далее последовал наиторжественнейший акт эпопеи. Карл и Жанна - отныне ее звали Орлеанской Девственницей - во главе войска проследовали сквозь заслоны англичан и бургундцев в Реймс. По пути города открывали им ворота.

В Реймсе в великолепном соборе 17 июля 1429 г. произошла коронация государя Франции Карла VII. Когда на его голову возлагалась корона, Жанна была рядом, с королевским знаменем в руках.

Теперь уже мало кто мог, не покривив душой, назвать Карла дофином или кем похуже. Он был коронован там, где уже много веков благословлялись на царствование повелители Франции. Ему было всего 26 лет, и впереди предстояли 32 года правления.

***

Жанну же ждал предначертанный ей крестный путь. Под Парижем ее постигла первая неудача - войско, в котором находился и король, было отражено от стен столицы.

После этого Жанна стала действовать самостоятельно. Со своим отрядом она пробилась в Компьен на Уазе, находившийся в глубине вражеской территории - оттуда она намеревалась постоянно тревоs зН 358 НИ 2 жить врага нападениями и поднимать на него народ. Но во время одной вылазки отважная воительница попала в плен к бургундцам.

Есть сведения, что после коронации в Реймсе она просила короля отпустить ее домой - ведь она исполнила то, что было поручено ей в божественных видениях. Думается, если это и так - просьба ее была подобием гефсиманской молитвы Спасителя: «Да минует Меня чаша сия!». Девушка предчувствовала, какой ждет ее страшный конец - но не ушла. «Если не я, то кто же?» - было девизом ее короткой жизни.

Бургундцы передали Деву герцогу Люксембургскому, а тот, не желая утруждать ни голову, ни совесть, за 10 тысяч золотых монет уступил ее англичанам.

В Руане девушку ждал суд инквизиции. Ее обвинили в колдовстве и связях с дьяволом - весьма обычных для той эпохи злодеяниях (Шекспир и через сто лет считал ее отпетой ведьмой. Но что взять с англичанина?). Под пытками Жанна держалась мужественно и с достоинством: она и помыслить никогда не могла отступиться от Господа Иисуса, пойти на сделку с сатаной.

Не добившись признания, обвинение смягчили. Теперь оно звучало: «самовольное сношение с небесными силами и ношение мужского костюма». Первая часть - нечто странное даже при элементарном богословском анализе, а вот второй пункт обвинения посерьезнее. Такое переодевание было запрещено постановлениями Святых Соборов, и если церковь была готова снисходительно относиться к ряженым на карнавале, то здесь намеревалась поступить по всей строгости.

В конце концов, измученная девушка поддалась на уговоры и подписала признание. Она послала папе прошение о снисхождении, но суд не собирался ждать ответа. Был вынесен смертный приговор, и 30 мая 1431 года святая мученица, величайшая героиня французского народа была сожжена живьем на костре. Сразу сложилась легенда, что огонь пощадил ее сердце.

Башня в Руане, место заточения Жанны д'Арк

История не обошлась без утешительной версии (тоже не беспочвенной): будто бы на костре погибла другая женщина, а Жанна д'Арк была помилована и закончила свои дни под чужим именем где-то в провинции. ? Ф$ 355) §пф

Вроде бы и хочется верить - ан задумаешься: но ведь кого-то сожгли, и не исключено, что без особой вины. Вот так и в отношении екатеринбургской расправы с семейством Николая II: многие не прочь утешиться тем, что расстреляли других. Но тогда других-то, в том числе юных девчонок и мальчика, за что расстреляли? Другое дело, что подставные жертвы, если таковые были, люди никому не известные, а про этих - столько рассказов, столько осталось фотографий, - вроде как они и свои. И Жанна - своя.

Король даже не попытался ее спасти - а ведь от момента пленения до казни прошел целый год. Только горстка храбрецов предприняла попытку, но безуспешную. Карл лишь восстановил доброе имя той, кому был обязан престолом - повторный суд признал ее невиновной. Братья героини, Жан и Пьер, были удостоены дворянских титулов и получили земли. В 1920 г. католическая церковь причислила Жанну д'Арк к лику святых.

КАРЛ VII НА ВОЙНЕ И В МИРЕ

В 1435 г. стараниями коннетабля Ришмона и других разумных людей, желающих добра своей стране, удалось помирить Карла VII и герцога Филиппа Бургундского. На встрече в Аррасе король дал слово покарать всех убийц отца герцога, а также передать Бургундии земли по Сомме - при этом он отказывался от всяких ленных прав на них. Во Франции больше не было арманьяков и бургиньонов - все силы направлялись теперь на борьбу с внешним врагом.

Уже весной 1436 г. Ришмон занял Париж. Карл совершил торжественный въезд в свою столицу, в которой не был уже 19 лет. Но оставаться в ней не захотел - должно быть, давил груз недобрых воспоминаний (о прогулке завернутым в ковер, например). Он предпочитал Орлеан.

В 1439 г. король собрал там Генеральные штаты. Были приняты новые важные решения, призванные превратить Францию в единое сильное государство, а ее короля - в полноправного правителя на всех подведомственных ему просторах. Был принят военный налог, обязательный для всех жителей королевства, вне зависимости от их сословной принадлежности. Эти деньги шли на организацию постоянного войска, подчиненного непосредственно королю - за это взялся было еще его дед Карл Мудрый, но в годину бедствий и разброда было не до этого. s 360 НИ *

Создание профессиональной армии приводило к утрате феодалами исключительного положения в военном деле, и это был процесс объективный. Опыт показал, что все большую роль обретает хорошо обученная коллективным действиям пехота, овладевающая огнестрельным оружием, - а не закованные в доспехи удальцы-индивидуалисты на горячих скакунах.

Понижалась и социальная значимость дворянства. Проявлением этого была отмена многих феодальных повинностей, которыми народ был обязан господам как своим защитникам. Сеньоры больше не призывали своих вассалов на военную службу - этим занимались королевские военачальники.

Нововведения особенно пришлись не по душе принцам крови - они теперь не могли чувствовать себя так же уверенно в своих удельных герцогствах, как прежде. Возник заговор, вошедший в историю как Прагерия. Непосредственным поводом для него стало вызывающее до наглости поведение фаворита - Карла Менского, которому не любящий переутруждать,себя делами король передал значительную долю своей власти. В заговоре участвовали не только высшие сеньоры, но и наследник, двадцатилетний сын государя Людовик. Предполагалось, что он займет престол после того, как король будет захвачен и принужден к отречению.

Карлу VII вся эта затея стала известна, и он сразу задействовал коннетабля Ришмона. Королевские войска придвинулись к столицам владений заговорщиков, и те поспешили заявить о полном повиновении. Дофин тоже явился с повинной, и король услал сынка в его Дофине (эта историческая область в Альпах, на юго-востоке Франции до сих пор носит такое название. А получила она его потому, что в этом владении наследники престола проходили «стажировку» до своего вступления на трон).

***

Военные действия возобновились в 1449 г. Теперь у Франции была очень сильная армия. Регулярная пехота, получившая название «вольных стрелков», была сведена в полки («вольными» они величались потому, что освобождались от налогов, набор же их был принудительным - от 80 очагов рекрутировался один человек). Впервые появились и кавалерийские регулярные части - «жандармерия». Так что без особых проблем был возвращен Руан, а к лету 1450 г. и вся Нормандия.

Теперь под властью англичан оставалась только Гиень, но там они чувствовали себя довольно уверенно. Эта провинция еще три столетия назад досталась королю Генриху II как приданое его жены Элеоноры Аквитанской, и с тех пор Англия с ней не расставалась.

Однако ситуация изменилась необратимо. И не только потому, что возросла мощь французов. Пребывавший в Лондоне молодой король Генрих VI, чуть было не воцарившийся и во Франции, правителем оказался слабым - не такому было противостоять натиску возрождающейся нации. В результате дворцовых интриг с континента был отозван Ричард Йорк, опытный наместник и полководец. В его «Вольный стрелок» отсутствие французы захватывали город за городом. Последний успех англичан относится к 1452 г., когда Джон Тальбот отбил обратно Бордо. Но уже на следующий год он погиб в проигранной битве. Вскоре французы снова были в Бордо, и этим закончилась Столетняя война (длившаяся 116 лет).

У англичан во Франции остался только Кале. А у себя дома им теперь предстояло испить свою порцию кошмара: назревала дикая междоусобица Алой и Белой розы (Ланкастеров и Йорков). А зачин этого бедствия был связан с полным помешательством государя Генриха VI - неспроста же он был внуком Карла VI Безумного.

***

Свои последние годы Карл VII провел под лозунгом «седина в бороду - бес в ребро». Впрочем, с этим бесом король не расставался всю жизнь.

С молодых лет самой большой его страстью была голубоглазая блондинка, помянутая уже Агнесса Сорель - та самая, которая осталась самого лучшего мнения о Жанне д'Арк.

Агнесса была фрейлиной королевы Марии Анжуйской. Ее красоту не оставил без внимания даже папа римский. «У нее было самое прекрасное лицо, которое только можно увидеть на этом свете», - отзыв святого отца.

Став фавориткой, неотразимая блондинка заполонила очень большую долю любвеобильного королевского сердца. Однажды королева была шокирована, увидев свою фрейлину разгуливающей по дворцовым залам с обнаженной грудью (государыня не могла еще знать, что это не обнаженная грудь, а декольте - Агнесса Сорель была его изобретательницей). Потом та забеременела и благополучно родила (всем своим четырем дочерям от Агнессы Карл, к негодованию членов королевского семейства, присвоил родовую фамилию Валуа). Но Мария Анжуйская оказалась женщиной выдержанной и мудрой. Она сделала мужнину любовницу своей лучшей подругой, неразлучной спутницей на охоте и на прогулке, самой доверительной собеседницей. А поговорить с ней было о чем - наряду с редкостной красотой, Агнесса славилась умом.

А еще внутренней раскованностью и изобретательностью. Она осчастливила человечество не только декольте. Длинный шлейф у платья, который служители церкви окрестили «дьявольским хвостом», тоже ее выдумка. И с монополией знатных кавалеров на ношение бриллиантов тоже покончила Агнесса: следуя ее примеру, в искрящемся убранстве защеголяли все дамы.

Но она же в 1449 г., будучи беременной, прискакала в военный лагерь в Нормандии, чтобы предупредить своего возлюбленного о готовящемся на него покушении. Этот поступок стоил ей жизни: в Париж Агнесса Сорель вернулась совершенно больной и вскоре скончалась.

Карл был в страшном горе, и утешение обрел только в сестре Агнессы - Антуанетте Сорель. Чтобы всегда быть рядом с этой новой усладой своего сердца, государь выдал ее замуж за своего друга и поселил молодоженов во дворце. ^ -зН 363 Не *

Потом у короля опять забегали глазки, и Антуанетта, чтобы не остаться не у дел, стала очень толково подбирать для него гарем из прелестнейших девиц. Так он и переезжал со всей этой оравой из замка в замок, а подданные мучились сомнением: не тронулся ли и этот умом.

Жизнь стареющего короля сильно омрачали отношения с сыном, дофином Людовиком - молодым человеком целеустремленным и от избытка сыновней любви не страдающим. Дофин с самых юных лет не расставался с намерением досрочно занять отцовское место. Об одном заговоре мы уже упоминали, а он не был единственным. Людовик вел даже тайные переговоры с англичанами. В 1456 г. король двинулся на Дофине с войском, но сын сбежал в Бургундию и оставался там до самой смерти Карла. Тот подумывал, не объявить ли наследником другого сына, но на такую крутую меру не решился.

Конечно же, и неумеренность в области чувств, и сложности с сыном, а возможно и наследственность не могли не сказаться на душевном здоровье пожилого человека. У него появился постоянный страх, что его хотят отравить, перешедший в манию. Король почти перестал принимать пищу, и ходили слухи, что он в результате уморил себя голодом.

В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ

ЛЮДОВИКИ - домовитый лис

Дофин Людовик нашел убежище в Бургундии. Герцог Филипп Добрый принял беглеца необычайно радушно, отвел ему поместье, назначил немалое содержание для него и его двора - 6 тысяч ливров ежемесячно. И попросил своего сына Карла Смелого (1433-1477 гг.) всячески опекать гостя.

Карлу, похоже, Людовик не понравился. Ну что же, бывает. Сам он был единственным сыном от брака Филиппа с Изабеллой Португальской (у герцога было еще несколько незаконнорожденных отпрысков. При снисходительном отношении западного общества к подобным детям больших сеньоров не стоит удивляться, что один из них носил титул «Бургундского бастарда», а другой даже «Великого Бургундского бастарда»).

Сыном любимым, 1* вряд ли могло быть иначе: хорош собой, умен и настоящий рыцарь. Любил охоту, турниры, придворный блеск. Бесстрашен, честолюбив, горд, честен, тверд в преодолении трудно- Герцог Бургундский стей (жалоб от него никогда не слышали), Филипп Добрый за редкими исключениями великодушен. Бывал вспыльчив, упрям - так разве это недостатки для рыцаря? Не очень рвался стать помощником отцу - и это не к спеху. Вот то, что не всегда прислушивался к разумным советам - это для наследника престола похуже. ^ фо§ 365 к

Людовик (1423-1483 гг.) - на десять лет старше, за плечами уже немалый и сложный жизненный путь. На котором успел и набраться разносторонней житейской мудрости, и на деле проявить свою незаурядную личность.

Отличился противостоянием отцукоролю: в 11 лет впервые был втянут в заговор, потом сам плел их, даже готовил покушения. Себе на уме: хитер, научился притворяться и скрывать переживания (житье в изгнании, при чужом дворе чему хочешь научит - тем более, что отец постоянно требовал его выдачи). Рыцарских забав и вообще шумных празднеств не любил, одевался очень скромно. Карл Смелый Но был человеком необычайно жадным до жизненных впечатлений - не любителем эффектного, а внимательным и вдумчивым созерцателем всего и вся, в том числе и самого вроде бы заурядного.

Свидетельство мемуариста де Коммина, человека, близкого к Людовику: «Когда он был в раздумье, при этом вид у него был такой, что людям, его не знавшим, он мог показаться странным и его можно было принять за недоумка, но поступки его свидетельствовали об обратном». Пребывая в таком вот странноватом состоянии, Людовик, похоже, создал для себя глубокую концепцию сути человеческой, что очень помогало ему при общении с конкретными людьми.

Слишком уж они были разные, Карл и Людовик - разве что оба люди начитанные. И кто бы тогда подумал, что в будущем их противостояние станет одним из ключевых в европейской истории, и победи в нем не Людовик, а Карл, - что было вполне вероятно, - возможно, мы жили бы сейчас в несколько ином мире.

***

Карлу Смелому предстояло стать четвертым герцогом бургундской династии дома Валуа (его прадед Филипп Храбрый - сын французского короля Иоанна II Доброго). Повелителем страны, ставшей за годы Столетней войны вполне самостоятельной. Предшественники создали обширное, прекрасное государство (мудрой политикой, завоеваниями, династическими браками). В него входили собственно

Богатые горожане (Ван Эйк) Северное Возрождение. «Пьета» (Рогир Ван дер Вейден) Бургундское герцогство со столицей Дижоном, графство Бургундское - или «Свободное графство» Франш-Конте с Безансоном, а еще Фландрия, Люксембург, Брабант, Голландия, Артуа, Эно и некоторые другие области. Правда, вследствие тогдашнего феодального порядка большинство этих владений числились как находящиеся в ленной зависимости или от французского короля, или от германского императора - но если есть сила, стоит ли делать акцент на таких условностях?

А сила была. Во всей Европе не было страны богаче, чем Бургундия. Торговля и промышленность процветали - одно фламандское сукно чего стоило. Брюссель, Льеж, Гент, Брюгге - крупнейшие по тому времени города. Огромный торговый флот, а военный такой, что никто не рискнул бы выйти в море ему навстречу. Большая армия, оснащенная мощной артиллерией. Высочайший уровень культуры: именно в пределах Бургундского герцогства зародилось и развивалось Северное Возрождение. Слютер, братья Лимбурги, ван Эйк, Рогир ван дер Вейден, Мемлинг - они творили здесь, и можно назвать еще десятки замечательных имен.

И люди в Бургундии жили - как вряд ли жили где еще. Красиво жили, в довольстве и достатке. Государи не обременяли свой народ налогами. Де Коммин: «Я не знал ни одной другой сеньории или страны… где бы столь же расточительно тратились деньги и устраи вались богатые празднества и пиршества… Бани и другие распутные заведения с женщинами устраивались с бесстыдным размахом».

В этой стране согласно звучали французская и германская речь - как звучат в нынешней Бельгии. А если бы такое согласие; установилось тогда на пространстве от Северного моря до Среди-, земного (о таком варианте будет повод поговорить) - во что бы это вылилось?

***

В 1461 г. не стало Карла VII, его сын вернулся из своего бургундского убежища в Париж и короновался как Людовик XI.

На трон взошел волевой мужчина тридцати восьми лет, имеющий уже представление, с кем и как иметь дело. И с опытом управления: будучи наследником, он до бегства в Бургундию успел показать себя толковым правителем в Дофине.

В течение всего своего царствования он неустанно расширял познания о стране. Много путешествуя, король старался въезжать в свои города как-нибудь с черного хода, чтобы избежать суетных пышных встреч. По вечерам в одиночку, в простом одеянии, в непременной старенькой шапчонке с козырьком, выходил на улицу и затевал долгие, пытливые разговоры с первыми попавшимися прохожими (что твой Ленин из старых кинофильмов). Расположить к себе, завязать беседу и поддержать ее - на это он был великий мастер.

И не менее великим мастером он был в подборе людей полезных: умел их ценить, не жалел денег, чтобы удержать при себе. Не придавал значения, если изначально человек не очень-то был к нему расположен или даже опасен - такого тем более стоило приблизить. Если не удавалось добиться доверия с первого раза - повторял попытки и обычно добивался успеха. В самом начале своего правления занялся было сведением личных счетов - но сразу решил, что это ни к чему. Научился прощать - если это выгодно, разумеется. Правда, иногда не мог совладать с присущим ему злоязычием - но умел и посмеяться над этой своей слабостью. Грехом гордыни этот король явно не страдал, любил повторять: «Когда шествует гордыня, следом за ней идут бесчестье и убыток». Не присуща ему была и жадность: не забывал наградить самого простого гонца, не важно, какое тот доставил известие.

Король утвердился в принципе, что опираться следует на людей незнатных (один из ближайших его советников - цирюльник Оливье по прозвищу Дьявол, или Злой - его вывел Вальтер Скотт в романе

Полевые работы (Братья Лимбурги)

Светское общество (Братья Лимбурги)

«Квентин Дорвард»). В более широком социально-политическом плане - на города. Крупные сеньоры, как правило, его недруги. Поэтому задача - еще больше укрепить королевскую власть в ущерб феодальным владетелям.

Людовик не был упертым властолюбцем или жадным стяжателем земель, но не был он и идеалистом, патриотом «милой Франции». Скорее, это был домрвитый державник, стремившийся пона-дежнее обустроить жилище свое и своего народа, а по возможности и прирастить его.

***

Король часто опирался на поддержку сословий, на штаты: она была нужна в первую очередь для успешного сбора налогов. Время его правления было трудным, денег требовалось все больше - особенно на ведение войн и на реорганизацию армии. Поборы при нем возросли в три раза, но сколь-нибудь громких протестов снизу не было.

А вот принцы и прочие большие господа в самом скором времени не преминули воспользоваться ростом налогов. Для них это был всего лишь предлог, чтобы посеять общее недовольство королем. На самом деле они весьма озаботились, почувствовав наступление на свои права. Следовало заставить короля вести себя поскромнее.

Назревало противостояние. Главную свою опору сеньоры видели, и небезосновательно, в недавних благодетелях Людовика - бургундском герцоге Филиппе и его сыне Карле. В конце концов, они ведь тоже Валуа…

В 1465 г. была создана «Лига общего блага», ратующая за облегчение налогового бремени. Во главе движения встал брат короля Карл - он носил титул герцога Беррийского. Бургундию представлял Карл Смелый - его отец пребывал уже в преклонном возрасте и не в добром здравии. Важно было участие герцога Франциска Бретонского - Бретань хоть и находилась в номинальной зависимости от французской короны, но ее правители считали себя «добровольными вассалами». На деле же это было самостоятельное государство - не такое мощное, как Бургундия, но тоже весьма мускулистое. В Лигу вошли и некоторые сеньоры помельче, как с севера, так и с юга Франции.

Положение короля было опасным - соединенные силы сеньоров не уступали его армии, а, пожалуй, что и превосходили ее. Людовик двинулся против наиболее сильного неприятеля - бургундцев. Их предводитель Карл Смелый был в то время очень зол на Людовика. Вдобавок к прежней антипатии, у него была уверенность, что тот, едва превратившись из бесправного изгнанника в монарха, заслал в Бургундию своих агентов с заданием его похитить (дело темное, но в любом случае безрезультатное). Самое же главное - Людовик выкупил у престарелого Филиппа несколько городов на Сомме. В свое время эти города отошли к Бургундии - по Аррасскому договору 1435 г., положившему конец борьбе арманьяков и бургиньонов во время Столетней войны. В том договоре было оговорено право фран цузской короны выкупить их обратно за 400 тысяч франков, чем и воспользовался сейчас Людовик. Но будь воля Карла, он бы ни за что их не вернул.

Армии сошлись при Менлери. Сражение получилось шумное и сумбурное. В соответствии с новой традицией, вовсю палили пушки - количество их у противников было немалым, и довольно метко стрелять из них чугунными ядрами уже научились.

Бургундцы пошли в наступление прямо с марша, не успев ни отдохнуть, ни толком разобраться в ситуации. В результате на левом фланге их кавалерия проломилась прямо сквозь строй собственных лучников, а потом, опрокинутая неприятелем, вместе с ними искала спасения в лесу - на счастье, недалеком.

Но другой фланг, которым командовал сам Карл Смелый, отважной атакой компенсировал эту неудачу - причем Карл, вырвавшись вперед, получил сильный удар мечом в горло - спасла шейная пластина, и чуть не попал в плен.

Общий перевес, хоть и не решительный, был на стороне бургунд-цев, и король предпочел отступить. Он вообще не любил рисковать. По мнениям знавших его людей, Людовик по природе не был храбрым человеком - был даже боязлив, хотя многие годы провел в сражениях. Боясь смерти, держал при себе большой штат астрологов и врачей. Но можно сказать и так, что он не любил кидаться в драку очертя голову. Предпочитал собраться с силами, чтобы действовать наверняка. А еще лучше - попытаться добиться цели дипломатическими и прочими ухищрениями: если можно было взять вражескую крепость, подкупив ее коменданта - король не скупился. Но если уж попадал в передрягу, вел себя вполне достойно - хладнокровно и решительно, мгновенно оценивая обстановку.

В данной ситуации испытывать фортуну никак не стоило - войска Лиги вскоре объединились. Король заперся в Париже. Шла артиллерийская перестрелка (ядра, пущенные со стен, пролетали уже до 4 километров!). Осажденные делали вылазки, нападали на вражеских фуражиров. По Сене продолжалось интенсивное судоходство, и столица не знала недостатка в провианте. Воевать особого желания ни у кого не было, ежедневно по 10-12 человек перебегало из стана в стан. Однажды в предрассветной туманной полумгле бургундские дозорные принесли весть, что из Парижа высыпало несметное войско. Лагерь Лиги оживился, все спешно хватали оружие и строились - близилась развязка, ясно было, что противник решился на битву. Воодушевление и тревожное ожидание сменились злой досадой: взошло солнце, туман испарился, и вражеское войско оказалось зарослями высоченного чертополоха.

Пора было идти на мировую. Бургундец требовал исцелить его незаживающую рану - вернуть города на Сомме. Другой Карл, королевский брат, требовал себе богатейшее Нормандское герцогство. Остальные участники Лиги тоже чего-нибудь хотели. Король упирался недолго - в конце концов удовлетворил практически все требования.

Он знал, что делал. Лишь бы сиятельные оппозиционеры расстались! Умение перессорить противников было его сильнейшим оружием. Не зря же он не жалел денег на шпионов и «агентов влияния» при чужих дворах, стремился иметь полную информацию о всех влиятельных людях в соседних государствах и об обстановке в них.

Между его братом, изготовившимся вступить в права герцога Нормандского, и графом Бретонским возникли недоразумения, он их ловко довел до враждебности - и ввел свои войска в Нормандию. Изгнав брата, он сразу же привлек к себе тамошних влиятельных людей, оделив их землями или льготами.

Карл Смелый вынужден был любоваться на это издалека, он был занят восставшим Льежем. Это была тяжелая и кровавая борьба, горожане бились упорно, хотя надежды на успех у них было мало. А тут скончался Филипп Добрый, и его наследнику надо было принимать все бразды правления.

***

На следующий год король собрал в Туре Генеральные штаты и на них было решено, что Нормандия ни при каких обстоятельствах не может быть отчуждена от королевского домена. Ее несостоявшемуся сеньору назначили годовую пенсию в 12 тысяч ливров, с чем тот и согласился.

Следующим шагом Людовика был поход на Бретань. Французы быстро овладели пограничными замками, и герцог Франциск не стал искушать судьбу. По условиям мира, он признал свою ленную зависимость, вернул все приобретения, сделанные в результате выступления Лиги, и обязался порвать союз с Бургундией.

Только тогда собрался, наконец, приступить к действиям избавившийся от прочих забот Карл Смелый - его войско вступило на французскую территорию. Но герцог быстро осознал, что его союзники оставили его, выйдя из борьбы. Людовик же рассчитал, что сейчас самый подходящий момент предложить переговоры. При этом он выказал полное доверие к Карлу, заявив о согласии встретиться на его территории.

И тут Людовик допустил явную промашку. Когда он прибыл в бургундский стан в Пе-ронне, где был торжественно встречен и удобно размещен в предоставленном ему замке - пришли вести все из того же Льежа. Город, к великому гневу Карла, опять восстал, хотя после недавно закончившейся войны с ним герцог казнил многих влиятельных гражан и приказал снести крепостные стены. На этот раз горожанами был схвачен епископ Льежа и буквально растерзано несколько его приближенных: уличная толпа развлекалась тем, что перебрасывала друг другу окровавленные куски их тел.

Крестьяне зимой (Братья Лимбурги)

Правда, у льежцев была отговорка: мол, они ничего не имеют против герцога, их враг - епископ. Но это было слабым оправданием. Главное же, что вызвало ярость Карла, - толпу подстрекали люди короля Людовика, и это было неопровержимо. Государь, отправляясь во вражеский стан для переговоров, похоже, позабыл о миссии этих своих посланцев.

Ближайшее будущее не сулило Людовику ничего хорошего. Карл приказал окружить королевскую резиденцию и никого оттуда не выпускать - под тем предлогом, что там были украдены драгоценности. Так продолжалось три дня. Королю уже мерещилось мрачное подземелье, а то и скорая расправа. Он торопливо оделял деньгами всех приближенных герцога, кто мог бы оказать ему какое-то покровительство.

После совещания со своими людьми и долгого ночного раздумья Карл прошел в покои короля. Его требованиями были: Людовик соблюдает все условия договора с Лигой и отправляется вместе с ним в поход на Льеж. Возражать было трудно, но королю хватило самообладания добиться того, что его брат получит не Нормандию (очень кстати было постановление штатов), а Шампань и некоторые ^ 373 НИ * соседние земли. Впрочем, и это было большой потерей: Шампань лежит недалеко от Парижа, а кроме того, она становилась связующим звеном между всеми бургундскими землями (до этого Люксембург был на отшибе).

Король действительно сопровождал герцога в его походе на Льеж, и это было для него унижением. Горожане бились мужественно, но были побеждены. В последний момент большинству их удалось покинуть город, но тысячи людей стали жертвами сильных морозов. Находили матерей, замерзших вместе с крепко прижатыми к груди младенцами. Кроме того, некоторые окрестные рыцари, желая выслужиться перед победителем и поживиться, проявили шакалью повадку: они во главе отрядов набрасывались из своих замков на беглецов, убивая и захватывая в плен ради выкупа. Карл приказал сжечь в городе все дома - пожар был чудовищный, а также разрушить все кузницы - чтобы там не ковали больше оружие.

Наконец, король был отпущен в свою столицу. Верные парижане не упустили случая поиздеваться над своим повелителем: они научили попугаев и сорок кричать «Перонн! Перонн!» (напомню, так назывался городок, где Людовик провел несколько тревожных дней и ночей в гостях у бургундского герцога).

Еще удача для Франции, что в Англии в это время шла гражданская война Алой и Белой розы, а то она вполне могла вмешаться и попытаться повернуть вспять колесо истории.

***

Но, простите за банальность, смеется тот, кто смеется последним - а Людовик XI на шесть лет пережил своего более молодого врага.

Войдя во вкус военных и политических успехов, Карл стал терять чувство меры и вообще голову. В этом он всегда проигрывал французскому королю - тот был человеком сугубо практичным и трезвомыслящим. Герцога же повело на свершение планов масштаба чрезвычайного (по словам де Коммина, «и пол-Европы его бы не удовлетворили»).

Впрочем, некоторые основания для такого самомнения у него были. Помимо надежд на победы своего оружия, - по договорам и по системе династических связей он мог иметь виды на Прованс, Савойю, Миланское герцогство. Германский император вполне мог провозгласить его королем.

Сына у Карла не было, была дочь Мария - и он сделал ее козырем в своей игре по-крупному. Многие добивались ее руки, и герs -зН 374 5 цог никому не отказывал. Но не более того - обнадеженные женихи становились его союзниками или по крайней мере могли считаться таковыми, а любящий отец напряженно прикидывал, на каком бы альянсе остановиться. Это был нелегкий выбор: ведь среди соискателей был и брат французского короля Карл. Сам же Карл Смелый не прочь был видеть Марию замужем за наследником императорского престола Максимилианом (забегая вперед, так и случилось - но после его смерти).

Помимо всего прочего, бургундский герцог был женат третьим браком на сестре английского короля Эдуарда IV (хотя тот был из дома Йорков, которых Карл Смелый ненавидел - он состоял в ближайшем родстве с их заклятыми врагами Ланкастерами). Впрочем, англичанин побаивался, как бы его зять не перемудрил: выдай тот свою дочь за брата французского короля, и тогда, при определенном несложном раскладе, под боком у Альбиона могла сложиться такая держава, что хоть в Америку беги (а ее к тому же еще не открыли. И на Сибирь Ермак двинулся только сто лет спустя). Возможно, однако, Эдуард опасался напрасно. Насчет Франции Карлу Смелому было желательно, чтобы там было шесть королей, а не один.

Но Людовик быстро поумерил пыл героя. Брату он передал не Шампань, а более отдаленную Гиень. Потом (в 1470 г.) собрал в Туре своих нотаблей (высших духовных иерархов и светских вельмож), пожаловался им на обиды, нанесенные ему бургундцем, и попросил освободить его от клятвенных обязательств соблюдать Перонн-ский договор.

Освобождение он получил, и сразу перешел в наступление: Карлу Смелому было отправлено повеление явиться на суд Парижского парламента как непокорному вассалу. Это было объявлением войны. Французская армия вступила в Пикардию и быстро овладела теми самыми конфликтными городами на Сомме: Амьеном, Сен-Канте-ном и другими.

Но и герцог не медлил с ответом. К тому же он получил известие о довольно странной скоропостижной кончине королевского брата Карла и о том, что король приступил уже к захвату владений покойного в Гиени.

Бургундцы вступили во французские пределы и повели войну, которую современники назвали грязной. Армия сжигала все на своем пути.

В Неле стоял небольшой гарнизон из вольных стрелков. Когда в город вошел герольд герцога с требованием о сдаче, его убили. Тем не менее, капитан стрелков попросил о перемирии и после его уста* 375 * новления отправился на переговоры. Договориться не удалось, и тогда защитники подстрелили еще двух бургундцев. Теперь время слов прошло. Герцог потребовал, чтобы правительница города мадам де Нель удалилась куда подальше со своими приближенными, а оставшихся ждала страшная участь. После штурма была учинена резня. Кто не погиб сразу, тот или был повешен, или у него отрубили руки. Уцелели только те немногие, кого почему-то пожалели победители.

Затем герцог Карл направился в Нормандию - там близ Руа-на он должен был объединиться с бретонским войском. Но король Людовик предусмотрительно ублажил разумнейшего из советников бретонского герцога, в результате с тем был заключен мир и он остался в стороне. Бургундцы по пути в Нормандию надолго задержались, безуспешно осаждая Бове, что стоило им больших потерь. Когда же они оказались наконец у стен Руана - никаких союзников там не было.

Нормандская столица была одной из мощнейших твердынь во всей Франции, взять ее было мало надежд - к тому же приближалась зима, а в армии уже начинался голод. Карл Смелый отправился восвояси, привычно поджигая все подряд.

Вскоре король и герцог заключили перемирие. Людовик пришел к мудрому выводу, что худший враг Карла - это он сам, и надо просто предоставить ему свободу действий: он сам погубит себя безудержной жаждой захватов. В отличие от короля, «он чем больше впутывался, тем больше запутывался» (де Коммин).

***

К тому все и пошло. Герцог Бургундский ко всем своим заботам добавил еще и германское направление.

Там у него был уже некоторый недавний опыт. Молодой герцог Адольф Гельдернский заполучил свой титул, когда зимней ночью вытащил старика-отца из спальни, заставил пройти босиком несколько лье по морозу и упрятал в сырой подвал замка. За обиженного вступился его шурин герцог Клевский, и разгорелась война.

Карл Смелый вмешался: как признанный авторитет в вопросах чести, он попытался примирить вызволенного из заточения отца с жестокосердным сыном и призвал их к себе - об этом его просил и папа римский. Но сцена разыгралась в худших традициях рыцарских времен: разгневанный старик вызывал отпрыска на поединок, а тот заявлял, что скорее бросит родителя в глубокий колодец и сам прыгнет следом, чем уступит ему хоть что-нибудь.

* 376 NN 3

В конце концов, молодой герцог решил сбежать в свои владения, переодевшись французом, но в результате сам угодил в узилище, захваченный своими врагами. Старый же господин, восстановив, наконец, свои законные права, завещал все свои владения герцогу Бургундскому - и тот вскоре присоединил к своим и без того огромным владениям еще и Гельдерн.

Карлу это понравилось. Он рассудил, что император человек не из храбрых, дела вассалов его как бы и не касаются, и наметил следующий объект своей экспансии: ни много, ни мало как славный город Кельн. Формальный повод для вмешательства - он поддерживал одного из претендентов на освободившееся место архиепископа Кельнского. А дальше у него на очереди были другие города по Рейну - вплоть до принадлежащей ему Голландии.

Но сначала надо было взять сильную крепость Нейс, что близ Кельна. А в ней стоял большой гарнизон ландграфа Гессенского, тоже выдвигавшего своего кандидата в кельнские архиепископы. Герцог втянулся в долгую осаду.

***

Остается только гадать, о чем он при этом думал или что на него нашло. Ведь складывалась блестящая расстановка сил для проведения куда более многообещающей операции. Дело в том, что ему уже удалось договориться с Эдуардом Английским о совместных действиях против Франции. В Англии произошла временная стабилизация, и тамошнему королю было просто необходимо объединить все силы нации, направив их против исторического внешнего врага. К тому же ждала огромная пожива - и французскими провинциями, и золотом.

Весной 1475 г. в Кале (единственное английское владение на континенте) переправилась армия, равная которой еще никогда не пересекала Ла-Манш. Королю Людовику было направлено послание давно знакомого содержания: передать свое королевство его законному владельцу - на этот раз Эдуарду IV.

К антифранцузскому союзу готов был присоединиться бретонский герцог, оставалось только дождаться подхода хваленых бургундских войск. И что же? Карл будто окаменел под Нейсом. А между тем в противостояние с ним втягивались и другие немецкие князья. Герцог Лотарингский напал на Люксембург, швейцарцы в союзе с верхнерейнскими немецкими городами (такими, как Базель и Страсбург - теперь они отнюдь не немецкие) тоже вторглись в смежные с ними бургундские области и разорили их. * зН 377?

Излишне говорить, что король Людовик не дремал. Он сразу же вступил в переговоры с императором, всячески настраивая его на борьбу с бургундцами. Однако тот чувствовал, что эти уговоры не без подвоха: скорее всего, француз хочет стравить империю с Бургундией, оставаясь по возможности в стороне. Поэтому, когда Людовик предложил, чтобы оба государя не шли с Карлом Смелым ни на мир, ни на перемирие, а побыстрей бы разгромили его и забрали себе свои законные земли, находящиеся в ленном владении у бур-гундца - император не спешил действовать. В ответном послании Людовику он не без иронии напомнил о басне про дележ шкуры неубитого медведя, а также о том, что давно бы пора выслать 20 тысяч обещанных французских кавалеристов. Людовик же лишь начал незначительные военные действия в бургундской Пикардии - для того, чтобы склонить Карла хотя бы к перемирию.

Между тем время шло, и шло оно явно не на пользу врагам Франции. Англичане были в недоумении, почему так ведет себя их союзник. А Людовик стал подкатывать и к ним: обещал компенсировать все расходы на военную экспедицию и прибавить еще немало на обратную дорогу - лишь бы они побыстрее убрались к себе за пролив.

Наконец, Карл Смелый снял осаду с Нейса (когда тот был уже накануне сдачи). Но теперь его блестящая полгода назад армия находилась в плачевном состоянии. Она понесла большие потери, была голодна, измождена и оборвана. Поэтому герцог направил ее на дерзнувшую напасть на него Лотарингию - чтобы она отдохнула в ее пределах, привела себя в порядок и пограбила. Сам же с небольшой свитой отправился в Кале к английскому королю - кормить его обещаниями.

Но англичане быстро разобрались, что к чему: в настоящий момент у герцога Бургундского боеспособной армии нет, а приближается осень. И вскоре между королями Англии и Франции был заключен мир. Условия были не обременительны для Людовика (а обременительные он всегда умел обойти): денежное содержание для английской армии вплоть до отплытия ее на родину (а задерживаться никакого резона не было) и женитьба сына Людовика Карла на дочери Эдуарда Елизавете (мальчику было пять лет, а девочке девять). На прокорм новобрачной полагались доходы с области Гиень или их твердый эквивалент.

Договор подписывали в Амьене. Перед этим прибывшему туда английскому отряду французы выкатили триста бочек доброго вина - воины здорово перепились, но серьезных инцидентов не было. Потом встретились государи - в беседке посреди плавучего моста, специально ради такого дела наведенного через Сомму.

Грамоты были подписаны, после чего состоялась небольшая беседа. Эдуард пожелал, чтобы Карлу Бургундскому было послано второе предложение перемирия (одно он уже горделиво отверг), а бретонского герцога, показавшего себя надежным союзником английского короля, не трогали бы.

Людовик со всем согласился, можно было разъезжаться по своим столицам. Перед этим, правда, придворные английского монарха намекнули его французскому собрату, что их государь не отказался бы от предложения посетить Париж. Но тот под благовидным предлогом отклонил такую честь, а в кругу близких людей объяснился по этому поводу: «Он необычайно красив, этот король, и безмерно любит женщин. А в Париже он может найти какую-нибудь красотку, которая столь прельстит его прекрасными речами, что ему, пожалуй, захочется вернуться».

Англичане, получив свои деньги, сразу же двинулись к Кале, причем ускоренными переходами - из страха перед ненавистью местных жителей. И действительно, если кто-то из них сбивался с дороги, его потом находили обретшим вечное упокоение где-нибудь в кустах.

Свадьбу играть так и не пришлось: маленький Карл стал Карлом VIII Французским, а маленькая Елизавета - английской королевой, женой Генриха VII. Отцы же детей скончались в один год - 1483-й. Но Людовик прожил 60 лет - по тому времени немало, а Эдуард почил на 41-м от пьянства, обжорства и разврата.

***

Вскоре было подписано соглашение о перемирии с Бургундией сроком на девять лет. Начинался последний акт трагедии Карла Смелого и его великолепной державы.

Завоевав Лотарингию, Карл соединил воедино все свои владения - от Голландии до Лиона. Но, как мы уже говорили, на юг от Лиона ему грезились Прованс и Средиземное море.

Однако сначала он хотел отомстить швейцарцам, которые тоже во время эпопеи под Нейсом прогулялись по его владениям в поисках поживы и бранной потехи. Но, справедливости ради, совершили они это не беспричинно: вассал герцога сеньор де Роммон отобрал у одного швейцарского крестьянина, проезжавшего по его земле, две телеги с овчинами.

Напрасно швейцарцы присылали к Карлу послов с повинной, обещая вернуть все награбленное, а в случае необходимости помочь за умеренную плату вооруженной силой. Напрасно отговаривали свои же сведущие приближенные: земли старой германской лиги, именуемые Швейцарией - беднейшая страна, захваченная в этих горах добыча не будет стоить даже шпор и уздечек его кавалеристов. Все уговоры, все доводы были пустым сотрясанием воздуха - Карлу Смелому хотелось воевать.

В дружественной Карлу Савойе, у которой швейцарцы захватили часть земель, он сначала без особого труда отбил у них несколько небольших городков. Потом подступил к Грансону. Это был город посолиднее, там укрепилось 700 или 800 отборных швейцарских воинов, и настроены они были решительно: за Грансоном лежала их родная скалистая Швейцария.

У окружившей город армии была превосходная артиллерия, в лагере, в шатрах знати находились несметные богатства - в этом походе бургундцы хотели чувствовать себя, как дома. Осажденных несколько дней нещадно обстреливали из пушек, и они, наконец, сдались. Карл приказал всех перебить.

Тем временем на помощь Грансону спешила подмога из Швейцарии и из верхнерейнских земель. На подходе они узнали о происшедшем. Столкновение произошло, когда часть бургундцев уже втягивалась в горы, а остальные оставались еще в долине. Шедшие в авангарде герцогской армии лучники сразу же были опрокинуты, смешали ряды следовавших за ними - и началась всеобщая паника и бегство. Бежал и герцог.

Потери были не очень велики, где-то около полутора тысяч человек, но брошено было все - и пушки, и роскошные шатры со всем их содержимым. Простодушные победители понятия еще не имели, что почем. Они принимали серебряную посуду за оловянную, продавали за бесценок драгоценные перстни. Шелковый, искусно вышитый шатер герцога, один из лучших в мире - разрезали на куски как добротную ткань.

Однако, с тех пор швейцарцы уяснили цену и вещей, и денег - и посейчас знают ее, как никто. Окружающие же государи оценили, что это за солдаты - и горные пастухи и лесорубы стали самыми высокооплачиваемыми наемниками в Европе (с ними конкурировали только чехи, блестяще зарекомендовавшие себя во время Гуситских войн). Впрочем, этим делом они давно уже не балуются - разве что гвардейцы папы римского щеголяют перед видеокамерами в нарядах, исполненных по эскизам Микеланджело.

А тогда впереди было еще много битв. После такого бесславного поражения от Карла отвернулись все властители, еще недавно искавшие его дружбы, и он опять рвался в бой. Хотя уже в те времена опытные полководцы твердо знали, что с битыми солдатами в том же сезоне без крайней надобности в дело лучше не соваться.

Герцог усилил свою армию, кем только мог, в том числе англичанами и шотландцами, и она выглядела довольно грозно. Но и швейцарцы, и рейнские города собрали большую силу. 22 июня 1476 г. состоялось сражение при Муртене, близ Базеля - и на этот раз бур-гундцы малой кровью не отделались. Разгром был полный, погибло 8 тысяч воинов, «получающих жалованье», и 10 тысяч из феодального ополчения.

***

Карл, человек по натуре страстный и не привыкший к таким ударам судьбы, перенес поражения тяжело. Отпустил бороду. Прежде он совсем не пил вина, всем напиткам предпочитал отвары из трав и розовое варенье - он и без добавочных градусов всегда пребывал в повышенном тонусе. Теперь же крепкое вино его заставляли пить врачи. Еще они пользовали своего пациента банками, поставленными на грудь: «чтобы кровь приливала к сердцу». Но герцог был угрюм, острота его мышления притупилась. Близкие люди боялись подступиться к нему с разумным советом - как бы повелитель не впал в гнев.

Однако покой - это был не его способ существования. Да ему его и не давали. Герцог Лотарингский вернул несколько небольших своих городов и осадил Нанси.

Набирается новая армия (бургундская казна была неиссякаема): английские наемники, отряды итальянских кондотьеров - отборные вояки того времени.

Тем временем в Нанси был убит ядром англичанин Кольпен, руководивший обороной, а без него город сразу же сдался. Тогда Карл сам поспешил к Нанси и осадил его в свою очередь - хотя куда разумнее было обождать и собраться с силами. Но он, по-видимому, исходил из того, что лотарингский герцог слаб и против бургунд-цев ему никак не устоять. Однако тот разумно прибег к услугам новых фаворитов полей сражений - швейцарцев. Усиленное ими войско поспешило на выручку Нанси, и как раз вовремя - осажденные были на грани сдачи.

Осада тянулась уже довольно долго, в бургундском строю оставалось не более 4 тысяч человек - потери были вызваны не столько оружием неприятеля, сколько болезнями. Надо было отойти. Но Карл, «произнеся безумную речь, решил ждать и принять сражение, располагая небольшим числом перепуганных людей» (де Коммин).

Лотарингцы и швейцарцы пошли в наступление. С ними было немало французских рыцарей, которым Людовик дозволил временно перейти на лотарингскую службу. Правда, не все они пошли в открытый бой - часть предпочла укрыться в засадах, чтобы потом со свежими силами грабить и захватывать побежденных.

Ждать им пришлось недолго. Армия Карла Смелого была сразу разбита, а ее предводитель пал в бою. Сначала он был сбит с коня, на него тут же налетела толпа вражеских воинов. Они даже не понимали, кто перед ними: просто добили богатого всадника и принялись сдирать с него доспехи и одеяние, так что возникла небольшая свалка. «И произошло это сражение в пятый день января 1477 года в канун Богоявления» (де Коммин).

***

Теперь медведь был мертв, и пришла пора делить шкуру. Карл Смелый так и не заимел сына, и его наследницей стала двадцатилетняя дочь Мария, постоянно пребывавшая в Генте. Но что могла поделать неопытная юная герцогиня против могучих жадных рук, тянувшихся со всех сторон?

Людовик XI, до этого с интересом наблюдавший за разворотом событий с благоразумного расстояния, первым посочувствовал участи бедной девушки. Чтобы обеспечить сохранность ее достояния, он стал вводить войска в бургундские владения. Заняты были Пикардия, Франш-Конте - и исконное Бургундское графство (то, которое в узком смысле - нынешняя французская Бургундия). В этих провинциях знать быстро согласилась с переменой власти. Но когда он приступил к захвату Фландрии, то встретил ожесточенное сопротивление: фламандцы, как бы ни складывались их отношения с покойным герцогом, никак не хотели возвращаться под французское ухватистое господство. С боем приходилось брать любой замок, любой укрепленный бург. Под стенами Бушеня король сам едва не нашел свою смерть.

Людовику советовали не решать все вопросы силой, а пойти путем самым мирным и надежным: женить на Марии Бургундской своего сына дофина Карла. Если же такой брак почему-либо покажется неудобным (Карлу десять, Марии двадцать) - можно подобрать заслуживающего доверия жениха постарше.

Но пока прорабатывали этот вариант, девица сама распорядилась своей судьбой - стала супругой австрийского эрцгерцога Максимилиана, наследника имперского престола. Ее свекор император

Фридрих III сразу поставил Людовику на вид, что ввод войск во Франш-Конте - решение довольно смелое, это территория, подведомственная по праву сюзеренитета империи, а сейчас она принадлежит его снохе Марии.

Началась война с империей. К тому же во Франш-Конте вспыхнуло восстание: тамошний большой сеньор принц Орлеанский, прежде бывший опорой Людовика, оказался обиженным. Людовик обещал сделать его наместником всех перешедших к нему земель герцогства, да так и не сделал.

С его выступлением королю удалось справиться, хоть и не без труда. В 1479 г. была взята тогдашняя столица графства Доль - в ход опять пошли швейцарские наемники, приохотившиеся к золоту. Город был разграблен и сожжен. После этого в графстве не осталось силы, способной противостоять королю.

Но на севере, в Артуа, где армия Людовика встретилась с имперскими войсками, дела пошли хуже. В том же 1479 г. в битве при Гинегате французы потерпели серьезное поражение от эрцгерцога Максимилиана. Впрочем, это было худо, которое не совсем без добра: король, как всегда, сделал для себя полезные выводы. Если его конница показала себя в бою неплохо, одолев немецкую, то рекрутированные «вольные стрелки» явно уступали вражеской наемной пехоте - ландскнехтам. После этой неудачи Людовик приступил к формированию своих полков из наемников, их численность вскоре составила 30 тысяч человек.

В декабре 1482 г. случилось несчастье с Марией Бургундской. Она была заядлой охотницей (понятно, кто привил ей эту страсть), и однажды горячий конь сбросил ее на полном скаку. Ударившись о ствол дерева, молодая женщина через три недели скончалась. Было ей всего 26 лет, ее оплакивали и люди близкие, и подданные - законной госпожой Бургундии была она, а не ее муж.

Этим последним обстоятельством объясняется то, что на начавшихся вскоре мирных переговорах эрцгерцог уже без прежней уверенности настаивал на своих правах на все бургундские земли. Проблему решили следующим компромиссным образом: дочка Максимилиана и покойной Марии - трехлетняя Маргарита была обручена с французским дофином Карлом и отправлена воспитываться в Париж, а Франш-Конте и Артуа были объявлены ее приданым. Этим актом закреплялся раздел славного Бургундского герцогства: значительная часть досталась Франции, за империей остались Нидерланды (в историческом их понимании, по современным меркам это Бенилюкс: Бельгия, Нидерланды, - которые еще и Голландия - и Люксембург).

Но малышка Маргарита, когда повзрослела, стала не французской королевой, а правительницей этих больших Нидерландов. И кое-что пришлось не раз де-лить-переделивать - об этом речь еще будет.

***

За годы своего правления Людовику удалось полностью подчинить уцелевших сеньоров (полностью, но не окончательно: если в дальнейшем кто-либо из французских королей давал слабину, удельные господа сразу - когда на словах, когда на деле - ставили в известность, что у них хорошая память о временах не столь отдаленных).

В 1471 г. в тюрьму угодил герцог Алансонский - с конфискацией имущества. На следующий год король забрал в свой домен Гиень как наследство своего брата. Другим наследством стало герцогство Анжуйское (а заодно с ним - право на Неаполитанское королевство). Граф Арманьяк сам выкопал себе могилу: поднял мятеж, заперся в Лектуре и хотя и сдался в конце концов - погиб вместе со многими другими защитниками при погроме. Его родственник герцог Немурский был сначала заперт в Бастилию, а потом казнен за интриги против короля. Прибрав к рукам все опальные и выморочные владения, Людовик получил полный контроль почти над всей южной Францией.

Сеньоры бывали рады, когда их государь уходил на войну - ему хотя бы отчасти становилось не до них. А то ведь многим пришлось провести долгие годы в оборудованных в подвалах специальных клетках, в которых нельзя даже было выпрямиться в полный рост (этим смирялась гордыня). Туда попадали уличенные или только заподозренные в крамольных намерениях. Изобретший эти обезьянники епископ Верденский одним из первых туда и угодил, и просидел 14 лет. Сам король ввел в обиход очень неудобные ножные кандалы.

Менее мрачной мерой, способствовавшей централизации страны, была организация общегосударственной почтовой службы: ордонанс об ее учреждении был издан 19 июня 1464 г.

***

О конце жизни Людовика XI рассказывали всякое нехорошее. Он наглухо уединился в королевском замке Плесси-ле-Тур, где несли бдительный дозор преданные ему шотландцы (первым браком король был женат на дочери шотландского короля Иакова I). Развлекался иногда тем, что читал долгие нравоучения согбенным узникам. К нему почти никого не допускали, даже дофин не видел отца годами.

Что тут скажешь? С одной стороны, чего только не наговорят, особенно про мертвого правителя. С другой - чего только с человеком не бывает на старости лет, особенно после такой перенапряженной жизни. Владык ведь и пожалеть надо: редко кто им слово поперек скажет, все больше бобиками выплясывают. Мудрено ли, что в конце концов общее восприятие мира у коронованных особ становится неадекватным?

ЗАПУТАННОЕ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЕ

Когда умер отец, Карлу VIII (1470-1498, король в 1483-1498 гг.) было тринадцать - возраст уже совершеннолетний по меркам того времени, когда люди не часто надолго задерживались на этом свете. Но Карл рос ребенком болезненным, и Людовик XI заблаговременно назначил регентов королевства - родную сестру наследника Анну Боже и ее мужа, герцога Бурбон-ского Пьера Боже.

Анна тоже была совсем еще молода, но умом и хитростью природа ее не обделила. Это была сильная правительница. Для начала она по-«весила отцовского брадобрея Оливье Дьявола, учредила Королевский совет, созвала штаты.

Карл VIII H 385 ни Потом на долю регентов выпало серьезное испытание - открытое вооруженное выступление герцога Людовика Орлеанского (будущего Людовика XII) и бретонского герцога Франциска. Они считали себя более достойными взять опеку над королем-отроком и возглавить государство.

Судьба Людовика Орлеанского примечательна. Король Людовик XI всегда недолюбливал Орлеанский дом династии Валуа, а потому, когда у 68-летнего герцога Карла родился сын Людовик - частенько злословил, что с этим отпрыском дело явно не чисто. И совсем еще несмышленому малышу подстроил каверзу с дальним прицелом. У него у самого была дочка чуть младшего возраста - Жанна. Девочка страдала врожденным уродством, но внешне это было не очень заметно. Однако было сомнительно, что она сможет когда-нибудь стать матерью. И король уговорил старого герцога обручить детей.

Вскоре обстоятельства с нареченной невестой стали очевидны. Но как ни старались жених и его мать (отец умер) отказаться от такой чести, король настоял на свадьбе (1476 г.). Всем, кто присутствовал на этом торжестве, было не по себе. Четырнадцатилетний жених скрипел зубами и рыдал от бессильной злости, двенадцатилетняя девочка-невеста тоже плакала - от горькой обиды, видя, как воспринимает ее спутник предстоящей жизни.

Время не стало лекарем. Жанна жила в отдельном замке, и только по настояниям короля муж ненадолго посещал ее спальню. А она искренне любила его. Когда Людовик заболел оспой, Жанна, не страшась заразы, неотлучно была у его кровати. Но - сердцу не прикажешь, особенно сердцу честолюбивого молодого сеньора (и «принца крови»).

Что касается честолюбия - Людовик вряд ли мог надеяться занять когда-либо французский престол. Хотя дофин Карл не отличался здоровьем, а братьев у него не было - Орлеанская ветвь была довольно далека от королевской, объединяющий их общий предок Карл V Мудрый правил столетием раньше. В случае чего право наследования получал брат короля Карл - герцог Беррийский (затем Нормандский, затем Гиеньский). Поэтому молодого Людовика куда больше волновали дела итальянские - будучи внуком Валентины Висконти, он мог рассматриваться как претендент на герцогство Миланское. А вообще-то предметом его особого внимания были, - во всяком случае, на внешний взгляд, - забавы да любовные похождения.

Но, как мы помним, брат короля Людовика XI умер странноватой смертью во цвете лет, не оставив потомства. Ранг Людовика Орлеанского на династической лестнице сразу повысился. Быстро дряхлеющий король встревожился за судьбу своего сына, назначил вышеупомянутых регентов, а своего нелюбимого тезку заставил поклясться на Евангелии, что тот не будет стремиться к короне. Герцог, конечно, поклялся - но чего стоят клятвы в высшем обществе, когда они касаются не карточного долга, а престола?

***

Сеньоры Орлеанский и Бретонский выступили в 1485 г. Война была долгой и трудной, но Анна Боже вела ее умело - похоже, она многому успела научиться у своего отца. Летом 1488 г. герцоги потерпели поражение в решающем сражении. Людовик едва в нем не погиб, но уцелел и попал в плен. Его без всякого суда бросили в тюрьму, где он содержался в жутких условиях, постоянно подвергаясь издевательствам стражников.

Бретонец же вынужден был подписать мир на тяжких условиях, а через несколько дней после этого скончался.

Тем временем юный король повзрослел, поднахватался ума-разума, стал крепче здоровьем - и пришла пора его женить.

Нареченная невеста была рядом, в Париже, где она воспитывалась с 1482 г.- Маргарита Австрийская, дочь трагически ушедшей из жизни Марии Бургундской и Максимилиана Австрийского (эрцгерцог успел стать королем и вскоре должен был короноваться как император Священной Римской империи германской нации). Но со времени помолвки уже много воды утекло, а государственные интересы - вещь переменчивая. Анна Боже рассудила, что куда более подходящая пара ее брату Анна Бретонская - дочь и наследница скончавшегося от досады (?) бретонского герцога. Маргарита Австрийская, А в результате - нажили двой- 0нуцка Карт Сштго ную разборку с Максимилианом. Во-первых, ему было обидно и за свою дочь, и за ее приданое - после помолвки к Франции перешли Артуа и Франш-Конте. Во-вторых - обстоятельство еще более серьезное: Анна Бретонская должна была стать супругой не кого-нибудь, а Максимилиана. Отчасти даже уже стала: она была обвенчана в соборе в Ренне (столице Бретани), только роль жениха при этом исполняло доверенное лицо германского короля. Такой обряд широко практиковался в господствующих кругах: он возник вследствие желания уважить родню невесты и предварял основное венчание - уже по месту жительства жениха. С богословской точки зрения акт, конечно, весьма спорный - если бы нашлось, кому его оспаривать.

Сразу же вспыхнул военный конфликт. За честь своего будущего императора вступились некоторые немецкие сеньоры, и тут как тут предложили свои услуги швейцарские наемники. Боевые действия протекали примерно так же, как десять лет назад: на севере, в Артуа германцы захватывали города и замки, а во Франш-Конте французы отбивались довольно успешно.

Но воевали обе стороны не очень охотно. В раздробленной на отдельные княжества Германии у центральной власти, то есть у Максимилиана не хватало средств, а Франция еще не оправилась после недавней усобицы. Да и с этической точки зрения она не очень достойно выглядела в глазах всех европейских дворов, отказываясь возвращать приданое отвергнутой невесты.

Летом 1492 г. приступили к переговорам. Карл VIII и его сестра отстояли свое право на Анну Бретонскую, но отправили из Парижа к отцу отроковицу Маргариту - с собою вместе она увезла и спорные провинции (в конце концов, они достанутся Франции, но это произойдет не скоро - двести лет спустя).

Девушки, послужившие поводом раздора, не были счастливы в семейной жизни. Анна Бретонская, став французской королевой, родила мужу троих сыновей и дочь, но только один мальчик дожил до трех лет, остальные дети умирали еще раньше. Маргариту Австрийскую выдали замуж за кастильского принца, но ее молодой супруг через год скончался. В 1507 г. отец сделал ее наместницей в Нидерландах, и она прославилась там как покровительница искусств (для нее писал картины великий Иеронимус Босх).

***

Женившись, Карл VIII стал более самостоятельным правителем, хотя сестра постоянно находилась при нем. Он выпустил из темницы Людовика Орлеанского, вернул ему все права и владения. Более того, официально объявил его наследником престола - на тот случай, если Бог не даст ему своих сыновей.

Если судить по «Мемуарам» де Коммина (свидетеля, правда, не всегда объективного), «король был юным, неопытным и очень своевольным человеком, а мудрых людей и добрых наставников вокруг него было мало».

Замирившись с Максимилианом, Карл вспомнил, что, как наследник Анжуйского дома, он имеет права на Неаполитанское королевство (давняя история, завершившаяся, как мы помним, в 1282 г. «сицилийской вечерней» - но она же послужила предлогом для череды Итальянских войн).

Начались приготовления к итальянскому походу. В 1494 г. войско во главе с королем тронулось в путь - заместителем Карл оставил недавнего регента Пьера Боже. Если верить повествованию того же де Коммина, в походе «не было ни палаток, ни шатров, хотя в Ломбардию вступили уже зимой. И лишь одна добрая вещь была в наличии - веселое, но необузданное войско, состоящее из молодых дворян». Возможно, иногда действительно могло сложиться такое впечатление, но по другим воспоминаниям 50-тысячная армия представляла собой организованную силу, хорошо снабженную и располагающую мощной артиллерией. С моря ее поддерживали французский и присоединившийся к нему генуэзский флоты.

Во всяком случае, итальянские государи, чьи владения лежали на пути к неаполитанским, связываться с этим воинством не стали, повсюду предоставляя ему свободный проход. А во Флоренции народ воспользовался присутствием французов, чтобы изгнать своих правителей Медичи, и власть в городе фактически захватил неистовый монах-проповедник Савонарола.

Посланные в Романью и заступившие было дорогу неаполитанские войска были отброшены, и в начале 1495 г. французская армия вступила в Неаполитанское королевство.

Сопротивления не было - замки сдавались, города присылали ключи от ворот. Неаполитанский король из Арагонской династии Альфонс II не стал дожидаться супостата - передал престол своему сыну Фердинанду и бежал на Сицилию. В конце февраля Карл въехал в Неаполь. Блестящая бескровная победа была отпразднована шумными пирами и турнирами. В мае состоялась коронация, и славная армия двинулась восвояси.

Но обратный путь не был таким гладким, как в сторону Неаполя. Действующий во главе самостоятельного отряда Людовик Орлеанский не удержался от того, чтобы захватить ломбардский город Новару - достояние миланского герцога. Людовик всегда считал эти земли своими по праву. Обиженный не мог спокойно снести такую плюху, тем более что он находился в союзе с Венецией. А тут еще немецкие наемники, находившиеся во французской армии, учинили дикий кровавый разгром города Понтремоли, который перед этим добровольно открыл ворота: они вспомнили, что когда-то в грандиозной драке с горожанами там погибло около сорока их товарищей.

Союзная армия двух итальянских государств встретила французов у деревни Форново. Пришельцев выручило то, что немцы, искупая свое буйство, пролили реки пота, но перетащили через горы всю артиллерию, включая самые тяжелые пушки. В беспорядочном сражении на сложной местности французы взяли верх, причем их король выказал большую личную отвагу. Поближе к победному концу на поле битвы сбежались слуги и обозники с топорами: они стаями набрасывались на поверженных итальянских всадников, закованных в традиционные рыцарские доспехи. Сначала сбивали забрала с их шлемов, а потом добивали ударом по лицу - до других жизненно важных органов добраться было труднее, они были надежно защищены броней. Затем, разумеется, сдирали с убитых все, что можно. Если к этой безобразной сцене добавить еще и то, что многие кавалеристы оказались на земле, потому что их кони резко шарахались, пугаясь пушечных выстрелов - получим наглядное свидетельство того, что рыцарские времена безнадежно уходили в прошлое.

Карл недолго тешился новой короной. Уже на следующий 1496 год Фердинанд отвоевал переданное ему отцом Альфонсом II королевство (чтобы вскорости умереть от дизентерии). Французский монарх опять было собрался идти на Неаполь. Этим планы его не ограничивались: последующими целями были изгнание турок из Европы, новое освобождение Иерусалима, обладание Средиземным морем и расчистка загороженных османами торговых путей на Восток.

Но казна была пуста. Однако не это самое страшное: слабоватое от рожденья здоровье не выдержало частых пиров и безрассудных любовных связей, и в возрасте 27 лет Карла VIII хватил апоплексический удар. Сопровождая королеву, он ударился лбом о низкий дверной косяк и вскоре скончался.

***

Как и опасался усопший король, прямого наследника после него не осталось. На престол взошел назначенный им преемник Людовик Орлеанский, ставший Людовиком XII (1462-1514 гг., правил в 1498-1514 гг.).

Начало своего царствования он ознаменовал деянием не очень достойным - затеял развод с преданной ему калекой-женой. На судебном разбирательстве утверждал, что за двадцать два года так и не вступил с ней в супружеские отношения. Жанна горячо и в слезах возражала, но никто не осмелился не поверить королю. После расторжения брака бедняжка прожила еще шесть лет.

Людовик не очень утруждал себя поиском новой спутницы жизни. Ею стала вдова его предшественника Анна Бретонская. Увы, ей и с этой попытки не суждено было подарить Франции нового короля - оба мальчика умерли в младенчестве.

Что ж поделаешь. Зато благодаря ей навсегда французской стала Бретань. А из двух ее дочерей от этого брака одна стала герцогиней Феррарской, а другая еще одной французской королевой - женой Франциска I.

В других отношениях государь показал себя с лучшей стороны. Анне Боже он даже не напомнил о годах, проведенных благодаря ей в заточении. Хоть и обнаружил казну пустой - ослабил налоговый пресс. Не стал собирать даже традиционную подать на коронационные торжества, в чем до него никто себе не отказывал.

Усердно взялся за упорядочение финансов и экономическое развитие. Чеканка монеты, таможенные сборы, ремонт дорог, ремесло, сельское хозяйство, расширение товарооборота - все это было в сфере королевского внимания. И не ускользало из нее даже тогда, когда его тоже носило в Италию - впрочем, как мы знаем, он отличился там и в герцогском звании.

Людовик не мог забыть мечту своей юности - о герцогстве Миланском. И уже в 1499 г. отправился за Альпы отстаивать свои права. Герцог Лодовико Сфорца по прозвищу Моро («Мавр» - из-за смуглого цвета кожи) не смог оказать достойного сопротивления - его наемники стали разбегаться после первых же столкновений. Герцог тоже бежал - в имперские земли, в Тироль, под защиту Максимилиана.

Герцог Моро, несмотря на свой несколько деспотический нрав, сделал немалый вклад в развитие мировой культуры. Он смог оценить талант Леонардо да Винчи и заказал ему фреску «Тайная вечеря» для монастыря Санта-Мария делла Грациа. Леонардо пробыл в Милане при дворе герцога несколько лет, устраивая для своего взбалмошного покровителя празднества с фейерверками и с чудесами механики и имея при этом уйму свободного времени для творческой деятельности. Но теперь ему тоже пришлось покинуть Милан.

Французы не понравились миланцам, уже в начале следующего (1500) года вспыхнуло восстание, и Лодовико Моро ненадолго верSL- 391 НИ- * нулся. Но уже в марте он был окончательно разбит, захвачен в плен и кончил свои дни в неволе. Французы вторично вступили в Милан.

В ноябре 1500 г. Людовик заключил с арагонским королем Фердинандом II договор о разделе Неаполитанского королевства. Летом 1501 г. он отправился в свои новые владения - в которых побывал уже пять лет назад.

Нынешнее мероприятие добром тоже не кончилось. Между мимолетными союзниками сразу начались трения: Фердинанд постоянно норовил отхватить побольше, хотя побежденный неаполитанский король Федерико сдался именно Людовику. В 1503 г., как и следовало ожидать, между ними началась война. После продолжительных боев на реке Гарильяно, которую соперники попеременно то форсировали, то мешали преодолеть врагу, французы 28 декабря потерпели сокрушительное поражение - только убитыми они потеряли в тот день 4 тысячи человек.

Узнав об этом, Людовик был потрясен настолько, что на несколько дней заперся у себя в комнате и никого не желал видеть. Но, взяв себя в руки, решил, что надо искать мира. По договору 1504 г. он отказался от всяких претензий на южную Италию.

В северной Италии дела тоже складывались не в его пользу. Фердинанд, ставший в 1506 г. регентом объединенной Испании (женившись перед этим на племяннице Людовика Жермене де Фоа), разыграл блестящую военно-дипломатическую комбинацию. В его неаполитанском королевстве могучая тогда Венеция владела несколькими приморскими городами. И в 1508 г. ему удалось сколотить против нее союз, в который, помимо него, вступили папа Юлий II, император Максимилиан и король Людовик. Причем свое участие в войне Фердинанд ограничил тем, что захватил так необходимые ему порты, а основная тяжесть борьбы с венецианцами пришлась на долю союзников.

По ходу этой войны французы стали одерживать в северной Италии одну победу за другой, и дело шло к тому, что они опять станут нежелательными соседями неаполитанских владений Фердинанда. И тогда он ухитрился переиначить систему отношений: образовалась коалиция, в которой Венеция, Англия и империя объединились против общего врага- победоносного короля Людовика. В 1512 г. французы после ряда поражений потеряли все свои итальянские приобретения. В Милан вернулось семейство Сфорца, швейцарцы, по протекции Максимилиана, вторгались в Бургундию и подступали к Дижону, а коварный арагонец тем временем оттягал у Франции половину Наварры. % ^фп§ 392 *

Дорого они порою обходятся, юношеские мечты. Сидел бы уж лучше государь Людовик в Париже - там у него все куда лучше получалось. Несмотря на эту итальянскую авантюру, благосостояние Франции в его правление заметно улучшилось.

После смерти в 1514 г. двукратной королевы Анны Бретонской Людовик женился на восемнадцатилетней английской принцессе Марии, дочери короля Генриха VII. Но, видно, не рассчитал свои растраченные на трудном жизненном пути силы: через два месяца после свадьбы король Людовик XII скончался в возрасте 52 лет в последний день все того же 1514 г.

КОРОЛЬ ФРАНЦИСК IИ ИМПЕРАТОР КАРЛ V. НАЧАЛО РЕФОРМАЦИИ

Франциск I (1494-1547 гг., король в 1515-1547 гг.) происходил из того же Орлеанского дома, что и Людовик XII, которому он доводился двоюродным племянником. Второй кряду повелитель Франции не оставил после себя сына, и Франциск стал королем.

С малолетства он находился под сильным женским влиянием. Его мать Луиза Савойская особой была довольно легкомысленной, больше всего ее занимали дела амурные. Сестра Маргарита, впоследствии ставшая королевой Маргаритой Наваррской, была яркой представительницей французского ренессанса - ее перу принадлежит знаменитый сборник новелл «Гептамерон». Книга, написанная в подражание «Декамерону» Боккаччо и изданная под названием «История о счастливых любовниках». Маргарита тоже всю жизнь была авторитетом для брата. Франциск I (Тициан)

Франциск рос, ни в чем не зная отказа. Большой душевной глубиной не обзавелся, скорее, был несколько легкомыслен. Не знал цены деньгам, щедро тратил их на веселые забавы и оказывая знаки внимания прекрасному полу. Но был изящен, обходителен, достаточно гибок в общении с придворными, наделен рыцарской отвагой. Словом, идеальный государь по меркам вышеупомянутых сборников новелл - вот только жизнь его в эти мерки не укладывалась.

Когда Франциск возглавил страну - начало было многообещающим. Продолжая экспансию своих предшественников, Франциск в августе 1515 г. возглавил армию, выступившую в новый поход на миланское герцогство.

Переход через Альпы был сверхтрудным - французы со всей своей кавалерией и с пушками, которые тащили на руках, прошли там, где раньше пробирались только пешие путники. Через пять дней армия вышла на равнину и завладела герцогством Савойским, а Генуя, не дожидаясь той же участи, признала Франциска своим сюзереном.

Швейцарские наемники (Ф. Ходлер)

13 сентября у Мариньяно произошло сражение, которое современники назвали «битвой гигантов». Завоевателей встретила нанятая герцогом Миланским многочисленная армия швейцарских наемников. Сначала швейцарцы мощной атакой прорвали линии францу? $Н 394 J зов, но решающего перелома не добились, хотя стремились к этому до глубокой ночи. Наутро схватка возобновилась, казалось, теперь сыновья гор близки к успеху. Но на наиболее опасном участке французы во главе с герцогом Бурбонским, опытнейшим их полководцем того времени, стояли насмерть, а тут еще на помощь им подошла отборная венецианская рать. Швейцарцы, яростно огрызаясь, отошли. При этом более тысячи их сгорело заживо в упорно обороняемой деревне, которую враги, в конце концов, подожгли.

Оборонять Милан стало бессмысленно, и герцог сдал его без боя. Французы захватили и столицу, и всю западную часть долины реки По. В Болонье был заключен мир с папой, с которым, как со светским властителем, враждовал Людовик XII. По Нойонскому договору 1516 г. император Максимилиан и его внук Карл признали за французским королем право на герцогство Миланское.

Швейцарцы, хоть и понесли большие потери, внакладе не остались - они забрали себе плодородные долины вдоль южных отрогов Альп и заключили с победителем «вечный мир», по условиям которого тот должен был ежегодно выплачивать им 350 ООО экю за преимущественное право набирать солдат в этом всеевропейском инкубаторе наемников.

***

Король вернулся на родину с великой славой. Теперь можно было заслуженно вкушать все радости жизни, да не как-нибудь, а как он привык - на высоком эстетическом уровне. Франциску был присущ тонкий вкус - он высоко ценил культуру итальянского Возрождения, его пышные торжества устраивали лучшие заальпийские специалисты.

Потом началось широкомасштабное дворцовое строительство. Король и его вельможи стали возводить прекрасные чертоги на живописных берегах Луары: с огромными, богато украшенными позолоченной лепниной светлыми залами, в окружении огромных парков и садов. Знаменитый флорентиец Андреа дель Сарто расписал дворец в Фонтенбло.

Среди приглашенных итальянцев был и Леонардо да Винчи. Его статус был особым: гениальный мастер получил звание «первого королевского художника, инженера и архитектора». Он был не работником по найму, а гостем короля - хотя тоже неоднократно прикладывал руку к устроению праздничных затей. Главное, что во Франции Леонардо получил возможность разобраться в своих дневниках и рукописях трактатов, которые собирался опубликовать. Здесь же, во Франции он и скончался: в усадьбе Клу на берегу Луары, неподалеку от королевского замка Амбуаз. Согласно преданию, свой последний вздох Леонардо да Винчи испустил на руках у плачущего короля.

Смерть Леонардо да Винни

Ко времени правления Франциска можно отнести расцвет ренес-сансной культуры во Франции. На смену вдохновенной, но несколько скованной условными схемами поэзии трубадуров и труверов приходит поэзия более авторская, более лиричная. Позднее ее украсили такие имена, как Луиза Лабе, дю Белле, Пьер Ронсар - ведущие поэты объединения «Плеяда». Линия народной культуры, обогащенная гуманистической мыслью, наиболее ярко выразилась в шедевре Франсуа Рабле романе «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Франциск высоко ценил античную культуру. В указе об учреждении королевской типографии в Париже сказано: «Выдающиеся ученые представили нам, что искусства, история, философия и почти все наши знания исходят из греческих книг, как ручьи из одно* ИИ 396 ни- * го источника». Был создан как бы новый университет - «Коллеж де Франс», в котором назначенные «королевские лекторы» преподавали древние языки и культуру, при этом они пользовались куда большей свободой толкования своих предметов, чем профессора из Сорбонны. Сейчас «Коллеж де Франс» - ведущий центр распространения новейшей научной мысли.

В увлечении классикой короля, что было ему свойственно, иногда заносило. За свою грубоватость были запрещены площадные представления народного театра; потом запретили и мистерии - очевидно, «за недостаточный художественный уровень». Был и другой побудительный мотив для репрессий: с площадных подмостков звучало все больше насмешек в адрес церкви и аристократии. А Франциск, хоть и продолжал линию на лишение дворянства избыточных свобод, не мыслил себя вне его: он жил интересами и культурой благородного сословия.

***

Делам управления король уделял не слишком много времени, но все же он не только использовал основы централизации, заложенные предшественниками, но и вносил посильный вклад в их укрепление.

Генеральные штаты при нем собирались редко - высшие властные и законодательные полномочия сосредоточились в Королевском совете. Как-то воздействовать на его решения мог только верховный суд государства - Парижский парламент, который визировал все королевские указы и мог в случае необходимости просить в почтительной форме о пересмотре некоторых их положений. Но его члены еще при Карле VII добились признания своих полномочий пожизненными, большинство из них купили должность за большие деньги и им не было резона противопоставлять себя власти короля. В большинстве случаев все сомнения судейских мужей разрешала пометка Франциска: «Такова моя добрая воля».

На переговорах с папой в Болонье (в 1516 г.) был заключен конкордат (соглашение), по которому король получил право назначать в своих владениях высших церковных иерархов, папа же утверждал их кандидатуры и собирал с них положенные ему аннаты (взносы). Король, впрочем, иногда не спешил с назначением, а собранные тем временем с епархии деньги клал в свою казну. В то же время прелаты, люди, как правило, хорошо образованные и широко мыслящие, часто занимали высокие придворные должности и выполняли дипломатические поручения при дворах других государей.

Постоянно росло число чиновничьих должностей: в судах, в полиции, в фискальной службе и так далее. По мнению венецианского посла, вполне хватило бы и половины этой королевской рати: всех этих поверенных чуть не в каждой деревне, казначеев, податных инспекторов, председателей судов и казенных палат, приставов, исправников, наместников. Но для правительства такое раздутое штатное расписание представляло источник немалых доходов: большинство должностей вполне легально продавалось. Многие буржуа предпочитали видеть своих сыновей не во главе ремесленной мастерской или за купеческой конторкой, а на государственной службе. Самые же богатые горожане могли приобщиться к благородному сословию: купить дворянскую грамоту.

***

Франция недолго вкушала плоды итальянского успеха. В 1521 г. на европейскую политическую арену вступила чрезвычайно сильная фигура - император Карл V, внук Максимилиана и племянник Маргариты Австрийской - наместницы Нидерландов, внучки Карла Смелого.

Еще при жизни Максимилиана будущий император набирался ума-разума при тетке во Фландрии. В 1516 г. от деда по матери ему досталось богатое наследство - корона Испании. Юный монарх заявился к своим пиренейским подданным с большой свитой из фла* 398 Не? мандских дворян, которые развязностью манер, самомнением и алчностью кого хочешь могли вывести из себя - тем более раздражали они суровых величаво-сдержанных испанских грандов. Особенно после того, как пришельцам достались должности первого канцлера и архиепископа Толедского.

Естественно, это недовольство переносили и на короля. Но вскоре он в совершенстве овладел кастильским наречием (Карл вообще прослыл полиглотом), усвоил местные нравы и обычаи и даже на радость публике заколол быка на корриде. Стал своим.

Своим (с оговорками) он был впоследствии и в Нидерландах, и во Франш-Конте. А вот с кем ему труднее всего было находить общий язык - это с земляками, с немецкими курфюрстами. Сиятельными сеньорами, имеющими право избирать императора. Когда скончался его дед Максимилиан (1519 г.), Карлу пришлось занимать деньги где только можно, чтобы выборщики отдали предпочтение ему.

Помимо упомянутых, под властью Карла находились обширные испанские владения в Америке, герцогство Австрийское, владения в Италии - в первую очередь Неаполитанское королевство. Говорили, что «в его империи никогда не заходит солнце». Как правитель это был человек с холодным, трезвым и проницательным умом, обладающий разносторонними познаниями. Вот с таким противником королю Франциску предстояло вступить в многолетнюю борьбу.

***

Уже в 1521 г. император Карл предъявил свои ленные права на Миланское герцогство (была бы сила, права всегда отыщутся). Французский командующий Лотрек давно не платил наемникам, и ему пришлось сразу же сдать Милан. После этого он потерпел поражение в открытом сражении с императорскими ландскнехтами, и вся Ломбардия оказалась в руках императора.

Карл не сидел на месте. Постоянно перемещаясь между своими Испанией, Нидерландами и Германией, он не упускал случая попутно заглянуть в Лондон. В 1521 г. ему удалось уговорить Генриха VIII не заключать с Францией союз, а на следующий год подбил его на вторжение из Кале в Пикардию. У французов же случилось чрезвычайное происшествие в собственных рядах: талантливый полководец герцог Генрих Бурбонский, обиженный королем, перешел на сторону императора. Тот оказал ему большое доверие: поручил возглавить войска в Италии - совместно с вице-королем Неаполитанским Леннуа и лучшим имперским военачальником маршалом Пескарою. В 1524 г. % ф»5 399 §пф^? перебежчик во главе большой армии вторгся в Прованс и осадил Марсель - правда, успеха не добился и отступил.

Преследуя его, Франциск вновь вступил в северную Италию и овладел всей Ломбардией вместе с Миланом. Окрыленный успехом, он двинулся на Павию. Во время ее осады произошла катастрофа. На помощь осажденным подошла сильная свежая армия, и французы сами оказались сжатыми с двух сторон: с одной - многочисленным гарнизоном, с другой - прибывшими на подмогу. Численно они не уступали противнику, но были утомлены осадой, а потому благоразумнее было бы отойти. Франциск, однако, понадеялся на удачу и принял бой.

После того, как его артиллерия расстроила неприятельские ряды, он лично возглавил кавалерийскую атаку. Но сплотившиеся испанские копейщики отразили ее и сами пошли вперед. Одновременно находящихся в составе французской армии швейцарских наемников обошла с фланга имперская конница, и они сочли за благо удариться в бега. Вылазка осажденных довершила дело.

Урон был велик, сам Франциск попал в плен. Как храбрый воин, он имел право написать матери: «У меня ничего не осталось, кроме чести и жизни, которые спасены». Но какие слова он должен был произнести как неразумный полководец - хотя бы наедине с собою?

В плену ему не делали особых поблажек. Доставленный в Мадрид, Франциск томился там под усиленной охраной в башне замка. От тоски и чувства безысходности впал в уныние и стал таять на глазах. Казалось, все идет к печальному исходу. Карл, осведомленный об этом, посетил своего царственного пленника, обнадежил и разрешил приехать к нему его любимой сестре - Маргарите Наваррской.

Почва для переговоров созрела. Победитель предъявил жесткие требования: отказаться от всех приобретений в Италии, отказаться от всяких прав на Фландрию и Артуа, а Бургундию преподнести в натуральном виде. За вызволение же собственной персоны король должен был выплатить выкуп размером в три миллиона франков.

Франциск согласен был на все условия, тем более, что заранее не собирался их выполнять. При всей своей рыцарственности, он, как государь разумный и просвещенный, хорошо был знаком с теми циничными принципами, которым советовал следовать в политике Никколо Макиавелли. Их и до него придерживались на протяжении тысячелетий, но теперь они были изложены складно и аргументированно, а потому имели силу, вполне достаточную для оправдания перед собственной совестью любых своих поступков.

Вместо короля заложниками стали двое его сыновей. Вырвавшись из узилища, Франциск сразу заявил, что договор был вырван у него с угрозой для жизни, а потому все это не всерьез и к исполнению не подлежит. О чем и поставил в известность прибывшего к нему посланника императора (каково-то придется теперь его заложникам-сыновьям - хорошо ли он об этом подумал?).

Разумеется, война вспыхнула с новой силой. И в мае 1527 г. произошло ужасное событие поистине эпохального значения. Расквартированные в Ломбардии имперские наемники, в основном немцы, давно не получали жалованья и пришли наконец в крайнее возбуждение. Решение они приняли кардинальное: заставили своего командующего, не раз помянутого выше герцога Карла Бурбона, вести их на Рим. Тот не посмел прекословить, и это одичалое и жадное воинство двинулось на Вечный город, христианскую столицу западного мира.

Герцог Бурбонский погиб при осаде (якобы его подстрелил сверхметким выстрелом с крепостной стены знаменитый скульптор и золотых дел мастер Бенвенуто Челлини. Тот был поистине снайпером: однажды пущенное им ядро угодило точно в шпагу, висевшую поперек живота испанского офицера, и та перерезала его пополам. Но единственное подтверждение этих фактов - мемуары самого маэстро Бенвенуто, а в них эпизодов подобного сорта пруд пруди).

Но город был взят и последовал разгром, достойный нашествия Гензериха. Впрочем, неотесанные вандалы вряд ли додумались в свое время до того, что учинили их более просвещенные потомки шестнадцатого столетия. Сохранилось множество описаний грабежей, насилий, издевательств и убийств. Многие историки склонны считать эту трагедию началом заката итальянского Возрождения: его творцы, проникнутые идеями гуманизма, ужаснулись, узрев, в какой красе может раскрыться боготворимый ими человек - венец творения и мерило всех вещей.

Император Карл, по общему мнению, не желал ничего подобного. Но все же произошедшее было ему на руку. Папа Климент VII прежде находился с ним во враждебных отношениях, оказывал поддержку французам. Император, по его мнению, нерадиво противостоял распространению идей Мартина Лютера в своих землях. Во время римского погрома папа не сумел отсидеться в своем замке Святого Ангела и вынужден был откупиться от ландскнехтов 40 тысячами флоринов. Хотя ему и удалось такой ценой вырваться из своих ра зоренных владений, потрясение было столь велико, что он предпочел заключить с императором мир.

Для французов поначалу боевые действия шли удачно, но в целом они закончились для них плачевно. Их армия сумела дойти до Неаполя и осадить его, но там на нее обрушились эпидемии, унесшие жизни 20 тысяч человек. Испытывать судьбу дальше не стоило, и в августе 1529 г. в Камбре был подписан мирный договор.

Для Франции он был мягче прежнего, но не намного. От итальянских владений пришлось отказаться, так же как и от суверенных прав на Фландрию и Артуа - но удалось отстоять Бургундию. Выкуп все равно предстояло выплачивать - не за короля, так за двух его старших сыновей, до сих пор удерживаемых в Испании - 2 миллиона.

Интересно, что подписывали договор не сами могущественные государи, а откомандированные ими представительницы слабого пола: мать Франциска королева Луиза Савойская и тетка императора герцогиня Маргарита Австрийская.

Женский же фактор должен был стать гарантией прочности документа: договорились, что сестра Карла Элеонора станет супругой овдовевшего шесть лет назад Франциска (еще при жизни Людовика XII он женился на его дочери от Анны Бретонской Клотильде, но она оказалась недолговечной, скончавшись в 1524 г. двадцати пяти лет от роду).

После дипломатического успеха Карл в сопровождении генуэзского флота прибыл в Италию (1530 г.). В Болонье он имел долгие беседы с папой, они решили все спорные вопросы, скрепленные документом. Далее была соблюдена процедура формальная, но торжественная: папа Климент VII короновал Карла V сначала как короля Римского, а потом как императора Священной Римской империи германской нации (еще за десять лет до этого состоялась коронация в Ахене, и с практической точки зрения ее было вполне достаточно).

***

Франциск тоже не терял времени зря. Намаявшись в походах и в мадридском заточении, теперь он упоенно отводил душу в веселых забавах. Жизнь во дворце стала сплошным праздником. Прекрасная половина человечества всегда была предметом его особого интереса, едва взойдя на престол он завел обычай, чтобы его вельможи являлись ко двору с супругами. Теперь же, связав себя брачными узами с сестрой недавнего врага, он обзавелся и новой любовницей, Анной де Писсле, сменившей красавицу графиню де Шатобриан.

Эта связь оказалась куда как серьезнее предыдущих: Анна стала владычицей не только королевского сердца, но и головы на все остававшиеся ему двадцать лет жизни. Она царствовала и в спальне, и в кабинете короля, заправляя всеми придворными и государственными делами. Для повышения ее официального статуса король выдал свою любовницу замуж, и та сделалась герцогиней д'Этамп.

***

Если король Франциск на какое-то время мог позволить себе расслабиться, на душе у Карла V становилось все тревожней. Впрочем, ждать недолго - скоро та же тревога охватит и императорского зятя. Германия и вообще вся северная Европа были охвачены Реформацией: чем дальше, тем грознее. Тем шире распространялся огонь новой веры.

Мартин Лютер (1483-1546 гг.), сын саксонского крестьянина, рано ушел в монастырь. Это была глубоко религиозная натура, которую до основ потрясал вид распятого Христа. Однажды он воочию увидел черта и вступил с ним в перебранку, в конце которой запустил в окаянного чернильницей: пятно на стене, запечатлевшее этот подвиг, и сегодня показывают всем желающим.

Его, по собственному признанию, громом поражали слова «Суд Божий». Склонный к постоянному самоанализу и оттого проникнутый сознанием своей непреодолимой греховности и страхом загробного воздаяния, Мартин Лютер пришел к выводу, что спасти человека может только всепрощающая милость Божья.

В этом уже было умаление роли церкви как посредника между Богом и человеком, как единственного в этом мире носителя божественной благодати. Начав с протеста против торговли индульгенциями (1517 г.), Лютер пришел к отрицанию организации и практифо§ 403 §пф ки католической церкви. Он поставил под сомнение действенность ее таинств, провозгласив: «Все христиане - священники».

Это было созвучно духу времени. Пристальнее заглянувшие в себя, выше, чем в Средние века ценящие свою индивидуальность, люди хотели непосредственно предстоять Господу. Многоступенчатая иерархия, сложность обрядов, по мнению Лютера, только отдаляют их от Него. Даже святые, даже Матерь Божья - не заступники перед Богом. Лютер открыто называл римскую церковь блудницей, а папу антихристом.

В прежние времена такая проповедь быстро закончилась бы для мятежного монаха костром. Но теперь он нашел влиятельных покровителей, ставших его последователями. Ими оказались многие северогерманские сеньоры, даже курфюрсты. В их владениях стала создаваться новая церковь - лютеранская, с более понятными простым людям догматикой и обрядностью, с устройством, опирающимся на собрания верующих мирян. Закрывались монастыри: сам Лютер, презрев целибат, взял в жены бывшую монахиню. А светские владетели охотно прибирали к своим рукам церковные и монастырские богатства и земли.

Император Карл V поначалу воспринимал происходящее как-то не всерьез, его больше занимали собственные взаимоотношения с германскими сеньорами. Решение же спорных вопросов веры он готов был отложить на потом, до вселенского собора католической церкви. Однако, когда на религиозной почве начались столкновения между князьями, когда властители-протестанты стали обособляться, и у него самого начались осложнения с Римом - император спохватился.

Но и начав борьбу с Реформацией, Карл был довольно терпим: он не говорил о безоговорочном сокрушении лютеранства, в первую очередь он выдвигал требование подчинения сеньоров его собственной власти - вне зависимости от того, какой веры они придерживаются. В результате главным его союзником в разгоревшейся Шмалькальденской войне с объединением протестантских князей, отказывавших ему в прежнем повиновении, стал курфюрст Мориц Саксонский - одним из первых склонившийся к учению Лютера. В итоге этой борьбы был достигнут компромисс, сводящийся к признанию формулы: «Чья страна, того и вера» - то есть какой веры государь, та вера и является преобладающей в его владениях. По сути, это было официальное признание лютеранства.

Во время этой войны возглавляемые испанским герцогом Аль-бой наемники - испанцы и итальянцы, ревностные католики, намеS- *фп§ 404 -? ревались разорить могилу недавно скончавшегося Лютера и сжечь его тело. Но Карл не допустил этого: «Оставьте его в покое, он имеет другого Судию. Я воюю с живыми, а не с мертвыми» (Лютер перед кончиной на вопрос, верит ли он сам в свое учение, ответил тихо, но твердо: «Да». Это было последнее его слово).

Карл долгое время искренне надеялся, что все же удастся достигнуть религиозного мира, что католики и протестанты, разрешив догматические противоречия, соберутся на богослужение в едином храме. Но вскоре стало ясно, что Рим не откажется от решений Тре-дентского собора, ставших идеологической основой контрреформации: они устанавливали более гибкие принципы всесторонней практической деятельности католической церкви, но отрицали возможность договора с протестантами.

Тогда император добился от рейхстага (собрания высших германских князей - светских и церковных) принятия временных правил примирения (1548 г.): протестанты обязывались к существенным уступкам, но за ними сохранялось право на собственное лютеранское богослужение, а конфискация церковных земель объявлялась необратимой.

***

Во Франции некоторое время проблема не была столь острой. Мыслящим французам были ближе гуманистические идеи Эразма Роттердамского, не желавшего порывать с католическими традициями, чем мрачноватые писания идеологов новой веры, зачастую отрицавших земные радости, высокую культуру и чреватые социальной рознью (в Германии вскоре вспыхнула крестьянская война. Во время Реформации там слишком остро и зло прозвучал риторический вопрос: «Когда Адам пахал, а Ева пряла - кто был сеньором?»).

Но вот и во Французское королевство стала проникать протестантская проповедь. И у нее нашлись влиятельные слушатели. Особенно следует выделить высшую знать и богатых горожан. Аристократам льстило, что протестантские богослужения могут проходить в их замках: на них соберется родня, челядь, избранные из окрестных жителей. Владетели смогут почувствовать себя полноправными господами, какими были когда-то их предки. Буржуазии же по душе пришлась протестантская этика, в соответствии с которой степень угодности человека Богу проявляется в успехе его земных дел, его предприимчивости. Верхушку ее, как и аристократов, привлекала роль старейшин общин верующих, которые, наряду с проповедника* 405 ни * ми, решали бы многие дела. Это было существенно: протестантские общины сразу же стали представлять собой крепкие организации. Там, где новая вера нашла себе много приверженцев, они брали на себя дело благотворительности и следили за чистотой нравов. Создавались структуры: представители общин проводили областные съезды, выборные от областей собирались на общенациональные синоды. Со временем это стало смахивать на некую федеративную республику внутри королевства.

Пришел черед спохватиться и Франциску. Первое время он относился к сторонникам Реформации довольно терпимо, потому что поддерживал немецких протестантов, выступавших против Карла V. Но все явственней обозначался раскол французского общества по религиозному признаку. Особенно тревожило это явление в среде дворянства - наиболее склонной к отпадению от католичества оказалась высшая знать.

А под боком у его королевства, в Женеве возникла коммуна кальвинистов - наиболее радикальных протестантов, названных так по имени основателя учения Жана Кальвина, ставшего фактическим диктатором Женевы. Кальвинистские проповедники зачастили во французские пределы, и в королевстве стала преобладать не умеренная лютеранская проповедь, а кальвинистская - непримиримая и аскетическая (по настоянию Кальвина был сожжен на костре инакомыслящий испанский врач и философ Мигель Сервет, искавший в Женеве убежища от инквизиции). Перейти к действиям король решился в 1543 г., когда протестанты повсюду расклеили составленное в агрессивных тонах воззвание с требованием прекратить «католическое идолослужение». Один экземпляр оказался даже в королевской спальне. Франциск воспринял это как личное оскорбление - он всегда считал себя главным защитником католической церкви.

У протестантизма были сторонники, но были и ярые противники. Университет, Парижский парламент требовали сурово наказать еретиков. В столице, ставшей главной опорой католицизма, состояS 406 §пф^ 3 лось грандиозное по тому времени религиозное шествие «во славу Троицы, Святой Девы и небесного двора райского». Несли церковные хоругви, раки с мощами святых, куски древа Святого Креста и терновый венец Спасителя, нераздельный хитон Христов, посох Моисеев и другие реликвии. Шли священнослужители, шли толпы горожан, цехи шествовали со своими знаменами. Возглавлял процессию король Франциск с непокрытой головой и с восковой свечой в руках.

Поклонник изящной словесности, король обрушился на книгоиздательство. Вышел указ, запрещающий печатать что-либо частным образом под страхом повешения, все книжные лавки были закрыты. Правда, правительство сразу одумалось, поняв, что это уж слишком. Был учрежден судебный надзор над типографиями: специальные цензоры решали, какие издания «необходимы и могут быть одобрены».

Типография

Запылали костры, на которых принимали мучительную смерть осужденные за ересь. В конце правления Франциска на юге Франции было вырезано население нескольких деревень: люди были заподозрены в том, что они придерживаются старинного вальденства. Этот регион выделялся и склонностью к протестантизму - в народной памяти были еще живы времена альбигойства.

Защита католичества - дело, конечно, святое, но государей не оставляли в покое и земные проблемы. В 1536 г. скончалась королева-мать Луиза Савойская, и ее сын Франциск сразу же решил вступить в права наследования - французская армия двинулась в северную Италию и захватила Савойю и Пьемонт. Император Карл спешно собрал 50-тысячное войско и не только изгнал французов из Италии, но и осадил Марсель. Однако его защитники оборонялись от него так же героически, как и прежде от бурбонского герцога. Потеряв 20 тысяч человек, в основном от болезней, Карл V отступил.

В июне 1538 г. было установлено перемирие. Вскоре состоялась личная встреча государей. Они приветствовали друг друга, как старые друзья. И время проводили вместе на славу - в развлечениях и пирах. Мирного договора не заключили, но и без него складывалось впечатление, что в обозримом будущем обойдется без взаимного кровопролития.

Когда на следующий год восстал Гент, французский король пропустил друга Карла на его усмирение через свою территорию. Не обошлось без новых изъявлений теплых чувств. Великие монархи две недели гуляли в Фонтенбло, а потом еще две недели в Париже.

Очевидно, как следствие этого активного отдыха - император прибыл под стены мятежного города в весьма благодушном настроении. Бюргеры сразу же пошли на попятную, а Карл, совершив ритуальный торжественный въезд, никого не покарал, а только наложил на строптивых фламандцев крупный штраф. Да еще на всякий случай велел построить в городе цитадель.

***

Но веселый хмель выветрился быстро. Франциск надеялся, что Карл исполнит свое обещание и согласится, чтобы герцогом Милана стал один из его сыновей. Однако император водворил туда в 1540 г. своего сына Филиппа. Через год в Павии испанскими солдатами были убиты два французских агента. Король начал готовиться к войне.

В 1542 г. французы двинулись в двух противоположных направлениях: на севере в Люксембург, на юге в Руссильон. А в 1543 г. Европа была шокирована. Французская армия овладела Ниццей при поддержке турецкого флота, который подверг город беспощадной бомбардировке. Это надо же: король, считающий себя оплотом ка толичества, заключает союз с главой мусульман против Священной Римской империи! Да еще и впускает алжирских пиратов на зимовку в гавань Тулона. А вот император Карл незадолго сам совершил отважный рейд к берегам Алжира, где рисковал жизнью и делил все тяготы похода со своими солдатами.

Турецкая угроза тогда была куда как актуальна: войско султана овладело почти всей Венгрией и даже осаждало Вену. Франциск ухитрился вступить в сношения с турками, еще пребывая в мадридском пленении: авось пригодится. Вот и пригодилось.

Тогда в Европе стала складываться прагматичная система политического равновесия: выбирая, к какому из противоборствующих государств примкнуть, разумный правитель в первую очередь исходит из соображения, что возможный победитель не должен обрести силу, необоримую для соседей. Как только Франциск спутался с султаном, датский король заключил с императором Карлом мир, а англичанин Генрих VIII (по прозвищу «Головотяп» - он казнил двух из шести своих жен) стал его союзником.

На съезде своих немецких князей император заручился поддержкой всех - и католиков, и протестантов. Весной 1544 г. на Рейне собралась более чем 30-тысячная армия, готовая к вторжению на французскую территорию.

Двинулась она прямо на Париж - через Лотарингию и Шампань. Одновременно выступившие из Кале англичане осадили Булонь. Франциск расположил по всем городам, лежащим на путях движения имперских войск, большие гарнизоны. Неприятелю приходилось распылять силы на осады, тратить на них много времени, нести большие потери - но он неумолимо приближался к столице королевства.

Двадцатипятилетний сын короля (от первой жены Клотильды Французской) дофин Генрих (будущий Генрих II) рвался в бой. Но Франциск, сам не раз в жизни обжигавшийся на душевных порывах, предложил Карлу переговоры. Тот тоже не горел желанием продолжать схватку со своим извечным противником и добрым приятелем, и 18 сентября 1544 г. в Крепи была заключен мир. Через два года замирились и с Англией, больших военных действий с которой не велось.

Постоянные крутые повороты судьбы не прошли для короля Франциска бесследно. Он тяжело занедужил и вскоре скончался на 53-м году. Примерно в таком возрасте уходило из жизни большинство правителей Франции, оставивших значительный след в ее истории.

^Г*;? 409 МИ* *

ШЕРШЕ ЛЯ ФАММ (ВРЕМЯ ГЕНРИХА II)

Генрихов на французском престоле не было уже четыре столетия - предыдущим был муж киевлянки Анны Ярославны, ставший королем в 1031 г.

Достоверно судить о нюансах царствования его отдаленного потомка Генриха II (1519-1559 гг., правил в 1547-1559 гг.) практически невозможно. Не из-за недостатка информации. Дело в том, что, вычурно выражаясь, в эти годы пышно расцвел посев, сделанный его отцом Франциском I: началось широкое и всепроникающее женское присутствие при дворе. А в такой ситуации говорить об объективности оставленных воспоминаний не приходится. Степень адекватности реальным событиям в них вряд ли больше, чем в сочинениях грядущих романистов с Александром Дюма во главе - для которых эти десятилетия как источник сюжетов и вдохновения были землей обетованной. Но то, что для королевского сына Генриха смягчающее женское влияние было необходимо - несомненно. Он был трудным человеком.

Мальчик рос веселым и добрым. Но в шесть лет его вместе со старшим братом Франциском препроводили в Испанию, где они должны были оставаться заложниками во исполнение условий мирного договора, подписанного их освобождаемым из плена отцом. Насколько сильны были родительские чувства короля - Бог весть. Но, как мы помним, все пункты соглашения он похерил, и сыновья провели в гостях у неприятелей целых пять лет;

Обхождение с ними было неласковым. Гордые кастильские гранды держались заносчиво, мальчиков постоянно перевозили из замка в замок. И когда они, наконец (в 1530 г.), оказались дома - Генриха было не узнать.

Он стал замкнут, угрюм, неразговорчив. Улыбка на его лице почти не появлялась. Очевидно, его потом всю жизнь угнетала горькая обида на отца. Но он был силен и ловок, легко выполнял любые фи зические упражнения - из него получился отменный рыцарь. Однако начитанностью, вообще стремлением к высотам культуры Генрих, не в пример отцу, не отличался. Не обладал он и честолюбием - важнейшим качеством любого знатного человека. Его совсем не трогало, что наследник престола не он, а его брат Франциск.

***

В четырнадцать лет молчаливого принца женили на ровеснице, дочери урбинского герцога Екатерине Медичи. Отпрыск многочисленного аристократического рода, девочка успела претерпеть еще большие горести, чем ее юный супруг.

Екатерина рано осиротела, и ее отдали на воспитание в монастырь во Флоренцию. Там велись постоянные войны между ее родственниками, привыкшими править городом, /и сторонниками республики. Во время очередной осады владевшие тогда Флоренцией республиканцы стали выводить девятилетнюю девочку на крепостную стену под град пуль и ядер - чтобы сеньоры Медичи из опасения за ее жизнь поумерили свой пыл. Только гневное вмешательство папы спасло ребенка от неминуемой гибели. Но перед тем, как оказавшиеся в безнадежной ситуации доблестные защитники сдали город, они надругались над Екатериной (правда, возможно, в этой версии событий краски несколько сгущены).

От страшной психологической травмы девочка оправилась опять же при папском дворе - Климент VII, взявший на себя заботу о ее судьбе, приходился ей дедом. Годы, проведенные в Ватикане, были самыми светлыми в жизни Екатерины. Она получила прекрасное воспитание и образование, перед ней заискивали - ведь это была потенциальная престижная невеста из знатнейшего рода, которой покровительствует сам папа. Ее даже любили: девочка была скромна и умела расположить к себе. Лишь немногие замечали, какой лед иногда застывает на мгновение в ее глазах и о каком расчетливом уме и непреклонной воле он говорит.

Наконец участь ее решена - она становится женой французского принца Генриха. Хоть и не наследника престола, но все равно это

* ^ 411 Ц$ *

более чем неплохо: Франция - одна из сильнейших держав, а ее королевский двор самый блестящий в Европе.

***

Но в Париже юная итальянка сразу же делает неприятное открытие. Ее Генрих, этот угрюмый мальчишка, по уши влюблен в зрелую даму, которая старше его на двадцать лет - в Диану де Пуатье. Причем влюблен уже давно.

Все началось с того, что король Франциск заметил, что с душой его вызволенного из Испании сына творится что-то неладное - и прописал ему лекарство, показавшееся самым надежным: препоручил заботам недавно овдовевшей красавицы. Разумеется, ничего «такого» он в виду не имел. «Я сделаю его своим рыцарем», - пообещала наперсница монарху, и именно это от нее и требовалось.

Но мальчик влюбился, а поскольку он уже понимал, что это безнадежно и попросту даже нелепо - стал еще более мрачен. На его счастье, Диана оказалась женщиной душевной и мудрой: она не отдалилась от маленького воздыхателя, а сделалась его верным другом. Он стал поверять ей все свои мысли, а она наставляла его в правилах хорошего тона и во всяких житейских тонкостях. Но хоть и платоническая, любовь Генриха только усилилась, а Диана сама не заметила, как тоже стала испытывать нечто подобное.

Наконец, король-отец почувствовал: что-то не то. Это произошло во время рыцарского турнира на площади перед Бастилией, когда Генрих склонил свой штандарт перед Дианой как перед дамой сердца, а та ответила ему необычайно приветливой улыбкой. Среди все-понимающих придворных послышался шепоток, и Франциск решил, что со свадьбой сына следует поторопиться.

***

Те, кто питал симпатию к прибывшей невесте-итальянке, отметили в своих воспоминаниях, что она была невелика ростом, но стройна и очень хороша собой; недоброжелателям она показалась невзрачной пухлой коротышкой - поди разберись, в чьей душе было более кривое зеркало. Но как бы оно там ни было на самом деле, последствия женитьбы оказались самыми неожиданными: Генрих и Диана решили, что теперь им все можно, и сразу после законной брачной ночи принц надолго уединился со своей возлюбленной в замке Экуен. Счастье тех дней даже подвигло Генриха поведать о нем в стихах.

Екатерина Медичи повела себя не по возрасту хладнокровно и рассудительно. Старалась казаться простодушной и веселой. Никакой ревности - она даже наладила добрые отношения с великовозрастной соперницей, в чем была мастерицей. Но утверждают, что она проделала дырочку в стейе опочивальни - рядом была спальня Дианы, и, затаив дыхание, старалась уразуметь, чем же та приворожила ее мужа. И вынуждена была с грустью признать, что «таких безумств» она никогда не сможет себе позволить. Конечно, французский двор - это иная школа, чем апартаменты папы римского.

Впрочем, эротическая компонента жизни, по-видимому, не очень занимала Екатерину. Ее волновало другое: после отца трон займет Франциск-младший, а не ее муж. Которому, что самое обидное, на это глубоко наплевать.

А дальше произошло следующее. Молодой Франциск, юноша подвижный и жизнерадостный, в жаркий летний день выпил бокал воды со льдом - и тут же упал мертвым. Была полная уверенность, что это отравление, но виновного так и не выявили. Конечно же, многие подозревали Екатерину: итальянцы всегда считались непревзойденными специалистами в том числе и по части ядов, тем более итальянцы из рода Медичи. Но внешне никаких оснований обвинять ее не было, а держалась она безукоризненно. Так что если до истины не докопались по свежим следам, нам-то что гадать? Факт то, что наследником престола стал Генрих, а его жена стала женой дофина.

***

В 1547 г. она стала и королевой. Но сердцем теперь уже не принца, а государя Генриха II по-прежнему безраздельно владела мадам де Пуатье. Все его комнаты были увешаны портретами возлюбленной работы мастеров школы Фонтенбло. Мы и сейчас можем любоваться ими: Диана представлена, как правило, обнаженной, то купающейся в большой бадье, где она шаловливо поигрывает соском подруги, то в образе своей тезки богини Дианы - охотницы, с луком и со сворой собак направляющейся в лесную чащу. На лице ее всегда легкая загадочная улыбка, она безупречно стройна, у нее крепкая высокая грудь. А ведь такой обворожительной не только изображали ее придворные живописцы, такой она была на самом деле. В этом фаворитке не отказывали даже ее недруги, попутно выдвигая обвинение в колдовстве.

Король сделал свою возлюбленную герцогиней де Валантенуа, она всегда занимала самое почетное место на торжественных цере*- ™ * мониях - более почетное, чем королева. И не королева, а Диана обсуждала с королем неотложные государственные дела.

В чем же секрет ее неувядающей молодости и красоты? Каждое утро Диана окуналась в холодную воду, а потом, возбужденная и румяная, стремительно скакала по окрестностям. По вечерам принимала ванны из козьего молока. Воздерживалась от вина, а от табака, недавно завезенной из Америки пакости, и подавно. Никогда не пользовалась ни белилами, ни румянами, ни прочей косметикой - зачем портить такую прекрасную кожу? Диана была уверена, что любая женщина, ведя здоровый образ жизни, может до самых преклонных лет держать себя в подобающей кондиции (даже если ей не по карману ванны из козьего молока). Сама она оставалась красавицей и на седьмом десятке. Вот свидетельство тому: «Красота ее такова, что тронула бы каменное сердце… Если бы дама эта прожила еще сотню лет, она нисколько не постарела бы ни лицом, настолько оно прекрасно, ни телом, которое, несомненно, не менее прекрасно, хотя и скрыто под одеждами».

Екатерина же могла утешиться другим. Первые десять лет замужества ее ужасно угнетало, что у нее нет детей, хотя ее муж, пусть и не испытывая любви, о продлении рода заботился исправно - сил на это у него хватало. Бедная королева чувствовала, что перспектива отставки, то есть развода, становится все реальней - в такой ситуации и папа римский не был бы против. И вдруг - не иначе как Господь услышал ее молитвы. Десять детей являются на свет один за другим! Поговаривали всякое, на что хватает фантазии в подобных случаях, обнародована же была такая версия: королю требовалось небольшое хирургическое вмешательство, и он на него, наконец, согласился.

***

Как правитель Генрих отличился жестоким преследованием протестантов, которых он безапелляционно называл еретиками и опасными мятежниками. При Парижском парламенте была учреждена «огненная палата», которая стала подобием инквизиции - ее единственной задачей было искоренение духовной крамолы. Однажды, когда на заседании палаты присутствовал сам король, старик Дюбур, всеми уважаемый член парламента, призвал не отправлять заблудших овец на костер. В результате он сам был приговорен к сожжению.

Впрочем, в полном объеме применять жестокие законы было уже невозможно: слишком много кальвинистов стало в королевстве.

* 414 2

В прочих делах Генрих II был довольно ленив и находился под большим влиянием коннетабля Монморанси - с чьей подачи в 1551 г. продолжил череду войн с империей. Ее глава Карл V состарился, в нем не было уже прежней энергии. А французское правительство приняло весьма разумное решение: наиболее чувствительный удар неприятелю надо было нанести не на юге, в Италии, а на Рейне. Удалось заключить союз с курфюрстом Морицем Саксонским, который до этого была главной опорой Карла в Германии. В данной ситуации Генрих не вспоминал о том, что и Мориц, и некоторые последовавшие за ним немецкие князья - протестанты.

Из всех ударов самый эффективный - удар в спину. Император чуть было не попал в плен к Морицу, когда тот двинул свои войска на Тироль, где пребывал тогда Карл. Спасло только поспешное бегство в Каринтию: когда недужного государя несли на носилках по заснеженным горным тропам, несколько его приближенных нашли смерть в бездонных пропастях. Тем временем французы перешли через Маас и захватили Верден, Тур и Мец (1552 г.).

Император все же договорился со своими протестантами, в принципе согласился, что пусть уж будет «чья власть, того религия» (во владениях сеньора-католика господствующая религия католическая, у протестанта - соответственно лютеранская). Хотя грамоту не подписал - отложил этот акт до решения рейхстага (оно состоялось в 1554 г.). После этого он осадил утраченный Мец. Но невзгоды, в первую очередь мороз, уничтожили половину армии. Пришлось отступить. В свою очередь, в последующие два года (1553 и 1554) французы безуспешно подступали к Брюсселю.

Вначале 1556г. было подписано перемирие, закреплявшее за Францией ее завоевания. Вслед за этим император Карл V сложил с себя непосильное уже бремя власти: Германию он передал своему брату Фердинанду, а Испанию, Италию и Нидерланды - сыну Филиппу (тому самому, которого так беспощадно отчехвостил Шарль де Костер в своей «Легенде о Тиле Уленшпигеле»).

Выйдя в отставку, великий государь поселился в специально построенном для него монастыре в испанской Эстремадуре. Последние свои годы он посвятил уходу за садом и ремеслу часовщика. Когда все его попытки изготовить хотя бы два идеально синхронных часовых механизма закончились неудачей, он воскликнул: «Я не могу согласовать даже двух часов. Как же я мог мечтать согласовать многие народы, живущие под разным небом и говорящие на разных языках?»

Но его преемники были в расцвете сил, и с условиями перемирия они согласиться не могли. Война возобновилась. Когда Генрих II ^ 4/5 ^ -? отправил своего полководца герцога Гиза на Неаполь, опытнейший испанский военачальник герцог Альба перегородил французам дорогу и заставил их отступить в Папскую область (папа Павел IV был на их стороне). Одновременно новый король Испании Филипп II, он же по совместительству повелитель Нидерландов, осадил Сен-Кан-тен на Сомме. Коннетабль Монморанси устремился на выручку, но был разбит. Сен-Кантен пал.

Но в Нормандии французам сопутствовал большой успех. В январе 1558 г. герцог Гиз изгнал из Кале англичан, тоже не преминувших встрять в большую заваруху. Этим было покончено с реликтом Столетней войны: Кале был последним английским владением на континенте. Услышав известие об этой утрате, страшно расстроенная английская королева Мария Тюдор воскликнула, что после ее смерти слово «Кале» найдут начертанным на ее сердце. Однако она сама была одной из главных виновниц поражения: ее муж Филипп II Испанский (они жили каждый в своих владениях, Филипп посещал супругу лишь наездами) уговорил ее не тратить слишком много на оборону города - деньги пригодятся ему самому на других фронтах.

Опять начались переговоры. Мир был подписан в Като-Камбре-зи в апреле 1559 г. За Францией остались захваченные ею на севере Кале, Верден, Мец и Туль. Но она должна была уйти из Италии, включая Савойю.

***

Екатерина Медичи, королева весьма просвещенная, старалась заиметь при своем дворе первейших европейских знаменитостей своего времени - художников, музыкантов, поэтов. К таковым же относились и астрологи. Интерес к ним был непреходящ и повсеместен, заглянуть в будущее с помощью звездочетов жаждали и циничный Людовик XI, и просвещенный Франциск I, и наш, мягко говоря, неуравновешенный Иван Васильевич Грозный (тогда, говоря словами Р.Ю. Виппера, «беспокойная мысль о предвещаниях, начертанных огненными знаками на мировом своде, охватила все умы»). Екатерина была удачливей всех - в 1556 г. ей удалось приблизить к себе великого Нострадамуса.

Мишель Нотрдам (Нострадамус - латинизированное произношение) родился в 1503 г. в Провансе в семье крещеного еврея. С юности он выбрал профессию врача и прославился своим мужеством во время эпидемии чумы. * зН416 НИ- 5

В 1553 г. он стал практиковать в Ажене на Гаронне. Женился, у него родились сын и дочь. Но вдруг его заключают под стражу: святая инквизиция привлекла его к дознанию по обвинению /О в непочтительном отзыве о статуе Девы Марии. Нострадамусу удалось оправдаться, но когда он вернулся из инквизиционного трибунала домой, оказалось, что вся его семья погибла при очередной вспышке чумы.

После этого потрясения врач боролся со страшной болезнью, свирепствовавшей во всей округе, не щадя жизни. Люди стали считать его чудотворцем. За заслуги ему была назначена пенсия.

С годами успокоившись, Мишель Нострадамус опять женился - на богатой вдове, от которой имел шестерых детей. Открыл дело по изготовлению целебных снадобий.

Появилось свободное время. На чердаке он устроил обсерваторию. Всегда склонный к мистике, однажды, созерцая ночной порой светила, Нострадамус почувствовал, что ему открывают будущее «внутренний свет и голос». Раньше он был знаком с сочинениями великих мистиков-провидцев, в первую очередь немецких, а теперь сам обрел дар прорицания.

Свои предсказания Нострадамус записывал туманным, полным иносказаний стихотворным языком в форме четверостиший - катренов. Поэтического мастерства при этом не обнаружил, да не в нем и дело. Предсказанное пугающе часто сбывалось.

Не будем развивать эту тему, она достойна отдельной книги, а подобных и без того написано немало. Остановимся на том, что, приглашенный в Париж ко двору для составления гороскопов, Мишель Нострадамус сделал немало предсказаний, принесших ему мировую славу. Они касались настоящего времени и грядущих веков, народов близких и дальних, и вообще неведомо каких - только со временем открывалось, кто и что имелось в виду. Он предвидел и Наполеона, и Гитлера, и аятоллу Хомейни. Многое не сбылось - но есть мнение, что пророк иногда намеренно изрекал нечто несуразное - чтобы избежать повторной встречи с инквизицией. ^ фп§ 417

Подобной же нелепицей казалось предсказание, гласящее, что «королем скоро станет одноглазый человек». Следующее было не лучше: «Молодой лев одолеет старого на поле битвы в странном поединке, он выколет ему глаз в золотой клетке. Мучительная смерть».

И вот 1 июля 1559 г. состоялся блистательный рыцарский турнир в честь недавно заключенного мира и свадьбы дочери Генриха II Елизаветы с Филиппом II Испанским. Король Генрих, как всегда умелый, ловкий и отважный, одного за другим выбивает из седла нескольких соперников. Настал черед молодого шотландца графа Монтгомери. Наставив копья, рыцари во весь опор устремились навстречу друг другу. Когда они сшиблись и копья разлетелись в щепки, один обломок со страшной силой пробил забрало золоченого шлема («золотой клетки») короля и поразил его глубоко в глаз, выйдя из уха. В тягчайших муках Генрих II через десять дней скончался, и все это время у Франции был «одноглазый король».

…Сын Мишеля Нострадамуса вознамерился пойти по стопам отца. Однажды он предрек пожар в родном городе на определенную дату, но увидев, когда настал срок, что ничего подобного не происходит - сам попытался пустить красного петуха. За этим делом его схватили и по приговору суда обезглавили.

***

Про дальнейшее говорят кто что. Одни - что Екатерина Медичи поступила с Дианой великодушно, не стала сводить счеты со сраженной несчастьем женщиной (у нее самой оснований для неутешного горя было меньше). Другие, напротив, утверждают, что королева не допустила ее до тела мужа, а потом отобрала все подаренные им драгоценности и любимый замок Шенонсо. Но все сходятся на том, что мадам Диана де Пуатье герцогиня де Валантенуа удалилась в замок Анэ - тоже королевский подарок, сделанный еще в 1548 г. Там она и скончалась в 1566 г. в возрасте 67 лет.

Если по совести, у королевы были основания для снисхождения. Под самый конец жизни в сердце покойного короля вторглась другая женщина, может быть, даже и возобладавшая в нем над несравненной Дианой. Это была молоденькая фрейлина из окружения прибывшей в Париж шотландской королевы Марии Стюарт, нареченной невесты сына Генриха и Екатерины наследного принца Франциска.

***

Но речь пойдет не о фрейлине, а о Марии Стюарт (1542-1587 гг.). О юных годах еще одной женщины сложной судьбы и бессмертной славы (что-то многовато собралось их тогда при французском дворе).

Мария была дочерью шотландского короля Якова V и герцогини Марии Лотарингской, состоявшей в ближайшем родстве с герцогами Гизами. Отца она лишилась, едва появившись на свет - Яков умер от лихорадки.

Так девочка еще в колыбели стала королевой Шотландской. Назначенная регентшей мать с трудом удерживалась у власти, причем власти призрачной - вокруг кипе- Мария Стюарт ла борьба земельной знати, опирающейся на традиционные горские кланы. Чтобы обеспечить дочери безопасность и нормальное воспитание, Мария Лотарингская отправила ее ко французскому двору. 5- 419?.пф^ 2

Двор был великолепный, но нравы при нем… скажем так - нестрогие. Возможно, именно этим обстоятельством следует объяснить некоторое легкомыслие будущей покорительницы сердец, роковой и трагичной женщины. Но здесь же она получила и прекрасное образование, и тонкий художественный вкус - об этом позаботилась Екатерина Медичи. Девушка музицировала, в совершенстве знала латынь. Однажды по какому-то наитию она вышила на парчовом покрове латинское изречение: «В моем конце мое начало». Может быть, от Мишеля Нострадамуса передалась ей способность заглянуть за грань жизни? На протяжении веков на сценах скольких театров, на страницах скольких книг вновь и вновь воплощался ее образ, повторялся ее жизненный путь - вплоть до потрясающего страшного финала!

Марии не было еще и шестнадцати, когда король Генрих II поторопился обвенчать ее со своим сыном, дофином Франциском (1544-1560 гг.). Расчет у него был сугубо политический: утвердить французское влияние в Шотландии, прямо под боком у хронически враждебной Англии. Мало того, Генрих имел в виду, что невестка может претендовать еще и на английский престол - как прямой потомок Генриха VII. Правда, через семь месяцев после свадьбы этот трон заняла двоюродная сестра Марии - Елизавета. Но кто-кто, а французский король прекрасно знал, как переменчивы судьбы владык. Он заставил Марию Стюарт принять герб, в котором явственны были английские мотивы - и этим заронил семена ненависти к ней в сердце Елизаветы, величайшей правительницы в британской истории.

А юному дофину вряд ли приходили на ум соображения такой высокой политики - он без памяти влюбился в свою очаровательную жену (тем более, что в амурных делах она уже кое-что соображала).

Благодаря ей он сблизился с герцогами Гизами, ее дядьями (Гизы вели свое происхождение от Карла Великого и давно примеривались, как бы отобрать у Валуа корону).

***

После трагической гибели Генриха II, когда его сын стал Франциском II, Гизы сразу же вышли на первый придворный план - до этого их оставлял в тени коннетабль Монморанси. Даже мать нового короля Екатерина Медичи не могла возобладать над ними. Франциск же был вполне доволен, что кто-то обременил себя его заботами - больше времени оставалось на развлечения и на любимую Марию.

К возвышению Гизов можно отнести начало религиозных войн во Франции. Ревностные католики, они склоняли короля сурово искоренять кальвинистскую ересь - как это делал его отец. Было решено, что подлежат разрушению дома, в которых устраивают свои собрания гугеноты (это слово, которым во Франции стали именовать протестантов - сильно искаженный французский этноним, обозначающий швейцарцев, многие из которых стали горячими сторонниками кальвинизма). За одно только участие в тайной сходке полагалась смертная казнь.

Но гугенотов голыми руками уже было не взять, а тут еще Гизы допустили важную политическую ошибку. Совсем не ко времени они решили вернуть в казну имения и доходы, пожалованные предыдущими государями множеству дворян.

Среди этих ранее облагодетельствованных было немало протестантов, и не замедлил созреть заговор: его участники намеревались поднять восстание, захватить короля вместе со всем двором, после чего заставить его удалить Гизов и прекратить религиозные гонения. Но заговор был раскрыт, большинство состоявших в нем были перебиты или схвачены при попытке мятежа. Многие другие протестанты были казнены по подозрению в государственной измене без суда и следствия. ^

Однако недовольные гугеноты стали сплачиваться вокруг людей более умеренных, серьезных и весомых: это были могущественный сеньор адмирал де Колиньи и принцы Бурбонского дома - король Наварры Антуан и Луи де Конде. Они пока считали, что выход из религиозного противоречия надо искать законным путем: на Генеральных штатах и на богословских диспутах. К такому же мнению склонялись гуманистически настроенные католические епископы и верующие.

Двор вроде бы согласился на уступки. Представители сословий стали съезжаться в Орлеан на созванные после длительного перерыва Генеральные штаты. И в этот момент по приказу Гизов арестовывают прибывших туда короля Наваррского и Конде. Их чуть было не казнили, лишь благоразумное вмешательство Екатерины Медичи спасло им жизнь.

Королева-мать, воспитанная при папском дворе, была, конечно же, правоверной католичкой, но она понимала, что без поддержки протестантов ей вряд ли удастся одолеть Гизов и занять их ме сто. Она уже пыталась это сделать, опираясь на своего давнего друга при дворе Франсуа Вандома. Но тому, человеку прямому и честному, совладать с могущественными и коварными фаворитами не удалось. Екатерина, под страхом смерти, сама отправила друга (а возможно, и возлюбленного) в Бастилию, где его жизнь, как нетрудно догадаться, вскоре оборвалась.

Посреди этих событий в декабре 1560 г. скоропостижно скончался король Франциск, не успевший отпраздновать своего семнадцатилетия. В ухе образовался нарыв, развилась гангрена - и менее чем через две недели юный государь скончался.

Его вдова, такая же юная королева Мария Стюарт, в слезах отправилась в свою Шотландию, полную религиозных раздоров и смут. Она ведь была законной шотландской королевой. Ее ждали годы, полные борьбы, любви и несчастий. И гибель на эшафоте.

РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ

ДО И ПОСЛЕ ВАРФОЛОМЕЕВСКОЙ НОЧИ

Французский престол перешел к другому сыну Екатерины - десятилетнему Карлу IX (1550-1574 гг.), а сама она за его малолетством стала регентшей. На многие годы забрала она бразды правления в свои руки - хотя Гизы остались весьма значительными фигурами при дворе. А что? Люди толковые. Екатерина никогда не пренебрегала долгосрочными интересами ради сиюминутных эмоций, пусть даже эмоции эти вызваны возможностью отомстить.

Были проведены собранные в Орлеане Генеральные штаты. Сторонники перемен в церковных делах (не путать с протестантами) оказались там в большинстве. Звучали призывы употребить церковные имущества в общественных интересах: продать их, и одну треть от выручки употребить на поддержание храмов, а другую - на благотворительность.

Горожане и дворянство высказались в пользу регулярного созыва штатов: чтобы на них решались вопросы войны и мира и утверждались налоги и подати. И действительно, в ближайшие 30 лет этот орган, обеспечивающий некоторый контроль общества над правительством, собирался не раз.

Правой рукой Екатерины Медичи стал назначенный ею канцлер Лопиталь. Политику он проводил взвешенную. Готов был выполнить требования штатов. Признав, что дефицит государственного бюджета огромен, призвал их создать особую комиссию для обсуждения государственного положения. По другим вопросам тоже считал необходимым устраивать совместные совещания.

Канцлера Лопиталя удручал религиозный кризис. Он стоял на плюралистической позиции: «Ножом ничего не сделаешь против Духа». Это были смелые слова, так же как и такой призыв: «Устра ним эти дьявольские названия папистов, гугенотов, лютеран, будем зваться только христианами!».

Он считал, что не дело государства решать, какая вера лучше. Его задача - чтобы все люди уживались в мире под охраной законов. Была сделана попытка начать диалог разных вероисповеданий: в присутствии двора прошел богословский диспут, на котором ученик Кальвина Бэз и другие протестантские проповедники вступили в дискуссию с кардиналом Гизом и иезуитами, которых Гизы (среди них было немало церковных иерархов) впервые допустили во Францию.

Лопиталем был издан «Январский эдикт» 1562 г., по которому протестантам было обеспечено открытое отправление богослужений вне городов и право собраний в частных домах, а назначение на любые государственные должности не должно было зависеть от вероисповедания кандидата.

***

Возможно, канцлеру и удалось бы примирить общество на началах уважения свободы совести. Но, видно, многовато ненависти накопилось в сердцах людей: чтобы все благие намерения оказались тщетны, достаточно было одного чрезвычайного происшествия.

В местечке Васи герцог Франсуа Гиз, проезжая с отрядом мимо деревенского сарая, где собрались на свой молебен окрестные гугеноты, не смог стерпеть донесшегося до его слуха пения протестантских псалмов. Католики набросились на безоружных людей, более 60 человек было убито. В ответ гугенотские дворяне стали собирать свои вооруженные отряды, и возможность мирной дискуссии ушла в прошлое. Во главе обеих партий встали люди непримиримых крайних взглядов.

Регентша отправила Лопиталя в отставку и взяла на себя всю полноту политической власти. Католическую армию возглавили герцог Гиз, коннетабль Монморанси, а также переметнувшийся в их стан король Антуан Наваррский. Вождями гугенотов были принц Конде и адмирал де Колиньи. Их армия была не так многочисленна, как католическая, но обладала высокой боеспособностью.

Бились ожесточенно. Существует мрачный афоризм: «Война гражданская отличается от просто войны на столько же, на сколько просто война отличается от просто мира». А тут еще не просто гражданская, а религиозная. Прекрасный повод под видом праведного гнева на «богоотступников» или «приспешников дьявола» дать выплес* 424 3 нуться своим звериным инстинктам. Дикие расправы с пленными и с иноверцами из числа жителей стали делом обыкновенным (если есть желание - посмотрите леденящие душу гравюры Жака Калло «Бедствия войны». Они хоть и навеяны событиями более поздними, но вполне могут служить иллюстрацией и к описываемой кровавой усобице). В ход пошли наемники, набираемые где только можно: испанцы, швейцарцы, немецкие ландскнехты. Чтобы платить им, все население контролируемых областей облагалось поборами.

При осаде Руана погиб Антуан Наваррский, но герцог Франсуа Гиз довел дело до победного конца. После этого он одержал важную победу при Дре, но на пути к Орлеану пал от руки псевдоперебежчика - гугенота, подосланного адмиралом Колиньи. Потеряв своих лучших полководцев, католики стали терпеть поражения.

В марте 1563 г. в Амбуазе был заключен мир. По его условиям протестантам пришлось поступиться многими своими правами - в целом успех все же чаще сопутствовал их врагам.

Карл IX к тому времени достиг совершеннолетия, но по-прежнему правила его мать, а он во всем с ней соглашался. По отзывам современников, в короле уживались ум ребенка и повадки не по годам испорченного юноши. Он носился по всем королевским лесам, охотясь на оленей, громогласно трубил в рог и выучился на удивление метко стрелять. Были в нем и конструктивные задатки: с увлечением работал в кузнице, которую устроил себе в Лувре. Пробовал также писать стихи в стиле Ронсара (в чем в чем, а в культурном влиянии на всех окружающих Екатерине Медичи не откажешь). По натуре Карл был довольно добродушен, но на него находили приступы ярости, во время которых он был способен на любую жестокость.

Мир продлился недолго. В 1565 г. Карл отправился на объезд своего королевства в компании матери, братьев и Генриха Наваррского (сына погибшего ренегата короля Антуана, будущего короля Генриха IV). Гугеноты, по приказу Колиньи, попытались пленить путешественников, но охранявшие их швейцарцы оказались на высоте.

Этого было вполне достаточно, чтобы опять приступить к выяснению отношений на полях сражений. И опять Фортуна со злой улыбкой меняла свои симпатии. Сначала побеждали католики, был взят в плен и убит протестантский лидер Конде. Но, дойдя до укреплений Ла-Рошели, королевские войска покатились вспять.

В 1570 г. было заключено новое мирное соглашение: гугеноты получили все, чего добивались - свободу совести и богослужений. В сердцах, однако, мира не было - все вели себя настороженно.

Кто какими мотивами руководствовался в последующих событиях - область творческой фантазии авторов исторических романов. Правительница Екатерина Медичи решила выдать свою дочь Маргариту («королеву Марго») замуж за молодого протестанта Генриха Наваррского, своего партнера по памятной познавательной прогулке. Его мать, наваррская королева Жанна приняла сватовство доброжелательно - как-никак, несмотря на религиозные противоречия (она, в отличие от мужа, сохранила верность своей кальвинистской религии), это льстило. А мадам Екатерина умела развеять все сомнения и ублажить людское самолюбие.

На готовящуюся свадьбу стали съезжаться вожди протестантов. Король Карл заключил Колиньи в объятия, признался, что это счастливейший день в его жизни. Сердце старого гугенота оттаяло - его ввели в Королевский совет, осыпали подарками, государь называл его не иначе, как отцом.

Радостно встречали и других протестантских лидеров, праздник следовал за праздником. Во время одного из них (в начале июня 1572 г.) королева Жанна простудилась, заболела воспалением легких и через неделю скончалась. Конечно же, не обошлось без слухов - шептались, что Екатерина преподнесла будущей сватье отравленные перчатки.

18 августа 1572 г. состоялось бракосочетание, сыграли свадьбу. А через четыре дня Колиньи, возвращаясь от короля, был ранен выстрелом из аркебузы, но не тяжело. Карл был неподдельно возмущен и расстроен, велел принять срочные меры безопасности.

Все парижские заставы, кроме двух, были закрыты, а гостям-гугенотам предложили поселиться в кварталах поблизости от места пребывания Колиньи. Объясняли это тем, что так легче будет уберечь их от досадных случайностей. Приближенные адмирала делились с ним своими опасениями, торопили покинуть столицу - но тот будто не слышал. Не взволновался он и тогда, когда специально отряженные королевские служащие стали обходить дома и составлять списки находящихся в них гугенотов - опять же в интересах обеспечения безопасности.

Поздно вечером 23 августа швейцарцы по приказу Генриха Гиза оцепили Лувр. Толпы католиков стали стекаться к ратуше. Там купеческий старшина Жан Шарон в пламенной речи призвал единоверцев отомстить проклятым гугенотам за все их преступления против ?? 426 5°^^ * религии и государства. В полночь ударили в набат колокола церкви Святого Германа и началась Варфоломеевская ночь (грядущий день был днем памяти святого Варфоломея).

Пока на улицах, на площадях и в жилищах царили неистовая бойня и погром, пособники Гизов спешили расправиться с гугенотской верхушкой. Колиньи убили на дому, его труп выбросили в окно к ногам Генриха Гиза (отец которого был зарезан по приказу адмирала).

В Лувре была перебита вся свита зятя Екатерины - Генриха Наваррского. Потерявшие стыд и совесть придворные дамы и юные фрейлины при свете факелов любовались статью убитых молодых протестантов: их трупы были раздеты догола мародерами. Король, впавший в чрезвычайное возбуждение, с присущей ему меткостью палил из окна по своим ищущим спасения подданным из мушкета.

Самого Генриха Наваррского пощадили, взяв с него обещание вернуться в католичество. Посовещавшись, к такому решению пришли Екатерина Медичи и ее сыновья: король и его брат герцог Анжуйский.

В эту ночь погибло около двух тысяч гугенотов, в их числе большинство военных командиров. Трупы несколько дней свозили на берег Сены и сваливали в воду. Королевские глашатаи повсюду оповещали, что протестанты готовили мятеж, а Колиньи втирался в доверие к королю, чтобы подбить его двинуться в Нидерланды на помощь восставшим против испанского владычества протестантам. Волна погромов прокатилась по всей Франции, их жертвами стали не менее 30 тысяч человек (по некоторым оценкам, до 100 тысяч).

***

Политической выгоды это преступление не принесло никакой. Гугеноты только озлобились и решительнее взялись за оружие. Но во вновь развернувшихся боевых действиях перевеса ни на чьей стороне не было. В 1573 г. король подписал эдикт, по которому протестантам предоставлялась свобода богослужений в городах Ла-Рошели, Ниме и Монтобане, а также во владениях протестантских сеньоров. Свобода совести и право молиться в своих домах были узаконены повсюду.

В следующем году у короля Карла обострилась грудная болезнь, и он скончался, не дожив до 24 лет. Смерть его не была легкой. Он непрерывно дрожал, метался, ни в каком положении не находя покоя. По некоторым свидетельствам, проклинал тех, кто подбивал его на убийства.

***

Третий сын Екатерины Медичи вступил на трон - Генрих III, ее баловень (1551-1589 гг., правил в 1574-1589 гг.).

Сначала - краткий, но увлекательный экскурс по его предшествующему жизненному пути. Жизнерадостный и общительный, Генрих умел нравиться людям. Как и все дети Екатерины Медичи, был хорошо образован, любил поговорить о литературе, мастерски фехтовал, танцевал и музицировал. И подобно братьям и сестрам, был несколько неуравновешен, порою капризен. Крепким телосложением не отличался, но как всякий дворянин, с раннего детства занимался физическими упражнениями и набрал подобающие боевые кондиции. Хотя войной никогда не увлекался - предпочитал светские радости жизни.

А воевать пришлось уже в возрасте шестнадцати лет. И не как-нибудь, а сразу в чине генерал-лейтенанта. Юный воевода отличился двумя важными победами над гугенотскими армиями, хотя главное командование осуществляли, конечно, люди более опытные.

Вернувшись в Париж в сиянии воинской славы, принц предпринял несколько успешных атак и на амурном фронте. А к шестнадцатилетней Марии Клевской, родственнице герцога Гиза, он испытал подлинное чувство и не прочь был пойти с нею к алтарю. Но тут пришлось столкнуться с малоприятными реалиями: жениться по любви редко когда могут себе позволить не только короли, но и прочие члены королевской фамилии. Во-первых, Мария была протестанткой, а во-вторых и главных - Екатерина замыслила пристроить любимого сыночка на польский трон. Чтобы устранить помеху, она поспешила выдать Марию Клевскую за принца Конде.

Когда после Варфоломеевской ночи возобновились религиозные войны, Генрих принял командование над армией, осаждавшей главный оплот гугенотов Ла-Рошель. Он провел несколько штурмов - решительных, но неудачных, а потом вдруг заключил с противником мир на очень выгодных для него условиях.

Разгадка была простой. Польские сторонники французского принца провели в сейме большую работу: не скупились ни на подарки знати, ни на обещания дворянству дополнительных привилегий (как будто их и без того не хватало - неуправляемость шляхты в конце концов и погубила страну). Польский трон в то время считался весьма престижным (в составе королевства были Украина и Белоруссия, а Пруссия платила Польше дань, будучи ее вассалом), поэтому, когда до Генриха дошла весть о его избрании, он по-быстрому свернул ратные дела и отправился в далекий путь. В феврале 1574 г. в Кракове был торжественно коронован польский король из династии Валуа.

Но к исполнению государственных обязанностей Генрих так и не приступил. Пять месяцев прошли в пирах и звуках веселой мазурки, как вдруг прибыл гонец с родины: там скончался его брат Карл IX. Долгими размышлениями свежеиспеченный монарх славянской державы себя не обременял и на этот раз: ночью, тайком, с небольшой свитой он буквально сбежал из Кракова. А провались она, эта Польша! В сентябре он был уже французским королем Генрихом III.

***

Первой его заботой было развести Марию Клевскую с принцем Конде - ее образ не вытравили из сердца ни годы, ни тысячи покрытых в бешеной скачке верст, ни короны. Юридические процедуры шли к завершению, как вдруг Мария умирает от преждевременных родов.

Горе Генриха беспредельно. Узнав о случившемся, он свалился в обморок и три дня не вставал с постели. Когда же появился наконец на людях, на него было страшно смотреть. В знак траура король пришил повсюду к своей одежде изображения маленьких черепов. Они щерились даже со шнурков его ботинок.

Чтобы избавиться от скорбного настроения, государь не придумал ничего лучшего, как удариться в разгул с первейшими придворными красавицами. А потом на него вдруг что-то нашло («вдруг» с ним случалось часто), и он обратился на путь истинный. Избрал себе в невесты кроткую и добродетельную девицу Луизу де Водемон, дочь Лотаринского герцога - которую видел до этого только один раз, и то мельком. Сам же на Рождество отправился в Авиньон, где босиком, в рубище, со свечой в руке во главе длинной процессии придворных совершил покаянное шествие. В конце его вместе с группой других молодых энтузиастов подверг себя самобичеванию.

В феврале 1575 г. состоялась коронация, а еще через несколько дней Луиза де Водемон стала королевой. Всего двенадцать месяцев минуло с краковских торжеств. Да, плотно спрессовались события его жизни в эту годину!

Совершив подвиг покаяния и став семьянином, король принялся откровенно сибаритствовать - всецело предался безмятежной неге и лени. Наверное, такой образ жизни лучше всего соответствовал его натуре. Архиепископ Франгепани пытался оторвать его от непреходящей праздности, но тщетно. По словам прелата, «в свои 24 года король почти все время проводил дома и очень много в кровати. Его надо сильно припугнуть, чтобы заставить что-то сделать». Делится впечатлениями венецианец Жан Мишель: «Большую часть своего времени король проводит в обществе дам, благоухая духами, завивая себе волосы, надевая разные серьги и кольца». Согласно другому свидетельству, он еще и подкрашивал свои рыжие волосы в черный цвет, подводил брови и даже пользовался румянами. В довершение окружил себя красивыми молодыми людьми - миньонами («любимчиками») и души в них не чаял. По поводу всего этого шептали всякое, конечно же, были подозрения, что государь сменил или расширил сексуальную ориентацию. Но вряд ли такое имело место быть. Королевские миньоны были людьми мужественными, отличившимися в сражениях, большинство из них были женаты. А в 1578 г. они приняли участие в знаменитой крупномасштабной дуэли, в которой почти все погибли. С тех пор король постоянно имел при себе волосы своего любимца Коклюса и тяжко вздыхал, когда кто-то произносил его имя.

Скорее, такую нестандартность можно отнести к тому, что где-то с середины 70-х годов Генрих стал давать волю своим причудам. * 430 ни- * Избегая приличествующих дворянину турниров и охоты, он страстно предавался детским забавам, вроде бильбоке. Очень любил обезьянок, попугаев, маленьких собачек - у него их были сотни.

После тридцати лет усилилась тяга к религии и подверженность суевериям. Еще в 1579 г. король и королева совершили паломничество по святым местам, моля Бога о ниспослании им наследника (их молитвы оказались тщетны). После 1583 г. Генрих, все чаще впадавший в меланхолию, стал подолгу проживать то в одном, то в другом монастыре. Вставал затемно, выстаивал длинные службы, питался скудно - по монашескому рациону. А однажды поутру вдруг приказал убить всех содержащихся в его зверинце львов, быков и медведей: во сне ему привиделось, что его терзают и пожирают львы.

***

А государю Генриху III давно бы надо было всерьез приниматься за государственные дела. Его властолюбивая мать Екатерина Медичи старела, а обстановка в стране становилась все более напряженной.

Этому немало способствовал очередной мир, заключенный с гугенотами в 1576 г. в Болье. Во главе их стояли тогда Генрих Наварр-ский, после Варфоломеевской ночи не надолго задержавшийся в лоне католичества, и брат короля Франциск (ему так было выгодней).

По условиям мирного договора протестантские лидеры получали как бы зоны влияния: королевский брат - Анжу, Генрих Наварр-ский - Гиень, принц Конде - Пикардию. Гугеноты добились свободы богослужения (но только не в Париже и не при королевском дворе). Король передал им восемь крепостей. Все конфискованные у гугенотов владения возвращались прежним хозяевам. Враги католической церкви получили многое из того, чего добивались - а верные ее сыновья не хотели с этим мириться.

Организация гугенотов внутри всего королевства ширилась и крепла. Многие их публицисты, особенно родом из Женевы, выступали против неограниченной монархии, резко осуждали царящие в стране порядки и утверждали, что такая критика - право и долг подданных. Неограниченно правит только Господь Бог, государи же - это его земные вассалы, и если эти вассалы ведут себя не по-божески, народ имеет право их свергнуть. Большие надежды возлагались на народное представительство, на Генеральные штаты: если король встанет на путь тирании, его может устранить это традиционное собрание трех сословий. Утверждалось, что подобные учреждения существуют уже во всех государствах, «кроме Московии и

431 *

Турции, которые должно считать не государствами, а соединениями разбойников».

Но наряду с такой озабоченностью общегосударственного масштаба, проявлялась иная тенденция. Знать, богатые города стремились использовать обособленность сторонников Реформации от остального общества для того, чтобы создать (а в случае сеньоров - воссоздать) в отдельных регионах практически независимые государственные образования. Это был явный сепаратизм. Отчасти его уже удалось реализовать на юге, в Лангедоке - с его имеющим давнюю историю культурным своеобразием (в Беарне кальвинизм стал даже господствующей церковью), и на западе, где приморский город Ла-Рошель жил, как самостоятельная торговая республика.

Зачастую гугенотские дворяне вели себя в своих поместьях как дремучие феодалы. Опять стали в ходу рыцарские усобицы и наезды. Местные владетели по своему усмотрению правили городами и селами, затевали конфликты с правительством - чтобы потом примириться с ним за приличное вознаграждение. На более высоком уровне военные губернаторы областей присваивали себе княжеские права: вели переговоры с иностранными державами, не обращая никакого внимания на Париж, и так же своевольно выстраивали отношения с религиозными партиями.

***

Ситуацию особенно накаляло то обстоятельство, что организацию, подобную протестантской, стали создавать и католики - причем помимо правительства.

Если в начале Реформации у католической церкви не было деятелей, способных соперничать с протестантскими проповедниками в религиозной страстности, красноречии и богословской подготовке, то после появления во Франции иезуитов положение изменилось. Братья ордена, наряду с неразборчивостью в средствах во имя достижения цели, отличались высокой ученостью. Под их влиянием духовенство обновилось, в церквях зазвучали горячие проповеди, появились умные и смелые полемисты, выступавшие в печати. Они тоже не побоялись заявить, что народ имеет право на восстание в случае, если его государь недостаточно твердо защищает святую церковь.

В 1576 г. ревностные католики создали Священную Лигу, главной задачей которой была беспощадная борьба с гугенотами. Во главе ее встал Генрих Гиз. Больше всего сторонников («лигистов») у нее было на севере и востоке страны, а главным оплотом стал Париж, где разместился «центральный комитет».

Во вновь разгоревшейся вооруженной борьбе враждующие партии широко пользовались иностранной помощью. На стороне гугенотов были немецкие протестантские князья и Англия, католиков поддерживал испанский король Филипп, который открыто посылал им на помощь свои войска (идти им было недалеко и с юга, и с севера: в Нидерландах все шире разворачивалась под религиозными кальвинистскими знаменами освободительная война, и туда была переброшена значительная испанская армия под командованием герцога Альбы).

По французским дорогам рыскали банды одичавших наемников, безжалостно разоряющих села и небольшие города и без разбора веры проливающих кровь. Во многих областях пустели поля, запускались виноградники. Бедствовали ремесла: технологически сложные производства шелка, сукна, стекла, фаянса, художественных изделий сократились наполовину. Закрывались типографии. Луч- Нападение наемников ший в стране издательский дом на крестьян Этьенов вынужден был перебраться в Женеву.

Лига не была союзником королевской власти. Хотя Генрих III и участвовал в борьбе с гугенотами, лигисты не забыли договор 1576 г., а главное, они не могли спокойно смотреть, какую беззастенчивую финансовую политику проводит королевское правительство и как дорого обходится она народу.

" Правительство занимало деньги у богатых городов, особенно у Парижа, не представляя, как будет их отдавать. Чиновникам не доплачивалось жалованье, у церковных иерархов вымогались большие суммы под видом добровольных пожертвований. Все и так дорожало, а правительство облагало наиболее ходовые товары новыми косвенными налогами. Причем отдавало их сбор на откуп компаниям дельцов, а те вступали в сговор с высшими чиновниками и придворными - ближайшими к королю людьми.

Парижане высказывали королю свое недовольство еще в 1575 г., и в первую очередь из-за того, что правительство неразумно использует средства: «Французский народ, вместо того, чтобы в довольстве жить в могучем государстве/стал самым несчастным на свете…

Гнев Божий против Франции виден в том, что всюду воцарилась распущенность: церковные доходы идут в руки развращенных светских лиц, в судах нет правды и господствует полная продажность, налоги стали невероятно тяжелы».

Но руководители Лиги, справедливо осуждая королевскую власть, зачастую, наподобие гугенотских сеньоров, склонялись к сепаратизму. Все это грозило тем, что Франция превратится в нетвердое сообщество полунезависимых княжеств, в какое превратилась уже Германия.

***

Вскоре Лига, благодаря в первую очередь пропаганде приходских священников, стала настолько массовой, что король начал побаиваться этой силы, находящейся в руках герцога Гиза. Отнестись к ней как к незаконной тайной организации было бы нелепо, и Генрих III принял решение весьма разумное: провозгласил, что всецело стоит на стороне добрых католиков, своих верных подданных, и объявил себя главой Священной Лиги. Договор с протестантами, подписанный в Болье, был объявлен недействительным. В сражениях королевская армия добилась некоторых успехов, и новый мир для гугенотов был куда хуже прежнего.

В стране на несколько лет установилось тревожное относительное затишье, но в 1584 г. грянул удар грома. Скончался младший брат короля Франциск, было ясно, что у самого государя детей уже не будет, и самым правомочным претендентом на престол стал один из предводителей протестантов Генрих Наваррский.

Лига встала на дыбы. Генрих Гиз вступил в переговоры с испанским королем, заключил с ним союз, а наследником был объявлен Карл Бурбонский (дядя Генриха Наваррского).

Король Генрих III растерялся. Его мать Екатерина Медичи после смерти третьего сына совсем сдала, и теперь рядом не было человека, который принял бы за него решение. Король сделал чрезвычайно резкое телодвижение: желая привлечь к себе католиков, большинство которых считало истинными своими вождями Гизов, он подписал в 1585 г. Немурский эдикт. В нем католическое вероисповедание объявлялось единственно допустимым на территории французского королевства, а приверженцы всех других религий подлежали смертной казни. Генрих Наваррский был лишен права наследования престола.

Но симпатий к королю у католиков не прибавилось. В октябре 1587 г. в битве при Кутра королевская армия была разгромлена гугенотами под командованием пораженного в правах наваррца, католический полководец герцог Жуайез погиб. Католики считали главным виновником поражения короля, обвиняя его в прежней мягкости к протестантам, которая теперь представлялась как измена религии, и не верили тому, что он был чистосердечен, подписывая Немурский эдикт.

Когда через два месяца после поражения Генрих III вернулся в Париж, его встретили враждебно. Среди городских низов - мелких лавочников, ремесленников, подмастерьев, поденщиков - зрело открытое возмущение. Когда король приказал повесить одного адвоката, назвавшего его в своем памфлете «величайшим лицемером в мире» - люди целовали руки и ноги казненного. Буржуа образовали «совет шестнадцати», призванный взять всю городскую жизнь под свой контроль. Такие же советы стали создаваться в других северных городах, где сильны были позиции Лиги.

Генрих III боялся, что в такой обстановке прибытие в Париж Гиза может привести к всеобщему восстанию, а потому запретил ему въезд в столицу. Однако Гиз как ни в чем не бывало нарушил запрет: в мае 1588 г. он был встречен ликующими толпами парижан. Тогда король попытался ввести в город войска. Но горожане взялись за оружие и перегородили улицы баррикадами из повозок, каменных плит мостовых и чего ни попало. Солдаты оказались в окружении и сдались. Баррикады выросли и вокруг Лувра. Как ни убеждал Генрих Гиз своего коронованного тезку, что для него нет никакой опасности, тот предпочел бежать в Шартр.

Началась политическая агония монарха. Гиз чувствовал себя в Париже повелителем. Знатоки истории прилюдно говорили, что хорошо бы королю Генриху последовать примеру последнего из Меро-вингов Хильдерика, удалившегося в монастырь и оставившего трон «тому, кто действительно правит» - майордому Пипину Короткому. Сестра Генриха Гиза герцогиня де Монпансье всегда была готова посодействовать в этом своему государю - она носила на поясе ножницы, чтобы выстричь ему тонзуру.

Но короля еще хватило на то, чтобы нанести коварный удар. 23 ноября 1588 г. он пригласил Гиза к себе в Блуа, и когда герцог подходил к его кабинету - на него набросилось сразу 45 человек придворных. Под градом ударов шпаг и кинжалов «тот, кто действительно правит» испустил дух. Его брата кардинала схватили и прикончили на следующий день. Вспоминалась ли им перед смертью Варфоломеевская ночь? Вряд ли, да и происходило все очень быстро.

Пред ликом веков - лучше бы королю самому пасть под этими кинжалами. Его проклинали весь Париж и вся католическая Франция, в церквях служили молебны о его погибели. Главою Лиги пари

435

жане провозгласили герцога Карла Майенского, брата убитых Гизов, а королем - Карла Бурбонского.

Генрих III принял еще одно оригинальное решение - впрочем, ему ничего другого, по-видимому, и не оставалось, - он стал искать помощи у гугенотов. В апреле 1589 г. он встретился с Генрихом Наваррским и признал его своим наследником. Папа римский сразу же отлучил вконец запутавшегося короля от церкви. Для религиозных фанатиков он стал исчадьем ада, которое надо побыстрее отправить восвояси.

Но король еще на что-то надеялся. Оба Генриха двинули свое соединенное войско на столицу и приступили к осаде. 1 августа монах Иаков Клеман пробрался в их лагерь, якобы с важными вестями для короля. Тот принял его, а монах сначала протянул ему какие-то бумаги, потом нанес неожиданный удар кинжалом в живот. Генрих сумел оттолкнуть убийцу и вырвать кинжал из своего тела, вбежавшая стража изрубила Клемана. Но раненному легче от этого не стало: на следующий день последний король из династии Ва-луа отдал Богу душу.

Екатерине Медичи не пришлось услышать о смерти хотя бы этого, любимого своего сына - она скончалась на несколько месяцев раньше.

ОН СЛАВНЫЙ БЫЛ КОРОЛЬ

Жил-был Анри Четвертый, Он славный был король. Вино любил до черта, Но трезв бывал порой. Ля-ля, бу-бум, ля-ля, бу-бум…

Ну и так далее. Кто не смотрел «Гусарскую балладу», кто не слыхал этой иронично-бесшабашной песенки? Но не все знают, что Анри - это французы сами своих так называют, а для нас это Генрих, а Анри Четвертый - тот самый не раз уже помянутый Генрих Наваррский и есть. Герой романов Дюма и Генриха Манна, и многих других романов, да и сам он на романы был мастак. «Еще любил он женщин, и знал у них успех. Победами увенчан, он жил счастливей всех». Ну, конечно же, не счастливей всех. А если и был все-таки счастлив, счастье это было трудным. i -$Н 436 *

Генрих IV (1553-1610 гг., король Наварры в 1562-1610 гг., король Франции в 1589-1610 гг., реально на престоле в 1594-1610 гг.) родился в аристократической, даже королевской кальвинистской семье (и титул короля Наваррского, и герцогский Бурбонский дом, к которому принадлежал Генрих, входили в сложную династическую систему Валуа, но Бурбоны были побочной ее ветвью).

Убежденной кальвинисткой была его мать королева Жанна На-варрская, а ее муж король Антуан Наваррский, как вы помните, перешел в лагерь католиков, прельщенный милостями Карла IX. Неплохой полководец, он получил высокое звание генерал-лейтенанта, но вскоре погиб в бою со своими прежними единоверцами.

Как ни старалась овдовевшая Жанна воспитать сына более стойким протестантом, этого ей не удалось. Мальчик вырос при парижском дворе, воспитатели-католики усердно наставляли его в истинной вере, в том числе розгами - и незрелый наваррский принц последовал примеру отца. Однако после смерти короля Антуана, немного повзрослев, он вернулся к кальвинизму - вероятно, вняв настояниям матери.

Генрих освоился во дворце, и к нему привыкли. Лувр был хорошей школой постижения людских взаимоотношений, особенно изощренных интриг, а Генрих умел наблюдать и осмысливать. Екатерина Медичи тоже пристально приглядывалась к подростку, потом к молодому человеку. Нрава он ей показался подходящего, а главное, его женитьба на ее дочери могла примирить враждебные религиозные партии. Королева Жанна тоже не была против, и в августе 1572 г. повенчались раб Божий Генрих Наваррский и раба Божья Маргарита Валуа.

Свадебные торжества завершились Варфоломеевской ночью, во время которой молодожен чуть было не присоединился к тысячам других гугенотов, легкомысленно доверившихся слову короля и съехавшихся в Париж. %

***

Генрих, снова принявший католичество, а со смертью отца и матери ставший королем Наваррским, жил теперь в Лувре на положении почетного пленника и королевского зятя (каким он был мужем - читайте лучше у вышеупомянутых великих писателей). Так продолжалось четыре года, всем казалось уже, что он свыкся с такой жизнью и ему не до политики. Но в феврале 1576 г. Генрих отправилСя на охоту и сбежал с небольшой группой сообщников.

Пробравшись в Анжу - один из оплотов кальвинизма, он в очередной раз сменил веру и стал одним из вождей сражающихся гугенотов. Последовали победы, поражения, мирные соглашения, нарушения их - всего этого было много. Генрих набрался боевого и политического опыта, а однажды во время поспешного отступления получил пулю в мягкое место.

Расставшись, муж и жена не очень тосковали друг без друга, по количеству любовных историй они могли бы посостязаться. Во Франции долго пошучивали на тему, сколькими же бастардами одарил неутомимый государь Генрих все сословия своего королевства.

Однако в 1578 г. к Генриху в Наварру по каким-то своим соображениям прибыла теща Екатерина Медичи и привезла с собой Маргариту. Казалось, возможно примирение и дворов, и мужа с женой. Но Генриха больше заинтересовала фрейлина супруги Франциска де Монморанси. Через полтора года мать с дочерью вернулись в Париж, а Генрих по их отъезде всерьез влюбился в Диану д'Андуэн, прозванную Прекрасной Коризандой.

Это был роман на многие годы, Коризанда исполняла роль королевы при наваррском дворе. Помимо красоты и ума, эта женщина отличалась мужеством и бескорыстием. Генрих намеревался заменить «исполнение обязанностей» возведением возлюбленной в подлинный ранг королевы - путем законного брака (мнение святейшего престола на этот счет ему, как протестанту, было, разумеется, безразлично). Но друзья, суровые кальвинисты Тюренн и д'Обиньи, сумели отговорить его. Наверное, оно и к лучшему - для всех. Они знали своего предводителя лучше, чем он сам себя знал: к 1589 г. Генрих охладел к подруге.

***

Это был кризисный год. Король Генрих III после убийства Гизов намертво рассорился с Лигой и объявил наследником Генриха Наваррского. Лигисты-парижане провозгласили своим предводителем герцога Майенского, а королем - дядю Генриха Карла Бурбонского. Столковавшиеся Генрихи идут на Париж, но фанатик-монах убивает французского короля… Об этом мы уже говорили.

Гугеноты сразу объявили своего главу королем Франции. Но католики из его лагеря заявили, что они считают его законным наследником, но государем признают только после того, как он вернется в католичество.

К этому гугенотский король был пока не готов. Как не готов был штурмовать Париж - не хватало сил. Он предпочел отойти в Нор*:-зН 438 NN * мандию. Герцог Майенский устремился за ним, и у замка Арк произошел жаркий бой. Генрих выказал отчаянную храбрость и, хотя у него было втрое меньше людей, одержал важную победу.

Опять марш на Париж. Армия некоронованного короля уже захватила и разграбила предместья на левом берегу Сены. Но дальше дело не пошло и на этот раз. Генрих (будем звать его все же и Генрихом IV) обосновался неподалеку - в Туре.

Всякий, кто видел его хотя бы раз, не мог не призадуматься: а чем не король? Красив, строен, обходителен (роста, правда, среднего - но трон возвышает человека). В бою отважен, после боя весел и добродушен. Уж никак не сравнить с прежними странноватыми субъектами, сыновьями итальянки Екатерины Медичи. А люди, близкие к политике, знали, что это человек дальновидный, с благородными помыслами и прямой душой - интриганов Генрих ненавидел.

Король еще прежде пообещал, что после его восшествия на престол гугеноты новых прав, сверх обретенных, не получат. Это устраивало практически всех, по крайней мере, была гарантия, что в чужую веру никого не погонят. К тому же очень многие, устав от затянувшихся невзгод, стали равнодушны к религиозным различиям. Все мы дети Христовы, и побыстрей бы все это кончилось…

Весной 1590 г. под Иври Генрих IV опять сошелся в бою с герцогом Майенским. По словам очевидца, он «бросился в битву с отвагой средневекового рыцаря». Успех был полный: армия герцога разбежалась, понеся большие потери (пало около тысячи одних только кавалеристов) и лишившись артиллерии.

Казалось, исход предрешен, Париж вряд ли мог теперь устоять. Но вмешался испанский король Филипп II: признав повелителем Франции Карла Бурбонского, он двинул на Генриха войско из Нидерландов. Осада с Парижа была снята.

Генрих тем временем получил значительную помощь от врага Филиппа - Елизаветы Английской, набрал наемников и захватил несколько крепостей. Война затягивалась.

В 1593 г. в Париже собрались Генеральные штаты, созванные герцогом Майенским. Он предполагал, что на них будет избран новый король, и непременно католик. Но многие депутаты придерживались той точки зрения, что наибольшие права - у Генриха Наваррского. Поспорить с ним в этом могла только дочь Филиппа Испанского Изабелла - по матери она доводилась внучкой Генриху П. Но женщины по закону давно уже были исключены из престолонаследия, а пересмотреть это положение было бы очень непросто. К тому же испанка на французском престоле - это как-то щелкало по зрелому уже национальному самолюбию.

439 §пф^ *

И тогда Генрих сделал решительный шаг, позволивший многим избавиться от сомнений: 23 июля 1593 г. он объявил, что переходит в католичество, поскольку это религия большинства французского народа. На возражения недовольных приближенных-гугенотов король отшутился крылатой фразой: «Париж стоит мессы» (протестанты из своего богослужения мессу, важнейшую часть католической службы, исключили). Надо думать, принимая это решение, больших душевных терзаний он не испытывал: менять веру было ему не впервой, по мировоззрению он был вольнодумцем, и его уверенно можно было причислить к той части французского народа, которая считала, что вероисповедная разборка слишком затянулась.

Через день он уже присутствовал на службе в соборе Сен-Дени, где епископ Буржский торжественно объявил о возвращении блудного сына в лоно матери - католической церкви (конечно, не в таких выражениях). Напрасно герцог Майенский уверял парижан, что все это комедия. Не послушавшись его запрета, тысячи горожан устремились в Сен-Дени приветствовать своего государя.

Но на это раз Генрих в Париж не спешил. Он слишком был уверен в своих силах, чтобы действовать скоропалительно и ставить на карту слишком много (хорошо зная, насколько значимым может быть одно-единственное поражение, и не раз участвуя в сражениях, в которых был бит заранее предсказанный победитель). Столичные вельможи и так один за другим переходили на его сторону, а сам он подчинял себе крепость за крепостью, город за городом, провинцию за провинцией.

Предпочитал действовать бескровно. Наделял знать почетными титулами, давал права городам, был щедр на материальное поощрение: назначал пенсии, оплачивал чужие долги, просто раздавал немалые суммы.

Наконец, 22 марта 1594 г. государь Генрих IV, первый из династии Бурбонов, без боя вошел в столицу своего королевства Париж (правда, торжественной встречи не было). ? 440 5

Но в июле 1595 г. произошло большое сражение с закоренелым недругом герцогом Майенским. Генрих одержал победу, отобрал у герцога его владение - Бургундию, а потом заключил с ним весьма великодушное соглашение.

Папа Климент VIII, опасаясь, как бы французская церковь не вышла полностью из-под его влияния, снял с короля церковное отлучение и установил с ним мир.

Продолжалась война с Испанией. Ее полководцы захватили на северо-западе Камбре, Кале и Амьен. Но и этот противник явно завоевал ся: испанская казна была пуста. В мае 1598 г. король Филипп II согласился на мир, по которому вернул французам все захваченное.

***

Черта под страшной чередой религиозных войн была подведена в апреле 1598 г. Нантским эдиктом. За протестантами были признаны примерно те же права, что за тридцать лет до этого по «Январскому эдикту» Лопиталя: свобода вероисповедания, свобода богослужения в городах (за исключением Парижа), в замках сеньоров и в домах простых дворян (но только дворян). Они допускались ко всем должностям, в местных парламентах (судебных органах) были созданы совместные палаты из католиков и протестантов, разбиравшие споры, касающиеся вопросов религии. Гугенотам предоставлялось несколько крепостей (крупнейшая - Ла-Рошель), в которых они могли держать собственные гарнизоны. Раз в три года протестанты могли собираться на общенациональные съезды для обсуждения своих насущных вопросов. При дворе и при Королевском совете они могли держать своих представителей.

Генеральные штаты, хотя Генрих и обещал созывать их регулярно, за время его правления не собирались ни разу. Ему не хотелось делать этого: на Генеральных штатах обычно звучало слишком много жалоб и критики в адрес правительства. У населения тоже поостыл энтузиазм в отношении этой формы представительства. Во время гражданских войн Генеральные штаты собирались неоднократно, но их реальная роль ограничивалась тем, что сначала они вотировали налоги по запросу королевской власти, а потом та переходила к обещаниям, которые не исполняла. Окраинные области (Бретань, Лангедок, Бургундия, Дофине, Прованс) больше интересовались сохранением своих местных прав и привилегий, чем обсуждением проблем страны в целом. Значительную роль в падении авторитета Генеральных штатов имело их сословное попалатное устройство: две первые палаты, дворянства и духовенства, обычно договаривались между со бой, и их голоса перекрывали голоса палаты третьего сословия, хотя та представляла значительно большую часть населения. Поэтому горожане зачастую предпочитали обращаться не к Генеральным штатам, а к правительству.

Такое положение создавало условия для развития системы королевского абсолютизма - король и назначенные им чиновники распоряжались неограниченно, без контроля за их деятельностью со стороны каких-либо представительных органов. Абсолютизм начал складываться давно, при Франциске I он существовал уже в выраженном виде, но в эпоху религиозных войн расстроился. При Генрихе IV он вновь утвердился, и ему предстояли еще два столетия довольно устойчивого существования.

***

«Если бы кто-нибудь заснул за 40 лет до того, а проснулся после междоусобий, он подумал бы, что видит не Францию, а труп ее» - это слова очевидца.

И в такое время дворяне-землевладельцы попытались вдвое поднять арендную плату за свою землю. Хотя можно понять и их - многие села и фермы представляли собой пепелища или запущенные развалины, кое-где трудовое население попросту разбежалось - а оно представляло собой единственный источник дохода для значительной части благородного сословия. Но что можно было взять с обнищавших селян? Возмущенные, они стали создавать большие вооруженные отряды, участники которых называли себя кроканами («нищими»). И католики, и протестанты выступали вместе.

Кроканы требовали, чтобы избирался «общий вождь деревень», который представлял бы собой подобие народного трибуна Древнего Рима. На провинциальных штатах стали появляться депутаты от крестьян, которые называли себя «деревенским третьим сословием». Звучали требования снести замки и отменить все оставшиеся феодальные повинности и подати. Прямой королевский налог, «талья» тоже должен быть снижен. Местами буржуа выступали заодно с крестьянами, помогали им сорганизоваться.

В ответ объединялись дворяне. Они обвиняли крестьян в том, что те поднялись против «божественного и человеческого права, отказываются платить десятину, установленную с начала мира для служения Богу, хотят опрокинуть монархию и установить народоправство наподобие швейцарцев». Начались вооруженные столкновения, в которых хорошо вооруженные и обученные всадники быстро рассеивали крестьянские ополчения. * 442 ^ф. г

Генриха IV и его талантливого сюринтенданта (министра) финансов Сюлли сильно тревожило состояние деревни. Во-первых, потому, что, говоря словами Сюлли, для Франции земледелие - это ее «истинные рудники и перуанские сокровища». Во-вторых - чисто по-человечески. Неспроста французы и через века любят короля Анри Четвертого. «Он славный был король» - его программной мечтой была «курица во всяком воскресном крестьянском горшке». Несколько раз списывались недоимки по талье, было запрещено продавать скот и орудия труда в оплату за долги. В международном масштабе - был открыт вывоз зерна за границу, что стимулировало его производство.

В одном вопросе король и его сюриндендант расходились. Генрих IV ратовал не только за подъем земледелия, но и за развитие отечественной промышленности. Он руководствовался докладной запиской, поданной ему в 1598 г. Лаффема. В ней утверждалось, что в Париже, Лионе, Туре умеют красить шелк не хуже, чем в знаменитых итальянских городах; сукно из северной и восточной Франции не уступает фламандскому, а кружева из Лангедока - под стать брабантским. Не глупо ли продавать за границу сырье, а потом покупать втридорога то, что могли бы сделать из него сами? Если развернуть производство, то, помимо экономической выгоды, станет меньше бедняков: ведь главная причина бедности - безработица. Поэтому надо запретить ввоз в страну конкурирующих изделий, а если и делать исключения - то в первую очередь для хороших книг и произведений искусства. Ограничить вывоз сырья и полуфабрикатов. А еще надо уничтожить внутренние таможни (между областями), заменить разнообразные торговые пошлины единой, основать торговую палату и учредить должность генерального контролера - чтобы изучать потребности и улучшать условия для торговли. Генрих IV ввел премии для лучших французских мануфактур, при нем стали приглашать лучших иностранных мастеров. Так закладывались основы меркантилизма - экономической системы, которая вскоре установилась во Франции (о ней - ниже).

***

Эта крепость сдалась не сразу. Почувствовав, что король неровно щ. дышит, Габриэль не медля перебралась в замок Кевр. Генрих, невзирая на то, что окрестные леса кишели вражескими отрядами, последовал за ней всего с пятью товарищами. Дальше - по сюжету добрых старых сказок. Государь переоделся дровосеком и с вязанкой хвороста проник в замок к своей любимой. А та прогнала его. Габриэль д'Эстре

Тогда Генрих применил маневр менее романтичный, но более надежный. Он выдал красавицу замуж за богатого вдовца де Лианку-ра, которого поспешил с почетом и благодарностью удалить от двора. Габриэль наконец распахнула королю свои объятия и несколько лет была его подругой.

Она родила своему возлюбленному сына и дочь. Вступив в 1594 г. в Париж, король объявил, что начинает бракоразводный процесс с Маргаритой Валуа. Подданные понимали, что в ближайшее время фаворитка станет их новой королевой. Но развод оказался делом довольно долгим (хотя его упрощало то, что у Маргариты не было детей), и в ожидании его Габриэль стала сначала маркизой Монсо, а потом герцогиней Бофор.

Интимной верностью Габриэль не отличалась, но она стала королю по-настоящему близким человеком. Он рассказывал ей о всех своих трудностях и печалях, а она умела найти слова совета и утешения. Увы, стать королевой ей не было суждено - в 1599 г. 29-летняя красавица внезапно скончалась. Вполне вероятно, была отравлена. С Генрихом от потрясения случился припадок, несколько дней он пролежал без чувств.

Но раз остался в живых, надо жить, а такие натуры горюют глубоко, но не долго. Через семь месяцев после смерти Габриэль все формальности развода были окончены, и король начал сватовство к дочери великого герцога Тосканского Марии Медичи.

Это процедура тоже сложная, и государь успел закрутить роман с Генриеттой д 'Антраг. Дама была из тех, которые своего не упустят. В обмен на свою взаимность она вытребовала у короля письменное ? ^фп§ 444 §пф^ -? обязательство, что он женится на ней, как только она родит ему сына. Король, томимый любовным недугом, договор подписал и заплатил своей пассии 50 тысяч экю за первую ночь.

Между тем переговоры с Марией Медичи шли своим чередом. Ситуация более чем щекотливая, тем более, что Генриетта забеременела. Генрих пожаловал ее в маркизы Вер-нейль, обещал выдать замуж за принца Неверского - все было тщетно, она отказывалась освободить державного кавалера от данного им обещания. Аллегория на прибытие Марии Медичи в Марсель

Но проблема разрешилась самым естественным образом, причем разрешилась в прямом и печальном смысле - родилась мертвая девочка. После этого король стал считать себя свободным от всех обязательств, а бедная женщина поняла, что теперь надо быть скромнее - и этим сохранила за собой статус фаворитки. Генрих был к ней по-прежнему неравнодушен, несмотря на некоторую ее стервозность.

В конце 1600 г. Мария Медичи прибыла на корабле в марсель-скую гавань (этому знаменательному событию посвящена огромная аллегорическая картина великого Рубенса). На тот момент она была уже королевской женой, пройдя на родине через предварительный обряд венчания с доверенным лицом своего жениха.

В Париже сыграли свадьбу, новая королева Генриху понравилась. Но пылких чувств хватило только на месяц, а после этого сложилась крепкая шведская семья: Мария, Генрих и Генриетта. Гармония была полной - дамы даже рожали синхронно, причем младенцев одного пола (в первой серии появился на свет будущий Людовик XIII).

Отношения не прервало даже событие экстремальное - отец фаворитки оказался во главе заговора, имевшего целью убить короля и посадить на его место сына Генриетты от Генриха, единокровного брата законного наследника. Заговор провалился, состоялся суд: д'Антрага приговорили к смерти, а его дочь к пожизненному

^v«U,s и/iz 3 *Н 445 и* заключению в монастыре. Но король, и так склонный к милосердию, в данном случае оказался особенно снисходителен: старому злодею было позволено удалиться в свое поместье, а для Генриетты вообще ничего не изменилось. Она даже стала развязнее и утратила чувство меры, постоянно требуя от короля денег и земель. Человек щедрый, он все же начал терять терпение и стал присматривать подходящую замену.

На придворном балете, устроенном Марией Медичи, королю приглянулась четырнадцатилетняя дочка коннетабля Монморанси Шарлотта. Следуя имеющемуся уже опыту, он сначала выдал девушку замуж за принца Конде. Но когда король обозначил свои истинные намерения, тот не захотел служить своему государю безмолвной ширмой. Принц стал всячески оберегать молоденькую жену от нескромных ухаживаний, а потом бежал с ней во Фландрию. От досады Генрих затеял было расторгнуть этот брак.

Однако внезапно пришел конец всем его замыслам, и любовным, и государственным. 14 мая 1610 г. король направлялся в карете в арсенал осматривать новое вооружение. Было жарко и душно, он убрал кожаный полог с окошка. На узкой улице Железных Рядов дорогу перегородил воз с сеном. В это время к карете кинулся неизвестный, вскочил на колесо и ловко всадил королю нож в грудь. В той самой песенке поется по этому поводу: «От этого удара кровь брызнула из жил, и нечестивец старый скончался, как и жил».

Но так лучше не надо. Не издав ни единого стона, мгновенно умер не такой уж старый пятидесятишестилетний славный король Генрих Четвертый. Убийцей оказался дворянин, фанатичный католик Равальяк. Возможно, это покушение было связано с тем, что Генрих IV намеревался начать новую войну с Испанией - тогдашним оплотом католицизма.

АБСОЛЮТНЫЕ ЛЮДОВИКИ

КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ И ЛЮДОВИК XIII

Наследник Людовик явно был не в отца. Он с детства обнаружил свою ограниченность и душевную черствость. Да и что похуже: рвал на части пойманных бабочек, у птиц выдергивал перья и ломал им крылья. Однажды король Генрих, любивший все живое, застал сынишку за таким занятием, ужаснулся и больно его высек.

Когда Генрих погиб и дофин стал Людовиком XIII (1601-1643 гг., король в 1610-1643 гг.), ему не было и девяти. За его малолетством правительницей стала королева-мать Мария Медичи. Советником королевы был ее фаворит итальянец Кончино Кончини, более известный как маршал д'Анкр. У сына же долгое время был только один близкий человек - его воспитатель Альберт де Люинь. Он был прекрасным мастером по натаске охотничьих собак и выучке соколов, в первую очередь поэтому мальчик и привязался к нему. Они постоянно были вместе.

В 1614 г. король достиг совершеннолетия, но делами по-прежнему заправляли мать и д'Анкр. Повзрослевшего Людовика не очень влекли государственные дела: ему больше было по душе что попроще и что поконкретнее. Он был человеком «рукастым», и в этом находил главное свое удовольствие. Плел силки, не только чинил руNN 447 И* жья, но и сам умел мастерить их. Огородничал в парнике: выращивал ранний горошек и посылал слуг на рынок продавать его. Был несравненным цирюльником: однажды, практикуясь на офицерах охраны, изобрел «королевские бородки», которые вошли в широкую европейскую моду.

Но самолюбие Людовику было свойственно, и он не хотел так явно пребывать на задворках власти. Д'Анкра он просто возненавидел. Развязку ситуация получила дичайшую. Его наперсник де Люинь присоветовал убить маршала, и в апреле 1617 г. тот был застрелен в темном дворцовом коридоре участвовавшим в заговоре гвардейским капитаном.

«Вот первый день моего настоящего владычества!» - горделиво возвестил придворным юный самодержец. Матери он пообещал и на будущее сыновнюю почтительность, но спровадил ее на постоянное местожительство в Блуа.

Однако всерьез приступать к управлению он по-прежнему не желал, да и не смог бы. До своей смерти в 1621 г. дела решал де Люинь, а потом у кормила власти стал великий кардинал Ришелье (1585- 1642 гг.).

***

Оказавшись при дворе, Ришелье сумел расположить к себе даже черствого короля. Прирожденный аристократ, он с юности готовился к военной карьере. На путь духовного служения встал, по стечению обстоятельств, только в возрасте 22 лет - когда был уже во всеоружии прекрасного образования, светских манер и природного обаяния. Меткие замечания и изящные комплименты так и сыпались с его уст.

Король наградил приятного во всех отношениях священника орденом Святого Духа, возвел в епископский сан, сделал своим духовником. В 1624 г. Ришелье стал советником короля и первым министром.

Н 448 ни

Встав во главе государства всерьез и надолго (на два десятилетия), он преследовал генеральную цель: сделать королевскую власть всеохватывающей, всепроникающей и непререкаемой - то есть абсолютной. / тт. Герцог Бекингем (П. Рубенс)

Страну надо было опять приводить в порядок. После смерти Генриха IV кое-где начались смуты, напоминающие эпоху религиозных войн. Сеньоры, в том числе и принцы крови, затевали с правительством Марии Медичи войны и утихомиривались, только получив за это наградные. Генеральные штаты, созванные в 1614 г., оказались не в состоянии внести успокоение, разве что на собственном примере явили всю глубину сословных противоречий во французском обществе. Дворянская палата взбеленилась, когда депутаты от буржуазии сравнили Францию с семьей из трех братьев: уподобили ситуацию в стране со случаем, когда дом, разоренный старшими, должен обустраиваться младшими братьями - понятно, что имелось в виду третье сословие. Господа дали на это чваный ответ устами одного из своих представителей: «Мы не хотим, чтобы сыновья сапожников называли нас братьями. Между нами и ими столько же разницы, сколько между господином и лакеем». Конечно же, ни до чего конструктивного договориться не удалось, и Генеральные штаты после этого не собирались 175 лет - до самой революции 1789 г. (можно и так сказать: когда собрались, сразу произошла революция). Беда французского представительного органа была в том, что, в отличие от английского, он не опирался на развитое самоуправление на местах - а потому был бессилен действенно влиять на жизнь страны. Неоткуда Даже было прозвучать призыву «общественного мнения», что пора бы собраться и обсудить насущные вопросы.

Сначала Ришелье взялся за гугенотов. Задачи извести их со света как таковых он перед собой не ставил: среди протестантов было много преуспевающих промышленников и торговцев, особенно на юге, и вообще их было много. Но нельзя было мириться с тем, что они стремятся жить своей обособленной «республикой» внутри ко _ ^-vS^s А А О п»,^2»Г^ 3 фп-З 449 §пф ролевства - со своей организацией, своей армией, своими крепостями. В 1621 г. протестантские командиры дошли до того, что, как в недавние годы кровавого раздора, поделили страну на военные округа и стали собирать налоги в свою пользу. Королевская армия осадила главный оплот гугенотов Ла-Рошель (1627 г.) Гарнизон отважно оборонялся, но спасительная помощь из-за моря не пришла - в Англии был убит министр герцог Бекингем, надежный союзник французских протестантов (хотите знать об этом подробнее - перечитайте «Трех мушкетеров». Может быть, там события описаны не совсем так, как было на самом деле, но никогда не лишне доставить себе удовольствие). После взятия города его крепостные стены были срыты. Так же поступили и с другими оплотами гугенотов. Вероисповедные права, гарантированные протестантам Нантским эдиктом, были сохранены, но «гугенотской республике» пришел конец. Как следствие, среди них возросло число равнодушных к вере, и многие дворяне за хорошее материальное вознаграждение стали переходить в католичество.

Теперь предстояло покончить с сепаратистскими устремлениями сеньоров. В борьбе с ними кардинал был жестче, чем по отношению к гугенотам. Губернаторы (наместники), которые пытались вести себя, как удельные князья, отстранялись от должности, а если упорствовали - дело могло окончиться и казнью.

Губернаторы традиционно назначались из представителей местной знати (как когда-то графы), а вот интенданты, которых стал назначать Ришелье, были, как правило, выходцами из третьего сословия. Эти чиновники были наделены невиданными прежде полномочиями. Их полное название - «интенданты суда, полиции и финансов». Они бдительно следили, нет ли на поднадзорной территории умысла против королевской власти: не закупается ли оружие, не набираются ли наемники, не готовится ли захват крепостей. Они были и судьями, и прокурорами: всесторонне контролировали деятельность судов, а по делам, связанным с безопасностью государства, сами выносили приговоры. Следили, чтобы городские магистраты выполняли распоряжения полицейского начальства и чтобы народ был сыт - не возникала бы нехватка продовольствия. Они присматривали и за губернаторами, хотя за теми оставался теперь минимум функций управления.

Политику Ришелье можно даже назвать не просто абсолютистской, а тоталитарной. Король и чиновники всевластны, контроля снизу за ними нет. Житейская мудрость «начальству виднее» - не монопольно наша отечественная. Доподлинные слова самого кардинала: «Сочинители книг послужили бы истинно королю и минист* NN 450 НИ рам, если бы не мешались в обсуждение действий правительства ни в хорошую, ни в дурную сторону». Королевская власть по собственному усмотрению могла нарушать ставшие обычаем порядки, вникала не только в дела, но и в мысли подданных. Ришелье считал, что если правительство прислушивается к толкам о его действиях - это крайне для него опасно. Еще он придерживался той точки зрения, что народ должен иметь относительный достаток, но не богатеть - чтобы не думал о себе слишком много.

Был только один орган, с которым приходилось считаться - Парижский парламент (верховный суд). Членство в нем давно уже покупалось, но Генрих IV пошел еще дальше: сделал должности не просто пожизненными, но еще и наследственными (отчего они стали еще дороже - славный король нуждался). Составилась особая судейская аристократия («дворянство мантии»), которая чувствовала себя более независимо, чем военная. Достаточно независимо, чтобы критиковать королевские указы и действия власти.

$Н 451 *

Ришелье это очень не нравилось, у него возникали с парламентом острые конфликты. Наконец, он устроил так, что на торжественное заседание парламента явился король с блестящей свитой и выступил с длинной речью, больше походившей на нотацию. В ней напоминалось, каким бедам подверглась недавно Франция из-за падения престижа королевской власти, а ведь парламент, стоявший на стороне Лиги, тоже немало способствовал этому. Вот и теперь продолжает он перечить своему государю… В завершение было выдвинуто требование: судебные палаты не должны вникать в вопросы высшего государственного порядка. Если на заседании палаты присутствует король - поступивший закон должен приниматься без обсуждения. «Но есть священный долг, - и я его блюду, - веленья короля не подвергать суду». Эти слова прозвучали в драме великого Кор-неля «Сид», и современники хорошо понимали, что подразумевают эти слова.

Знать плела против кардинала Ришелье заговоры, но он был начеку. Его шпионы были вездесущи. Кардинал не гнушался и провокациями: преднамеренно устраивал так, что в ряды злоумышленников вовлекались неудобные ему люди. Каждый провал заканчивался казнями, с плеч летели головы даже принцев. И редко когда чьи-то мольбы о пощаде находили отклик у короля: Людовик XIII был злопамятен, а на добро забывчив и любви и дружбы не знал.

Под страхом смертной казни были запрещены дуэли, бывшие одним из наиболее ярких проявлений внутренней независимости дворянства. А вообще-то мера с практической точки зрения вполне разумная: ежегодно сотни дворян, вместо того, чтобы отдать жизнь за своего короля на поле брани, сходили в могилу, проткнутые шпагой на поединке.

* NN 452 ИИ 3

Покончив с внутренними смутами и установив свой порядок, Ришелье стал пристально посматривать по сторонам, подыскивая объекты для захвата. Италия его интересовала мало: за последние века она слишком часто была ареной боевых действий и вследствие этого, а также из-за своей политической раздробленности, сильно сдала в экономическом отношении. Пришли в упадок знаменитые мануфактуры: в независимых или полунезависимых городах верхушка буржуазии, уподобляясь феодальной знати, стала предпочитать землевладение промышленной деятельности.

Поэтому кардинала больше интересовали индустриальные районы в Бельгии и по Рейну. Политически они принадлежали Испании и Германии - державам тоже уже не из числа сильнейших. В этом отношении очень кстати оказалась начавшаяся в 1618 г. Тридцатилетняя война. Изначально это был внутригерманский конфликт между протестантскими и католическими князьями. Однако вскоре она потеряла выраженный религиозный характер - у князей и императора были и чисто земные поводы для выяснения отношений.

Одолев своих гугенотов, Ришелье с чистой совестью стал поддерживать зарубежных протестантов в их борьбе с империей Габсбургов и предельно католической Испанией (в которой тоже правила ветвь Габсбургов).

Сначала, подпитанная французским золотом, в войну вступила лютеранская Швеция под командованием великого короля-полководца Густава Адольфа. А в 1635 г. Франция сама полезла в драку, которая стала принимать характер почти что общеевропейского конфликта.

Политика Ришелье оправдала себя: к Франции перешел Эльзас, после чего Рейн значительной частью своего течения стал ее пограничным рубежом, а у испанской монархии была отобрана юго-зафп§ 453 §пф падная часть Бельгии - можно не напоминать, насколько это были высокоразвитые промышленные районы (формально приобретения были узаконены уже после Ришелье, по Вестфальскому миру 1648 г.).

***

В области культуры большая заслуга Ришелье - создание Французской Академии (1635 г.). Сначала это учреждение занималось преимущественно литературными и языковыми вопросами. В результате деятельности Академии французский язык, а соответственно и литературный стиль стали более грамматически формализованными, гладкими, изящными. Но писатели этой эпохи проигрывали своим предшественникам в своеобразии, сочности, народности языка. Их сочинения стали более нивелированными - чего и добивался кардинал от всех сторон жизни нации.

Свобода мысли во Франции, как и повсюду в Европе, была еще очень ограничена. С трудом укладывались в головах учения Коперника о том, что в центре мироздания не Земля, а Солнце, и Галилея - о вращении Земли вокруг своей оси. А подавляющее большинство людей вообще благоразумно оберегало свои головы от таких кощунственных фантазий.

Могло ли быть иначе? Дело даже не в том, что церковь отстаивала свою исконную мировоззренческую позицию, основанную на авторитете Священного Писания и на не противоречащих ему идеях крупнейших античных и христианских мыслителей (Лютер, и тот - узнав об утверждениях Коперника, воскликнул: «Глупец хочет повернуть все искусство астрономии. Но Священное Писание говорит нам, что Иисус Навин остановил Солнце, а не Землю»). Люди совершенно искренне верили, что в окружающем их мире дьявол вездесущ и человека повсюду подстерегают козни его. «Мыслью о черте наполняется весь день: это он положил камень, о который споткнулся человек, он сглазил здорового и заразил его, он воет ночью в трубе, он качает в такт тела повешенных, он бежит черной кошкой, он бросился обломком гвоздя, слетевшим с крыши дома. Против этого животного страха перед нечистым нельзя было подействовать никакими доводами, и его разделяло огромное большинство людей» (Р.Ю. Виппер).

Дьявол и его адские присные не одиноки в нашем мире: у них есть помощники, запродавшие душу нечистому ради обретения частицы его могущества, а за это обязавшиеся исполнять его волю. Число «колдовских процессов» не уменьшалось, костры пылали повсюду - как в католических, так и в протестантских странах. В Англии * 454 ф * во время пуританской революции первой половины XVII в. сжигали больше колдунов и ведьм, чем когда-либо. А для придания большей убедительности обвинениям, для подведения под них теоретической основы, широко использовались «естественнонаучные» методы доказательства: несомненность вмешательства дьявола и смертоносность волшебства его земных пособников доказывалась на основании примеров и свидетельств святых. Из них же извлекались отличительные признаки ведьм и колдунов, необходимые для их опознания. Такими вещами занимались весьма ученые мужи. В 1580 г. вышел снискавший большую популярность труд Бодена «Демономания», неоднократно переиздававшийся.

И все это происходило во времена, прославленные именами Мон-теня, Декарта, Паскаля. Так что когда великий французский философ и математик Рене Декарт (1596-1650 гг.) изложил свои основы рационализма (знаменит его афоризм: «Мыслю - значит, существую»), ему пришлось остерегаться преследователей - хотя утверждение о том, что понятия Бога и бессмертия души от рождения присутствуют в сознании человека, было отправной точкой его философской системы. Он не поддался даже на уговоры сначала Ришелье, а потом Мазарини занять профессуру в Париже. Декарт предпочел на двадцать лет перебраться в Голландию, но и там постоянно менял место жительства.

Может быть, это случайное совпадение, но и величайший французский живописец той эпохи, глубочайший «художник-философ» Никола Пуссен (1594-1665 гг.) постоянно жил и работал в Риме.

***

Короля сговорились оженить, когда ему было всего двенадцать лет. Невестой была выбрана дочь испанского короля Филиппа III Анна Австрийская (титул эрцгерцога Австрийского тоже принадлежал тогда испанскому монарху). Она была ровесницей Людовика, и когда в 1615 г. сыграли свадьбу - за незрелостью молодоженов начало их супружеской жизни отложили на два года (редкая для того времени щепетильность). Но и по истечении этого срока у юного мужа что-то не заладилось, и он решился на повторение опыта только еще четыре года спустя.

Анна, в своем церемонном Мадриде немало наслышавшаяся о развеселой парижской жизни, нашла не то, чего ожидала. Кислая физиономия Людовика отражалась на всем его дворе. Король целые дни проводил в мастерской, на охоте или с лютней в руках (он любил музицировать), а вокруг была скука зеленая. Так что как уж там королева скрашивала свое одиночество, как складывалась интимная жизнь супругов, - вместе и порознь, - господину Дюма виднее. Анна Австрийская

Беременности одна за другой заканчивались выкидышами, надежды на рождение наследника почти не оставалось. И вот в 1638 г., когда королю и королеве было уже по тридцать семь, свершилось чудо: на радость всей Франции родился мальчик. Потом были еще дети.

Король вскоре занедужил желудком и через шесть лет скончался. А мальчик стал «Королем-Солнцем». Во всяком случае, его так называли, и ему это нравилось.

***

Кардинал Ришелье отправился держать ответ пред Господом на год раньше, чем Людовик XIII. фп§ 456 §пф

После его смерти в одном аристократическом салоне кто-то брякнул, что у него в жизни не было любовницы. Одна дама возмутилась: «Неправда, у него был пылкий роман, с моей хорошей подругой… Она пребывала в отдаленном замке, за много лье от Парижа, среди дремучих лесов. Но сердце кардинала стремилось к ней. Была ночь, дождь, гроза. Он презрел все опасности, преодолел множество препятствий. Наконец, они оказались в объятиях друг друга. И мы три дня не выходили из спальни»…Он умирал, находясь в полном сознании, от гнойного плеврита. До последнего дня диктовал свои распоряжения генералам, дипломатам и губернаторам. Беседуя с королем, тихим голосом произнес: «Вот мы и прощаемся… Покидая ваше величество, я утешаю себя тем, что оставляю ваше королевство на высшей ступени славы, тогда как ваши враги повержены и унижены».

Единственное, о чем он попросил государя, это по-прежнему милостиво относиться к его племянникам и родным. Но при этом добавил: «Я дам им свое благословение лишь при условии, что они никогда не нарушат своей верности и послушания и будут преданы вам до конца». Своим преемником он назвал кардинала Мазарини.

КОРОЛЬ-СОЛНЦЕ

В монаршем звании он состоял необыкновенно долго, в этом за всю историю рода человеческого с ним могли бы потягаться немногие, разве что фараон Рамсес II или император Австро-Венгрии Франц Иосиф. Людовик XIV (1638-1715 гг.) носил корону семьдесят два года- с 1643-го по 1715-й.

Без отца Людовик остался в пятилетнем возрасте. Правительницей стала его мать Анна Австрийская, которая всецело доверяла преемнику Ришелье итальянцу кардиналу Мазарини, ставшему ее фаворитом.

Детство Людовика прошло во дворце Пале-Рояль (Лувр Анне Австрийской был не по сердцу). Условия там были более чем скромные, а тут еще баснословная скупость Мазарини: жалея денег на все, он экономил и на маленьком короле. Тот вынужден был ходить в залатанной одежде, простыни не менялись по полгода. Мало уделялось внимания и воспитанию мальчика: он едва выучился читать и писать, этот пробел ему пришлось настойчиво восполнять самому в более зрелые годы.

Продолжая политику Ришелье, Мазарини не ослаблял налогового гнета, давящего на простой народ. Не собирался он делать поблажки и аристократии, загнанной предшественником в положение сугубо подчиненное.

Но принцы и другие высшие сеньоры решили, что в период, пока король ребенок, а фактически правит нелюбимый народом иностранец, можно добиться для себя многого. В 1648 г. образовалось довольно широкое оппозиционное движение, в котором объединились военная и судебная аристократия. К ним примкнула часть городского населения с Парижским парламентом во главе. Движение получило название Фронды («пращи») - участвующее в нем простонародье как оружие, отчасти символическое, использовало ловко метаемые камни.

Парламент выдвинул исторические требования. Первое: подати могут налагаться на население только с согласия судебных палат. Второе: «Никто из подданных короля, какого бы он не был звания и положения, не может быть удерживаем под арестом более суток, не будучи допрошен согласно законам, после чего передан законному судье». Это - не что иное, как принципиальное требование защиты личности. Плод созревал, хотя далеко еще не созрел. Парламент высказался также за немедленное упразднение должности интендантов.

Парижский парламент стремился объединить свои действия с провинциальными. Мазарини был объявлен врагом государства, была предпринята попытка создать подчиненную парламенту армию. Следуя призыву, население вооружалось и возводило баррикады - как во времена Лиги. Сеньоры действовали традиционными методами: устраивали дворцовые заговоры, завязывали мелкие войны против правительства, искали зарубежной поддержки.

Но Фронда была слишком неоднородным движением, цели ее участников зачастую слишком противоречили друг другу. А Мазарини неспроста был любимым учеником своего великого учителя Ришелье. Он бежал вместе с королевской семьей и верными ему министрами из восставшего Парижа и стал действовать энергично и целеустремленно. С помощью обещаний и подкупа сумел договориться поодиночке с большинством сеньоров и к 1652 г. в целом добился умиротворения.

Теперь можно было без помех, позабыв обо всех обещаниях и посулах, вести страну прежним абсолютистским курсом. Все решения Парижского парламента, принятые за время Фронды, были отменены.

В 1660 г. Мазарини устроил брак Людовика XIV с испанской принцессой Марией Терезией: он был необходим, чтобы закрепить недавно заключенный мир с южным соседом.

Это было последнее значительное деяние кардинала Мазарини - в марте 1661 г. он скончался. И вот тут-то неожиданно для многих государь Людовик XIV встал в полный рост.

Рост у него был немалый. И лицом король был хорош, и статью. Умел со вкусом одеться. Ему будто от рождения были присущи изысканные манеры, а в движениях виделось нечто героическое. Словом, вполне мог очаровать прекрасный пол - чем он до сих пор преимущественно и занимался. Но как только сомкнулись глаза кардинала, король возглавил свою страну.

Для начала он упразднил должность первого министра - на заседании Королевского совета объявил, что таковым теперь будет он сам. У Людовика, как вскоре выяснилось, данные для этого были и данные немалые. Ясный ум, умение схватывать самую суть. Говорил кратко, но именно то, что требовалось сказать. Интересовался всеми сторонами жизни страны, обладал высокой работоспособностью: до самой старости посвящал государственным делам по многу часов в день. Его слова: «Царствуют посредством труда и для труда, а желать одного без другого было бы неблагодарностью и неуважением относительно Господа».

По мнению венецианского посла, «сама натура постаралась сделать Людовика XIV таким человеком, которому суждено по его личным качествам стать королем нации». А это мнение очень весомое: венецианские дипломаты отличались особенной наблюдательностью и проницательностью - вожди адриатической республики давно усвоили, что сначала надо заглянуть в карты соседа, в свои всегда успеешь.

Правда, быстро открылось и другое. «Государство - это я» - самая крылатая фраза короля. В центре всех событий Людовик XIV хотел видеть прежде всего самого себя, думал прежде всего о своей славе. Это сказалось на его политике - внутренней и внешней, на его войнах, на жизни всей страны. А особенно на жизни двора.

Лувр казался Людовику безнадежно устаревшим, и тогда в дремучих лесах неподалеку от Парижа на изумление всему миру явился Версаль. Строительство, начатое в 1662 г., продолжалось более пятидесяти лет, до конца дней короля. Оно пожирало ежегодно до 14% бюджета. Но не нам судить монарха за его расточительность - наше

SL- 459 J

дело созерцать это великолепие. Огромные залы, покрытые пышной лепниной и росписями замечательного живописца Лебрена, бесконечные зеркальные анфилады, в которых жило и множилось пламя тысяч светильников, продуманность в малейших деталях мебели. Это один из первых в истории искусства примеров осознанного создания единой предметно-пространственной среды.

А парк - что за парк… Что за аллеи, что за партеры, что за фонтаны. Лучше не тужиться, подбирая слова - пересмотрите картины версальского цикла нашего замечательного соотечественника Александра Николаевича Бенуа, от них можно получить даже более наглядное представление об этом чуде, чем увидев его в наши дни своими глазами.

В Версале сложился этикет под стать окружающей пышной рукотворной действительности. Огромный штат придворных и прислуги, его величество король - как центр мироздания, вокруг которого все грациозно крутится-вертится и отвешивает поклоны. Чтобы подать государю бокал воды или вина - требовались отлаженные действия пяти придворных. Когда король обедал - он один сидел и кушал, а высшая знать стояла вокруг в немом оцепенении. Только брат короля имел право присесть сзади на табурет.

Это - отдельные штришки. До мелочей был выверен весь ритуал, обрамляющий внешнюю сторону жизни короля, вплоть до кормления любимых собак из собственных рук. Но здесь же не лишне вспомнить и о том, что непременным элементом дворцовой жизни были аудиенции, которые король давал всем ищущим встречи с ним, причем каждый проситель выслушивался с сочувственным вниманием. Король общался со своим народом и постигал заботы и чаяния его.

Но если это - придворное дело, то потехе отводился не час, а гораздо больше. Охота, гуляния, бильярд, танцы, маскарады и прочее. В эти годы вошла в моду, а потом и в азартное обыкновение карточная игра по-крупной. Сам король малость поостыл, только когда просадил в короткое время 600 тысяч ливров.

Людовик был большим театралом, часто и с увлечением любовался балетными спектаклями. И не только любовался. Свое утвердившееся в веках прозвище «Король-Солнце» он заслужил не только благодаря восторгам и лести окружающих. Конечно, без подхалимажа не обошлось, но само по себе сравнение монарха со светилом - это как-то несколько даже пошловато. И уже не в духе времени: ведь не Древний Египет, как-никак в христианской стране живем, да и век Просвещения на пороге… У прозвища была вполне реальная подоплека: в аллегорических сценах придворных балетов король Людовик обычно исполнял партию Солнца.

***

Во всей этой версальской мистерии королева Мария Терезия тоже была светилом первой величины, но большой любви к ней Людовик никогда не испытывал. До поры до времени ему хватало мно гочисленных страстишек не очень высокого качества, а королева была умна и делала вид, что ничего не замечает.

В 1661 г. при дворе появилась Генриетта, дочь английского короля Карла I - она стала супругой брата Людовика XIV герцога Орлеанского. Красавица сразу же оказалась в фокусе внимания повелителя Франции - тот часто бывал у нее во дворце в Сен-Жермене. Вроде бы что-то было, да почему и не быть: в семье не без урода, королевский брат, судя по всему, придерживался нетрадиционной ориентации - был приверженцем «итальянской любви». Но вдруг король разглядел девушку из ее свиты, семнадцатилетнюю фрейлину Луизу де Лавальер (возможно, поначалу она служила лишь прикрытием связи короля с ее госпожой).

Луиза происходила из небогатой дворянской семьи. С малолетства очень любила животных, и однажды случилось несчастье: девочку сбросила норовистая кобыла, она на всю жизнь осталась хромоножкой. Красотой она тоже не блистала, была немного рябовата и рано пришла к убеждению, что земное счастье не для нее. Но эта уверенность еще больше преисполнила ее тем, что было самого очаровательного в ней: добрым светом, лучившимся из голубых глаз. Доверчивая, стеснительная, набожная - должно быть, она пленила Людовика несхожестью с его прежними пассиями. Да и дурнушкой Луизу нельзя было назвать: помимо прекрасных глаз, ее украшали пышные белокурые волосы.

Король влюбился - и, возможно, сделал самый верный выбор в своей жизни (на высоте которого ему не дано было удержаться). Луиза ответила ему взаимностью, и это было чувство, каким доселе вряд ли награждали государя. Любовь чисто человеческая, а не та, в которой слишком много преклонения перед Солнцем и слишком много ожидания всяческих щедрот от его лучей.

С королем происходило нечто необычное. Однажды гроза застала их в поле, и Людовик, укрыв возлюбленную под деревцем, два часа держал над нею свою широкополую шляпу - а сам мок под холодными струями, стекающими с листвы.

Недовольные придворные жеманницы высказывали самые разные предположения, вплоть до непристойных, и даже: уж не околдовала ли хромоножка их вожделенного повелителя? (В самом прямом смысле - в русле распространенной в обществе ведьмовщины). Многие не упускали случая подпустить избраннице какую-нибудь пакостную шпильку - а та хоть и переживала, но по доброте душевной королю не жаловалась и не помнила зла.

463

У Людовика и Луизы было четверо детей, двое из которых выжили - король присвоил им высокие титулы. В 1667 г. фаворитка сделалась герцогиней - и с этого времени король стал от нее отдаляться.

Началось с того, что к Луизе заявился ее прежний жених и в довольно скандальной форме потребовал вернуть его письма (опомнился!). Об этом узнал король, не то возревновал, не то испытал раздражение - и бедная герцогиня впервые за эти годы провела ночь одна. Наутро, уверовав, что король ее разлюбил, и это необратимо, она побрела в ближайший монастырь.

Луиза и при дворе умудрилась сохранить свою стыдливость (мнение современника: «Она всегда стыдилась быть любовницей, матерью, герцогиней»). Теперь в монастыре она горько каялась в своей беззаконной любви к королю и намеревалась тут же постричься в монахини. До вечера рыдала и молилась, а потом упала в глубоком обмороке на каменные плиты. Появился король и, преисполненный раскаяния, на руках отнес возлюбленную домой.

Но трещинка в монаршем сердце осталась, и в нее с невероятным упорством и изобретательностью просочилась маркиза де Мон-теспан. Всем взяла женщина: жгучая брюнетка, пылкая, энергичная, умная. Красавица - это само собой. Король, надо полагать, в душе соскучился по такому компоту неотразимых достоинств, и отсутствие в новой претендентке Луизиной душевной теплоты его не смущало. А еще поговаривали всякое, и поговаривали очень настойчиво: будто бы тут-то наверняка не обошлось без сатанинских «черных месс» для приворота, участницей которых не устрашилась стать сама неукротимая маркиза и на которых принесли в жертву Вельзевулу немало невинных младенцев (что наглядно представлено в фильме «Анжелика и король»).

Особенно сблизила короля и де Монтеспан поездка на театр военных действий во Фландрию все в том же 1667 г. Отчасти она превратилась в беззастенчивую увеселительную прогулку (отчасти - потому что во Фландрии Людовик еще и храбро воевал). Король передвигался в коляске вместе с законной супругой Марией Терези-ей и двумя фаворитками - прежней и назревающей. Сбегавшиеся отовсюду поприветствовать своего государя подданные простодушно принимали дам за «трех королев»: очевидно, они успели наслушаться о придворной жизни всякого и их трудно было чем-то удивить. Турецкий султан хотя бы не разъезжал в обнимку со своим гаремом.

Во время этого путешествия Луиза однажды не сдержалась. Обычно переживавшая свои горести в глубине души, она вдруг принялась упрекать солнечного любовника за холодное безразличие к

464

ней. А тот разозлился и повел себя просто не по-мужски: бросил на колени беззаветно любящей его женщине комнатную собачонку и процедил: «С вас этого достаточно!». После чего удалился в покои госпожи де Монтеспан.

По возвращении Луиза уже с бесповоротным намерением удалилась в монастырь кармелиток, где и постриглась в 1675 г. Ей тогда едва исполнилось тридцать. Долгих тридцать шесть лет носила она монашеское одеяние. Король ни разу не навестил ту, которую когда-то так искренне любил. Но это сделала королева Мария Терезия незадолго до своей кончины в 1683 г. - и покинула свою бывшую соперницу вся в слезах. Луиза же оставила наш грешный мир в 1710 г. Монастырские сестры всегда уважали ее за глубину веры, сердечность и самоотверженность.

***

Про мадам де Монтеспан, наряду с прочим, тоже было чего сказать и хорошего. Дама всесторонне развитая, она собрала вокруг себя крупнейших деятелей отечественной культуры своего времени, - а это было время Корнеля, Расина, Мольера, Буало, - которым покровительствовала. Но в первую очередь она не забывала о самой себе: для начала добилась, чтобы король оплатил 800 тысяч долгов ее семейства, а потом бдительно следила, чтобы золотой ручеек не иссякал.

В штатных фаворитках де Монтеспан состояла 16 лет, за эти годы через королевскую спальню прошло и множество мимолетных избранниц. Эти красотки тоже получали своеобразный официальный статус: он утверждался особым приветствием короля во время его церемониального выхода к своему двору.

Особенно ярким огоньком обозначилась в сердце Людовика девица Фонтанж. У аббата Шуази сложилось мнение, что она «была хороша, как ангел, но до чрезвычайности глупа». Когда девица родила от короля, она очень подурнела, а прочими достоинствами Господь ее действительно обделил - у Людовика пропал к ней всякий интерес. Мадам де Монтеспан откровенно злорадствовала, но прошло время и ее фавора.

С годами у короля возникла потребность в более глубоких отношениях. При его детях от фаворитки (де Монтеспан родила ему восемь детей) состояла госпожа д'Обинье. Король и сам уделял им много времени и очень их любил. Вскоре он заметил, что его сынишка стал чрезвычайно развит и находчив на ответы. Потолковав с мальчиком, он услышал, что тот связывает свои успехи с влиянием вос

465

питательницы. Познакомившись с ней ближе, Людовик убедился, что это женщина действительно необыкновенная. Он стал часами беседовать с ней, навещал ее во время болезни. В 1674 г. пожаловал ей поместье, и она вошла в историю под именем маркизы де Ментенон - по названию своего владения. Ревнивец (из Версальской серии А. Бену а)

Вскоре де Ментенон стала самым близким королю человеком. Он советовался с ней обо всех делах. Как правило, она одобряла его решения, но иногда с большим тактом подсказывала, как на ее взгляд лучше. Госпоже де Монтеспан вскоре пришлось отправиться со двора утешаться плодами прежних королевских щедрот. А когда в 1683 г. скончалась королева Мария Терезия, Людовик и де Ментенон вступили в тайный брак.

Влияние новой супруги на государя было огромно, он испытывал к ней полное доверие. Маркиза, которая была старше мужа на два года, была религиозна и высоконравственна. Людовик покончил с дежурными любовными связями, стал редким гостем в театре, приутихли версальские увеселения. Стал очень набожен, полюбил духовные беседы с иезуитами. Возможно, такая метаморфоза связана и с возрастными явлениями: люди с самомнением, навеселившись вволю, склонны впадать в ханжество.

***

одно время состоял дворецким в доме кардинала. Будучи человеком выдающихся способностей, трудоголиком (работал по 15 часов в день) он существенно преобразовал страну и в некотором смысле скрутил ее в бараний рог.

Король же обрел министра, способного наилучшим образом проводить политику, которая была ему по душе. Официально Кольбер занимал должность генерального контролера, в которой совмещались функции министров финансов, торговли, мануфактур и внутренних дел.

Главная заслуга Кольбера перед Францией - он обеспечил успешное развитие промышленности на многие годы вперед. Но он же довел до крайностей абсолютистский характер управления страной.

Кольбер действовал в постоянном тесном контакте с королем: ежедневно с портфелем под мышкой спешил к нему в кабинет для пространных докладов и обсуждения важнейших дел.

Основными исполнителями правительственной воли на местах по-прежнему были интенданты. Они назначались на неопределенный срок и, будучи людьми из народа, из кожи лезли вон, чтобы удержаться на престижной и хорошо оплачиваемой должности. Интенданты внимательно присматривали за еще существующим, но уже сильно урезанным самоуправлением.

Парламентам король объявил, что прерогатива издавать законы принадлежит только ему. Парижский парламент больше не отвечал за порядок в столице, его поддержание целиком было возложено на полицейского генерал-наместника. Король вообще не любил беспокойный и горластый Париж. После того, как стала пригодна для жилья версальская резиденция, он появлялся в своей столице только шестнадцать раз.

Полиция больше, чем безопасностью соотечественников, была обеспокоена их благонадежностью. Всякий, кто внушал опасение, мог по тайному распоряжению короля или его генерального контролера оказаться в тюрьме и пробыть там сколь угодно долго, про него могли вообще забыть.

Когда в 1789 г., во время революции народ захватил Бастилию, в одной каморке обнаружили скелет, закованный в цепи. Скорее всего, это был один из таких случайно забытых. Вот так же пожизненно засадили и знаменитую «железную маску», чей образ стал сюжетом для многих литературных и кинопроизведений. Так и осталось неизвестным, кто это был: брат-близнец Людовика или министр миланского герцога, упрятанный сюда по просьбе своего господина. Или еще кто. Сейчас историки склоняются к версии, что «маской» был Эсташ

«Железная маска» (кадр из фильма) Доже, слуга предшественника Кольбера - министра финансов Николя Фуке. Когда его хозяина арестовали в 1661 г. по подозрению в присвоении огромных сумм, таким бескровным, но все равно страшным способом избавились и от него - ближайшего прислужника, который слишком много слышал и знал.

На печать, говоря современным языком, был надет намордник: в 1661 г. из 44 узников Бастилии 12 были газетными писаками, позволившими себе вольности в адрес правительства.

Власти контролировали все до мелочей: определяли, кому можно красоваться шитьем и галунами на одежде, кому нет, кому и как украшать кареты, какой длины носить парики, даже кому дозволено покупать битую дичь.

В отместку свободолюбивые остряки наводняли-таки страну сатирическими листками, но печатали они их в Голландии или Швейцарии. Попадись их авторы в лапы полиции - не миновать им галеры или виселицы.

В результате претерпевал изменения психологический тип личности: даже в среде гордого французского дворянства, привыкшего вести себя независимо и зачастую склонного к безрассудной вспыльчивости, стали преобладать верноподданные, готовые льстить и унижаться ради чинов и награды. Таким создавались все условия: в Версале была введена почетная должность носителя ночного королевского горшка.

Служба при дворе была обязательным условием для всех желающих сделать более или менее значимую карьеру. У короля была прекрасная память, и если к нему подводили кандидата на должность, который не был ему знаком по дворцовым церемониям, он произносил сухо и безапелляционно: «Я его не знаю и не хочу видеть».

Принцы и прочие большие сеньоры окончательно превратились в ищущих монаршей милости сановников. Во всех сословиях людям приходилось все больше поступаться самоуважением (соответственно, росла склонность к самомнению и чванству - если для этого были какие-то условия, разумеется). Буржуа усилено искали обходные пути, давали взятки ради получения выгодных подрядов, льгот и ради снижения налогов.

Великие драматурги Корнель и Расин в своих творениях к месту и не к месту распространялись о долге служения государю. Менее склонный к конформизму Мольер, бывший одно время любимым автором короля Людовика, в конце концов был удален и на склоне лет испытал немало невзгод.

Люди совестливые старались замыкаться в своем узком семейном и дружеском кругу. Кто побогаче, устраивали домашние салоны.

Крестьян бесцеремонно привлекали к бесплатным «общественно-полезным» работам. Особенно впечатляюще это выглядело во время дальних поездок короля, который имел обыкновение выбирать довольно неожиданные маршруты. Под личным руководством Кольбера сгонялись тысячи обитателей окрестных сел: они в ускоренном темпе чинили, а то и прокладывали дороги и наводили мосты. В правовом отношении это мотивировалось старинной дорожной повинностью.

Когда предполагался спуск новых галер и требовались гребцы для них - судьи получали инструкцию упечь туда побольше обвиняемых.

Людовик писал в наставлении своим наследникам: «Божья воля требует, чтобы всякий, кто родился подданным, повиновался без рассуждения… Тот, Кто дал людям государей, хочет, чтобы их чтили, как Его наместников, и сохраняет лишь за Собой право судить их поведение… Государи имеют полное распоряжение над всеми имущест-вами в стране, как светскими, так и духовными». Конечно, отчасти такие претензии - плоды неумеренной гордыни, при всем желании удовлетворению не подлежащие. Но все же призадумаешься: а так ли уж наши отечественные самодержавные реалии отличались от передовых европейских?

***

Налоги, особенно прямой (подушный) - талья, взимались немилосердно. За своевременный и полный сбор их отвечали интенданты, которые, в свою очередь, отдавали их на откуп. Откупщики же действовали порою как настоящие разбойники. Выплачивая сразу всю положенную сумму из своего кармана, они стремились потом возместить ее с возможно большей лихвой. В результате процесс сбора сильно растягивался во времени, и были случаи, когда с одного кон^- 469 5 ца деревню потрошили в сопровождении отряда вооруженной полиции сборщики налога за текущий год, а на другом конце орудовали их прошлогодние коллеги.

Из косвенных налогов особенно лютьш был налог на соль. В тех районах, где было мало соляных варниц или они вообще отсутствовали, устанавливался некий норматив: минимум потребления этого продукта, а, соответственно, и минимум уплачиваемого налога. У людей, которым не на что было купить хлеба, описывали имущество за то;) что они недостаточно запаслись солью. Напротив, там, где соль производилась в избытке, устанавливалось верхнее ограничение: чтобы королевские служащие как можно большее ее количество могли вывезти в другие регионы.

Устраивались внутренние таможни, а тот, кто пытался провезти соль контрабандой, минуя их, очень сильно рисковал. За это ежегодно арестовывалось порядка 11 тысяч человек, несколько сотен из которых попадали на галеры.

Не намного меньше рисковали и потребители: в домах устраивались обыски, и у кого находили контрабандную соль (она, как правило, была белее) - хорошо, если отделывался штрафом. В Провансе, где соли производилось особенно много, ежегодно уничтожались излишние ее запасы - для поддержания высокой цены на общенациональном рынке.

**:*

Большие изменения происходили в сфере религии. Установившаяся было относительная веротерпимость уходила в прошлое. Людовик считал, что его положение абсолютного монарха предполагает и его безусловный религиозный авторитет для подданных. Если же значительная их часть ходит в иные, чем он, храмы - это можно рассматривать как явную форму противодействия.

После падения в 1629 г. Ла-Рошели гугеноты утратили всякую воинственность. Более того, их боевые вожди, такие, как Тюренн и Конде, перешли в католичество и стали прославленными королевскими полководцами. Их примеру последовали многие дворяне. Оставшиеся протестанты принадлежали в основном к буржуазии и составляли наиболее образованную и деятельную ее часть (протестантская этика!), особенно на юге. В промышленности, морском деле, торговле они занимали видные позиции и приносили большую пользу стране.

Но вот король, опираясь на католическое духовенство и любезных ему иезуитов, взялся за очередное «искоренение ереси». Гуге* зН 470 НИ * нотам были запрещены их синоды - большие религиозные съезды. Власти стали закрывать и разрушать кальвинистские храмы там, где их право на существование не было специально оговорено Нантским эдиктом Генриха IV. Иезуиты получили право забирать гугенотских детей в свои закрытые школы. Надо признать, что там они получали превосходное образование, а потом им обеспечивали назначение на весьма привлекательные должности - прием типично иезуитский.

На местах интенданты действовали методами менее изощренными. Например, в первую очередь в дома гугенотов стави- Людовик XIV ли на постой драгун, а те, зная, что находятся в жилищах иноверцев, буйствовали так, что в ком угодно могли посеять религиозные сомнения. Наконец в 1685 г. был отменен Нантский эдикт.

Всем этим гонениям на протестантов немало посодействовала маркиза де Ментенон: наряду с добрыми качествами, ей была свойственна религиозная нетерпимость, что сослужило плохую службу королевству.

С первых лет притеснений стала расти эмиграция. В Англию, Голландию, Бранденбург (Пруссию) уходили купцы и промышленники - уходили и их капиталы. Уходил мастеровой люд, главный капитал которого - секреты мастерства. Французские моряки, корабелы повсюду становились желанными новоселами - мореплавание превращалось в одну из основ жизни многих европейских стран.

«Велика была и нравственная потеря: Франция лишилась массы людей, которые ставили дело совести выше внешнего покоя и материальных благ, уносили сокровища героизма, бескорыстия и постоянства, которые ничем нельзя заменить» (Р.Ю. Виппер). Когда во второй половине царствования Людовика XIV началась полоса больших войн, вождь врагов Франции Вильгельм Оранский набрал из эмигрантов несколько полков. А покинувшие родину ученые, писатели,

$Н 471 ни * публицисты сразу повели полемику против царящих во Франции порядков, восхваляя английскую систему общественного устройства. Пьер Бейль выступил с активной проповедью в защиту веротерпимости. Он утверждал, что религиозные гонения это не только жестокость, но и следствие дремучего невежества, в основе которого - тупая уверенность в собственной исключительной правоте.

Стремление короля к самовластью неизбежно проявилось и в его отношении к господствующей католической церкви. Еще Франциск I в начале XVI в. отказался от галликанства - политики обособления французской национальной церкви. Людовик XIV вернулся к нему, но в новой трактовке: отвергая главенство папы, французские священнослужители, по его убеждению, должны были признать главенство короля.

Людовик присвоил себе право распоряжаться вакансиями архиепископов и епископов. Папа стал протестовать. В ответ король собрал национальный французский синод, на котором были приняты положения, восходящие к XV в.: соборы выше папы, папа не непогрешим, церковь не имеет власти над государством и не может освобождать подданных от присяги своему законному правителю.

Репрессиям подверглись выступившие против засилья иезуитов янсенисты - последователи голландского богослова-католика Ян-сения. Их теологическая позиция заключалась в принятии протестантских догматов о спасении верой и о предопределении. Но короля больше всего раздражали их нападки на лицемерие иезуитской системы воспитания, а также то, что их взгляды разделяла часть судей Парижского парламента.

У янсенистов не было широкой опоры на народ - по большей части это были интеллектуалы, склонные к созерцательной жизни, и единственным их оружием было перо (наиболее даровитым янсе-нистом был великий ученый и философ Паскаль). Но король принял меры, которые больше подобали бы в борьбе со злостными мятежниками. Монастырь Пор-Рояль, вокруг которого группировались янсенисты (и монастырь-то женский!) был разрушен до основания, снесли даже надгробные памятники на его кладбище. Ни в чем не повинных сестер-монахинь разогнала кого куда полиция.

***

Стоя во главе такой командно-административной системы, Людовик XIV и его генеральный контролер Кольбер (в первую очередь, конечно, он) приступили к реформам во французской экономике - в целом, небезуспешным.

Кольбер исходил из здравой посылки, что развитие промышленности и торговли в передовых странах достигло уже такого уровня, что нуждается в государственном регулировании.

Прежде в Европе было лишь малое число областей, работающих преимущественно на вывоз. Это, в первую очередь, Фландрия, северная Италия. Там «макроэкономикой» озадачивались не государи, а городские власти.

Но произошли большие перемены. Появилась нация, профессионально занимающаяся международной торговлей, в первую очередь морской - Голландия. По ее пути следовала Англия. Все больше появлялось областей, специализировавшихся на производстве определенных товаров - соответственно, рос их вывоз. Фламандское сукно, венецианские зеркала и многое-многое другое растекалось по всей Европе уже не как эксклюзив для VIP-персон, а как предметы достаточно массового спроса.

Золото из испанских владений в Америке хлынуло сказочным потоком - неизмеримо возросло количество золотой монеты, главного условия для расширения товарооборота. Увеличивалось число банков, усложнялись взаиморасчеты. Разве традиционным городским магистратам сориентироваться в таком вдруг усложнившемся мире?

Во Франции же, по резонному, но не совсем беспристрастному мнению Кольбера, все судьбоносные новации должны исходить сверху-в ней, в отличие от Англии и Голландии, отсутствует широкое общественное представительство (о Генеральных штатах уже стали забывать), и у экономически активных слоев населения нет органов, способных выработать единую стратегию развития и проводить ее в жизнь. Это должен был взять на себя централизованный аппарат власти, а при его имеющей уже давнюю историю самоуверенности задача казалась вполне посильной.

Правительство встало на позиции жесткого меркатилизма, то есть стремления к максимальному обогащению. Главный стратегический принцип: вывозить как можно больше товаров, ввозить как можно больше монеты. Соответственно - меньше ввозить товаров и меньше тратить денег на внешнюю торговлю. Стремиться к как можно более положительному сальдо, говоря бухгалтерским языком.

При этом государство становится главным действующим лицом в экономике, и лицом отнюдь не бескорыстным - на свой политический капитал оно получает денежную прибыль, которая идет на все возрастающие потребности: набор и оснащение войска, строительство крепостей и дорог, военные походы, содержание чинов

473

ников и теряющего чувство меры двора. Принцип взаимодействия правительства с экономикой, в самом общем его представлении, таков: постоянно увеличивать налоги, взимаемые с промышленников и купцов, и в то же время создавать все условия для их обогащения. Соподчинить интересы экономически активных классов - и интересы казны. Англия стала на этот путь еще раньше - так, ради развития мануфактур при Карле II был издан закон, предписывающий хоронить покойников в шерстяных костюмах и обитых сукном гробах. Но вскоре тамошние основные производители шерсти - сельские землевладельцы, сами стали заправлять политикой государства, заполонив лондонский парламент.

Основное свое внимание Кольбер направил на обеспечение наилучших условий для крупной обрабатывающей промышленности. Был принят ряд указов, ограждающих ее от иностранной конкуренции. Особенно важен был введенный в 1667 г. таможенный тариф - список пошлин на ввозимые изделия. Они были так высоки, что поступление многих иностранных товаров на французский рынок стало попросту невозможным. Теперь французские производители могли спокойно повышать цены - они были ограждены от внешней конкуренции (еще не имелось опыта, говорящего о том, что такие игры иногда плохо кончаются).

В городах существовало традиционное препятствие для развития крупной промышленности - цеховые организации с их патриархальными уравнительными порядками. Рассудив, что с горожанами пока лучше не связываться, потому что новшества действительно будут резать их по живому, Кольбер предложил предпринимателям обустраиваться в сельской местности. Там никто не будет мешать - никаких тебе цеховых надзирателей. Те послушались хорошего совета, и в результате возникли, в том числе, знаменитые рабочие пригороды Парижа (потом его городские окраины) - питательная среда многих грядущих революций.

Государство поддерживало новых фабрикантов кредитами, всевозможными льготами и преимуществами. Если кто-то из них добивался права именовать свое предприятие «королевской мануфактурой» и поместить над его воротами королевский герб (аналог - наш «поставщик двора его императорского величества») - он выходил из подчинения местным властям и становился подконтролен только королевским инспекторам. Правительство могло обеспечивать его дешевой рабочей силой - свойственными ему методами. Кольбер распорядился, чтобы городские магистраты и сельские старосты

474

выделяли бы отмеченным правительством предпринимателям необходимые для производства помещения и загоняли в них всех праздношатающихся мужчин, женщин и даже детей от 10 лет.

Был запрещен вывоз хлеба - чтобы снизить его цену на внутреннем рынке. Хлеб - основной продукт питания рабочих, поэтому предприниматель мог платить им поменьше, а нанимать их побольше. Расчет удручающе прост: снижается себестоимость, растет прибыль, увеличиваются отчисления в казну, богатеет хозяин, расширяется производство. Больше ничего во внимание не принимается.

Для того, чтобы были снижены транспортные расходы, Кольбер устроил хорошие дороги по основным направлениям движения товаров. Был прорыт протяженный Лангед окский канал, соединивший Бискайский залив через Гаронну со Средиземным морем - отпала необходимость огибать Пиренейский полуостров.

Особенно благоволил Кольбер к мануфактурам предметов роскоши: их основными потребителями были королевский двор, знать, богатый Париж, а также королевские дворы и аристократия всей Европы. При поддержке правительства возникла огромная шелковая мануфактура в Лионе - к концу жизни генерального контролера на ней крутилось 13 ООО станков. В «Отеле гобеленов» под Парижем трудились сообща живописцы, скульпторы, ювелиры, другие искуснейшие мастера всевозможных специальностей. Под руководством королевского художника Лебрена они создавали множество прекрасных изделий, среди них те, что украсили неповторимые интерьеры Версаля.

Для того, чтобы во Франции производилась лродукция высшего сорта, Кольбер не скупился на выписку мастеров из-за границы. Так налаживалось производство сукна по голландским и фламандским образцам, зеркал и кружев - по венецианским, чулок - по английским, жестяных, медных и серебряных изделий - гю немецким.

Чувствуя себя верховным хозяином, правительство навязывало производителям определенную стандартизацию: особыми ордонансами предписывалось, какой длины должны быть штуюи материи, какой толщины нить, какие необходимо использовать красители. Нарушителей ожидало суровое наказание, вплоть до смертной казни. Кольбер считал, что подобные законодательные «костыли» будут необходимы предпринимателям до тех пор, «пока они не на)/чатся сами ходить… Мне всегда казалось, что мануфактуристы упрямо держатся своих ошибок и злоупотреблений; лишь государственные деятели понимают общий интерес». Следуя той же логике, он наставлял интен5- ^фп§ 475 * дантов «строго следить за купцами, которые никогда не хлопочут о благе общем - только бы им добиться небольшой частной выгоды».

Огромные средства ушли на строительство и улучшение французских портов. Специальными премиями поощрялось строительство новых кораблей. Одной из целей было отстранить голландских судовладельцев от перевозки французских товаров. Для этого же устанавливались высокие пошлины на заход иностранных кораблей во французские гавани.

Шла колонизация заморских земель - французы обосновывались на Мадагаскаре, на Вест -Индских островах. В Северной Америке еще раньше была объявлена французской Канада, теперь же появилось владение в устье Миссисипи - чтобы прибрать к рукам торговлю испанской Мексики. Основанная там колония была названа Луизианой - в честь короля Людовика XIV (в конце концов ее продал американцам Наполеон).

По инициативе Кольбера было создано несколько больших торговых компаний: Вест-Индсжая, Ост-Индская, Левантийская, Северная. Они получали монопольные права на общение с заморскими территориями, однако правительство и за океанами подвергало их той же мелочной опеке, что и пригородные парижские мануфактуры.

***

В результате деятельности Кольбера во Франции появилось два новых класса населения: крупная торгово-промышленная буржуазия и ее будущий могильщик (ждем, но не дождемся) - пролетариат. Со временем пролетариям пришлось перебираться в огромные постройки казарменного типа - иногда с семьями, чаще без них. Рабочим не требовалось проходить обязательную для цеховых подмастерьев выучку - но и ни на какую корпоративную защиту они рассчитывать не мопш. Они находились под надзором полицейских судей, и любая попытка нарушить царящие на мануфактуре порядки расценивалась как преступление против общественной безопасности. А порядки местами были очень суровые: на фабрике златотканых материй в Сен-Море под Парижем рабочие практически постоянно находились в производственных помещениях. Отлучка даже на несколько часов должна была зарегистрироваться в особом журнале. Рабочие повсюду давали присягу хранить «фабричную тайну», вести себя благопристойно, ходить по воскресеньям к обедне и не возвращаться домой позже 10 часов вечера. Запрещались пирушки ком-паньонств (товариществ) рабочих.

476

По поводу порядков, устанавливаемых в стране, звучали голоса просвещенных критиков. Епископ Фенелон, автор известного романа «Путешествие Телемака», устами одного персонажа выражает следующие взгляды: государь должен завоевывать любовь подданных, а не нагонять на них страх; он должен ограничивать свои личные желания. Фенелон осуждал экономическую политику Кольбера: такие последствия роста мануфактурного производства, как безудержная погоня за прибылью, неразумное потребление, стремление к роскоши привели к переполненным городам и обезлюдевшей деревне. Надо жить более сдержанной жизнью: думать в первую очередь не о вывозе товаров, а о разумном обеспечении собственного населения.

Герцог Сен-Симон с надменностью потомственного аристократа порицал не только абсолютную монархию, но и буржуа - из среды которых вышло большинство чиновников. «Вся беда… идет от Мазарини, который ввел в администрацию безродных мещан, людей без прошлого, служак без чувства чести, поднятых из пыли; всех их надо выбросить из управления и, прежде всего, уничтожить интендантов и главу их, генерального контролера».

Кандидатуры тех, кто должен прийти им на смену, у герцога не вызывали сомнения: конечно же, это представители потомственного дворянства. Еще Сен-Симон удумал такой гениальный ход: собрать наконец Генеральные штаты и руками депутатов от провинций расправиться с ненавистными денежными тузами.

В докладной записке, поданной на имя короля знаменитым военным инженером маршалом Вобаном и бывшим военным губернатором Нормандии Буагильбером отмечалось, что десятая часть всего населения обречена на нищенство, пять десятых не могут милостыню подать, три десятых утеснены долгами. И только одна десятая живет в довольстве: военная и судебная аристократия, высшее духовенство, а также богатая буржуазия - та, что занимает посты мэров и Других магистратов и берет на откуп налоги. Главную причину сложившейся ситуации они видели в несправедливом налогообложении: из малоимущих вытягивается последнее, а состоятельным оказывается снисхождение.

Выход: отменить налоговые льготы для двух первых сословий и чиновничества, а для остального населения ослабить налоговый пресс. Сразу снизится напряженность в обществе и возрастут суммарные поступления в казну.

Написанная в развитие этой записки книга была конфискована сразу по выходу. Маршал Вобан от расстройства заболел, а его соавтор Буагильбер хоть и добился приема у Кольбера - но тот лишь усмехнулся и демонстративно повернулся спиной.

***

Ко второй половине XVII в. Франция стала сильнейшим государством в Европе. С ней не могла еще сравняться, после недавней гражданской смуты, Англия, Германия была разорена Тридцатилетней войной и раздроблена. Испания же поразительно бездарно распорядилась свалившимися на нее американскими сокровищами: вместо того, чтобы направить деньги на развитие производительных сил, испанская верхушка откровенно промотала их. В итоге золото утекло за рубеж, а внутри страны подскочили цены.

Но и в королевстве Людовика XIV все было очень не гладко. Пока Кольбер неустанно зарабатывал деньги, король, который хоть и был ему в этом верным соратником, в то же время тратил их с широтой феодального сеньора. Сказывалась его склонность к позе, блеску, самолюбованию. «Государство - это я».

И с таким же расчетом на внешний эффект король Людовик XIV повел свои завоевательные войны. Уместно вспомнить другой его девиз: «Меньше, чем Бог, но больше, чем земной шар». Из тех 54 лет, что король правил самостоятельно, 33 прошли в войнах.

Столкновения с соседями были неизбежны и по экономическим причинам. Кольбер вводил высокие тарифы на привозные товары, облагал поборами иностранные суда - но в ответ другая сторона точно так же поступала с французскими товарами и судами. В результате рынки сотрясали катаклизмы, отношения между государствами обострялись, устойчивыми становились национальные антипатии.

Первым большим вооруженным столкновением Людовика была так называемая Деволюционная война. Причинами ее были разбросанность территорий, подвластных испанской короне, и переплетенность династических отношений. Когда скончался Филипп IV Испанский, Людовик от имени своей супруги Марии Терезии заявил претензию на значительную часть Бельгии.

В 1667 г. французская армия после ряда успешных сражений и осад (Людовик выказал в боях отменное личное мужество) добилась больших успехов. Были захвачены значительная часть приморской Фландрии и Лилль. На следующий год было захвачено Франш-Конте - это когда-то бургундское графство тоже числилось за испан5 -зН 478 НИ * скими Габсбургами. По мирному договору его Испании вернули, но приобретения во Фландрии Людовик сохранил за собой.

Потом настал черед войны посерьезнее. В 1672 г. французские войска внезапно вторглись на территорию Голландии - главного торгового конкурента. А кроме того, в Голландии постоянно звучали насмешки над французскими порядками и над самим государем. Эта издевательская критика массовыми тиражами перелетала через границу.

Под руководством таких первоклассных полководцев и военных инженеров, как Тюренн, Конде и Вобан, королевская армия добилась больших успехов. Были захвачены мощные крепости, возведенные голландцами еще во время войны за освобождение на случай испанского нападения, а потом и почти вся страна.

Завоеватели - и генералы, и солдаты вели себя беспардонно. Так, как будет вести себя французская армия во всех последующих войнах. Происходил повальный грабеж всего, что приглянулось, совершались многочисленные акты насилия. «Съесть страну» - подобные приказы звучали из собственных королевских уст. Военный министр Лувуа писал одному из генералов: «Хотя король убежден, что вы порядочно обворовали его в той стране, откуда вы возвращаетесь, но его величество все же очень довольны тем, что вы ему оставили».

В Голландии началась паника. Обезумевшие от ужаса жители Амстердама подняли мятеж против правящей торговой верхушки, был буквально растерзан «пенсионарий республики» де Витт, стоявший во главе государства более 20 лет (с этого события начинается роман Дюма «Черный тюльпан»).

Снова, как и во время войны за независимость, спасение видели в призвании правителя из Оранского дома. Еще до кровавых амстердамских событий штатгальтером (главой исполнительной власти) был избран молодой принц Вильгельм Оранский (1650-1702 гг.). Теперь он взялся за дело.

Человек с «задумчивым, несколько угрюмым взглядом, сжатыми губами и холодной улыбкой» (только ближайшие друзья знали, насколько он добр, откровенен и любит шутку), Вильгельм повел себя предельно решительно. Да и раздумывать было некогда. Голландская армия отступила уже к самому побережью, повсюду были французы. Вильгельм приказал открыть шлюзы плотин, ограждающих от морской стихии с таким трудом отвоеванные у нее земли - как это делалось во время войны с Испанией.

Море вернулось в свои утраченные владения. Голландцы разъярились и воодушевились, у французов сразу пропал боевой задор - и вскоре бои шли уже на их территории. Французский флот тоже был отогнан от голландских берегов.

В конечном итоге маленькой Голландии вряд ли удалось бы совладать с могучим врагом. Но Вильгельм Оранский оказался еще и искусным дипломатом. Ему удалось составить коалицию из Испании, Австрии (ставшей ядром империи), Бранденбурга (крупнейшего тогда германского курфюрстерства, в скором времени - важнейшей составной части Пруссии) и еще нескольких немецких протестантских княжеств. Эта коалиция получила название Великого Союза. Голландия перестала быть важнейшим театром войны - бои шли повсеместно.

Франция, опомнившись, воевала успешно, и денег у нее хватало (хотя первые ласточки уже промелькнули - кое-где произошли волнения из-за высоких налогов и обнищания). По заключенному в 1678 г. в Нимвенгене миру пострадавшей стороной опять оказалась Испания: Людовик забрал у нее и Франш-Конте, и несколько промышленных городов в Бельгии (во Фландрии).

***

В 1681 г. французские войска внезапно вступили в Страсбург, принадлежавший испанским Габсбургам. Испания объявила войну, но вела ее безуспешно. По Регенсбургскому перемирию к Франции перешли не только Страсбург, но и Люксембург, и несколько важных крепостей. Людовик XIV пребывал в зените своей славы.

Но дальше ситуация осложнилась. В 1686 г. Вильгельм Оранский собрал новую коалицию, получившую название Аугсбургкой лиги. В нее вошли Голландия, Австрия, Испания, Швеция и германские княжества Бавария, Пфальц и Саксония. Франция опять напала первой, и опять ей сопутствовали успехи - на этот раз на немецкой территории. Несколько взятых городов были разрушены буквально до основания, и вся Германия преисполнилась ненавистью к французам.

В 1688 г. в Англии произошла так называемая «Славная революция» - был низложен король Иаков II Стюарт. Это был человек довольно ограниченный, сторонник католицизма и к тому же склонный к установлению абсолютистского правления на французский манер. Влиятельные английские круги это никак не устраивало, против короля объединились парламент, армия, население Лондона - и этого оказалось вполне достаточно (но Иакова II не убили - он закончил свои дни изгнанником во Франции в 1701 г.). На освободившееся место был приглашен Вильгельм Оранский (доводившийся, кстати, свергнутому монарху зятем). Не стоит удивляться, что, став английским королем Вильгельмом III, он присоединил свою державу к Аугсбургской лиге.

I 480 ^ *

Франция билась с полным напряжением сил. Были даже одержаны две важные морские победы над британским флотом - впоследствии это очень редко кому удавалось. В ход пошел и Иаков II, которого очень ласково приветили в Версале. Французским агентам удалось поднять в католической Ирландии всеобщее восстание в поддержку его как законного английского короля. Но в битве при Бойне в 1690 г. Вильгельм нанес ирландцам сокрушительное поражение и вскоре с восстанием было покончено. А в 1692 г. неудача постигла французский флот в сражении в Шербурской гавани, и на море опять стали господствовать англо-голландские эскадры.

На суше же французской армии по-прежнему сопутствовали успехи, хотя разброс ее сил внушал опасения: бои шли в Нидерландах, на берегах Рейна и Мозеля, в Альпах, в восточных Пиренеях. В 1697 г. была взята Барселона - успех немалый.

Беды пришли оттуда, откуда их давно надо было ждать: опустела казна, а пополнять ее становилось все труднее. Уже в 1690 г. пришлось отправить в переплавку знаменитую версальскую мебель, отлитую из чистого серебра, а потом и все прочие предметы дворцового обихода из драгметаллов. Печальная участь постигла даже королевский трон!

А еще через несколько лет можно было говорить о повсеместном опустении деревень: их жители разбегались куда глаза глядят, предпочитая нищенствовать или промышлять у большой дороги, чем вкалывать ради уплаты убийственных налогов.

Пришлось вступить в переговоры. Заключенный в 1697 г. Рисвик-ский мир нельзя назвать удачным. Франция признавала Вильгельма английским королем и обязывалась не оказывать никакой поддержки Стюартам. Был восстановлен суверенитет герцогства Лотарингско-го, еще в 1633 г. захваченного Ришелье. Испании вернули Люксембург и Каталонию с Барселоной. Захваченный в первые дни войны Страсбург - вот вся добыча, взятая ценой большой крови и разорения.

***

Но главное кровопролитие еще предстояло. Восемнадцатое столетие началось с одной из самых больших его войн - за Испанское наследство.

В 1700 г. скончался, не оставив наследника, испанский король Карл П. Перед смертью он объявил своим преемником внука Людовика XIV - Филиппа Анжуйского, но оговорил условие, что Испания никогда и ни при каких обстоятельствах не может попасть под сюзеренитет французской короны.

Людовик любезно согласился на оказанную его внуку честь, но сохранил за ним право и на французский престол. Ход его мысли был ясен всей Европе: открывался путь к тому, чтобы Франция вобрала в себя и Испанию, и все ее необъятные владения за океаном. Не говоря уже о европейских - пусть не огромных, но стратегически очень важных. К тому же в бельгийские города сразу были введены французские гарнизоны.

Можно ли было мириться с таким политическим раскладом? Только что могучая Аугсбургская лига не смогла одолеть в открытом бою королевство Людовика - а как будет совладать с грядущим в недалекой перспективе монстром?

Дожидаться этого никто и не собирался. Уже в сентябре 1701 г. была восстановлена анатифранцузская коалиция, и австрийские войска вторглись в Миланское герцогство - оно тоже принадлежало теперь внуку Филиппу как испанскому королю. Войсками командовал великий полководец принц Евгений Савойский. Когда-то он предлагал свои услуги Людовику XIV, но тот их почему-то не принял - и имя принца Евгения стало наиславнейшим в военной истории Австрийской империи (будем отныне именовать ее так, хотя де-юре она все еще оставалась Священной Римской империей германской нации).

Хотя французы поначалу бились успешно, после перехода Са-войского герцогства (Евгений происходил оттуда) на сторону противника, Милан в 1702 г. был утрачен. Англичане во главе с другой военной знаменитостью герцогом Мальборо высадились в Бельгии. Бои развернулись также на немецкой земле за Рейном.

В Испании войну против новоявленного короля Филиппа возглавил второй сын императора Леопольда - Карл. Именно его коалиция хотела бы видеть на испанском престоле. Его союзником стал португальский король.

Но оказалось, что Франция еще в силе - хотя, как видим, на нее навалились всем скопом. Ее войска опять заняли Лотарингию, а в 1703 г. перешли Дунай и стали угрожать Вене. На выручку к императору Леопольду бросились Евгений Савойский и герцог Мальборо, и в большом сражении при Гехштедте (1704 г.) нанесли французам серьезное поражение. Те были вынуждены очистить всю южную Германию. В войне обозначился перелом, хотя продолжалась она еще долго и география ее расширялась.

В 1707 г. все прелести войны смогли вкусить сами французы: сорокатысячная австрийская армия перешла через Альпы, вторглась в Прованс и осадила Тулон. Правда, успеха не имела и отступила в большими потерями.

В Испании Филипп держался с огромным трудом: его отвергли северные провинции, и он вынужден был бежать из Мадрида. Спасала только поддержка кастильцев.

Людовику XIV на руку были выпадавшие ему передышки в боевых действиях. Связаны они были с противоречиями между участниками враждебного ему союза. Император стоял на том, что ему по праву должно принадлежать все испанское наследство. Англичанам же и голландцам такая разбухшая империя была нужна не больше, чем супер-Франция. Они стояли за раздел наследства как на континенте, так и в колониях, за предоставление им баз на всех берегах и за преимущества в морской торговле. Поэтому, когда после очередной победы явственней вырисовывался конечный успех - начиналось выяснение отношений на дипломатическом уровне, а Людовик успевал вновь собраться с силами.

Но теперь в переплавку шла уже не только дворцовая мебель, но и столовые сервизы. Госпожа де Ментенон вместо белого хлеба стала вкушать черный. Но это, возможно, для показухи - а вот то, что во Франции начался голод, и он, в сочетании со страшными зимними холодами 1709 г., в одной только провинции Иль-де-Франс унес 30 тыс. жизней, - это было горькой действительностью.

В сентябре 1709 г. у Мальплаке в Бельгии произошла самая кровопролитная битва столетия. Соединенная англо-голландско-австрийская армия под предводительством все тех же герцога Мальборо и принца Евгения Савойского одержала трудную победу и вступила в северную Францию.

Но тут - очередное «но». Продвижение по французской территории стоило огромных потерь. В Испании ситуация изменилась - Филипп одержал несколько важных побед и стал чувствовать себя гораздо уверенней. В большой битве у Денэма Евгения Савойского постигла неудача. В Англии сменился кабинет министров, герцог Мальборо перестал пользоваться прежней поддержкой. А тут еще кандидат коалиции на мадридский трон Карл стал австрийским императором Карлом VI - и понятно, какие опасения стали выражать задумчивые взгляды его союзников. Большинство государей стало склоняться к тому, что затянувшееся побоище пора заканчивать.

В 1713 г. был подписан Утрехтский мирный договор. Как ни покажется странным, по нему больше всех потеряла не Франция, а Испания. Она лишилась всех своих европейских владений вне Пиренейского полуострова - они по большей части перешли к империи. Англия забрала себе Гибралтар на собственно испанской территории (и до сих пор не похоже, что она собирается его отдавать). Фи липпа признали королем Испании Филиппом V, но от всех прав на французский престол он отказался за себя и за своих потомков (очередной испанский Бурбон Хуан Карлос мирно здравствует сегодня в Мадриде, и дай ему Бог всего наилучшего - равно как и детям, и народу его). Заморские владения Испании оставили.

Англия, помимо Гибралтара, получила лежащий неподалеку остров Менорку: этими приобретениями она обеспечила своему флоту преобладание в Средиземном море. В Северной Америке она вытребовала владения по обе стороны от французской тогда Канады: у Гудзонова залива и вокруг устья реки Святого Лаврентия (с этого плацдарма она и захватила потом всю Канаду). Как истинные приверженцы демократических свобод, англичане добились для себя «асьен-то» - исключительного права перевозить на своих кораблях негров-невольников из Африки в испанские и португальские колонии.

Для Людовика XIV главной потерей было то, что он мог убедиться: ведя эту войну, он не получал патриотической поддержки от своих подданных.

***

Под занавес долгой жизни короля постигли жестокие семейные удары. В апреле 1711 г. оспа унесла его сына, дофина Людовика. Наследником престола стал старший сын покойного герцог Людовик Бургундский. Но на следующий год сначала умирает его жена Мария Аделаида Савойская, а через шесть дней он сам - от лихорадки. Причем вышел большой скандал: после смерти женщины среди ее бумаг обнаружили переписку с главами враждебных держав, и стало ясно, что она долгое время выдавала им важнейшие государственные секреты.

По закону о престолонаследии следующим кандидатом в короли являлся старший сын усопшего герцога Бургундского - герцог Бретонский. Но ребенка уносит скарлатина. Следующий на очереди - его брат, другой королевский правнук, еще один Людовик. На очереди - куда? Малыш покрывается сыпью, налицо признаки сухотки, в нем едва теплится жизнь. Все уже смирились с мыслью, что быть еще одним похоронам - но, к общей радости, мальчик выживает (это будущий Людовик XV).

Исстрадавшийся король, который очень любил всех своих близких, воспринял это как чудо. Но очередных похорон он все же не избежал - в мае 1714 г. скончался еще один его внук герцог Беррийский.

* NN 484 НИ- 2

Король прогуливался в любую погоду (из Версальской серии А. Бену а)

Наконец, настал черед и Короля-Солнца Людовика XIV. После всех обрушившихся на него трагедий он сильно сдал. Позабыв про отлаженный, как часовой механизм, этикет, стал вести себя как обычный одряхлевший старик. Поздно просыпался, ел и пил в постели, там же принимал придворных и посетителей. Подолгу молча сидел в кресле, подышать свежим воздухом в прекрасном версальском парке его вывозили в каталке. С ним постоянно была рядом мадам де Ментенон, но ни этой мужественной женщине (ей самой было под восемьдесят), ни врачам не удавалось взбодрить того, кто устал жить.

24 августа 1715 г. на левой ноге появились гангренозные пятна - вероятно, начались необратимые старческие процессы. 27-го король сделал свои последние распоряжения. Плакали близкие, плакали лакеи. Но умирающий урезонил их: «Зачем вы плачете? Когда же умирать, если не в мои годы. Или вы думали, что я бессмертен?»

Жизнь короля оборвалась 1 сентября после двухдневной агонии. Существует поверье, что тому, кому пришлось помучиться перед смертью, прощаются многие грехи. - ^фп§ 485 J

ГАЛАНТНОЕ УВЯДАНИЕ (ЛЮДОВИК XV)

Правнук Солнца стал королем Людовиком XV (1710-1774 гг., король в 1715-1774 гг.), когда ему было всего пять лет. Поэтому страну должен был возглавить регент, а выбор его стал проблемой. Покойный старый король успел объявить своих незаконных сыновей полновесными принцами, и одному из них завещал регентские полномочия - в обход настоящего принца, своего племянника Филиппа Орлеанского.

На стороне бастарда были иезуиты и армейский генералитет, племянника поддерживали судьи Парижского парламента и промышленники. Возобладал Филипп Орлеанский: судьи, которых всячески ущемлял Людовик XIV и чье высокое положение обещал восстановить Филипп, попросту сожгли завещание - и вопрос отпал сам собой.

Восьмилетнее правление регента ознаменовалось крупным финансовым потрясением - вероятно, неизбежным при становлении капитализма в любой стране.

Филипп Орлеанский получил Францию в весьма плачевном состоянии. Наряду с повсеместной разрухой, он обнаружил пустую казну и огромный государственный долг. Спасти положение вызвался уроженец Шотландии Джон Лоу, изучавший банковское дело в Англии и Голландии и обращавшийся со своими смелыми проектами еще к Людовику XIV.

Шотландец исходил из той предпосылки, что в загашниках у частных лиц находятся огромные денежные суммы, а, по его мнению, подданным вообще не полагается иметь на руках много звонкой монеты - она должна находиться в распоряжении государства. Собственникам же вполне хватит бумажек, по той или иной форме удостоверяющих акт передачи полномочий по распоряжению их богатством. Регент ознакомился с предложенным планом действий и одобрил его.

Лоу основал частный банк, который, как было доведено до общего сведения, пользуется полной поддержкой правительства. Сразу были выпущены акции, дающие право на получение доходов от затеваемых предприятий. А они были действительно заманчивы: была основана «Индийская компания», которая стала строить корабли и отправлять их в Канаду, в Луизиану и во все прочие части света - то есть взяла на себя практически всю французскую заморскую торговлю. При этом пользовалась теми же льготами и привилегиями, что и прежняя Ост-Индская компания. Кроме того, банк Лоу получил право чеканить королевскую монету. Табачная монополия, откуп государственных налогов - тоже становились епархией неугомонного шотландского прожектера.

Начинание показалось привлекательным значительному числу толстосумов, акции пошли нарасхват. Банкир вел себя весьма разумно: поначалу если кто-то желал сдать ценные бумаги обратно, то получал за них сполна, да еще и с приличными дивидендами. Вскоре цена акций, обращающихся на бирже, в десятки раз превысила их номинал. Государственная казна стала расплачиваться бумагами банка со своими кредиторами - те брали их охотно, и вскоре был погашен практически весь государственный долг.

Дальше - по схеме тех самых хорошо знакомых нам пирамид, стоящих не на надежном основании, а на маковке. В один прекрасный день нашлось достаточно много людей или осторожных, или нуждающихся в наличности. Они принесли свои ценные бумаги, а расплачиваться с ними было нечем. Как потом выяснилось, активы покрывали едва 1% выданных обязательств. Крах, отчаянный вопль. Джон Лоу сбежал - а государство уже никому не должно (избавилось от государственного долга) и как бы и ни при чем. Так же как те немногие, кто был в курсе происходящего.

Сейчас трудно сказать, кем был шотландец в большей степени: аферистом, заигравшимся авантюристом или безответственным и недостаточно компетентным дельцом. Люди, только еще знакомящиеся тогда с реалиями нарождающегося капитализма, возлагали слишком высокие надежды на отдачу с коммерческих оборотов. К тому же абсолютное большинство вкладчиков никакого собственного опыта не имели: это были те самые «собиратели сокровищ» Маркса или пушкинские «скупые рыцари». Ведь и в куда более продвинутой Англии примерно в то же время развернулась драма с «Компанией Южного моря». Та завлекла массу клиентов надеждами на доходы от «асси-енто» - доставки негров-рабов в американские колонии Испании и Португалии, от добычи китов у берегов недавно открытой Австралии и от прочих океанических золотоносных жил.

***

Воспитателем маленького очередного Людовика был аббат Фле-ри. Мальчик испытывал к нему сыновнюю привязанность, тот тоже, надо думать, любил своего воспитанника. Людовик был ребенком красивым, добрым, не шаловливым, умненьким. Учился хорошо, осо*Н 487 НИ"? бенно интересовался математикой и географией. Однажды имел возможность проникнуться к нему чувством симпатии и наш государь Петр Великий: совершая в 1717 г. заграничное путешествие, он посетил и Францию. Во время торжественного приема в Версале Петр со свойственным ему простодушием, не считаясь ни с каким этикетом, поднял мальчонку на высоту своего гигантского роста и молвил: «Всю Францию держу на руках!».

Может быть, не мешало бы поусерднее развивать в мальчике мужские качества: силу воли, упорство, бесстрашие. А то, когда подрос, ему их явно недоставало. Король часто терялся на людях, вообще был несмел. Хотя страстно любил охоту, а чувством своего монаршего достоинства был проникнут в подобающей степени.

В 1723 г. по старой французской традиции король, достигший тринадцати лет, стал считаться совершеннолетним. Через два года его женили - на дочери смещенного в ходе Северной войны польского короля Станислава Марии Лещинской. Невеста всем была хороша, вот только старше своего суженого на семь годков. А ведь тот мог обзавестись супругой помоложе: Петр I активно сговаривал за него свою дочку, будущую нашу очаровательную императрицу Елизавету Петровну. Но московитка еще не могла рассматриваться как такая же выгодная партия, какой была киевская княжна Анна Ярославна за семь столетий до того.

Забегая вперед, сделанный французским двором выбор привел к участию Франции в войне за Польское наследство (1733-1735 гг.). Людовик добивался, чтобы на варшавский престол вновь взошел его тесть Станислав Лещинский, а Россия и Австрия поддерживали сына скончавшегося польского короля Августа II - тоже Августа. Во время этой войны впервые скрестилось французское и русское оружие - правда, большого кровопролития не было. Людовику не удалось удовлетворить свои родственные чувства: польским королем стал Август III.

Жили Людовик и Мария долгое время ладно. Король был тогда молодым человеком непосредственным и благонравным. Любил веселую утонченную беседу, изысканные блюда, доброе тулузское вино. Он был большим рукодельником (родовое качество Бурбонов) - вытачивал табакерки, слесарничал, даже занимался художественной вышивкой. Нравы при его дворе были соответствующие: никакого намека на распущенность, даже на легкомысленное поведение. Забавы - галантные, но не более того. Мария Лещинская была тогда единственной его женщиной.

"^Н? 488 *

Но она же стала причиной того, что всей этой моральной устойчивости пришел конец. Родив к 1737 г. десять человек детей, королева вдруг заявила, что ей надоело «все лежать, быть беременной, да постоянно рожать». И стала упорно не подпускать короля к себе. Однажды произошла ужасная для мужского самолюбия сцена, когда он громко барабанил в дверь спальни супруги, а та отмалчивалась за задвижкой. После этого Людовик поклялся, что все супружеские отношения закончены. Королева целиком ушла в религию, в посты и молитвы, а король, наверстывая упущенное, стал оделять вниманием других представительниц милого пола: объектов, достойных внимания, при французском дворе всегда хватало. С женой же встречался по большей части только на дворцовых церемониях.

Первой его фавориткой стала госпожа де Мальи. Королю повезло: она обеспечила ему тот образ жизни, какой и нужен был в его душевном состоянии. Минимум шумных сборищ, общение было ограничено узким кругом друзей и их очаровательных подруг. Во дворце были отгорожены «малые апартаменты», доступ в которые был возможен только по приглашению фаворитки. Она была сердцем компании - своей непосредственностью, своим зажигательным смехом она не давала Людовику впасть в свойственную ему меланхолию.

Вскоре география встреч расширилась. Король купил старинный замок Шуази - в дремучем лесу, на берегу извилистой речки. Замок совершенно преобразился. Его отделали с чрезвычайной изысканностью: залы и покои украсились картинами и статуями, мебель располагала к приятному времяпрепровождению - персидские диваны, чудо-кровати, лежа на которых можно было перемещаться куда угодно. Река пробегала теперь среди садов и парков, наполненных затеями в стиле рококо: мраморными бассейнами, фонтанами, бесчисленными беседками, где стояли столы с изысканными яствами. Повсюду висели клетки с удивительными экзотическими птицами. Королю было и где поохотиться. В Шуази он проводил большую часть своего времени, а в Версале бывал только наездами: засвидетельствовать

Избранное общество почтение королеве, провести время с любимыми детьми, принять участие в торжественной церемонии.

Когда увлечение госпожой де Мальи поостыло, король влюбился в ее старшую сестру. А когда та умерла от родов - настал черед младшей, обворожительной маркизы де Латурнель. Это была серьезная страсть, и маркиза со временем стала известна как герцогиня де Шатору - такой титул пожаловал ей державный любовник.

***

Человек неисправимо слабохарактерный, Людовик XV был сильно подвержен влияниям. Он мог высказывать очень разумные суждения, но, встретив возражения, обычно отказывался от своей точки зрения.

490

Привыкший с детства к попечению аббата Флери, он сделал его своим первым министром, и тот пребывал на этом посту с 1726 по 1743 г. Когда же сошелся с герцогиней де Шатору, то приблизил к себе аристократов из ее окружения, которые были сторонниками воинственной внешней политики. Скорее всего, это они настроили короля в том же духе - в 1740 г. он поддержал Баварию и Пруссию против империи в войне за Австрийское наследство.

Война эта была всеми ожидаемой, потому что, как и в случае войны за Испанское наследство, поводом для нее послужил династический кризис: в Австрии скончался, не оставив наследника мужского пола, император Карл VI. Свою корону он завещал дочери Марии Терезии, что с правовой точки зрения было спорно. Претензии на имперский престол сразу же предъявил баварский курфюрст, а того поддержал молодой прусский король Фридрих II: его привлекала богатая мануфактурами Силезия. Придворные советники стали усердно напоминать Людовику XV, что у Франции тоже есть свои интересы - в Бельгии, например, а неплохо бы заиметь их и в Богемии (Чехии). Франция присоединилась к Пруссии и Баварии - и началась большая война.

Она продолжалась несколько лет. Следуя принципу соблюдения равновесия сил, в нее вступали новые участники, открывались новые театры военных действий. За Австрию вступились Англия, Голландия и Сардинское королевство, к ее противникам присоединилась Испания. Сражения происходили в Бельгии, зарейнской Германии, Богемии, Италии. Французы вторгались в Голландию, австрийцы и сардинцы осаждали Тулон. Кончилось же тем, что Франция осталась при своих, а Мария Терезия стала признанной австрийской императрицей. Но Силезию Фридрих II у нее забрал и стал совсем близок к тому, чтобы именоваться Фридрихом Великим.

***

Во время войны (в 1743 г.) скончался аббат Флери, а Людовик неожиданно высказался по адресу покойного в том духе, что он сослужил своему государю не лучшую службу, потворствуя его лени. И пообещал, что будет править теперь самостоятельно.

В подтверждение своих слов он прибыл к армии, и его присутствие положительно повлияло на ход военных действий. Но эта поездка стала причиной события печального. Людовика сопровождала герцогиня де Шатору. Когда же король серьезно заболел, и к нему, в предположении худшего, направилась королева Мария - герцогиня поспешила оставить военный лагерь. При этом сама заболела и скоропостижно скончалась.

Людовик ушел в глубокую депрессию, казалось, уж ничто не может его утешить. И тут появляется женщина, никому почти неизвестная - Жанна Антуанетта Пуассон (1721-1764 гг.), прославившаяся во французской истории как маркиза де Помпадур.

Родилась она в семье небогатого дворянина. Отец вскоре после рождения дочери должен был бежать из Франции вследствие финансового скандала, и девочку вырастил друг семьи (возможно, любовник ее матери, а, может быть, и настоящий ее отец).

Ребенком Жанна была одаренным, а воспитатель уделял ей много внимания: с ней занимались учителя музыки, танцев, риторики. Потом он выдал ее замуж за своего богатого родственника, а сам завещал ей все свое состояние.

По своему развитию Жанна намного превосходила мужа и относилась к нему несколько свысока. Честолюбие же ее было безмерно. Когда аристократы первого ряда зазывали молоденькую очаровательную дворяночку к себе в любовницы - та умеряла их пыл заявлением, что если с кем и изменит мужу - то разве что с королем. Откуда им было знать, что когда Жанне было девять лет, гадалка предсказала ей любовь повелителя Франции. Рассказывали, что Жанна искала встречи с королем около дорог, по которым он проносился на охоту - но задним числом подобные подробности припоминают довольно часто.

28 февраля 1745 г. в парижскую ратушу на бал-маскарад были приглашены все знатные люди столицы. Присутствовавшая там Жанна была неподражаема в костюме Дианы-охотницы. Король был покорен, и в ту же ночь предсказание цыганки сбылось.

Однако Жанна не стала искать новых встреч, как того опасался не любивший навязчивости своих мимолетных подруг король. И тогда он стал искать встречи сам. Когда она состоялась, выяснилось, что женщина чувствует себя великой грешницей и очень боится ревности своего мужа. Но король нашел средства удовлетворить самолюбие супруга, а Жанне были отведены апартаменты в Версале. После того, как был найден подходящий повод для развода, королевская любовница стала маркизой де Помпадур.

Прекрасно образованная, наделенная тонким художественным вкусом, Жанна окружила себя цветом французской культуры того времени: лучшими поэтами, художниками, музыкантами, и общение с ними стало желанным и для короля. В Версале она построила для себя небольшой театр, декорации для которого писал знаменитый Франсуа Буше. Людовик тоже стал большим театралом.

Именно при мадам де Помпадур начался расцвет королевской фарфоровой мануфактуры в Севре. Маркиза была законодательницей мод, и много лет дамы носили прическу, ею придуманную и носящую ее имя.

Особенно полезной оказалась она для короля тем, что стала глубоко вникать в государственные дела и при своем необыкновенном уме смогла освободить его от многих забот по управлению страной - и от многих советчиков.

Связь их была долгой. Вопреки ожиданиям, она не прервалась и тогда, когда в короле остыло любовное чувство.

Жанна не была тонкой оболь- щшг) стительницей, она сама признавалась: «Мужчины ценят определенные вещи, а у меня холодный темперамент… Боюсь, что моя куриная натура скоро отвратит его от моего ложа». Из придворной среды доносились и такие отзывы о ней: «Блондинка с бледным лицом, несколько полноватая и совершенно некрасивая». Чего, однако, не прошипят в придворной среде, но в том, что маркизе было свойственно необыкновенное обаяние (по-французски - шарм) - в этом ей никто не отказывал. Даже королева Мария, которая сдружилась с фавориткой.

Но верно, судя по всему, и то, что если король Людовик XV кого и любил по большому счету, так разве что самого себя. А с возрастом нрав его претерпевал изменения не в лучшую сторону, и его стало тянуть уже не на интрижки с кокетливыми обитательницами Версаля, а на что попроще и погрубее. Камердинер короля Лебель тешил своего господина встречами с девушками из простонародья у себя на квартире.

Жанна, однако же, взяла на себя заботу и об этой сфере интересов любимого человека. При ее участии в Оленьем парке был приобретен дом специально для королевских утех. И она же поставляла туда наложниц - подбирая их с таким расчетом, чтобы они не смогли проникнуть глубоко в сердце Людовика. Проживание их там

493

обставлялось таким образом, что девушки зачастую и не подозревали, кому доставляют радость - хотя некоторые там же и рожали. Король имел обыкновение появляться под видом польского князя. Жанна старалась устроить их судьбу - выдавала с хорошим приданым замуж за незнатных дворян. Ведь многие барышни оказывались в Оленьем парке по воле собственных родителей - нужда заела.

Справедливости ради, сама Жанна тоже не предавалась печальным вздохам. Одним из ее любовников был помянутый уже прославленный живописец Франсуа Буше, оставивший нам прекрасный ее портрет. Но она была верным и неразлучным другом короля до самой своей смерти в 1764 г.

Маркиза де Помпадур давно уже страдала от туберкулеза. Когда болезнь обострилась, Людовик ежедневно заходил проведать свою фаворитку. То, что она до последнего часа оставалась в Версале, было исключением из правил: умирать во дворце полагалось только членам королевской семьи. Весь в слезах, король с балкона наблюдал за выносом ее тела. В это время разразилась гроза, и он тихо промолвил: «Какое отвратительное время вы выбрали для своей последней прогулки, мадам!»

^фп% 494 -2

На время правления Людовика XV пришлось участие Франции в Семилетней войне 1756-1763 гг. Это была схватка мирового размаха, выплеснувшаяся далеко за пределы Европейского континента, и она дорого обошлась стране. Непозволительно дорого.

Франция веками воевала с империей. Теперь же на внешнеполитическом фронте произошло существенное изменение: Англия заключила союз с Пруссией, и Версалю не оставалось ничего другого, как заключить (в мае 1756 г.) оборонительный союз с Австрией. Впрочем, хотя Австрия считалась союзницей, французское общественное мнение было решительно настроено против нее. На маркизу де Помпадур постоянно сыпались обвинения, что это она втянула страну в войну.

Позднее к ним примкнула Россия. Елизавета Петровна не стала в свое время французской королевой, но и будучи русской императрицей, всегда питала к Франции теплые чувства.

В этой войне полностью раскрылся талант прусского короля Фридриха II как великого полководца. В ноябре 1757 г. при Росбахе он разбил франко-австрийскую армию, вдвое превосходившую его. Затем Фердинанд Брауншвейгский перешел в наступление на Рейне и разбил французов при Крефельде.

Англичане были главным противником французов на морях и в колониях, и им повсюду сопутствовал успех. Вскоре Франция осталась почти без флота. В 1759 г. была утрачена Канада, а в 1761 г. англичане захватили Пондишери - центр французских владений в Индии. Следом были потеряны Мартиника, Гренада и еще несколько островов. «Славься, Британия, владычица морей».

В то же время Пруссия потерпела несколько неудач в сражениях с русской армией. Особенно чувствительным было поражение при Кунерсдорфе 12 августа 1759 г., когда во главе армии стоял сам Фридрих Великий. После этого русским отрядом был даже занят на несколько дней Берлин.

Пруссия была в то время сравнительно небольшим государством, впечатляющими успехами в экономике и наличием мощной 200-тысячной армии она была обязана в значительной степени талантам своего короля. Но вскоре сказалась ограниченность ресурсов, воевать против таких могущественных врагов, как Франция, Австрия и Россия, становилось все труднее. ^ з?»3 495 г

И вдруг в самом начале 1762 г. скоропостижно скончалась императрица Елизавета Петровна, принципиальный недруг Фридриха, а новый император Петр III, давний поклонник прусского короля, немедленно заключил с ним мир. И немцы, и их повелитель восприняли происшедшее как чудо. Об этом невероятном спасении «без пяти минут двенадцать» двести лет спустя, весной 1945 г. вспоминал Гитлер в берлинском бункере и мечтал о таком же - но, как видно, схожие чудеса случаются реже, чем раз в два столетия.

Англия к тому времени уже добилась всего, чего хотела, а Франция утратила все, что могла: флот, большинство колоний, престиж. Пруссия и Австрия сочли свои отношения выясненными: Фридрих закрепил за собой Силезию, захваченную в предыдущую войну. Ему хотелось иметь еще и Саксонию - но на этот раз пришлось ограничиться тем, что есть. Исходя из этого соперники и заключили в феврале 1763 г. Парижский мир.

***

Казалось, что после смерти верной подруги маркизы де Помпадур король Людовик до конца своих дней будет ограничиваться простушками из Оленьего парка. Но в 1768 г., будучи уже в весьма пожилом возрасте, он обзавелся последней своей фавориткой - графиней дю Барри.

Происхождения эта женщина была неопределенного. Некоторое время служила модисткой в парижском магазине и получила известность как «мадмуазель Ланж». Судя по портретам, она была красавицей, а неожиданный и стремительный взлет свидетельствует о том, что она была незаурядным человеком во многих отношениях. Сначала она стала супругой немолодого развратника графа дю Барри, а вскоре получила статус официальной королевской любовницы.

Долго копившийся заряд творческой энергии графиня употребила на отделку приобретенного ею Люсьенского замка. Вкусы ее отличались от тех, что когда-то выразила в Шуази госпожа де Ма-льи. Дю Барри была склонна к эффекту. Ее замок был убран в восточном стиле - как она его понимала. Повсюду отделка из слоновой кости и черного дерева, китайские фарфоровые вазы, индийские ковры, огромные сенегальские попугаи огненной расцветки, черные слуги в ярких турецких одеяниях. И все это переливалось и множилось в зеркалах.

Главное же - графиня была прекрасной хозяйкой и затейницей. Только здесь еще мог развеселиться король, общий тонус которого, ? =фп§ 496 ^ г

Флора (Натъе) по единодушному мнению придворных, сильно упал. Людовик стал печален, задумчив и набожен. Сказывались и годы, и личные переживания: кроме маркизы де Помпадур, смерть унесла сына, невестку, старшего внука (королева Мария скончалась еще в 1768 г.).

В апреле 1774 г. он предался дежурной амурной связи с дочерью одного столяра. Это был последний жизненный всплеск - через несколько дней король заболел оспой. Болел тяжело. Опасаясь заразы, его покои старались обходить стороной и придворные, и слуги. Только три дочери постоянно находились у постели отца, стараясь облегчить его страдания.

10 мая Людовика XV не стало. Его преемнику досталась ослабленная страна. Страна, раздираемая противоречиями, с которыми тот не сумел справиться.

ПРЕЛЮДИЯ К МАРСЕЛЬЕЗЕ

То состояние, в котором пребывала Франция при Людовике XV, можно отнести еще к тому традиционному «старому порядку», который складывался веками. Порядку, по которому благородные потомки воителей и владельцев замков с рожденья пользовались множеством благ и привилегий, а другая часть народа наследовала зависимость от них и бремя налогов и повинностей.

Зависимое положение в первую очередь относилось к крестьянству. Личную свободу, как и право пользоваться значительной частью земли французские селяне обрели еще к XIV веку - по оплаченным немалой ценой «хартиям вольностей». Но и обязанностей перед господином оставалось еще немало. Сеньор обладал определенными судебными, административными и прочими правами на всей когда-то принадлежавшей ему как феодалу территории. Ему полагалась часть крестьянского урожая (иногда значительная), зерно крестьянин вез обязательно на мельницу сеньора- за что расплачивался частью помола. Где-то сохранялась даже барщина (особенно в Бретани). Продавая свою землю или недвижимость, крестьянин должен был отдавать господину 1/6 часть продажной ее стоимости, вступая в права наследства - тоже платил. У господ были и привилегии, специфические для отдельных областей: например, в течение определенного срока после сбора урожая только они имели право продавать молодое вино.

Долгое время зависимость смягчалась сложившейся с веками патриархальностью отношений (начиналось-то, как помним, с куда как выраженной отчужденности). Дворяне, духовенство утверждали, что это они во главе с королями «создали Францию» - и доля истины в этих словах была. В те домарксовы времена классовую сущность государства люди осознавали плохо, но в их исторической памяти накрепко засело, как великие короли и верные им бароны и рыцари собирали воедино древние галльские земли, устанавливали правосудие, истребляли разбойников, осваивали дебри и пустоши, основывали города, строили храмы и крепости, защищали свой народ от нашествий. Военная слава страны всегда была предметом гордости французов, а вклад в нее благородного сословия никто не оспаривал.

А если перейти на бытовой план - крестьяне, как правило, видели во владельце замка не только господина, но и покровителя, а тот чувствовал свою долю ответственности за их благополучие. Помогал в голодные годы, ремонтировал церковь, школу, устраивал мастерские для безработных, способствовал организации сельской милиции и общественных работ, защищал от произвола чиновников и сборщиков податей - и брал на себя многое другое. Он знал своих крестьян и имел обыкновение отвечать на их почтительные приветствия. Идиллию, конечно, вряд ли где можно было наблюдать - но ведь и люди были с сословным сознанием своих прав и обязанностей, знали свое место в этом мире.

5 498 «

Однако абсолютистская власть существенно искажала эту картину взаимоотношений. Львиная доля управления всеми делами была возложена на интендантов и их помощников, сельские дворяне оказались не у дел. Они превращались по преимуществу всего лишь в потребителей плодов крестьянского труда. К тому же господа в массовом порядке стали покидать свои замки: теперь, чтобы получить более-менее видную должность, надо было обязательно находиться при дворе или в Париже. Или хотя бы в крупном городе. В своих усадьбах они бывали только наездами, и смотрелись при этом «как золотой павлин на скотном дворе». Усиливало взаимное отчуждение и то обстоятельство, что феодальные повинности утвердились в те времена, когда сеньоры были главными получателями податей. Теперь же таковым стало государство, и всякий «довесок» к нещадным набегам сборщиков налогов сильно раздражал крестьян.

Правительство, хотя общественное значение дворянства постоянно снижалось, всячески поддерживало его привилегии. Все повинности крестьян в пользу сеньоров сохранялись. Более того: имея теперь мало контактов с подопечным сельским населением, господа начинали смотреть на него не более чем как на источник доходов. Было много случаев, когда владельцы замков подделывали хранящиеся у них старые договорные хартии - чтобы увеличить поборы или захватить часть общинных земель, а власти потворствовали таким проделкам.

Дворяне обретали и новые преимущества. Для того, чтобы получить патент на офицерский чин, претендент должен был доказать наличие у него не менее трех поколений благородных предков. Даже удостоверение учителя фехтования мог получить теперь только дворянин. Подобное же голубокровие проникло во французскую церковь: из 28 высших прелатов - архиепископов и епископов, только пять не были выходцами из старинных знатных родов.

***

Менялось отношение населения к власти вообще. Хотя к королю оно по-прежнему было достаточно благоговейным, его служители вызывали обратные чувства. Многочисленные налоги для многих становились непосильными, а взимались они беспощадно. Кроме того, процесс их сбора привносил конфликты в сельскую общину: откупщики и их присные имели право назначать сборщиков низшего звена из числа самих крестьян, и получалось, что сосед выжимал последнее из соседа. А иначе не мог, потому что за полноту требуемой суммы отвечал своим имуществом.

499

Сборщики налогов свирепствовали и в городах, причем повсюду в худшем положении оказывались малоимущие слои населения - большими налоговыми льготами и лазейками пользовались не только дворяне, но и верхушка буржуазии и духовенство. Принцы крови, которые должны были платить 2 млн. 400 тыс., платили меньше 200 тыс. А для простонародья к косвенным налогам на соль и на вино добавился еще и налог на сало. Когда министр Людовика XV Машо попытался ввести справедливое налогообложение - его быстро отправили в отставку.

Власти без колебания сгоняли крестьян на нужные для государства работы и ничего им за это не платили. С другой стороны, всячески подавлялась местная инициатива: чиновники считали, что они лучше всех смогут все организовать. Общественное самоуправление постоянно урезывалось.

При Людовике XV еще больше была ущемлена судейская власть. Местные парламенты были упразднены (их восстановил Людовик XVI), а те строптивые судьи из Парижского парламента, что не пожелали во всем подчиняться королю, были отправлены в ссылку, их наследственные должности объявлены конфискованными.

Изменялась к худшему психология людей: они все в большей степени становились не активными деятелями, а подданными, нуждающимися в приказе, опеке и благодеянии.

Лишенные возможности совместно действовать ради общего блага, сословия все более разобщались и у них складывались довольно неадекватные представления друг о друге. Но дворяне действительно вели себя по-прежнему кичливо, они требовали, чтобы для них были введены особые знаки сословного отличия. Английских путешественников удивляло, с какой наглостью знатные господа проносятся в каретах по узким, не имеющим тротуаров улочкам, давя порою людей. В Лондоне, если бы кто-нибудь из разрезвившихся франтов обдал прохожих грязью, его бы изрядно отдубасили и швырнули в канаву.

Французскому простонародью благородное сословие все явственнее представлялось сборищем кровососов, в котором причина большинства их бед. Кипело внутри и у состоятельной буржуазии, набравшей большую денежную мощь - но не имеющей возможности влиять на положение дел в государстве.

Много нареканий вызывала неумеренная роскошь двора. Его содержание обходилось в десятую часть всех поступлений в государственную казну. Даже заикнуться о том, чтобы как-то зафиксировать эту расходную статью бюджета, было большой смелостью. Двор брал, сколько хотел. На версальских конюшнях содержалось около двух тысяч породистых лошадей, а сами конюшни были подобны хоромам. Список королевских дворцов, уже при Людовике XIV ставший непомерно длинным, все увеличивался.

Утверждали, что на свою дражайшую маркизу де Помпадур Людовик XV потратил 36 млн. золотых. Для наглядного представления: чтобы обеспечить кому-либо из придворных годовую пенсию в 6000 ливров, очень скромную по версальским меркам, надо было поставить налогами на грань разорения 6 больших деревень. Звучало уже: «Король при помощи своих чиновников отнимает хлеб у бедных, чтобы дарить экипажи богатым».

Принцы крови, собиравшие феодальную дань с целых областей, - и это при том, что все они занимали высокие придворные должности и получали огромное жалованье, - тоже, мягко говоря, ни в чем себе не отказывали. Штришок, характеризующий расточительность знати: маршал Ришелье (не путать с бережливым кардиналом) в гневе выбросил за окно кошелек с червонцами, когда его внук вернулся вечером домой, не сумев их потратить.

Крестьяне же постоянно нищали. Их положение образно сравнивали с человеком, идущим через реку вброд - причем вода доходит ему до рта. Чуть оступился - и ситуация просто гибельная. Засуха, град, сильные морозы - все то, что ведет к недороду, заставляло крестьянские семьи испытывать муки голода. Можно было прочитать такие строки смелого публициста: трудолюбивые французские крестьяне могут завидовать положению негров-невольников в колониях - те по крайней мере получают за свою работу гарантированную кормежку.

Особенно тяжко приходилось тем, кто не имел собственной земли или имел ее слишком мало, а потому вынужден был арендовать ее у господина.

***

Со времен Людовика XIV в среде дворянства появилось стремление иметь свой тесный, отстраненный от придворной суеты мирок. От решения государственных дел была отстранена даже верхушка благородного сословия, свои поместья господа забросили сами - так что множество знатных людей стали видеть свое врожденное предназначение в жизни ради удовольствий. *. зН 501 ИИ 5

Нельзя отрицать, что французским аристократам было присуще непревзойденное изящество манер (неспроста же Париж стал в этом отношении эталоном и школой для светской молодежи России, Англии, Германии и прочей Европы), они были прекрасно образованы. Добавьте к этому генетически присущую французам потребность в общении и стремление к веселью - и вы получите аристократические салоны галантного века.

Там следили за всеми событиями при дворе и в столице, даже очень следили - но только для того, чтобы сделать их по-В аристократическом салоне водом для остроумной насмешки (хотя, с другой стороны, подобные насмешки становились «общественным мнением», а власть не могла с ним не считаться). В салонах сложилась особая манера общения: крайне учтивая, взаимоуважительная, элегантная, легкая. Подчеркнем - легкая. Живи мгновением, не надо идти вглубь - девиз аристократической элиты той эпохи. Цель: жизнь, подобная увлекательной игре. Все как бы играют роли, все под маской. Неспроста едва вступающих в нежный возраст юношей и девушек обучали искусству мимики.

Они и играли - по возможности, всю жизнь. Играли роль мужа, играли роль жены - чтобы как можно меньше зависеть друг от друга. Супруги общались на «вы». «Сударь», «сударыня» - они как бы посторонние. Обратись кто-то на людях к спутнику или спутнице «друг мой», да еще с теплыми интонациями - что вы, это же моветон… А детям надо нанять дорогих гувернеров, гувернанток, учителей - не самим же с ними возиться.

Все очень изящно, но в то же время в салонах давались небольшие театральные представления, которые, по словам остряков, «можно показывать только принцам и проституткам». Фривольности в театре, в поэзии, в живописи, в жизни - ее везде хватало. Ведь жить-то надо в свое удовольствие, так что соблюдайте светские приличия - и делайте за этой тонкой завесой все, что вам заблагорассудится. «Не

Счастливые возможности качелей (Фрагонар) только на интимных ужинах, не только с женщинами легкого поведения, но и с участием дам высшего общества часто царил кабацкий разгул». Неудержимый, разнузданный хохот - это тоже полумаска, вполне уместная в галантном мирке. Рассказывали такой анекдот. Считалось, что на одном парижском мосту всегда можно увидеть белую лошадь, солдата нищего и шлюху. Однажды ехавшие по нему в карете две молодые светские дамы пожелали убедиться в справедливости приметы. Глядя по сторонам, они фиксировали: «Вот солдат… Вот белая лошадь… Вот нищий… Ну, а уж шлюх-то нам с тобой искать не надо!» - красавицы переглянулись и радостно загоготали.

Художественный стиль какой выработался очаровательный - рококо. Изящество во всем: в любой зеркальной раме, дверной ручке, табакерке, не говоря уж о веере. Какие живописцы пришли на смену помпезным Лебрену или Миньяру: Ватто, Буше, Ланкре, Фрагонар. Что они оказались великими, что за сочиненными ими галантными сценками порою не только тончайшие нюансы чувств, но и мировоззренческие глубины - ну, это уж их трудности. В конце концов, они же не члены избранного кружка, а обслуга.

Дворянство теряло душевную силу. Мужчины были по-прежнему отважны, в случае необходимости они не страшились умереть - но на дуэли. Военная карьера уже мало кого привлекала, это дело казалось слишком серьезным.

***

Язык салонного общения во многом определил литературный стиль эпохи. Опять же, легкий, изящный, ясный, ироничный. Но этим стилем заговорили Вольтер, Монтескье, энциклопедисты - и оказа^ 503 ^ 1 лось, что он вполне подходит не только для эпохи рококо, но и для синхронного с ней века Просвещения.

На думающую Францию большое влияние оказывали достижения английской мысли. Именно туманный Альбион одарил мир идеями свободы совести, свободы исследования, народовластия, принципом разделения властей. Огромное мировоззренческое значение имела идея деизма, согласно которой Бог сотворил мир, разумно обустроил его - а дальше он развивается уже по богоданным физическим законам и по свободной воле людей. Деизм стал основой веры в разумную познаваемость мира и в возможность разумного обустройства его.

Деистом был Вольтер (1694- 1778 гг.), великий мыслитель и писатель. Выученик иезуитов, он пришел к полному отрицанию их жизненных принципов, сводящихся не к поиску истины, а к достижению любыми средствами собственных целей, религиозных и политических. Вольтер не был проповедником новой веры - он просто хотел очистить людское сознание от предрассудков и заблуждений, с беспощадной иронией боролся с нетерпимостью и суевериями. Он не побоялся охарактеризовать католическую церковь как «старое, основанное семнадцать веков назад строение обмана, которое разорило своими когтями Францию, раздробило людей своими зубами и загубило в муках 10 миллионов человек» (оговоримся, что в эти миллионы он включил и индейцев, истребленных при испанской колонизации Америки).

Свободомыслием проникнуты его замечательные произведения: поэма «Орлеанская девственница», роман «Кандид», драма «Магомет», философские повести. В своей «Философии истории» он первым попробовал представить драму человечества не как совокупность войн и деяний государей, а как путь постепенного совершенствования культуры.

Вольтер считал, что масса людей многие века пребывала и долго еще будет пребывать в невежестве, чему главная опора - суеверия, 5 -ф-З 504 §ф 5 насаждаемые в народе «жрецами» (духовенством) и их власть предержащими союзниками. Но Вольтер ни в коей мере не ниспровергатель общественных устоев. Он жалеет простой народ, но в то же время тот для него темен и страшен. «Это - волы, которым нужны ярмо, погонщик и корм… На нашем несчастном земном шаре невозможно, чтобы люди, живущие в обществе, не были разделены на два класса: класс богатых, которые повелевают, класс бедных, которые служат… Когда чернь принимается рассуждать - все погибло». По убеждению мыслителя, рассуждать - привилегия немногих избранных.

Политический идеал Вольтера - просвещенный государь, которому одному по силам устроить жизнь своих подданных на разумных началах. Достойным такой роли ему казался прусский король Фридрих Великий. Когда тот был еще наследником престола, Вольтер завязал с ним переписку, а когда взошел на трон - приехал к нему в Берлин, где провел несколько лет. И, в конце концов, понял, что в Пруссии царство разума не построить.

Современник Вольтера - Монтескье (1689-1755 гг.) происходил из потомственной парламентской аристократии, долгое время сам состоял членом суда в Бордо. В его мировоззрении отразились взгляды тех представителей этой среды, которые были оппозиционно настроены к абсолютистской власти. Во время финансовой аферы Джона Лоу в своих знаменитых «Персидских письмах» Монтескье якобы устами проживавшего в Париже перса высмеял правительственный произвол и тот покров таинственности, за которым принимаются высшие решения. А в «Рассуждениях о причинах падения и величия Древнего Рима» прямо говорит, что Франция благодаря своевольным замашкам своих королей вполне может превратиться в деспотию худшего восточного образца. Деспотии он противопоставляет монархию в своем понимании: государство, в котором король правит в строгом соответствии с законами. Однако старинные привилегии дворянства должны быть неотъемлемой частью этих законов: «Где нет аристократии, там нет и монархии».

Путешествуя по Европе, он делал наблюдения для своего главного труда - «Духа законов». В нем он утверждает, что общественное устройство разных народов в значительной мере зависит от их характера и от естественных условий обитания - под действием их складываются устойчивые доминанты национального бытия (прямая дорожка - к «Этногенезу и биосфере Земли» Льва Гумилева). Многое в жизни северян определяется тем, что они свободолюбивы и несдержанны, южане же мягки и рассудительны.

SL NN 505 НИ *

Самому автору больше всех по душе англичане - потому что их национальный характер проявился в четком проведении принципа разделения властей. «Все было бы потеряно, если бы один и тот же человек, или одна и та же корпорация начальников, или знати, или народа распоряжались всеми тремя видами власти: властью создавать законы, властью приводить в исполнение общественные решения и властью судить преступления и решать тяжбы частных лиц». В таких условиях очень велика вероятность, что страна быстро придет к тому, что тираническая власть станет издавать неправые законы - и сама же будет проводить их в жизнь.

Монтескье не придавал значения тому, что на самом деле в Англии существовали отклонения от принципа разделения властей (исполнительная власть формировалась в среде законодательного парламента). Но по сравнению с их домашними реалиями, оппозиционно настроенным французам английские порядки казались идеальными.

***

Следующее поколение свободно мыслящих писателей и философов жило в эпоху кризиса французского абсолютизма, а потому их взгляды смелее и резче.

Огромным вкладом в национальную и мировую культуру стала задуманная Дени Дидро (1713-1784 гг.) «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», в создании которой приняли участие лучшие деятели науки и культуры того времени. При начале издания (1751 г.) было декларировано, что она должна служить торжеству научного мировоззрения. Поэтому в нападках на Энциклопедию объединились и иезуиты, и янсенисты, а те просвещенные аббаты, которые осмеливались писать статьи для нее, были вынуждены или бежать из страны, или попадали в Бастилию. Несколько раз запрещалась продажа очередных томов, и они распространялись тайно. В конце концов, иерархи французской церкви стали добиваться, чтобы с изданием вообще было покончено. Спасло Энциклопедию то, что в пику духовенству решил продемонстрировать свою власть Парижский парламент, и к 1780 г. были выпущены все 35 толстых томов.

Взгляды энциклопедистов действительно были радикальны для своего времени. Если в статьях для издания они, чтобы не дразнить гусей, часто не излагали их полностью, то в отдельных трудах, особенно в выпущенных за границей, не отказывали себе в таком удовольствии. Этьен де Кондильяк (1715-1780 гг.) вслед за англичанином Локком развивал учение сенсуализма: в основе человеческого знания лежит только чувственный опыт, сводящийся к ощущениям и положительным или отрицательным эмоциям. Никаких врожденных понятий, на существовании которых настаивал Декарт, в сознании нет: память человека изначально представляет собой белый лист, заполняющийся под воздействием внешнего, а потом и внутреннего мира.

Соединяя подобные взгляды с механистической теорией Ньютона, некоторые энциклопедисты шли еще дальше. Если англичане в своем деизме признавали необходимость Господа Бога хотя бы для того, чтобы осуществить первотолчок - французские вольнодумцы, вслед за Ньютоном объявляя движение основным свойством материи, приходили к материализму и атеизму. «Божественный часовщик» миру не нужен: он и так всегда существовал и всегда двигался. А отрицание врожденных идей приводило и к отрицанию идеи Бога - тогда как прежде существование таковой рассматривалось как неоспоримый аргумент в пользу бытия Божьего.

Особенно решителен был Клод Гельвеций (1715-1771 гг.). В своей книге «О духе», приговоренной в Париже к сожжению, он утверждал, что нравственность должна быть построена не на религии, а на разуме. В основе поведения человека лежит чувство самосохранения, желание испытывать приятные и избегать тяжких переживаний. Характер складывается под влиянием внешних воздействий, в первую очередь воспитания, а оно, в свою очередь, зависит от разумности общественного устройства. Поэтому главная задача - так устроить жизнь общества, установить такие законы, чтобы в максимальной степени обеспечивалась общая польза - польза для возможно большего числа людей.

Барон Поль Гольбах (1723-1789 гг.) в своем труде «Система природы» не только развивал теоретически сходные взгляды, но и возлагал основную ответственность за общественные беды на современ ных ему правителей - на их недееспособность, равнодушие, эгоизм и несправедливость.

Эти люди выше всего ценили свою внутреннюю независимость, свою свободу мышления. Они избегали покровительства двора и знати, отказывались от заманчивых приглашений иностранных государей. Где они с удовольствием проводили время - это в салонах нового образца, которые стали появляться не только в аристократической, но и в буржуазной среде, - в последних люди вели себя непосредственнее и глубже мыслили.

***

Важным общественным явлением стало творчество уроженца Женевы Жан-Жака Руссо (1712- 1778 гг.). Его учение в известной мере было реакцией на слишком уж последовательно проводимый в трудах энциклопедистов культ разума. Жан Жак считал, что сердце зачастую мудрее рассудка. Естественное чувство - вот основа его мировоззрения. Поэтому он был деистом: существование Бога, Творца всего - гарантия того, что человеческой природе свойственно преобладание доброго начала. Раскрыть это начало, дать ему развиться - вот главная задача мыслителей и тех общественных деятелей, которые желают блага человечеству.

Идеи Руссо «носились в воздухе». Все громче заявляло о себе третье сословие. Оно осуждало дворянство за его прогрессирующую бесполезность, за эгоизм и искусственность его жизни и культуры. В пример ставился крепкий семейный уклад жизни буржуа, их нравственность, сила чувств, связывающих близких людей. То, что так нравоучительно и мастерски представил в своих жанровых композициях живописец Грез.

В аристократических салонах тоже стали понимать, что зашли в кромешную душевную пустоту - туда, где очень красиво, но безжизненно (маркиз де Сад, гениальный певец материализма и эгоизма, оправдывающий полнейшую расхристанность и самый сумасшед% 508 НИ? ший разврат - ярчайшее подтверждение душевного тупика). И стало модным «чувствовать», «глубоко переживать».

Ведущим направлением в литературе, на театральных подмостках стал сентиментализм. Крупнейшими его явлениями стали романы Руссо «Эмиль, или О воспитании» и «Юлия, или Новая Элоиза», в центре внимания которых душевные переживания человека, стремящегося жить «естественной жизнью».

У себя на родине в Женеве Руссо, происходивший из семьи небогатого часовщика, активно участвовал в общественной жизни, выступал в печати в защиту неимущих, против религиозной нетерпимости кальвинистского правительства города. А еще в душу его запали картинки жизни обитателей горных швейцарских кантонов - простых крестьян, зависящих только от окружающей их могучей, порою грозной, но прекрасной природы. У Жана Жака сложилось убеждение, что это и есть созвучное глубинной сущности человека бытие. Городская же культура, плоды цивилизации, вся жизнь современных людей с их душеной ущербностью - это всего лишь отклонение от истинного пути. Но человек может вернуться на него - для этого он должен воссоединиться с природой, жить бесхитростно, в соответствии со своей «первобытностью» (Вольтер язвил: «Руссо хочет видеть нас всех на четвереньках»). Он считал, что ближе всего к такой жизни простой народ, а высшим классам надо брать с него пример.

В Париже Руссо был с почетом принят в самых известных салонах. Отчасти благодаря его влиянию там стали считать, что нужно «быть чувствительным, отдаваться мечтам и восторгам, восхищаться деревней, любить простоту деревенских нравов, интересоваться крестьянами, быть человечным, иметь сердце, вкушать прелести естественных чувств, быть супругом и отцом, более того, иметь душу, добродетели, религиозные порывы, верить в Провидение и бессмертие, быть способным на энтузиазм» (И. Тэн).

Когда в салоне читали какую-нибудь драму в духе сентиментализма, слушатели восклицали, всхлипывали, а то и рыдали, красавицы падали без чувств. Конечно, для кого-то это было всего лишь модным поветрием, открывающим новые возможности для все той же «жизни ради удовольствий». Но многие задумывались всерьез, и новые взгляды становились для них судьбоносными.

Жены офицеров стали следовать за своими мужьями в дальние гарнизоны, матери предпочитали сами кормить грудью младенцев. В отношении к детям вообще обозначился перелом, который можно охарактеризовать как революционный в истории человечества: сыновья и дочери стали восприниматься родителями как друзья, мир

- зй 509 * детства был признан заслуживающим особого внимания и уважения (в этом большую роль сыграл «Эмиль» Руссо).

Стало естественным не скрывать слез в горе. Когда у Людовика XVI и Марии-Антуанетты умер маленький сын, они обнялись и рыдали, как простые крестьяне, не обращая внимания на придворных.

Знатные люди стали одеваться скромнее, а вести себя не так манерно. На смену парковым затеям в стиле рококо, когда живая зелень становилась лишь одной из них (деревья и кустарники выстригали, уподобляя их даже слонам), пришли английские парки, подражающие девственной природе.

Стала входить в обыкновение благотворительность. Быть человечным становилось делом чести. Так, герцогиня Бургундская чуть свет выскальзывала под темной вуалью из дворца и отправлялась «разыскивать бедных по их чуланам», чтобы раздать милостыню. Знатные стали лучше понимать нижестоящих, межсословные грани стали не такими резкими. Сцена, прежде немыслимая. На плацу принц крови представляет своим солдатам супругу: «Вот, ребята, моя жена».

Да, в обществе наметились тенденции в сторону сближения, взаимопонимания людей. Но, по-видимому, они оказались недостаточно сильны. Возобладали зарождавшиеся тогда же идеи, которые, распространившись, обострили рознь и, в конце концов, привели к кровавому катаклизму. Хотя их творцы думать не думали, в какие реальные формы воплотятся их умопостроения. Должно было произойти еще немало перемен, чтобы благие намерения обернулись страшной явью. Но мыто по своей родной истории, в том числе совсем недавней, хо рошо знаем, какими, начиная с некоторого момента, семимильными шагами устремляется общество по пути необратимых пертурбаций - уже вне всяких писаных идеологий.

Тот же чудаковатый добряк Руссо выдвинул и развил идею «Общественного договора». Еще в одной из ранних своих работ он доказывал, что корень всех бед, причина разобщения людей - частная собственность. Она возникла, когда кто-то огородил клочок земли и сказал: «Это мое».

По мысли многих предшествующих ему мыслителей (Гроция, Гоббса, Локка и других), в давние времена, после периода всеобщей вражды и отчуждения, люди наконец договорились учредить ко взаимной пользе государство - на основах уважения «естественных прав» (т. е. прав, вытекающих из природы человека и независимых от его социального положения) и идеи «народного суверенитета», в соответствии с которой народ является носителем верховной власти. Основы попортились, к ним надо вернуться.

Такой взгляд (при всей сомнительности его опоры на древнюю историю) существенно отличался от прежнего представления о «божественной природе власти», из которой вытекала незыблемость абсолютизма. Следуя ему, можно было попытаться прийти к новому согласию и достаточно благополучному взаимоприемлемому состоянию общества, при котором оно существовало бы если и не в условиях доверительного «классового сотрудничества» (этого, похоже, человеческой природе вообще не дано), то все же относительно мирно. Что, собственно, и случилось во многих странах.

Но Руссо исходил из необходимости установления возможно более полного равенства и считал, что для этого люди должны заключить между собой такой договор, по которому каждый в отдельности отказывается от своих прав в пользу всех. «Когда каждый отдает себя в распоряжение всех, он не отдает себя никому». Вот тогда и становится государем, имеющим неограниченную власть над отдельными личностями, весь народ. Знакомые песни: «коллектив всегда прав», «общественное выше личного». Жан Жак примерно то же самое и говорил: «Тело не может вредить своим членам… Общая воля всегда права и постоянно стремится к общественной пользе».

Об обеспечении в таком «теле» индивидуальных свобод он, похоже, и не задумывался. Говоря о религии, Руссо считал необходимым установление некоторых общеобязательных догматов, - в частности, веры в загробное воздаяние, - а все несогласные подлежат изгнанию (опять же, мы знаем, что это еще не самое худшее для инакомыслящих решение проблемы).

Каким путем собирался мыслитель прийти к желанному состоянию общества? Во всяком случае, не парламентским: по его представлениям, идея общенародной власти не допускает наделения депутатов особыми полномочиями. Все должно было решаться на общих собраниях, на которых присутствуют все. Но если такое было возможно в античных полисах или в каких-нибудь горных швейцарских кантонах, оторванных от внешнего мира глубокими ущельями, - то как собраться на подобный митинг всей Франции?

Возможно, здесь Руссо тоже что-то до конца не продумал, да и практической необходимости не было. Скоро за него это попробуют сделать другие - на свою скатившуюся с гильотины голову. Сама же идея коренного переустройства общества оказалась очень заразительна. А почему бы и нет? Уже в то время делались попытки втиснуть всю Природу в систему математических формул (вспомним Ньютона) - так почему бы не поступить точно так же и с человечеством. Сконструируем идеальный механизм, негодные винтики отбросим. Дерни за веревочку (например, все той же гильотины) - дверка (в рай) и откроется. И потом: «Что такое жизнь в этой чудовищной вселенной, как не незначительная величина, преходящая случайность, плесень на поверхности» (И. Тэн).

***

Вроде бы разумней мыслил молодой писатель и ученый Тюрго (1727-1781 гг.), принадлежавший к школе экономистов-физиократов. Его требование к взаимоотношениям государства и экономики: не вмешивайтесь! С позиций современного опыта - это либерализм чистой воды. Но мыслители того времени с практикой всевластного капитализма были незнакомы. Они видели другое: когда государство, следуя принципу меркантилизма, вмешивается в производство и торговлю, - запрещая ввозить или вывозить товары, поощряя отдельные предприятия и отрасли, - оно зачастую этим только наносит вред.

В последние 14 лет правления Людовика XV Тюрго служил интендантом в одной из центральных областей Франции. Болевший за свое дело, внимательный к нуждам и заботам людей, он приходил в отчаяние, видя устарелость, запутанность и неповоротливость всей системы государственного управления. Обилие мелочных предписаний гасило энтузиазм промышленников, а непосильные налоги и повинности подрывали стимулы к производительной деятельности у остальных.

Тюрго считал, что в первую очередь надо отменить все повинности, унаследованные от феодализма. Затем упразднить внутренние таможни, цеховую систему в городах, докучливый надзор над промышленниками и все прочее, мешающее свободному предпринимательству. Он попытается это сделать, причем, как мы увидим, находясь у самой вершины власти. Но - как в старом анекдоте: «Съесть-то он съест, да кто ж ему даст».

ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ ЛЮДОВИК…

Мальчик рос слабым, болезненным. В голубых глазах - неуверенность и робость. Высокий, гундосый голос. Воспитывали его строго. Занятия - по семь часов в день: латынь, история, математика и прочее. Два раза в неделю отец устраивал проверку знаний, и в случае неуспеха Людовика ждала порка. Дед, король Людовик XV, вступался за внука, говорил, что с ребенком надо помягче - но пока отец был жив, все оставалось по-прежнему.

Наряду с некоторой своей несуразностью, Людовик (1754- 1793 гг.) вырос человеком, безусловно, порядочным - честным и справедливым. У него было доброе сердце. Насколько он, еще ребенком, был застенчив и нерешителен в кругу своей сиятельной родни, настолько легко чувствовал себя с простыми дворцовыми работниками. Часами мог расспрашивать о тонкостях профессии: о том, как мостят мостовые, о секретах плотницкого мастерства и о прочем подобном. И сам охотно помогал в работе: таскал камни, перекатывал бревна. Особых успехов достиг в кузнечном и слесарном деле. Еще очень любил вычерчивать карты.

И когда он был дофином, и когда стал королем, все стены его Людовик XVI комнат были увешаны картами и чертежами. В том числе планами каналов, прорытых по его инициативе. Карты были связаны и с его интересом к дальним странам. Это он был инициатором тихоокеанской экспедиции капитана Лаперуза 1785-1788 гг. (ею, в частности, были открыты проливы, омывающие берега Сахалина - Татарский и Лаперуза). Когда экспедиция бесследно пропала, король с тревогой и надеждой ждал сведений о ее судьбе - справлялся о ней, даже когда находился в заточении в ожидании суда и казни.

Во дворце была устроена столярная комната с полным набором инструментов. В огромной библиотеке хранилось множество книг, старинные издания и документы, начиная со времен Франциска I, даже отчеты о заседаниях английского парламента. Над библиотекой размещалась гордость короля и любимое его пристанище - мастерская для всех видов работ с металлом.

Постоянно и много двигаясь, Людовик укрепил свое слабое от рожденья здоровье, набрал недюжинную физическую силу. Память у него была уникальная - в ней надежно хранилась самая мимолетная информация. Однажды ему принесли подробнейший счет на все выполненные за год дворцовые работы. Людовик быстро его просмотрел и ткнул пальцем в один пункт - эта работа уже была оплачена в прошлом году.

К сторонним женщинам он был совершено равнодушен - всю жизнь любил только свою жену. Женили его в 1770 г. в шестнадцатилетнем возрасте на дочери австрийкой императрицы Марии-Терезии - Марии-Антуанетте. Надо было закрепить отношения с новым союзником. Дед-король сам встречал невесту на границе и остался ею очень доволен. Вышла, правда, одна интимная незадача: для нормального Мария-Антуанетта хода супружеСкой жизни требо валось некоторое хирургическое вмешательство, а Людовик несколько лет от него отказывался. Но когда наконец решился - влияние жены на него возросло еще больше.

Добряк-король не мог не видеть бедственного положения своего народа и от всей души сочувствовал ему -» тем более, что в те годы на Францию одно за другим обрушивались то сильнейшие морозы, то недороды. Другое дело, что у него не хватало ни воли, ни государственных дарований, чтобы переломить ситуацию. А его Мария-Антуанетта с детьми супруга любила пожить ши- (Виже-Лебрен) роко и весело. Если Людовик в театре дремал, а балов не переносил, то Антуанетта обожала всяческие увеселения. Она окружила себя соответствующим ее натуре блестящим молодым обществом, и ни при каких обстоятельствах не смогла бы взять в толк, почему она должна в чем-то себе отказывать. Рассказывают, что когда однажды государыне поведали, что у бедняков нет хлеба, она простодушно уронила: «Так пусть едят торты и пирожные». Если так и было - скорее всего, в ответе проявилось легкомыслие молодой женщины, некоторая циничная рисовка. Но любое слово, оброненное в Версале, могло быстро расползтись не только по Парижу, но и по всей Франции. Королеву-австриячку недолюбливали.

Взойдя в 1774 г. на престол, Людовик XVI назначил генеральным контролером, то есть главой государственного управления, вышеупомянутого лимузенского интенданта Тюрго. Это было время, когда передовая Франция ожидала от молодого короля преобразований в духе «просвещенной монархии». Людовику тоже хотелось предстать перед подданными в таком свете, и он сначала восстановил местные парламенты, а потом призвал к управлению Тюрго.

Генеральный контролер отменил цеховое устройство, которое давно уже тормозило развитие промышленности, препятствуя техническому прогрессу и предприимчивости. В том же указе содержа лось развернутое обоснование этой меры. В частности, говорилось: «Бог, вложив в человека потребности, сделал для него необходимой работу, создал из права на труд собственность каждого человека». Неприкосновенность собственности, свобода предпринимательства - вот что представлялось Тюрго залогом экономического развития и здорового состояния общества.

Такой комментарий был весьма необычен для французов, они привыкли, что для любого законодательного акта достаточно короткой королевской резолюции: «Так нам благоугодно» (на нашей варварской родине Петр Великий за много десятилетий до этого сопровождал все свои указы еще более пространными пояснениями. Правда, в конце всегда доводилось до сведения, какие жестокие кары ждут неразумных).

Была отменена барщина, кое-где еще сохранившаяся. Тюрго покончил с практикой принудительного сгона крестьян на прокладку дорог и на прочие работы - вместо этого была введена специальная пошлина, которую должны были платить все классы и которая предназначалась для оплаты труда наемных рабочих.

Затем генеральный контролер решился приступить к демонтажу абсолютистской системы. В проекте, представленном на высочайшее рассмотрение, он говорил о том, что власть решает все сама и во все постоянно вмешивается, а в результате подданные, не видя общих целей, живут только своими своекорыстными интересами. Чтобы покончить с таким положением, он считал необходимым учредить местные собрания - муниципалитеты, состоящие из земле-и домовладельцев, которые взяли бы на себя распределение налогов, общественные работы, попечение о бедных и другие функции. Виделась целая иерархическая система: в основании ее - приходские советы, потом по восходящей советы городские, окружные, провинциальные, а на вершине - национальное совещательное собрание, или великий муниципалитет.

Замыслы Тюрго были обширны: он хотел ввести всеобщее светское образование, при котором, наряду с прочими базовыми знаниями, детям прививались бы гражданские понятия и технические навыки. Важнейшими задачами представлялись избавление крестьян от остатков феодальных повинностей путем выплаты сеньорам государственного выкупа, а также уравнение в правах всех сословий.

Тюрго считал, что все эти преобразования можно провести как «реформы сверху», при сохранении неограниченной королевской власти. Он был уверен, что «если бы ему дали деспотическую власть на пять лет, он сделал бы Францию счастливой». Талантливый министр

*? NN 518 НИ *

переоценил своего государя и недооценил его окружение. Когда он, стремясь привести в порядок находящиеся в ужасающем состоянии финансы, заговорил о необходимости урезать расходы двора - то сразу же нажил себе злейших врагов в лице королевы Марии Антуанетты, принцев и всей высшей аристократии. Король подвергся всесторонней обработке, и генеральный контролер был отправлен в отставку, не пробыв на своем посту и двух лет. Даже то немногое из задуманного, что он успел провести в жизнь, было отменено.

Но Версаль, восстановив этим против себя буржуазию, не смог понравиться и дворянству. Парламенты, в которых заседали только знатные господа, противились всякому улучшению положения крестьян и установлению более справедливого налогообложения - и король вновь разогнал их. Но общественное мнение, как ни покажется это парадоксальным, отреагировало ростом симпатий к обиженным - признак пока глухого, но всеобщего и глубинного недовольства властью. Так часто бывает в странах, где народ полностью отстранен от участия в управлении и вследствие этого не имеет никакого внятного политического опыта: попавший в опалу противник принимается за друга. На парламенты обрушился тот самый режим, который изгнал прогрессивного Тюрго - этого было достаточно. Для королевской же власти это обернулось тем, что буржуазная, демократическая оппозиция стала смыкаться с оппозицией аристократической. Кстати, конкретным поводом для смещения Тюрго послужило возмущение парижской бедноты - кто-то своевременно взвинтил в столице цены на хлеб.

На смену широко мыслящему Тюрго пришел человек более практичный и осторожный - женевский банкир Неккер (отец знаменитой писательницы мадам де Сталь). Он старался избежать недовольства двора, поэтому попытался поправить финансовое положение государства с помощью займов. Сумма их была огромна, на выплату процентов шли почти все налоговые поступления. Но все же благодаря умелой политике новому министру удалось восстановить доверие к кредитоспособности государства, положение в стране в целом улучшилось и популярность Неккера во всех слоях общества была высока.

Однако денежные потребности государства росли, особенно после того, как монархия, в пику своему извечному недругу Англии, стала поддерживать борьбу ее американских колоний за независимость. Чтобы изыскать средства, Неккеру все же пришлось поднять все тот же вопрос о сокращении аппетитов двора - и в 1781 г. он разделил судьбу своего предшественника. ^ 519 J

Но перед отставкой он решился на очень смелый поступок - впервые обнародовал бюджет государства. Открылось то, о чем прежде можно было только догадываться: дефицит огромен, и при существующем порядке вещей ликвидировать его немыслимо. Взволновались все слои общества, но в первую очередь - буржуазия. Ее взгляды становились все радикальнее, она начинала говорить от имени всех людей труда, а понятие третьего сословия охватывало теперь всех, кто не имел наследственных привилегий.

СТРАНА ПЕРЕД ВЫБОРАМИ

Буржуазия чувствовала себя вправе добиваться перемен в свою пользу. Она разбогатела, ее усилиями был достигнут экономический подъем страны (не путать с состоянием финансов). Плоды ее деятельности особенно были заметны в крупных промышленных центрах - таких, как Лион, в больших портовых городах - Марселе, Бордо, Нанте. Париж с его 700-тысячным населением был громадным потребителем даров земли и плодов рук человеческих со всего света.

Несмотря на то, что после неудачных войн страна осталась без многих своих колоний, заморская торговля достигла невиданного прежде объема. Марсель служил воротами, через которые шло общение со Стамбулом, Сирией, Египтом и более отдаленными странами Востока. Из Нанта и Бордо изделия французской промышленности отправлялись на вест-индские острова, а обратным маршрутом поступали «колониальные товары»: рис, сахар, табак, красители. Французские негоцианты не брезговали и высокорентабельной торговлей «живым товаром» (или «черным деревом») - в крупнейшую из оставшихся у Франции колонию Сан-Доминго на острове Гаити в большом количестве завозились черные рабы. Можно было ожидать еще более резкого увеличения товарооборота - после окончательного освобождения английских колоний в Северной Америке. В Бордо ежегодно сходили со стапелей десятки новых торговых судов.

Буржуазия могла гордиться не только своими экономическими успехами. Велик был ее вклад в науку и искусство. Городская молодежь заполняла университеты, выходцами из буржуазных слоев были многие прославленные деятели культуры. Богатые буржуа застроили центры городов красивыми большими домами - «отелями». Особенно оживленно шла стройка в Париже: сносились целые кварталы узких кривых улочек, вместо них появлялись широкие проспекты. Поч ти все новые здания в столице принадлежали буржуазии, а дворяне обычно нанимали в них квартиры.

Так что мириться со своим второсортным положением, да еще зная правду о финансовом положении страны и направлениях денежных потоков, буржуазии становилось все труднее. С театральных подмостков прозвучала такая блестящая насмешка над аристократией, как «Женитьба Фигаро» Бомарше (1784 г.). Действие разворачивается в Испании, но французский зритель прекрасно понимал, где водятся такие туповатые и надменные господа с неумеренными претензиями.

Комедия еще до своего появления на сцене вызвала много толков, король встревожился и, воспользовавшись непроверенным доносом, обвинявшим автора в безнравственности, отправил его в тюрьму Сен-Лазар для несовершеннолетних правонарушителей. Приказ об этом он написал во время игры в карты на пиковой семерке. К счастью, арестанта быстро вызволили. Более того - благодаря тому, что взгляды и вкусы самой аристократии в ту переломную эпоху представляли картину весьма противоречивую, комедия была впервые сыграна в версальском театре по настоянию королевы и брата короля, а исполнителями ролей были придворные.

Идеи Руссо об Общественном договоре в семидесятые - начале восьмидесятых годов еще не снискали той известности, которую получат позднее. Пока популярнее были взгляды Габриэля Мабли. Но не те, которые содержали уравнительные идеи, призывали к ограничению потребления и отказу от роскоши (хотя и они обращали на себя внимание, поскольку буржуазия настаивала на своем нравственном превосходстве над дворянством). Важнее была идея о передаче законодательной власти собранию народных представителей - у Мабли это требование звучало определеннее, чем у Монтескье. Он считал, что король и его министры, осуществляя исполнительную власть, должны полностью быть отстранены от законодательной деятельности.

Сам Мабли отказался от заманчивого предложения стать учителем дофина. Уклонился он и от членства в Академии, так как в противном случае ему пришлось бы произнести слова хвалы ее основателю Ришелье - творцу абсолютной монархии.

***

Драматические события произошли в Бретани. Тамошняя буржуазия потребовала для себя участия в местных штатах, но дремучая бретонская знать ей в этом отказала. Молодежь из третьего сословия вышла с протестом на улицы главного города провинции Рена.

Произошли столкновения, двое студентов были убиты вооруженными дворянами. Ренские студенты направили в Нант к своим товарищам делегата с воззванием: «…Сплотиться против сословия, которое держит народ в рабстве, безумный эгоизм которого видит в бедствиях и слезах несчастных лишь ужасную повинность и хотел бы продолжить ее на будущее поколение… Восстание во имя свободы и равенства должно занимать всякого истинного гражданина третьего сословия… но особенно молодых людей, \ * V w это счастливое поколение, которо****** ^ Му небо дало родиться достаточно Граф Мирабо (Гудон) поздно, чтобы насладиться плодами философии XVIII века». Волнения улеглись, но если сказаны такие слова - как нельзя более применима пословица «слово не воробей…». О том, что кризис близок, свидетельствовало и то, что на позиции третьего сословия становились видные аристократы. Такие, как маркиз де Лафайет, герой войны за независимость американских колоний, как граф Мирабо. На заседании штатов своего родного Прованса Мирабо от имени третьего сословия предостерегал непроизводительный класс: «Берегитесь и не пренебрегайте этой массой народа, которая все производит… которая может показать страшную силу свою, перестав работать».

***

Те, кто пришел на смену Неккеру, ничего лучшего, чем прибегнуть к новым займам, не придумали. Наконец, в 1786 г. Калонн заявил, что надо либо объявлять государственное банкротство, либо провести коренную налоговую реформу и лишить привилегий дворянство и духовенство. Но те, кого он хотел прижать, сразу яростно возопили, а король не встал на защиту своего министра, предпочтя уволить и его.

Однако в 1788 г. наступило полное безденежье, и король, в надежде на чудо, вернул Неккера. Тот, ознакомившись с делами, убедился, что все прежние средства исчерпаны. Чтобы получить новые ассиг нования, надо обратиться с призывом об общем спасении ко всему обществу: созвать Генеральные штаты, которые в последний раз собирались в 1614 г. Людовику пришлось задуматься. Но о глубоких переменах не помышляли ни король, ни Неккер: они полагали, что депутаты послушно взвалят на себя и на народ груз колоссального государственного долга. Не тут то было. Когда из осторожности решили сначала выслушать мнение нотаблей - видных представителей сословий, приглашенных по усмотрению короля, - прозвучали очень резкие высказывания о государственном устройстве. Маркиз Лафай-ет тоже стал настаивать на созыве Генеральных штатов, и это требование стало всеобщим, к нему присоединилось даже духовенство.

В Дофине самочинно собрались местные штаты. Это была область, богатая мануфактурами и металлургическими заводами. Поэтому прозвучавшее там требование имело значительный вес: депутаты третьего сословия настаивали на его двойном представительстве, что уравняло бы его по количеству голосов с дворянами и духовенством, вместе взятыми. Далее, голосовать надо не по сословным куриям, а совместно - а это уже могло обеспечить находящейся на политическом подъеме и сплоченной буржуазии явный перевес за счет перехода на ее сторону части депутатов от первых двух сословий. Вскоре эти положения, реализованные на общенациональном уровне, послужат тому, что Франция изменится неузнаваемо.

***

В стране, почувствовавшей близкие перемены, заклокотало. В Париже оборванцы вскакивали на подножки роскошных карет и обнадеживали их пассажиров обещаниями, что через год они поменяются местами.

Озлобленность народа имела глубокие корни, и ее не могло умерить то обстоятельство, что жизнь при сердобольном Людовике XVI стала более сносной. Человечней стали даже интенданты, голод перестал быть явлением тотальным, в морозные зимы король разрешал запасаться дровами в его лесах. Но, как заметил наш замечательный мыслитель Вадим Кожинов, революции зачастую происходят не тогда, когда совсем плохо: в такие времена не до них, люди думают только о том, как бы выжить. А вот немного позже, когда полегчает, когда человек опамятуется и осмыслит недавно пережитое, и у него сожмутся кулаки… Вот тогда-то и происходят революции.

За четыре месяца, предшествовавших взятию Бастилии, в стране произошло около 300 бунтов, и порою жестоких - во главе их

* $Н НИ 2

оказывались люди самые смелые и самые отпетые. Таких давно уже в избытке поставляла французская действительность, с ее ватагами обездоленных бродяг - в лесах и на дорогах, с жуткого вида изгоями общества, наводнившими городские трущобы.

Оживилось множество людей беспокойных из числа интеллигенции, уже видящих себя во главе широкого народного движения. Как повелось с тех пор и на будущее, особенно много их нашлось среди адвокатов (адвокатом был Керенский, и Ленина тоже отчислили с юридического факультета). Им оказывали поддержку недовольные аристократы, в том числе принцы Орлеанские. Их дворец Пале-Ро-яль и его обширный парк превратились, по реакционному мнению историка Ипполита Тэна, в «сборище политических и литературных трутней». Что ж, никакое народное потрясение не обходится без несостоявшихся философов и артистов, мечтающих стать вдруг генералами или кем повыше.

Но пока большая политика вершилась людьми поосновательнее. Граф Мирабо в своей брошюре писал, что королевской власти пора объединиться с народом против привилегированных, сейчас самое подходящее время для образования демократической монархии. Спросить бы - а что это такое, как в Англии, что ли? Так там ее полвека образовывали, а то и больше, и кровищи сколько пролилось. Но король Людовик не оставит призыв совсем без внимания.

ПОПЫТКА ДЕМОКРАТИИ (ОТ ШТАТОВ К КОНВЕНТУ)

Буржуазии удалось настоять на двойном представительстве: по избирательному закону, третье сословие выдвигало 600 депутатов, дворянство и духовенство - по 300. Вопрос о порядке голосования - совместно или по куриям, остался подвешенным.

Во время избирательной кампании возникло понятие «четвертого сословия». Агитаторы понимали под ним беднейших крестьян и рабочих: тех, кто, по определению избирательного закона, не платит налогов, - а потому от участия в выборах отстраняется. Но и те из простонародья, кто имел возможность проголосовать, сами быть избранными практически не могли: выборы были двухступенчатые, сначала избирались выборщики, и уже они на своем заседании выдвигали депутатов. При такой системе очевидное преимущество получали представители образованных и состоятельных слоев

5 NN 524 НИ- *

населения. Интересы низов обязывались отстаивать демократически настроенные депутаты, в большинстве своем из числа адвокатов и приходских священников - те, кто имел большой опыт общения с сельской и городской народной массой. Они же, совместно с вызвавшимися им помочь мелкими чиновниками, составили «наказы избирателей» - перечни пожеланий и требований.

Среди первых двух сословий преобладало мнение, что короли действительно установили свою абсолютистскую власть без должных на то оснований. Но из этого делался вывод, что должна быть частично восстановлена традиционная власть сеньоров и владетельного высшего духовенства.

Господа считали, что под «священными правами собственности» следует понимать не только владение землей, но и право пользоваться старинными феодальными повинностями. Они намеревались выступать против засилья интендантов, но политические изменения виделись им в первую очередь в усилении роли местных штатов: сеньоры и прелаты рассчитывали занять там традиционное господствующее положение.

Буржуазия шла на Генеральные штаты с требованиями упразднения всех сословных привилегий, равной доступности для всех должностей любого уровня. Должно быть устранено неравенство в правах различных провинций, ликвидированы все внутренние таможни. Повсюду должны свободно двигаться товары и действовать одинаковые меры длины, объема, веса.

Однозначно выступая против засилья интендантов, депутаты третьего сословия стояли за местные собрания в том виде, в каком их предлагал Тюрго. Выдвигалось требование реформы суда: он должен быть гласным, подсудимому полагается защитник, решение о виновности выносят присяжные.

В области религии депутаты третьего сословия готовились добиваться свободы совести, избрания священников прихожанами, конфискации церковных имуществ.

***

Генеральные штаты открылись 5 мая 1789 г. в Версале. Напряжение почувствовалось с первого часа. Когда король покрыл голову - дворяне и священнослужители воспользовались своим правом и сделали то же самое. Но депутаты третьего сословия демонстративно последовали их примеру. Тогда миролюбивый король шляпу снял, и все в равной мере оказались с непокрытыми головами.

* NN 525 НИ- *

Развитие событий принимало характер все более конфликтный. Когда собравшиеся разошлись по своим куриям, сначала шли долгие препирательства по поводу правомочности многих депутатских мандатов. Потом среди депутатов третьего сословия прозвучал настойчивый призыв, чтобы они объявили себя национальным собранием, поскольку представляют подавляющее большинство населения. Но популярный депутат, демократически настроенный аббат Сиейес посоветовал «не обрезать канат» и предложил присоединиться к этому требованию депутатам других курий. С ним согласились, и в результате многие представители дворянства и духовенства перешли в зал заседаний третьего сословия. После этого присутствующие провозгласили себя Национальным собранием и приступили к законотворческой деятельности.

Двор расценил происходящее как открытое неповиновение. Герцог Ларошфуко и архиепископ Парижский предложили королю распустить собрание. Но Людовик решил ограничиться мерой в духе добродушного барского произвола. Когда депутаты пришли однажды утром на заседание, их зал оказался запертым на замок. И тогда произошло событие, одно из самых знаковых в истории Нового времени. Народные избранники не разбрелись, понурив голову, а заняли находящийся поблизости зал для игры в мяч. Там они торжественно поклялись, что будут собираться непрерывно и где угодно до тех пор, пока не выработают для страны конституцию. Громко прозвучал великий лозунг: «Свобода, равенство, братство!».

Вскоре собрание приняло имя Учредительного и поставило себе задачей определить государственное устройство Франции. Были приняты законы о том, что решения собрания не могут быть отменены королем, и о личной неприкосновенности депутатов.

Раздосадованный Людовик назначил «королевское заседание» - то есть с собственным присутствием: он полагал, что стоит ему явиться лично, непокорные сразу утихомирятся. Но не подействовало и это: депутаты не вняли призыву короля свернуть мероприятие. Когда государь вышел, а церемониймейстер двора повторил требование разойтись, Мирабо заявил, что они собрались по воле народа и разогнать их можно только военной силой.

***

Король задумался о возможности и такого решения вопроса. Неккер был отправлен в отставку, к Парижу стянуты полки, состоящие преимущественно из иностранных наемников. И тогда случилось совсем неожиданное - 12 июля 1789 г. Париж восстал. * -эН 526 И*?

На стороне собрания было абсолютное большинство населения. Малоимущие, в первую очередь многочисленные безработные, после холодной зимы ожидали грядущего голода - уже начиналась дороговизна. Многие из тех, кто побогаче, имели на руках заемные бумаги и не без оснований полагали, что отставка Неккера - сигнал о том, что государство объявит себя банкротом, и они останутся ни с чем. К тому же завсегдатаи Пале-Рояля, агитаторы и публицисты, давно уже старались оформить глухой ропот в громкие слова. Один из самых пылких, Камиль Демулен вещал: «Раз животное попало в западню, его следует убить. Те, кто считает себя завоевателями, будут покорены в свою очередь». Последнее утверждение показательно: оно исходило из одной из идеологических основ враждебного отношения к дворянству. Господа - это в значительной своей части потомки завоевателей - франков, некогда поработивших свободный народ галлов, вот уже полтора тысячелетия угнетающие его. В смутную годину кто будет задумываться над тем, много ли значат миллилитры допотопной крови, протекающие в чьих-то жилах, да и много ли тех, кто с этими миллилитрами?

В толпе прозвучало: «К оружию!» На усмирение народа были брошены войска, но многие солдаты присоединились к мятежникам. Королю остались верны только швейцарцы, и восставшие намеревались двинуться на них. Но те благоразумно предпочли покинуть город.

Народ захватил арсенал, где хранилось огромное количество оружия. 14 июля произошел знаменитый штурм Бастилии - в ней видели символ многовекового насилия, хотя на тот момент в ней отсиживали срок лишь несколько «жертв деспотизма».

Старую крепость долго обстреливали из пушек. Возглавлявший немногочисленный гарнизон комендант де Лоне поначалу не отвечал огнем на огонь - возможно, полагал, что удастся отсидеться за толстыми стенами до тех пор, пока толпа угомонится. Но, в конце концов, приказал стрелять, были десятки убитых и раненных. Штурмующим удалось высадить ворота и ворваться в крепость. Защитников из числа швейцарских гвардейцев благодаря их необычным синим мундирам приняли за арестантов и они уцелели, однако несколько человек, носивших другую форму, жестоким образом умертвили. Коменданта долго терзали, пока наконец не отсекли ему голову. Водрузив на пику, ее торжественно носили по всему городу. Перед памятником Генриху IV трофей несколько раз нагнули: «Поклонись своему господину!» ь эн 527 '

Разрушение Бастилии

В городе произошли и другие убийства, отчасти объяснимые тем, что громили не только хлебные лавки, но и винные погреба.

Вскоре обычай насаживать на пику головы «врагов народа» войдет в обычай. А в те дни из разных мест появились тревожные сообщения, что оравы мальчишек таскали на палках отрубленные кошачьи головы.

Лафайет отправил ключи от Бастилии в дар своему недавнему соратнику по оружию - первому президенту США Джорджу Вашингтону.

Когда один из придворных донес Людовику XVI о случившемся, король воскликнул: «Ведь это же бунт!» Но тот поправил его: «Нет, государь, это революция!»

***

Людовик счел за благо не перечить народной воле. Он полностью признал полномочия Учредительного собрания: явился перед ним запросто, с непокрытой головой, без всякой охраны и свиты - только со своими братьями и сестрами. Обещал вернуть Неккера, сказал, что уже отдал войскам приказ отойти от Версаля.

Потом посетил свой неверный Париж и утвердил в должности мэра популярного депутата Байи, а на посту командира только что об* NN 528 МИ * разованной национальной гвардии (народной милиции, состоявшей в основном из буржуазии) - Лафайета. Король ввел новую трехцветную кокарду, преобразовавшуюся потом в национальный флаг. Ее красный и синий - это цвета Парижа, а белый цвет - королевский.

Но не все аристократы были настроены так примирительно. Некоторые принцы и придворные покинули страну. Началась эмиграция, вскоре принявшая массовый характер. Она была вызвана не только дурными предчувствиями. Вслед за Парижем нападения на крепости произошли еще в нескольких городах. Были акты произвола, как водится, досталось евреям-ростовщикам. Но больше всего тревожили выступления крестьян. Они перестали отдавать часть урожая в виде феодальных повинностей и церковной десятины. Уничтожались старинные грамоты, которыми обосновывались поборы, кое-где запылали замки, были случаи расправ. Голодные толпы грабили хлебные обозы.

Было о чем задуматься и Учредительному собранию. Один из депутатов напомнил: «Деревня просила не конституцию, а облегчение феодальных повинностей!» Сам он был сеньором, но, тем не менее, предложил отменить плату за правосудие, давно уже не осуществляемое господами, за мельницу, право помещичьей охоты и т. д. (барщину, где еще сохранилась, отменить само собой).

Многие братья по классу поддержали его, но их великодушие было внешним: они готовы были отказаться от того, что давно уже рассматривалось как наследие мрачного Средневековья, а когда речь заходила об отмене поземельных выплат - были решительно против. Собрание больше склонялось к мнениям дворян, чем готово было удовлетворить крестьянские требования. «Пережитки феодализма» отменили безвозмездно, но чтобы избавиться от прочих выплат в пользу сеньора, крестьянин должен был компенсировать их в 30-кратном размере (то есть заплатить за тридцать лет вперед). Но безоговорочно была отменена церковная десятина - первое явное покушение на права церкви. Приняв все эти решения, депутаты постановили на том, что крестьянам больше и желать нечего.

Важным документом, принятым Учредительным собранием, стала «Декларация прав человека и гражданина» (многие ее положения были заимствованы из американского аналога). Она мыслилась как основа для будущей конституции.

Революционными актами были декреты об отмене всех сословных прав и привилегий. Все граждане облагались налогами в равной степени. Любые должности - и военные, и гражданские становились общедоступными.

Тем временем столицу потрясло новое народное возмущение. Голод и безработица все сильнее били по бедняцким кварталам. На протяжении многих лет парижское простонародье привыкло, что именно от короля зависит обеспечение его жизненно необходимыми продуктами, в первую очередь хлебом, по умеренным ценам - и власть справлялась с этой задачей неплохо. Теперь же, когда с льготным снабжением становилось все хуже, стали раздаваться возгласы, что «хлебопека» надо привести в Париж, чтобы он лучше проникся нуждами своих подданных и проявил заботу о них. 5 октября тысячные толпы женщин с детьми, а потом и присоединившиеся к ним вооруженные мужчины двинулись на Версаль.

Народные требования были справедливы, но разнузданность все больше становилась стилем революционного поведения. В великолепные версальские залы ворвалась орущая, агрессивно настроенная толпа.

Швейцарские гвардейцы попытались встать на пути, в схватке погибло несколько человек. По устанавливающейся традиции двоих убитых солдат обезглавили и их головы, водруженные на пики, стали подобием страшных знамен. Восставшие проникли в покои королевы, пытались ее схватить, и если бы ей не удалось в одной нижней юбке ускользнуть вместе с детьми в покои короля - возможно, Марии-Антуанетте не дожить бы до гильотины. Во всяком случае, еще по дороге из Парижа в Версаль звучали дикие фантазии: «Где эта мерзавка? Отрубить ей голову, вырвать сердце и сделать фри-кассэ из ее печенки!»

К счастью, подоспел Лафайет с национальными гвардейцами. Вовремя - уже были сорваны двери, ведущие на половину короля. Маркиз был очень популярен, ему удалось несколько унять страсти. Но он сам посоветовал королю: надо подчиниться и отправиться в Париж. Далее произошла резкая перемена, свойственная психологии толпы: Лафайет вышел с Марией Антуанеттой на балкон, почтительно поцеловал ей руку - и люди, только что кипевшие от ненависти, пришли в радостное умиление: «Королева теперь с нами, она будет любить свой народ!».

На этот раз более или менее обошлось. Королевская семья перебралась в Париж и обосновалась там во дворце Тюильри. В столицу переехало и Учредительное собрание.

В стране, народ которой был полностью отстранен от участия в политической жизни, появились свободная печать, кружки, партии. Среди множества газет выделялись «Революция Парижа» Лустало, «Революция Франции и Брабанта» Камиля Демулена (названа так потому, что и в Бельгии, одной из провинций которой был Брабант, началось революционное движение против австрийского правления) и особенно «Друг народа» - издание чрезвычайно радикальное. Его издатель Жан Поль Марат (1743-1793 гг.), врач по образованию, откровенно жаждал крови сначала аристократов, потом все новых и новых социальных слоев и политических противников. Но, похоже, он действительно принимал близко к сердцу страдания народа, а статьи его были зажигательны.

Из политических обществ большое влияние заимел клуб «Друзей конституции», занявший помещение упраздненного доминиканского монастыря. Доминиканцев во Франции называли якобинцами, отсюда пошло расхожее название членов клуба - якобинцы. В клубе встречались со своими единомышленниками наиболее революционно настроенные депутаты, отсюда же осуществлялась широкая организационная деятельность - отделения якобинского клуба создавались по всей стране, с ними поддерживался постоянный оперативный контакт. В этом якобинцы намного превзошли все прочие политические ново- Марат на трибуне образования. В клубе велись дебаты по многим вопросам, выносившиеся по итогам их резолюции доводились до сведения парижского населения посредством расклеенных повсюду афиш. Из деятелей клуба особенно выделялся молодой провинциальный адвокат Максимилиан Робеспьер (1758-1794 гг.), будущий фактический диктатор Франции.

Якобинцы были теми, кто, пожалуй, в наибольшей степени обеспечивали «общественное воздействие» на депутатов Учредительного собрания. Его заседания были открытыми - на галереях зала по стоянно находилось много зрителей, которые зачастую угрозами или криками одобрения реагировали на выступления депутатов. Эти болельщики галереей не ограничивались: они проникали в зал, поджидали «своих» и недругов на улице - были случаи, когда звучали советы подумать о себе и о семье. Когда происходили голосования по важнейшим вопросам, нажим был особенно энергичен. С этим боролись, но малоуспешно.

В самом Учредительном собрании начали оформляться фракции. Немногочисленны были сторонники сохранения сословных преимуществ из верхов дворянства и духовенства. Прежде они выступали против абсолютистской монархии, лишившей их реальной власти. Теперь же, поняв, какие настроения преобладают в обществе, они предпочли сплотиться вокруг короля и его окружения - только так они могли отстоять хоть какие-то свои привилегии.

На противоположном фланге находились депутаты левого демократического толка, разделяющие идеи Руссо об «Общественном договоре» и народовластии. Это были деятели, близкие к якобинскому клубу.

Большинство принадлежало центру- конституционалистам. Они не были едины - среди них достаточно отчетливо различались умеренные и более решительные. Последних возглавлял Антуан Бар-нав (1761-1793 гг.) - молодой, но достаточно известный социолог. Эта группа первоочередной задачей считала ограничение королевской власти.

Наиболее значительной фигурой среди умеренных был граф Мирабо. Все помнили, как уверенно стоял он на демократических позициях во время выборов и в начальный период работы собрания, одинаково резко выступая против высших сословий и двора. Но увидев, что по мере разрушения старого порядка новый не очень спешит ему на смену, стал указывать на опасность разрастания народного движения. Его стала привлекать идея достаточно сильной королевской власти, опирающейся на национальное представительство. Король, возглавляя исполнительную власть, должен править в согласии с мнением большинства депутатов, и в то же время он может выступать с законодательной инициативой. Примером для Мирабо были английские парламентские кабинеты министров. Он и сам был не прочь возглавить подобный кабинет в условиях обновленной прогрессивной монархии. Ради достижения этой цели он стал устанавливать тесные контакты с двором. Вскоре это обернулось тем, что, ведя беспорядочный образ жизни и постоянно нуждаясь в деньгах, он стал брать от двора субсидии, обещаясь давать за это «компетентные со* 552 3 веты». Но королевское окружение ему не доверяло, а в собрании на него стали смотреть косо, многие считали его просто изменником.

Объективно поведение Мирабо заметно повлияло на развитие событий, и повлияло не лучшим образом. Он дискредитировал линию умеренных, линию политического компромисса, усиливая тем самым позиции непримиримых радикалов вроде Робеспьера. Это при том, что король тоже не был сторонником доверительного диалога, его надо было постараться склонить к нему. Людовика тяготило положение государя, которого постоянно ущемляют в его правах. Похоже, его небезосновательно подозревали в симпатиях к принцам-эмигрантам.

***

4 февраля на торжественном заседании Учредительного собрания Людовик XVI утвердил текст французской конституции. Она начиналась «Декларацией прав», которая утверждала принципы равноправия и свободы личности. Первый пункт гласил: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны только на общей пользе».

Были уничтожены все сословные преграды и преимущества, налоговое неравенство. Провозглашалась свобода совести, отменены все ограничения, довлевшие над протестантами и евреями. Вводилась свобода печати, цензура упразднялась. Суд стал всесословным, бесплатным и гласным, решения по уголовным делам выносились избранными из числа горожан присяжными заседателями.

В соответствии с учением о народовластии, было декларировано: «Основа верховной власти заключена в нации… Закон есть выражение общей воли». Утверждался принцип разделения властей: «Общество, в котором нет разделения властей, не имеет и конституции».

Король и его министры наделялись исполнительной властью, законодательная передавалась однопалатному Законодательному собранию, которое должно было сменить Учредительное. Король получал право «вето» - он мог приостановить вступление в действие любого принятого собранием закона. Но если закон повторно принимался новым составом депутатов, запрет терял силу.

Опыт двурушничества Мирабо подтолкнул, несмотря на протесты, к принятию решения: министры ни в коем случае не должны принадлежать к палате и не могут присутствовать на ее заседаниях.

Было упразднено старое деление страны на провинции, с их различиями в управлении и в привилегиях. Уничтожались внутренние таможни, соляной и прочие территориально дифференцированные налоги. Королевство было объявлено «единым и нераздельным», а для удобства управления им создавалось 83 департамента, примерно равных по численности населения и имеющих границы, определяемые географическими и другими объективными факторами. Из них и состояла теперь Франция. Они получали новые названия, в основном по находящимся там рекам, возвышенностям и т.п. Старые названия упразднялись как напоминающие о феодальных вотчинах.

Поскольку прежняя чиновная власть на местах, возглавляемая интендантами, вызвала против себя всеобщее озлобление, вводилось полное самоуправление. От местных общин до департаментов судьи, мэры, старосты, сборщики налогов и т.д. становились выборными, вышестоящая власть не могла ни назначать, ни смещать их. Отменялась система откупов налогов. Вводился один прямой налог на землю, дома, торговые и промышленные заведения.

Несмотря на то, что было декларировано право всех граждан «лично или через представителей участвовать в издании законов», буржуазное по преимуществу собрание установило довольно значительный избирательный ценз, связанный с обладанием собственностью и доходами. Из 26 миллионов французов могли избирать 4,3 миллиона, а быть избранными - гораздо меньше (следует напомнить, что об избирательном праве для женщин вопрос тогда нигде даже не ставился. В Швейцарии они получили его совсем недавно). Бедняки, и в их числе большинство рабочих, в лучшем случае могли за кого-то проголосовать - от участия в управлении даже на местном уровне они были отстранены.

**.*

Одновременно с разработкой конституции, готовились крестьянская и церковная реформы, проведенные в 1790 г.

Богатства церкви были огромны, и Мирабо резонно заметил в собрании, что «наставникам морали» не подобает владеть ими, когда столько насущных потребностей у государства. Учредительное собрание объявило владения церкви «национальными имущества-ми» и пустило их в продажу с торгов. Ожидалось, что выручка составит не, менее 400 млн. Простые священники - депутаты собрания одобрили это решение. Государство должно было обеспечивать духовенство жалованьем.

Но с чем никто из священнослужителей согласиться не мог - это решение упразднить во французской церкви сан архиепископа, а

* 534 НИ 2

также ввести выборность священников и епископов мирянами. Избрание епископа не подлежало утверждению папой, его лишь ставили в известность «как видимого главу церкви». Все служители церкви должны были присягать не папе, а на верность конституции - как чиновники. В их рядах произошел раскол, многие не могли отказаться от подчинения папе, признаваемому ими наместником Бога на земле, и они не принимали светскую присягу.

Большую часть церковных земель приобрели буржуазия и крестьяне. Когда на рассмотрение собрания поступило предложение наделить землей сельскую бедноту, оно выступило против.

То, что крестьяне, пожелавшие окончательно размежеваться с помещиком, единовременно должны выплатить ему сумму податей за много лет вперед, было утверждено законодательно. При этом государство не собиралось кредитовать их. Но у большинства крестьян не было ни денег, ни желания платить. Летом 1790 г. прошла волна погромов помещичьих имений и самочинных захватов урожая.

Так же равнодушно отнеслось собрание и к положению рабочих. Оно ликвидировало старые цехи, позволявшие хозяевам согласованно держать в руках своих работников, но и последним, а также фабричным рабочим запрещено было объединяться в коалиции (раньше у подмастерьев такая возможность была). Оба решения мотивировались тем, что «никому не дозволено внушать гражданам какой-либо промежуточный интерес, отделять их от общего дела духом корпорации». Но ставить на одну доску собственников, которые всегда найдут возможность договориться, и рабочую бедноту вряд ли было справедливо.

***

Королевская семья вела тайную переписку с иностранными дворами. Те отдавали себе отчет, какими угрозами для всей монархической Европы чревато то, что происходит сейчас во Франции. О том же неустанно твердили эмигранты - принцы и сеньоры.

Мирабо сочувствовал стесненному положению Людовика и Марии Антуанетты в Париже, понимал, насколько оно им тягостно, и старался добиться для них свободы передвижения внутри государства. Но он настоятельно отговаривал короля искать поддержки за границей против своего народа. Однако весной 1791 г. Мирабо скончался, и при дворе началась подготовка бегства короля и его близких.

Попытка была предпринята в июне 1791 г. Из свидетельств очевидцев складывается впечатление, что все делалось крайне нерасто ропно. То королева очень медленно собирает детей и собирается сама, то, уже рассевшись по каретам, вдруг вспомнили, что королевский выезд не может осуществляться без какого-то должностного лица, и посылают за ним. Наслоилось и прочее подобное, и в результате всех проволочек беглецы были опознаны и задержаны в Варение - у самой бельгийской границы. Добраться до Брюсселя удалось только брату короля герцогу Прованскому (будущему Людовику XVIII).

Париж встретил вернувшегося короля угрюмым молчанием. Вышло распоряжение, запрещающее гражданам каким-либо образом выражать свои чувства. Но престиж крроля был сильно подорван и в народе, и в Учредительном собрании. Его даже временно взяли под стражу.

***

Но на серьезные меры против государя собрание не пошло. Слишком резкий тон взяли в связи с этой неудавшейся попыткой бегства радикальные элементы, призывавшие двигать революцию все дальше и дальше. Конституционалист Барнав, всегда стоявший за ограничение монархии, теперь делился своей тревогой: «Революция должна остановиться. Еще шаг по пути свободы, и мы уничтожим королевскую власть. Еще шаг по пути равенства, и мы увидим уничтожение собственности».

Противоречия в демократическом лагере обострились до такой степени, что пролилась кровь. В июле наметили справить «праздник федераций» - единства всей Франции. Левые противники монархии организовали на Марсовом поле, на воздвигнутом там «алтаре отечества» сбор подписей под требованием о низложении короля среди собиравшегося на праздник народа. Но по распоряжению собрания «для пресечения беспорядков» на Марсово поле прибыли отряды армии и национальной гвардии во главе с Лафайетом и мэром Парижа Байи. В солдат полетели камни, а те дали залп по толпе. На ступеньки алтаря повалились убитые и раненные.

Барнав и другие сторонники конституционной монархии оставили якобинский клуб и образовали собственный «клуб фельянов» (названный тоже по имени монастыря), к которому примкнул и Лафайет. Среди якобинцев остались только горячие сторонники республики и дальнейшего движения к равенству. Их клуб развернул еще более активную агитацию среди массы беднейшего населения.

Тем временем короля, по крайней мере, внешне, реабилитировали. 14 сентября 1791 г. он клятвенно утвердил перед собранием окон

536

чательный текст конституции. После этого Учредительное собрание самораспустилось, чтобы уступить место Законодательному.

Депутаты прежнего собрания постановили самим на выборы не идти, чтобы не быть заподозренными в намерении любой ценой зацепиться за власть. Народ, занятый собственными проблемами, поостыл к дарам демократии - в некоторых департаментах на выборы явилась едва четверть имеющих право голоса. В то же время якобинцы, создавшие сильную организацию, развернули бурную агитацию по всей стране. Они смогли получить довольно много мест, особенно в департаментских и городских советах.

В Законодательном собрании на смену прежним политикам пришли более молодые и более решительные. Депутаты, выступающие за конституционную монархию, составили теперь не центр, а правый край собрания.

Слева были демократы-республиканцы, большинство которых принадлежало к партии жирондистов (от департамента Жиронда с главным городом Бордо). Среди них было немало умных голов и талантливых, ярких ораторов из провинциальной торгово-промышленной буржуазии, а также адвокатов, ученых и других представителей интеллигенции. Главным их идеологом был социолог и математик Жан Антуан де Кондорсе (1743-1794 гг.), который в свое время был близок к Вольтеру и Тюрго и сотрудничал в Энциклопедии. С просвещенческих позиций Кондорсе ратовал за самоуправление, свободу печати, права женщин, освобождение невольников в колониях. Ему был свойственен культ разума и прогресса: «Отныне совершенствование человека не зависит более от сил, которые могли бы его остановить, и ему нет иных пределов, кроме существования нашего земного шара».

Но в столице жирондисты не имели надежной опоры. Парижская мелкая буржуазия, ремесленники, рабочие, небогатая интеллигенция находились под влиянием не состоящих в Законодательном собрании ораторов и публицистов из Якобинского клуба: колоритного и громогласного Дантона (достаточно напомнить, что в его роли снимался Жерар Депардье), Робеспьера, Марата (в своем «Друге на5- ~4-3 537 рода» клеймившего не только открытых и тайных врагов революции, но и всякого рода спекулянтов, сумевших очень неплохо устроиться и при новой власти).

***

Тревогой веяло из-за рубежа. Число эмигрантов росло. Принц Конде набрал из них армию, расположившуюся на Рейне. Австрия и Пруссия явно были готовы поддержать ее.

Законодательное собрание реагировало: был назначен крайний срок, по истечении которого не вернувшиеся в страну подлежали смертной казни, а их имущество конфискации. Но в революционном запале собрание совершило большую ошибку: постановило, что неприсягнувших священников, если они не одумаются, тоже ждет кара. Они могут быть лишены сана и на два года заключены в тюрьму. А ведь многие приходские кюре пользовались уважением своей паствы и имели на нее большое влияние.

Людовик XVI наложил на эти декреты вето, и опять начались разговоры о его связях с эмигрантами и с враждебно настроенными дворами. Жирондисты в собрании высказались за то, что не следует ждать интервенции - надо всенародно ополчиться на внешних врагов и тем самым вызвать революции в их собственных странах.

Король, рассчитывая, по-видимому, вернуть доверие своего народа, пошел на решительный шаг: сформировал министерство из жирондистов и 20 апреля 1792 г. объявил войну Австрийской империи. В стране опять поднялся революционный энтузиазм, в армию потекли добровольцы. Именно тогда, охваченный в ночи вдохновением, военный инженер Руже де Лиль сочинил свою «Боевую песню Рейнской армии». Волонтеры из Марселя занесли ее в Париж, и с тех пор она известна как «Марсельеза» - национальный гимн нынешней Франции.

Для Людовика же дело обернулось совсем не так, как он надеялся. К столице со всей страны стали стекаться «федераты» - отряды добровольной милиции. Собрание постановило устроить для них лагерь на 20 тысяч человек, но король был против. Жирондистские министры, вняв призыву своей партии, подали в отставку.

20 июня 1792 г. народ устремился к Тюильрийскому дворцу, где находился тогда королевский двор. Часть толпы прорвалась внутрь, добралась до зала, где ее встретил восседавший в кресле король. Его осыпали бранью, требовали, чтобы он отозвал свое вето. Людовик держался с мужественным самообладанием, заявил, что действует ? ^ 538 ^ Z согласно праву, данному ему конституцией. Когда ему поднесли стакан вина, чтобы он выпил его за здоровье народа - он охотно согласился сделать это. Выпил, стоя у открытого окна, а потом еще и раскланялся с подданными. Тогда народ опять резко сменил гнев на милость - короля наградили рукоплесканиями.

Страсти улеглись, а лагерь федератов образовался сам собой, невзирая ни на какие вето - в Париж непрерывно прибывали все новые их отряды.

Назначенный командующим приграничной армией Лафайет с тревогой следил за происходящим в столице. Обещал королю всяческую поддержку, обещал «разделаться с якобинской шайкой». А ему бы следовало пристально глядеть в другую сторону - прусские войска вступили во французские пределы.

СВЕРЖЕНИЕ МОНАРХИИ

Стоявший во главе вражеской армии герцог Брауншвейгский выступил с декларацией, всколыхнувшей всю Францию. В ней объявлялось, что с захваченными в плен национальными гвардейцами пруссаки будут поступать как с бунтовщиками против своего законного государя. Герцог грозился сровнять Париж с землей, если его жители осмелятся еще раз приступить к Тюильри.

Возмущение было огромно. Народ уверился, что во дворце измена. Все парижские секции (самостоятельные общины, на которые разделялся город), кроме одной, проголосовали за низложение короля. Якобинцы перехватили инициативу у заколебавшихся жирондистов. Поднятые и вооруженные ими обитатели предместий захватили здание ратуши и образовали новый, демократический состав коммуны (этим старинным названием центральный орган городской власти стал опять именоваться в годы революции).

10 августа 1792 г. прозвучал набат, и, вопреки прусскому предостережению, на Тюильрийский дворец устремились вооруженные отряды. Королю, как и в дни Бастилии, остались верны только швейцарские гвардейцы - они вступили в безнадежное сражение. В перестрелке погибло много штурмующих, а в последующей расправе над побежденными - швейцарцев. Людовик тем временем пытался найти защиту в Законодательном собрании, но его там арестовали и препроводили вместе с семьей в замок Тампль. Тот самый, что принадлежал когда-то тамплиерам, в котором их схватили, что* $Н 539 к бы подвергнуть страшным пыткам и казни. Вот через сколько веков долетело прозвучавшее из костра проклятие магистра ордена Жака де Моле, грозившее несчастьями «железному королю» Филиппу IV и всем его потомкам.

Королевская власть была объявлена «приостановленной». Лафайет попытался двинуть на Париж армию, но реакция солдат была такой, что он сам вынужден был спасаться, перебежав во вражеский лагерь.

Жирондисты вернулись в правительство. К ним присоединился в качестве министра юстиции якобинец Дантон. По его инициативе был создан особый следственный орган по делу о заговоре. По всему Парижу шли обыски и аресты, задержанных доставляли в тюрьмы, которые вскоре переполнились. Но возбужденные народные толпы «разгрузили» их, врываясь в места заключения и чиня самосуд - это были страшные «сентябрьские казни».

В видах внешней угрозы правительство пошло на меры в пользу крестьян - армия состояла главным образом из них. Теперь не они должны были доказывать документально свою свободу от податей в пользу помещика - тот сам должен был обосновать свое право взимания их. Если старые грамоты не сохранились, тем более если господин оказывался в отлучке, то есть в эмиграции - вопрос был закрыт.

Это противоречило принятым совсем недавно законам, но обстановка в стране менялась так стремительно, что устарела уже и конституция. Законодательное собрание решило досрочно прекратить свою деятельность - его должен был заменить Национальный конвент, наделенный полномочиями определить новое государственное устройство страны. Его выборы проходили по новому, более демократичному закону.

***

Открытие конвента предварили отрадные вести с фронта. Прусская армия явно нацеливалась на Париж, «но дело сорвалось у ней - все из-за наших пушкарей» - как пелось в тут же родившейся революционной песенке. Французская армия под командованием сменившего Лафайета генерала Дюмурье одержала победу в битве при Вальми, которая свелась преимущественно к артиллерийской дуэли. После чего сама перешла в наступление, пересекла границу и заняла Бельгию и левый берег Рейна. На юго-востоке французы вступили в Сардинское королевство, захватив Савойю и Ниццу. 5 ^фп§ 540 5

Однако внутреннее состояние страны было опасным. Финансовая система как была на грани банкротства, так и оставалась. Продажа национализированных имуществ не могла покрыть дефицит. Приобретать выпущенные под их обеспечение заемные бумаги желающих было мало: неизвестно, как дело повернется, в устойчивость нового режима не очень верилось. Предприниматели разорялись, росли безработица и нищета.

В конвенте в преобладающем положении оказались решительно настроенные якобинцы. В расположенном амфитеатром зале заседаний они занимали верхние места и получили прозвание «монтаньяров», или «партии горы». Они потребовали проведения политики террора по отношению к врагам революции.

Жирондисты в этом собрании оказались самой консервативной группой. Центр же составило многочисленное «болото», которое, по позднейшему признанию попавшего в него аббата Сиейеса, было озабочено исключительно самовыживанием и всегда голосовало заодно с теми, кто на конкретный момент был сильнее.

КОРОЛЕВСКАЯ ГОЛГОФА. ЯКОБИНСКАЯ ДИКТАТУРА

В Тюильрийском дворце в потайном шкафу была обнаружена переписка короля с чужеземными правителями и с братом графом Прованским, входившим тогда в руководство эмигрантов. Разбиравшая бумаги комиссия сочла, что в них достаточно улик для обвинения короля в измене.

Если верить ее утверждениям, в письмах содержался прямой призыв к интервенции для наведения во Франции порядка. Этим была предопределена трагическая участь Людовика XVI и его семьи.

Комиссия подготовила обвинительный акт, 11 декабря 1792 г. король был приведен на заседание конвента. Ему задали 33 вопроса, касавшихся его деятельности в последние годы. Характер их явно говорил об уверенности в его виновности. Людовик отвечал спокойно, он все отрицал как напраслину - но даже те, кто симпатизировал ему, признавали, что вел он себя не гибко.

Глава монтаньяров Робеспьер однозначно стоял за казнь короля. В якобинском клубе он пылко ораторствовал, что его смерть «необходима для того, чтобы жила республика». В глубине души он, возможно, подразумевал под этими словами, что, расправившись со своим государем, французы настолько восстановят против себя всю монархическую Европу, что обратной дороги для них не будет и революцию волей-неволей надо будет довести до конца.

Жирондисты, желавшие сохранить Людовику жизнь, настояли, чтобы суд вершил сам конвент. Подсудимому дали право выбрать себе адвокатов. Один из них, прославленный изворотливостью и находчивостью де Сез, в своей речи 26 декабря разбил многие пункты обвинения. Но его не все внимательно слушали.

До 15 января 1793 г. шли прения. После чего каждый из депутатов должен был ответить на три вопроса. «Виновен ли Людовик Капет (члены правящей династии величались Капе-тингами до 1328 г.) в заговоре против общественной свободы и в посягательстве на безопасность государства?» - утвердительный ответ на поименном голосовании был почти единогласным. «Должен ли быть передан на утверждение народа приговор, произнесенный конвентом над Людовиком Капетом?» - с этим депутаты не согласились. Наконец, 17 января прозвучал роковой вопрос: «Какому наказа-Максимилиан Робеспьер нию должен быть подвергнут Людовик Капет?» 334 человека посчитали, что надо ограничиться тюремным заключением. Но 387 депутатов, и среди них якшавшийся с якобинцами двоюродный брат короля принц Орлеанский, проголосовали за смертную казнь.

Во время голосования был драматический момент. По ходу поименного опроса как бы велся счет - за жизнь и за смерть короля. Когда очередь дошла до депутата Лепелетье, ситуация была такова, что если он высказывался за казнь - смертный приговор становился неотвратимым, голоса за него оказывались в абсолютном большинстве. Получалось, что короля на смерть может осудить именно он - и Лепелетье взял на себя такую смелость (вскоре он был убит монархистом). С казнью решили не медлить - назначили ее уже на 21 января.

***

Когда обвиняемый узнал об этом решении, он встретил его мужественно: «Смерть меня не страшит, я уповаю на милосердие Бо* ^ 542 2 жье». Без гнева отозвался о поведении своего кузена-принца: «Он больше достоин жалости, чем я. Мое положение, без сомнения, печально, но если 6 даже оно стало еще хуже, я все равно не хотел бы быть на его месте».

Священнику Эджворту де Фримонту, проведшему с ним все последние дни и часы, король сказал: «Теперь мне остается одно-единственное великое дело, которое занимает меня целиком. Увы, единственное важное дело, которое мне осталось. Ибо что значат все остальные дела по сравнению с этим?». Надо полагать, Людовик XVI имел в виду подготовку к предстоящей встрече с Вечностью.

В Тампле король и его семья содержались порознь. Только в последний вечер им позволили попрощаться. Когда в комнату впустили королеву, их старшего сына и дочь, а также старшую сестру короля, раздались, по словам отца Эджворта, «душераздирающие крики, которые, наверно, были слышны за стенами башни. Все плакали одновременно». Наконец, родные люди успокоились, и остаток недолгого отпущенного на свидание времени прошел в тихой беседе. На прощание Людовик промолвил: «Будем благодарить Провидение, приведшее меня к концу страданий». Проснулся король в 5 часов утра - он всегда вставал так рано. Выслушал обедню и причастился. Лишь только рассвело, по всему Парижу загрохотали барабаны. Начиналась церемония торжественного революционного убийства. В дверь короля несколько раз стучались, желая удостовериться, в целости ли приговоренный к смерти. Людовик улыбался, говоря, что не прибегнет ни к кинжалу, ни к яду - он сумеет умереть.

Наконец, приказали собираться. Людовик твердым голосом попросил еще несколько минут. Он пал перед священником на колени, принял от него последнее благословение и попросил молить Бога, чтобы Тот поддержал его до последнего мгновения.

…Вокруг эшафота стояли пушки, нацеленные на толпу. Скопище народа было огромное. На помосте находились штатный парижский палач Сансон (Сансоны - династия палачей) и двое его подручных. Последние подошли к Людовику и взяли его за руки. Тот взметнулся: «В чем дело?!». Оказалось, они собирались связать его. Король был возмущен, но священник уговорил его не препятствовать - испить чашу до дна, как испил ее Спаситель. Тогда Людовик сказал: «Делайте, что хотите».

Твердым шагом он пересек эшафот. В наступившей тишине громко прозвучали его последние слова: «Я умираю невиновным в преступлениях, в которых меня обвиняют. Я прощаю виновникам моей смерти и прошу Бога, чтобы кровь, которую вы сейчас прольете, не упала бы никогда на Францию».

Когда сорвался нож гильотины и жизни короля Людовика XVI пришел конец, младший подручный палача, совсем еще мальчишка, взял кровоточащую голову за волосы и, высоко подняв, обнес по всему краю эшафота, демонстрируя толпе. Вновь обретя голос после мгновений невольного ужаса, народ Франции заорал в десятки тысяч глоток: «Да здравствует нация! Да здравствует республика!».

***

После того, что произошло, для дворов и аристократов всей Европы Франция перешла в разряд прокаженных. Русская императрица Екатерина II пресекла всякие отношения с ней, все российские подданные обязаны были немедленно покинуть французские пределы.

Доселе державшаяся нейтрально Англия решительно встала в ряды врагов - а это было очень весомо, ни у кого в казне не звенело больше золота, чем у владычицы морей. Образовалась мощная антифранцузская коалиция, в которой так или иначе участвовали почти все государства континента (впоследствии такие коалиции будут создаваться не раз, но эта, первая, была самой многочисленной). Разъяренные эмигранты взывали о мести.

Главнокомандующему, завоевателю Бельгии Дюмурье доверять было нельзя. Он явно был настроен против монтаньяров и, судя по всему, обдумывал, как бы с помощью вверенной ему армии восстановить монархию. Неудивительно - ему было за пятьдесят, это был генерал старой королевской закалки. Когда Дюмурье потерпел поражение от австрийцев, к нему в ставку прибыли комиссары конвента - разобраться, что к чему. Однако генерал, уже успевший вступить в переговоры с врагом, перешел, подобно Лафайету, на его сторону - прихватив с собой парижских визитеров. Достойной замены изменнику не нашлось, и вскоре англичане и австрийцы были уже на французской земле.

Когда конвент объявил о повышенном призыве в армию, взбунтовалась Вандея - одна из самых отсталых областей, находящаяся в Бретани. Крестьяне сплотились вокруг неприсягнувших священников, объявили себя Христовым воинством и начали войну против республики. Вандейских повстанцев называли иногда шуанами: от «шу-ан», так на местном диалекте передается крик совы, подражая которому издавна перекликались лесные разбойники. К шуанам сразу же стали прибывать отряды эмигрантов.

Но остальной народ Франции прокаженным себя не считал, наоборот, он чувствовал себя примером для подражания для всего человечества (исключая американцев, которые еще раньше подняли знамя свободы). А его вожди понимали, что в случае поражения пощады им не будет, и о сдаче на милость победителя они не помышляли.

Дантон своим громовым голосом бросил призыв: «К оружию, граждане!» По его настоянию конвент создал революционные трибуналы для борьбы с заговорщиками, казнокрадами, вороватыми поставщиками для армии и прочими недругами. В ответ на вандейский мятеж была введена смертная казнь для эмигрантов и неприсягнувших священников. Всем местным органам самоуправления было предписано образовать революционные комитеты для выявления подозрительных. Но, не доверяя полностью местной власти, конвент стал направлять во все департаменты своих комиссаров, которые по широте возложенных на них задач и полномочиям превосходили прежних интендантов. Высшим же, за всем надзирающим и возглавляющим оборону органом стал Комитет общественного спасения, состоящий из 9 членов, ежемесячно назначаемых конвентом. Так был создан механизм государственных репрессий.

Кое-где раздались призывы сверхрадикальные: нарождающиеся приверженцы коммунистических взглядов стояли за социальный переворот, за установление равенства имуществ и совместное пользование национальными богатствами. Конвент называл их «бешеными» и грозил смертной казнью тем, кто будет агитировать за коренной передел земли. Во время его правления многие крестьяне были даже ущемлены еще больше: был принят закон о передаче общинных земель в частные руки, причем размер наделов устанавливался пропорционально личным владениям, и если богатые хозяева получали солидные прибавки, то беднякам доставались лишь клочки.

В конвенте верховодили левые якобинцы. Жирондисты не могли примириться с тем, что их отстранили от власти. Будучи в большинстве своем депутатами от провинций, они считали несправедливым политическое преобладание Парижа. Столица - это лишь 1/83 часть страны, не более того. А интересы Франции - в развитии промышленности и торговли, а не в ублажении парижской толпы.

Особенно раздражал жиронду Марат, который постоянно будоражил низы напоминаниями, что «революция сделана ремесленниками, рабочими, мелкими торговцами, мужиками, той массой неимущих, которых богатые зовут канальями, а Рим бесстыдно назвал пролетариями». Когда голодающие разгромили несколько хлебных лавок и пекарен, жирондисты обвинили Марата в подстрекательстве и потребовали предать его суду трибунала. Но там он был оправдан, при выходе из зала суда толпа осыпала его цветами и на руках отнесла в конвент. J 545 Цз»?

Тогда недовольные депутаты ополчились на Парижскую коммуну, потребовали ее роспуска. Это дорого обошлось им. Коммуна ответила тем, что подняла предместья, и толпы вооруженного народа ворвались в конвент, требуя суда над жирондистами. И 29 депутатов, пожалуй, наиболее мыслящая часть собрания, действительно были арестованы, преданы суду и вскоре обезглавлены. Кондорсе покончил жизнь самоубийством. Так в начале июня 1793 г. начался якобинский террор.

***

Пахнуло террором классовым. Лозунг «аристократов на фонарь!» звучал озорно и громко. Робеспьер стал мыслить языком арифметических пропорций. Сначала он выдвинул тезис, что ради счастья двадцати шести миллионов французов не грех разделаться с сотней тысяч. Пройдет немного времени, и его станут посещать мысли, что и миллион голов - не такая уж высокая плата за благоденствие остальных двадцати пяти миллионов (он все недоброжелательнее поглядывал в том числе и на крупную буржуазию).

Аристократов арестовывали ежедневно и помногу. Они безропотно, но с достоинством ожидали, пока трибунал решит их судьбу (особенно мужественно вели себя женщины). Прежние завсегдатаи галантных светских салонов, мастера изящной беседы коротали время в полутемных тюремных коридорах так же непринужденно, с таким же жизнерадостным смехом, как когда-то в своих роскошных особняках. И с теми же безукоризненными манерами оставляли этот дружеский круг, чтобы подставить голову под нож гильотины на радость улюлюкающей толпе.

Впрочем, в толпе тоже никто не был застрахован от неприятностей. Стал хрестоматийным случай, когда на заседание трибунала привели уличного шарманщика, дерзнувшего почесывать мягкое место во время исполнения «Марсельезы». Его ожидал суровый приговор, но он спасся, рассмешив судей замечанием, что если чего рубить, так не голову. Или менее драматическая ситуация: одна женщина позволила себе громко браниться на недавно установленную статую Неккера (отнюдь к тому времени не умершего). Случившиеся рядом национальные гвардейцы схватили несознательную грубиянку и передали в руки рыночных торговок, которые высекли ее до крови. Но многие тысячи людей из низов так дешево не отделались: по таким же или не намного более серьезным поводам они расстались с жизнью. ? ^фп% 546?.пф^ -?

Все больше становилось случаев самочинных расправ. Не вызвавшего симпатий человека (в том числе женщину) могли вытащить из кареты под тем предлогом, что он без одобрения смотрел на совершавшуюся здесь же казнь - и отправить вослед жертве. Такая вот уличная сценка: группа граждан схватила показавшегося им подозрительным священника, и какой-то здоровяк с саблей в руках, по виду возчик, стал допытываться, верит ли он в Бога. Насмерть перепуганный кюре пролепетал: «О, разве что совсем немного, месье…». Верзила сделал вывод, равноценный приговору: «Значит, ты нас все время бессовестно обманывал» - и смахнул несчастному голову. Несомненно, главная вина убитого была в том, что у негодяя чесалась рука, сжимавшая саблю. Однако очевидно и то, какого уровня достигли цинизм и безбожие.

***

Части жирондистов удалось спастись, и им было на кого опереться в провинциях. Во многих крупных городах: Бордо, Лионе, Марселе, Тулоне, Тулузе городские советы становились жирондистскими, и там солоно приходилось уже якобинцам. Зачастую эта смена власти проходила как восстание, к которому присоединялись осмелевшие роялисты (сторонники монархии). В Лионе, втором тогда по значению городе Франции, они даже захватили власть. Отделилась присоединенная 20 лет назад Корсика, а вскоре на ней высадились англичане. Англо-испанский флот оказался желанным гостем в Тулоне.

Война в Вандее достигла крайнего ожесточения. Охваченные религиозным фанатизмом мятежники без страха шли под картечь республиканцев. Пленных они подвергали зверским расправам, обычным делом стало распиливание людей пополам. Но и солдаты конвента не останавливались перед поголовным истреблением жителей непокорных сел.

В самую критическую пору из 83 французских департаментов восстаниями было охвачено 60. Перекрывались дороги, прекращался подвоз хлеба - на местах старались обеспечить продовольствием в первую очередь себя.

В Париже молодой аристократкой Шарлоттой Корде был убит Марат: она явилась якобы с прошением, «друг народа» принял ее, сидя в лечебной ванне (у него была экзема) - ив тот момент, когда он углубился в чтение, нанесла смертельный удар кинжалом. Перед казнью Шарлота вела себя с поразительной выдержкой: мило улыбалась конвоирам и подарила локон своих волос их офицеру.

Конвент перешел к мерам чрезвычайным. Член Комитета общественного спасения Карно, выдающийся математик (его сын известен как один из основоположников термодинамики), показал себя отличным военным организатором. Массовый призыв всех мужчин в возрасте от 18 до 25 лет позволил довести численность армии до невиданной цифры в 850 тысяч человек - крупнейшими военными державами считались тогда те, что обладали 200-тысячными армиями. Для ее обеспечения был введен военный налог, которым облагались в первую очередь имущие слои.

Новым формированиям удалось прикрыть опасные границы. С восставшими областями и городами не церемонились. На Лион были брошены крупные силы, возглавляемые якобинцем Фуше (будущим наполеоновским министром полиции). Он устроил в городе настоящую бойню. Сразу целые толпы молодых людей из дворянских и просто состоятельных семей опутывали проволокой и расстрели* NN 548 НИ 2 вали картечью. Других топили. В качестве меры коллективного наказания были взорваны фасады всех красивейших зданий города. Не намного меньше досталось жителям Нанта. В Вандею были направлены многочисленные карательные «адские колонны».

В Париже массовый террор против «подозрительных» привел на гильотину таких известных людей, как Барнав, великий химик Лавуазье, поэт Андре Шенье, столь любимый Пушкиным.

***

Пришел черед и королевы Марии-Антуанетты. В дни, когда главной внешней угрозой для Франции были войска Австрийской империи, - на что было надеяться ей, «австриячке», вдове казненного «тирана и изменника», ей, чье имя уже столько лет мазали грязью все, кому не лень?

На рисунке, сделанном с натуры или по свежей памяти «первым живописцем республики» (а потом и наполеоновской империи) Луи Давидом, перед нами предстает королева по дороге на казнь. Постаревшая, осунувшаяся, ушедшая в себя скорбная женщина. Но полная достоинства, о котором говорят и лицо, и осанка.

Она пережила короля на полгода, и это были месяцы страданий, проведенные в заключении. Ее разлучили с восьмилетним сыном, тезкой своего отца. Несостоявшимся наследником престола - хотя беглые роялисты и провозгласили его королем Людовиком XVII. Мать цеплялась за свое дитя, когда его уводили от нее, но ее оторвали силой.

По дикой революционной при: чуде, мальчика отдали на перевоспитание «доброму гражданину» сапожнику Антуану Симону и его жене. Те обращались с ним сообразно своим привычкам, фамильярным и грубоватым - возможно, в педагогических Мария-Антуанетта целях еще и утрируя их. Учили рас- на пути к эшафоту певать «Марсельезу», внушали всякие (Л.Давид) нелепые выдумки по поводу его мате ри, в том числе непристойного свойства. Позднейшее расследование установило, что у четы добрых граждан явно были садистические наклонности.

После разлуки с сыном Марию-Антуанетту перевели из Тампля в тюрьму Консьержери. Там было тесно и сыро, женщину ни на минуту не оставляли одну. Отобрали даже маленькие золотые часики, которые были при ней всю жизнь. Стоило большого труда добиться права иметь расческу и пудру. Но иголку и нитки для вышивания сочли непозволительной роскошью. Королева надергала ниток из штор и плела из них что-то замысловатое. И боролась за свое спасение: в такой безнадежной ситуации ухитрилась наладить переписку с близкими людьми, пыталась подкупить стражу, чтобы бежать.

Одно время у вершителей ее судьбы из конвента была мысль использовать узницу как козырную карту при переговорах с врагами. Но превозмогло озлобление против нее - и их собственное, и парижской черни. Состоялся скорый суд. Помимо дежурных обвинений в измене и сношениях с эмигрантами, приплели неравнодушие королевы к молоденьким фрейлинам. Даже сына заставили подтвердить, что мать брала его к себе в постель и вела себя нескромно. Была ли хоть капля правды во всей этой дряни? Сомнительно. Но в том, каким будет приговор, сомневаться не приходилось.

Ранним утром 16 октября 1793 г. королева оделась в белое платье. Пришедший палач со знанием дела коротко остриг ее прекрасные пышные волосы - чтобы потом удобнее было примериться, укладывая жертву под нож гильотины. Потом ее повели к выходу.

От Консьержери до площади Революции, на которой совершались казни, было совсем недалеко. Но королеве Франции связали за спиной руки и усадили в простую телегу. Со всех сторон раздавались злорадные возгласы. Организаторы действа додумались устроить даже что-то вроде дешевого спектакля: всадник в форме национального гвардейца скакал вокруг, размахивая саблей, и кричал: «Вот она, эта гнусная Антуанетта! Теперь с ней будет покончено, друзья мои!»

С окаменевшим лицом, но уверенно ступая в черных атласных туфлях на высоких каблуках, она взошла на эшафот. Даже в люмпенском листке «Папаша Дюшен» на следующий день было напечатано: «Впрочем, распутница до самой своей смерти оставалась дерзкой и отважной».

Она не была дерзкой. Случайно наступив на ногу палачу, извинилась: «Простите меня, мсье, я не нарочно». Вместо ответа «мсье» и его подручные грубо уложили королеву на доску. Раздался тяжелый удар ножа. Традиционная демонстрация страшного трофея, подня* 550 НИ г того за волосы - и радостно оживленная революционная масса могла расходиться с сознанием выполненного долга.

В память об этой трагедии светские дамы по всей Европе долгое время украшали шеи красными бархотками. Можно было снова предаваться глубокой скорби, снова от всей души негодовать - но, сказать по совести, королевские дворы не предприняли ничего существенного, чтобы спасти если не Людовика, то Антуанетту.

Их сына в январе 1794 г. забрали из семьи башмачника и поместили в ту же башню Тампля, где ожидал казни его отец Людовик XVI. Там он безнадежно заболел туберкулезом лимфатических желез. Конвент постановил выслать его на родину матери в Австрию, но мальчик скончался, не успев отправиться в путь (28 июня 1795 г.).

Как повелось в человеческой истории, потом еще долгое время объявлялись бесстыжие авантюристы, именующие себя чудесно спасшимися Людовиками XVII. Таких насчитали около шестидесяти. Потомки одного из них, часовщика Карла Вильгельма Наундорфа, заявляли претензии на французский престол вплоть до 1954 г., когда апелляционный суд отказал в иске директору цирка, величавшему себя Рене Шарлем де Бурбоном, и окончательно постановил, что настоящий дофин скончался в 1795 г.

Дочь Людовика и Марии-Антуанетты - Мария-Терезия была все же отправлена в спасительное изгнание. После реставрации монархии она вернулась во Францию, а умерла во Фриули (Северная Италия) в 1851 г. в возрасте 72 лет.

***

В 1793 г. была разработана и одобрена конвентом новая конституция, ввести в действие которую было решено после прекращения гражданской смуты. Это был весьма многообещающий документ. Провозглашалось всеобщее политическое равенство, избирательным правом наделялись все мужчины старше 21 года. Вводилось обязательное для всех бесплатное образование.

Но и отложив эту основу царства равенства до более светлых времен, якобинская власть старалась делать для народа, что могла. В Париже коммуна налаживала снабжение бедноты хлебом - та бедствовала в условиях нарушения товарных связей с хлебородными провинциями. Чтобы обеспечить заработок неимущим, прокурор коммуны Шометт занялся организацией масштабных общественных работ. Создавались благотворительные учреждения. Был принят «декрет о максимуме»: с одной стороны, замораживалась заработная плата рабочих, но с другой, - что было важнее, - устанавливались предельные цены на основные продукты питания и предметы первой необходимости. Торговцев, завышавших их, ждало суровое наказание.

На фронтах положение изменилось к лучшему. Новые армии, руководимые молодыми революционными генералами, одерживали победы. Лазарь Гош разбил австрийцев в Эльзасе. При взятии Тулона, в котором укрепились враги конвента, поддержанные английским флотом, впервые прогремело имя корсиканца Наполеона Бонапарта (ему еще греметь и греметь - в том числе на страницах этой книги). Не выдержав ожесточенных атак «адских колонн», отходили в леса отряды вандейских мятежников.

Максимилиан Робеспьер искренне желал блага и своему народу, и всему человечеству. Собственные его слова: «Мы хотим такого порядка, где все низкие и жестокие страсти были бы обузданы… мы хотим, чтобы в нашей стране нравственность заступила место эгоизма, честность - чувства чести, сознание долга превозмогло наслаждения, а презрение к пороку вытеснило презрение к нищете».

Подвижек в общественном сознании ему и его сторонникам добиться удалось. Люди прониклись идеалом «гражданской добродетели», в котором было что-то от спартанской самоотверженности, что-то от аскетизма американских протестантов. Одеваться стали в простые темные одежды, от украшений отказывались даже женщины. Такой стиль был явным отрицанием неизжитого к началу революции прежнего дворянского блеска и нарочитости. Когда-то слово «санкюлот» было насмешливым прозвищем, которым награждали простолюдинов - тех, кто не носил коротких штанов - кюлотов (ниже которых у состоятельных господ помещались шелковые чулки). Теперь именоваться санкюлотом стало революционно и почетно.

Обращаться друг к другу стали на «ты», величали без лишних условностей: гражданин, гражданка. Это были высокие слова - понятия гражданских добродетелей, гражданского мужества были важным оружием в борьбе за справедливый новый порядок.

В искусстве той поры, особенно при оформлении революционных праздников широко использовались мотивы, навеянные периодом высшего могущества республиканского Древнего Рима. При восхвалении гражданских доблестей тоже постоянно ссылались на античные образцы.

***

Но идеализм Робеспьера был опасен. Как это не раз случалось с доброхотами человечества, одержимость благими намерениями стала обесценивать в его глазах живых людей, которым далеко еще было до его идеала. По отношению же к тем, кто становился на пути к идеалу, глава якобинцев был все более непримирим и беспощаден.

От Робеспьера начали отдаляться даже верные соратники. Дантон, Демулен и другие осуждали крайности террора, призывали к поиску компромисса со сторонниками жирондистов, настаивали на отмене максимума (в то время стало казаться, что он больнее бьет по работникам, чем по хозяевам).

И тогда произошло, казалось бы, невероятное: по настоянию Робеспьера Дантон, Демулен и несколько их единомышленников были арестованы и в начале апреля 1794 г. над ними состоялся суд. Проходил он в устоявшемся уже духе фанатичного революционного цинизма.

По правде говоря, Дантона было в чем обвинить и не вдаваясь в суть идейных разногласий. Натура широкая, он следовал ей и когда поднимал народ на борьбу с нашествием интервентов, и когда не уклонялся от соблазна пожить с размахом. Были какие-то темные дела с интендантами и поставщиками, с рыночными спекулянтами и откровенными мошенниками. Поговаривали, что когда им же возбужденная толпа в праведном порыве разгромила усыпальницу французских королей - к рукам Дантона пристало немало драгоценностей, обнаруженных среди костей истлевших владык.

Но его обвиняли не столько в подобных проделках, сколько в прямой измене революции. В том, что он хотел «двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию».

Все присутствовавшие на суде знали, что Дантон - герой революции, один из ее спасителей - и он сам чувствовал себя им. Его зычный голос гремел от негодования, когда он отметал такие напраслины. Но судьи были поборниками справедливости не человеческой, а революционной. Рассказывали, что когда один из присяжных заметил колебания в своем товарище, то вопросил его, кто более полезен для революции - Дантон или Робеспьер. Тот признал, что, конечно же, Робеспьер. Тогда праведный судия сделал за него неоспоримый вывод: «В таком случае Дантона надо гильотинировать».

И когда прозвучал вопрос, виновны ли подсудимые в «заговоре, направленном на оклеветание и очернение национального представительства и разрушение революционного правительства» - присяжные ответили утвердительно. Всех, кроме одного, осудили на смерть.

На гильотину их отправили в тот же день. Но Дантону еще представилась возможность, когда повозки со смертниками проезжали мимо окон дома его бывшего друга, прокричать во всю силу могучих легких: «Я жду тебя, Робеспьер!».

Расправившись с популярнейшими соратниками, Робеспьер подмял под себя Комитет общественного спасения и стал, по сути, неограниченным диктатором. Его очередными жертвами стали прокурор коммуны Парижа Шометт и прочие сторонники «культа Разума», которым они хотели заменить христианскую веру. Робеспьер обвинил их в атеизме, и с его подачи этот грех тоже оказался заслуживающим смерти. ? фп§ 554 ^ i

Сам же он вознамерился учредить новую религию - поклонение Высшему Существу. Художник Давид сделал эскизы для оформления всенародного празднества, в котором участвовало большинство населения Парижа. Во время него, в частности, было предано сожжению ужасающее чучело Атеизма. Но еще большее впечатление произвело следующее: Робеспьер шествовал впереди всех и выполнял в честь Высшего Существа ритуальные действия, напоминающие католическое богослужение. Он явно производил впечатление первосвященника и, скорее всего, казался таковым самому себе.

Казни не прекращались, подозрительность диктатора стала принимать уже патологический характер. Члены Комитета общественного спасения стали всерьез опасаться за свои жизни. Должно быть, сначала переглянулись, потом потолковали - и созрел заговор.

Когда 27 июля 1794 г. Робеспьер собрался выступать в конвенте, ему не дали говорить - в зале раздались неистовые крики. Цен-тристы-«6олото» вышли наконец из испуганной прострации, и когда прозвучало предложение арестовать вождя революции, горячо его поддержали.

Но взятого было под стражу Робеспьера освободили представители коммуны, и он нашел убежище в ратуше. На площади перед ней собралось множество его сторонников, в основном обитателей предместий - они были готовы стоять за своего кумира насмерть. Но хлынул страшный ливень, и толпа поредела настолько, что когда прибыл посланный конвентом отряд - сопротивления ему никто не оказал.

В сумятице при повторном задержании один из жандармов выстрелил в Робеспьера из пистолета и раздробил ему челюсть (по другой версии, была попытка самоубийства).

В бессознательном состоянии раненого на руках отнесли в здание конвента и поместили под стражу в одну из комнат - его положили там на стол. Те, кто прежде трепетали перед ним, теперь заходили полюбоваться на беспомощного тирана и отпускали по его адресу шуточки. Например: «Отойдите в сторону. Пусть все посмотрят, как их король спит на столе, словно простой смертный!». Вроде бы ничего остроумного, а люди смеялись.

Очнувшись, Робеспьер безучастно отмалчивался - чему-чему, а встречать с достоинством смерть люди в те годы научились. К тому же он часто впадал в полубредовое состояние.

Рано утром 28 июля к нему привели врача и тот, обработав рану, стал накладывать повязку. Опять нашелся остряк, который, показывая на обмотанную бинтами голову, съерничал: «Эй, глядите, его величеству надевают корону!».

Последнее, что слышали от поверженного диктатора, это «благодарю вас, месье». Эти слова относились к человеку, который помог ему подтянуть чулки. Окружающие несколько удивились: старорежимное «месье» если и подобало обреченной на смерть Марии-Антуанетте, то услышать его из уст твердокаменного революционера было странно.

Вечером того же дня Максимилиан Робеспьер, его брат Огюст и еще двадцать непримиримых якобинцев были без всякого суда гильотинированы. Толпа привычно улюлюкала и одобряла расправу. Но отчасти ее можно понять: с террором любимый вождь явно перестарался, люди не могли не испытывать чувства, что ими не только овладевает хронический страх, но и начинаются какие-то разрушающие нормальную человеческую психику процессы.

По республиканскому календарю это произошло 9 термидора (термидор - «теплотворный»), поэтому переворот, покончивший с властью якобинцев, вошел в историю как термидорианский.

ТЕРМИДОРИАНСКИЙ КОНВЕНТ

Впрочем, во главе переворота тоже стояли достаточно проверенные якобинцы - Фуше, Баррас, Тальен. И казни вершились своим чередом: в ближайшие дни под нож гильотины отправилось еще около сотни приверженцев Робеспьера, среди них - большинство членов коммуны. Происходили расправы и в провинции. Но заговорщики очень быстро почувствовали, что общественный настрой требует прекращения кровопролития, а потому возвестили: с террором покончено. Раздался вздох облегчения, и термидорианцы стали избавителями отечества от сумасшедшего тирана и его своры. Революция продолжается! Под руководством здравомыслящих вождей.

Вожди эти не были людьми идеи - скорее, к власти пришли политиканы, на самом деле больше всего помышляющие о собственных J 556 §пф i Богатая термидорианская буржуазия. Г-н и г-жа Серизиа (Л. Давид) интересах. Люди, очевидно, неординарные, раз при таком их гнилом нутре Робеспьер не распознал их и считал за верных соратников.

Простонародье, в предшествующий период сравнительно мало затронутое казнями, не было избавлено ни от призывов в армию, ни от голода. Термидорианцы отменили максимум, думая, что оживят этим деловую активность. Но в результате подскочили цены, а активнее стали только спекулянты, которые щедро делились с власть предержащими. Те своих возможностей не упускали и застенчивостью не отличались: Баррас запросто мог прокатиться по Парижу в открытом экипаже в обнимку с двумя хохочущими девицами и в халате на голое тело.

Богатая буржуазия подняла голову, за которую побаивалась при Робеспьере, и зажила привольно и весело. Повсюду вновь распахнули двери игорные дома и дорогие бордели, заискрились бриллианты на балах и маскарадах. Недавняя мода на простоту и скромность была оплевана и забыта. Санкюлоты же поняли, что гордиться им теперь особенно нечем, а дела до них кому-либо - все меньше. Им тяжко пришлось в бТшжайшую зиму.

Тогда они сами напомнили о себе и о недавнем прошлом: о штурмах Бастилии и Тюильри, о голодном походе на Версаль. В весенние месяцы 1795 г., именуемые теперь жерминалем и прериалем, парижские рабочие дважды приступали к конвенту, требуя «конституции и хлеба». Отбить их удалось только военной силой, а затем последовали разоружение Сен-Антуанского предместья и жестокие казни. Беднякам пришлось-таки поутихнуть. Им было от чего растеряться. Привыкшие к мысли, что конвент - это штаб революции, опора которого они сами - вокруг кого они теперь могли сплотиться? Прежней коммуны ведь тоже не стало.

А в месяце вандемьере (в конце сентября - начале октября) в Париже восстали осмелевшие роялисты - сторонники свергнутой монархии. На открытые действия их подтолкнули следующие обстоятельства. Конвент к тому времени подготовил новую конституцию, по которой исполнительную власть получала Директория в составе пяти «директоров», а законодательную составляли две палаты - совет старейшин и «совет пятисот». Вскоре должны были состояться выборы. Но депутаты конвента боялись, что в эти палаты пройдут немногие из них, и по инициативе Барраса предусмотрительно зарезервировали большинство мест за собой: вновь избиралась только треть депутатов. Роялисты же уже приготовились всеми правдами и неправдами заполучить на выборах большинство - момент был подходящий, широкой поддержки у конвента не было. Но когда исчезла возможность заполучить власть через голосование - сторонники монархии решились на открытый мятеж. Опять же, - резонно рассудив, что после кровавой расправы с предместьями умирать за властные полномочия термидорианцев охотников найдется мало, а парижской буржуазии скорее всего по пути с роялистами, а не против них.

Однако они просчитались. Хотя при выступлении в их рядах оказалось около 30 тысяч человек - цифра немалая, основная масса буржуазии к ним не примкнула. Она уже добилась в ходе революции весьма многого, и рисковать потерять приобретенное не собиралась. В конце концов, она сама была движущей силой революции, и из душ буржуа еще не улетучились многие ее идеалы. А кто знает, что придет в головы жаждущим реванша недобитым парижским аристократам и тем более их собратьям-эмигрантам, бряцающим оружием вдоль всех французских границ?!

А вот термидорианцам неожиданно нашлось на кого положиться. Баррас вдруг вспомнил о тулонском герое генерале Бонапарте, который из-за своего ершистого характера оказался в Париже почти не у дел и которого он недавно случайно встретил. Следуя какому-то внутреннему наитию, Баррас добился, чтобы генералу временно передали командование парижским гарнизоном, и тот не подкачал. $ ф§ 558 §4=- *

Бонапарт поставил одно условие - чтобы ему никто не мешал. «Я вложу шпагу в ножны только тогда, когда все будет кончено». И действовал так, как действовал на протяжении двух грядущих десятилетий: быстро, уверенно и без всяких там человеколюбивых колебаний. Корсиканец прикинул, что сил у него вчетверо меньше, чем у мятежников - значит, остается рассчитывать только на артиллерию. И он без колебаний пустил ее в дело.

13 вандемьера по толпам нарядных молодых людей, радостно возбужденных в предвкушении неизбежной победы, густо ударила картечь. Великий мастер артиллерийского огня (тогда еще не знали, что он великий мастер и многого другого), двадцатишестилетний генерал толково расположил свои пушки. Мятежники могли ответить только ружейной и пистолетной пальбой, и развязка наступила уже к середине дня. Паперть церкви Святого Роха, где роялисты группировались особенно плотно, покрылась липким кровавым месивом. Побежденные искали спасения в бегстве, по обыкновению благородных людей утаскивая с собою раненных. Бонапарт не стал организовывать преследования. В этом не было никакой военной необходимости, а в политические прислужники он ни к кому не нанимался.

Он был вполне доволен и исходом боя, и собой. Как это не похоже на терзания душевные, подлинные или лицемерные, Николая I в день 14 декабря 1825 г. и после него. Наш государь уверял, что ему стоило большого труда превозмочь голос своего доброго сердца, чтобы приказать дать картечные залпы по бунтовщикам на Сенатской. Если бы не уговоры князя Васильчикова, он на это бы не решился.

***

Бонапарт был обязан своим успехом не только картечи. Не в меньшей степени - тому, что армия ненавидела аристократов. Она состояла в основном из крестьян, а те худо-бедно, но обзавелись землей за счет прежних господ и могли теперь хозяйствовать на ней, позабыв об обременительных и унизительных повинностях. В армии по-прежнему был силен революционный дух, она была в стороне от парижских политических разборок, и трехцветное знамя было для нее знаменем борьбы за свободу, под которым она одержала уже немало побед.

Воевала революционная армия по-новому. Ее генералы - такие, как бывший королевский конюх Гош, как Пишегрю, в прошлом преподаватель духовного училища, как, конечно же, Наполеон Бонапарт мыслили не шаблонно, живо реагировали на все изменения на поле боя. Прежние полководцы боготворили заранее составленные ?? $Н 559 9 по всем правилам военного искусства диспозиции предстоящих сражений. В Семилетнюю войну один австрийский полководец дошел до такого идиотизма, что завел свой корпус прямо в центр расположения армии Фридриха Великого: он действовал строго по плану, а согласно ему именно отсюда надо было начинать решающий маневр.

Старые генералы как бы играли в солдатики. Полки шли в атаку, выстроившись в прямые длинные линии, и очень живописно начинали вдруг клубиться белые пороховые дымки над красивыми мундирами. Французы воевали теперь не так: глубокими колоннами, в яростном порыве, не считаясь с потерями прорывали они вражеские ряды - а там уже открывалось раздолье для кавалерии. У нас такую тактику боя еще раньше практиковал Суворов, но он применял ее все больше против турок. Теперь новинку сполна могли вкусить армии феодальной Европы.

Позднее один прусский офицер недоумевал: посмотришь на этих французишек - народ какой-то все хлипкий. Любой немец в драке запросто троих свалил бы. А здесь сами прут в бой один на четверых, и дай нам только Бог ноги унести.

Основная причина такой метаморфозы - ив революционном духе, и в порожденных им новых порядках, установившихся в армии. Начальственное рукоприкладство, капральская палка и вообще телесные наказания стали немыслимы, между офицерами и солдатами поддерживались достаточно демократичные отношения. Теперь действительно любой рядовой мог мечтать о маршальском жезле в своем ранце. Ну, мечтать, конечно, не запретишь, а до маршала дослужиться дело проблематичное - но что были уничтожены все сословные барьеры, мешавшие выдвижению талантливых людей - факт.

Да, армия страдала от тылового воровства (интенданты термидорианской поры на это были мастера), была плохо одета, разута, зачастую голодна - но успехов добивалась значительных. И умела быть по-революционному беспощадной. Мы говорили уже об «адских колоннах». А когда на побережье Бретани высадился большой десант эмигрантов, и Гош после стремительного броска наголову разбил их - на месте было расстреляно более 700 человек из числа пленных.

***

Французская революция взбудоражила всю Европу. Ведь повсюду давно уже распространялись идеи просветителей, пробуждающие общественную мысль, и везде находились люди, с нетерпением ожидавшие, когда же наступит конец засилью феодальных и религиоз* 560 НИ * ных предрассудков, когда появится возможность свободно раскрыться доброму началу в человеке.

Первые же известия о взятии Бастилии и последующих событиях были встречены «с радостью, с каким-то опьянением в надеждах». Показательна проповедь, с которой один вольнолюбивый датчанин обратился к своим сыновьям: «Насколько вы достойны зависти, какие счастливые и блестящие дни поднимаются над вами. Если вы теперь не создадите себе независимого положения, вина будет на вас самих. Все преграды, создаваемые рождением и бедностью, должны будут пасть; отныне последний между вами сможет бороться с самым могущественным, применяя одно и то же оружие и стоя на той же самой почве».

Радуется Кант, радуется Шиллер, радуется Гете. Радуется и Роберт Бернс - ему не по душе английская демократия, и не только потому, что он шотландец. На Британских островах свободы вроде бы давно уже намного больше, чем где-либо еще в Старом Свете, но это какая-то не та свобода, она не для всех, при ней очень тяжело живется простым труженикам. А теперь из Франции придет новая свобода, настоящая: Есть дерево в Париже, брат. Под сень его густую Друзья отечества спешат, Победу торжествуя. Но верю я: настанет день, - И он не за горами, - Когда листвы волшебной сень Раскинется над нами. Забудут рабство и нужду Народы и края, брат, И будут люди жить в ладу, Как дружная семья, брат!1

Такие эйфорические ожидания, когда кажется, что все переменится вот сейчас, вдруг, по мановению палочки - во все времена были свойственны людям, исполненным светлых идеалов, но не имеющим политического опыта и достаточного исторического кругозора (а тогда - откуда ему было взяться? Все совершалось впервые, все было впереди!).

Повсюду появляются кружки, объединяющие энтузиастов, готовящихся достойно встретить наступление царства равенства. Но когда пришли сообщения о казни Людовика XVI, о якобинском терроре - многие их члены сначала растерялись, потом о чем-то призадумались. Для людей с гуманистической закваской образы Робеспьера, Марата надолго стали воплощением душегубства и надругательства над вожделенной свободой (вспомним «Андрея Шенье» Пушкина).

Но растерялись не все - было немало настроенных более радикально, согласных и на то, чтобы «свобода, равенство, братство» были оплачены немалой кровью, и на то, чтобы они пришли к ним на штыках революционной французской армии. Особенно сильны были такие настроения в германских землях по левому берегу Рейна. Сюда в большом количестве поступали революционные брошюры и листки, которые печатались в Страсбурге - французском городе, населенном преимущественно немцами. Штутгартский юрист Котт издавал там газету «За свет и свободу».

Поэтому когда французская армия вступила в пределы небольших прирейнских княжеств, номинально входивших в состав Австрийской империи, ее ждал легкий успех. А она, в свою очередь, вела себя как освободительница: повсюду отменялись феодальные привилегии и повинности, устанавливалось справедливое налогообложение и насаждались символические «деревья свободы», столь любезные Роберту Бернсу.

***

Первая антифранцузская коалиция провалилась. Хоть Англия и одержала несколько побед на море (ее флот не мог одолеть никакой революционный энтузиазм противника), на суше войска коалиции терпели одно поражение за другим. Первой вышла из борьбы Пруссия - уже вскоре после битвы при Вальми (сентябрь 1792 г.). Австрийцы были выбиты из Бельгии. К началу 1795 г. войска генерала Пи-шегрю заняли всю Голландию - тамошние республиканцы заранее довели до сведения, что ждут освободителей с нетерпением.

Вслед за пограничными германскими княжествами были захвачены некоторые прусские земли. Тогда Пруссия предпочла поскорее признать революционную Францию и заключить с ней мир (ее короля на тот момент больше всего волновало участие в разделе Польши). Согласно договору, французы не только великодушно вернули ей ее собственные утраты, но и передали свои прирейнские завоева* 562 * ния. А еще признали за Пруссией главенство над северогерманскими государствами - при условии, что она обеспечит их нейтралитет. Ситуация складывалась пикантная: как и прирейнские, эти княжества числились за Австрийской, империей, недавней союзницей Пруссии по коалиции.

По Австрии Директория задумала нанести мощный удар в 1796 г. Карно разработал план, по которому две французские армии (Жур-дана и Моро) должны были вторгнуться в придунайские земли, а третья - перейти Альпы и через северную Италию (Ломбардию) двинуться на Вену. У столицы империи и должны были сомкнуться французские клещи.

План Карно, задолго предвосхитивший своим размахом германский блицкриг, полностью осуществлен не был, Вена какое-то время могла спать относительно спокойно. И мало кто мог предположить, что с назначением генерала Наполеона Бонапарта командующим Итальянской армией фактически завершается Великая Французская революция и открывается новая глава в мировой истории.

БЕССМЕРТНАЯ ЭПОПЕЯ

КОРСИКАНСКОЕ ЧУДО

Сын итальянского дворянина адвоката Карло Марии Буона Парте, получивший имя Наполеон, родился 15 августа 1769 г. в Аяччо на Корсике (слитно фамилия стала писаться с 1796 г.). Роды у матери, 19-летней Летиции начались неожиданно, и младенец упал на пол. Как это повлияло на его здоровье и на его дальнейшую судьбу - можно только строить предположения.

Корсика долгое время находилась под властью Генуэзской республики. В 1755 г. произошло народное восстание под руководством местного землевладельца Паоли, и остров обрел независимость. Однако она была недолгой - в 1768 г. генуэзцы передали свои владетельные права Франции, и на следующий год французские войска разбили отряды Паоли. Корсика стала владением французской короны.

Но установить здесь свои порядки для новых хозяев оказалось делом нелегким. Население было разделено на кланы, между которыми возникали и веками продолжались усобицы - так что кровная месть была неотъемлемой частью жизненного уклада корсиканцев, накладывала отпечаток на их национальный характер.

Адвокат Карло Буона Парте не был противником французского присутствия, хотя когда-то был близок к Паоли. В 1779 г. он прибыл с двумя старшими сыновьями Жозефом и Наполеоном в Париж, имея рекомендательное письмо от губернатора Корсики. К просителю отнеслись благосклонно (вероятно, в известной степени как к уроженцу нового, не совсем еще закрепленного владения). По личному распоряжению Людовика XVI ему выдали пособие в 2000 золотых, а сыновей определили в Отенский коллеж. Однако вместе они были недолго - через несколько месяцев Наполеона перевели на казенную стипендию в военное училище в г. Бриенн.

564

Мальчик был невысокого роста, физической силой не отличался. Вопреки или благодаря этому, был самоуверен, неуступчив, в драку вступал легко и был бесстрашен (особенно когда передразнивали его корсиканский акцент). Бывал гневлив, порою до припадков, напоминавших эпилептические. Характером он явно пошел в мать, волевую и властную Летицию - в семье хозяйкой была она, а не мягкий папа Карло. У нее же сын перенял и трудолюбие, обстоятельность в любом деле.

Наполеону была свойственна некоторая замкнутость. Он очень любил книги, особенно по истории Греции и Рима. Учился превосходно, помимо истории, любимыми предметами его были математика и география. Товарищи по училищу вспоминали, что маленькому корсиканцу был в те годы свойственен островной национализм - на французов он смотрел как на чужаков.

С отличием окончив в 1784 г. училище, он был направлен в Парижскую военную школу. Это было очень престижное учебное заведение: лучшие преподаватели обеспечивали подготовку, которая должна была стать залогом успешной военной карьеры. Но случилось несчастье: в 1785 г. скончался отец и семья осталась почти без средств. Шестнадцатилетний юноша вынужден был оставить школу и в чине артиллерийского поручика поступил в полк, расквартированный на юге Франции.

Жилось ему тяжело. Почти все свое жалованье он отсылал родным, на оставшиеся гроши снимал комнатушку, в которой вел несытое существование. Но в том же доме находилась лавка букиниста, и Наполеон жадно проглатывал книги, которые давал ему ее владелец. Круг его интересов с возрастом расширился. Помимо и раньше любимых книг по истории, математике, с описаниями путешествий он читал теперь сочинения просветителей, особенно Вольтера, Руссо, Д'Аламбера. Не оставлял без внимания и изящную словесность. Нравились Расин, Корнель, Мольер, Мильтон, Бомарше. Захватывали «Поэмы Оссиана» - сборник якобы древнекельтских эпических сказаний, впоследствии оказавшийся выдающейся литературной мистификацией англичанина Макферсона. Поэмы нельзя назвать подделкой, скорее, это талантливая интерпретация, дополненная творческим воображением: автор тщательно изучил древние предания. Впоследствии в искусстве наполеоновской империи почетное место занимал «оссианизм» - кельтские мотивы.

Трогательные «Страдания молодого Вертера» Гете Наполеон перечитал шесть раз. Книга была с ним даже в египетском походе. Небезынтересно, что он и сам делал пробы пера, в том числе и в бел летристике. Думается, это кое-что говорит о его глубинах душевных. Наполеона Бонапарта часто обвиняли в лицемерии, бесчувствии. Однако куда вероятнее, что ему были свойственны и сильные переживания, и искренняя симпатия к людям, и сострадание - но он смог, благодаря могучей воле, поставить их на службу своим основным целям, - а те, действительно, определялись в первую очередь его безмерным самолюбием. В результате он умел и понимать людей, как немногие, и располагать их к себе. Но умел и жертвовать ими, когда надо.

Еще один задел на будущее. Угодив как-то на несколько суток на гауптвахту, он обнаружил там сочинение по Римскому праву. Прочитал от корки до корки, и через много лет, при составлении свода законов - знаменитого «Наполеоновского кодекса», поражал профессионалов юридическими познаниями. Памятью обладал феноменальной, под стать правившему тогда королю Людовику XVI (тому бы хоть немного от наполеоновской силы воли - глядишь, и уцелел бы).

Первые любовные увлечения молодого офицера были небезуспешны. Произвести впечатление он умел: обладал любезной обходительностью, привлекал дам «лица не общим выраженьем». Лицо было тогда худощавым, с огоньком в глазах - больше вдохновенным, чем чувственно-страстным. Словом, при углублении отношений был обаятелен. Среди избранниц были и девушки, и женщины, годящиеся ему в матери - и те, и другие, как правило, богатые. Но пока - ничего серьезного. Голову Наполеон не терял.

***

Когда грянула революция, двадцатилетний артиллерийский поручик Бонапарт почувствовал, что для него она к лучшему: при старом порядке вещей он, незнатный провинциал без связей, при всех своих семи пядях во лбу слишком многого не добился бы.

А добиться, конечно же, хотелось. Так, в 1791 г. его перевели служить на родную Корсику. Там старый борец за независимость Паоли опять воспрял духом, горя желанием сбросить, наконец, и французское иго. Даровитый и смелый офицер, к тому же сын давнего знакомого, одно время даже сподвижника, вполне мог стать его правой рукой. Но к сепаратистам Наполеон не примкнул - его манили уже дистанции куда большего размера, чем корсиканский.

Летом 1792 г. Бонапарт по служебным обстоятельствам оказался в Париже. На его глазах произошло два приступа парижского плебса к Тюильрийскому дворцу: 20 июня, когда король воспротивился созданию лагеря национальных гвардейцев, и 10 августа, когда была s 566 НИ- ' свергнута монархия. Оба раза он оставался зрителем. Но в первом случае доверительно сказал своему спутнику: «Пойдем за этими канальями» - не в том смысле, что вот сейчас все бросим и пойдем, а как наметку на ближайшее будущее. О короле же, который, надев красный фригийский колпак, раскланялся из окна перед толпой, отозвался более чем нелестно: «Какой трус! Надо было смести пушками 500-600 человек - остальные разбежались бы» (те, кто был в те минуты рядом с Людовиком, свидетельствуют, что он вел себя вполне достойно). Во второй раз, наблюдая за жестоким боем, удостоил государя еще более крепкой характеристики, а революционную массу назвал «самой гнусной чернью».

Жилось ему по-прежнему несладко. Хоть его и произвели в капитаны, но мать и семеро братьев и сестер нуждались теперь в еще большей заботе - Корсика была захвачена англичанами, и все перебрались в Марсель, оставив на острове все свое имущество.

Но произошло событие судьбоносное (таких будет немало). Портовый город Тулон стал для Наполеона Бонапарта местом того «звездного часа», который толкает человека на путь славы. Когда недруги якобинцев захватили в городе власть и призвали туда английский флот, комиссаром при армии, направленной конвентом против мятежников, был назначен корсиканец Саличетти, знакомый Бонапарта. Капитан по собственной инициативе направился к земляку. Ознакомившись с обстановкой, он предложил ему план захвата города, оказавшийся единственно верным.

Как ни странно, командование оказало никому не известному заезжему офицеру доверие. Он сам разместил орудия и разработал план штурма. Решающим днем оказалось 17 декабря 1793 г. Судьба жаркого боя висела на волоске, когда подошел Бонапарт во главе резервной колонны - и Тулон был взят. Английский флот поспешил убраться, прихватив, кого успел, из числа защитников.

Один из генералов доносил военному министру: «У меня слов не хватает, чтобы изобразить тебе заслугу Бонапарта: у него знаний столько же много, как и ума, и слишком много характера, и это еще даст тебе слабое понятие о хороших качествах этого редкого офицера». Но это была не самая авторитетная похвала: в лагере победителей оказался Огюст Робеспьер, брат диктатора, и он тоже не поскупился на восторженные слова. Капитан Бонапарт был произведен сразу в бригадные генералы и стал близок Робеспьерам.

В боях за Тулон Бонапарт получил ранение. Это было первым проявлением его полководческого кредо, которому он следовал всю жизнь. Командующий не должен, не имеет права демонстрировать бесшабашную удаль - его гибель может оказаться роковой для всей армии. Но когда был нужен личный пример, та искра, от которой в решающую минуту вновь воспламеняются солдатские сердца - Наполеон был бесстрашен.

***

Путь славы оказался ухабистым. Тулонский герой, выдвинувшийся на первые роли*, стал готовить план наступления против основной сухопутной силы вражеской коалиции - армии австрийцев в Италии. Но в это время произошел термидорианский переворот, и через две недели генерал Бонапарт был арестован как лицо, связанное с казненными правителями. Однако в его бумагах не нашли ничего предосудительного, и вскоре он был освобожден из-под стражи.

Можно сказать, что ему повезло - многие попали на эшафот и по менее серьезным подозрениям. Но что его карьера надорвалась - генерал понял сразу. Новые властители не могли полностью доверять ему, а чтобы помнить о былых подвигах - это были не те люди.

Лучшее, что смогли ему предложить - это командовать пехотной бригадой, направляющейся против вандейских шуанов. Бонапарт, который был уже авторитетным артиллеристом и нервы которого и без того были перенапряжены, после выяснения отношений на повышенных тонах подал в отставку.

Опять пришла нужда, только теперь к ней прибавилось столь болезненное для его натуры бездействие. Из этой беды выручали только книги и лекции, которые он слушал в ботаническом саду и в астрономической лаборатории Лаланда. Только в конце 1795 г. Бонапарта как генерала-артиллериста приняли в топографическое отделение Комитета общественного спасения. Но должность была незначительной и низкооплачиваемой, и обеды в дружественных семействах бывали очень кстати.

И здесь - новый поворот судьбы, о котором мы уже говорили в предыдущей главе. Подавление мятежа аристократов, назначение командующим Итальянской армией.

***

К тому же времени относится начало самого глубокого романа его жизни - с Жозефиной Марией Розой де Богарне, вдовой казненного при якобинском терроре генерала.

Жозефина была креолкой (потомком испанских колонистов) с острова Мартиника. Красавица, женщина обольстительная и умная. Она была старше Наполеона на шесть лет, и все знали, что у нее богатый любовный опыт. В том числе связь с Баррасом, после прекращения которой они сохранили наилучшие дружеские отношения. Можно предположить, что тогда она большого чувства к корсиканцу не испытывала - скорее, он привлекал ее, при его славе и возрастающем влиянии, как опора. Не надо забывать о двух детях (сыне Евгении и дочери Гортензии) от первого брака.

У Бонапарта уже были серьезные отношения с женщинами. Следует выделить роман с Дезире («Желанной») Клари, дочерью богатого торговца. Дело дошло до помолвки, но не до свадьбы - пыл угас. Однако впоследствии, будучи первым консулом, он устроил ее брак с маршалом Бернадотом, будущим шведским королем, и назвал ее именем свою любимую арабскую кобылу. Наполеон не забывал своих любовниц ни до, ни после достижения вершины могущества - им не в чем было его упрекнуть, во всяком случае, в материальном отношении.

Но, очевидно, такой неординарной, такой в лучшем смысле светской женщины ему встречать еще не доводилось. Добавьте неоспоримое очарование Жозефины - и почему не поверить, что он ее по-настоящему полюбил? Скорее всего, не без корысти, конечно. Помимо Барраса, у нее были широкие знакомства среди влиятельных термидорианцев, финансистов, аристократов. Последние никогда не переводились в Париже и многое определяли в кругу избранных, хотя бы своей манерой держаться. В этом отношении было чему поучиться и У самой Жозефины. Бонапарт же, который в обществе попроще чувствовал себя вполне уверенно, мог выглядеть даже галантно, рядом с прирожденными аристократами чувствовал за собой существенный изъян. Чувствовал и переживал.

Однако на большое влияние на Бонапарта не могла рассчитывать и Жозефина. Он всегда был убежден, что женщина должна знать свое место - подальше от государственных и вообще от умственных дел. Писательницу госпожу де Сталь он невзлюбил еще до того, как вокруг нее стал складываться оппозиционный ему кружок: дама была слишком заинтересована политикой, слишком эрудирована.

Новое чувство было так глубоко, что вскоре Наполеон сделал Жозефине предложение, и та ответила взаимностью. 9 марта 1796 г. состоялась свадьба по гражданскому церемониалу. Он поднес невесте кольцо с сапфиром, внутри которого было выгравировано: «Женщине моей судьбы». А через три дня молодожены в первый раз распрощались - генерал Бонапарт отбыл к своей Итальянской армии. За новой славой.

СО ЗНАМЕНЕМ РЕСПУБЛИКИ - ПОД КАРТЕЧЬ

Когда командующий прибыл к своему воинству, он быстро понял, почему никто не возражал, никто не хотел перейти ему дорогу, когда такому молодому генералу доверили столь высокий пост. Такого разгула казнокрадства, интендантского воровства не было нигде. Соответственно и армия напоминала скорее скопище голодных разнузданных босяков. И - полное отсутствие контроля сверху, со стороны военного ведомства хотя бы. Да оно и объяснимо: итальянский поход рассматривался на самом деле не как равноценная половинка клещей, нацеленных на Вену, а разве что как диверсия, обходной маневр, чтобы отвлечь часть австрийских сил с главного театра военных действий, каким должно было стать междуречье Рейна и Дуная.

Но у Бонапарта было свое стратегическое видение, а еще он во всем любил порядок. Для восстановления дисциплины пришлось применять расстрелы, и случаи их не были единичны. Тем не менее солдаты не взбунтовались, потому что поняли: одна из первоочередных задач командующего - обеспечить им человеческие условия существования. С ворами в погонах он расправлялся беспощаднее, чем с мародерами и буянами. Иначе было нельзя: один батальон, получив приказ о передислокации, отказался его выполнять, потому что у солдат… не было сапог.

Однако и времени терять Бонапарт не собирался, наведение полного порядка предстояло осуществить на марше. Чтобы поднять дух своего войска, он обратился к нему со знаменитым воззванием: «Солдаты, вы не одеты, вы плохо накормлены… Я хочу повести вас в са мые плодородные страны в свете». И дальше - такие же простые, доходчивые до солдатских сердец слова. Он умел их находить - до самого последнего своего боя при Ватерлоо.

Все решения генерал принимал самостоятельно, невзирая ни на какие инструкции из Парижа. Армия двинулась через Альпы самым рискованным путем - по «карнизу», горной гряде, протянувшейся вдоль побережья Средиземного моря. Дорога была сносная, но приходилось идти на виду у маячившего буквально вдоль нее английского флота. Риск оправдался - после четырехдневного перехода (с 5 по 9 апреля 1796 г.) полки вышли на итальянскую равнину.

Далее последовала серия атак на не ожидавших такого явления с гор австрийцев. «Шесть побед за шесть дней» - так назвали потом происходящее военные историки. Полководец продемонстрировал во всей красе одну из граней своего дарования: он никогда не давал противнику опомниться, собраться с силами - нанеся удар, не медлил со следующим.

А дальше блеснул достоинством еще более высокого уровня - умением сочетать задачи стратегические и политические. Союзником австрийцев было Сардинское королевство (Пьемонт. Было такое, со столицей в Турине. С него через несколько десятилетий началось возрождение Италии). Бонапарт решил побыстрее разделаться с его армией, чтобы не только вывести северноитальянское государство из игры, но и подчинить. Достаточно оказалось одной победы - за ней последовало перемирие, потом пьемонтские дипломаты отправились в Париж, где подписали мирный договор. Важнейшим его пунктом было обязательство не пропускать через свою территорию ничьи войска, кроме французских, и ни с кем не заключать союзов. Королевство обязывалось снабжать армию Бонапарта всем необходимым. Пункты о территориальных уступках - это само собой, но для молодого командующего они были не самыми главными. Он входил во вкус брать без спроса и без договоров.

Безропотно согласился выплатить значительную контрибуцию и поставить лошадей герцог Пармский - хотя он и не собирался воевать с французами.

Чтобы нанести следующий удар по австрийцам, надо было перейти реку Адду. Через нее был хороший мост у местечка Лоди, но установленные там 20 орудий могли смести все живое. Бонапарт бросился на мост под град пуль и картечи во главе гренадерского батальона. Смелый порыв привел к успеху, неприятель отступил, оставив 15 пушек и 2000 убитых и раненных.

Французы не медлили, и 15 мая вступили в Милан. Командующий известил Директорию: «Ломбардия принадлежит республике».

В этих сражениях показали себя с лучшей стороны в самостоятельных действиях и подчиненные командиры, знаменитые в будущем наполеоновские маршалы: Мюрат занял Ливорно, а Ожеро Болонью.

Сам Бонапарт возглавлял войска, вступившие в Модену, а потом в Тоскану. Из столицы последней, Флоренции, в Париж было отправлено большое количество произведений мастеров Ренессанса. А помимо удовлетворения своей любви к прекрасному, он реквизировал все, что считал необходимым. При этом нимало не задумывался о нейтралитете Тосканского герцогства. г, «Большие батальоны всегда праИоахим Мюрат ", вы» - этой им же сформулированной истины Наполеон придерживался и в сражениях, и на занятой территории, и при дипломатических переговорах.

Реквизиции производили и командиры всех рангов, и простые солдаты: что приглянулось, отправлялось в их ранцы. Бонапарт смотрел на это сквозь пальцы - после победы солдат имеет право подумать о себе. Когда же в окрестностях городка Луго местные жители убили человек пять французов - последовала жестокая кара. Луго был отдан на поток и разграбление, погибли сотни его жителей. То же повторялось и в других местах, где совершались нападения на завоевателей. Солдаты должны были увериться, что их командующий беспощадно мстит за их жизни. Так было потом повсюду: в Египте, в Пруссии, в России, в Испании.

***

Теперь предстояло овладеть Мантуей - одной из сильнейших крепостей в Европе. Город был уже в осаде, но на подмогу спешили австрийские войска. На большом пространстве произошел ряд сражений. Бонапарт провел их так, что известный военный теоретик и историк Жомини впоследствии признал, что если бы даже в последнем из них случайная пуля сразила французского полководца - он все равно обессмертил бы свое имя. Неожиданные ходы, смелое маневрирование применялись постоянно. Враг мог уже торжествовать победу, как вдруг целая французская дивизия оказывалась у него в тылу и оставалось или спасаться бегством, или капитулировать.

5- 573 Ц?» *

В конце концов, все уцелевшие силы австрийцев заперлись в Мантуе, но к ним на выручку двигалась свежая армия. Бонапарт встретил ее при Арколе. Там разыгралась сцена, вызвавшая восторг современников и увековеченная живописцами: «Наполеон на Ар-кольском мосту». На этот мост французы кидались уже трижды. Трижды прорывались на противоположную сторону, неся огромные потери, и трижды яростно бившиеся австрийцы снова овладевали им. И вот - молодой стройный генерал, с худощавым, со впалыми щеками лицом (это потом он раздобрел, за что его непотребно хаял Лев Толстой), с горящими глазами, с саблей в одной руке и с высоко поднятым трехцветным знаменем в другой, - повел солдат в четвертую атаку. Вокруг падали сраженные ураганным огнем, но он уцелел, а мост был взят.

Выиграна была и трехдневная битва. Оправдался риск полководца, вступившего в нее почти не имея резервов. «Генерал, который перед сражением слишком уж заботится о резервах, непременно будет разбит» - этот тезис он повторял часто, однако сам о резервах обычно заботился и распоряжался ими умело, как никто.

Очередное большое сражение состоялось при Риволи 14 и 15 января 1797 г. Опять ожесточенное двухдневное побоище. Австрийцы кое-чему научились: на этот раз они бились «не по правилам», не растянутыми линиями, а собрав все силы в кулак. Но все равно были разбиты, а вслед за этим капитулировала Мантуя. Бонапарт обошелся с побежденными милостиво. Он сам решал, когда надо быть суровым или жестоким, а если не надо - он им никогда не был.

Следующим номером программы было движение на север, к Тиролю, к исконным габсбургским владениям. После того, как в ряде сражений был разбит лучший австрийский полководец эрцгерцог Карл, в Вене началась паника. Казалось, что все пропало. Потеряна северная Италия, потеряна армия. Войско безбожных революционеров вот-вот будет в столице католической (по преимуществу) империи.

***

В начале апреля 1797 г. император Франц обратился к победоносному противнику с предложением о мире. Бонапарт отреагировал не сразу. Но продолжая наступать, он тем не менее щадил самолюбие побежденных: эрцгерцог Карл получил послание, которое в той ситуации можно было расценить не иначе как смиренное. Бонапарт откровенничал, что если удастся заключить мир - он будет гордиться им больше, «чем печальной славой, которая может быть добыта во* 574 * енными успехами… Разве не достаточно убили мы народа и причинили зла бедному человечеству?» Думается, такое мог сказать только тот, кто был слишком уверен в собственном превосходстве над всеми прочими представителями этого самого бедного человечества.

Далеко заходить в австрийские пределы Бонапарт не стал. Вместо этого он решил повернуть в другую сторону и объясниться с папой римским. Его святейшество слишком уж давно и рьяно проклинал Францию за ее богомерзкую кровавую революцию, да и для самого полководца, прогулявшегося по Италии, не жалел подобающих эпитетов (разве что до звания антихриста дело еще не дошло - но дойдет).

Папская армия осмелилась вступить в бой, но очень скоро обратилась в повальное бегство. Да такое резвое, что отправленная в погоню конница настигла беглецов только спустя два часа. Многих успела зарубить, многих взять в плен.

Победители направились к Риму. Города Папской области сразу же распахивали ворота, а французы уже привычно вывозили через эти ворота веками копившиеся сокровища. Так же поступали и с монастырями (а чего еще ждать от безбожников?).

В Риме ошалели от ужаса почище, чем в Вене. Прелаты, знать, люди состоятельные искали спасения в Неаполе. Папа Пий VI отправил к вождю извергов депутацию во главе со своим племянником кардиналом Маттеи, который имел при себе послание первосвященника с мольбой о пощаде.

Бонапарт, подобно Аттиле, внял просьбе, Вечный город занимать не стал, но мир заключил на условиях не очень снисходительных. Отобрал несколько богатых городов, взыскал контрибуцию, конфисковал лучшие шедевры из римских музеев. Но этим и ограничился, хотя мог поступить с главой всех католиков куда суровее. Очевидно, решил, что не следует слишком затрагивать религиозные чувства итальянцев, австрийцев, да и французов. Когда пройдет революционный угар, к чему еще обратиться людям в поисках духовного окормления, как не к религии? Впрочем, до поры до времени есть еще к чему: к национализму, к имперской идее - ив этом им Наполеон Бонапарт усердно посодействует. Но все же церковь лучше иметь своим подспорьем, чем врагом. Если людям хочется верить - почему бы не использовать эту их слабость? Сам-то великий человек, судя по всему, если и имел в своей душе зерно веры, то это была вера своеобразная, плод его собственных размышлений - а он раздумьям на эту тему вряд ли мог уделять много времени.

^фп§ 575?ф?

Что касается военной добычи - не успевшие окрепнуть традиции революционной армии забывались быстро. Генералы - те вернулись из похода очень богатыми людьми. Приличным состоянием обзавелся и командующий армией.

***

Директория была согласна на мир с Австрией, но долго совещалась, кого бы направить для его подписания. В конце концов остановились на кандидатуре Карно. Но к тому времени Бонапарт уже сам сначала заключил перемирие, а потом приступил к полномасштабным переговорам.

Он чувствовал, что вправе и в силах вести себя так. Теперь он был не безродным бригадным генералом, а победителем Австрийской империи - не говоря уже о Пьемонте, папском и прочих итальянских государствах. Был тем, чьи победы с восторгом праздновала вся Франция - в то время как его коллеги-генералы, которые должны были добыть себе славу на Рейне и на Дунае, потерпели ряд тяжелых поражений. Это при том, что на снабжение рейнских армий затратили огромные средства, а ему подсунули толпу оборванцев.

А еще во время этого своего первого итальянского похода генерал Бонапарт, как он сам потом признавался, пережил одну ночь, проведенную в глубоком и тяжелом раздумье. Предметом его размышлений было: долго ли ему еще одерживать победы «для этих адвокатов», рисковать ради них жизнью? И под утро дал себе однозначный ответ: с этим пора заканчивать. Но действовать надо осмотрительно, а не очертя голову. Директория - это какое-никакое, но порождение революции, а революция имеет еще крепкие корни в душах миллионов французов. Так что пока он ограничился тем, что взял на себя ведение мирных переговоров с Австрийской империей в городишке Кампо-Формио.

Бонапарт провел их блестяще, доказав, что дипломат он не менее сильный, чем полководец. Ситуация была непростой: он одержал яркие победы, но за поражения рейнских армий надо было чем-то платить. Расплатился же он ни в чем не повинной Венецией. Причем отдал ее империи не всю, а только сам город - прочие владения великой когда-то республики, так называемую терраферму, записал на свой счет.

Узнав об этом дележе, престарелый дож устремился молить героя о пощаде, но тот даже не согласился принять его. «Я не могу разговаривать с тем, с чьих рук капает французская кровь». Негодова

576

ние более чем напускное: Бонапарт имел в виду то, что. в Венеции при сомнительных обстоятельствах был убит капитан французского судна. И это оказалось достаточным предлогом, чтобы прекратила свое более чем тысячелетнее славное существование республика в адриатической лагуне.

За Францией закреплялась значительная часть Бельгии - и так уже несколько лет как захваченная у австрийцев.

Из итальянских завоеваний была образована Цизальпийская республика - по сути своей марионеточное государство, но проведенные там вскоре антифеодальные реформы обеспечили французам некоторую поддержку демократических слоев населения. В расчете на них же был создан представительный совещательный орган, но верховная власть принадлежала присланному из Парижа комиссару. В республике оставались французские войска, которые она должна была содержать за свой счет.

Для широкого европейского общественного мнения Бонапарт распространял версию, что итальянский народ, избавленный от ига предрассудков и притеснений, с воодушевлением встретил освободителей. А как генерал относился к итальянцам на самом деле, можно судить по его донесению Директории: «Вы воображаете себе, что свобода подвигнет на великие дела дряблый, суеверный, трусливый, увертливый народ… В моей армии нет ни одного итальянца, кроме полутора тысяч шалопаев, подобранных на улицах, которые только грабят и ни на что не годятся» («шалопаи» пригодились в 1812 г. под Малоярославцем).

Республики, подобные Цизальпийской, вскоре были образованы в Голландии (Батавская республика) и Швейцарии (Гельветическая республика).

Бонапарт впервые вершил по своей воле судьбы народов, а Директория смотрела на такое самочинство и делала вид, будто так и надо.

Что вести себя подобным образом разумнее всего, подтвердилось, когда триумфатор вернулся в Париж - это произошло 7 декабря 1797 г. Через три дня было устроено всенародное торжество, на улицы высыпали несметные толпы народа. В Люксембургском дворце генерала встречали все члены Директории. С приветственными речами обратились фактический глава ее Баррас, министр иностранных дел Талейран (этот лучше всех в мире умел держать нос по ветру), другие сановники.

И эти приветствия, и восторженные крики народа Бонапарт принимал как должное, с видом человека, знающего себе цену. Но он знал цену и овациям: «Народ с такой же поспешностью бежал бы вокруг меня, если бы меня везли на эшафот».

* 577 НИ- '

Суворов, узнав о подвигах новой звезды первой величины в своем именьице Кончанском, куда его упек император Павел, молвил с тревожной иронией: «Далеко шагает мальчик, пора остановить».

***

В отсутствие Бонапарта Директории пришлось пережить весьма опасные события. А если бы не он, хоть и отсутствующий, они могли повернуться куда как круто.

Когда французские войска вступали на венецианскую террафер-му, из города, опасаясь быть захваченным, сбежал некий граф д'Ан-трэг, активный роялист, агент Бурбонов. Укрыться он решил в Триесте, но там попал в руки генерала Бернадота. При задержании у него обнаружили портфель с подозрительными бумагами.

Портфель немедленно доставили Бонапарту. Тот просмотрел содержимое и напрягся. Это была переписка, из которой неопровержимо следовало, что знаменитый генерал Пишегрю, завоеватель Голландии, ныне председатель «совета пятисот», состоит в заговоре, в который в одном только Париже вовлечено множество аристократов и тех представителей крупной буржуазии, которые считают, что реставрация Бурбонов пойдет им во благо.

Командующий хотел было сразу переправить улики в Париж Баррасу. Не то, чтобы ему очень хотелось сохранить Директорию - но он уже не мог допустить, чтобы ее место занял кто-то другой, а не он сам. Однако, просматривая бумаги дальше, он был неприятно удивлен: в письме одного эмигранта упоминалось его имя. Отправитель утверждал, что он побывал в ставке генерала Бонапарта и пытался наладить с ним отношения.

Конечно, чего тут особенного - мало ли кто толчется в ставке победителя, особенно когда военные действия уже прекращены. Никакого обвинения выдвинуто быть не может, но все же… Однако просто избавиться от письма было нельзя - в нем же содержались самые веские улики против Пишегрю.

Выход Наполеон нашел быстро. Он приказал привести к себе д'Антрэга и поговорил с ним наедине. Предложение было из тех, от которых не отказываются: в обмен на свободу граф переписывает письмо так, будто оно отправлено им самим. Все улики против Пишегрю остаются, а строки, содержащие отчет о визите к генералу Бонапарту - опускаются.

Что произойдет в случае отказа - д'Антрэгу было ясно без слов. Он тут же написал продиктованный ему текст и поставил свою под пись. Наполеон сдержал свое слово: в ту же ночь графу устроили безопасный побег, и он поспешил раствориться в просторах монархической Европы.

Баррас, получив посылочку из Италии, был в некотором смятении. Из пяти директоров твердых республиканцев было трое, включая его самого. Карно явно до конца не определился - а ведь это был фактически военный министр. Что касается Бартелеми, то имелись сведения о его сомнительных связях.

О существовании хорошо организованного подполья, во главе которого стоят аристократы, Баррас знал: понятно, что при подавлении вандемьерского мятежа картечь Бонапарта сразила лишь малую часть роялистов. Но что дело на этот раз зашло так далеко, что среди предводителей Пишегрю - это было неожиданностью.

Однако глава Диретории человеком был решительным. Он сразу же отдал необходимые распоряжения, и ночью 18 фрюктидора (4 октября 1797 г.) были произведены многочисленные аресты. Среди задержанных были Бартелеми и Пишегрю, Карно успел сбежать (к счастью для человечества - его сыну Никола, будущему великому физику, основателю термодинамики, был всего год, и ему, конечно же, требовалась отцовская забота. Сам Лазар Карно впоследствии был прощен Наполеоном и в период Ста дней занимал пост министра внутренних дел). Никаких роялистских выступлений ни в Париже, ни в провинции не было. Большинство арестованных выслали в Гвиану: там климат не самый подходящий для европейцев, и увидеть берега родины спустя годы довелось не всем.

«Директория победила, республика была спасена, и победоносный генерал Бонапарт из своего далекого итальянского лагеря горячо поздравлял Директорию, (которую он уничтожил спустя два года) со спасением республики (которую он уничтожил спустя семь лет)» (Е.В. Тарле).

ЭКСКУРСИЯ К ПИРАМИДАМ

Конечно же, несмотря на искрение восторги, независимое поведение Бонапарта в Италии внушало обновленной Директории опасения. Но что это военный гений - сомневаться не приходилось, а у республики был враг пострашнее разбитых австрийцев - Англия. Баррас хотел бы нацелить победоносного генерала на завоевание Альбиона.

Но Бонапарт рассуждал иначе. Важнейшее колониальное владение Англии, чуть ли не главный источник ее богатства - Индия. Так далеко большую армию сразу не переправить, тем более, что в прошлых войнах Франция потеряла все свои опорные пункты на востоке. Значит, надо действовать поэтапно. Захватить, к примеру, сначала Египет - оттуда уже куда ближе.

Да и сама по себе страна пирамид - ключ к торговле и с Левантом (юго-восточным Средиземноморьем), и с более отдаленными экзотическими странами. Такой ключик давно хотелось заполучить французской буржуазии. И для того, чтобы вывести колонистов из страдающей от аграрного кризиса Франции, Египет - страна обетованная, не хуже Америки.

К тому же для экспедиции уже был некоторый задел - выйдя во время итальянского похода к Адриатическому морю, Бонапарт отправил флот с десантом на захват Ионических островов.

Немаловажно и то, что Наполеона Бонапарта с детства манил Восток, ему очень нравилось повествование Плутарха об Александре Македонском, который тоже завоевал Египет и был объявлен там богом.

Когда он поведал директорам о своих планах, тем скорее всего подумалось, не перегрел ли герой голову на итальянском солнышке - так что теперь его тянет туда, где еще жарче. Но, вняв доводам, решили - а почему бы и нет? И кому-кому, а Баррасу наверняка вспомнилась истина: что Господь не делает, все к лучшему. Не вернется генерал из Африки - кое-кому во Франции спокойнее будет. Предложение поддержал и Талейран, который, в отличие от Бар-раса, смотрел на прожектера в погонах как на человека, на которого можно делать политическую ставку. Министр иностранных дел высказал свое мнение: он полностью согласен с генералом Бонапартом, что поход может принести массу выгод.

Бонапарт, исходя из богатого опыта итальянской кампании, вел подготовку к новому походу чрезвычайно тщательно. Он сам отбирал не только офицеров, но и капралов, а то и рядовых. Феноменальная память и проницательный взгляд обеспечивали правильность выбора. И в последующие годы, когда под его началом были гораздо более многочисленные армии, он помнил в лицо и знал по имени огромное число подчиненных. И мог охарактеризовать: этот солдат всем хорош, но пьяница, а тот физически силен, храбр, но быстро утомляется. На этот же раз к делу надо было отнестись особенно серьезно - предстояли переходы по безводным пустыням и битвы при пятидесятиградусной жаре.

S $Н 580 *

На средиземноморском побережье срочно оснащались транспортные суда, сюда прибывали войска и грузы. И ученые: чтобы еще больше прославить свои деяния, Наполеон брал их с собой для изучения страны на Ниле, древнейшей на планете древнеегипетской цивилизации.

Были предприняты меры по линии спецслужб - организовывалась «утечка информации», что готовится захват важнейшей английской морской базы Гибралтара, за которым последует высадка в Ирландии, всегда готовой восстать против англичан. Надо было отвлечь подальше от настоящего маршрута флот адмирала Нельсона - чтобы он не перетопил экспедицию по пути.

Это удалось: Нельсон действительно подкарауливал французов не там, где надо. А те, во главе со своим двадцативосьмилетним предводителем, 19 мая 1798 г. отбыли из Тулона на 350 больших и малых судах. Численность армии вторжения составляла 38 тысяч человек.

Быстроходность парусных кораблей была невелика, и местом промежуточной остановки была выбрана Мальта. Но не такой уж она была промежуточной - обладание островом было важным фактором господства на Средиземном море.

Мальтой еще с XVI века владели правопреемники крестоносцев - мальтийские рыцари. Приплывшие французы сразу же начали высадку, а Бонапарт попросил рыцарскую братию очистить территорию. Тем пришлось подчиниться. Бедолаги долго блуждали по Европе в поисках влиятельных покровителей. Поначалу таковым им показался российский император Павел I, и они объявили его своим великим магистром. Вот почему в Михайловском замке, последней резиденции императора, так много орденской символики (которая его не спасла).

Отдыхали французы недолго - оставив на острове гарнизон, они через девять дней, 19 июня взяли курс на Александрию. Им сказочно повезло, что не отбыли чуть раньше: Нельсон, поняв, что его провели, тоже устремился к Александрии. Но ему сослужила плохую службу скорость его кораблей: англичане оказались у цели на два дня раньше противника. В египетском порту на все расспросы о Бонапарте им ответили, что не понимают, о ком и о чем идет речь. Нельсон, приказав распустить паруса, устремился к Стамбулу - полагая, что если французы не в Александрии, то их остается искать только там.

2 июля 1798 г. армия Наполеона Бонапарта была на африканской земле.

Египет числился владением турецкого султана - но только числился. Зависел он от него меньше, чем немецкие князья от своего императора. Реально правили потомки мамелюков - отборных воинов-рабов, впервые захвативших власть в долине Нила еще в 1250 г., во времена крестовых походов (мы помним эту историю, когда жизнь Людовика Святого висела на волоске). Главой государства являлся мамелюкский эмир (бей), чей престол находился в Каире.

Основную часть населения страны составляли арабы, занимавшиеся торговлей (были и очень богатые купцы), ремеслами, земледелием, караванным извозом. Довольно много было коптов - потомков древних египтян, большинство которых, в отличие от прочих жителей-мусульман, исповедовало христианство. Копты были беднейшим населением. Основная масса их, вместе с неимущей частью арабов, образовывала класс феллахов. По преимуществу крестьяне, феллахи были также чернорабочими, погонщиками верблюдов, мелкими бродячими торговцами.

Когда французская армия после непродолжительной перестрелки вступила в Александрию (место высадки находилось в нескольких километрах от нее), Бонапарт постарался внушить населению, со страхом и удивлением взиравшему на пришельцев, что они ничего против него не имеют. И хотят помочь восстановить свои права турецкому султану, законному повелителю Египта. Было заявлено об уважительном отношении к Корану и к мусульманской религии вообще (потом ходили слухи, что Бонапарт принял в Египте ислам - после этого все желающие с чистой совестью могли называть его антихристом или, во всяком случае, предтечей оного).

Наскоро было устроено французское управление, жителей предупредили, что неповиновение будет караться сурово. После этого армия двинулась через пустыню к Каиру.

***

Это был тяжелый переход. Население деревень разбегалось, предварительно отравляя колодцы или забивая их падалью. Постоянно нападали мамелюкские всадники, обстреливавшие колонну и сразу исчезавшие на своих прекрасных скакунах.

20 июля показались пирамиды, и тут же, неподалеку от Нила, расположились основные силы мамелюков под командованием Му рад-Бея, вознамерившегося не пропустить французов к Каиру. Наполеон, вдохновленный исторической значимостью момента, обратился к своему войску: «Солдаты! Сорок веков глядят сегодня на вас с высоты этих пирамид!»

Египетские кавалеристы раз за разом яростно бросались на французские каре, но откатывались, неся огромные потери. Оттесненные в конце концов к Нилу, они вынуждены были спасаться вплавь. А 20-тысячная пехота мамелюков все это время простояла в стороне, так и не приняв участия в сражении. Какие уж у них там были взаимоотношения - Бог им судья.

В самый напряженный момент этой битвы, когда французы едва удерживали строй каре, порою переходя в рукопашную, генерал отдал команду: «Ослов и ученых - на середину!». При этом он ни в коей мере не хотел унизить служителей науки - просто считал необходимым поместить в самое безопасное место, в центр каре, существ в бою бесполезных и беззащитных, но очень ценных. Действительно, что в таком походе важнее вьючных животных? Для ученых мужей прозвучавшее было скорее комплиментом.

И они сполна отплатили за заботу о них: именно по ходу этой кампании зарождалась наука египтология, был обнаружен знаменитый Розеттский камень с надписью-билингвой (на двух языках - греческом и древнеегипетском), с помощью которой Шампольон расшифровал впоследствии египетские иероглифы (раньше многие считали их магическими знаками). Интереснейшей работы хватало и для зоологов, ботаников, географов.

После победы Наполеон вступил в Каир и сразу принялся за организацию управления страной. В любом селении верховная власть принадлежала французскому коменданту, ему помогал совещательный орган - «диван» из наиболее именитых местных граждан. В Каире диван при главнокомандующем состоял не только из столичной элиты, но и из видных провинциалов. Одной из основных задач этой властной структуры было взимание налогов для содержания французской армии.

Египтяне не все понимали, что их пришли освобождать. Кое-где они восставали, но расправы по жестокости не уступали тем, которые приписывают обычно восточным деспотам. Непокорные деревни окружались и в них уничтожалось все мужское население. Потом на площади соседнего города появлялись ослы, нагруженные тюками - из них на страх толпе вываливали отрубленные головы. Когда произошло восстание в самом Каире - после его подавления было казнено несколько сот человек.

Отчасти такие меры можно объяснить тем, что французская армия оказалась в весьма сложном положении - о чем не знало даже большинство ее бойцов. Еще 1 августа в дельте Нила, при Абукире в большом морском сражении адмирал Нельсон уничтожил французский флот. Погиб его командующий адмирал Бриэй, из семнадцати боевых кораблей уцелело только четыре. Англичане установили блокаду побережья, и теперь приходилось рассчитывать преимущественно на внутриегипетские ресурсы.

Запугать население удалось основательно. Но были приняты и меры буржуазно-демократического характера: упразднены феодальные отношения, обеспечивалась безопасность торговли и частной собственности.

В разгар этой бурной административно-хозяйственной деятельности долетела дурная весточка из Франции: Жозефина завела скандальный роман, о котором судачит весь Париж. Наполеон, понятное дело, пришел в бешенство, извергал угрозы, клялся, что развод неизбежен.

Но до Парижа далеко, и он сам стал усиленно искать исцеления в любовных утехах. Ему приводили первейших красавиц из овдовевших мамелюкских гаремов (юс повелители погибли или бежали), но по сердцу не пришлась ни одна. Наконец, сошелся с француженкой, женой одного своего офицера. Эта сразу запала в душу, генерал дошел до того, что несколько раз отправлял подчиненного почти на верную гибель (вспомним библейский рассказ про Давида и Урию). Но тот уцелел, да и Наполеон угомонился: было очень много забот, а если работа мешала любви, он всегда бросал любовь.

***

Установив в Египте свой порядок, Бонапарт собрался в поход на Сирию - хотя там находились войска турецкого султана, другом которого он себя провозгласил. Он по-прежнему помышлял о движении в направлении Индии, предпринимал для этого не только военные, но и дипломатические шаги. Установил контакты с восставшими против англичан майсурскими правителями южной Индии, налаживал отношения с персидским шахом. Приказал найти и доставить ему старинные планы прокладки канала через Суэцкий перешеек.

Переход в Сирию тяжел был необыкновенно, в первую очередь из-за нехватки воды. Когда миновали Синайскую пустыню и приступили к Яффе, город, несмотря на угрозы, отказался сдаться. Последовал успешный штурм, а затем страшная резня.

И произошло событие, пожалуй, самым несмываемым пятном легшее на имя Наполеона.

584

В предместье укрепились 4 тысячи турецких солдат. Французские офицеры вступили с ними в переговоры, и те согласились сдаться на условии, что им будет сохранена жизнь. Обещание было дано, турки сложили оружие. Когда Бонапарт узнал об этом - он был в гневе. Зачем пообещали, что он будет с ними делать? Воды и продовольствия не хватает самим, чтобы обеспечить охрану - слишком мало сил, а кто знает, что у этих азиатов на уме? Пленных продержали под стражей три дня, на четвертый Наполеон приказал всех расстрелять. Что с того, что он клялся впоследствии, что это было самым тяжелым решением в его жизни. Французский офицер, бывший свидетелем бойни, писал: «Никому не пожелаю пережить то, что пережили мы, видевшие этот расстрел».

Армия дошла до Акры, которая когда-то была последним оплотом крестоносцев в Святой земле. Осада длилась два месяца и оказалась безуспешной. Не было тяжелой артиллерии, а турецкий гарнизон, которым командовал англичанин Сидней Смит, держался крепко. С моря осажденных поддерживал английский флот. В довершение до французского лагеря докатилась эпидемия чумы, и Бонапарт приказал снять осаду, во время которой его армия потеряла 3 тысячи человек. Потом он говорил, что это был переломный, а можно сказать, и роковой момент всей его жизни: всем прочим лаврам он предпочел бы быть завоевателем Востока. Подобно Александру Македонскому, дойти до Индии, а то и дальше. Но теперь предстояло отступление.

Испытания пришлось вынести еще более тяжкие. Чумных оставляли, но всех прочих больных и раненных пытались спасти изо всех сил. Все ослы, все лошади были отданы им. Когда заведующий конюшней спросил командующего, каких тот прикажет предоставить ему лошадей - Бонапарт полоснул его хлыстом по лицу и прокричал: «Всем идти пешком! Я первый пойду! Что, вы не знаете приказа? Вон!»

***

До Каира добрались 14 июня 1799 г. И почти сразу пришлось опять вступить в бой: близ Абукира, там, где год назад была разбита французская эскадра, высадилась турецкая армия. Бонапарт напал на нее и разгромил 25 июля. Пленных он приказал не брать. Строки из его письма: «Эта битва - одна из прекраснейших, какие я только видел: от всей высадившейся неприятельской армии не остался ни один человек». Кто-то все-таки спасся на английских кораблях, но таких было немного.

А дальше - опять резкий поворот судьбы. Из случайно обнаруженной газеты Наполеон вычитал, что пока он бился в Египте и в Сирии, в Италии утрачено все, чего он достиг. Против Франции объединились Англия, Россия, Австрия и Неаполитанское королевство. Русско-австрийские войска под командованием Суворова разбили французских генералов, а Цизальпийская республика была ликвидирована. В самой Франции - деградация власти и разбой на больших дорогах.

Бонапарт был вне себя. «Негодяи! Италия потеряна! Все плоды моих побед потеряны! Мне нужно ехать!». Он не раздумывал - его место было не в Африке.

Командование армией он передал генералу Клеберу. Было отобрано пятьсот человек, и 23 августа 1799 г. четыре корабля отплыли в сторону Франции.

Это было опасное плавание. Оно продолжалось 47 дней, и все это время существовала опасность встречи с английской эскадрой. Иногда можно было видеть силуэты вражеских кораблей, и в эти страшные минуты один Бонапарт сохранял полное самообладание. Наконец 8 октября 1799 г. путники вступили на французскую землю.

ПЕРВЫЙ КОНСУЛ

Дела действительно были плохи. Сразу же после начала египетской экспедиции Бонапарта Турция объявила Франции войну и предложила союз России. Эскадра под командованием адмирала Ушакова вошла в Средиземное море и очистила от французов Ионические острова.

Англия, Австрия и Россия договорились о взаимодействии. Сухопутные державы должны были взять на себя основные военные тяготы, Англия обязалась снабжать их деньгами. Когда русская армия отправлялась в свой итальянский поход, император Павел напутствовал поставленного во главе союзных сил Суворова: «Веди войну по-своему, как умеешь».

К русским и австрийским войскам присоединился корпус французских эмигрантов под командованием принца Конде, на стороне Франции воевали вспомогательные итальянские, швейцарские, голландские отряды (из Цизальпийской, Гельветической и Батавской республик).

Суворов победил при Адде генерала Моро, и союзники вступили в Милан. Вскоре был занят Турин - столица профранцузского

Сардинского королевства. Затем последовали победы при Треббии и Нови (в этой битве погиб командовавший французской армией генерал Жубер).

Вскоре Павел I приказал русским армиям (к суворовской прибавилась еще армия Корсакова) перенести военные действия в Швейцарию. Там наших соотечественников постигла неудача: Корсаков был разбит Массеной при Цюрихе, и Суворову, чтобы вырваться из западни, пришлось совершить героический переход через Альпы (особенно покрыли себя славой русские солдаты у Чертова моста).

Но этот успех французов ситуацию существенно не изменил - в северной Италии опять хозяйничали австрийцы.

В самой Франции положение было аховое. В армии воровство стало повсеместным, солдаты голодали. Голодали и рабочие, и сельская беднота, звучал лозунг: «Мы хотим такого режима, при котором едят». Чиновники в союзе со спекулянтами разграбили миллионы, добытые Бонапартом в Италии, и продолжали беззастенчиво каз-нокрадствовать. Директория не были им помехой: они сами любили сладко пожить и своего не упускали. Роялисты обнаглели до того, что кое-где выкрикивали посреди улицы: «Долой республику! Да здравствует Суворов!». В сельской местности орудовали банды грабителей и убийц, зачастую находящиеся под влиянием роялистов.

***

Во всех городах и деревнях по пути к Парижу Бонапарта встречали с радостью и надеждой. Когда весть о его прибытии достигла столицы, совет пятисот прервал заседание и депутаты долго стоя выкрикивали здравицы в его честь. О событии говорили повсюду - на улицах, в театрах, в салонах, в тесных каморках. Парижский гарнизон под звуки оркестров промаршировал через весь город. Въезд героя в Париж, разумеется, опять вызвал бурю восторгов.

Объяснение с Жозефиной не отняло много душевной энергии - увидев жену, Наполеон все простил. Он сразу приступил к неотложным делам. Нетрудно догадаться, что он успел отбросить последние сомнения и главной его задачей было «свержение конституционного строя» - но раскрывать свои замыслы он не хотел.

Бонапарта несколько удивило открытие, что в Директории противников у него, собственно, нет. Трое из пяти директоров оказались людьми совершенно ничтожными - Баррас потому только и провел их на такие ответственные посты. Сам Баррас, судя по всему, не прочь был посодействовать славному полководцу - раз уж тот под ^ 58? к сенью пирамид не составил компанию фараонам. И готов был разделить с ним будущую власть. Это был человек расхристанный, но отважный, умный, с тонким политическим чутьем. Бонапарт решил, что он, пожалуй, пригодится до поры до времени - но никак не более того. Слишком уж непотребна была его репутация: слишком много афер, беззастенчивого воровства, кутежей.

Еще один заслуживающий внимания директор - Сиейес полагал, что это он сам сможет использовать как с неба свалившегося ему полководца. Тот послужит ему шпагой, а он станет диктатором (как бы этот пост ни назывался). Сиейес обладал огромным политическим опытом, в грязи, как Баррас, не извалялся. Бонапарт общался с ним почтительно, даже не без сердечности, не разуверял, что согласен сослужить ему службу. Тем более что у него были виды использовать Сиейеса и некоторое время после того, чему предстояло произойти.

Особенно отрадно было для Бонапарта появление в его приемной Фуше и Талейрана. Фуше - министр полиции при Директории, а в недавнем прошлом, при якобинском терроре - палач Лиона, растерзавший и утопивший там в крови толпы аристократов. Ему деваться некуда, его не простят. Он будет служить новому хозяину если не верой и правдой, то с полным осознанием того, что его ждет в случае смены хозяина.

Талейран, министр иностранных дел, бывший епископ, - в дни революции первым предложивший конфисковать имущества церкви, - такой же вор и взяточник, как Баррас, да еще и человек совершенно бессовестный. Продажный и готовый продать кого угодно (после смерти про него говорили, что он сумел предать всех, кто его купил. Исключение составили англичане - они не захотели Талейрана покупать, хотя он им и предлагался). Но Талейран был человеком умнейшим, опытным карьеристом, он мог дать много полезнейших советов - и сразу начал давать их.

А еще потянулись банкиры, предлагавшие любые деньги, и такое доверие обнадеживало больше S 588 Ц$ к всего. К сильной личности устремились многие, но, опять же, мало кто в достаточной степени осознавал (первый осознавший - Талейран), насколько сильна эта личность, и что ни на какие роли, кроме первой, она не согласится. «Испытанный им прием простоты, прямоты, непосредственности, некоторой как бы незатейливости и даже ограниченности был им обильно пущен в ход в течение всей первой половины брюмера 1799 г. и вполне удался. Будущие рабы считали своего будущего властелина случайным удобным оружием» (Е.В. Тарле).

Вскоре обозначился крут людей, которые должны были осуществить переворот. Вечером 17 брюмера (8 ноября) окончательно распределили роли, а наступившее утро стало утром 18 брюмера 1799 г. - даты, вошедшей в историю, ставшей даже символической. Хотя основные события развернулись на следующий после нее день.

***

Гарнизон явно был на стороне Бонапарта. Но все равно поначалу желательно было представиться легитимным спасителем республики, действующим с одобрения обеих палат, надо было добиться от них формального признания этого.

На рассвете вокруг Бонапарта собрались преданные ему генералы, среди них Мюрат, Леклер (оба были женаты на его сестрах), Бер-надот, Макдональд. Подтягивались надежные части.

В совете пятисот посвященный во все дела депутат Корнэ выступил с громогласным заявлением, что раскрыт «страшный заговор террористов», покушающихся на республику. Поэтому надо, во-первых, перенести заседания палат из Парижа в пригород Сен-Клу, во-вторых, поручить разгром заговорщиков генералу Бонапарту, для чего назначить его главнокомандующим всеми вооруженными силами в столице и ее окрестностях. За декрет проголосовали и те, кто знал, что за ним кроется, и остающиеся по-прежнему в неведении.

Совет старейшин заседал в Тюильрийском дворце. Туда Бонапарт явился лично, в сопровождении адъютантов. Хорошо говорить он умел только перед солдатским многолюдьем, перед большим скоплением прочей публики он часто терялся. Но из его несвязной речи можно было понять, что генерал обязуется защитить республику и вернуть ей первозданную чистоту. Здесь тоже постановили перебраться в Сен-Клу и доверить Бонапарту командование.

На улице он попал в окружение своих солдат, встретивших его радостными приветствиями. И тут завидел некоего Ботто, которого Баррас послал к нему осведомиться, почему его до сих пор не при гласили принять участие в деле. Наполеон же набросился на него, как будто тот олицетворял собой всю Директорию: «Что вы сделали из той Франции, которую я вам оставил в таком блестящем положении? Я вам оставил мир - я нахожу войну. Я вам оставил миллионы, я нахожу грабительские законы и нищету!». И дальше в таком же духе.

С Директорией хлопот не было. Сиейес и Роже-Дюко сами состояли в заговоре, Гойе и Муле были согласны на все. К Баррасу направили Талейрана, чтобы уговорить его подать прошение об отставке. Убеждать Талейран умел, да Баррас и сам понимал, что так будет лучше - его время прошло. Наскоро собравшись, он тут же под надежной охраной отбыл в свое поместье.

***

Наутро надо было дожать депутатов, предусмотрительно отправленных в Сен-Клу, подальше от возможной нежелательной реакции улицы (хотя вероятность таковой была мала). Совет старейшин опасений не вызывал. Но в совете пятисот состояло около двухсот депутатов из разряда тех, кого по старой памяти называли якобинцами: сохранивших в душе угольки от пыла первых лет революции, тех, кому дороги были идеи «свободы, равенства и братства». Среди них вполне могли оказаться и шальные головы, кандидаты в Бруты, готовые пожертвовать собой, но прикончить нарождающегося тирана.

В Сен-Клу палаты собрались порознь в бывшем королевском дворце. От них ждали, что они по быстрому провотируют передачу Бонапарту полномочий, включая разработку новой конституции, а затем самораспустятся. Но проходили час за часом, а с принятием решения не спешил даже совет старейшин. А из другой палаты поступали сведения совсем тревожные: якобинцы призывали лучше умереть, чем предать республику и открыть дорогу диктатуре.

Бонапарт решился. Сначала он прошел в совет старейшин. Наговорил там громких слов о своей преданности революции и заслугах перед ней. Сам помянул Брута, призывая депутатов заколоть его кинжалом, если он пойдет против республиканских устоев. Но хотя и напомнил для вящей убедительности, что у него вооруженная сила - декрета о передаче ему власти так и не добился.

Входя в совет пятисот в сопровождении нескольких гренадеров, он тихо бросил Ожеро: «Ожеро, помнишь Арколе?» Действительно, это появление в палате было сродни подвигу на Аркольском мосту. На него сразу набросились депутаты из числа непримиримых, обзывая тираном и разбойником, выкрикивая требование объявить его вне закона. Один здоровяк со всей силы двинул невысокого Бонапарта кулаком в плечо. К счастью, спутникам удалось сплотиться вокруг своего командира и вывести его из зала.

Но было кому прийти на смену. В совете, по странному совпадению, в тот день председательствовал брат Наполеона - Люсьен Бонапарт. Он выскочил на улицу и призвал солдат избавить депутатов от «кучки бешеных».

Зал тем временем кипел от негодования, избранники народа были полны решимости стоять насмерть. Но тут послышался рокот барабана, двери распахнулись, и беглым шагом вступил отряд гренадеров со штыками наперевес. Раздался громовой голос Мюрата: «Выкиньте этот сброд отсюда вон!» Солдаты принялись прочесывать помещение, депутаты стали шустро разбегаться, кто через дверь, кто выпрыгивал из торопливо распахнутых окон. Никого не задерживали и не преследовали.

Но потом братья Бонапарты вспомнили, зачем они, собственно здесь: надо оформить произошедшее как полагается, официальным документом. Разосланные патрули отловили часть депутатов - кого по дороге к Парижу, кого на постоялых дворах. Их вернули во дворец, где они подписали все предложенные им декреты, в том числе о самороспуске палаты. После чего были отпущены.

В свою очередь, совет старейшин в тот вечер постановил, что верховная власть в республике передается трем консулам. Ими назначались Бонапарт (первым консулом), Сийес и Роже-Дюко. В три часа ночи новые правители принесли присягу на верность республике. Когда Бонапарт возвращался в коляске в Париж, он был почему-то молчалив и угрюм.

***

Сначала подготовкой проекта новой конституции занимался консул Сиейес. Но Бонапарт забраковал плоды его трудов: «Я никогда не соглашусь играть такую смешную роль». Из текста следовало, что консулы только назначают руководителей исполнительной власти, после чего функции их, в том числе и первого консула, скорее представительские.

Наполеон сам занялся законотворчеством. Конституция в законченном виде была готова уже через три месяца после переворота. В соответствии с ней во главе государства стояли три консула, из них первый обладал всей полнотой власти, а двое других имели совещательный голос. Консулы назначали сенат, тот, в свою очередь - членов законодательного корпуса и трибуната из числа нескольких тысяч кандидатов, избираемых населением. Если не вдаваться в подробности, вся государственная машина всецело была подчинена первому консулу и устроена была для этой цели идеально. Забегая немного вперед - все винтики этой машины, - чиновники разных рангов, - едва приступив к работе под новым руководством, сразу поняли, что работать надо, не щадя себя. Как не щадит себя их верховный начальник - тот обычно занимался делами по пятнадцать часов в сутки и считал, как помните, что хороший государственный служащий не должен доживать до пенсии.

Конституция была утверждена плебисцитом. За нее проголосовало свыше трех миллионов имеющих право голоса, а против - всего полторы тысячи. Конечно же, можно было говорить о влиянии «административного ресурса», но все же такое соотношение «за» и «против» явно говорит о всенародной поддержке новому главе государства. Во всяком случае, о поддержке людей имущих, причем не обязательно богатых - крестьяне-собственники всегда были одной из главных опор наполеоновского режима.

Сиейес стал было роптать, что его отстранили от реальной власти, но Бонапарт щедро компенсировал ему моральный ущерб. К тому же к обиженному зашел министр полиции Фуше и дружески посоветовал больше не огорчаться. И тот успокоился.

Первому консулу были нужны не независимые советники, а исполнители. В критиках он тем более не нуждался. Из 73 французских газет 60 были закрыты сразу, а еще 9 - через непродолжительное время. Редакторы оставшихся четырех прекрасно понимали, как надо себя вести, чтобы уцелеть.

***

Одной из первоочередных проблем был бандитизм. Разбой на дорогах царил страшный», особенно на юге и в центре страны. Банды останавливали дилижансы и кареты, и их пассажиры могли считать себя заново родившимися, если их только грабили - многих убивали. Совершались нападения на деревни и даже города. Их несчастных жителей поджаривали на вертеле, допытываясь, где спрятаны деньги и ценности. Значительная часть банд или имела связи с роялистами, или прикрывалась для благообразия королевскими знаменами, представляясь мстителями за казненных короля и королеву и свергнутую династию. Им потворствовали, а зачастую действовали заодно с ними вконец продавшиеся полицейские и чиновники.

Бонапарт вел себя, как на войне - не церемонясь. Посланные им отряды в плен бандитов не брали, как не было пощады ни укрывателям, ни перекупщикам, ни уличенным государственным служащим. Суды, следуя инструкциям, не копались в душе преступника, выясняя, как он дошел до жизни такой. У Наполеона «всякая вина была виновата, смягчающих обстоятельств он не знал и знать не хотел» (Е.В. Тарле).

Однако к вандейским шуанам он применял более разнообразные подходы. Те вновь показали свою силу как раз перед 18 брюмера - захватили Нант. Постоянно посылая подкрепления в действующую против них армию, первый консул объявил амнистию всем сложившим оружие и обещал, что никто не будет препятствовать католическому богослужению. Он даже лично встретился с вождем шуа-нов легендарным Жоржем Кадудалем - великаном огромной силы и большого мужества. Пригласив его к себе в Париж под гарантию своего честного слова, Бонапарт предложил вандейцу генеральский чин и пообещал, что воевать он будет только с внешними врагами. Но Кадудаль отказался и оружия не сложил.

Тем временем другой авторитетный предводитель шуанов Фрот-те был захвачен в плен и расстрелян. Вандейские отряды, ослабленные действиями армии и уходом тех, кто внял обещаниям, все чаще откатывались в леса и отсиживались там.

***

Другой головной болью были финансы. Казна, доставшаяся от Директории, была пуста. Деньги же были нужны позарез - надо было приводить у порядок армию, которой предстояли большие войны.

Бонапарту повезло с министром финансов Годэном. Они были едины во мнении, что главным источником поступлений в казну должны быть не прямые налоги, а косвенные, включаемые в цену товаров. Их волей-неволей приходилось платить всем, и бедным, и богатым. К тому же население избавлялось от общения со сборщиками налогов, чей образ за предыдущие столетия стал ненавистен подавляющему большинству французов. А добиться, чтобы торговцы добросовестно делали отчисления, Бонапарт был в силе.

Несколько раз он лично прибегал к самоуправству. Крупные спекулянты, казнокрады или финансисты, в чьем хищничестве он был полностью уверен, отправлялись в тюрьму и сидели там, пока не возвращали награбленное (у него уже был опыт применения такого метода воздействия - в Египте).

593

Не**

Та структура органов управления, которую Наполеон создал во Франции, успешно действовала и спустя много десятилетий после него.

Деление страны на департаменты, установленное в 1790 г., он сохранил, но при этом искоренил всякое самоуправление. Не стало выборных должностей любого уровня, не стало даже собраний избранных населением депутатов.

Министр внутренних дел назначал в каждый департамент префекта, а тот, в свою очередь, ответственных перед ним мэров городов и сельских коммун. При префекте состоял «главный совет» из назначенных им советников, при мэрах действовали муниципальные советы. Советы эти были необходимы для того, чтобы должностные лица всегда были в курсе состояния дел на вверенной им территории.

Был упразднен суд присяжных. Но если Наполеон не желал считаться ни с какими юридическими формальностями, когда дело касалось его политических противников, то во всех других случаях требовал от судей полной политической нейтральности. Не важно, к какой партии принадлежит обвиняемый - его судят за конкретное деяние, а не за убеждения.

Особое внимание - министерству полиции. Там властвовал Фуше. Это был сыщик высшего класса и мастер провокации. А еще он был интриганом и стяжателем, и Наполеон понимал, что за ним нужен глаз да глаз. И создал подразделение агентов, которые должны были шпионить за министром. Но и этого мало. Допуская, что Фуше, при его талантах, может этих соглядатаев распознать и попытаться подкупить - на такой случай создал еще один отряд агентов, единственной задачей которых было следить за агентами, шпионящими за Фуше. Особый статус имел префект парижской полиции. Он хоть и подчинялся Фуше, но имел отдельный доклад у первого консула.

Как-то Наполеон, уже будучи императором, решил съязвить над беспринципностью своего министра полиции. Фуше, когда-то ярый якобйнец, к тому времени блистал в мундире, густо украшенном золотым шитьем. «А ведь вы когда-то голосовали за казнь Людовика Шестнадцатого!» - неожиданно выдал ему Наполеон. Тот, по обыкновению, согнулся в низком поклоне: «Совершенно верно! Ведь это была первая услуга, которую я смог оказать вашему величеству».

Главного своего внутреннего врага Бонапарт видел в роялистах, тесно связанных с эмигрантами. Последние объединились вокруг * эН 594 НИ- ' принцев Бурбонского дома, братьев казненного короля: графа Людовика Прованского и графа Карла Артуа. Что связи существуют - Фуше добыл тому неопровержимые доказательства, и ему было поручено усилить слежку за аристократами. Особо опасны они были тем, что свергнутую династию твердо поддерживал основной внешний противник - Англия. Когда в январе 1800 г. Наполеон стал искать пути для начала переговоров, король Георг III не нашел ничего лучшего, как посоветовать восстановить Бурбонов.

***

А что бы Георгу было не приглядеться к Бонапарту повнимательнее, если ему, королю страны, считающейся родиной демократии Нового времени, так уж важно было видеть Францию под эгидой монархического правления?

Первый консул сразу выказал повадки, подобающие государю. Он облачился в роскошный наряд из красного бархата, окружил себя подобием двора, где, в отличие от приемных времен Директории, преобладали подтянутые военные в красивых мундирах.

В Люксембургском дворце, где Бонапарт поначалу обосновался, ему показалось тесно, и он занял Тюильри. Там хватало места и для нарядных дам, унизанных драгоценностями, над которыми главенствовала Жозефина. Она вновь ввела обращение «мадам», что пришлось весьма не по вкусу радетелям революционных традиций. Но дальше им стало еще не слаще: первый консул официально приказал величать себя «ваше величество», а гвардейский караул отдавал ему салют.

Многочисленные члены семейства Бонапартов обзавелись особняками, в которых довольно изящно проводили время. С поправкой на некоторую прирожденную неотесанность, следствием которой могли быть неуклюжие претензии на аристократизм - но, как было сказано в хорошем фильме, «аа неимением гербовой пишут на простой». Во всяком случае, атмосфера там царила непринужденная. Веселые прогулки, беседы, декламации, бильярд - чем не отдых для Души? Возрождались и светские салоны, тон которым задавала мадам Де Рекамье, чей замечательный образ увековечил художник Давид.

Даже граф Людовик Прованский обнадежился такими переменами и стал переправлять Бонапарту послания, призывая его обеспечить восстановление законной династии - в обмен на какие угодно награды и «благословения будущих поколений». Первый консул сначала отмалчивался, потом все же ответил вежливым отказом: «Вы не

^ 595 г Мадам де Рекамье (Л. Давид) должны желать своего возвращения во Францию: вам пришлось бы пройти через сто тысяч трупов. Пожертвуйте вашими интересами покою и счастью Франции: история это вам зачтет» (где было Наполеону Бонапарту знать, сколько трупов пойдет ему в зачет в ходе его собственного правления?). Однако по его указам почти все эмигранты получили право вернуться на родину, что большинство из них и сделало (всего в эмиграции побывало 145 тысяч человек).

Можно предположить, что королю Георгу не так уж важно было видеть на французском престоле своего собрата по голубой крови - его, как и всю верхушку его страны, куда больше волновали перспективы промышленного и торгового усиления соседки. А как люди, известные своей проницательностью, англичане могли догадываться, что при Бонапарте эти перспективы для Франции куда радужней, чем при Бурбонах.

***

«Армия баранов, предводительствуемая львом, сильнее, чем армия львов, предводительствуемая бараном» - один из наполеоновских афоризмов. Австрийская армия была хорошо обеспечена, в ее рядах были храбрые, умелые солдаты - но во главе ее не было Суворова (он скончался в Петербурге в том же мае 1800 г.), не было и сколь-нибудь равноценного ему полководца. Ею командовал Мелас - генерал грамотный, но грамотный как исправный службист, привыкший скрупулезно выполнять приказы и действовать в соответствии с диспозицией. Не такому было тягаться с величайшим военным гением, способным моментально отреагировать на изменение ситуации и перестроить свою армию. Впрочем, Наполеон никогда не считал своего противника слабее себя, пока не испытал его на деле.

На этот раз Бонапарт не пошел по «карнизу» - он двинулся труднейшим путем, через альпийские кручи, через перевал Сен-Бер-нар. Его армия испытала весь ужас лютых холодов, снежных лавин, бездонных пропастей - но снова оказалась на итальянской земле там, где ее не ждали. На этот раз австрийцы расположили основные силы у «карниза», на побережье - и французов встретили лишь слабые заслоны. Они без труда заняли Милан.

Мелас спешно двинулся навстречу, и 14 июня произошла решающая битва у деревушки Маренго. Австрийская армия была значительно сильнее: в ней было 40 тысяч человек против 28 тысяч у Бонапарта и значительный перевес в артиллерии (большую часть французских пушек еще тащили по горным проходам). И когда началось сражение, представлялось, что австрийцев ждет успех: они наступали, французы отбивались, контратаковали, но при этом несли большие потери. Настала минута, когда показалось, что все ясно, и Мелас отправил в Вену гонцов с известием о победе.

Но, как часто случалось в наполеоновских войнах, все переменилось неожиданно и круто. Подоспела резервная дивизия генерала Дезе и сразу же бросилась в атаку. Под прикрытием этого удара поредевшие ряды французской армии сосредоточились, рванулись вперед, пехоту поддержала кавалерия Келлермана - и вскоре Мела-су пришлось отправлять другого посланника, с сообщением прямо противоположным. В венском императорском дворце Пратере пережили соответствующую шокирующую смену эмоций: гонцы прибыли примерно с таким же интервалом, с каким пустились в путь.

Победа была полной, но ее омрачила гибель Дезе. Два только раза адъютанты Наполеона видели слезы на его глазах, и это был первый из них (второй - когда умирал маршал Ланн в битве при Асперне в 1809 г.)

***

Судьба кампании была решена. Северная Италия опять была в руках французов. В Париже ликовали - и в богатых кварталах, и в рабочих предместьях. Когда же победитель вернулся - встреча была триумфальной. В домах, владельцы которых не догадались иллюминировать их, били стекла с криками: «Здесь живут аристократы!».

«Несметная масса людей весь день простояла вокруг Тюильрий-ского дворца, приветственными криками вызывая Бонапарта. Но он не вышел на балкон» (Е.В. Тарле).

* NN 598 НИ *

Предстояло обдумать, на каких условиях заключить мир с побитой австрийской империей, как договориться наконец с Англией и Россией. Но спокойному ходу мысли помешали состоявшиеся одно за другим покушения.

10 октября 1800 г. в опере задержали четверых молодых людей, направляющихся к ложе первого консула. У них обнаружили кинжалы. Возможно, что это была провокация, подстроенная Фуше - но в заговоре обвинили якобинцев. К тому же через месяц удалось схватить еще одного злоумышленника, готовившего взрыв - тот был несомненным якобинцем.

По всей стране прошли многочисленные аресты -хватали активных участников минувших революционных бурь, бывших сторонников Робеспьера и тех, кого посчитали за таковых. Многих услали в Кайенну, французскую колонию в центральной Америке.

А вскоре рвануло по-настоящему и со страшной силой - по пути все к той же опере. Начиналась эра «адских машин». На улице Сен-Никэз какие-то господа попросили скоромно одетую девушку покараулить за несколько монет их повозку и ушли. Девушка взяла лошадь за узду и стала ждать их возвращения. В это время показалась карета первого консула, поравнялась с повозкой, немного отдалилась - и тогда прогремел страшной силы взрыв. Было много убитых и раненных, что осталось от несчастной простушки - лучше и не гадать. Бонапарт не пострадал, хотя его карета была сильно повреждена. Он как ни в чем не бывало прибыл в оперу, прошел в свою ложу и стал смотреть спектакль.

Через две недели Фуше вышел на след роялистского заговора, удалось схватить несколько десятков человек. Двое непосредственных исполнителей покушения были казнены, остальных сослали. Заодно опять досталось ни в чем на этот раз не повинным якобинцам.

***

Теперь можно было вплотную заняться дипломатией. Похоже, что Бонапарт искренне желал мира. От того, что он навел порядок в финансах, казна не стала бездонной, а главное - большинство французов устало от многолетнего постоянного состояния войны.

На пару с Талейраном первый консул действовал весьма успешно. Сначала удалось добиться полной смены курса российской внеш 599 §пф^ 2 ней политики. Императору Павлу дали знать, что Франция собирается освободить всех русских пленных - их насчитывалось около 6 тысяч, в основном захваченных при поражении армии Корсакова под Цюрихом.

Павел Петрович был восхищен таким великодушием (многие отмечали в нем неподдельные рыцарские черты, вот только с психикой не все было в порядке), и отправил в Париж для переговоррв по этому вопросу одного из своих генералов.

Пленники вскоре действительно вернулись в Россию, причем всем за французский счет была пошита форма их полков, выдана новая обувь, возвращено оружие. С ними было направлено послание первого консула императору - с изъявлением лучших чувств и предложением мира. Наш сразу же откликнулся, радуясь, что Европу ждет «тишина и покой». Бонапарт ответил еще приветливее, и после этого Павел был согласен не только на мир, но и на союз.

Сказано - сделано. Англия была огорошена, особенно после того, как из Петропавловской крепости извлекли заключенного там атамана Платова и отправили во главе его донцов в поход на Индию. На их казачье счастье, уйти они успели недалеко. 11 марта 1801 г. Павел был задушен заговорщиками - не без активного содействия английского посланника. Бонапарт, узнав об этом, пришел в ярость: «Англичане промахнулись по мне в Париже 3 нивоза (в день взрыва на пути в оперу), но они не промахнулись по мне в Петербурге!».

Однако эсоть союз и не состоялся, но мир вступившим на трон Александром 1\нарушен не был.

С австрийцами переговоры велись в период нежданной русско-французской дружбы, к тому же после Маренго они потерпели поражение еще и в Эльзасе - там при Гогенлиндене их разбил талантливый генерал Моро. Поэтому Талейран добился от них всего, чего хотел Наполеон (который вместе с прожженным гением иностранных дел отправи/л на переговоры в Лоневиль своего брата Жозефа). К Франции перешли остаток Бельгии, Люксембург и все германские княжества по левому берегу Рейна. Австрия признала бутафорские республики: Батавскую (Голлнадскую), Гельветическую (Швейцарскую) и две итальянские - Цизальпийскую и Лигурийскую (Ломбардскую). В Пьемонте оставались французские войска.

Австрийский уполномоченный Кобенцль отозвался об этом договоре, что он «ужасен и по форме, и по содержанию». Кобенцль мог бы высказаться и резче: ведь он передал втихаря Талейрану богатые дары, стараясь заручиться его симпатиями. Талейран от презента не отказался, но встречной любезности не проявил.

Англия осталась в одиночестве. Для нее наступили трудные времена - торговля и промышленность, особенно металлургическая и текстильная отрасли, находились в упадке - в первую очередь из-за утраты французского рынка (по договору, заключенному с Людовиком XVI в 1786 г., Англия имела на нем большие льготы).

Наиболее ярым сторонником войны был первый министр британского кабинета Вильям Питт, постоянно обеспечивающий врагам Франции золотую подкормку. Но успехов в этой борьбе его правительство не добилось. Английская буржуазия и так была им крепко недовольна, а тут еще основные партнеры по коалиции пошли с Бонапартом на мировую. Питт подал в отставку. Новый премьер Ад-дингтон дал знать Парижу, что его страна тоже не прочь присоединиться к мирному процессу.

26 марта 1802 г. в Амьене был подписан англо-французский мирный трактат. Англия возвращала сопернику все отобранные у него за 9 лет колонии, кроме Цейлона и Тринидада. Обязалась вернуть Мальту, оккупированную ею в 1800 г., одноименному рыцарскому ордену (сделать это она позабыла). Кроме того, Англия ликвидировала все свои базы на Средиземном море (Гибралтар в виду не имелся). Франция выводила свои войска из Рима и возвращала папе все его владения, а также полностью эвакуировала Египет.

Франция добилась главного - она удержала за собой все завоевания в Европе. Бельгия, Голландия, северная Италия, левый берег Рейна, Пьемонт и Швейцария фактически оставались под полным ее контролем. Англичане понимали, что доступ туда изделий их промышленности и колониальных товаров будет затруднен. Присутствие же французских войск в Голландии и Бельгии внушало немалые военно-стратегические опасения. Наполеон сам говорил, что «Антверпен - это пистолет, направленный в английскую грудь». Так из-за чего было воевать столько лет, тратить огромные деньги? Заранее можно было предположить, что этот мир не будет прочен.

***

Мирную передышку Бонапарт сполна использовал для установления в стране новых порядков. Объектом приложения его неиссякаемой энергии стали практически все области жизни страны. Моральной уверенности, которой ему и так было не занимать, прибавляло то, что по плебисциту 2 августа 1802 г. он был объявлен пожизненным первым консулом. Итоги голосования: три с половиной миллиона за, восемь с небольшим тысяч - против.

Церковь была оставлена в покое. Понимая, что в душе папа Пий VII считает его безбожником и разбойником, Наполеон все же заключил с ним в июле 1801 г. конкордат. Согласно ему, католицизм признавался «религией огромного большинства французов» - но не господствующей религией, как это было при королях. По всей стране могло свободно совершаться богослужение. Архиепископов и епископов назначал, руководствуясь своими соображениями, первый консул - папа только посвящал их после этого в сан. Епископы могли посвящать священников в сан только после того, как их кандидатуры будут утверждены правительством. Рим отказывался от претензии на все конфискованные во Франции церковные земли и имущества.

Уместно привести высказывание Наполеона: «Попы все-таки лучше, чем шарлатаны вроде Калиостро или Канта или всех этих немецких фантазеров». К этому он добавил, что раз уж люди хотят верить в чудеса, то пусть лучше ходят в церковь, чем философствуют.

Право вернуться получили все эмигранты - лишь бы была принесена присяга на верность новым порядкам. Но конфискованные имущества им не возвращались, за исключением тех, что не успели еще распродать (а таких почти не было).

Как знак высшего отличия военных и гражданских заслуг был учрежден орден Почетного легиона, существующий до сих пор.

Много лет действовала введенная Наполеоном система образования. Во главе этой сферы стояло учреждение, называющееся «Университетом». Его глава был фактически министром народного просвещения. «Университет» управлял высшими учебными заведениями и лицеями, дававшими среднее образование (начальное образование тогда еще не входило в систему государственных учреждений).

Наполеон всегда мыслил конкретно и во всем искал практическую пользу. Высшие школы при нем создавались только специальные, в которых готовили техников, инженеров, нотариусов, чиновников разного профиля (судебного, административного, финансового и других). По окончании лицея можно было, сдав дополнительный экзамен, поступить в высшую специальную военную школу или пойти на государственную службу - но и там путь к высоким чинам открывало высшее образование (подобная система была впоследствии введена в России).

Считая себя покровителем науки, Наполеон и от нее ждал конкретных результатов. Польза могла быть даже от астрономии, но вот политическую экономию он считал шарлатанством, а философия была для него опасной «идеологией».

Первый консул сам председательствовал в созданном им Государственном совете, выслушивал доклады министров, подолгу беседовал со специалистами, стараясь вникнуть во все. Помогала и уникальная память. Он поражал английских капитанов, когда рассуждал о достоинствах и недостатках их и французских кораблей. Знал о причинах падения цен на лионский бархат не хуже торгующих им купцов. Разбирая споры подвластных ему германских государей о границах их владений - мог привести историю вопроса за несколько веков.

Экономике он придавал первостепенное значение и все делал для ее развития. Всячески способствовал подготовке специалистов и развитию инфраструктуры. В области производственных отношений позволял собственникам предприятий вступать со своими рабочими в ничем не ограничиваемые «добровольные соглашения» - на деле выходило, что у трудящихся не было никакого права объединяться против эксплуатации. При Наполеоне были введены «рабочие книжки» (знакомые нам трудовые). Хозяин мог вписать туда свою характеристику работника и причину, по| которой он его уволил.

Подчинив себе множество европейских государств, он и там отстаивал интересы французской торговли и промышленности, обеспечивая привилегированное положение на их рынках французским товарам и, напротив, сбивая цены на потребное Франции сырье.

Огромную работу первый консул проделал в законодательной сфере (недаром он когда-то штудировал на гауптвахте Римское право). Свод гражданских законов, знаменитый «Кодекс Наполеона», действует и в наши дни под названием «Французского гражданского кодекса 1804 г.». По своей ясности, всесторонней продуманности этот документ не имеет себе равных.

Наполеон считал, что революция произошла не потому, что народ хотел свободы («свобода была только предлогом») - на самом деле он хотел равенства. Но равенства не имущественного, а в правах. Гарантию же прав человека Бонапарт видел в первую очередь в защищенности его собственности. С другой стороны, собственники должны стать главной опорой государства - будь то промышленники, купцы, помещики, крестьяне. Поэтому в «Кодексе Наполеона» значительная его часть отведена имущественным вопросам. Широкое освещение получили семейные отношения, отношения наследования - при этом отчетливо проявился личный взгляд Наполеона, отводившего женщине второстепенную роль и в общественной жизни, и в семье.

Была начата работа над торговым и уголовным кодексами. Но заниматься ими так же интенсивно, как гражданским, возможности уже не было. Амьенский мирный договор действовал всего год, Европа приближалась к новым, еще более грандиозным битвам.

***

Даже эта короткая пауза не была для Франции совсем мирной. Была предпринята экспедиция на Гаити для подавления там восстания негров-рабов, подвергавшихся жестокому угнетению. Предприятие это обошлось Франции во много жизней - армию нещадно губили тропические болезни. Вождя восставших Туссена-Лувертю-ра обманом заманили во французский лагерь, арестовали и переправили во Францию. Заключенный в сырую одиночную камеру, он вскоре скончался.

Наполеон был консервативен в своей колониальной политике. Декрет конвента об освобождении рабов он отменять не стал. Но в тех владениях, где он не вступил в силу из-за временного захвата их англичанами, рабство было сохранено.

У первого консула были на уме обширные колонизаторские планы. Но средств для их осуществления не хватало и в мирное время. Пришлось даже продать американцам владения в устье Миссисипи - сохранившуюся за Францией после Семилетней войны часть Луизианы. А теперь становилось не до далеких островов.

Опасения англичан оправдались - французы всячески препятствовали их проникновению на европейские рынки. Но в Лондоне сомневались, готова ли страна к новой длительной войне, к тому же без твердой уверенности, что у нее будут надежные союзники.

У Бонапарта были свои поводы для недовольства. Англичане не очищали Мальту, и по всему было видно, что Альбион не согласен, чтобы континентальная Европа стала вотчиной первого консула. Но кое-что заставляло призадуматься. Наполеон знал, сколько заказов на предметы роскоши стали получать из Англии с первых же мирных дней промышленники Лиона и других городов, сколько золота оставляют в Париже тысячи нахлынувших туда богатых английских туристов.

Но несмотря ни на что, взаимное недоверие росло. Франция наращивала армию, Англия усиливала флот.

В конце концов разыгралась сцена, после которой все стало ясно. Во время аудиенции, данной английскому послу в Тюильри, первый консул пришел в гнев и стал выкрикивать: «Итак, вы хотите войны…

Вы хотите воевать еще пятнадцать лет, и вы меня заставите эт0 сделать… Но если вы первые обнажите шпагу- знайте, я последний вложу ее в ножны… Вы, может быть, убьете Францию, но запугать ее вы не можете… Мальта или война!»

Скорее всего, это был спектакль одного гениального актера. Напряженность к тому времени достигла уже такого уровня, что все сомнения были отброшены, война предрешена. Надо было только по-увесистее загрузить противника виной за ее начало. А началась она в мае 1803 г.

***

Бонапарт начал сосредотачивать огромную армию в Булони на Ла-Манше, напротив английских берегов. Сюда свозились артиллерия и припасы, здесь строились десантные суда. Покоренная Голландия и перешедшая на положение сателлита Испания готовы были предоставить свои флоты на французские нужды. Наготове были даже воздушные шары конструкции братьев Монгольфье. Булонский лагерь должен был стать базой вторжения на Британские острова. Наполеон говорил, что остается только дождаться трех туманных дней, и он будет в Лондоне.

В Англии воцарилась если не паника, то глубочайшая тревога - примерно такая же, как при ожидании испанской Непобедимой армады в 1588 г. И некоторая растерянность - никак не удавалось сплотить против Бонапарта очередную коалицию. Монархам Австрии, Пруссии, России, Неаполя он был, конечно же, поперек горла - но все они смогли уже прочувствовать его силу, а потому вежливо уходили от настойчивых и в то же время заманчивых предложений английских дипломатов. Британское правительство приступило уже к организации чего-то вроде народного ополчения.

Но Наполеон сам совершил деяние, придавшее решимости его недругам и легшее еще одним пятном на его совесть. В ночь с 14 на 15 марта 1804 г^ отряд французских жандармов проник на территорию германского герцогства Бадена и арестовал проживавшего там представителя династии Бурбонов герцога Энгиенского. Его доставили в Париж, спешно судили военным судом и расстреляли во рву Венсенского замка.

У расправы была довольно продолжительная предыстория, о которой казненный герцог скорее всего и понятия не имел. Начало ее - в Англии. Вильям Питт и министр иностранных дел лорд Гоуксбери давно знали, что вождь шуанов Кадудаль часто бывает в Лондоне, -г где встречается с братьями покойного французского короля - Карлом Артуа и Людовиком Прованским. Знали англичане и о том, что роялисты имеют в Париже разветвленное подполье и что-то затевают. Можно было догадываться, что именно: не добившись успеха в покушениях на жизнь первого консула в 1800 г., предпринять еще одну попытку и постараться действовать наверняка. А почему бы им не помочь? Как истинные джентльмены, господа британские министры говорили о «похищении», но как ни называй убийство, оно остается убийством.

Главным исполнителем должен был стать Жорж Кадудаль - этот гигант-фанатик и его товарищи готовы были на любой риск. Темной августовской ночью 1803 г. английский корабль высадил их на берег Нормандии, и вскоре они были в Париже. К услугам заговорщиков была вся роялистская подпольная сеть - с деньгами, оружием и конспиративными квартирами.

План действий разработали не какой-нибудь твердолобо-силовой (что, скорее всего, было бы лучше). Решили, что после захвата и ликвидации Бонапарта к власти должен прийти человек, на внешний взгляд политически ему близкий - который в сумятице после покушения может сойти за законного преемника. Он и призовет Бурбонов. Подходящей кандидатурой показался генерал Моро - победитель австрийцев при Гогенлиндене. Посредником в переговорах между Кадудалем и Моро стал герой революционных войн Пишегрю, сосланный Баррасом после 18 фрюктидора в Гвиану, но сбежавший оттуда.

Моро колебался: он ненавидел Бонапарта, но не хотел служить Бурбонам. Пока шли переговоры и уговоры, Фуше не дремал. Арестовали и Моро, и Пишегрю, и многих других. Кадудаль скрылся, но вскоре схватили и его - при этом он отчаянно сопротивлялся и уложил нескольких агентов полиции.

Первый консул пришел в неистовство - на этот раз определенно натуральное. На него, в собственной его столице опять вознамерились охотиться, как на дикого зверя?! А тут еще вставил словечко Талейран: «Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная». И гнев Бонапарта обрушился на герцога Энгиенского.

Перед казнью герцог написал Бонапарту письмо, но тот не успел его прочитать. А когда прочитал - сказал, что помиловал бы осужденного. Несколько дней он был зол и угрюм. Потом, правда, неоднократно повторял, что все сделал правильно - Бурбонов надо было как следует припугнуть.

Пишегрю был найден мертвым в камере - удавившимся галстуком или удавленным им. Бонапарт, отводя от себя подозрение в убийстве, иронично заявил, что у него всегда нашелся бы взвод солдат, чтобы расстрелять генерала. Кадудаля с сообщниками гильотинировали. Моро выслали из Франции - оказалось, что с Кадудалем он не встречался.

***

Сожалел ли Бонапарт о казни герцога, - если не по-человечески, то как политик, совершивший опрометчивый ход, - сказать трудно. Но он постарался извлечь из происшедшего максимальную для себя пользу. Был распущен слух, что именно герцог Энгиенский должен был взойти на престол после убийства первого консула. А раз враги намечают своих кандидатов на трон - трон надо занять. Все высшие государственные учреждения: сенат, законодательный корпус, трибунат единодушно решили, что во Франции должна быть установлена наследственная монархия. Нельзя же и дальше допускать, чтобы от жизни и смерти одного человека зависела судьба всей нации.

ПОБЕДЫ ИМПЕРИИ

Королем Бонапарт становиться не пожелал: на памяти было, как плохо они иногда кончают, да и размах не тот. Ему больше импонировал пример Карла Великого - тот короновался как император, а власть свою распространил на весь Запад. (А мы - давайте постараемся по возможности не называть больше Наполеона Бонапартом. Государей не принято именовать по фамилии. Не говорим же мы, к примеру, про Петра Великого: «Романов победил под Полтавой». Не будем уподобляться высокомерным и насмешливым англичанам, которые продолжали фамильярно величать повелителя Франции и много чего еще «Бони».)

Все неподчинившиеся пока дворы отнеслись к такому намерению резко отрицатющшгсойтя проявлением безумной гордыни. А французский народ был категорически согласен - плебисцит опять дал почти стопроцентный результат. Церемония коронации была великолепной. Для возложения императорского венца на корсиканскую голову в Париж был с почетом доставлен папа Пий VII (не Наполеону же было ехать ради та 607 * кого дела в Рим, подобно своему древнему предшественнику Карлу). К Нотр-Дам, где должен был совершиться обряд, стекались тысячи золоченых карет с придворными, генералами, министрами, кардиналами и прочими - прочими - прочими. Сотни тысяч народа взирали на происходящее восхищенными глазами.

Наполеон не был бы самим собой, если не внес бы коррективу в старинный обряд. Когда дело дошло до венчания его на царство, он выхватил из рук папы римского корону и сам возложил себе на голову (Жозефину через несколько минут он собственноручно короновал в императрицы уже не экспромтом, а по заранее составленному сценарию).

Такое вот предание дошло до нас. Когда свежекоронованный император спросил одного заслуженного республиканского генерала, как ему понравилось торжество, тот ответил: «Очень хорошо, ваше величество, жаль только, что недостает сегодня трехсот тысяч людей, которые сложили свои головы ради того, чтобы подобное стало невозможным».

***

В третью антифранцузскую коалицию вошли Англия, Австрия и Россия. Присутствие нашего отечества в этой компании отчасти связано со следующим обстоятельством. Когда в Петербурге узнали о расправе над энгиенским герцогом, молодой государь Александр I отреагировал формальной нотой протеста против нарушения суверенитета Бадена, на территории которого тот был захвачен.

В ответ на эту ноту Наполеон поручил Талейрану составить письмо, которым Александру было нанесено оскорбление, какого он не получал во всю свою жизнь и которого никогда не мог простить. В послании говорилось, что он (Наполеон) настиг на чужой территории человека, готовившего его убийство, и что если бы Александр преследовал где бы то ни было убийц своего отца, он (Наполеон) ни в коем случае не выразил бы ему своего недовольства. Это был беспардонно прозрачный намек на участие Александра в заговоре, приведшем к гибели его отца, убийцы которого преспокойно сидели не в Бадене, а в Зимнем дворце.

Наполеон, с нетерпением готовящийся в Булони к «взятию Лондона и Английского банка», 27 августа 1805 г. получил одновременно два сообщения: о выходе к нему объединенной франко-испанской эскадры адмирала Вильнева, которая должна была прикрывать вторжение на Британские острова, и о том, что русские войска во главе с Кутузовым выступили на соединение с австрийцами и следует ожидать скорого удара с востока.

Каким бы огорчительным ни было изменение ситуации, Наполеон всегда реагировал немедленно. Бросок за Ла-Манш был отложен до лучших времен, а сейчас французская армия снялась из Бу-лонского"лагеря и двинулась в Баварию, куда уже вступали войска австрийского^сенерала Мака.

***

Огромная наполеоновская армия к тому времени была разделена на семь корпусов, которые возглавляли командиры, получив шие вновь введенный маршальский чин. Это были Бернадот, Даву, Сульт, Ланн, Ней, Мармон и Ожеро - сравнительно молодые одаренные люди.

Их корпуса представляли собой вполне самостоятельные армии, обладающие собственной кавалерией и артиллерией. Но основная кавалерийская масса находилась в непосредственном распоряжении императора - ею командовал доблестный маршал Мюрат. Точно так же в центральном подчинении находилась значительная часть артиллерии.

Отдельно от всех прочих формирований существовала семитысячная императорская гвардия, набранная из опытнейших, особо отличившихся бойцов - большинство из них Наполеон знал по итальянским и египетскому походам. Они выделялись нарядными мундирами и высокими медвежьими шапками.

Телесные наказания в армии были недопустимы. Особо виновные приговаривались по суду к смертной казни или каторге, за более легкие преступления полагалась военная тюрьма. Но были еще солдатские товарищеские суды, существовавшие вроде бы негласно, но о которых все знали. Они могли, например, приговорить к расстрелу за трусость в бою - и возмездие совершалось незамедлительно.

***

Курфюрсты Баварский и Вюртембергский, великий герцог Ба-денский, позабыв о своей принадлежности к империи германской нации, поддержали французов (за это Наполеон вскоре наградил курфюрстов королевскими коронами, которые их потомки носили до 1918 г., а великого герцога отблагодарил австрийскими землями).

Наполеон считал, что один из секретов военного искусства в том, чтобы армия «жила раздельно, а сражалась вся вместе». Двигавшиеся разными дорогами маршалы точно в назначенный срок сошлись у Ульма, крепости близ Дуная, окружив там Мака. Австрийский генерал попытался перейти через Дунай и прорваться на соединение с подходящими русскими войсками, но был отбит. 19 октября 1805 г. он вынужден был капитулировать с 30-тысячной армией и огромными припасами. Всего с начала кампании французы пленили уже более 60 тысяч австрийцев.

Радость победы была омрачена печальным известием: в морском сражении у испанского Трафальгара адмирал Нельсон разгромил франко-испанский флот. Но сам был смертельно ранен в момент, когда успех был уже предрешен (с тех пор матросы разных стран но сят черные ленточки в знак траура по великому флотоводцу). Погиб и испанский командующий. Французский адмирал Вильнев попал в плен. Англия наконец-то вздохнула свободно. «Нельсон заслонил своей грудью Англию» - слова Уинстона Черчилля.

Но не в обычае Наполеона было подолгу горевать. К тому же он уже решил, что морская стихия теперь у него на втором плане. На суше же предстояло иметь дело не только с австрийцами, но и с русскими - единственными, кто пока что довольно успешно противостоял французскому оружию.

Император двинулся вдоль Дуная прямо на Вену, куда вступил 13 ноября, окруженный своей гвардией. Он поселился во дворце своего сбежавшего коллеги Франца - Шенбрунне. Тот послал Наполеону письмо с предложением о перемирии, но последовал отказ.

Следующий тяжелый удар французская армия нанесла по Кутузову. Русские с упорными боями, в которых потеряли до 12 тысяч человек, отошли к Ольмюцу. Там уже находились два императора: Александр I с гвардией и подкреплениями и Франц с оставшимися австрийскими частями.

Александр надеялся, что вскоре к союзникам присоединится Пруссия (перед прибытием в действующую армию он встречался в Берлине с королем Фридрихом Вильгельмом и заручился его обещанием). Ничего не смысля в военном деле, молодой русский государь рвался в бой.

2 декабря 1805 г. на холмистой равнине близ деревни Аустерлиц произошло знаменитое сражение, известное как «битва трех императоров» - французского, российского и австрийского.

Наполеону желательно было, чтобы союзники атаковали первыми, и он мастерски разыграл свою неуверенность: за день до битвы приказал аванпостам отступить. Более того, он послал Александру предложение о личной встрече. От свидания русский император отказался, но направил к Наполеону молодого свитского генерала Долгорукова. Тот вел себя с повелителем французов, как Наполеон сам потом со смехом рассказывал, будто с боярином, которого царь повелел отправить в Сибирь. Он ему подыгрывал: во все время встречи изображал смущение и как бы через силу отклонил предложение очистить Италикз в обмен на перемирие.

Схватка стала неизбежной. Наполеон рассчитал, что атакован будет его левый фланг: было очевидно, что если противник сумеет добиться здесь успеха, то получит все шансы отрезать французскую армию от дороги на Вену. Он мыслил за неприятельских генералов - и оказался прав. $ en НИ^ *

На союзном военном совете осторожного Кутузова не слушали, и все вышло по-наполеоновски. Французам пришелся на руку еще и густой утренний туман: наступая, союзники не могли отчетливо различать расположение и перемещения вражеских войск. Атакованный левый фланг французов, которым командовал Даву, стоял твердо. Тем временем Наполеон с основными силами обошел русских и австрийцев и подверг их шквальному артиллерийскому огню и атакам конницы. Началось отступление, перешедшее в бегство.

Личная конная гвардия Александра - кавалергарды доблестной атакой на французскую кавалерию смогли как-то прикрыть отступление. Большинство их полегло в рубке, но такой ценой они спасли немало жизней, не дав вражеской коннице наброситься на бегущих.

Все же потери были страшные. Наполеон умело расположил свою артиллерию на высотах, и она непрерывно обстреливала поток людей, плотной массой теснящихся на дамбе между двух прудов. Кто-то решился пойти по неокрепшему льду, примеру последовали. Французские ядра стали ложиться и сюда, многие утонули.

20 тысяч человек попало в плен. На поле боя осталось около 15 тысяч убитых и раненных русских и австрийцев и почти вся их артиллерия. Французы потеряли 8 тысяч. Победителям достался огромный обоз с припасами. По приказу Наполеона из в атаку (Жерико) Офицер конных егерей, идущий захваченных пушек была отлита высоченная чугунная колонна, украсившая Вандомскую площадь в Париже. Он всю жизнь гордился этой победой. В честь нее во французской столице была также заложена всем известная Триумфальная арка (завершена в 1837 г.).

Русский и австрийский императоры, придя в себя, согласились, что дальнейшая борьба бессмысленна. Наполеон принял попросившего о встрече Франца у себя в лагере, разговаривал с ним вежливо. Он потребовал, чтобы русские немедленно оставили пределы Австрийской империи и сам определил маршрут их передвижения. Да лее заявил, что переговоры о мире будет вести только с австрийцами. Ничего не оставалось, как на все согласиться. Третья коалиция прекратила свое существование.

***

Мир обошелся Австрии дорого. Пришлось распрощаться с Венецией и другими еще остававшимися у империи владениями в Италии и на Адриатике. Наполеон имел на них не только право победителя, но отчасти и формальное (с большой натяжкой): принимая императорский титул, он произвел себя еще и в итальянские короли. Контрибуция была определена в 40 миллионов. Австрия становилась французским союзником.

Заодно решили вопрос по поводу неаполитанских Бурбонов. Тамошняя королева Мария Каролина, родная сестра Марии Антуанетты, не скрывала своей ненависти к Франции и персонально к Бонапарту. Однажды она прямо заявила его посланцу, что мечтает о том, чтобы ее королевство оказалось спичкой, от которой разгорелся бы большой пожар (подразумевалось, что он спалит крамольных французов). Дипломат тонко заметил царственной даме: «Но сообразите, ваше величество, что спичка всегда сгорает прежде всего, даже независимо от того, чем закончится пожар». Спичка сгорела, не устроив никакого пожара. В королевство вошли французские войска, Бурбоны бежали на Сицилию, занятую англичанами. Неаполитанским королем Наполеон назначил брата Жозефа.

Опять несметные толпы парижан встречали своего кумира, когда он 26 января 1806 г. въезжал в Тюильрийский дворец. Все участники похода были щедро награждены. Во дворце начались блестящие празднества - вокруг Наполеона складывалась придворная жизнь, подобающая императору.

Вскоре появился еще один повод для радости. Пришло известие, что скончался хронический ненавистник Франции Вильям Питт (в последнее время снова возглавлявший британский кабинет), и что многие его соотечественники склоняются к миру. В Париж прибыл для переговоров лорд Ярмут, посланецхнового премьера Фокса.

***

Пока это были только предварительные контакты, но уже можно было быть почти уверенным, что в континентальные дела Англия до времени вмешиваться не будет. Наполеон решил, что пора привести в полное подчинение Пруссию.

* 613 *

Предварительным шагом, важным и самим по себе, было создание Рейнского союза германских княжеств. 12 июля 1806 г. шестнадцать их государей подписали соответствующий документ и избрали французского императора своим протектором. Они обязались выставить по первому требованию 63 тысячи солдат. В качестве поощрения Наполеон распорядился, чтобы подопечные включили в состав своих владений все вкрапленные в них или находящиеся поблизости мелкие княжества - а таких было множество.

После этого мероприятия Священная Римская империя германской нации, повелителем которой все еще считался обладатель венского престола, потеряла всякий смысл. По предложению Наполеона император Франц отказался от своего титула и стал именоваться императором Австрии. Участники Рейнского союза вышли, разумеется, из-под его давно уже чисто номинального ведения.

В начале октября 1806 г. французская армия вторглась в союзную Пруссии Саксонию. Пруссия решила принять вызов. Ее дворянство было изрядно задето тем, что Наполеон не раз уже выказывал пренебрежение к их стране. Буржуазия страдала от его внешнеэкономических мер. Прусское правительство обнадеживалось тем, что вслед за Питтом 13 сентября 1806 г. скончался его преемник Фокс, сторонник мира с Францией. Стало ясно, что заколебавшийся было российский император Александр I теперь уж точно на мировую с Наполеоном не пойдет. Пруссия могла рассчитывать на внешнюю поддержку.

В стране произошла вспышка национального чувства. Полки выступали в поход, распевая патриотические песни, женщины осыпали их цветами. В Берлине сама королева Луиза приветствовала своих воинов, стоя у дороги.

Но Наполеон разделался с Пруссией всего за месяц. Разыгравшееся 14 октября 1806 г. на огромном пространстве сражение, известное в истории как Иена-Ауэрштадтское, по сути представляло собой две битвы, в которых корпуса наполеоновской армии самостоятельно осуОфицер карабинеров ществляли сложнейшие маневры. (Жерико) Пруссаки были разбиты, особенJ. -+Щ=*п% 614 * но большие потери они понесли при беспорядочном бегстве - преследующая их французская кавалерия не знала пощады. В схватках погибли принц Людвиг и герцог Брауншвейгский.

Смятенные толпы отступающих с обоих полей битв перемешались под Веймаром, и после этого всю прусскую армию будто сковал паралич. Крепости сдавались по первому требованию, солдаты, как только появлялась возможность, разбегались по домам.

27 октября Наполеон въехал в Берлин. Бургомистр вышел к нему с ключами и умолял пощадить город. Император успокоил его и распорядился, чтобы были открыты все магазины и шла обычная жизнь. Из прусской столицы он руководил подавлением последних очагов сопротивления. Это не заняло ни много времени, ни много сил - только отряд генерала Блюхера бился упорно, но в конце концов тысячи его солдат были зарублены или взяты в плен на улицах Любека, куда ворвались на их плечах атакующие французы. Мощнейшая же крепость Магдебург сдалась маршалу Нею после четырех мортирных выстрелов.

Королевское семейство укрылось в Мемеле (Клайпеде). Фридрих Вильгельм отправил оттуда Наполеону письмо с выражением надежды, что он удобно устроился в его потсдамском дворце, а также с предложением мира.

Но император выдвигал условия весьма суровые. Неудивительно - он сам не ожидал, что одна из четырех сильнейших в Европе стран, с отлаженной администрацией, с сильной армией - наследницей славы Фридриха Великого, рухнет, как карточный домик.

В Пруссии Бонапарт совершил еще одно деяние, добавившее черной краски к его образу. В Иене он вознамерился покарать автора обидного для него дерзкого памфлета. Но найти его не удалось, а издатель отказался сообщить какие-либо сведения - за что был расстрелян.

***

21 ноября 1806 г. в Верлине Наполеон подписал исторический декрет о континентальной блокаде, определивший ход дальнейших событий в Европе. Он начинался словами: «Британские острова объявлены в состоянии блокады… Всякая торговля и всякие сношения с Британскими островами запрещены». Под запретом оказывалась любая связь с англичанами, даже почтовая. Подлежали немедленному аресту и английские подданные, и\нглийские товары.

Наполеон задался целью экономически удушить Англию. Лишить британскую промышленность подвоза сырья и рынков сбыта, обескровить ее. Но это можно было осуществить, только установив 1 615 НИ г жесткий контроль над всей континентальной Европой. Французские жандармы и таможенники должны были прикрыть тысячи километров ее побережья. Если уцелеет хотя бы одна брешь - Британия сможет через нее дышать, ее высококачественные изделия, ее колониальные товары растекутся повсюду. Так что подписанный документ являлся в то же время декларацией о стратегических военно-политических намерениях.

Англия же ради своего спасения должна была устанавливать возможно более тесные отношения с Россией - как единственным уцелевшим потенциальным союзником в борьбе с Наполеоном.

***

Преследуя остатки разбитой прусской армии, 28 ноября Мюрат занял Варшаву (которая отошла к Пруссии по третьему разделу Польши). Вскоре в польскую столицу прибыл и сам император. Здесь его ждали важные дела: Польша была удобным плацдармом для борьбы с Россией, а поляки могли стать существенным подспорьем в этой борьбе.

Поляки встретили французов и особенно их императора восторженно. Они были уверены, что Наполеон избавит их от невыносимого позора: от того, что их древняя страна с великим прошлым не только утратила национальную независимость, но и разодрана на три части Австрией, Пруссией и Россией. Ведь для этого есть все условия: первые две хищницы уже повержены, а разгром России - дело ближайшего времени.

Наполеон же не горел этой идеей. Осмотревшись, он решил, что в Польше ему нужен «не римский форум, а военный лагерь» (очевидно, имея в виду прежние бесконечные дебаты и свары шляхтичей на сеймах). А потому: «Поляки должны заслужить свое освобождение». Когда попробовали привлечь к сотрудничеству Тадеуша Костюшко, давнего борца за независимость Польши, а тот стал выдвигать чересчур свободолюбивые требования с демократическим уклоном, Наполеон прервал контакты. «Скажите ему, что он дурак» - так напутствовал он в последний раз своего переговорщика.

И тут в политику, как, наверное, никогда больше в жизни Наполеона Бонапарта, вторглась любовь.

Мария (Марыся - как ласково называли ее) Валевская, урожденная Лончинская, происходила из знатного, но обедневшего рода. Замуж ее выдали в шестнадцать лет за старика графа Валевского - чтобы поправить дела семьи. Белокурая, румяная, задорная красавица на балу в Варшаве сразу привлекла внимание императора.

Он послал Марысе огромный букет роз и записку, в которой прямо говорил о своих чувствах. Женщина оскорбилась. Не приняла она и дорогие подарки. Тогда Наполеон объявил ей уже совсем прямо: в обмен на ее взаимность он многое может сделать для Польши. Пани Валевская была патриоткой, и ее стали уговаривать другие, самые высокопоставленные патриоты, в том числе ее собственный муж. К тому же она отнюдь не была равнодушна к тому, чье имя гремело по всей Вселенной и кто понравился ей и без всякого вселенского грома…

Для Наполеона это чувство тоже не стало преходящей походной связью. Марыся была, возможно, второй и последней женщиной, которую он полюбил по-настоящему - первой была Жозефина (но нельзя сказать, что одна сменила другую - они как-то уживались в императорском сердце, а некоторое время и друг с другом). Она родила Наполеону сына Александра, который долгое время был министром иностранных дел во времена правления последнего французского монарха - императора Наполеона III.

В июле 1807 г. император учредил на занятой им части польской территории герцогство Варшавское. Нельзя утверждать, что оно являло собой основу будущего свободного польского государства. Скорее, это был орган управления одной из новых областей империи, призванный обеспечивать французские интересы - и все же для поляков это было уже нечто.

А за те полгода с небольшим, что прошли от первой встречи Наполеона с Марысей до появления Варшавского герцогства (ни в коем случае не будем преувеличивать взаимосвязь этих событий), произошло очень много громких событий - в прямом и переносном смысле.

***

После Аустерлица Россия и Франция не заключили ни мира, ни перемирия, и 26 декабря 1806 г. после годичного перерыва произошло первое серьезное вооруженное столкновение. Под Пултуском корпус маршала Ланна встретился с армией Л.Л. Беннигсена (одного из активнейших участников заговора против Павла I). Хотя русские ночью отступили, сражение не имело явного исхода. Беннигсен показал себя хорошим командующим, и вообще стало понятно, что теперь придется биться не с деморализованными пруссаками, а совсем с другим противником. \

Наполеон стал подтягивать подкрепления из Франции. 8 февраля 1807 г. при восточнопрусском городе Прейсиш-Эйлау (ныне Баг*? NN 617 НИ 9 ратионовск Калининградской области) две почти стотысячные армии сошлись в генеральном сражении.

Беннигсен умело расположил войска. Корпус маршала Ожеро из-за метели сбился с направления и был почти полностью истреблен артиллерийским огнем.

Наполеон во время битвы находился на городском кладбище среди своих пехотных полков. Кругом падали ядра - рядом с ним было убито несколько офицеров и солдат. Он, как мы уже знаем, не был любителем без необходимости подвергать себя риску - но сейчас, как под Лоди, как на Аркольском мосту была необходимость. Здесь был центр боя, судьба которого висела на волоске. И именно на этом участке удачной кавалерийской атакой русских удалось оттеснить. В целом битва завершилась вничью, но ночью Беннигсен отошел - очевидно, он понял, с кем имеет дело, и рассудил, что достигнутый результат уже неплох.

Это было одно из самых кровопролитных сражений того времени. Русских полегло около трети их численности, французов не намного меньше. На парижской бирже сразу упали в цене государственные облигации, хотя император прислал бюллетень, извещающий о своей победе.

Для возобновления боевых действий Наполеон решил дождаться весны. Ожидание было трудным. Большие затруднения с продовольствием, госпитали были полны больных, кругом то мороз, то грязь. Император не стал отсиживаться в Варшаве - он делил все тяготы со своими солдатами, поднимая их дух. Неустанно налаживал снабжение и проводил рекогносцировки. Небольшие стычки с противником происходили постоянно. «Я не снимал сапог в течение 15 дней. Мы - среди снега и грязи, без вина, без водки, без хлеба, едим картошку и мясо, делаем долгие марши и контрмарши… бьемся обычно штыковым боем под картечью, раненных везут в открытых санях на расстояние 50 лье» - писал он своему брату Жозефу, королю Неаполитанскому, в солнечную Италию.

Но из снега и грязи он эффективно управлял подчиненной ему доброй половиной Европы, постоянно получая донесения и рассылая инструкции министрам, маршалам, наместникам и послам. Под его контролем были все сферы жизни: и береговая охрана, и устав института для офицерских дочерей, и литературные взгляды журналов, и отчеты министерства финансов. На дипломатическом поприще ему удалось ловко составленными посланиями побудить турецкого султана поинтенсивнее вести войну против России. Это отвлекло значительную часть русских сил. В свою армию Наполеон все шире стал привлекать контингенты из подвластных ему стран, и даже независимая пока Испания прислала ему 15 тысяч солдат.

Русские страдали еще больше. Для поднятия духа народа и армии «появилось послание ко всем православным христианам от их духовных пастырей, в котором сообщалось, что Наполеон есть предтеча антихриста, что он - исконный враг веры Христовой, создатель еврейского синедриона, что он в свое время отрекся от Христа и продался Магомету.. " что войну с Россией он затеял и ведет с прямой и главной целью разрушить православную церковь» (Е.В. Тарле).

Когда стало пригревать весеннее солнышко, Наполеон привел свою армию в полную боевую готовность. Но Беннигсен, переоценив свои силы, в начале июня сам перешел в наступление. К тому же подталкивал его и император Александр, прибывший в район боевых действий.

Очередное генеральное сражение произошло 14 июня 1807 г. при Фридланде у реки Алле. Беннигсен опрометчиво сосредоточил большую часть своей армии в ее излучине. Наполеон таких ошибок не прощал. Но битва была жаркой, русские не только гибли сами, но успели нанести большой урон врагу -\- пока Наполеон массированным ударом не опрокинул их в реку. Кому-то повезло оказаться около пе реправ, но большинство спасалось вброд или вплавь под страшным огнем орудий. Убитыми, раненными и пленными русские потеряли 15 тысяч человек. Французские потери тоже были немалыми.

Беннигсену удалось стремительным броском увести свою армию за Неман. А Наполеон, достигнув этой границы Российской империи, переходить ее не стал. На аванпосты Мюрата было доставлено предложение Беннигсена о перемирии. Его немедленно доставили Наполеону, и тот согласился. Военные действия прекратились.

***

И Александр, и все русские военачальники были в полной растерянности. Великий князь Константин, бившийся с французами еще в суворовских походах, и до Фридланда говорил брату, что если выдать каждому русскому солдату по пистолету и приказать застрелиться - эффект будет тот же, что от продолжения войны с Бонапартом. Теперь Александр думал примерно так же.

Наполеон, видя, что отбил у неприятеля охоту меряться силами дальше, тоже не хотел продолжения. В глубь России идти не стоило: требовалась долгая подготовка, сама война могла затянуться на непредсказуемо большой срок. А он не так уж надежно захомутал пока свою империю, и Англия как была под боком, так и оставалась. Пожалуй, наступил самый подходящий момент, чтобы протянуть Александру руку и заставить его присоединиться к континентальной блокаде.

И состоялось свидание двух императоров на плоту с двумя павильонами посреди Немана близ города Тильзита (ныне Советск Калининградской области). Прусский король был тут же, рядом, на русском берегу. Ждал, что и его пригласят - но не пригласили.

После недолгих переговоров 8 июля 1807 г. был заключен Тиль-зитский мир. По нему Россия присоединялась к континентальной блокаде - большего от нее и не требовалось. Наполеон выказывал Александру повышенное дружелюбие («мой брат Александр» стало отныне постоянным обращением), русский государь старался быть не менее любезным. В договоре были и секретные пункты, как позднее в пакте Молотова - Риббентропа. Российская империя получала свободу действий в интересующих ее регионах (вспомним, что между 1807 и 1812 г. г. держава пополнилась Финляндией после войны со Швецией и Молдавией после русско-турецкой войны). К Пруссии и ее королю у Наполеона было совсем другое отношение. Вконец потерянный Фридрих Вильгельм пошел на крайний шаг - вызвал к себе супругу королеву Луизу, чтобы она своей красотой и очарованием постаралась склонить супостата к милосердию. Наполеон встретился с Луизой тет-а-тет, аудиенция затягивалась до неприличия долго. Супруг, не выдержав, нарушил этот интим, войдя в кабинет. Наполеон потом шутил в товарищеском кругу, что если бы не это неожиданное появление - он, пожалуй, вынужден бы был оставить Пруссии Магдебург. А так - благом было уж то, что она вообще уцелела как государство. Да и то: в пункте Тильзитского договора, определявшем ее весьма урезанные границы, оговаривалось, что такая снисходительность оказывается только из уважения к его величеству императору Александру.

В отторгнутой у Пруссии Вестфалии было основано королевство, а на трон его возведен еще один брат Наполеона - Жером Бонапарт («царь Ерема», как обзывали его русские солдаты в 1812 г.). Вспомним, что в Голландии уже государил Людовик, а в Неаполе Жо-зеф Бонапарты. Подтверждалось, что присвоенные Пруссией польские земли превращаются в герцогство Варшавское. На Пруссию накладывалась огромная контрибуция, до полной выплаты которой в стране оставались оккупационные войска. Саксония присоединялась к Рейнскому союзу, ее король по совместительству был назначен варшавским герцогом.

***

После столь славных побед и удачно заключенного мира на маршалов и прочих соратников императора пролился золотой дождь. Без награды не остался никто из участников боев, причем раненные при прочих равных условиях получали втрое больше своих неповрежденных товарищей. Расплачиваться же за эти щедроты пришлось не Франции, а согнутой в три погибели Европе.

На ее миллионы невиданно пышным цветом расцвел наполеоновский двор. «Старая и новая знать, старая и новая крупная буржуазия соперничали друг с другом в блеске пиров, банкетов и балов; золото лилось рекой, иностранные принцы, вассальные короли, приехавшие на поклон, подолгу жили в столице мира и тратили громадные суммы. Это был какой-то непрерывный блестящий праздник, волшебная феерия в Тюильри, в Фонтенбло, в Сен-Клу, в Мальмезоне. Никогда при старом режиме не было такого блеска и такой громадной толпы залитых бриллиантами царедворцев дбоего пола» (Е.В. Тарле).

Раболепство подчиненных государей перед императором было самое бесстыжее. Мемуарист донес до нас такую сценку: Наполеон играет в карты, стоящий изогнувшись подле его кресла прирейнский князек, на которого император не обращает никакого внимания, ловит момент, чтобы после того, как повелитель сделает очередной ход, успеть поцеловать его руку. Смешно и гнусно? А ведь он, может быть, не только для себя, но и для фатерлянда старался.

Фуше вспоминал, что иногда Наполеон спускался в подвал Тю-ильрийского дворца, где хранился золотой запас империи, и любовался на эти несметные сокровища «с алчным блеском в глазах, который бывает у разбойника при виде награбленного».

Многие высшие сановники империи, многие первые ее богачи начинали призадумываться: а чего еще надо, не пора ли остановиться, куда же дальше? Но - делу время.

ИСПАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Понимая, что для успеха блокады надо наглухо прикрыть все европейские берега, Наполеон после Тильзита бросал самые недоверчивые взгляды на Пиренейский полуостров. Испанские Бурбоны и португальские Браганца внешне выражали преданность, но на деле не собирались полностью порывать с Англией.

Англичане же, лишившись всех союзников, ожесточились. Когда до них дошли сведения, что Дания собирается присоединиться к континентальной блокаде, английский флот подверг Копенгаген ураганной бомбардировке, а высадившийся десант захватил все датские корабли. Наполеон был в ярости - по секретному приложению к Тильзитскому договору, эти суда должны были достаться ему. И рассудил, что дожидаться сложа руки такого же налета на Пиренейский полуостров нельзя.

Сначала было осуществлено вторжение в Португалию. Беспрепятственно пропущенная через испанскую территорию армия генерала Жюно 28 ноября 1807 г. вступила в Лиссабон. Португальцы не могли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления, а их принц-регент Жуан с семьей и с двором за три дня до падения столицы уплыл в Бразилию на английских кораблях.

***

В Испании на троне восседал слабый и недалекий Карл IV (чтобы убедиться, что это так, достаточно посмотреть на портреты Гойи). Фактически правил дон Годой, фаворит его жены. Управление страной находилось в полном беспорядке, торговля, сельское хозяйство, развитая когда-то промышленность приходили во все больший упадок;

Передовые слои дворянства, буржуазия, простой народ были едины в своем недовольстве. Надежды на исправление положения связывали с наследником престола Фердинандом, тем более, что люди знали, что королева и Годой относятся к нему враждебно. И многие стали помышлять о браке принца с какой-нибудь родственницей Наполеона: тогда, заручившись поддержкой могущественной Франции, можно будет провести прогрессивные реформы. Но когда Фердинанд попросил у императора руки его племянницы - получил отказ. У Наполеона были свои планы насчет Испании: он хотел совсем изгнать оттуда Бурбонов и насадить новую династию.

Под предлогом войны в соседней Португалии и угрозы английского вторжения в страну вводились все новые французские войска, к марту 1808 г. их численность достигла уже 100 тысяч человек. Воспользовавшись обострением раздоров при дворе, командовавший ими Мюрат двинулся на Мадрид.

Узнав об этом, король, королева и Годой бежали из столицы. Но их задержал возбужденный народ. Годоя избили и отправили в заключение, а короля вынудили отречься от престола в пользу Фердинанда.

Через неделю, 23 марта 1808 г. войска Мюрата вступили в Мадрид. Поначалу испанцы встретили их с радостью, полагая, что дальше события будут разворачиваться по желанному сценарию. Но Наполеон, заявив, что берет на себя роль беспристрастного судьи, вытребовал к себе в Байонну (на юге Франции) и Карла, и Фердинанда, и вообще всех принцев.

Испанцы догадались, к чему идет дело: заполучив в свои руки Бурбонов, Наполеон установит в стране французское правление, а потом вообще присоединит ее к Франции. 2 мая в Мадриде вспыхнуло народное восстание против французов. С обеих сторон пролилось много крови, после подавления была учинена жестокая расправа над патриотами (вспомните посвященные этим событиям картины того же Гойи - в мировом искусстве мало найдется поразительнее их).

Тем временем к Наполеону в Байонну доставили королевское семейство. Полюбовавшись на бурное выяснение родственных отношений, во время которого король замахнулся на сына палкой, он объявил о своем решении: они оба должны отказаться от престола и передать ему право навести в Испании порядок по своему усмотрению. И те вынуждены были согласиться.

Расстрел испанских патриотов (Гойя)

10 мая 1808 г. Наполеон приказал своему брату Жозефу сменить неаполитанскую корону на испанскую. А в Неаполе трон занял лихой кавалерист маршал Иоахим Мюрат. Прежних испанских короля и королеву определили на жительство в Фонтенбло, а Фердинанда и других принцев - в Баланса, поблизости от замка Талейрана.

***

Казалось бы, операция проведена безукоризненно. Теперь Испания станет сырьевым придатком и монопольно французским рынком сбыта, все ее богатейшие колонии на американском континенте постигнет судьба метрополии.

Но в стране началось такое, что знай Наполеон заранее, он бы десять раз подумал, прежде чем отправить армию за Пиренеи. Повсюду разгорелась народная война, без просьб о пощаде и без милосердия. Сопротивление завоевателям было неистовым. Для примера: молодая мать приглашает к обильно уставленному столу голодных французских солдат, а когда те требуют, чтобы она сначала поела сама и на кормила младенца - с улыбкой соглашается. Через короткое время в муках умирают все: и женщина, и ребенок, и французы.

Война эта длилась долго, до 1814 г. Не все было просто: Жозеф Бонапарт созвал в Мадриде кортесы (испанский парламент), пришлая власть нашла какую-то поддержку у части населения. Но это было малозначительно.

Событие, потрясшее всю Европу и вселившее надежду в покоренные народы, произошло уже в июле 1808 г. Генерал Дюпон с 20-тысячной французской армией был окружен недалеко от Байлена в Андалусии численно меньшими испанскими силами, значительную часть которых составляли плохо вооруженные партизаны - и после боя позорно капитулировал.

Наполеон прибыл наводить порядок сам. К тому времени высадившиеся в Португалии английские войска успели занять Лиссабон. Весь юг Испании был в руках повстанцев - французы довольно уверенно контролировали только север. Императору удалось несколько выправить ситуацию. С ним прибыло значительное число поляков, которые доблестно выслуживали свободу своего отечества, убивая сражающихся за независимость испанцев (те прозвали их «адскими мучителями»).

Наполеон нанес испанцам сокрушительное поражение под Бур-госом. Но лично надолго оставаться в Испании он не мог, и вся тяжесть руководства борьбой легла на его маршалов.

Вошла в историю беспримерная оборона многолюдной Сарагосы. В феврале 1809 г. французы после двухмесячной осады ворвались в город, но их ждало отчаянное сопротивление и солдат, и всех жителей от мала до велика, даже монахов и монахинь - на каждой улочке, в каждом доме. Мало кто вышел живым из этой бойни. У маршала Ланна, объехавшего устланные телами улицы, вырвалось: «Какая война! Быть вынужденным убивать столько людей, пусть даже сумасшедших людей! Такая победа доставляет только грусть». В Сарагосе полегло 20 тыс. защищавших ее солдат и 32 тыс. мирных жителей. Особенно сильное впечатление произвели известия об этой обороне в Пруссии - там могли сравнивать поведение испанцев со своим.

Английская армия, действовавшая на полуострове, как правило, одерживала победы, особенно после того, как ее возглавил генерал лорд Веллингтон (будущий победитель Наполеона при Ватерлоо). Начал он с того, что отбил у французов португальский Опорто (те, захватив город в феврале 1809 г., учинили в нем чудовищную резню, в которой погибло около 10 тысяч жителей).

Какая доблесть! (Гойя)

Испания была постоянным источником огромных французских потерь, но и сама жертвовала гораздо большим числом жизней. Поэт-гусар Денис Давыдов справедливо сказал, что Европа обязана своим освобождением двум народам, проживающим на разных ее оконечностях - испанцам и русским.

ОПЯТЬ НА ВЕНУ

После байленского конфуза французов Австрия оживилась - она стала ускоренно вооружаться, и Наполеон понимал, что в головах как ее властителей, так и прочих обитателей забродили опасные мысли. Надо было дать понять Вене, что рассчитывать ей не на что - Франция, могучая сама по себе, имеет еще и верного союзника в лице российского императора Александра.

Назрели и некоторые другие франко-русские вопросы, и в сентябре-октябре 1808 г. в германском Эрфурте состоялась встреча Наполеона и Александра - Эрфуртский конгресс. При первом свидании государи обнялись, как старые друзья. Личностные отношения они умели скрывать, а в уме никогда друг другу не отказывали. И они были пока нужны друг другу. Как заметил историк Е.В. Тарле, «для Наполеона эти поцелуи утратили бы всю свою сладость, если бы о них не узнали австрийцы, а для Александра - если бы о них не узнали турки» (шла трудная русско-турецкая война).

Одним из «других вопросов» был тот, что Россия не слишком добросовестно выполняла свои обязательства по континентальной блокаде. Но эта проблема еще не обострилась так, как обострится к 1812 г. Можно вспомнить, что русско-шведская война, в результате которой Россия получила Финляндию, отчасти была вызвана тем, что Наполеон подбивал Александра наказать северное королевство за союз с Англией.

Пока важнее было добиться от России, чтобы она выступила вместе с Францией против Австрийской империи в назревающей войне. За это Наполеон готов был отдать ей Галицию. Впоследствии некоторые наши отечественные мыслители, особенно из славянофильского лагеря, осуждали Александра за то, что он не внял в должной мере уговорам. Но царь не мог согласиться на решительную военную поддержку Наполеона - российское общественное мнение тяжело переживало поражение в войнах, большинство считало Тиль-зитский мир если и не позорным (хотя многие считали именно таковым), то во всяком случае не почетным. Симпатий французский император не вызывал. Главное же - русская экономика несла большие потери от разрыва с Англией, особенно помещики. Они всегда, со времен Ивана Грозного поставляли ей огромное количество зерна и других сельхозпродуктов. Александр даже стал получать анонимные письма, в которых ему напоминали о судьбе отца.

Споры были порою напряженными, однажды Наполеон швырнул на пол свою треуголку и стал ее топтать. Александр принялся урезонивать: «Вы резки, а я упрям… Будем разговаривать, будем рассуждать, а иначе я уеду». Такого поворота Наполеон допустить никак не мог - он означал бы полное отсутствие единства. И согласился хотя бы на чисто внешнюю военную демонстрацию России в случае конфликта.

Так что расстались если и не так тепло, как встретились, то все же с новыми изъявлениями дружеских чувств. Другое дело, что не все теперь в эту дружбу верили. В первую очередь сами государи. Александр убедился, что Наполеон вовсе не склонен видеть его «повелителем Востока», как о том договаривались в Тильзите. Французский император, проводив Александра, был явно не в духе и задумчив.

* 627 - 5

Встреча ознаменовалась тем, что Талейран в первый раз по-крупному продал своего повелителя, за подобающую плату снабжая Александра советами о наилучшей линии поведения. В частности, он рекомендовал твердо противостоять претензиям Наполеона на гегемонию в союзе. Впоследствии Талейран утверждал, что делал это не за деньги, а исключительно ради блага Франции, которую властолюбие ее императора неотвратимо вело к катастрофе. Тайные переговоры с царем он начал с такой преамбулы: «Русский государь цивилизован, а русский народ не цивилизован, французский государь не цивилизован, а французский народ цивилизован. Нужно, чтобы русский государь и французский народ вступили между собой в союз».

За Талейраном и раньше водилось уже всякое, но все больше по части воровства и взяточничества. Неспроста Наполеон после Тильзита отстранил его от руководства министерством, хотя ему по-прежнему принадлежала ведущая роль при определении внешней политики.

Вернувшись в январе 1809 г. в Париж из Испании, император в присутствии всех сановников обрушился на великого дипломата: «Вы - вор, мерзавец, бесчестный человек, вы бы предали своего родного отца!» Потом - прочее подобное, а в конце: «Почему я вас до сих пор не повесил на решетке Карусельной площади? Но есть, есть еще время это сделать! Вы - дерьмо в шелковых чулках!» Если бы Наполеон знал все, он наверняка бы не преминул это сделать.

***

Австрия действительно готовилась к войне. В 1805 г. от нее были отторгнуты огромные территории, на которых проживала пятая часть населения и с которых поступала примерно такая же часть государственных доходов, ее лишили прежнего имперского величия. Это был слишком тяжелый удар по национальному самолюбию. А еще Австрия могла теперь уповать на то, что Наполеон одной ногой увяз в Испании и не сможет бить в полную силу.

Но император провел дополнительный набор во Франции, что увеличило его армию на 100 тысяч солдат, еще 100 тысяч предоставили германские вассалы. Итого у него оказалась в наличии 300-тысячная армия, которую он мог бросить непосредственно на Австрию (еще 300 тысяч, причем лучших, воевали в Испании, 180 тысяч он держал в Италии, куда было вероятным вторжение австрийцев).

Австрия также мобилизовала все, что могла. На этот раз заодно с венским двором были и венгерские дворяне - они боялись отмены крепостного права в их землях, что было очень вероятно в случае победы Наполеона (в 1780-е годы им с трудом удалось отстоять свои владения от прогрессивной крестьянской реформы императора Иосифа II).

14 апреля 1809 г. австрийская армия, которой командовал эрцгерцог Карл, давний знакомец Наполеона, вторглась в Баварию. Там и произошло первое большое сражение. Австрийцы отошли, но дрались они храбро, совсем не как в прошлую кампанию. Однако спешно прибывший к армии Наполеон показал, что он все тот же. Под его руководством за пять дней было одержано пять побед в больших битвах, а эрцгерцог Карл отброшен за Дунай. При штурме Ре-генсбурга Наполеон получил ранение в ногу. С него сняли сапог, наскоро обработали и перевязали рану, и он тут же опять был на коне, запретив сообщать кому-либо о случившемся.

Преследуя противника, император также перешел Дунай. Битва 3 мая при Эберсберге была ужасной. Она проходила как на подступах к городу, так и в нем самом, и Наполеон приказал поджигать дома. В пламени погибли тысячи жителей, едва ли не половина населения. «Мы шли по месиву из жареного человеческого мяса» - вспоминал французский кавалерийский генерал. У лошадей увязали копыта.

13 мая Наполеон был уже в Вене, которую австрийцы сдали без боя. Но Карл опять перешел Дунай и сжег за собой мосты.

У Асперна французы стали быстро наводить переправы, вскоре значительная часть армии во главе с маршалом Данном была на противоположном берегу. И в этот момент эрцгерцог обрушился на нее всеми своими силами. В разгар сражения, когда Ланн повел кавалерию в решительную атаку, переправа, наведенная по отмели, подломилась. Прекратился подвоз артиллерийских зарядов. Наполеон приказал немедленно отступать. Отходить пришлось с боем - австрийцы наседали, нанося французам большие поте% »Н 629 ри. Маршалу Ланну ядром раздробило обе ноги. Он умер на руках у императора, и у того во второй раз увидели на глазах слезы.

Для Наполеона это была третья по счету личная военная неудача. Первые две были относительны: в Сирии под Акрой он по своей воле снял затянувшуюся осаду, при Прейсиш-Эйлау после неопределенно закончившегося боя русские ночью все же отошли. Теперь же налицо были и отступление, и очень чувствительные потери.

***

Узнав о поражении французов при Асперне, Европа снова обна-дежилась. Австрийский двор, эвакуировавшийся из Вены, настраивался на продолжение упорной борьбы. В Пруссии гусарский майор Шилль со своим полком начал партизанскую борьбу против оккупантов, в тирольских горах стали действовать повстанцы под предводительством Андреаса Гофера (к августу 1809 г. он стал фактически правителем Тироля. Но в 1810 г. восстание было подавлено, сам Гофер захвачен и расстрелян. В Пруссии Шилль погиб в бою). Неспокойно было в Италии, где тоже много гор.

Осмелел и папа римский, объявив, что поражение под Асперном это кара небесная Бонапарту за все его дела. Но тот обрушил на Пия VII свою кару: подписал декрет, по которому Папская область становилась французским владением. Самого папу под конвоем доставили на юг Франции.

5 июля Наполеон наконец переправился через Дунай - не там, где его ожидал эрцгерцог Карл. У местечка Ваграм сразу завязалась знаменитая двухдневная битва. Оба противника обладали мощнейшей артиллерией - гремело более тысячи орудий. И французы, и австрийцы бились ожесточено, несколько раз казалось, что император близок к новой неудаче. Судьбу сражения решил корпус Макдональдс, незадолго перед тем подошедший из Италии. Выстроившись огромной колонной - километр по фронту, французы двинулись прямо на центр австрийской позиции. На них сосредоточила огонь вся неприятельская артиллерия, ядра пробивали страшные бреши в плотных рядах - но оборона была прорвана. В прорыв устремилась кавалерия Мюрата, в дело вступили резервы. К вечеру 6 июля разбитые австрийцы были отброшены.

Потери их были огромны - до 37 тысяч человек убитыми, раненными и пленными, хотя значительная часть армии все же сохранила строй. Французы потеряли меньше, но тоже очень много.

Купленная дорогой ценой победа оказалась решающей - уже 11 июля австрийский император Франц предложил перемирие. Напо леон ответил согласием, но потребовал: все территории, на которые успела вступить хотя бы небольшая французская часть, австрийцами очищаются и они становятся залогом вплоть до заключения окончательного мира. Посланец Франца князь Лихтенберг условия принял.

Договор, заключенный в Шенбрунне, был тяжек для побежденных. Австрия уступала новые земли: на юге - в Италии и на Адриатике, на западе и на востоке - в Галиции. После настоятельных просьб была снижена контрибуция, но в том, что Австрия не может иметь более чем 150-тысячную армию, Наполеон был неумолим.

Обосновавшись в Шенбрунне во дворце австрийских императоров, он часто устраивал там смотр своей гвардии. Подивиться на это зрелище, а главное на нового «потрясателя вселенной», собиралось множество венцев. 12 октября охране лишь в последний момент удалось схватить хорошо одетого молодого человека, державшего в руках прошения. Под одеждой у него нашли длинный оточенный кинжал. Он оказался саксонским студентом Штапсом.

После смотра император имел с ним короткую беседу. На вопрос, за что он хотел его убить, саксонец ответил: «Я считаю, что пока вы живы, ваше величество, моя родина и весь мир не будут знать свободы и покоя». В конце Наполеон спросил, будет ли он опять покушаться на него, если получит свободу. После долгого раздумья Штапс честно признавался, что да. Вечером он предстал перед военно-полевым судом, а на другой день был расстрелян.

Россия, следуя достигнутой в Эрфурте договоренности, предприняла во время этого конфликта некоторые реальные шаги. Ее войска придвинулись к австрийской границе, а кое-где и пересекли ее - чем отвлекли часть австрийских сил. За это Наполеон наградил союзницу одним пограничным округом в Галиции.

НА ПИКЕ МОГУЩЕСТВА?

Наполеон стал чувствовать, что ему уже сорок. При такой напряженной жизни - немало. И не раз ^же он глядел в глаза смерти в сражениях или она дышала ему в затылок, поигрывая кинжалом. Пора было подумать о наследнике. Увы, любимая женщина и жена Жозефина так и не сделала его отцом хотя ее сын от первого брака Евгений всегда был при дворе. А еще - теперь ему, императору пол-Европы (и даже больше) не мещало бы иметь супругу познат-нее, чем вдовая генеральша-креолка./ * ы 3

«У политика нет сердца, а есть только голова» - так успокаивал он Жозефину, когда оформлял развод. 15 декабря 1809 г. протокол развода был подписан - при этом акте присутствовали все высшие сановники и все члены императорской семьи. Отставная императрица удалилась в подаренный ей загородный дворец, куда бывший муж каждый день присылал сердечные письма. Ей было назначено ежегодное содержание в 3 миллиона франков. Папский престол поторопился утвердить акт.

Сначала Наполеон стал присматривать невесту при дворе русского императора - у того было две сестры на выданье. Но Екатерину поспешно сочетали с Георгом Ольденбургским, а насчет младшей - Анны, от Александра пришел вежливый отказ: сам он, конечно, почел бы за честь породниться, но девица очень уж молода - 16 лет, ей императрица-мать Мария Федоровна не разрешает. На самом деле слишком непопулярен был жених среди российской знати, да и невеста пришла в ужас от такого предложения.

Тогда удостоили чести только что разгромленного императора Франца - остановили выбор на его дочери Марии Луизе. В Вене первым был «за» министр иностранных дел и фактический глава правительства князь Меттерних. Его слова оказалось достаточно, чтобы совет высших сановников тоже высказался в пользу этого брака. Император Франц внял общему мнению и известил Наполеона о своем согласии.

Обряд совершили, согласно старинному аристократическому обычаю, в два этапа. В Вену прибыл маршал Бертье, который 11 марта 1810 г. в соборе Святого Стефана замещал жениха. После чего не-довенчанная невеста отправилась в Париж.

Император встретил ее еще на подъезде, в Компьене. Они увиделись впервые, и вряд ли Мария-Луиза превзошла ожидания жениха. Несмотря на юный возраст (19 лет), она была тучна и неуклюжа. Но миловидна и добродушна. Очевидно, достоинства пересилили недостатки: Наполеон предложил устроить брачную ночь здесь же, не дожидаясь церковной или гражданской церемонии с личным его участием. Молодая не стала возражать, хоть и была воспитана в строгой католической традиции. К числу ее достоинств относилась хорошая чувственность.

Поговаривали, что впоследствии Наполеон в тесном дружеском кругу называл жену «моим толстым животным», - но будем надеяться, что он при этом был выпивши, и куда больше свидетельств того, что он был добр и внимателен к ней. Первые три месяца он почти что ни на шаг не отходил от новой императрицы. Она оказалась

Покои императора во дворце Фонтенбло (стиль ампир) музыкальна: хорошо играла на рояле и пела. Было им и о чем поговорить - оба любили книги. Она пыталась научить его как следует танцевать, а он ее - верховой езде. В марте 1811 г. Мария-Луиза родила еще одного маленького Наполеона - наследника престола. Которому не суждено было занять императорский трон, но венценосной особой он стал уже при рождении: обрадованный отец наградил его титулом Римского короля.

В Петербурге не очень радовались чужому счастью: там понимали, что такое сближение Франции и Австрии делает Россию менее нужной Наполеону, а поэтому можно ожидать всякого.

***

Континентальная блокада оказалась затеей и сложной, и трудноисполнимой, и неоднозначной по последствиям. Ей радовались хозяева отдельных отраслей промышленности, в первую очередь металлургической, избавившиеся от английской конкуренции - но даже среди буржуазии недовольные численно преобладали. Текстильщикам, например, нужны были хлопок и красители, а производители предметов роскоши и бархата с тоской вспоминали, как расхватывали их товар богатые англичане после Амьенского мира. Практически все европейское население страдало от прекращения подвоза кофе, какао, чая, множества дешевых изделий английской промыш

633

ленности - список бесконечен (нет худа без добра - за отсутствием сахарного тростника некоторые крупные французские землевладельцы попробовали наладить массовое производство сахара из свеклы - и получилось очень неплохо. Вскоре их примеру последовали русские помещики, обзаведшиеся многочисленными свекольными заводиками).

Для обеспечения контроля за побережьем требовались десятки тысяч чиновников и стражников. Но сразу выяснилось, что это не верные своему долгу небожители, а люди, весьма падкие на взятки. Если есть масса потребителей, согласных переплачивать за привычные товары, которых их лишили, и в пять, и в десять раз - кто остановит контрабандистов? Неужто, к примеру, не уговорят они жандармского офицера спокойно поспать ненастной ночкой в своем домике на берегу моря - за что он получит сумму, равную его жалованью за несколько лет?

Нарушителем самого высокого уровня был брат самого Наполеона Людовик, король Голландии. Он знал, что без сообщения с Англией грозит полный крах голландскому торговому флоту, торговой буржуазии, сельскому хозяйству - а потому не проявлял усердия при выполнении императорских декретов. В конце концов рассерженный Наполеон упразднил королевство и присоединил Голландию к Франции - но в корне это ситуацию не изменило.

Разочаровавшись в надежности таможенного щита, император перешел к мерам сугубо полицейским: по всей Европе сжигали горы контрабандных товаров, невзирая на то, что они могли быть уже несколько раз перепроданы. Конфисковывались целые торговые ряды на крупнейших ярмарках. Все это подходило под оценку английских газет: «Цезарь безумствует», а жизнь показывала, что и в огне есть брод - кто очень хотел пить кофе, тот его пил. К тому же и Англия на блокаду ответила блокадой: ее могучий флот перекрыл всю французскую морскую торговлю, сделав невозможным доступ французских товаров в Новый свет.

Блокада привела к экономическому кризису 1811 г., который не пощадил и Францию. Императору пришлось выделять многомиллионные субсидии и делать огромные государственные закупки, чтобы хоть как-то выправить положение. И тем не менее росла безработица, появилась даже угроза голодных бунтов, которых Наполеон очень боялся. Интересный момент: кризис в некоторых отраслях французской промышленности был усугублен тем, что они не выдерживали конкуренции с присоединенными к империи экономически развитыми областями, такими, как Бельгия или Чехия. * NN 634 Hs *

Поводов, чтобы Наполеон был все более сердит на Россию в связи с нарушениями блокады, хватало. Мало того, что в Англию просачивались довольно широким потоком российское зерно и сырье. Петербургское правительство не чинило никаких препятствий тому, чтобы завезенные на псевдонейтральных (например, американских) судах английские товары пересекали границы империи и растекались по всей Европе.

Россия сыграла определенную роль и в возникновении экономического кризиса. Как раз в декабре 1810 г. император Александр подписал новый таможенный тариф, по которому очень высокими пошлинами облагались все предметы традиционного французского экспорта, особенно шелк, бархат, дорогие вина.

Подозрительный Наполеон все увереннее приходил к выводу, что в Петербурге ведут против него тайную игру. Что там хотят заполучить герцогство Варшавское и Данциг. И что если уж Англия - «близок локоток, да не укусишь», то лучший способ одолеть ее - укусить Россию. московский поход

Уже в 1810 г. Наполеон начал углубленно читать книги о России. При его способностях - он наверняка переварил огромный объем информации.

15 августа 1811 г. на торжественном приеме дипломатического корпуса, явившегося поздравить императора с днем рождения, он неожиданно набросился на русского посла Куракина с упреками в неверности союзу. В конце прозвучало: «Пока секретные намерения вашего двора не станут открытыми, я не перестану увеличивать армию, стоящую в Германии!». После такой выходки можно было почти с уверенностью говорить, что война не за горами.

Наполеон решил заставить Австрию и Пруссию заключить с ним военный союз. Это ему удалось, а иначе и быть не могло - эти страны сохранили какую-никакую свободу только благодаря его милости. К тому же их государи и сами не прочь были поучаствовать в дележе будущей добычи. Только Меттерних с его прозорливостью великого политика понимал, что конец наполеоновской империи не так уж далек.

Австрия обязалась выставить 30 тысяч человек, Пруссия - 20 тысяч. Сверх того, последняя должна была осуществить огромные поставки продовольствия (в том числе 70 миллионов бутылок спиртных напитков).

635

200 тысяч человек предоставляли прочие сателлиты, такие, как итальянские государства, Иллирия, Вестфалия, государства Рейнского союза, Швейцария. Некоторые контингента должны были подойти из захваченной части Испании. В наполеоновской армии уже служило 90 тысяч поляков, князь Понятовский был назначен командующим корпусом. Бельгия, Голландия, ганзейские северогерманские города были уже включены в состав Франции, и наборы в них осуществлялись так же, как в старых ее департаментах (и в старых, и в новых от них пряталось все больше народу). Всего первый эшелон Великой армии составляло более полумиллиона бойцов, еще более ста тысяч должны были подойти позднее.

***

Полки двигались через Германию и Польшу к Висле и Неману. Сам император отбыл к своей армии 9 мая 1812 г. из дворца Сен-Клу близ Парижа в сопровождении императрицы Марии-Луизы.

В Дрездене собрались все союзные государи, чьи армии должны были обрушиться на Россию всесокрушающей лавиной. Здесь были и король Прусский, и император Австрийский с супругой (тесть и теща Наполеона). Они были не только покорны (когда повелитель выходил к ним в своей знаменитой треуголке, они все до единого стояли с непокрытыми головами), но и восторженны. В их преданность Наполеон ни на грош не верил, но по общему настрою понимал, что никто не сомневается в победе - это радовало. Задержавшись здесь на две недели, император отправился дальше, к Неману - уже без императрицы.

Чего ждал он тогда от предстоящей войны? Судя по всему, о «покорении России» в прямом смысле он не помышлял. Его задачей было поставить строптивую империю на место, нагнать страха - чтобы нигде больше в континентальной Европе не было ни слова, ни дела поперек его воли. Разбить в генеральном сражении, продиктовать свои условия из Смоленска, в крайнем случае - из Москвы (но если до этого и дойдет, то в следующем году). А потом - вожделенный бросок на Индию. «Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь помирился или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре. И скажите мне, разве недоступен тогда путь к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось это здание меркантильного величия» (т.е. Англия) - делился он своими планами с одним из приближенных.

Поляки приветствовали его с еще большим энтузиазмом, чем в 1807 г.: они были уверены, что теперь-то уж точно будут вознаграждены восстановлением государственности, включающей по крайней мере еще и Литву, и Белоруссию. Но император, весь в заботах о предстоящем походе, неодобрительно хмурился, посматривая на разнаряженных и напудренных шляхтичей, хотя те глядели на него с обожанием: «Господа, я бы предпочел видеть вас в сапогах со шпорами, с саблей на боку, по образцу ваших предков при приближении татар и казаков». Что же, отдадим господам должное - многие из них действительно взялись за саблю и сражались храбро.

22 июня Наполеон был в Литве, в Вильковышках. Там он издал приказ по армии, в котором перечислил все вины, за которые Россия должна быть наказана. Там же содержались такие примечательные слова: «Рок влечет за собой Россию: ее судьба должна совершиться. Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?… Но мир, который мы заключим… положит конец гибельному влиянию^которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы».

Переправа началась в ночь на 24 июня. Перед этим император делал рекогносцировку, выбирая подходящие места, и когда скакал по полю, из-под копыт коня выскочил заяц. Испуганный конь отпряV ЗН 637 §ф 1 нул, всадник свалился на землю - но лишь ушиб бедро. Кто-то из сопровождающих поделился тревогой, сочтя это за дурное предзнаменование. Но Наполеон отшутился.

На другой берег в российские пределы перешли старая и молодая гвардия, кавалерия Мюрата, потянулись один за другим корпуса, возглавляемые маршалами. Уцелевший участник похода вспоминал: «Перед нами лежала пустыня, бурая, желтоватая земля с чахлой растительностью и далекими лесами на горизонте». Далее мемуарист утверждает, что эта картина уже тогда показалась ему зловещей. Как знать - может, уже показалась, а может, еще нет. не**

Не будем слишком подробно говорить об этой войне. В конце концов, мы привыкли считать, что «гроза двенадцатого года» - это в первую очередь наша история, а не чья-либо еще, пусть даже французская. Ограничимся (если удержимся) рассмотрением несколько схематичным.

Русских генералов Наполеон ставил невысоко. Хорошим военачальником (хоть и не очень умным) считал Багратиона, с большими оговорками выделял Беннигсена - но знал, что оба они в настоящее время на вторых ролях. Кутузова, несмотря на то, что разбил его под Аустерлицем, ценил за хитрость и осторожность - но Кутузов вообще был не у дел. О Барклае-де-Толли ничего конкретного Наполеон не знал, а потому думал, что он вряд ли выделяется из общего среднего уровня (про покойного Суворова генерал Бонапарт в свое время говорил: «У него есть сердце великого полководца, но нет его ума». В устах весьма чувствительного к чужой славе человека, это уже похвала).

До Вильно Великая армия дошла, практически не встретив сопротивления, если не считать нескольких перестрелок с казаками. Сюда к Наполеону прибыл посланный императором Александром генерал Балашов с последним предложением о мире, но встретил решительный отказ, причем высказанный в тоне резком и высокомерном. Французский император считал, что переговоры будут уместны только после большого сражения, которое он несомненно выиграет - а тогда и разговор будет другой.

У Наполеона были основания чувствовать свое превосходство: его армия была как минимум вдвое сильнее противника. Несколько расстроили его только донесения разведки, что русские поспешно покидают пресловутый Дрисский лагерь, в котором их армия, напротив, должна была сосредотачиваться (по заранее составленному пла ну иностранного специалиста Фуля). Тут бы он всех наших и прихлопнул.

Русская армия отступала двумя колоннами: одной, большой командовал Барклай, другой Багратион. За Барклаем Наполеон двинулся с главными силами сам, против Багратиона отрядил маршала Даву и своего брата вестфальского короля Жерома («царя Ерему»). Два корпуса (где преобладали австрийцы и баварцы) Наполеон выделил для действий на северном фланге с угрозой столице российской империи - им противостоял корпус Витгенштейна (которого потом иногда именовали «спасителем Петербурга»). На южный фланг были отряжены две дивизии - чтобы встретить русские войска, освободившиеся после поспешно заключенного с Турцией мира и теперь спешащие на подмогу основным силам (армия Чичагова).

У Багратиона ситуация была сложнее некуда, он почти неизбежно должен был попасть в гибельное окружение. Однако «царь Ерема», мужчина самоуверенный, но ума не великого, с заданием не справился, и Багратион выскользнул из мешка.

Отступление наших колонн прикрывали отряды Остермана-Тол-стого, Раевского и других генералов, не раз вступавшие в тяжелые неравные бои. На подступах к Смоленску солдаты Раевского бились так отчаянно, что один из лучших наполеоновских маршалов Ней едва не угодил в плен.

У Смоленска две части русской армии соединились, но генерального сражения, которого так желал Бонапарт, Барклай-де-Толли, несмотря на протесты Багратиона, не принял. Город защищали, чтобы обеспечить отход на восток остальных сил, корпус Дохтурова и дивизии Коновницына и принца Вюртембергского. Держались они с такой отвагой, что Наполеон обрадовался было, решив, что перед ним вся русская армия.

Штурм города продолжался двое суток, 16 и 17 августа. В ночь на 18-е все окрестности сотряслись от страшных взрывов и озарились пламенем пожарища. Русские, оставляя Смоленск, взорвали пороховые склады и спалили часть города. Офицеры силой выгоняли из него солдат, не желавших оставлять позиции.

Наполеон, объезжая улицы, заваленные трупами и брошенными на милость победителя раненными, по одним свидетельствам, был мрачен, по другим (например, одного из самых близких к нему людей - дипломата Коленкура) - в приподнятом настроении. Противоречивость источников - дело обычное, но ведь и люди, особенно такие, как корсиканец Наполеон Бонапарт, переменчивы. Так что не будем вдаваться в изыскания, почему у одного мемуариста император, вернувшись к себе на квартиру, отстегнув саблю, бросает ее на

639

стол и произносит: «Кампания 1812 года окончена»; а у другого заявляет окружающим: «Через месяц мы будем в Москве, а через шесть недель будем иметь мир».

Дальнейшие события показали, что, конечно же, ему стоило закрепиться на этом рубеже, и, подтянув подкрепления, спокойно подготовиться к кампании будущего года, когда он мог бы выбирать, куда двинуться - на Москву или на Петербург. Но Наполеон не был бы самим собой, если бы смог стерпеть, что русская армия опять оторвалась от него, а он так и не дал ей генерального сражения. Значит - опять вдогонку.

Но и Россия уже зароптала: сколько еще родной земли, сколько еще городов можно оставлять врагу? Барклая, главнокомандующего соединившейся армии, в Петербурге в открытую обвиняли в измене. Оттуда не видно было, насколько неравны силы, и там не могли понять, что Барклай-де-Толли действует единственно возможным образом.

Однако не видели этого и боевые соратники. Из штаба Багратиона писали в столицу: «Министр ведет гостя прямо на Москву» (Барклай был одновременно военным министром). Атаман Платов после сдачи Смоленска в глаза сказал командующему следующие слова: «Вы видите, - я одет только в плащ. Я никогда не надену больше русского мундира, так как это стало теперь позорным». И эти слова довели до самого Александра, а тот передал их состоявшему при нем комиссару английского правительства Вильсону.

Но и Наполеон уже не помышлял о полном разгроме России - за три месяца он основательно прочувствовал и масштабы страны, и стойкость ее солдат. Да и военное мастерство русских генералов - они оказались вовсе не такими бездарями, как он полагал. И еще он понял, что этот народ настроен на борьбу решительную, готов не жалеть для нее ничего: русские жгли не только села, они не пощадили и такой богатый торговый город на Днепре, как Смоленск. Чуть позже он убедится, что ему противостоит не просто решимость, но «остервенение народа», непримиримость его - от простого мужика до царя. Нечто подобное он видел в Испании - но там не было ни царя, ни сильной армии, ни вообще государства - одни только самоотверженные мужики.

***

Русская армия, отступив немного от Смоленска по Московской дороге, дала наседавшим корпусам Нея и Даву и кавалерии Мюрата два боя - у Валутиной горы и у Лубина. Русские потеряли 7 тысяч человек, французы еще больше. Но в большое сражение эти столкновения опять не переросли - отход продолжался.

29 августа в Царевом Займище к армии прибыл новый главнокомандующий - Кутузов. Александр невзлюбил его после Аустерлица, но больше назначить было просто некого, а еще Кутузов был популярен у патриотической придворной партии, да и вообще у русского дворянства. Барклая оставили во главе его прежней армии - 1-й Западной, 2-й командовал Багратион.

Кутузова встретили криками радости, но он опять приказал отступать. Однако, зная, что Барклай все делал правильно, он в то же время прекрасно понимал, что сдать Москву без боя не позволят и ему, несмотря на русскую фамилию.

Судьбе было угодно, чтобы главнокомандующему приглянулась позиция близ деревни Бородино, на огромном Бородинском поле, через которое пробегает речонка Колоча. Он объединил обе армии в одну. Барклай в предстоящем сражении должен был командовать правым крылом и центром, Багратион возглавил левый фланг. На холмах у деревни Шевардино была создана вынесенная вперед укрепленная позиция - Шевардинский редут. В русской армии было примерно 130 тысяч человек, из них 10 тысяч ополченцев. Она располагала 640 орудиями. В войска прибыл из Новодевичьего монастыря чудотворный образ Божьей Матери Одигитрии Смоленской, перед которым был совершен всеобщий молебен.

Из всей огромной 600-тысячной армии у Наполеона осталось под рукой 135 тысяч человек. Остальные находились на боковых направлениях (петербургском, рижском и южном), охраняли тысячеверстные коммуникации, отстали, заболели, погибли или были ранены в боях. Пушек у него было немного меньше, чем у противника - 587, но он по-прежнему оставался непревзойденным мастером артиллерийского огня.

5 сентября ценой больших потерь французы заняли Шевардинский редут. Император боялся, что после этой неудачи русские опять отступят, не приняв боя. Из этого же опасения он отклонил предложение Даву совершить обходной фланговый маневр - как бы не спугнуть. Но противник, к его радости, стоял на месте. Генеральная баталия была неизбежна. Наполеон всегда жаждал боя. «Главное ввязаться, а там посмотрим», - пожалуй, основополагающий его жизненный принцип.

«День Бородина» грянул 7 сентября. Император, спозаранку изготовив свою армию, приветствовал восходящее светило: «Вот солнце Аустерлица!» ^ NN 641 НИ 9

Аустерлица не получилось. Не получилось ни Маренго, ни Вагра-ма. Разве что-то вроде Прейсиш-Эйлау, только в большем масштабе и с потерями куда более лютыми.

Известны исторические фразы, прозвучавшие в этот день или по поводу его. Наполеоновские: о том, что он не может рисковать последним резервом (гвардией) за две тысячи лье от Франции, или: «Им мало?! Добавьте им еще!» - когда на склоне дня его очень задевало, что русские не бегут под ураганным огнем, а отходят организованно и отстреливаясь. И сказанное на склоне лет: что французы заслужили в этот день победу, а русские право считаться непобедимыми. Или похвала Багратиона французским гренадерам, идущим под картечью в атаку, удерживая строй: «Браво! Браво!» Через несколько мгновений после этого от души сорвавшегося восклицания замечательный русский генерал-грузин будет смертельно ранен.

Переходили из рук в руки, скрываясь под горами трупов, Багра-тионовы флеши, Курганная высота (батарея Раевского), Семеновские флеши. Барклай-де-Толли носился на коне по передней линии, лез в самое пекло, явно ища смерти (Господь уберег). Наполеон удивлялся, почему так мало пленных, а свитские знатоки объясняли ему, что русские не сдаются, потому что привыкли воевать с турками, которые пленных не берут.

Русские несли неоправданно большие потери, стоя в резервах, которые никто не додумался отвести подальше - у нас не привыкли беречь людей. И утратили в конце концов многие важнейшие пункты обороны тоже, возможно, отчасти вследствие особенностей нашего менталитета. Западный человек, когда он в запале, на все готов ради осязаемого результата: победы, рекорда, Багратионовых флешей… Для русского более значимо духовное удовлетворение от того, что он претерпел невыносимое, запредельное. Хотя, конечно, и азартом русский человек не обделен, боевой яростью - если задеть его за живое (которое у него глубоковато). Но тоже - не без примеси «авось». Ну о чем думал (если он о чем-то думал) прекрасный командующий всей нашей артиллерией молодой генерал Кутайсов, - когда, наскоро сколотив (вместе с Ермоловым) отступающие разрозненные части, кинулся во главе их отбивать батарею Раевского?! Батарею не отбил, сам погиб… Его ли это было дело? А пушками кто будет управлять? Боеприпасы стали подвозиться неорганизованно, крупный артиллерийский резерв вообще не был задействован.

Французские пушки работали четко. Когда наполеоновская армия, наступая, захватывала новый рубеж, через несколько минут на русские войска обрушивался с него шквальный огонь. Это стремительно

Поле Бородинской битвы выдвинулась на позиции конная артиллерия (прообраз самоходных орудий), здоровенные битюги которой, впряженные в орудия, неслись напролом, давя и чужих, и своих.

Простите за эти короткие заметки - о Бородинском сражении написаны замечательные книги, сохранились проникнутые болью и гордостью воспоминания участников - с обеих сторон.

Кутузов донес о несомненной победе, ему вторит большинство наших историков. Что касается западных авторов - у кого-то читаем, что «Кутузов проиграл, но не решительно», у другого - «имел бесстыдство не признать поражения».

Но лучше довериться крупнейшему военному теоретику и историку прусскому генералу Клаузевицу, состоявшему на службе в русской армии. Во время битвы он находился при штабе Кутузова и постоянно перемещался по полю сражения. Он утверждает, что бились на равных, успех французов был не так велик, чтобы безоговорочно считать его победой. А отступать после сражения русской армии надо было обязательно: ее левый фланг опасно прогнулся, так что располагался теперь вдоль Старой Смоленской дороги, по которой и надо было уходить, пока не поздно.

Цифры потерь, соотношение потерь - вопрос более чем спорный. «Более» - потому что объявившиеся в последние годы новорусские историки в мазохистском порыве (или по более презренным мотивам) утверждают, что наши потеряли в два раза больше - это, мол, еще по минимальной оценке. Но ни один даже французский автор, при всей национальной амбициозности, не привел цифр, близких к такой пропорции. Так что вернее будет оценивать потери каждой из сторон в 40-50 тысяч убитых и раненных. А кому чьи жертвы хочется видеть меньшими, это уже зависит от личной позиции. Новорусским же - им, ясное дело, до зарезу нужно лишний раз подчеркнуть, что нашим (вернее, «этим») даже в дни величайшей славы далеко до западных образцов. Они и про вторую Великую Отечественную удумали, что Красная Армия понесла урон в 15 (!) раз больший, чем вермахт. Это что же, получается, немцы за выродки такие: почти безнаказанно нанесли противнику такие чудовищные потери и при этом ухитрились проиграть войну?

Наполеона больше всего волновали такие цифры: погибли или тяжело ранены 47 его генералов. Что же касается общих потерь - достаточно было осознавать, что они очень велики, а подкреплениям еще топать и топать.

***

Русские отходили, Мюрат преследовал. В Можайске французы обнаружили 10 тысяч наших тяжелораненых, свезенных сюда после Бородинского сражения, и добавили к ним своих бедолаг.

Наполеон быстро понял, что русские сдадут Москву без боя. Его проницательность подтвердил знаменитый военный совет в Филях, принявший, несмотря на негодование Ермолова и некоторых других генералов, именно такое решение.

В Москву, оставленную более чем половиной жителей, французы вступили 13 сентября. Происходило это не совсем так, как часто представляется по аналогии с более поздними войнами, когда на неприятелей в гораздо большей степени стали смотреть как на подлежащую уничтожению зловредную массу, а не как на представителей рода человеческого.

Враждующие стороны договорились, что французы войдут в город после того, как его покинут русские войска. При этом были накладки, не приведшие, однако, к столкновениям: замешкались где-то русские, приостановились и французы. На набережной Москвы-реки (близ нынешнего Бородинского моста) шедшего в авангарде Мюра-та довольно дружелюбно обступили донские казаки. Они восхваляли маршала, облаченного, как всегда, в необыкновенно живописный (до петушиности) наряд, за его удаль и поставили в известность, что договорились промеж собой щадить храбреца в бою. Тот, в знак признательности, раздарил донцам часы свои и всей своей свиты.

Были сцены и неприглядные. Некоторые отставшие от своих частей наши разгильдяи загуляли в покинутом городе, дорвавшись до винных погребов, и тащили из домов все, что попало. Французские драгуны гнали их прочь древками пик, а те скверно бранились и грозили кулаками. В центре столицы разрозненные отряды патриотов пытались оказать сопротивление, но оно было быстро подавлено. В кремлевском арсенале французы обнаружили огромное количество боеприпасов, которые не успели уничтожить. Одних ружей им достались десятки тысяч.

Потом был страшный московский пожар, уничтоживший весь огромный город. Дискуссия о его причинах идет уже двести лет, и, скорее всего, отчасти правы все. С одной стороны, губернатор Ростопчин, похоже, действительно оставил поджигателей - тому есть много свидетельств: их захватывали с поличным и сохранились их показания. С другой - никак не обошлось без французских солдат, дорвавшихся после сверхтяжелого похода до уютных жилищ и тех

645 НИ *

же винных погребов. Падение дисциплины в Великой армии началось сразу по вступлении в Москву. Вдобавок ко всему, в ночь на 17 сентября подул сильный ветер - а уже этого обстоятельства, как мы знаем из родной истории, часто бывало достаточно для того, чтобы «от свечки Москва сгорела» (русская поговорка).

Наполеону, обосновавшемуся было в Кремле, едва удалось выбраться из огненного ада, и он на какое-то время расположился в Петровском путевом дворце (что на Ленинградском проспекте). Обратно в Кремль он возвращался по улицам уничтоженного города.

После гибели древней столицы к Александру обращаться было бессмысленно, хотя он и до этого был настроен на войну до победного конца, во всякому случае, до полного изгнания захватчиков из российских пределов. Наполеон все же посылал уполномоченных, но их даже не пропустили в Петербург. Только маркиз Лористон имел краткую беседу с Кутузовым, но безрезультатную.

Видя, что творится с его армией, и получив известие о поражении в Тарутинском сражении - не очень крупном, но показательном, - император принял решение начать отступление. Приказ об этом был отдан 19 октября. «На добрую память» подорвали колокольню Ивана Великого, несколько кремлевских башен, хотели уничтожить Новодевичий монастырь - но совершили подвиг монахини, загасившие фитили. Насчет Ивана Великого есть сведения, что таким варварским способом хотели завладеть его золотым крестом. Этой цели достигли, а колокольня, слава богу, не рухнула.

После жаркого боя у Малоярославца (24 октября) Наполеон хоть и овладел городом, но не стал атаковать расположившуюся за ним на очень выгодных позициях основную часть русской армии. Этим он отказался от попытки прорваться на Калугу, - с перспективой выхода в богатые южные губернии. Теперь приходилось двигаться тем же путем, что и пришли - по разоренной Смоленской дороге.

Дальнейшее, вплоть до Березины, прекрасно описал Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире». Дубина народной войны, голод, холод (его не стоит преувеличивать: по-настоящему лютая стужа на несколько дней установилась уже после Березины, а потом ее сменила оттепель). Гибель большей части Великой армии, но чудесное спасение ее остатков при Березине - хотя в том спорном для историков сражении и от остатков мало что осталось (в районе переправ и в реке было обнаружено 36 тысяч тел). Но верхушка армии во главе с императором, а также гвардия плена избежали. Спорить можно до бесконечности: то ли русские генералы оказались лопухами, то ли Наполеон совершил невероятное, то ли Кутузов выстроил ему «золотой мост» - чтобы быстрее убирался восвояси (и духу чтоб не было - Михаил Илларионович западного духа страсть как не любил, и своих соотечественников хотел от него уберечь). Опять же, самое мудрое предположить, что имело место быть все. i зН 647 НИ 2

Во время отступления император получил дурные вести из Франции. 23 октября в Париже произошла попытка переворота, во главе которой стоял убежденный республиканец генерал Мале.

Он уже пытался низвергнуть Бонапарта в 1807 г., за что был помещен в лечебницу для душевнобольных. Там он тесно сошелся с другим пациентом, агентом Бурбонов аббатом Лафоном. Вместе они стали плести оттуда сети заговора и подготовили несколько фальшивых документов, в том числе прокламацию сената о смерти Наполеона в России и об образовании временного правительства.

Сбежав на волю, заговорщики предъявили эти декреты одному из командиров национальной гвардии, и тот им поверил. Следом таким же образом был обманут командир пехотного полка. Из тюрьмы было освобождено несколько оппозиционных генералов, среди них Лаори - начальник штаба высланного Моро. Лаори сразу же принял деятельное участие в событиях, арестовал министра полиции Сава-ри (сменившего в 1810 г. Фуше) и префекта парижской полиции. Сам Мале тяжело ранил коменданта Парижа Юлена. Были посланы отряды для захвата сената и правительственных зданий.

Но попытка была пресечена в то же утро генерал-инспектором полиции Паком. Заговорщики были арестованы и преданы суду. Тринадцать из них были расстреляны, в том числе Мале и Лаори. «Когда имеешь дело с французами и женщинами, нельзя отлучаться слишком надолго», - высказался император по поводу этого инцидента.

***

За Березиной был не конец кошмара - продолжение следовало. Только здесь по-настоящему взялся за дело «генерал Мороз» - до этого температура была довольно сносная. Переходы до Вильно унесли еще немало жизней. В середине декабря те, кому повезло, покинули пределы Российской империи, перейдя Неман. Поход на Москву обернулся катастрофой, стоившей «двунадесяти языкам» не менее 450 тысяч жизней. Впоследствии в своих мемуарах Наполеон оправдывался перед потомством тем, что среди погибших было не так уж много коренных французов - выходило, остальные мало что значили.

По свежим следам он откровенничал в одном разговоре: «Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ.

Обстоятельства увлекли меня. Может быть, я сделал ошибку, что дошел до Москвы, может быть, я плохо сделал, что слишком долго там оставался, но от великого до смешного - только шаг, и пусть судит потомство».

Еще один проблематичный вопрос: почему Наполеон не отменил крепостное право, почему не спровоцировал в России крестьянский бунт? Ведь затребовал же он, пребывая в Кремле, архивные материалы о пугачевском восстании. Думается, немалую роль сыграли взгляды Наполеона. Когда-то он мог (до известного предела) насаждать демократические порядки в Европе - хотя известны его презрительные высказывания о народных массах (а в Египте он и не подумал о том, чтобы облегчить положение феллахов). Теперь же он был коронованным государем среди коронованных государей, первым среди них, и мог ли он унизиться до того, чтобы поднять мужичье против своего царя? Не смог.

ПРЕДПОСЛЕДНИЙ АКТ

Наполеон оставил армию на Мюрата и поспешил в Париж вскоре после переправы через Березину, 6 декабря 1812 г. ВТюильрий-ском дворце он был уже через 12 дней. Император был не таким человеком, чтобы терзаться воспоминаниями. Надо было, исходя из создавшихся условий, решать новые проблемы. А что до катастрофы… ну что ж, ему слишком часто везло, а законы этого мира таковы, что когда-нибудь за везенье надо расплачиваться. Вот он и расплатился сполна, а теперь игра начинается по новой. О том, чтобы оставить свои амбициозные планы, он и не помышлял. Русским дорого обойдется их успех, главная заслуга в котором принадлежит не им, а их климату.

Во Франции он увидел, что настроение подавленное. Но его энергия, размах его военных приготовлений опять подняли дух нации. Люди за эти годы привыкли гордиться победами и могуществом своей страны, и эту гордость из них нельзя было выбить одним, пусть даже таким страшным, ударом. И не по-французски это - бросать своего предводителя в беде.

Наполеон располагал еще огромными людскими ресурсами. Уже к весне 1813 г. он рассчитывал иметь армию в 400-450 тысяч человек (это помимо находившихся в Испании). К тем контингентам, что не отправились с ним в Россию, а были разбросаны по вассальным странам, можно было добавить 140 тысяч новобранцев и 100 тысяч национальных гвардейцев, которых включили в действующую армию. Император опять мечтал о победах на Немане или Висле.

***

Но если в надежности французов можно было по-прежнему быть уверенным, то к другим народам это не относилось. Уже в конце русской кампании прусский генерал Йорк, шедший в арьергарде наполеоновской армии, перешел на сторону неприятеля. Король Фридрих Вильгельм поспешил от него откреститься, но можно ли было верить ему самому?

Пруссия и не думала мириться со своим национальным позором 1806 г. В сложнейших условиях французского присутствия в ней происходили большие перемены. В правительственных кругах были люди, вознамерившиеся силами одного государственного аппарата провести реформы, которые без лишних потрясений привели бы к результатам подобным тем, которых достигли французы своей кровавой революцией. Однако демократически мыслящим сановникам противостояла консервативная партия, опирающаяся на дворян-землевладельцев (юнкеров), и она возобладала. Но все же в деревне были существенно ослаблены феодальные повинности, в городах упразднены цеха, введено одинаковое для всех сословий налогообложение.

Успешной оказалась военная реформа. Наполеон разрешил Пруссии иметь армию не более чем в 42 тысячи человек. Но это ограничение обошли путем сокращения срока службы - армия стала не замкнутой организацией, а скорее центром по подготовке хорошо обученных резервистов (учить немцы всегда умели), в любой момент готовых к призыву. По сути, эта система стала прототипом введенной позднее всеобщей воинской повинности.

Не только в Пруссии, но и во многих других немецких государствах происходили перемены в общественной психологии. На смену увлечению революционными идеями стал приходить национализм. Начиналась проповедь общегерманского единства, звучали призывы к возрождению традиционных германских ценностей, далеких от либерального культа стяжательства. Великий философ Фихте писал, что «только германцы обладают искренностью, только они одни - народ нетронутый, народ по преимуществу».

В драме поэта Клейста «Арминиево побоище» прозвучал в чуть завуалированной древними декорациями форме актуальный призыв усыпить врагов мнимым дружелюбием - и перерезать всех до единого.

Особенно сильный отклик националистические идеи находили среди студенчества.

Русские войска не остановились на Немане (на чем настаивал Кутузов) - они заняли территорию герцогства Варшавского, а потом и Восточную Пруссию. Воспользовавшись этим, местное дворянство собралось в Кенигсберге на ландтаг и объявило призыв в ланд-свер - народное ополчение.

4 марта 1813 г. русская армия была уже в Берлине - французы ушли за Эльбу. Фридрих Вильгельм понял, что ему выбирать не из чего: если он и дальше будет трепетать перед Наполеоном, его или отстранят от власти русские, или свергнет собственный народ. И он набрался храбрости и объявил Франции войну. Сразу же был произведен широкий воинский набор, и через короткое время у Пруссии была многочисленная сильная армия, проникнутая духом национального освобождения.

Однако правители других германских государств были пока на стороне Наполеона.

***

Первое сражение после своего возвращения в армию Наполеон дал 13 и 14 мая под Риппахом и Лютценом. Во главе союзных русско-прусских войск теперь стоял «спаситель Петербурга» Витгенштейн. Кутузов, не выдержав выпавших на его долю на старости лет тягот, скончался в силезском городке Бунцлау 28 апреля (ст. стиля) 1813 года шестидесяти семи лет от роду.

Французы были атакованы на марше. Наполеон неустанно метался с фланга на фланг, и его армия в упорном бою добилась победы. Но ядром в грудь был убит маршал Бесьер, находившийся в то мгновение совсем рядом с императором. «Смерть приближается к нам», - вырвалось у того. Через несколько дней Наполеон был уже в Дрездене, столице Саксонии.

Меттерних после этого сражения пытался примирить Наполеона с Россией и Пруссией, увязывая его согласие с сохранением союза Австрии с ним. По его предложению, император должен был отказаться от герцогства Варшавского, от протектората над Рейнским союзом и вернуть Австрии Иллирию (словенские и хорватские земли). Наполеон отказался, заявив, что провинции надо добывать не ловлей рыбы в мутной воде, а проливая кровь. «Вы начнете с того, что потребуете у меня Иллирию, а потом вы потребуете Венецианскую область, потом Миланскую землю, потом Тоскану и этим все-таки вынудите меня сражаться с вами. Лучше с этого теперь и начать».

65/

А ведь стоило серьезно задуматься над предложением, а не наживать новых врагов. К тому времени в Испании успешно действующий Веллингтон успел занять Мадрид. Вскоре он вышел к Пиренеям. И появился еще один противник. Маршал Бернадот, как мы помним, еще в 1798 г. женился на бывшей невесте Бонапарта Дези-ре Клари (вскоре ее сестра Жюли вышла замуж за брата Наполеона Жозефа). В 1805 г. император пожаловал ему титул князя Понтекорво. А в 1810 г. шведский парламент ввиду бездетности короля Карла XIII избрал Бернадота наследником шведского престола, и он стал фактически регентом королевства (вероятно, такой выбор был мотивирован в том числе тем, что шведы хотели улучшить отношения с Наполеоном). И вот теперь Швеция была готова вступить в войну на стороне антинаполеоновского союза. Интересно, что на груди наследника престола красовалась татуировка «смерть королям» (а в 1818 г. Бернадот сам стал одним из королей под именем Карла XIV. Династия Бернадотов и сегодня царствует в Швеции).

Но Пиренеи были далеко, Швеция довольно слаба, а пока что Наполеон одержал очередные победы - в большом сражении при Бауцене и в схватке с арьергардом союзников под Герлицем.

В последнем бою произошел драматический эпизод. Противник уже отступал, но маршал Дюрок, один из самых близких Наполеону людей, сказал Коленкуру: «Вы видите, он совсем не изменился. Он ненасытно ищет битв… Конец всего этого не может быть счастливым». В этот момент срикошетившее от дерева ядро сразило провидца. Умирая, Дюрок успел пожелать императору победы и мира, а тот ответил: «Прощай, может быть, мы скоро свидимся». После этого стали замечать, что император неоправданно подвергает себя опасности.

Стараниями Меттерниха было заключено перемирие, а 28 июня 1813 г. он прибыл к императору в Дрезден. Австрийский министр понимал, что его стране невыгодна решительная победа ни одной из противоборствующих сторон, а потому надо еще раз попробовать склонить их к соглашению.

Беседа получилась более чем напряженная. Как только Меттер-них заговорил об уступках с французской стороны, Наполеон пришел в ярость. Кричал, что «будьте готовы мобилизовать миллионы людей, пролить кровь нескольких поколений и вести переговоры у подножия Монмартра», что ему «нужно оставаться великим, славным, вызывающим восхищение».

Меттерних ответил, что в покое и мире нуждается и Франция, что он видел французских солдат последнего призыва - это совсем еще дети. А кто встанет в строй, когда погибнут они? Ответ был достаточно циничен: «Вы не военный… вы не привыкли презирать свою и чужую жизнь. Что для меня значит 200 тысяч человек?».

Наполеон наговорил еще всякого. Что он действительно жалеет о погибших в России 100 тысячах лучших французских солдат (на самом деле в московском походе погибло около четверти миллиона французов), но большинство остальных были немцами (здесь он сделал презрительную гримасу, и Меттерних заметил, что не следовало бы приводить такого аргумента ему, немцу). Что он оказал Австрии великую честь, взяв в жены Марию Луизу, и что это было ошибкой с его стороны. Спросил, сколько заплатили Меттерниху англичане. Закончил же такими словами: «Хорошо, пусть будет война! Но до свидания, увидимся в Вене!».

Переговоры представителей воюющих сторон в Праге тоже ни к чему не привели, и 11 августа Австрия объявила Франции войну.

***

Теперь Наполеону противостояли войска четырех держав: России, Пруссии, Австрии и Швеции, чьи силы намного превосходили его. Общее командование над ними было доверено австрийскому фельдмаршалу Шварценбергу.

Но в это время в ставку Александра I, находившегося, как и Фридрих Вильгельм, при армии, прибыл вернувшийся из Америки французский генерал Моро, высланный туда после заговора Кадуда-ля. Пригласить его рекомендовал Бернадот. Моро был действительно талантливым полководцем. Александр, пообщавшись с ним, пожелал, чтобы он сменил Шварценберга на посту командующего.

Однако судьба распорядилась иначе. Под Дрезденом Наполеон напал на вознамерившихся овладеть городом союзников и добился большого успеха. В этой битве генерал Моро погиб. Среди солдат обеих армий возникла легенда, что Наполеон узрел изменника в подзорную трубу, весь в гневе, лично зарядил пушку - и сразил его. На самом деле французский император заприметил на неприятельской стороне группу всадников явно из числа высшего командного состава и приказал сосредоточить на ней огонь батареи. Среди этих всадников были Александр I и Моро, которому ядром оторвало обе ноги. Перед смертью он успел дать русскому царю совет: не воюйте с императором, воюйте с маршалами. В этом же сражении погиб русский генерал-майор Федор Алексеевич Луков - единственный в русской армии генерал недворянского происхождения (он был из солдатских детей). 5 -зН 653 НИ- *

Совет Моро оказался ценнейшим: Наполеон почти неизменнб побеждал в битвах, но другие его полководцы, действуя самостоя| тельно, зачастую терпели неудачи. Так, в сражении 29-30 августа при Кульме был разбит и взят в плен генерал Вандамм - это скра^ сило союзникам горечь поражения под Дрезденом. Император же и с малыми силами буквально творил чудеса. Но силы таяли - германские его части были ненадежны, не желавшие воевать немцы массами покидали ряды армии.

***

Наконец, состоялась вторая в истории «битва народов» - 16, 18 и 19 октября 1813 г. под Лейпцигом (вспомним, что первая произошла в 451 г. на Каталаунских полях в Шампани). У Наполеона была 150-тысячная армия, ей противостояло 160 тысяч австрийцев и русских под командованием Шварценберга и 60 тысяч пруссаков во главе с Блюхером. У французов было 600 пушек, у союзников 1 400.

В первый день Наполеон добился некоторого успеха против Шварценберга, а его маршал Мормон выстоял против атак Блюхера. Французы потеряли около 30 тысяч человек, союзники около 40 тысяч. Ночью к обеим сторонам подошли подкрепления, но к союзникам гораздо большие.

На следующий день убирали раненных. 18 октября Наполеон пошел в наступление с целью оттеснить противника, чтобы обеспечить себе надежный путь для отхода - союзники имели теперь двойной перевес. Бились еще яростнее, чем 16-го, но в самый разгар боя сражавшиеся на стороне Наполеона саксонцы неожиданно присоединились к неприятелю, повернули пушки и тут же открыли огонь по недавним соратникам.

Тем не менее французы, хотя и отошли к Лейпцигу, держались. Однако Наполеон понимал, что отступать теперь придется в тяжелых условиях - через город, а потом по мостам через реку Эльстер.

Отход начался в темноте и продолжался весь день 19 октября при непрерывных атаках противника. Французы, теснившиеся на улицах Лейпцига и на мостах, несли огромные потери от орудийного огня. В довершение саперы раньше времени взорвали мосты, и 28 тысяч человек, в том числе корпус Понятовского, доблестно прикрывавший отступление, оказались отрезанными. Сам маршал, получивший ранение, попытался переплыть реку верхом на коне, но утонул.

Общие потери французов за эти дни составили 65 тысяч, союзников - 60 тысяч. Это было самое кровавое побоище наполеоновских

* NN 654 *

войн, да и за всю предшествующую мировую историю с ним могли бы сравниться немногие битвы. Но Бородино было страшнее - там не намного меньше людей полегло в один день. Такого же мнения был и Наполеон, когда писал свои мемуары на острове Святой Елены.

***

Империя рушилась. Прибыли, понурив головы, братья Бонапарты - короли Жозеф и Жером. Первого выбили из Испании, второго - из Вестфалии. Одна за другой отпадали германские земли, того и гляди к ним могла присоединиться Голландия. Мюрат распрощался с императором и отбыл в свое Неаполитанское королевство. Наполеон располагал уже донесениями агентов о том, что ехал он затем, чтобы предать его. Ради того, чтобы удержаться на им же пожалованном троне, Мюрат вступил в секретные переговоры с союзниками (вспомним, что лихой кавалерист был женат на сестре Наполеона).

Император не был уже непреклонен, как прежде, не вел себя так, будто ничего не происходит. Он позволил вернуться в Рим Пию VII, испанского принца Фердинанда, пять лет прогостившего у него под охраной, отпустил в Мадрид (где тот вскоре взошел на престол и стал проводить реакционную политику).

Но драться Наполеон готовился отчаянно. «Пойдем бить дедушку Франца»,- призывал его трехлетний сынишка, с уморительной серьезностью повторяя отцовские слова. Были мобилизованы все наличные силы. Сбылось предсказание Меттер-ниха - в армию шли уже шестнадцатилетние мальчишки. Взимались экстренные налоги.

Стране жилось плохо, но не было и поползновений к восстанию. Большинство людей понимало, чем может грозить им вражеское вторжение. Буржуа опасались той конкуренции, которую составят им английские производители, дорвавшиеся до французского рынка, крестьяне боялись за свою землю, полученную во Наполеон с сыном время революции и при Наполеоне, и Марией-Луизой рабочие, хоть и утесненные императором в правах и подвергающие^ ся эксплуатации, все же не хотели отказывать себе в привычке счи1 тать себя полноправными людьми. Возвращения Бурбонов и cBopiji эмигрантов желали немногие, и мало в ком умер имперский дух.!

Тем временем опять выступил с мирной инициативой Меттер-них. В отличие от других союзных держав, Австрию устраивало, чтобы Наполеон остался у власти - ослабленный при этом ровно настолько, чтобы не быть страшным ей самой, но способный служить хорошим противовесом ее партнерам по коалиции, прежде всего России. Поэтому Меттерних прозрачно намекал им, что австрийская армия может и оставить ряды сражающихся, если не прислушаются к его советам вступить в переговоры.

С общего согласия 15 ноября 1813 г. Наполеону были направлены предложения: он прекращает боевые действия, отказывается от большинства своих завоеваний, но Франция остается в пределах, достаточно превышающих дореволюционные - включающих даже всю Бельгию и всю Голландию.

Казалось бы, чего еще желать, когда враги вот-вот переступят французскую границу? Наполеон нехотя согласился на переговоры, но приступать к ним не спешил, а вот военные приготовления вел с прежней интенсивностью. И повсюду повторяли его слова: «Погодите, погодите, вы скоро узнаете, что я и мои солдаты не забыли наше ремесло!». Люди проницательные все больше убеждались, что на мир эта демоническая натура не согласится даже у подножия Монмартра.

Наполеон тянул два месяца, пока не дождался того, чего хотел: противник сам нарушил затишье. Веллингтон перевалил Пиренеи и вступил в южную Францию, на северо-востоке союзники перешли Рейн и двинулись по Эльзасу к Франш-Конте. К тому же, уверившись в своих силах, они выдвинули новые предложения, куда менее выгодные: Франция без Бельгии, без Голландии, без Савойи. Чтобы имитировать свое миролюбие перед измученным народом, Наполеон согласился на мирный конгресс, который быстро и безрезультатно прошел в Шатильоне (Францию представлял Коленкур). Иного результата трудно было ожидать: император заявил, что скорее вступит в переговоры с Бурбонами, чем примет условия, которые ему предлагают.

В ночь с 24 на 25 января 1814 г. Наполеон отбыл к армии. Согласно его распоряжению, в случае его смерти на престол должен был взойти «Римский король» - его маленький сын. Мария-Луиза назначалась регентшей.

* 656 НИ *

Мальчика Наполеон любил так, как никого на свете никогда не любил. «Знавшие Наполеона даже и не подозревали в нем способности до такой степени к кому бы то ни было привязываться… Был ли занят император у своего стола, писал ли, читал ли у камина, - ребенок не сходил с его колен, не хотел покидать его кабинета, требовал, чтобы отец играл с ним в солдатики. 24 января… ребенок со своей деревянной лошадкой был, как всегда, около отца, и так как ему, по-видимому, надоело наблюдать возню Наполеона с бумагами, то он стал дергать отца за фалды сюртука, требуя внимания к себе. Император взял его на руки и стал подкидывать кверху и ловить. Маленький римский король был в восторге и без счета целовал отца. Но наступил вечер, и его унесли спать. В три часа ночи дежурившая в детской спальне няня увидела неожиданно вошедшего потихоньку Наполеона, не знавшего, что за ним наблюдают. Войдя, он неподвижно постоял у кровати спавшего глубоким сном ребенка, долго глядел на него, не спуская глаз, и вышел. Через минуту он уже был в экипаже и мчался к армии. Больше он уже никогда не видел своего сына» (Е.В. Тарле).

***

Союзники имели четырехкратный численный перевес, но к французской армии постоянно подходили подкрепления, а Наполеон несколько сражений провел просто блестяще. Он был энергичен, как в молодости. «Я нашел сапоги итальянской кампании!» - радостно воскликнул он однажды. Император делился планами: «В 15 дней я отброшу неприятеля к Рейну, а от Рейна до Вислы - всего один шаг».

Но не все уродились Наполеонами, а того, кто уродился, на все направления не хватало. Враги были повсюду, а у маршалов не получалось действовать так же успешно, как их император. Союзники были настроены решительно, Россия, Пруссия, а теперь и Австрия готовы были бросать в бой все новые сотни тысяч людей, Англия не жалела фунтов стерлингов. Да и на поле боя английский полководец Веллингтон, наступая с юга, уже шел на Бордо.

Роковую свинью своему господину подложил Талейран, давно уже продавшийся врагам. Его эмиссару удалось проникнуть в лагерь союзников, и тот передал Александру его совет: надо срочно двинуть войска прямо на Париж, а не биться с Наполеоном по всей Франции. В столице можно будет в спешном порядке провозгласить низложение императора и восстановить Бурбонов.

Это был смелый и опасный в военном отношении ход: Наполео! оставался в тылу и на фланге рванувшей к Парижу армии. Но, при кинув, пришли к выводу: императору не поспеть на выручку своей столице. I

В рейд двинулась 100-тысячная армия. У Фер-Шампенуаза ей попытались заступить дорогу маршалы Мармон и Мортье с 30 тысячами, но потерпели поражение и отступили.

Союзники подошли к Парижу 29 марта 1814 г. Императрица Мария-Луиза с наследником перебралась в Блуа. На следующий день состоялся штурм. Бой был жаркий, но войск в столице оказалась немного, к тому же руководившему обороной Мармону постоянно нашептывал свои соображения Талейран. Вечером Париж капитулировал.

Наполеон одобрил «превосходный шахматный ход» противника и бросился было за ним вдогонку, но уже 30 марта в Фонтенбло узнал о капитуляции. Тогда он замыслил затянуть время мнимыми переговорами, а между тем подтянуть войска и спасти положение. Когда же Коленкур высказал соображение, что неплохо бы и на самом деле помириться, - император отреагировал резко: «Нет, нет! Довольно и того, что был момент колебаний. Нет, шпага все покончит. Перестаньте меня унижать!».

Но он уже никого не мог заразить своим энтузиазмом. В Париже вдруг нашлось неожиданно много роялистски настроенных граждан, устроивших шумную встречу союзным монархам. Остальное население пребывало в усталом безразличии.

Государи-победители объявили, что с Наполеоном никаких переговоров не будет, но пообещали, что дадут французскому народу возможность самому избрать форму правления.

Однако император не сдавался. В Фонтенбло он устроил смотр своим войскам и объявил, что намерен разбить проникшего в Париж неприятеля и расправиться с изменниками, поторопившимися нацепить белые кокарды. Но после смотра его встретили угрюмые лица маршалов. Они сомневались в успехе предприятия и предостерегли, что если в Париже развернется сражение - союзники сожгут столицу в отместку за пожар Москвы, и многих ее жителей ожидает гибель.

Нервно отреагировав на их нерешительность, Наполеон спустя непродолжительное время объявил, что согласен отречься в пользу сына при регентстве Марии-Луизы.

Но события в Париже развивались крайне для него неблагоприятно. Союзные монархи поручили Талейрану сформировать временное правительство. Облеченный таким доверием, он собрал тех из сенаторов, в позиции которых был уверен, и они проголосовали за низложение династии Наполеона и призвание Бурбонов. Маршал

Мармон со своей армией перешел на сторону Талейрана - теперь ни о каком военном реванше помышлять не приходилось.

Приняв прибывшего для переговоров Коленкура, Александр назвал Наполеона «великим человеком» и призвал убедить его «подчиниться року» (Александр й Коленкур были давно знакомы: в 1807-1811 гг. маркиз был французским послом в Петербурге). Было обещано, что если Наполеон отречется от престола не выдвигая условий, - ему будет сохранен императорский титул и он получит в полное владение остров Эльбу в Средиземном море. Добиться отречения было крайне важно: этим актом освобождались от присяги военные и чиновники.

Утром 6 апреля Наполеон собрал в одном из залов дворца в Фонтенбло бывших в наличии маршалов и обратился к ним с краткой речью. Он все еще не мог примириться с поражением: клял Мар-мона, утверждал, что если бы не его «низкая измена», он, несомненно, выправил бы положение и вновь поднял Францию на борьбу. Но одновременно призвал своих старых соратников покориться судьбе, служить Бурбонам так же верно, как они служили ему. Затем обнадежил: «Мы не были поколением, созданным для покоя. Мир, которого вы желаете, скосит на пуховых постелях скорее и больше людей из вашей среды, чем скосила бы война на бивуаках».

В завершение зачитал свое отречение, в котором было сказано, что раз союзные державы заявили, что он - единственное препятствие на пути к миру, то ради блага Франции, для которого не пожалел бы и жизни, он отказывается от трона за себя и за своих наследников. И поставил подпись.

Если верить Коленкуру, в ночь на 11 апреля Наполеон пытался покончить жизнь самоубийством. Он выпил до капли флакон с сильнейшим раствором опиума, который всегда имел при себе после того, как в сражении под Малоярославцем чуть было не попал в плен к казакам. Но то ли придворный лекарь, готовивший зелье в 1812 г., решил не брать грех на душу, то ли оно выдохлось - страшно промучившись несколько часов, император остался жив. Всем свидетелям инцидента он настрого приказал молчать. Думается, Наполеон стыдился своего поступка - он всегда считал самоубийство слабостью. Ему случалось искать смерти в бою - но ведь там его убили бы другие.

***

Император закончил сборы к отплытию на Эльбу 20 апреля. Перед этим он не мог не попрощаться со своими гвардейцами, многие из которых были с ним и в альпийских снегах, и у пирамид Египта, и в огне и стуже московского похода. Выстроившимся перед ним ветеранам он пожелал всего самого доброго, а о нем попросил не жалеть. У него есть еще важное дело - он должен «рассказать потомству о великих делах, которые мы с вами совершили». И напоследок: «Я хотел бы всех вас сжать в своих объятьях, но дайте мне поцеловать это знамя, которое вас всех собой представляет…».

Голос задрожал, он обнял и поцеловал сначала знамя, потом знаменосца, сел в карету и умчался под крики «Да здравствует император!». На глазах многих гвардейцев были слезы. С тех пор огромный двор дворца в Фонтенбло называется «Двором прощания».

***

Когда Александр за три недели до этого торжественно въезжал в Париж, с ним рядом был прусский король Фридрих Вильгельм и австрийский князь Шварценберг.

Многие парижане, согласно свидетельствам, встретили победителей чуть ли не восторженно. Особенно русского царя. Оно и понятно - а что, если повелителю варваров все же вздумается отомстить за свою первопрестольную столицу? Но Александр приветливо махал рукой дамам, заполнившим балконы и свешивающимся из окошек, а на встрече с городскими магистратами сообщил, что уже отдал приказ по армии не чинить населению никаких обид. Ослушников ждет суровая кара. Союзники лишь запасутся необходимым провиантом, а порядок в городе будет обеспечивать французская национальная гвардия.

Так оно и было. Наши офицеры неплохо провели время во всемирной столице веселья и утех. Предание гласит, что именно с тех пор заведения, где можно наскоро, но с удобством перекусить, стали называться «бистро» - господа поторапливали гарсонов: «быстро, быстро!» Брат казненного короля граф Прованский, ставший Людовиком XVIII, вернулся в столицу в начале мая - после двадцати двух лет расставания с ней.

СТО ДНЕЙ

В свои новые владения, на остров Эльбу Наполеон прибыл 3 мая. Остров это небольшой, 223 квадратных километра, лежит всего в 50 километрах от его родной Корсики. Три небольших городка среди виноградников. Несколько тысяч жителей, которые встретили его почтительно и радушно.

К нему приехали мать и сестра-княгиня Полина Боргезе. Наведывалась погостить графиня Марыся Валевская, привозила с собой их четырехлетнего сына Александра. Жена Мария-Луиза не воссоединилась с ним: взяв с собой маленького Наполеона, она перебралась к отцу в Вену. А потом вроде бы император Франц не хотел ее отпускать, да и сама она не рвалась к мужу. Вскоре она сошлась с графом Нейпергом, с которым в 1822 г. вступила в морганатический брак. Сын французского императора воспитывался в Вене как австрийский принц, но прожил он недолго: скончался от чахотки в 1832 г. в возрасте 21 года (чучело любимого мальчиком жаворонка в венском Шенбрунне - самое трогательное напоминание о нем). Наполеон считал, что Мария-Луиза бросила его, и был на нее зол.

Бывшая императрица Жозефина, она же Жозефина Богарне, после развода проживала в замке Мальмезоне на Сене, любимой их с Наполеоном резиденции. Там ее посещали царь Александр, его братья Николай и Михаил, Фридрих Вильгельм Прусский, шведский наследник Бернадот (когда-то друг семьи) и другие знатные господа.

Но дни Жозефины были сочтены. В двадцатых числах мая она занемогла - доктора так и не смогли поставить диагноз, и 29 мая, через месяц после отплытия Наполеона на Эльбу, скончалась в возрасте 51 года. Император, узнав об этом, тяжело переживал утрату - он и после развода был неизменно дружен с Жозефиной.

Когда, вернувшись через год во Францию, он стал допытываться у ее лечащего врача доктора Оро, в чем же все-таки причина смерти любимой женщины, тот ответил: «Горе, тревога, тревога за вас».

***

Как управлял Наполеон Эльбой - тема интересная, но она скорее для краеведов. Он жадно ловил вести с материка. И приходил к убеждению, что там все больше скучают по нему.

Король Людовик XVIII, его брат Карл Артуа и прочие члены династии и их приближенные не были такими уж законченными бурбонами, которые «ничего не забыли и ничему не научились» - как их ославил прогрессивнейший ум своего времени Талейран. Они смогли довольно быстро убедиться, что в структуре аппарата управления менять ничего нельзя - он отлажен и эффективен. Остались «кодекс Наполеона», суд, армия. Сохранился и орден Почетного легиона. Их величество даже даровал своим подданным конституцию (подчеркнем - даровал. Он и сам постоянно делал упор на том, что права народу не принадлежат - они дарованы, пожалованы государем. На том, чтобы он это сделал, настоял царь Александр). В соот ветствии с ней имели право голоса 100 тысяч богатых людей из 28-миллионного населения Франции. Но интеллигенция была рада и такой конституции, а также тому, что стало свободней печатное слово: появлялись новые газеты, сравнительно беспрепятственно издавались книги и брошюры. Наполеон подобными вольностями своих подданных не баловал. Наиболее дремучие роялисты просто бесились от такого попустительства.

Но у широких масс сразу же появились поводы для недовольства. Можно было стерпеть, что день казни Людовика XVI был объявлен днем национальной скорби. Или то, что стала восстанавливать свою утраченную роль в жизни общества католическая церковь - без Бога в такие времена нормальным людям вообще не жизнь. Но сразу же стали занимать ответственные посты эмигранты, страну не знающие и в деле не смыслящие. Мало того - вернувшиеся из-за границы дворяне и их здешние собратья жадно требовали компенсации за все муки, которые они претерпели, а получив подачку - вели себя разгульно и нагло. Было немало случаев избиения крестьян, купивших законным образом господскую когда-то землю. Это тревожило. Хотя новое правительство вопрос о возвращении земель не поднимало (в нем не было самоубийц), но криков об этом из монархического лагеря неслось немало. Буржуазия же была недовольна тем, чего, собственно, и боялась: Бурбоны считали просто неудобным ставить какие-то препоны английским товарам, и они хлынули на французский рынок рекой.

Особенно волновали Наполеона известия о недовольстве в армии. Там, как и на государственной службе, высокие чины получали возвращенцы, а заслуженных ветеранов спроваживали на половинную пенсию. Прославленное в боях трехцветное знамя было заменено белым королевским - которое ни уму, ни сердцу, и даже хуже того - это было знамя эмигрантских полков, с которыми тоже приходилось биться революционным и императорским солдатам.

Чем дальше, тем больше. А у императора были верные люди, которые постоянно перемещались с острова на континент и обратно, и им было о чем поговорить там и о чем донести здесь. Ему было сорок пять лет, у него был умудренный ясный ум, и он по-прежнему был человеком дела (хотя здоровье давало о себе знать).

За императором на Эльбу последовал батальон старой гвардии. Однажды он подошел к стоявшему на часах усачу и с добродушной иронией осведомился: «Что, старый ворчун, тебе здесь скучно?» - «Нет, государь, но я не очень развлекаюсь». Император одарил его золотой монетой и сказал ободряюще: «Это не всегда будет продолжаться».

Потом он поделился своими мыслями с матерью Петицией Буона Парте. Сказал, что во Франции его ждут, он там нужен. Его могут убить где-нибудь на побережье - стоит там оказаться отряду с верным Бурбонам офицером. Но лучше так, чем доживать свои дни на Эльбе.

Петиция попросила времени на раздумье: «Позвольте мне быть минутку матерью, я вам отвечу после». А через эту минутку уверенно сказала: «Отправляйтесь, сын мой, и следуйте вашему назначению… Будем надеяться, что Бог, который сохранил вас среди стольких сражений, еще раз сохранит вас». И она крепко обняла своего дорогого императора.

***

С Эльбы в плавание отправилось несколько небольших судов, на которые, кроме императора, погрузилось более тысячи человек - в основном его солдаты. Главную опасность представляли постоянно патрулировавшие в этих водах английские фрегаты, но с Божьей помощью, о которой молила мать, проскочили.

На французский берег высадились 1 марта 1815 г. неподалеку от мыса Антиб. Не задерживаясь, двинулись на Гренобль. Достигли его 7 марта. Наступал решающий момент. У города заняли позицию многочисленные королевские войска с артиллерией. О бое не могло быть и речи.

Император приказал своим повернуть ружья дулом в землю, скомандовал «вперед!» и первым двинулся твердым шагом на противостоящий строй.

Там началось смятение. Офицеры хотели было увести солдат, но не успели. Знакомая невысокая фигура в треуголке и сером сюртуке подошла вплотную: «Солдаты пятого полка, вы узнаете меня?» - «Да, да, да!». Наполеон распахнул сюртук: «Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!» Молодой солдатик рухнул в обмороке, остальные бросились обнимать боевого командира. Роялисты попробовали было затвориться в Гренобле, но император постучал по воротам табакеркой - они и открылись.

Дальнейшее шествие к Парижу было триумфальным. Присоединялись войска, присоединялись тысячи крестьян. Наполеон обещал уберечь их земли от возврата эмигрантам, обещал сделать свою монархию по-настоящему конституционной. Он отдавал распоряжения, рассылал повсюду указы, назначал командиров и должностных лиц.

В Париже занятное сообщение получили 5 марта по оптическому телеграфу. Сначала было скорее раздражение - как такое могло случиться? Но власти были уверены, что неисправимого авантюриста ждет скорый арест. Потом появилась тревога, тревогу стала сменять паника. Особенно тряслись за свою шкуру эмигранты.

Против Наполеона решили двинуть маршала Нея с большими силами. Ней, казалось бы, твердо встал на сторону Бурбонов. Еще в апреле 1814 г. в Фонтенбло он активнее всех убеждал императора отречься от престола. Императора, который не раз называл его «храбрейшим из храбрых» - и было за что (чего стоил поразительный переход его корпуса по неокрепшему льду через Днепр в обход заступившей дорогу русской армии в ноябре 1812 г. под Красным). Теперь же, будучи вызван к королю, недавно произведшему его в пэры Франции, упоенный лестью встревоженных придворных, он пообещал: «Я привезу его пленником, в железной клетке».

Это было смелое намерение. На дороге, по которой должна была проехать железная клетка, везде происходило одно и то же: войска толпами, с радостными криками переходили на сторону императора. В Лионе Наполеон официально утвердил свой статус главы государства. Династию Бурбонов объявил низложенной, их конституцию отмененной.

Ней поджидал императора с четырьмя полками в Лон-ле-Сонье. Он обратился к солдатам с разъяснительной речью в том духе, что «Наполеон - это война», напомнил о своих собственных боевых подвигах. Но ответом было гробовое молчание.

Вскоре ему донесли, что его отряд начал переходить на сторону императора, а сам он получил коротенькую записку: «Я вас приму так, как принял на другой день после сражения под Москвой. Наполеон».

Этого было достаточно. Маршал построил свои поредевшие полки, объявил, что теперь думает иначе, - и дело Бурбонов было проиграно, по крайней мере на ближайшие без малого сто дней. Когда один из офицеров-роялистов сломал свою шпагу и обратился к Нею с упреками, тот ответил: «А что же, по-вашему, было делать? Разве я могу остановить движение моря своими двумя руками?». В Париже на постаменте Вандомской площади появилась надпись: «Наполеон - Людовику XVIII. Король, брат мой, не посылайте мне больше солдат. Их у меня достаточно».

Ставшая хрестоматийной подборка сообщений столичной прессы за несколько последовательных дней: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан», «Людоед идет к Грассу», «Узурпатор вошел в Гренобль», «Бонапарт занял Лион», «Наполеон приближается s. 664?.пф^ -г к Фонтенбло», «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже».

Бурбоны, разумеется, его величество не ожидали - они сбежали в Гент. А Париж ликовал. «Люди кричали, плакали, бросались прямо к лошадям, к карете, ничего не желая слушать» (воспоминание кавалериста из охраны императора).

Наполеона на руках пронесли на второй этаж Тюильри, и он вошел в свой кабинет, за сутки до этого покинутый Людовиком XVIII.

***

Император начал проводить меры, которые действительно должны были дать людям больше свободы: снизил избирательный ценз, отменил предварительную цензуру - вообще либерализовал печать, сделал более демократичным государственное устройство. Успел даже подготовить и вынести на всенародный плебисцит проект новой конституции.

25 мая состоялся старинный праздник «майского поля», на котором император в торжественной и волнующей обстановке раздал знамена частям национальной гвардии. Здесь же были оглашены результаты плебисцита: полтора миллиона за, пять тысяч против. 1 июня открылось заседание вновь избранной палаты.

Но о том, что еще успел сделать Наполеон во благо своей страны, распространяться не стоит. Потому что ему надо было срочно готовиться к войне. Стараниями Меттерниха владыки Европы еще в сентябре 1814 г. собрались на Венский конгресс, чтобы решить судьбы народов. Узнав там, что поверженный гигант восстал из небытия, они сначала страшно перепугались. Тем больший гнев обуял их, когда пришли в себя. Они готовы были на все, лишь бы окончательно изничтожить «врага человечества» (каковым они его официально провозгласили). К ускоренному маршу готовились огромные армии, суммарная численность которых могла перевалить далеко за миллион штыков и сабель.

Надо было готовиться к отражению нашествия, а что император мог ему противопоставить? Многие историки высказывали мнение, что для достижения победы надо было сделать то же, что сделал конвент в годы наивысшего революционного подъема: призвать весь народ к обороне отечества, вновь выдвинуть лозунг «свободы, равенства и братства» - и при этом что-то принципиально значимое пообещать широким народным массам.

665

Но Наполеон давно уже был слишком императором, а никак не Дантоном и не Робеспьером. Поэтому он стал набирать армию традиционными методами - а ими достаточных сил было уже не собрать. Надо принять в соображение, что во Франции были деревни, в которых почти не осталось уже мужчин от 16 и старше.

Однако на него надеялись, ему верили - даже рабочие. И он мог еще многое.

***

Исходя из того, что на Венском конгрессе о нем словно забыли, Иоахим Мюрат мог заключить, что скорее всего его оставят на неаполитанском престоле. Однако когда над Францией вновь зареяло трехцветное знамя, в нем вскипела кровь наполеоновского маршала и он решил искупить недавнюю измену своему командиру и шурину. Мюрат двинул свою армию против австрийцев - но был сразу разбит. Вскоре его расстреляли по приговору военного суда - старообразные государи оказались к нему не так снисходительны, как «корсиканский выскочка».

Наполеон не мог теперь рассчитывать даже на этот какой-никакой «второй фронт» - оставалось полагаться исключительно на собственные силы. 12 июня он выехал к армии на бельгийскую границу - чтобы вступить в последнюю в своей жизни схватку с врагами.

Солдаты встретили его с еще большим восторгом, чем прежде - они так давно не видели своего полководца и императора. А вот маршалам и генералам они не доверяли, помня об их отступничестве. Подозрения вскоре получили некоторое подтверждение: генерал Бурмон, роялист по убеждениям, перебежал в расположение прусских войск. Но командовавший ими старый фельдмаршал Блюхер (ему было уже 73) отказался даже принять его, а только передал через адъютанта, что считает его дерьмом собачьим.

В данный момент французам непосредственно противостояли англичане и пруссаки, но к Рейну уже подходили австрийцы. При Линьи Наполеон нанес серьезное поражение Блюхеру, но был недоволен этой победой: если бы не запоздал Ней, прусская армия была бы уничтожена полностью. Теперь же для преследования недобитого Блюхера пришлось отрядить маршала Груши с большими силами.

Сам Наполеон направился к плато Мон-Сен-Жан, где близ бельгийской деревни Ватерлоо уже расположил свою армию английский фельдмаршал Веллингтон, имеющий большой опыт побед над французами на Пиренейском полуострове.

666

Знаменитая битва состоялась 18 июня 1815 г. Силы были примерно равны: у Наполеона 72 тысячи, у Веллингтона 70. Оба ждали подхода дополнительных сил - Груши и Блюхера.

Пушки загремели только к полудню - ночью прошел сильный ливень, и пришлось подождать, пока подсохнет. Наполеон атаковал левый фланг противника и две укрепленные фермы. В самом начале боя ряды армии Веллингтона оставили запаниковавшие бельгийцы и голландцы - уже через пару часов бельгийских «черных гусар» можно было видеть в брюссельских пивных, где они скорбели о страшном поражении.

Но англичане держались стойко. Сначала их полководец удачно укрыл пехоту за склонами холмов от французской артподготовки, а затем она, образовав несколько каре, раз за разом отражала яростные атаки французской кавалерии. Шотландские кавалеристы, в свою очередь, нанесли огромные потери пошедшим в наступление французским пехотным дивизиям, врубившись в их ряды - но вскоре сами потерпели страшный урон, подвергшись массированному удару посланных Наполеоном кирасир.

Обе армии дрались с крайним ожесточением по всему фронту. Французский мальчишка-барабанщик заколол штыком чемпиона Англии по боксу. Ней подбадривал генерала д'Эрлона: «Держись, дружок! Если мы здесь не умрем, то меня с тобой завтра повесят эмигранты». Вошла в историю атака французской кавалерийской дивизии, на пути у которой оказались необозначенные на плане местности канавы. Препятствие стало могилой для трети всадников, а их товарищи, перебравшись по их телам, как по страшному мосту, устремились на англичан.

В целом французы явно брали верх. Одна из ферм была взята, английские каре редели. Новые кавалерийские контратаки не принесли англичанам желанного результата. Настал момент, когда в штабе Веллингтона большинство уверилось, что поражение неизбежно, а сам командующий в ответ на донесение, что без поддержки удержаться невозможно, буквально прокричал: «Пусть в таком случае они все умрут на месте! У меня уже нет подкреплений. Пусть умрут до последнего человека, но мы должны продержаться, пока придет Блюхер!»

И тот пришел. Недальновидный Груши слишком однозначно истолковал приказ императора и вместо того, чтобы правильно оценить обстановку и поспешить к нему на помощь, азартно гонялся за разбитым двумя днями раньше Блюхером. Старому же пруссаку было чуждо такое мальчишество. Он не стал ждать, пока его настигнет преследователь, а устремился к полю Ватерлоо и сам обрушился на французский правый фланг.

Там как раз в это время Наполеон двинул в решительное, как казалось, наступление гвардию - оказавшуюся теперь между двух огней. Но ветераны держались с отрешенным упорством. Ней, не страшась гибели, исступленно лез в пекло, пытаясь сделать невозможное - переломить роковой ход событий. Слышали его крик: «Смотрите, как умирают маршалы Франции!». Под ним было убито пять коней - но сам он остался жив (чтобы быть расстрелянным по приговору бурбонской палаты пэров, членом которой являлся). и многие Наконец, где-то раздалось истошное «спасайся, кто может!» устремились в бегство. Блюхер, посылая своих всадников на преследование, снабдил их жестоким напутствием: «Я прикажу расстрелять всякого, кто приведет пленного француза!». Должно быть, ему вспомнилось, как в 1806 г. безжалостно рубили его ищущих спасения солдат удальцы Мюрата.

Старая наполеоновская гвардия, построившись в каре, твердым неторопливым шагом отступала, отбиваясь от наседающих со всех сторон многочисленных врагов. Когда ее положение стало безвыходным, английский полковник Хелькетт предложил сдаться, назвав окруженных «храбрыми французами». Но их командующий генерал Камбронн немедленно дал знаменитый

*Н 668 Н

ответ: «Merde (говно)! Гвардия умирает, но не сдается!» (правда, некоторые свидетели утверждали, что тогда прозвучало только первое слово, а последующую фразу додумали по свежим следам). Через несколько минут многие гвардейцы нашли смерть под картечными залпами конной артиллерии. Всего в сражении было убито и ранено 25 тысяч французов и 22 тысячи англичан и пруссаков.

Так была дописана последняя глава великой наполеоновской эпопеи (то, что на следующий день Груши разбил-таки большой прусский отряд, было уже не в счет). Оставался печальный эпилог.

***

Наполеон вторично отрекся от престола 22 июня 1815 г. По тексту отречения он передавал власть своему сыну, но вряд ли имел хоть малую надежду, что победители исполнят его волю.

Узнав о поражении и поняв, что следует ждать нового возвращения Бурбонов, жители Парижа, особенно обитатели рабочих предместий, бурно выступили в поддержку императора. Очевидец зафиксировал: «Никогда народ, тот самый народ, который платит и сражается, не обнаруживал к императору больше привязанности, чем в эти дни». Лишь узнав, что он оставил столицу, люди притихли.

Из Рошфора, что на Атлантическом побережье, император и пожелавшие его сопровождать приближенные и офицеры на двух фрегатах добрались до лежащего неподалеку большого острова Экса. Дальнейший путь перекрывала английская эскадра. Наполеон направил несколько человек для переговоров: не пропустят ли его и его спутников в Америку. Последовал вежливый отказ.

Тогда капитан одного из фрегатов предложил план: он вступит в бой с англичанами, а тем временем император на другом корабле успеет проскочить в открытый океан. Но Наполеон не захотел, чтобы преданные ему люди обрекли себя на верную гибель.

Он сам прибыл на неприятельский корабль «Беллерофон», препоручая этим свою судьбу английскому правительству.

***

В качестве места его пожизненной ссылки англичане избрали остров Святой Елены в южной части Атлантического океана. Их выбор определялся в первую очередь его удаленностью от берегов - до ближайшей африканской суши 2 тысячи километров. Распространенное мнение, что победители преследовали цель побыстрее уморить

669

своего царственного пленника, безосновательно. На острове здоровый климат, среднегодовая температура 21°. В то время его покрывали густые леса, где водилось много дичи. Но он невелик - 121 кв. км. Это даже не Эльба, это гораздо меньше. Наверное, отчасти поэтому спутникам Наполеона, сошедшим с ним на берег 15 октября 1815 г. после двухмесячного плавания, место показалось мрачным. Да и сам он высказался в том духе, что его приговорили к смертной казни. Наполеон на острове Святой Елены

На острове постоянно присутствовали наблюдатели от всех союзных держав (от России - граф Бальмэн). Англичане приставили к императору большую охрану, но он имел полную свободу передвижения, мог принимать кого пожелает из числа посещающих остров путешественников: приплывших проведать его или просто любопытствующих.

Английские офицеры и солдаты относились к давнему врагу своей нации с симпатией, некоторые даже с оттенком сентиментальности - например, подносили ему цветы. Но с губернатором Лоу отношения сложились обостренные. Наполеона раздражало, что приглашение на обед Лоу адресовал «генералу Бонапарту», мотивируя это тем, что тот стал императором в 1804 г., когда их страны находились в состоянии войны. Наполеону было невыносимо, что вся его переписка просматривается, что он постоянно ощущает за собою слежку. Однажды он назвал губернатора своим палачом, а тот возразил, что должен выполнять приказы. В конце концов они вообще перестали видеться лично.

Возможно, такая антипатия в известной мере объясняется подавленным и раздраженным состоянием императора. Ему тяжело было на маленьком острове и в узком кругу людей. Тем более, что его приближенные грызлись между собой и интриговали, как в лучшие тю-ильрийские времена. Однажды дело чуть не дошло до дуэли, и только грозный окрик государя унял скандалистов. Рядом с ним не было

- * фо§ 670 ни одного по-настоящему близкого человека. Еще в Париже Марыся Валевская порывалась последовать за ним куда угодно, но он этого не допустил (Марыся скончалась уже в 1818 г. от почечно-каменной болезни, прожив всего 29 лет).

Ухудшалось здоровье. Главное же, Наполеон понимал, что все, что ему остается - это доживать свои дни.

Однако присутствие духа он старался не терять. Совершал верховые прогулки, много читал, диктовал свои мемуары, иногда затевал оживленные общие беседы. Впоследствии не раз высказывались утверждения, что делались попытки устроить императору побег - но было ли что-нибудь в действительности, ответить невозможно.

В 1819 г. появились признаки тяжелой болезни - рака желудка, от которого в возрасте 40 лет умер его отец. Наполеона лечил английский врач Арнотт. Поначалу он выражал надежды на выздоровление - были периоды, когда больному становилось намного лучше. Но с конца 1820 г. он стал слабеть день ото дня и почти не прогуливался даже в коляске.

В марте 1821 г. стало совсем плохо, начались сильные боли. 13 апреля Наполеон продиктовал свое завещание. Оно было пространным и затрагивало не только имущественные вопросы. Император объявил изменниками Мармона, Ожеро, Талейрана и Лафайета (Мюрата он, надо думать, простил).

Распоряжаясь своим огромным наследством, Наполеон не забыл никого из своих соратников и близких людей. Основную же часть состояния, 200 миллионов франков золотом, он завещал офицерам и солдатам, сражавшимся под его знаменами, а также наиболее пострадавшим от войны департаментам. Сыну своему он оставил наказ никогда не выступать против Франции и всегда помнить его девиз: «Все для французского народа». Последние годы императора (Деларош)

Развязка была близка - доктор Арнотт объявил об этом 2 мая. Мучения становились невыносимыми, больной находился в полубредовом состоянии. В ночь на 5 мая он неожиданно вскочил, с необычайной силой обхватил одного из придворных и вместе с ним рухнул на пол. После этого началась агония. Послед ние его слова, которые удалось разобрать склонившимся к изголовью: «Франция… армия… авангард». В шесть часов вечера того же дня остановилось сердце этого удивительного человека. Старый слуга Мар-шан накрыл своего господина шинелью, которая была на нем в битве при Маренго в 1800 г. Наполеону Бонапарту не было еще 52 лет.

Сразу же появились предположения об иных причинах кончины императора. Одно из них - что его свел в могилу не рак, а редкая разновидность лихорадки, которую он подхватил еще в египетском походе. Но наиболее упорно выдвигалась и выдвигается версия об отравлении. Здесь есть о чем спорить: недавно проведенный спектральный анализ волос Наполеона показал очень высокое содержание в них мышьяка. Но сразу же последовали возражения: нет стопроцентной уверенности, что это его волосы, а если его - не применял ли он сам мышьяк в малых дозах, чтобы выработать невосприимчивость к яду? Или не следствие ли это того, что Наполеон был большим любителем вина, а винные бочки в то время очищали как раз с помощью мышьяка.

Смерть Наполеона

В 1840 г. тело императора было доставлено во Францию и перезахоронено в соборе парижского Дома инвалидов. На саркофаге начертаны слова его последней воли: «Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегах Сены, среди французского народа, который я так любил».

ЕЩЕ ПОЛВЕКА МОНАРХИИ

РЕСТАВРАЦИЯ БУРБОНОВ

Венский конгресс, собравшийся в австрийской столице в сентябре 1814 г., зрелище являл великолепное. Съехались и государи высшего ранга (российский, австрийский, прусский), и короли и князья прирейнского уровня, старавшиеся в блеске не отставать от первых. «Конгресс не идет, а танцует», - заметил австрийский дипломат князь де Линь. По ходу пришлось, правда, пережить неприятные месяцы, связанные с незаконным возвращением в Париж одного административно высланного - но все проходит. Однажды хозяин, император австрийский Франц устроил бал в своем дворце Хоф-бурге, приглашено было 3000 персон. Однако привратники тут же перепродавали вручаемые им входные билеты, и народу в залах оказалось вдвое больше. По завершению мероприятия подсчитали, что пропало полторы тысячи позолоченных серебряных ложечек, отлитых специально к этому случаю. Австрийский император Франц I («дедушка Франц»)

Но за всей этой мишурой вершились большие дела. Государи-победители оставили Германию расчлененной на 38 владений - но при этом прежние мелкие княжества, епископства и вольные города, включенные Наполеоном в государства Рейнского союза, восстановлены не были (а таких насчитывалось свыше трех сотен). К числу этих 38 относились и потенциальный гегемон Пруссия, и земли, подведомственные Австрийской империи. Общегерманским органом стал Союзный сейм во Франкфурте-на-Майне, но значимых властных полномочий он не имел.

Италия состояла теперь из семи частей. Самые богатые области, Венецианская и Ломбардия с Миланом, достались Австрии. Была восстановлена Папская область, в Неаполь вернулись тамошние Бурбоны, Пьемонт разжился Савойей.

Устанавливая границы своих и чужих владений, монархи нисколько не считались с правом наций на самоопределение. Австрийский император Франц прямо заявил, что никаких народов он не знает - ему известны только подданные. Католическую Бельгию, аннексированную было Наполеоном, передали протестантской Голландии. Польшу опять переделили: России достались многие исконные польские земли вместе с Варшавой, а населенная украинцами Галиция осталась у Австрии. Исходили из старинного принципа равновесия сил: как бы кто не усилился настолько, чтобы стать опасным для окружающих. Во многом благодаря этому Францию решили по-прежнему считать в разряде ведущих европейских держав.

Талейран, представлявший Бурбонов, сразу же попытался продать интересы своих новых хозяев англичанам, но глава их делегации министр Роберт Кэстлри решил обойтись без него. После Ста дней к Франции стали относиться строже. Ее не оставили даже в границах 1789 г., отрезав значительные территории. На страну была наложена значительная контрибуция, в обеспечение уплаты которой в ее пределах на пять лет оставался 150-тысячный оккупационный контингент во главе с Веллингтоном. Александр I настоял, чтобы Людовик XVIII объявил политическую амнистию всем своим подданным и не отнимал бы у них дарованную уже конституцию.

К чести Венского конгресса, он, не ограничиваясь делами европейскими, распространил на весь мир запрет на морскую работорговлю.

Монархи России, Австрии и Пруссии держались подчеркнуто дружественно и декларировали, что и в будущем намерены сохранять отношения братской любви. В подтверждение этого они заключили между собой «Священный союз для взаимопомощи и поддержания во всей Европе порядка, основанного на христианских принципах». Из европейских государств к союзу не примкнули только Англия, Папская область и мусульманская Турция.

Священный союз оставался довольно устойчивым на протяжении более тридцати лет не только благодаря интересам большой политики. Этому в немалой степени способствовала духовная атмосфера, установившаяся тогда в Европе, особенно в Германии. В разбитой и униженной Наполеоном Пруссии стремление к национальному возрождению искало корни в идее возвращения к немецкой старине, к освященному религией укладу жизни. Отсюда - рост авторитета католицизма (хотя Пруссия была по преимуществу лютеранской страной), тоска по прежней патриархальности - как в семейной жизни, так и в общественных отношениях. В литературе, в произведениях искусства воспевались рыцарские времена, размеренная, благостная жизнь городов, деревень, монастырей, святых отшельников. Скорее деревень, чем городов - последние за минувшее столетие скомпрометировали себя как начало беспокойное.

Повсеместно потеряли значительную часть своей привлекательности философский и научный рационализм, просвещенческий культ разума. Реакционные мыслители считали (и небезосновательно), что безбожная вера во всемогущество человеческой мысли и привела к ужасам революции и тому, что последовало за ней. Опора на разум - это проявление гордыни человека, утраты веры в Бога. Общество, основанное на своеволии индивидов, а не на религии, не на проверенной веками традиции обречено на анархию или тиранию. Французский писатель граф Жозеф де Местр, долгое время проживший в Петербурге как посланник Сардинского (Пьемонтского) короля, рассматривал французскую революцию как «сатаническую» - в то же время полагая, что она была и родом искупительной жертвы. Он высмеивал все принятые в те го* ф»3 675 §пф- * ды конституции как «сочиненные», не опирающиеся на духовные основы жизни.

Распространялись мистические настроения - ими был охвачен и наш император Александр I, главный энтузиаст Священного союза (Меттерних, не склонный ко всяким там потусторонностям, поначалу на затею союза смотрел с усмешечкой, как на «трескучий пустяк», но потом, прикинув, что с нее можно иметь - использовал на все сто). Восстанавливала свои позиции католическая церковь, возродился орден иезуитов.

В искусстве на смену классицизму (последним его проявлением был порожденный наполеоновской эпохой ампир) приходил романтизм. Но пока преимущественно не в вольнолюбивом и стихийном байроновском варианте - люди искали отраду в ностальгии: в сумеречных видениях соборов, в средневековых идиллиях и просветленных религиозных композициях.

***

Во второй раз, в июле 1815 г. Бурбоны вернулись настроенные более решительно. Обещанная амнистия не была распространена на активных сподвижников императора периода Ста дней (маршал Ней, как мы знаем, был даже расстрелян по приговору палаты пэров). Вспомнили и о старых революционерах - членах конвента, проголосовавших за казнь Людовика XVI в 1793 г. Они должны были отправиться в изгнание (в том числе великий художник Луи Давид, доживавший остаток дней в Брюсселе).

Сам король Людовик XVIII (1755-1824 гг., правил в 1814- 1824 гг.) не был злопамятным человеком. Он был немолод, толст, любил хорошо поесть. В лучшие свои времена интересовался не политикой, а делами скорее буржуазными: земельными спекуляциями, внешней торговлей, мануфактурами. И во время своих эмигрантских заграничных скитаний он не рвался в первые ряды «спасителей отечества». Так, обретаясь одно время в Пруссии, он скромно снимал с семейством три комнатушки в доме пивовара.

Но большинство эмигрантов повело себя еще более агрессивно, чем в 1814 г. Они еще настоятельнее требовали возврата земель и собственности. Видя, что король не склонен сводить счеты, они занялись этим сами. К грабежам и избиениям, а то и к убийствам крестьян, скупивших помещичьи или церковные земли, добавились случаи самосуда: банды золотой молодежи врывались в тюрьмы и расправлялись там с задержанными наполеоновскими генералами и офице рами, со всеми теми, кого можно было заподозрить в антироялистских настроениях.

Молодежь эта мало была похожа на дореволюционных завсегдатаев салонов. Те владели изысканными манерами. Хоть и с поправкой на сознание своей сословной исключительности - имели уважение к людям. Если они искали удовлетворения за обиду, то предпочитали действовать шпагой. Аристократия же новой волны успела нахвататься демократического духа в худшем смысле. Нагловатые молодцы и их развязные подруги куражились в злачных заведениях и на улицах, задирали прохожих. Кулаки пускали в ход расторопнее ломовых извозчиков.

Церковь вторила роялистам. Священники в проповедях призывали прихожан покаяться во всех своих революционных и имперских грехах, расхитителям церковных имуществ сулили страшное загробное воздаяние. Тайно вернувшиеся во Францию иезуиты старались восстановить свое влияние на школы. В южных департаментах, в Бретани и в Нормандии были случаи убийства протестантов.

***

Но восстановленная монархия была конституционной, и иной быть уже не могла. Это понимал не только настоявший на конституции Александр I - в этом быстро убедился и Людовик XVIII, которому нельзя было отказать в здравом ироничном видении мира.

Главное, во Франции рухнули сословные рамки. Наполеон дал нации то, что обещал - равенство всех перед законом. Даже бедняки привыкли чувствовать эту свою полноправность. И свою общественную значимость, а значит, и достоинство - хотя бы потому, что миллионы людей сражались и побеждали в революционных и наполеоновских войнах, под командованием маршалов, которые тоже были отнюдь не голубых кровей.

Множество крестьян заимело в собственность землю - на которую теперь, четверть века спустя, претендовали прежние господа. Буржуазия утвердилась в том, что интересы государства и ее интересы, как правило, совпадают. Десятки, если не сотни тысяч мелких и средних буржуа влились в ряды государственных служащих, составили расширившийся и усложнившийся при Наполеоне аппарат управления. Появилась целая армия индустриальных рабочих, занятых на новых заводах и фабриках.

В годы империи не было свободы слова - но это ценность, значимая преимущественно для интеллектуалов, а ими не все рождают ся, тем более не все становятся. Да и те - могли согласиться попридержать язык за зубами по требованию Наполеона, но никак не ради посланцев прошлого века. Конечно, в революционную и наполеоновскую эпоху было много крови - но была и слава. В народе стало слагаться предание о «маленьком капрале», о народном императоре.

Поэтому Людовик XVIII и на этот раз сохранил структуру управляющих органов и гарантировал права собственности. Он принял присягу на конституции, которая провозглашала свободу личности, печати, совести.

По конституции становились несменяемыми судьи. Обеспечивалось народное представительство в виде двух палат, голосующих налоги и законы, предлагаемые правительством. Министры становились ответственными перед палатами. Но избирательное право, как и в 1814 г., было резко ограничено высоким цензом- голосовать могли только немногим больше 100 тысяч человек из 28 миллионов. Масса буржуазии, тем более простонародье от активного участия в политической жизни отстранялись.

Для защиты промышленников и землевладельцев были введены ограничительные ввозные пошлины. Но при этом возросли цены на зерно, что было не в интересах ни рабочих, ни работодателей. Для первых дороже становился хлеб, а вторые должны были повышать из-за этого заработную плату.

***

Ко времени первых выборов были заменены почти все префекты - должностные лица, способные весьма существенно повлиять на итоги голосования. Вкупе с новым избирательным законом это принесло неожиданный для всех результат - в палату прошли сплошь ультрароялисты, «роялисты большие, чем сам король». Таким же стало правительство.

Была существенно ограничена неприкосновенность личности. В результате чистки государственного аппарата было уволено около 50 тысяч чиновников. Король иронизировал, что «дай им волю, они бы и меня вычистили», и называл палату «бесподобной».

Понимая, каких еще дров могут наломать эти избранники народа, Людовик XVIII через год неожиданно распустил палату. Хорошо сказал по этому поводу французский историк Тьебо: «Он (король) твердо решил умереть на престоле, и у него хватило ума и благоразумия, чтобы осуществить свое желание на деле».

* NN 678 НИ *

Во время новых выборов префекты получили указание постараться оттеснить крайне правых, и Людовик получил возможность опереться в палате на умеренных либералов - как он того и желал, так как и сам стоял примерно на таких же политических позициях.

Делами управления король чрезмерно не утруждался, но министров сумел подобрать толковых (среди них отметим Армана Эммануэля Ришелье, чей памятник красуется в Одессе. Эмигрант, но человек широких взглядов, Эммануил Осипович Ришелье (1766-1822) в 1805-1814 гг. был губернатором Новороссии и много сделал для процветания края. В частности, основал знаменитый Ришельевский лицей для детей дворян).

С этой палатой король и правительство успешно сотрудничали четыре года. Были приняты довольно либеральный закон о печати, закон о парламентском контроле над бюджетом. Была досрочно выплачена контрибуция и страна избавилась от иностранного вооруженного присутствия.

Но в 1820 г. фанатичным республиканцем был убит племянник короля герцог Беррийский (его сын, принц Генрих, родился через несколько дней после гибели отца и претендовал на престол в 1870 г.). Воспользовавшись этим преступлением, крайне правые обвинили правительство в слабости и опять пришли к власти. В результате их деятельности была усилена цензура, издание любой газеты могло быть прекращено из-за ее «направления». Епископам был доверен надзор за школами, передовым профессорам запрещали читать лекции в Сорбонне.

Франция провела первую после Наполеона крупную военную акцию. В апреле 1823 г. по решению конгресса Священного союза ее войска были направлены на подавление революции в Испании, где восставшие либералы во главе с Риего добились восстановления демократической конституции 1812 г. Король Фердинанд (когда-то интернированный Наполеоном), воспользовавшись французской поддержкой, развернул кровавые репрессии (Риего был повешен) и стал проводить крайне реакционную политику.

В ответ на такую деятельность правительства стали возникать заговоры, делались попытки поднять армию на свержение Бурбонов - в ней оставалось еще много офицеров, служивших Наполеону. Ирония судьбы: в вожди прочили генерала Лафайета, которого император в своем завещании объявил изменником. Но немолодой уже генерал действительно был популярен, особенно среди республиканцев. Появлялись тайные общества, организованные по образцу масонских лож.

* NN 679 НИ-: *

Идеологи либеральной буржуазной оппозиции высказывали различные взгляды, не сложившиеся пока в сколь-нибудь цельное направление. Историк Огюстен Тьерри говорил о великом прошлом третьего сословия: «Мы люди городов, люди коммун, люди земли, сыны тех крестьян, которых изрубили рыцари в XIV веке, сыны тех буржуа, перед которыми дрожал король, сыны возмутившихся Жаков!» (такие слова были ответом на прославление реакционными публицистами и историками «беспокойного и отчаянного средневекового воинства»). Передовой дух эпохи хорошо чувствуется в полотнах молодого Эжена Делакруа (по всей видимости, - сравните их портреты, - сына Талейрана).

Но многие мыслящие люди не были демократами: по словам известного политического деятеля и поэта Бенжамена Констана, «масса ведь тоже может стать деспотом» - примеров чему на памяти хватало.

***

В 1824 г. Людовик XVIII скончался после продолжительной тяжелой болезни (его замучила подагра). В целом его правление можно признать успешным: при всех переменах курса, король старался проводить умеренную политику. Какой, очевидно, и требовалось придерживаться в тех сложных условиях. Неплохо развивалась экономика, начинался блистательный расцвет французской культуры.

Его сменил брат - отец убитого принца граф Карл д'Артуа, ставший Карлом X (1757-1836 гг., правил в 1824-1830 гг.). Человек, сильно отличавшийся от своего флегматичного и ироничного предшественника. Энергичный, элегантный красавец, рыцарски благородный, добродушный, даже сердечный по своей сути, - в юности он считался украшением версальского двора. К тому же любил погулять и Карл X повеселиться - только в 1805 г., когда будущему королю было уже 48, %: ^ вес ц$ * его многолетняя возлюбленная графиня де Поластрон, умирая, взяла с него слово, что он избавится от неумеренности и обратится к религии. После этого он сильно изменился.

Несмотря на свой добрый нрав, Карл мыслил узко абсолютистски. С самого начала революции он советовал брату, королю Людовику XVI не идти ни на какие уступки и не стесняться прибегать к силе. После штурма Бастилии он поспешил перебраться за границу.

Карл был активным вождем эмиграции. После реставрации весьма неодобрительно относился к либеральным тенденциям в политике своего брата: будь он сам тогда у власти, то постарался бы вернуть Францию к 1788 г. Став королем в 67 лет, Карл X одним из первых своих законов установил смертную казнь за осквернение святых мощей.

Важной мерой было принятие и проведение в жизнь «закона о миллиарде» - о компенсации ущерба, нанесенного эмигрантам во время революции. Даже Карл X понимал, что о возвращении земель нечего и думать. И тогда был выпущен займ, а сразу после этого снижен процент выплат по государственным ценным бумагам. Полученные от этой сомнительной операции средства - около миллиарда франков и были переданы потерпевшим. Получилось, что давние потери одних подданных были возмещены путем изъятия денег из карманов других - держателей ценных бумаг. Но все же то, что этот болезненный вопрос был наконец закрыт, имело большое положительное значение: права крестьян на владение всей своей землей больше никто под сомнение не ставил.

При этом короле было уволено из армии около 250 наполеоновских генералов, распущена национальная гвардия. Когда после выборов 1827 г. в палате объединились все противники реакционного правительства, и в результате король вынужден был отправить его в отставку, это пришлось ему очень не по душе: «Лучше пилить дрова, чем владеть короной на манер английского короля!».

В августе 1829 г. Карл X решил вплотную приступить к ликвидации излишних, на его взгляд, свобод. Для этого во главе правительства был поставлен герцог де Полиньяк, убежденный реакционер.

В июле 1830 г. герцог нанес серию решительных ударов. Вышли указы о фактической отмене свободы печати, о роспуске палаты депутатов, о повышении избирательного ценза и о назначении новых выборов.

Но король и его министр явно хватили лишнего, к тому же не позаботились принять меры на случай нежелательного развития ситуации. А зря - дело кончилось не чем иным, как новой революцией.

ИЮЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

В противостоянии напору консерваторов сложилось многочисленное либерально-демократическое движение, которое охватывало и буржуазию, и интеллигенцию, и работников. Финансовая и промышленная верхушка наметила подходящего кандидата на престол - герцога Луи-Филиппа Орлеанского, отец которого в годы революции был близок к якобинскому клубу. В рабочей и студенческой среде организовалась революционная партия, готовая к вооруженному выступлению. Она ориентировалась на генерала Лафайета.

26 июля 1830 г. журналисты запрещенных ведущих газет напечатали и разослали по провинциям обращение, составленное историком и публицистом Тьером (которого ждало большое политическое будущее. Во время его премьерства в 1871 г. была подавлена Парижская коммуна). В нем говорилось, что «правительство сошло с почвы закона… и представители печати, обязанные повиновением больше других, - должны теперь показать гражданам пример сопротивления».

Это был призыв, но какой-то расплывчатый, никакого плана действий он не содержал. Однако восстание все же вспыхнуло. Первыми на следующий день выступили студенты Латинского квартала и наборщики типографий запрещенных газет. Быстро сорганизовалась национальная гвардия, распущенная еще в 1827 г., но члены которой сохранили оружие. Они принадлежали в основном к буржуазии: в эти дни работодатели и работники плечом к плечу сражались против правительственных войск. Здесь же были и ветераны наполеоновских войн, и уличные мальчишки. Одним из предводителей восставших был республиканец генерал Кавеньяк, сын депутата конвента.

Маршал Мармон - тот, что сдал Париж в 1814 г., бросил на восставших регулярные части. Но узкие парижские улочки уже были перегорожены огромными баррикадами - таких не видели двести лет, со времен Фронды. В жарких боях погибло около 800 участников восстания и около 200 солдат королевской армии. Многие военнослужащие не соглашались стрелять и переходили на сторону народа. На третий день восстания, 29 июля был взят дворец Тюильри, над которым взвилось трехцветное знамя. Бои прекратились.

Спешно образованное «для охраны безопасности лиц и собственности» временное правительство обосновалось в ратуше. Оно возложило командование национальной гвардией на Лафайета - то же самое сделал и Людовик XVI сорок лет назад. Еще обратим внимание: и Лафайет, и Мар-мон, оба объявленные Наполеоном изменниками в его завещании, оказались теперь во главе вооруженных сил, стоящих по разные стороны баррикад.

Карл X, проведший все эти дни в бездействии в пригородном дворце в Сен-Клу (не совсем в бездействии - он там охотился), решился пойти на мировую. Он отправил в отставку Полиньяка, отменил все приведшие к взрыву указы и назначил «наместником королевства» герцога Луи-Филиппа Орлеанского. Свобода, ведущая народ (Делакруа)

Но тот уже получил это назначение от временного правительства. Явившись в ратушу, Луи-Филипп обнял Лафайета и принял от него трехцветное знамя. Объятие происходило у раскрытого окна на глазах у толпы и имело немалое политическое значение. Дело в том, что все эти дни большинство рабочих и студентов считало, что сражается за республику. Теперь же, когда народ сошелся к ратуше, многие были уверены, что сейчас произойдет ее провозглашение, а генерал Лафайет станет президентом. Но после увиденной сцены братского единения к крикам «Да здравствует Лафайет!» добавились «Да здравствует герцог!» - и богатая буржуазия вкупе с депутатами палаты без труда добились того, чего хотели - сохранения монархии. Чрезмерное потрясение устоев им было ни к чему.

2 июля Карл отрекся от престола в пользу своего внука герцога Бордоского (родившегося, как помним, через несколько дней после убийства его отца). Но всерьез этот акт никто не воспринял. К власти пришел король из Орлеанского дома - хоть и входившего в династическую систему Бурбонов, но многие члены которого были оппозиционны правящим государям. Луи-Филипп (1773- 1850 гг., правил в 1830-1848 гг.) свои королевские регалии получил от палаты депутатов, а в ее лице - как бы от французского наро* NN 683 ИИ * да. Тогда как прежние владыки всегда подчеркивали божественную природу своей власти.

Отрекшийся Карл X отбыл на Британские острова. Там он провел 2 года. Затем ему и его близким оказал гостеприимство австрийский император Франц (все тот же «дедушка Франц») - он предоставил Бурбонам часть дворца в пражском Граде. Скончался король в 1836 г. от холеры в возрасте 79 лет.

Под воздействием июльских событий в Париже произошла революция в Бельгии. Она закончилась отсоединением от Голландии и обретением независимости. В Брюсселе воцарилась Саксен-Кобург-ская династия, здравствующая и поныне.

ЛУИ-ФИЛИПП - КОРОЛЬ БУРЖУАЗИИ

Это был интересный человек. Для короля - просто необыкновенный. Когда под старость лет ядовитые газетные карикатуристы стали уподоблять его монаршую голову груше, Луи-Филипп ехал однажды в коляске (а не в карете) - и вдруг увидел мальчугана, который, пыхтя, силился изобразить нечто подобное на заборе. Государь немедленно пришел к нему на помощь - и вышло неплохо.

Никакого подобающего аристократу честолюбия, никакого чванства. Было в кого. Его отец в революцию был одно время любимцем толпы, состоял в завсегдатаях якобинского клуба. Даже получил прозвище «герцог Эга-литэ» - то есть «Равенство». Так и стал писаться в официальных документах: «Филипп Эгалитэ».

NN 684 И

Сынишку своего Луи-Филиппа тоже воспитывал в демократическом духе - еще при проклятом абсолютизме. Тот не только выучил несколько иностранных языков и получил обширные познания в разных областях, - но еще и зачитывался Руссо и проникся любовью к простым радо -Л стям жизни. А ведь был «принцем крови» - не только как член Орлеанского дома, но и как прямой потомок Людовика XIII.

В 1791 г. восемнадцатилетний юноша стал офицером, через год был произведен в бригадные генералы. Шел третий год революции, но принцам еще была открыта зеленая улица к чинам. К тому же Луи-Филипп действительно отличился в нескольких сражениях, в том числе при Вальми.

Но весной 1793 г., после измены генерала Дюмурье, в армию пришел приказ о его аресте. Луи-Филипп узнал об этом и успел перебежать в неприятельский стан - а то бы не миновать ему гильотины. Как не миновал ее его отец, «герцог Эгалитэ».

Однако в эмигрантские формирования принц крови не вступил. Он несколько лет странствовал по швейцарским кантонам - родным местам кумира его отроческих лет Руссо. Одно время учительствовал там. Дальнейший его маршрут прошел по Германии, Дании, Норвегии (не устрашился и студеной Лапландии), Швеции.

Когда оказался в Гамбурге, получил предложение от Директории: он покидает Европу, а французское правосудие (по-прежнему революционное) освобождает из тюрьмы его мать и двоих братьев. Принц не мог не согласиться и перебрался в США, где тоже проявил неусидчивость - сменил несколько городов.

В 1800 г. Луи-Филипп прибыл в Англию и принял отцовский титул - стал герцогом Орлеанским. Спустя несколько лет обрел пристанище на Сицилии - ее уберег от Наполеона английский флот. Там Луи-Филипп в 1809 г. женился на дочери сицилийского короля Фердинанда I - Марии Амалии. Сделал это тоже не очень по-королевски - по большой любви, а не по расчету. Сицилианка родила ему десять детей.

После возвращения Бурбонов обосновался с семейством в парижском Пале-Рояле - исконном родовом достоянии принцев Орлеанского дома. Но стал вести жизнь не придворного высшего разряда, как мог бы, а человека делового - вскоре стал одним из крупнейших в стране землевладельцев. Чуждался излюбленной аристократами охоты, редко бывал в церкви, в опере - почти никогда (по словам Виктора Гюго - «не питал слабость к попам, псарям и танцовщицам»). Неудивительно, что герцог Орлеанский снискал большую популярность среди буржуазии - да он и сам по своей сути был добропорядочным буржуа. Знал цену деньгам, обладал деловой хваткой и слыл примерным семьянином. Сыновья его учились в городской школе, куда он сам их нередко отводил. Когда выходил из дома, из-под мышки у него непременно торчал зонтик.

* 685 НИ- 9

Обнявшись с Лафайетом, приняв трехцветное знамя и став королем «волею народа» (так теперь значилось в его титуле), Луи-Филипп начал с популярных мер. «Навеки» отменил цензуру, снизил избирательный ценз (теперь на выборах в палату депутатов могло голосовать 200 тысяч человек), назначил повсюду новых префектов, сделал выборными муниципалитеты, возродил национальную гвардию.

А еще - покончил с придворным блеском и мишурой, запросто разгуливал со своим зонтиком по парижским улицам и не прочь был поболтать за стаканчиком вина с рабочими. Одно слово: король-гражданин, мечта умеренной буржуазии. Другим жить дает, и себя не забывает: взойдя на трон, Луи-Филипп на всякий случай перевел все свое состояние на сыновей, а потом постоянно радел о его приумножении, добиваясь от депутатов пособий и ссуд.

Он и внешнюю политику переориентировал - отдалился от Священного союза и пошел на сближение с демократической Англией (первый штришок к будущей Антанте). Правда, когда восстала против Российской империи, добиваясь независимости, Польша - ни Франция, ни Англия ее не поддержали, руководствуясь новым «принципом невмешательства». Но и в этом они были более прогрессивны, чем Австрия, Пруссия или Россия - те считали своим священным долгом ставить народы на место при любом их свободолюбивом порыве.

Французы, правда, тоже не очень были склонны уважать чужую свободу. Растеряв за предыдущие десятилетия почти все свои заморские владения, страна приступила к новым колониальным захватам. Первым объектом экспансии стал Алжир. Тамошние пираты долгое время безобразничали в Средиземном море, захватывая корабли и наводняя невольничьи рынки пленными христианами. Испанцы, англичане, голландцы пытались противодействовать этому ограниченными военными акциями: так, в 1816 г. была захвачена столица мусульманского государства г. Алжир, удалось добиться освобождения рабов-христиан.

Франция от подобных экспедиций обычно держалась в стороне - ей выгодно было иметь с Алжиром хорошие торговые отношения. Но еще Карл X, желая отчасти поднять военный престиж страны, упавший после краха наполеоновской армии, послал за море экспедиционный корпус. Непосредственным поводом для вторжения послужило то, что алжирский дей (правитель) ударил веером французского консула, а потом приказал открыть огонь по прибывшему для выяснения отношений военному кораблю. Перед самой июльской революцией был взят г. Алжир.

При Луи-Филиппе завоевание продолжилось, и к 1834 г. Алжир стал французским владением. Но многие племена восстали под знаменем ислама, и французским войскам пришлось вести многолетнюю войну с ними. В стране бескрайних пустынь и извилистых ущелий это было делом нелегким - солдатам приходилось проявлять высокое мужество и способность преодолевать лишения.

***

В самой Франции происходили большие изменения в экономике, менялись условия жизни. Вслед за Англией страна вступала на путь индустриализации. На заводах, фабриках, в шахтах стали широко применяться паровые машины. Прокладывались все новые каналы: в 1833 г. канал Рейн - Рона связал север и юг Франции. По воде пошли пароходы. Пар стал перевозить грузы и людей и по суше: в 1837 г. была завершена первая железнодорожная линия Париж - Сен-Жермен, а в 1848 г. от столицы уже расходилось по разным направлениям 1900 км чугунных путей.

Совершенствовалось сельское хозяйство. Владельцы крупных поместий (их сохранилось немало) поняли, что если не заниматься землей вплотную - прогоришь. Новшества касались и орудий труда, и всей культуры земледелия.

Для народного образования много значил принятый в 1833 г. правительством известного историка Гизо закон, по которому все общины обязывались открывать начальные школы. Ставшее вскоре знаменитым издательство Ларусса начало выпуск дешевых учебников и словарей. Это и другие издательства выпускали много увлекательных и познавательных книг для молодежи. Появились журналы для массового чтения, книги, которые удобно было взять с собой в дорогу - формата «покет-бук». Открывались общественные библиотеки и читальни. Почитать было что: имена Стендаля, Мериме, Бальзака, Гюго, Дюма становились известны всему миру.

Изменялся облик благополучных районов Парижа. Появлялась канализация. Большим событием стало открытие в 1836 г. Триумфальной арки, заложенной еще Наполеоном в память об Аустерлице. Украсивший ее барельеф «Марсельеза» Франсуа Рюда - шедевр, имеющий мало себе равных. В 1831 г. египетский правитель Мухаммед Али подарил Франции древний памятник - «Луксорский обелиск». То, что его удалось доставить и установить, было чудом инженерной техники того времени.

Марсельеза. Барельеф на Триумфальной арке (Рюд)***

Но спокойствия в стране не было - время было напряженное и конфликтное. Возникали заговоры, происходили восстания. Напоминали о себе и бонапартисты, и сторонники свергнутых «основных» Бурбонов - легитимисты. Так, Мария Каролина Бурбон-Сицилийская, вдова убитого в 1820 г. сына Карла X, в 1832 г. попыталась поднять на вооруженную борьбу вандейских крестьян. Но те решили, что достаточно тех мук, которые вынесли ради Бурбонов их отцы.

Были приняты законы, запрещающие опасные сборища на улицах, объединение в общественные союзы более чем 20 человек. Чиновникам вообще было запрещено участвовать в политических организациях.

* NN 688 НИ -*

В экономике Луи-Филипп всецело доверился умеренным либералам - он и сам считал, что деловые люди могут решить все основные проблемы страны без излишнего вмешательства правительства. Глава министерства Казимир Перье определил свой курс как политику «золотой середины», в соответствии с которой административный аппарат должен в первую очередь обеспечивать спокойную торгово-промышленную деятельность. Однако разорился и закрылся банк Лаффита. Из-за сложностей в международных отношениях нарушались внешние торговые связи. Как следствие - разорялись предприятия, многие оставались без работы.

Конфликты в промышленности стали представлять большую социальную опасность. Внедрение новых, машинных методов производства приводило к тяжелым последствиям. Лишались работы трудящиеся тех профессий, в которых секреты мастерства передавались из поколения в поколение: ткачи шелковых тканей, башмачники, резчики, мастера фарфора, фаянса и другие умельцы. На фабрики, в первую очередь текстильные, толпами стекалась в поисках заработка деревенская беднота, готовая за гроши выполнять любую работу. Рабочие окраины, разрастаясь, превращались в трущобы со всеми подобающими им атрибутами: безработицей, алкоголизмом, преступностью, проституцией, беспризорностью, антисанитарией (в 1832 г. много жизней унесла эпидемия холеры). К середине 40-х гг. в Париже насчитывалось уже около миллиона жителей. Те же процессы происходили и в других промышленных городах.

Рабочие прониклись уже сознанием своей высокой общественной значимости. Ведь это в первую очередь они обеспечили успех Июльской революции. Им стал доступен такой взгляд на положение вещей: «Достаточно было трех дней Июльской революции, чтобы изменить наши функции в обществе, и теперь мы - главная часть этого общества, желудок, распространяющий жизнь в высших классах, тогда как последние возвраще ны к своей истинной служебной роли… Народ и есть не что иное, как рабочий класс: именно он дает производительную силу капиталу, работая на него; на народ опирается торговля и индустрия государства».

Так было написано в рабочей газете. В то время в пролетарской среде стали активно действовать те же политические силы, что были популярны и среди студентов - левые республиканцы. Появлялись такие организации, как «Общество друзей народа», «Общество прав человека», «Общество четырех времен года». Официально установленное ограничение на число членов обходилось созданием структур, в которых низовые ячейки были связаны только на уровне их руководителей. Полиция боролась с этими объединениями, закрывала их - но они возрождались под другими названиями.

Самой сплоченной организацией оказалось лионское общество «мютюэллистов» («взаимной помощи»), объединяющее ткачей. Оно несло в себе черты прежних союзов подмастерьев, а те, в свою очередь, уходили корнями к «вольным каменщикам» - строителям готических соборов, прародителям масонов. Подобно последним, мю-тюэллисты называли друг друга братьями, день учреждения своего союза отмечали как «праздник возрождения», уделяли большое внимание нравственному облику своих членов.

Лионские ткачи, производившие шелковые ткани, работали в большинстве своем на дому. Скупщики, ссылаясь на трудности сбыта, снизили расценки. Рабочие убедили префекта устроить совещание, на котором обе стороны смогли бы договориться. Оно состоялось, были согласованы новые условия - но скупщики тут же пошли на попятную.

И тогда мастеровые взялись за оружие. Десять дней Лион был в их руках. Как утверждали очевидцы, в городе никогда не было такого идеального порядка. Именно тогда прозвучал знаменитый лозунг: «Жить работая или умереть сражаясь!». Но вскоре подошел целый армейский корпус, посланный правительством. На этот раз лионским ткачам не удалось добиться того, чего хотели - их вооруженное сопротивление было быстро сломлено.

В 1832-1834 гг. республиканцы устроили еще несколько вооруженных выступлений в Париже и Лионе. Особенно памятным было парижское восстание, поводом к которому стали похороны популярного генерала Ламарка - эти события описываются в «Отверженных» Гюго. Студенты, рабочие, политические эмигранты из разных стран бились плечом к плечу. Устроив баррикады на узких улочках рабочих кварталов, восставшие намеревались повести оттуда наступление на ратушу и королевский дворец. Но полиции удалось арестовать руководителей, а части национальной гвардии и регулярные войска сломили сопротивление защитников баррикад и устроили побоище. Многих расстреляли на месте, задержанных ждали суровый суд, тюрьма и ссылка. Только счастливчики, подобно Жану Вальжану, смогли выбраться из оцепления. Немало гаврошей полегло под пулями.

Убийство на улице Транснонен (Домье)

Французские гражданские конфликты вообще отличались ожесточенностью. В 1834 г. при подавлении восстания в Париже генерал Бюжо приказал перебить всех жильцов одного дома в квартале Маре, из которого раздалось несколько выстрелов. Людей - и старых, и малых, и женщин убивали в собственных постелях. Это страшное преступление запечатлено на картине Оноре Домье.

***

Чтобы не допустить дальнейшего обострения ситуации, в 1835 г. правительство приняло так называемые «сентябрьские законы», урезывающие политические свободы. Судьи могли теперь выносить приговоры по политическим делам в отсутствие обвиняемых. Редакторы газет несли строгую ответственность за нападки на особу короля, за

5 -NN 691 НИ 5

сеяние классовой розни, за осуждение существующей формы правления, за восхваление республиканского строя, за посягательство на незыблемость права собственности. Самые активные республиканцы были арестованы. Меры оказались достаточно действенными - вооруженных выступлений долгое время не было.

Но тем временем король и его правительство стали терять опору не только среди рабочих и студентов, но и в широких буржуазных слоях. Луи-Филипп все теснее сходился с крупными промышленниками и банкирами, и один из них вещал в палате: «Никакое общество не может обходиться без аристократии. Государственный порядок Июльской монархии опирается на свою аристократию, состоящую из промышленников и мануфактуристов: они основали новую династию».

Эта новоявленная знать быстро привыкла к своему привилегированному положению: к льготному налогообложению, к фактически запретительным пошлинам на конкурентоспособные иностранные товары. Вела она себя по-барски: кичилась своим влиянием, безудержно вкушала все радости жизни. Но этим господам далеко было до той предприимчивости, всепоглощающей страстности, компетентности, какие проявляли в делах их английские собратья.

Костенела политическая жизнь. Внешне казалось, что в стране существуют если не вполне демократические, то все же конституционные порядки. Проводятся выборы в палату депутатов, на ее заседаниях сменяют друг друга ораторы, говорящие громкие речи. Одно министерство уходит, другое приходит - потому что меняется парламентское большинство. Но никакой альтернативы прежнему курсу при этом не выдвигалось. «Франции скучно», - заявил однажды с трибуны один из немногих действительно независимых депутатов Ламартин.

Особенно застойными были те восемь лет (1840-1848), когда политику государства определял Гизо, возглавлявший в палате консервативную «партию сопротивления». В эти годы треть палаты составляли выбранные под давлением префектов чиновники, голосующие всегда так, как того требовало правительство.

На требование расширить избирательное право Гизо высокомерно отвечал: «Постарайтесь разбогатеть трудом, и вы станете избирателями!» О всеобщем избирательном праве он отзывался как о «нелепой системе, которой вообще нет места на свете». Луи-Филиппа такое благолепие тоже вполне устраивало - снижать ценз он не собирался, 250 тысяч избирателей (к 1848 г.) ему казалось даже больше, чем нужно. * -зН ®2 НИ- * «Опустите занавес, фарс окончен!» Сатира на палату (Домье)

Однако народ не безмолвствовал - не только бедный, но и относительно имущий. На смотрах национальной гвардии король слышал возгласы: «Да здравствует реформа!» Он понимал, что опять имеется в виду избирательное право, и смотры перестали проводить. В литературных произведениях все чаще вспоминали Великую революцию, причем звучали призывы продолжить дело не Национального собрания 1789 г., а якобинского конвента. В образованных слоях звучал протест против духа стяжательства и его дорвавшихся до власти носителей - к ним относили и «лавочников и нотариусов».

Все популярнее становились взгляды богемы (богема - от французского «цыгане»), ее образ жизни. Молодые литераторы, художники, актеры, студенты Латинского квартала «в своей шумной жизни, в своих собраниях, сходках и балах, в «театральных битвах» при постановке новых пьес бросали задорный вызов тупой ограниченности и педантическому самодовольству» (Р.Ю. Виппер). В их одежде, в их манере речи явно просматривался «якобинский» тип.

Звучало требование «свободы чувства», самой яркой поборницей которого была писательница Жорж Санд. Творческая молодежь считала, что общество не может быть свободным, пока женщина, не имея права на развод, насильно удерживается в браке с нелюбимым человеком.

5 NN 693 НИ *

Оформлялись идеологии движений, которые можно назвать революционно-демократическими. Этому способствовало, в частности, то, что в Париже находили временное пристанище политэмигранты из таких стран, как Польша, Италия, Германия (позднее Россия) - люди мыслящие и жаждущие перемен как у себя на родине, так и в масштабе всего человечества.

Все больший интерес вызывали вопросы политэкономии: строились теории, исходящие из необходимости коренного переустройства общества, и в первую очередь пересмотра прав собственности, условий производства и обмена. Широкой популярностью пользовался «утопический социализм» Сен-Симона и Фурье, которые делали упор на отрицание современной им семьи - с ее неравноправием женщины и взрослых детей; на необходимость устроения коллективных форм жизни. Фурье виделись «фаланстеры», где люди вместе трудятся, вместе проводят досуг и имеют общий склад продуктов своего труда. Существующую систему товарно-денежных отношений, с ее засильем ничего не производящих посредников, должен заменить свободный обмен между фаланстерами.

Прудон и близкие ему по взглядам мыслители хотели избежать таких коммунистических крайностей. Оптимальным выходом из частнособственнического тупика им представлялись различные формы кооперации.

Луи Блану рисовалось как идеал нечто схожее с пережитой и утраченной нами советской действительностью. Его взгляды были близки к марксизму. Блан считал необходимым использовать возможности, порожденные крупной капиталистической собственностью: национализировав ее, можно будет перейти к государственному управлению всей промышленностью. Такой переход гарантировался бы тем, что буржуи отраслей, предприятия которых до поры будут оставлены в частном владении, не смогут выдержать конкуренции с мощным госсектором (интересно, какие песни запел бы Луи Блан, увидев наше раскулачивание и «зачистку» достижений нэпа. Впрочем, возможно, ему бы понравилось - человек был революционно настроенный).

***

Но большинство французов сталкивалось не с социалистическими идеями, а с возрождением католичества - оно явственно происходило на их глазах и было связано с их повседневной жизнью.

Католическая церковь, как и триста лет назад, в годы Реформации, смогла успешно перестроиться применительно к радикально изменившимся условиям. Она сделала выводы и поумнела.

Идеологи церкви учли важную компоненту общественной психологии того времени - ту, которую выделяли и мыслители «ностальгического» романтизма. Горе одинокому! Множество людей разочаровалось во всемогуществе разума, а то и ужаснулось от лицезрения его свершений: анархии, террора, наконец, от разобщенности людей в буржуазном мире. Человеку хочется пристать к чему-то устоявшемуся, веками проверенному, понятному, иерархическому. Пусть в то же время таинственному, неизъяснимому - так даже лучше. Видеть, чувствовать в своей земной жизни отблеск горнего света, который освящает ее, помогает претерпевать ее невзгоды, приобщает к Вечности - разве не такую возможность давала людям церковь на протяжении двух тысячелетий, и разве не это требуется людям и сегодня? (Примерно в таком же ключе, пусть своеобразно, мыслили даже сен-симонисты и философ Огюст Конт - теоретик позитивизма. При всей рациональности, научности их построений они не мыслили бытие без Высшего Существа).

Но не замечать, насколько переменился мир (и переменился, скорее всего, необратимо) - было бы мракобесием. Поэтому исчезли прежние прелаты, важные и самодовольные представители аристократической среды. Пришедшие им на смену епископы, как и простые священники, были выходцами из небогатых слоев, выпускниками семинарий - хорошо подготовленными и в то же время знакомыми с нуждой, с народной жизнью.

Церковь широко использовала возможности печати, из ее рядов выдвинулись талантливые публицисты. Главной практической задачей католической партии (ее называли еще клерикальной) было добиться влияния на молодежь, на подрастающее поколение, на школу.

Церковь не пыталась больше подчинить себе государство, не искала даже тесного союза с ним - на глазах одного поколения троны трещали, как пустые орехи, а те, кто недавно восседали на них, в большинстве своем или улетели в тартарары, или удержались не самым достойным образом. Церковь же, несмотря ни на что, выглядела куда привлекательнее. Поэтому все католики сделались папистами, папа стал их духовным лидером, которому в делах веры не требуется посредничество земной власти. Во Франции идея галликанства, независимости национальной французской церкви была отброшена целиком и полностью.

В известной мере противопоставив себя государству, церковь могла теперь увереннее и убедительнее отстаивать интересы всех нуждающихся, всех притесненных. Она стала демократичней. Зарождались идеи христианского социализма: популярный священник

5 NN НИ «

Ламенне выступил с требованиями всеобщего избирательного права и свободы общественных союзов. Правда, для своего времени его взгляды оказались слишком смелыми - папа осудил их крайности.

РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА

В 1847 г. в стране разразился экономический кризис. Предыдущим летом сначала засуха, потом проливные дожди погубили значительную часть урожая. На следующий год от болезни сильно пострадал картофель - основной продукт питания многих простых людей. Большинство населения тратило деньги на резко подорожавший хлеб, на приобретение промышленных товаров их не оставалось. Цены на продукты росли еще и потому, что действовал запрет на ввоз зерна из-за рубежа.

А в промышленности возникли свои проблемы. Железнодорожный бум породил спекуляции, в результате которых возросла стоимость перевозок. Это ударило по многим отраслям, особенно металлургической. Как следствие - банкротство предприятий, массовые увольнения создали условия для первого системного кризиса капитализма.

Всеобщее недовольство сделало политическую ситуацию более напряженной. В рабочих, студенческих, интеллигентских кругах все популярней становились социалистические идеи: во всех бедах обвиняли правительство и проводимый им экономический либерализм. Буржуазия все настоятельнее требовала расширения избирательных прав.

Поскольку митинги и собрания были запрещены, оппозиционные активисты взяли на вооружение «тактику банкетов». По всей Франции в буржуазной среде устраивались многолюдные застолья, во время которых звучали политические речи и тосты. Собравшиеся требовали предоставления права голоса всем членам национальной гвардии и людям с высшим образованием, а также исключения из палаты государственных служащих.

День 22 февраля 1848 г. был праздничным, и в Париже был намечен большой банкет с участием многих депутатов и командиров национальной гвардии. Однако премьер Гизо, раздраженный и неверно оценивший ситуацию, накануне запретил подобные мероприятия. И этого оказалось достаточно.

К вечеру 22 февраля в некоторых кварталах, прилегающих к центральным, стали собираться толпы возбужденных людей и было по строено несколько баррикад. Наутро рабочие и студенты двинулись в западную, аристократическую часть города, требуя отставки Гизо и его кабинета. Среди протестующих некоторые были вооружены. Правительство попыталось навести порядок с помощью национальных гвардейцев, но те, сами в большинстве своем недовольные буржуа, действовали неохотно. Многие присоединились к манифестантам.

Луи-Филипп пошел на уступки. Гизо был отстранен. Люди не расходились, но их настроение стало меняться, возможно, дело закончилось бы миром - многие сохраняли симпатии к своему добродушному и общительному королю. Но произошел инцидент: охранявшие здание министерства иностранных дел пехотинцы неожиданно открыли огонь по демонстрантам. Несколько человек было убито. Кто.приказал стрелять, так и осталось невыясненным.

Этот трагический случай решил судьбу короля Луи-Филиппа. Тела убитых стали возить по всем улицам, их сопровождало множество разгневанных людей, раздавались крики и призывы «к оружию!». С колокольни церкви Сен-Жермен-о-Пре загремел набат. Баррикады появились повсюду.

Луи-Филипп решил действовать силой. Но когда утром 24 февраля он стал объезжать строй своих предполагаемых защитников, солдаты в ответ на королевское приветствие угрюмо молчали, а национальные гвардейцы выкрикивали те же лозунги, что и восставшие.

Упавший духом государь вернулся в свои апартаменты. Находившийся при нем журналист Эмиль Жирарден первым решился предложить отречься. Его слова подхватили другие приближенные. Луи-Филипп понял, что другого выхода нет. Но, желая сохранить трон за Орлеанским домом, он отрекся в пользу своего внука. Затем обрядился в простую одежду, сел в наемную карету и в сопровождении эскадрона кирасиров отправился в Сен-Клу.

Когда текст отречения доставили в палату депутатов, туда уже ворвались народные толпы. Часть заседавших разбежалась. Оставшиеся, среди них Ламартин, объявили себя сторонниками республики. О сохранении монархии не могло быть и речи. Тут же был составлен список временного правительства. С ним направились в здание ратуши, где находились руководители народного выступления. Там настроение было более радикальным, поэтому состав временного правительства был дополнен социалистом Луи Бланом и политиком-демократом Ледрю-Ролленом. Радикальные республиканцы хотели добавить других сторонников революционных перемен, но умеренные их не поддержали.

Король с семьей отбыл в Англию. Там изгнанникам оказал помощь родственник, бельгийский король Леопольд I. Он предоставил им свой замок Клермонт, где Луи-Филипп и скончался в августе 1850 г. в возрасте 77 лет.

***

Во главе правительства встал Альфонс Ламартин, не только политический деятель, но и известный поэт-романтик. Он и его сторонники занимали умеренную позицию: считали необходимым ввести всеобщее избирательное право (под «всеми» понимались, разумеется, взрослые мужчины), но не затрагивать права собственности и отношений труда и капитала.

Левые назвали себя «партией социальной республики» и сделали своим символом красное знамя. Один из их лидеров Ледрю-Рол-лен, вошедший в правительство, мечтал о возрождении якобинской системы с полномочными революционными комиссарами в провинциях. На кого-то подобная революционная романтика могла подействовать, но конкретной программы общественного переустройства у Ледрю-Роллена не было. Социалист Луи Блан, напротив, хоть сейчас готов был приступить к «организации труда», то есть к социалистическим реформам.

Управление страной взяли на себя все же умеренные. Было введено всеобщее избирательное право. Ламартин обратился ко всем европейским правительствам с успокоительным заявлением: Франция не собирается никуда экспортировать свою революцию. Но успокаивай, не успокаивай - опасное брожение охватило многие страны, и вскоре полыхнул всеевропейский пожар (Россию Бог миловал - у нее был Николай I). Тем не менее Франция действительно никому не помогла - революции повсюду были подавлены.

Рабочим, которые оставили на всякий случай при себе оружие и организовали свою национальную гвардию, гарантировали право на труд - государство обязалось обеспечить каждому возможность заработка. Была создана «комиссия для рабочих» во главе с Луи Бла-ном - для решения их проблем. В ее работе принимали участие депутаты от рабочих. Комиссия уменьшила продолжительность рабочего дня, предложила ввести третейский суд для решения споров между хозяевами и работниками.

Но не прошло и двух месяцев, как положение опять обострилось. Радикалы выдвигали все новые требования, умеренные отвечали, что правительство и так зашло слишком далеко. Когда в ра тушу явились рабочие гвардейцы, чтобы заявить о необходимости «уничтожения эксплуатации человека человеком и устройства организации труда в виде ассоциаций» - их встретили «мохнатые шапки», как называли членов традиционной буржуазной национальной гвардии. Они выкрикивали свой лозунг: «Долой коммунистов!» До кровопролития дело не дошло, но министр внутренних дел Ледрю-Роллен, недавно мечтавший о якобинских порядках, перешел на позиции умеренной буржуазии.

Правительство приняло решение организовать «национальные мастерские» - то есть занять на общественных работах нуждающихся безработных. В условиях экономического кризиса таких становилось день ото дня больше, и в поисках куска хлеба они все прибывали и прибывали из провинции в Париж.

Никто не собирался подыскивать им работу по специальности, всем скопом их направляли на землекопные работы на Марсовом поле - в сущности, никому не нужные. Когда бедолаг насчитывалось 6 тысяч, им платили по 2 франка в день. Но когда стеклось 100 тысяч человек, плату понизили до 1 франка. Однако и на такую подачку у правительства денег не хватало, и оно вынуждено было ввести надбавку «на национальные мастерские» к существующим уже налогам.

***

Крестьяне, составлявшие большинство населения, эту меру восприняли не просто с неудовольствием - они стали враждебно относиться и к правительству, и к республике. Сельский люд успел проникнуться страхом перед социалистическими идеями (разумеется, зная о них лишь понаслышке или благодаря разъяснениям своих кюре), и опасался, что крестьянские поля «обобществят». Поэтому, когда прошли выборы в Учредительное собрание, там оказалось много консерваторов - сторонников двух свергнутых династий и клерикалов. В большинстве же оказались умеренные республиканцы.

Революционеры - коммунист-утопист Бланки и социалист Бар-бес организовали попытку вторжения толпы своих сторонников (к ним примкнуло немало политэмигрантов) в зал собрания, чтобы провозгласить свое временное правительство, но «мохнатые шапки» отбили нападение.

Учредительное собрание приняло решение закрыть «национальные мастерские», предложив безработным вступить в армию или отправляться рыть землю в провинцию. Рабочие, на руках у которых было немало оружия, ответили восстанием. Простонародные кварталы Парижа покрылись баррикадами. $» ^фп§ 699 §гф^ -2

Собрание поставило во главе наличных войск генерала Эжена Ка-веньяка и наделило его чрезвычайными полномочиями. К армейским частям присоединилась буржуазная национальная гвардия, из пригородов и соседних городов непрерывно прибывали отряды буржуазии. Четыре дня (22-25 июня 1848 г.) продолжались ожесточенные бои, в которых с обеих сторон погибло около 10 тысяч человек.

Кавеньяк, ведший наступление на рабочие кварталы по всем правилам военного искусства, добился победы. Далее - расправа над побежденными в худших традициях гражданских войн. Пленных расстреливали, захваченных руководителей восстания сослали на каторгу в Кайенну (французская Гвиана). Луи Блану удалось бежать за границу. Были закрыты все социалистические газеты.

***

Конституция 1848 г., принятая Учредительным собранием, начиналась словами: «Перед лицом Бога и во имя французского народа». Далее говорилось о любви к отечеству и братской взаимопомощи. Но право на труд эта конституция не гарантировала, ее авторы ограничились расплывчатыми положениями о помощи неимущим в пределах возможного. А еще вводился пост президента, избираемого всеобщим голосованием. Президент наделялся полнотой исполнительной власти. Он был главнокомандующим, мог по своей воле назначать министров. В условиях, когда власть в департаментах принадлежала не местным выборным органам, а чиновникам, при известном стечении обстоятельств президент вполне мог превратиться в диктатора.

На президентских выборах умеренные республиканцы выдвинули своим кандидатом генерала Кавеньяка. Но, вопреки ожидани* NN 700 НИ л ям, победил не он. С огромным перевесом (5,5 млн. голосов против 1,5 млн.) президентом стал племянник великого императора - Луи Бонапарт.

Отцом его был брат Наполеона Людовик, занимавший одно время должность голландского короля, но упраздненный за саботаж континентальной блокады. Матерью Луи была Гортензия Богарнэ, падчерица императора (дочь Жозефины от первого брака). В 1810 г. родители расстались, а двухлетний малыш остался с матерью.

При Бурбонах все Бонапарты эмигрировали или были отправлены в изгнание. Луи учился в Баварии - сначала в гимназии, потом в военной школе. Дальнейшая его судьба полна увлекательных перемен. Он был членом тайного общества карбонариев, боровшихся за освобождение северной Италии от австрийского владычества, и едва избежал ареста.

В 1832 г. мать и сын вернулись во Францию, где были благосклонно приняты королем Луи-Филиппом. В июле того же года, после смерти сына императора («Наполеона II»), молодой человек стал главой дома Бонапартов.

Некоторое время он служил в чине капитана в Швейцарии. А в 1836 г. с небольшим числом сподвижников пытался поднять на восстание гарнизон Страсбурга на севере Франции. Заговорщики рассчитывали, что солдаты, едва завидев племянника великого дяди, сразу двинутся под его руководством на Париж - сажать на престол. Кое-кто действительно проникся было энтузиазмом, но дело кончилось арестом. Луи-Филипп отнесся к смутьяну добродушно, вручил ему 15 тысяч франков и отправил в Нью-Йорк.

В Америке Луи Бонапарт задержался не надолго. Перебрался в Англию, где вел образ жизни, подобающий джентльмену, и сделался заядлым охотником. Но когда в 1840 г. тело императора Наполеона по желанию короля Луи-Филиппа было доставлено во Францию и перезахоронено в соборе Дома инвалидов, когда в связи с этим усилились бонапартистские настроения - изгнанник затеял новую авантюру.

Высадившись в Булони с небольшим отрядом, он, в точности следуя сценарию четырехлетней давности, предстал перед солдатами пехотного полка во всех регалиях наполеоновской эпохи. Кто-то принялся его восторженно приветствовать, кто-то попытался арестовать. Луи выстрелил из пистолета, но поранил своего же сторонника. Заговорщиков вынудили ретироваться, а вскоре задержали. На этот раз король по-настоящему разгневался: главу дома Бонапартов приговорили к пожизненному заключению в крепости.

Там он писал брошюры (довольно содержательные) на общественно-политические темы и каким-то образом стал отцом двоих детей. В 1846 г. ему удалось бежать. В крепости проводили ремонт, и знатный узник, внимательно изучив характерные повадки рабочих, однажды сбрил усы и бороду, переоделся в блузу - и был таков. Вскоре он был в Бельгии, потом опять в Англии.

Во Францию он вернулся в 1848 г. - но опять не без происшествий. Сначала, после февральской революции, временное правительство выдворило его. И только в сентябре удалось, наконец, твердо стать на родную землю (по слухам, при высадке над Луи Бонапартом парил ручной орел).

На ней, на родной земле, обстановка к тому времени существенно изменилась. В умеренных республиканцах разочаровались и народ, нуждами которого перестали интересоваться, и буржуазия, которой в очередной раз стала грезиться сильная рука. Какой, как многие хорошо помнили, обладал дядюшка вернувшегося Бонапарта. Луи тоже с некоторого времени предпочитал именоваться дополнительно Наполеоном, так что полное имя его теперь было Луи Наполеон Бонапарт.

Сначала Луи Наполеон победил на выборах в Учредительное собрание. А в октябре 1848 г. вступил в борьбу за президентское кресло и, как мы видели, с разгромным счетом одолел генерала Кавеньяка.

***

Заняв пост, он сразу же вступил в конфликт с собранием, сформировав правительство из представителей консервативных партий - несмотря на то, что там они были в меньшинстве. А летом 1849 г., вопреки воле депутатов, отправил войска на Рим - чтобы помочь папе в борьбе с революционерами (в отличие от дяди, Луи Бонапарт всегда был ревностным католиком). Глава республиканцев Ледрю-Рол-лен потребовал суда над президентом, его более радикально настроенные коллеги обратились к народу с призывом защитить свободу. Но президент ввел осадное положение и закрыл газеты своих противников. Пока этим дело и ограничилось - стороны поуспокоились и стали сосуществовать дальше.

Но в Национальном собрании, сменившем Учредительное, в большинстве оказались монархисты. И тогда Луи Бонапарт, по словам одной из газет, «направил римскую экспедицию вовнутрь»: клерикалы (католическая партия) добились «свободы преподавания», то есть передачи школ в их руки. Радикальные общественно-политиче ские идеи успели нагнать страха на людей добропорядочных. Даже демократ Тьер стал придерживаться того мнения, что «от социализма может спасти только катехизис». Заодно был провален законопроект о всеобщем бесплатном образовании. При его обсуждении министр образования назвал неклерикальных школьных учителей «чиновниками социалистической республики». Духовные ордена, в том числе иезуитский, могли теперь свободно открывать свои учебные заведения. Вскоре во Франции существовало множество католических школ, а обучение девочек почти полностью перешло в ведение женских монастырей.

Потом дело дошло до пересмотра избирательного закона. «Нельзя отдавать решение государственных дел в руки подлой толпы» - еще одно глубокомысленное высказывание Тьера. По закону 1850 г. право голоса теряли люди, не прожившие на одном месте трех лет. А таковыми было множество рабочих, вынужденных постоянно перемещаться по стране в поисках работы. Осужденные за оскорбление властей, за участие в тайных обществах тоже отстранялись от выборов. В целом число избирателей уменьшилось на 3 миллиона.

Луи Наполеон целенаправленно завоевывал себе популярность в армии, проводил своих сторонников на важнейшие государственные посты. Когда он посещал различные департаменты страны, верные люди устраивали манифестации, из рядов которых раздавались восторженные крики: «Да здравствует император!».

Была одна сложность: конституция не позволяла занимать президентский пост два срока кряду. Когда в собрании был поднят вопрос об отмене ограничения - оно не согласилось. Вернее, не оказалось достаточного большинства, необходимого для внесения изменения в конституцию. Тогда Луи Наполеон взялся за знакомое уже дело - стал готовить переворот. Только теперь это было не прежние ребячливые выходки.

Поздно вечером 1 декабря 1851 г. жандармы заняли государственную типографию. К утру там во множестве экземпляров была напечатана прокламация, сразу же распространенная по всему Парижу. До сведения населения доводилось, что Национальное собрание распущено как «гнездо заговоров», что отныне до выборов допускаются все граждане без всяких цензов и что готовится проект новой конституции. Было задержано и выслано из столицы 80 депутатов, которые могли бы оказать сколь-либо активное противодействие перевороту - среди них Тьер и Кавеньяк.

Все же несколько радикальных депутатов, которых упустили из вида, стали обходить предместья, призывая народ на баррикады. Но

* 703 *

охотников нашлось мало. «Стоит нам биться из-за ваших 25 франков!» - заявил один рабочий депутату Бодену (25 франков составляли депутатские суточные). Боден через несколько часов погиб в перестрелке: верные Луи Наполеону части, рассредоточенные по всему городу, чуть что - открывали огонь такой плотности, что он никак не соответствовал оказываемому сопротивлению.

На местах были случаи выступлений под красными знаменами. Это поднялись сельская беднота, ремесленники, мелкие чиновники - люди, входившие в давно уже создаваемые тайные общества, члены которых питали хроническую враждебность к начальству, крупным (а то и всем) собственникам, сборщикам налогов. Хотя и их взялось за оружие достаточно мало, во многих департаментах было введено осадное положение. Префекты все как один были на стороне нового Наполеона, и движение было быстро подавлено.

Всего по стране было арестовано около 30 тысяч человек. Из них 3 тысячи были осуждены на тюремное заключение, 10 тысяч высланы из страны, 250 наиболее опасных - сосланы в Гвиану. Пришлось перебраться на принадлежащие Англии острова близ нормандского побережья Виктору Гюго - он провел в изгнании 20 лет. Вина его состояла в том, что он имел смелость заявить, выступая в палате: «Луи Наполеон Бонапарт нарушил конституцию, на которой он присягал. Он поставил себя вне закона».

4К?

До конца года успели провести референдум. 7,5 млн. французов выразили согласие на то, чтобы их президент остался на своем посту еще на срок, против было в 10 раз меньше.

14 января 1852 г. была обнародована новая конституция. Луи Наполеон наделялся такими полномочиями, что по сути превращался в диктатора. Место Национального собрания занял Законодательный корпус - орган хоть и выборный, но, вопреки названию, имевший право не предлагать законы, а только обсуждать их. Он наделялся также очень ограниченными полномочиями по контролю за бюджетом. Гораздо более действенным управляющим органом стал сенат, но его состав прямо или косвенно зависел от воли президента. Одним из первых своих решений сенаторы назначили президенту ежегодное содержание в 12 млн. франков, что стало отрадной новостью для профинансировавших вышеописанные события банкиров.

Не только печать, но и театр жили теперь в страхе подвергнуться полицейским преследованиям за нелояльность. В рамках министерства полиции была создана широкая сеть агентов, следящих за всеми подозрительными и за настроением общества вообще. Филеры, набранные большей частью из корсиканцев, совали нос в самые интимные стороны жизни людей.

В то же время Луи Наполеон старался заручиться симпатиями рабочих. Это не было чисто тактическим политическим ходом: написанные им еще в молодые годы брошюры содержали, хоть и в непроясненном виде, социалистические идеи. Была учреждена страховая касса для поддержки престарелых рабочих. Позднее появилась подобная касса для семей умерших. А под конец своего правления Луи Наполеон обдумывал введение обязательного общего страхования рабочих.

ВТОРАЯ ИМПЕРИЯ

Через год, 2 декабря 1852 г. свершилось то, к чему и шло дело: сенат провозгласил президента императором французов Наполеоном III. Плебисцит продемонстрировал еще большую всенародную поддержку, чем предыдущий, особенно в деревне.

Пахнуло стариной: государь Наполеон III поселился в Тюильри, и там вновь воцарилась бурбоно-имперская помпезность. Строгий этикет, совершено изведенный королем-гражданином Луи-Филиппом, вновь стал законом придворной жизни. Чисто по-человечески сам Луи Наполеон во всем этом не нуждался, в быту он был непритязателен - но положение обязывало.

А еще императору положена императрица, и в 1853 г. ею стала 27-летняя испанская графиня Евгения Монтихо-и-Теба, ослепительная красавица и всеевропейская законодательница мод (при всех таких ее достоинствах, муж от холостяцких повадок не отказался - в любовницах себя не ограничивал). В 1856 г. у монаршей четы родился сын Евгений Людовик - «принц Лулу», как его называли, оказавшийся единственным их ребенком. Судьба его была трагична: уже после падения империи, в 1879 г. он погиб в Южной Африке, сражаясь в рядах британской армии с зулусами.

Общественная жизнь во Франции была приглушена. Официально цензуры по-прежнему не было, но редакторы газет отвечали за их деятельность высокими денежными залогами, а при случае издание могло быть прекращено простым распоряжением префекта. Поэтому пресса старалась завоевать популярность не злободневными политическими статьями, а разного рода скандальными, вплоть до откровенно скабрезных, сенсациями. «У нас монополия на скандал» - грустно

«Утреннее расставание любовников» (картинка из журнала) шутили журналисты. Страницы газет заполонили картинки фривольного эротического содержания - развилось целое направление в искусстве, маргинальной ветвью которого стала широко распространившаяся порнография.

Запрещалось издание неугодных книг. Была отменена свобода собраний и союзов. Порядки стали смягчаться только после 1860 г.

Но деловая жизнь сразу была отпущена на рыночное раздолье. Относительно роли государства император говорил, что «оно должно быть движущей силой, благотворной для экономики». Были пересмотрены торговые отношения с Англией. Французское правительство отказалось от традиционного протекционизма: были существенно снижены ввозные пошлины. Англичане ответили тем же. Буржуазии теперь приходилось крутиться куда шустрее прежнего, но внешнеторговый оборот возрос в несколько раз.

Открывались новые банки. Заведение Ротшильда делало инвестиции по всей Западной Европе. Появились акционерные общества. Наиболее престижным стал финансовый, работающий капитал, а не вложенный в недвижимость (в первую очередь в землю).

Увеличивалось число паровых машин и станков. Добывалось все больше угля, была на подъеме металлургия. Сеть железных дорог к 1870 г. составила 12 тыс. км. Экономические связи становились высокомобильными - во Франции сложился по-настоящему общенациональный рынок.

Пароходная компания «Женераль Трансатлантик» занялась океанскими перевозками - самой оживленной линией стала Гавр - Нью-Йорк. Появлялись первые океанские пассажирские лайнеры.

Интенсивно развивалось сельское хозяйство. Широкое использование железнодорожных перевозок способствовало эффективной специализации различных регионов: в Лангедоке становилось все больше виноградников, на западе развивалось молочное животноводство - для чего культивировались специальные пастбища.

Огромным успехом пользовались всемирные выставки, проводившиеся в Париже в 1855 и 1867 гг. - их посетили почти все европейские государи.

Париж, население которого приближалось к 2 миллионам, преображался. Современников поражали такие прекрасные здания, как Гранд-Опера, вокзалы, Центральный рынок. Давая задание на его проектирование, Луи Наполеон сказал, что «нужны зонтики от дождя, не более» - а вырос внешне невесомый, но огромный комплекс торговых павильонов из металлических конструкций.

Необъятный магазин «О бон марше» вдохновил Эмиля Золя на создание романа «Дамское счастье». Подобные универмаги меняли всю систему розничной торговли: как правило, они имели множество филиалов по всему Парижу и в пригородах, и повсюду были одинаковые цены. Покупатель терял возможность поторговаться, но цены и без того были ниже, чем в лавках: владельцы добивались высокой торговой прибыли за счет резкого увеличения количества продаж.

Но особенно изменила лицо города его перепланировка. Замыслил ее сам император, а осуществление было доверено префекту округа Сены барону Османну. Исчезли многие кривые улочки, вместо них появились широкие прямые проспекты, живописные бульвары, на которых было высажено 96 тысяч деревьев. Поговаривали, и это похоже на правду, что одним из побудительных мотивов реконструкции города было желание затруднить возведение баррикад и, напротив, облегчить ускоренное передвижение регулярных частей. Действительно, в дни Парижской коммуны это обстоятельство в значительной степени повлияло на исход сражения.

Появились тротуары, улицы покрылись щебенкой. Усложнялась подземная сеть канализации. Улучшалось водоснабжение - все меньше парижан вынуждено было пить нездоровую воду из Сены. Знаменательная новинка - появилось газовое освещение. Были первые задумки по прокладке метрополитена, но реализовались они только в 1900 г. (в Лондоне подземка появилась в 1863 г.). Париж оказался в кольцах железных дорог. По рекам и каналам поплыли паровые речные трамваи, на улицах вдобавок к омнибусам появились трамваи сухопутные - тоже паровые.

В Париж хлынула праздная публика со всего света, тратя здесь в свое удовольствие целые состояния. В первых рядах были русские помещики, проматывающие выкупные платежи, полученные после отмены крепостного права.

В архитектуре господствовал стиль, который специалисты позднее назвали эклектическим: воедино собирались элементы различных

Реконструкция Парижа бароном Османном эпох и стилей. Еще его определяли и как историзм, и как (в русском варианте) «купеческое барокко». Но французы, и роскошествуя, не забывали о чувстве меры.

Живопись преобладала салонная. Этот термин своим происхождением обязан официально учрежденному Салону, в котором художники и скульпторы ежегодно выставляли свои новые произведения, отобранные академическим жюри. Приветствовалось следование классическим традициям, чувственная красота, увлекательность сюжета (желательно религиозного, мифологического, исторического). В моде были восточные мотивы - Франция все шире приступала к колониальным захватам, а французы все больше путешествовали.

Жюри упорно противилось новациям. В 1863 г. число не допущенных к показу картин было так велико, что сам император выступил с инициативой организации альтернативного «Салона отверженных» - в нем впервые был выставлен «Завтрак на траве» Эдуарда Мане.

Пейзажи барбизонцев, реалистические полотна Курбе и Мил-ле, эмоциональная сатира Домье, романтический лиризм Коро, первые опыты импрессионистов - вот что составило подлинную славу той эпохи. § 709 НИ * Салонная живопись. «Триумф Афродиты» (Кабанель)

Церковь расширяла и углубляла свои позиции. Создавались новые епархии, росло число приходов и священников. Монахинь стало больше в четыре раза, и возросла их общественная роль: в их руках было женское образование, много сил они отдавали воспитанию детей, в первую очередь сирот. Они же были практически единственными сестрами милосердия.

***

В своей внешней политике Наполеон III преследовал цель вернуть Франции ее прежнее величие. А еще многие его шаги на международной арене были направлены на поддержку освободительных устремлений разных народов на разных континентах (в сложной душе Луи Бонапарта уживалось многое).

Начал он с того, что в союзе с Англией поддержал Турцию в войне против России. Османскую империю давно уже называли «больным человеком Европы» и вслух, при больном человеке спорили, как следует поделить его наследство. Но когда российские дипломаты стали добиваться пересмотра режима черноморских проливов, Англия и Франция заволновались.

Отношения обострились по поводу на внешний взгляд не очень значительному. В мае 1850 г. французский посол в Стамбуле потребовал от султана, чтобы преимущественное право распоряжаться

Завтрак на траве (Мане) христианскими святынями в Палестине (тогда - турецком владении) перешло от православного патриархата к католической церкви. Еще конкретнее - возникла необходимость отремонтировать купол храма Гроба Господня, и французскому императору было очень важно, чтобы работами руководили католики. Естественно, русский посланник был против. Но когда султану Абдул-Меджиду было вручено личное послание Луи Наполеона (тогда еще президента французской республики), он склонился на его сторону. В свою очередь, с посланием противоположного содержания к султану обратился Николай I.

Началась тонкая дипломатическая игра, в которую были вовлечены Россия, Турция, Англия, Франция. К началу 1853 г. султан стал склоняться к тому, чтобы удовлетворить русские претензии по поводу палестинских святынь. Но царь Николай стал настаивать еще и на своем праве оказывать покровительство всем православным подданным Турции. Западные правительства сочли (возможно, небезосновательно), что речь идет о претензиях России на славянские земли на Балканах (а может быть и не только на них).

Этого было достаточно, чтобы решение спорных вопросов перешло от дипломатов к генералам - тем более, что Россия тоже шла на обострение. Началась Крымская, или Восточная (если смотреть с Запада) война, затянувшаяся на два с половиной года (октябрь 1853 - апрель 1856 гг.). Война России против Англии, Франции, Турции и примкнувшего к ним (чтобы казаться равным среди больших) Сардинского королевства (Пьемонта).

Не будем вдаваться в анализ, по каким глубинным общественно-политическим причинам потерпела поражение николаевская Россия, казавшаяся такой пугающе-могучей (из-за чего, собственно, на нее и напали). Это, опять же, предмет нашей отечественной истории. Отметим лишь наиболее зримые свидетельства ее военного отставания. Как не раз бывало и до, и после, - перекрестившись, когда гром грянул, к концу наполеоновских войн, - Россия создала армию, не уступающую по качеству лучшим европейским. На чем и успокоилась. Общество наше было недостаточно динамично, чтобы научный и технический прогресс кардинальным образом сказался на оснащенности и организации войска, а войны с Турцией (1828-1829 гг.) и восставшей Польшей (1830-1831 гг.) не были тем громом, от которого крестятся. В результате: англо-французский флот почти весь состоял из пароходов, причем с винтовыми двигателями, а в русском на паровой тяге была только треть больших кораблей. Затопление на севастопольском рейде наших красавцев-парусников было, конечно, большой трагедией для русских моряков, достойной памятника - но в сражении они оказались бы скорее мишенями, а не боевыми единицами. Винтовками были вооружены все англичане и треть французов, русские же пехотинцы - только на 5 процентов. И пушки, и ружья наши значительно уступали вражеским по дальнобойности, скорострельности и точности огня. Турок союзники тоже вооружили и обучили если не по первому разряду, то около того, а сами по себе они всегда были храбрыми и выносливыми воинами.

Много негодований было по поводу того, что Россия проиграла в своих пределах, а высокоразвитые европейцы победили за тридевять земель. Но основная база снабжения союзной армии находилась в болгарской Варне - тогда крупном турецком порту. Доставлять же туда пароходами вооружение и все необходимое со средиземноморского побережья Франции, с Британских островов, тем более из Турции особой проблемы не составляло - тем более если учитывать давний английский опыт ведения войн по всему белому свету. Россия же только после начала военных действий сподобилась начать строительство железной дороги от Киева к Крыму - а так все снабжение осуществлялось на конной тяге да на волах.

Война была упорной и кровавой. Как бы там ни подтасовывали цифры некоторые историки, потери противников были примерно равными. Союзникам почти всегда сопутствовал успех, хотя и не решительный, в открытых сражениях вне Севастополя (исключе ние - Балаклава). После первого большого боя при Альме французский командующий поделился впечатлением со своим английским коллегой: «Да они же отстали в тактике на пятьдесят лет!». Доставалось нашим и на севастопольских бастионах: во время артиллерийских дуэлей союзные пехотные части располагались на значительном расстоянии от линии огня, а русские постоянно были подтянуты к переднему краю - в любой момент ждали общего штурма. Вот во время штурмов англичане и французы густо устилали поле битвы своими телами, выказывая при этом немалую доблесть. Что же касается страдного долготерпения, им оставалось только восхищаться русской силой духа. Когда западным людям однажды пришлось лишь несколько часов провести под огнем, под каким наши солдаты и матросы находились неделями и месяцами - дело чуть было не дошло до мятежа.

Но даже после сдачи русскими Севастополя - неизвестно, сколько бы еще тянулась война и чем бы она закончилась, если бы не скончался император Николай I. У его наследника государя Александра II большого рвения продолжать отцовское дело не было - да оно, возможно, и к лучшему. Сам Николай, умирая, горевал, что «сдает преемнику команду не в лучшем порядке». Франции эта война стоила около 100 тысяч человеческих жизней, из них 75 тысяч погибло от болезней.

Россия от поражения много не потеряла. Территориальных уступок - никаких. Ей запретили иметь на Черном море военный флот - но запретили его иметь и Турции. И что было толку держать там корабли, если при общем недружественном настрое иностранных государств для Российской империи наглухо были бы закрыты проливы Босфор и Дарданеллы?

Черту под войной подвел Парижский мирный конгресс 1856 г., на который съехались блестящие золотым шитьем делегации ведущих европейских держав. И военный, и внешнеполитический престиж Франции был восстановлен полностью, и неизмеримо поднялась репутация французского императора: это был уже не Луи Бонапарт, не Луи Наполеон с легкой иронией при произношении, а полновесный Наполеон III. Во всем мире вошла в моду бородка, которая так и называлась- «под Наполеона Третьего» (он выбривал подбородок, но оставлял растительность под нижней губой).

Определился и выбор стратегического союзника. Французы и англичане плечом к плечу прошли через трудную победоносную войну, и на протяжении последующего столетия они не раз еще были вместе (правда, не во франко-прусской войне).

Совместно с Англией выступила Франция и против Китая во второй Опиумной войне 1856-1860 г. г. Экспедиция экзотическая, а сказать по совести - малоприглядная. Нелегальной продажей китайцам опиума англичане покрывали свой немалый дефицит в торговле с Поднебесной, а когда ее правительство запретило им травить свой народ - ужасно возмутились. Франция вмешалась под предлогом того, что надо защитить законное китайское правительство и иностранных граждан от тайпинского восстания.

Венцом конфликта стал захват и безбожное разграбление пригородного дворцового комплекса китайских императоров. При этом выяснилось, что коммерческая смекалка свойственна не только французским предпринимателям, но и военнослужащим всех рангов. Помимо прочего ценного трофейного скарба, они привезли на родину потешных собачек - пекинесов, своей лохматой шерстью напоминающих фарфоровых и нефритовых львов, полюбившихся европейской знати еще с эпохи рококо, со времен увлечения «китайщиной». Собачонки оказались едва ли не самой дорогой добычей - они вошли в моду. А предметы китайского декоративно-прикладного искусства стали непременными аксессуарами буржуазных гостиных.

Позднее французы стали активно проникать в Индокитай. Обосновались в дельте Меконга (на юге Вьетнама), где вскоре возникла колония Кохинхина. Установили протекторат над Камбоджей, завязали отношения с Сиамом (Таиландом). В 1868 г. распахнула двери во внешний мир Япония.

Пока от этих предприятий практических результатов было мало. Скорее, сердца французов все сильнее охватывало то неясное беспокойное томление, которое Николай Гумилев приписал воздействию загадочной «музы дальних странствий». А кто же, как не муза, могла навеять Жюлю Верну и другим французским писателям замыслы прекрасных романов о приключениях в неведомых странах?

Но сооружение Суэцкого канала было затеей не столько романтической, сколько сулящей огромную политическую и коммерческую выгоду. Руководителем «стройки века», осуществленной совместно с англичанами, был француз Фердинанд де Лессепс - когда-то убежденный сен-симонист («утопический социалист»), с годами, как и многие его единомышленники, занявшийся делом. Канал был открыт в 1869 г., на торжествах по этому поводу присутствовали многие коронованные особы, и среди них - французская императрица Евгения. Франция приобретала вкус к геополитическому размаху.

В 1858 г. Франция поддержала другого своего союзника по Крымской войне - Пьемонт в его столкновении с Австрией. В той большой войне сардинцы участвовали скорее символически. Но в деле объединения Италии («Рисорджименто») королевство во главе с Виктором Эммануилом и его министром графом Кавуром было основной ударной силой.

Договор о совместных действиях был заключен на личной встрече Наполеона III и Кавура в июле 1858 г. в Вогезах. Этому предшествовало драматическое событие. В начале года, когда Луи Наполеон направлялся с супругой в оперу, на него совершили покушение несколько итальянцев во главе с Феличи Орсини (о нем много пишет Герцен в «Былом и думах»). Злодейство не удалось, заговорщиков схватили. Приговоренный к смерти, Орсини перед казнью написал императору, что этим актом хотел привлечь внимание французского общественного мнения к освобождению Италии. Конечно, средство было выбрано более чем странное, и оно стоило жизни не жертве, а охотнику. Но цели своей итальянский патриот достиг: Наполеон III хоть и не помиловал его, но был потрясен мужественным самопожертвованием и утвердился в решении насколько возможно помочь его родине.

В обмен на свою военную поддержку Франция выговорила возвращение ей Савойи и Ниццы, которыми Пьемонт владел с 1815 г. по решению Венского конгресса.

Когда сардинская армия вступила в бой с австрийскими войсками, ее преследовали неудача за неудачей. Дело дошло до того, что Вена потребовала от Пьемонта разоружиться. Но тут подоспели французы, они разбили австрийцев в трех больших битвах (в них участвовал и Джузеппе Гарибальди с отрядом добровольцев), а продолжения не потребовалось. Однако французский альтруизм по отношению к итальянцам имел определенные границы: в переговорах о мире Сардинское королевство не участвовало. К нему была присоединена только Ломбардия, хотя в Вогезах шел разговор и о Венецианской области. Франция же получила то, что хотела - Савойю и Ниццу.

Но Ломбардия это тоже немало, ее столицей был самый богатый и промышленно развитый город Италии - Милан. Имея такую базу, да еще и неукротимого Гарибальди в качестве союзника, Пьемонт взял дело Рисорджименто в свои руки. Гарибальди со своими добровольцами, знаменитой «тысячей» краснорубашечников, пере

715

брался на юг - присоединять Неаполитанское королевство, которым владели несознательные Бурбоны.

В итальянские дела Наполеон III вмешался еще раз в 1867 г., но в несколько ином, если не сказать противоположном, амплуа. Когда объединение Италии в целом уже было осуществлено, оставалась только Папская область, французский корпус разбил покусившихся на нее гарибальдийцев, нанеся им большие потери. Император всегда стоял на страже прав папы не только как главы католиков, но и как светского владыки. Рим стал столицей Италии только в 1870 г. - после того, как Франция была разгромлена пруссаками.

Еще одно неординарное внешнеполитическое деяние Наполеон III осуществил в Мексике, и опять под предлогом защиты католичества. Там вспыхнула гражданская война, в которой клерикалам противостояли сторонники реформ. Луи Наполеон задался целью создать «Мексиканскую католическую империю», для чего в 1861 г. отправил в далекую страну корабли с большим армейским контингентом, а также с кандидатом в императоры - австрийским принцем Максимилианом, родным братом многолетнего государя Австро-Венгрии Франца-Иосифа. В интервенции участвовали также австрийские и бельгийские подразделения.

Максимилиан действительно воцарился на оккупированной французской армией территории (это стоило труда - в первой битве при Пуэбло французы потерпели серьезное поражение). Но в события вмешались Соединенные Штаты. Их президент Э. Джонсон заявил, что все американские государства стоят на республиканских принципах, и потребовал, чтобы французские войска очистили Мексику. Пришлось подчиниться, а незадачливый тридцатипятилетний император, брошенный на произвол судьбы, вместе с сохранившими ему верность приближенными был взят в плен войсками президента Хуареса и расстрелян (1867 г.). не**

Луи Наполеону было присуще развитое чувство справедливости. Когда он считал стремление народов к освобождению нравственно обоснованным - он им помогал (не без государственного благоразумия, разумеется). И именно он первым выдвинул идею всеобщего разоружения (лет через тридцать с ней выступил и русский царь Николай II - его тоже проигнорировали).

Постепенно у Наполеона III сложился более широкий взгляд на стремление собственного народа к гражданским свободам. В 60-е го

716

ды были восстановлены свобода печати, свобода собраний (но с обязательным присутствием полицейского чина, который мог собрание прервать). Рабочие по законам 1864 и 1867 гг. получили право на забастовку и право создания коалиций (тоже под государственным контролем). Но они, под воздействием популярных идей Прудона, предпочитали мютюэллизм, основоположниками которого в 30-е гг. были лионские ткачи: взаимную поддержку трудовых групп и кооперацию без связи с правительственными органами. Когда император организовал поездку рабочей делегации в Англию для встречи с руководителями тамошних тред-юнионов - ее члены приняли участие в создании Первого интернационала («Международного товарищества рабочих»).

В 1869 г. Наполеон III предложил проект новой конституции, одобренный вскоре на референдуме. Народ получал всеобщее избирательное право, парламент - права законодательной инициативы, вотирования бюджета, контроля за деятельностью министров. Франция превращалась в демократическую конституционную монархию.

Но у императора становилось все хуже со здоровьем - до жестоких болей мучила каменно-почечная болезнь. А силы были нужны, как никогда. Не он один не углядел вовремя, какая угроза начинает исходить от Пруссии.

Таможенный союз немецких государств превращался в единое мощное государство под ее эгидой. Наполеон III поначалу полагал, что это затея бесперспективная, что населению южногерманских государств по духу и по культуре куда ближе французы, чем пруссаки. Но когда вмешавшаяся в процесс Австрия в 1866 г. была разбита в грандиозной битве при Садовой (435 тысяч участников с обеих сторон!), и только категорические возражения Бисмарка удержали короля Вильгельма от намерения присоединить к Пруссии всю империю Габсбургов - стало очень тревожно.

Но Луи Наполеон был человеком не робкого десятка, что не раз доказывал на протяжении жизни. Когда в 1870 г. Испанию сотрясала очередная революция, и ее кортесы предложили трон принцу из прусского дома Гогенцоллернов - французский император заявил решительный протест. Как разумный глава государства, он не мог допустить, чтобы его страна с обеих сторон была охвачена силами враждебно настроенной династии. Вильгельм Прусский идти на обострение в тот момент, по-видимому, не хотел, но и твердого согласия отозвать кандидатуру своего родственника не дал. И тогда 15 июля 1870 г. Наполеон III объявил Пруссии войну.

Как мы уже отметили, он допустил серьезный внешнеполитический просчет, слишком понадеявшись на лояльность южногерманских государств. Те решительно примкнули к Пруссии - не зря на протяжении уже нескольких десятилетий во всех немецких землях велась усиленная националистическая пропаганда. Англия сохранила нейтралитет. Италия была в обиде на ту позицию, которую занял Наполеон III в связи с Папской областью. И ей, и России было выгодно поражение Франции. Итальянцы смогли бы наконец получить Рим, а Россия - отвергнуть ограничения, наложенные на нее после Крымской войны. Всем остальным дело было лишь до себя (не им, так их ближайшим потомкам еще придется об этом пожалеть).

Тогда вряд ли кто в полной мере мог представлять, какая силища собралась за Рейном во главе с великим полководцем фельдмаршалом Мольтке. Французские же вооруженные силы не были в надлежащей готовности - на момент начала войны под ружьем оказалась лишь треть штатной численности армии.

Немцы упредили противника, вступив в Эльзас. Сразу стало ясно, что у французов лучше винтовки, но их орудия намного уступают немецким, заряжающимся с казенной части. А главное - что германские генералы ведут войну с упорной целеустремленностью, следуя продуманном/ стратегическому плану. Французские солдаты воевали самоотверженно, но этого оказалось недостаточно.

Было много жарких сражений, иногда французы добивались успеха, но вскоре сложилась удручающая для них ситуация. Одна огромная армия во главе с маршалом Базеном была окружена в Меце, другая, поспешившая ей на помощь - под Седаном, близ бельгийской границы. В последней находился, несмотря на болезнь, и Луи Наполеон.

В начале сентября при капитуляции под Седаном в плен сдалось свыше ста тысяч французов, в том числе их император. Перед этим Луи Наполеон направил к королю Вильгельму своего адъютанта с посланием: «Так как мне не удалось умереть посреди моего войска, то мне остается только вручить свою шпагу Вашему Величеству». Вильгельм отнесся к пленному государю по-рыцарски. При личной встрече он предложил ему расположиться в своем замке под Кассе-лем (оттуда Луи Наполеон был вскоре отпущен в Англию, где скончался 9 января 1873 г.).

Но в других случаях победители не были так любезны с захваченными французами. Бисмарк вообще считал, что германская ар мия проявляет высокое человеколюбие, сохраняя пленным жизнь, а не убивая их на месте. С населением тоже обращались немилосердно: на оккупированных территориях брались заложники, и за каждого убитого в тылу немца расстреливали до сотни французов.

Маршал Базен, после нескольких неудавшихся попыток прорыва, капитулировал в Меце 27 октября. При этом в плену оказалось 3 маршала и 180 тыс. солдат и офицеров. Позднее командующий был осужден французским судом за измену. Сначала его приговорили к смертной казни, заменив ее потом на 20-летнее заключение. Но ему удалось бежать.

***

Когда в Париже узнали, что император в плену, там произошла революция. 4 сентября 1870 г. Луи Наполеон был низложен, так же как и его династия. Франция стала республикой. Лион, Бордо и Марсель высказались за республиканскую форму правления еще раньше, чем столица.

Но спешно сформированному временному «правительству национальной обороны» во главе с Тьером было пока не до революционных преобразований. Германские войска подошли к Парижу и осадили его. Тьер отправился искать поддержки у иностранных дворов, а вице-председатель Жюль Фавр заявил, что «Франция больше не уступит ни одной пяди земли, ни одного камня крепостей». Лидер левых республиканцев Леон Гамбетта улетел из города на воздушном шаре и возглавил формирование новых армий в провинциях.

Однако шансов на успех было мало. После обнадеживающей победы под Орлеаном последовали новые поражения. Численность германской армии приблизилась к миллиону - был мобилизован ланд-свер, обученные резервисты. Франция же могла противопоставить не более 600 тысяч человек, плохо вооруженных и еще хуже организованных.

Зимой в осажденном Париже начался голод. Ели кошек и собак, добрались до животных из зоосада. Крысы продавались по два франка за штуку, что почти равнялось дневному заработку рабочего. В январе 1871 г. немцы начали обстреливать город из тяжелых орудий.

Временное правительство вынуждено было приступить к переговорам о мире. «Железный канцлер» Бисмарк потребовал уступки Эльзаса и Лотарингии и уплаты 5-миллиардной контрибуции. Собравшееся в Бордо национальное собрание приняло эти условия. %: 779 НИ *

Но Франции было уготовано еще одно унижение. Не где-нибудь, а в Зеркальной галерее Версальского дворца по инициативе Бисмарка 18 января 1871 г. собрались германские короли и князья и провозгласили создание Германской империи. Прусский король стал ее императором (кайзером) Вильгельмом I.

***

В период осады в Париже была сформирована 300-тысячная национальная гвардия - но не буржуазная, а состоящая преимущественно из рабочих, ремесленников, молодежи. Настроена она была патриотически: «Война до последней крайности».

Сообщение о фактической капитуляции страны было встречено с негодованием. Членов перебравшегося в Версаль Национального собрания, представляющих в основном крестьян, землевладельцев и крупную буржуазию, называли деревенщиной, испугавшейся войны и безразличной к судьбе отечества.

После заключения перемирия, когда кольцо осады было разжато (но уходить с позиций немцы не торопились), состоятельные жители поспешили покинуть город. На оставшееся же простонародье обрушились безрадостные новости. Правительство Тьера постановило прекратить выплату жалованья национальным гвардейцам - хотя для многих эти полтора франка в день были единственным источником существования. А еще власти потребовали немедленной оплаты квартир и вообще всех задолженностей, отсроченных на время осады. Это грозило разорением и мелкой буржуазии.

Но народ был вооружен. Центральный комитет национальной гвардии взял на себя власть в городе и поднял красное революционное знамя. Когда 18 марта посланный правительством отряд прибыл на Монмартр, чтобы забрать установленные там пушки, гвардейцы отразили его силой оружия, а двое захваченных генералов были расстреляны. После этого Тьер заявил, что отказывается от любых переговоров, и стал стягивать к Версалю силы для усмирения столицы.

А в ней была провозглашена Парижская коммуна. Это означало, что город стал полностью самоуправляемым. На спешно проведенных выборах был избран совет коммуны - орган, памятный еще по 1793 г. как наиболее революционно решительный. Но в нем не было ни единства, ни ясного представления, что делать дальше. В руководстве было несколько идейно подкованных социалистов, большинство же воспринимало происходящее в соответствии со смутными представлениям о днях якобинской диктатуры.

Коммуна обратилась ко всем городам Франции с призывом последовать примеру Парижа, но большого отклика он не встретил. Во-первых, 'V/.''y'* провинция всегда недолюбливала па- \ "*v, у рижан, а во-вторых, у многих были J ^ * 5й***-, '«3 4rt сильны опасения, как бы не «социа- ** ** лизировали» их собственность. Осо- г «^сЧ «/U^- ^ бенно боялись этого крестьяне- а ^ ^; 4 ' t N ы ведь правительственная армия со- Ai г S'! стояла в основном из них. Руководство коммуны стало 'j| ftlif'd 4»h строить обширные планы по преоб- v II m^gi разованию жизни на началах справедливости, но ему было отпущено Коммунары (Домье) слишком мало времени - всего 70 дней. Успели вернуть из ломбардов предметы первой необходимости заложившим все до нитки беднякам, установить контроль за ценами, низвергнуть Вандомскую колонну, отлитую из захваченных под Аустерлицем русских и австрийских пушек - как символ преступных захватнических войск (за эту акцию художнику Густаву Курбе, отвечавшему в коммуне за культуру, пришлось потом некоторое время провести в тюрьме). Но уже 21 мая версальские войска проникли в Париж (западные ворота оказались неохраняемыми - скорее всего, вследствие измены) - и началась «кровавая неделя».

Побоище было страшное. Версальцы расстреливали, прикалывали штыками всех, кого захватили с оружием в руках или просто заподозрили в сопротивлении. В ответ коммунары расправились с ранее захваченными заложниками - среди убитых был архиепископ Парижский монсеньор Дарбуа, стали поджигать целые кварталы в центре города - спалили в том числе Тюильри. От этого правительственные войска озверели еще больше. Им сильно пришлась на руку проведенная бароном Османном реконструкция города: не раздумывая, они открывали шквальный артиллерийский огонь вдоль широких городских улиц и бульваров и быстро продвигались от площади к площади.

После того, как пала последняя баррикада, как закончился последний бой на кладбище Пер-Лашез и захваченные там коммунары были расстреляны у его стены - началась резня. В боях версальцы потеряли убитыми не более 5 тысяч, коммунары - около 15 тысяч. В последующих расправах погибло, по некоторым оценкам, до 30 ты* NN 721 5 сяч человек. Из ворот казарм, в которых вершился скорый суд, текли кровавые ручьи. Когда ярость победителей уже улеглась, капитулировали два расположенных за городской чертой форта - там были расстреляны только командиры. Долго еще проходившие судебные заседания отправили тысячи людей на каторгу и в ссылку. Для сравнения: за все время франко-прусской войны французская армия потеряла погибшими в боях примерно 50 тысяч человек.

Париж лишился половины маляров, кровельщиков, водопроводчиков, трети краснодеревщиков - они погибли. Коммуна на многие десятилетия стала символом непримиримой борьбы пролетариата с буржуазией - хотя, исходя из социального состава участников восстания, его нельзя однозначно назвать пролетарским. С другой стороны, классовая ненависть была налицо: «Одетые в солдатские шинели простые крестьянские парни» (штамп советской исторической науки) готовы были в клочья разорвать «парижских голодранцев», помысливших о «справедливом перераспределении» или обобществлении их земельных наделов. А ведь в дни коммуны захватов имущества не было.

Последний защитник баррикад скончался в 1942 г. в Новосибирске, где он доживал свои дни в эвакуации во время Второй мировой войны.

НОВАЯ ФРАНЦИЯ

СТАРТ ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ

Понятно, что после подавления коммуны в правительстве возобладали консервативные тенденции. Ставший президентом Тьер высказался на этот счет: «Республика или будет консервативной, или ее вообще не будет». Выдвигалось даже требование об отмене установленного в 1864 г. права создания коалиций.

Правительство Тьера воззвало к патриотическим чувствам французов. Им пришлось поднапрячься, но вся огромная контрибуция была выплачена всего за два года, и германские войска покинули пределы страны. Французские крестьяне -NN 723 Н^ Мысль о реванше, о восстановлении национального достоинства, о возвращении Эльзаса и Лотарингии крепко засела в душах людей. Поэтому не было сколь-нибудь громких возражений против проведения военной реформы. Франция перешла на всеобщую воинскую повинность по немецкому образцу. Но на социальную уравниловку это правительство не пошло. По жеребьевке кто-то мог пойти служить на 5 лет, а кому повезло - всего на год. Но тот же год служили и те, кто мог заплатить 1500 франков «за амуницию» (это немало - примерно годовой заработок хорошего рабочего). Священникам и студентам полагалась отсрочка.

Была тенденция возврата к монархии. Неудивительно - Национальное собрание на две трети состояло из монархистов. Вскоре им удалось отстранить умеренного республиканца Тьера и сделать президентом своего идейного собрата генерала Мак-Магона (который успешно командовал армией союзников в Крымскую войну, но капитулировал под Седаном).

Но ряды желающих видеть во главе Франции государя не были однородны: были сторонники старшей ветви Бурбонов (их называли легитимистами), кто-то питал симпатии к Орлеанскому дому, иные числились в бонапартистах. В 1873 г. две первые группы сошлись было на кандидатуре графа Шамбора, внука Карла X. Но тот, принимая делегацию своих сторонников из собрания, вежливо, но твердо заявил, что примет только белое с лилиями «знамя Генриха IV и Жанны д'Арк» и решительно осудит революцию 1789 г. Это отдавало слишком дремучей стариной и вряд ли могло быть принято народом.

Но правительство Мак-Магон все равно набрал из сугубо правых, охарактеризовав его как «кабинет нравственного порядка». Сразу же началось устранение республиканцев с высоких государственных постов, на их место возвращались прежние чиновники Второй империи. Опять подверглись стеснениям печать и театр, было даже запрещено распространение газет уличными мальчишками-разносчиками.

Зато полную свободу получили клерикалы. Католические ордена, в том числе иезуиты, открывали новые школы и лицеи, расширяли религиозную пропаганду. Иезуиты устроили массовое шествие к часовне Сердца Иисусова в Париже. Верующие распевали при этом: «Спаси, Господи, Рим и Францию!». Подразумевалось восстановление светской власти папы в Риме и монархии в собственной стране.

Национальное собрание подарило ордену участок земли на Монмартре, и там была возведена церковь Сакре-Кер (Священного Сердца), хорошо видная со всех концов столицы. По преданию, это то самое место, на котором основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола провел первое собрание своих последователей. * -зН 724 ни- *

Но результата правые добились не того, на который рассчитывали: в стране становилось все больше твердых сторонников республики, а на досрочных перевыборах повсюду побеждали республиканцы. Вскоре они почти сравнялись в палате со своими противниками, а когда к ним примкнуло несколько бывших монархистов - смогли (с перевесом всего в один голос) добиться того, чтобы глава государства однозначно именовался «президентом республики». Затем был образован новый кабинет.

В 1875 г. была принята новая конституция, которая оказалась жизнеспособной (действовала до 1940 г., когда ее отменил после жестокого поражения Франции во Второй мировой войне Петен). Палата депутатов избиралась всеобщим голосованием. Верхняя палата, - сенат формировалась сложнее: четверть членов назначались нижней палатой, остальные представляли департаменты. Президент, наделенный широкими полномочиями, избирался совместным голосованием палат. На таком же общем заседании могли приниматься поправки к конституции. Больше прав получили местные органы власти. Должность мэра, которому был подчинен начальник городской полиции, стала выборной. Будущее показало, что Франция избрала путь парламентской демократической республики.

Мак-Магону все это очень не нравилось, и в своем монархизме он решил «идти до конца». Он отправил в отставку кабинет министров-республиканцев и попытался заменить их монархистами. Но палата отклонила предложенные им кандидатуры. Тогда президент распустил Национальное собрание.

Во время предвыборной кампании вовсю использовался административный ресурс - ведь в органах власти на местах успели утвердиться консерваторы. Республиканцам чинили препятствия в организации собраний, мешали распространять газеты. На стороне монархистов было духовенство и клерикалы. * ^ 725 к

Тогда республиканцы всех оттенков стали действовать сообща. Они выдвинули два основных лозунга. Первый - «настоящий враг наш - клерикализм». Он был актуален: в стране становилось все больше рационалистически мыслящих людей, и их все больше раздражало засилье иезуитов в школах. Другой лозунг адресовался непосредственно президенту: «Когда страна выскажется, надо будет подчиниться и подать в отставку».

На выборах республиканцы победили, и у президента оставалось одно средство настоять на своем - самому стать Бонапартом. На это он не решился, и через год послушался хорошего совета - отказался от поста. На его место в 1879 г. был избран Жюль Греви, республиканец с давним стажем, стоящий в стороне от борьбы партий - он стал настоящим гарантом конституции, каковой и требовался тогда для стабилизации политической системы страны.

***

Новое правительство предприняло целый ряд мер по укреплению республиканских начал. Одним из первых своих декретов оно амнистировало коммунаров. Истоки устанавливающихся порядков стали возводить к лучшим традициям Великой французской революции. День взятия Бастилии 14 июля был объявлен национальным праздником. Гимном страны стала «Марсельеза», а аллегорическим образом Франции -1 крепкотелая красавица Марианна в красном фригийском колпаке (та, что еще в 1830 г. взметнула трехцветное знамя над баррикадой на картине Делакруа «Свобода, ведущая народ»). Отпрыски всех прежних династий больше не могли баллотироваться на пост президента.

Была обеспечена полная свобода печати. Начальное образование стало обязательным, бесплатным и светским. Каждая община должна была иметь школу, которая содержалась отчасти на государственные, отчасти на местные средства. Преподавание Закона Божьего стало «факультативным». В 1881 г. появились первые детские сады.

Католические высшие учебные заведения утратили статус университетов. В средних школах запрещено было преподавать членам неразрешенных конгрегаций. К таковым отнесли и орден иезуитов - его братьев буквально брали под руки и высылали из страны.

Был принят и стал проводиться в жизнь план огромных по масштабу общественных работ, таких, как прокладка и совершенствование железных дорог, строительство каналов, улучшение гаваней.

При этом правительство в лице популярного министра Гамбет-ты призывало рабочих к умеренности, убеждало, что «химеры уче ний об общественном равенстве» приносят лишь вред. «Труд и капитал должны не бороться между собой, а мирно соперничать на общее благоденствие Франции».

Но рабочее движение, оправившись от разгрома 1871 г., было настроено более радикально, особенно после того, как вернулись из тюрем или из ссылки участники коммуны. Бланки не отказался от своих прежних коммунистических прожектов, ради которых не грех поднять народ на восстание. На состоявшемся в 1876 г. в Париже национальном рабочем конгрессе особой популярностью пользовались взгляды Прудона, недоверчиво относившегося к опеке буржуазного государства. В 1879 г. была основана первая во Франции Рабочая партия - у ее истоков стояли последователи Маркса Жюль Гед и Поль Лафарг. Ее программной целью была заявлена «политическая и экономическая экспроприация класса капиталистов и возвращение к коллективной собственности на все средства производства». В ближайшем будущем, в 1893 г. в Национальном собрании было уже 50 депутатов-социалистов во главе с Жаном Жоресом и Мильераном.

Правительство, со своей стороны, в 1884 г. приняло закон о синдикатах, который позволял рабочим объединяться в профессиональные союзы по образцу английских тред-юнионов. В рабочем движении появилось направление синдикализма, оформившееся в 1895 г. во Всеобщую конфедерацию труда - объединение французских профсоюзов. Его лидеры стояли на том, что трудящиеся должны больше внимания уделять своим ближайшим насущным задачам, а не вопросам глобальной политики. Но из синдикализма произошло и крайне левое течение - анархо-синдикализм, идеологи которого презирали и политические партии, и государство как таковое. Они полагали, что «профсоюза достаточно для всего» - в том числе для построения справедливого общества. Самым действенным средством для установления народовластия анархо-синдикалисты считали всеобщие стачки.

В 1889 г. во время работы всемирной выставки в Париже собрались представители социалистических партий и рабочих организаций разных стран Европы. Несмотря на разногласия между сторонниками марксизма, синдикализма и других течений, они договорились о приостановке работы 1 мая 1890 г. как акции в поддержку требования 8-часового рабочего дня.

Опасным явлением стал развязанный анархистами в начале 90-х годов террор. Анархисты отрицали традиционные ценности: религию, семью, патриотизм - называя их лживыми: «Какое нам дело до родной земли, от которой нам никогда не получить ни клочка!». Единственным отечеством для «человека, истинно достойного это 727 §пф к го звания», им виделся «весь земной шар». При этом анархисты отрицали и тот справедливый строй, к которому стремились идеологи социализма: он может привести только «к новой разновидности диктата государства».

Анархисты совершили ряд громких покушений, в 1894 г. был убит президент Карно (внук не раз упоминавшегося деятеля Великой французской революции). После этого Национальное собрание приняло запретительные меры против анархических газет, социалисты стали исключать их из своих национальных и международных объединений. Но ряды сторонников «матери порядка» не таяли.

***

К концу 80-х гг. относится последний всплеск монархизма во Франции. Военный министр генерал Буланже придвинул войска к германской границе и стал выступать с патриотическими речами. Сам по себе это был человек ума не очень великого, но его активно поддерживал и субсидировал граф Парижский, он же принц Людовик Филипп Орлеанский, внук короля Луи-Филиппа. В 1848 г. дед отрекся от престола в его пользу, а потому он считался законным претендентом на французский престол (интересно, что принц был автором большого труда «О положении рабочих в Англии»).

Франция не была готова воевать с немцами, дипломатам с трудом удалось отвести угрозу конфликта. Буланже был отправлен в отставку. Тогда он сплотил вокруг себя «партию буланжистов» - весьма разнородную по составу, в которую входили и высшие аристократы, и социалисты - и включился в политическую борьбу. Пройдя в Национальное собрание, он стал добиваться пересмотра конституции - действуя явно в том же направлении, что и Луи Бонапарт в начале 50-х.

Но его партия, преобразованная в «Лигу патриотов», на выборах 1889 г. потерпела поражение, а сам он был обвинен в государственной измене. Буланже бежал в Бельгию, потом в Англию. В 1891 г. он застрелился на могиле своей бывшей возлюбленной госпожи Боннмэн.

Тем не менее в собрании образовалась сильная группировка консервативных и умеренных сил - от прежних монархистов до прежних левых республиканцев, вставших на более благопристойные либеральные позиции. Она послужила основой для возникших вскоре правых партий, на выборах ориентирующихся на голоса крестьян, крупной буржуазии, католического духовенства. Поддержку они находили преимущественно на востоке и юге Франции.

ДЕЛО ДРЕЙФУСА

В 1894 Францию потрясло «дело Дрейфуса». На первый взгляд не такое уж значимое, оно раскололо общество на две непримиримые части. «Линия фронта» проходила даже внутри семей.

Началось с того, что уборщица германского посольства, работавшая на французскую разведку, извлекла из корзины для мусора в кабинете военного атташе бумагу, из которой следовало, что кто-то передает потенциальному противнику планы важнейших приграничных фортификационных сооружений.

Вскоре майор контрразведки Анри, ведший это дело, получил еще один документ, на этот раз написанный, скорее всего, рукою самого шпиона или предателя. Это были подробные сведения о новейшем орудии калибра 120 мм. Был сделан вывод, что такими сведениями может владеть только артиллерийский офицер из генштаба.

Майор Анри провел предварительный анализ, и ему показалось, что почерк, которым написана добытая бумага, схож с рукой капитана Альфреда Дрейфуса. Когда привлекли экспертов-графологов, трое из пяти не исключили, что подозреваемый действительно может являться автором.

Альфред Дрейфус был евреем по национальности, родом из ставшего германским Эльзаса. Сослуживцы вспомнили, что в его высказываниях проскальзывали прогерманские настроения, но сам Дрейфус это отрицал. Он считал себя патриотом Франции. Разумеется, он категорически отрицал и свою вину. Тем не менее его арестовали по обвинению в государственной измене. В значительной части прессы поднялась обличительная кампания, в том числе антисемитская.

Суд (военный трибунал) был скорый. Свидетели обвинения выступали неуверенно, зато очень эмоционален был майор Анри, воскликнувший: «Этот изменник сидит здесь!» Когда члены трибунала удалились для совещания, к ним прибыл нарочный от министра обороны с посланием, фактически требующим обвинительного приговора. Дрейфус был осужден на пожизненные каторжные работы.

Утром 5 января 1895 г. перед строем солдат во внутреннем дворе военной академии осужденному был зачитан приговор. Мощного телосложения сержант сорвал с него погоны и прочие регалии, переломил о колено офицерскую шпагу. Дрейфус, худощавый, интеллигентного вида человек в очках, выкрикнул: «Солдаты, они бесчестят невиновного! Они наказывают невинного человека! Да здравствует

Дрейфусу зачитываю приговор Франция! Да здравствует армия!» Тем временем из двадцатитысячной толпы, бурлящей у ворот академии, раздавалось: «Иуда Искариот! Предатель! Смерть жидам!». Осужденного отправили на Чертов остров в Карибском море, откуда мало кто возвращался.

Вскоре сменился начальник контрразведки - им стал подполковник Жорж Пикар. К нему поступила новая добыча из германского посольства: написанное на тонкой бумаге письмо, бывшее, по-видимому, исходящим и предназначавшееся агенту, - но почему-то не отправленное, а угодившее в ту же корзину. В нем запрашивались «дополнительные сведения по интересующему вопросу».

Письмо было адресовано майору Эстергази - сыну французского генерала, потомку знатного венгерского рода. Майор, несмотря на аристократическое происхождение и очень выгодный брак, постоянно нуждался в деньгах - жизнь он привык вести привольную. За Эстергази была установлена слежка, и вскоре в руках Пикара оказались два письма, написанных его рукой. Почерк явно был идентичен тому шпионскому донесению, которое приписывалось Дрейфусу.

Пикар, полагая, что военное руководство будет чинить препятствия продолжению расследования, передал сведения одному сенатору, а тот посвятил в них брата осужденного Матье. 15 ноября 1897 г. Матье Дрейфус публично обвинил майора Эстергази в измене.

Но к тому времени майор Анри, бывший в курсе дел своего шефа, успел сфабриковать еще одну улику, усугубляющую вину Дрейфуса: в перехваченную телеграмму итальянского военного атташе (Италия была союзницей Германии) он вставил фразу «Дрейфус арестован, предосторожности приняты, наш эмиссар предупрежден». Причем действовал Анри скорее всего не из корыстных побуждений: уверенный в виновности Дрейфуса и придерживаясь реакционных взглядов, он считал свой поступок патриотическим.

А Эстергази решился на дерзкий шаг: потребовал, чтобы в деле вновь разобрался военный трибунал.

Вот тут-то и появился повод для того, чтобы Франция раскололась. Генералитет сплотился чугунной стеной. И он, и поддерживающая его пресса стояли на той базовой позиции, что они отстаивают честь армии. Судейская коллегия оправдала Эстергази. Великий писатель Эмиль Золя сказал по этому поводу, что такое решение «прозвучало смертельным ударом по истине и правосудию».

Через газету «Аврора» (издаваемую будущим премьер-министром Клемансо) Золя отправил открытое письмо президенту республики Феликсу Фору. Оно появилось под заголовком «Я обвиняю!» и было написано в очень резких тонах. Золя обвинял правительство и руководство армии.

Реакция властей была незамедлительной и жесткой: писателя привлекли к суду за клевету, лишили ордена Почетного легиона и приговорили к году тюремного заключения и штрафу. Непрошеного искателя истины подполковника Пикара обвинили в разглашении служебной тайны и услали служить в колонии. Золя опротестовал приговор и в ожидании повторного суда укрылся в Англии.

Сторонники Дрейфуса, прозванные «дрейфусарами», - среди них Клемансо, социалист Жан Эмиль Золя Жорес, масоны, - объединились в % 3?»3 ™ «Лигу защиты прав человека»; его противники («антидрейфусары») - в «Лигу французской родины» и ксенофобную антисемитскую лигу. Повсюду проходили демонстрации, случались уличные столкновения. На нового президента Эмиля Лубе, которого правые заподозрили в сочувствии Дрейфусу, было совершено покушение на ипподроме.

Последовала новая сенсация. Майор Анри на допросе признался в подлоге. Его взяли под стражу, а на следующий день он был найден мертвым в камере. По официальной версии, вскрыл себе артерию бритвой - неизвестно как у него оказавшейся. Эстергази времени не терял: он бежал в Лондон, где откровенно поведал о своей шпионской деятельности. В Англии он прожил 25 лет, до самой смерти.

На июнь 1899 г. был назначен пересмотр дела. Дрейфуса, сильно постаревшего за почти пять лет, проведенных на каторге, доставили во Францию. Приговор прозвучал ошеломляющий: обвинение в измене осталось в силе, но было признано наличие каких-то смягчающих обстоятельств - в связи с чем срок заключения был снижен. Однако, учитывая ухудшение состояния здоровья осужденного, военный министр через 10 дней помиловал его. Но Альфред Дрейфус не собирался смиряться: «Сердце мое не успокоится, пока остается хотя бы один француз, приписывающий мне ужасное преступление, которого я не совершал».

Второй приговор был отменен только 12 июля 1906 г., еще через 7 лет напряженного общественного противостояния. Дрейфуса признали невиновным й даже повысили в звании - он стал майором. Во дворе академии, на том же месте, где 12 лет назад с него сорвали погоны, ему был вручен орден Почетного легиона. МИЛИТАРИЗМ и колонии

Стоит ли повторять, что Эльзас и Лотарингия были незаживающей раной для всех французов? Они никогда и ни при каких обстоятельствах не смирились бы с этой утратой.

Страна перешла на всеобщую воинскую повинность. После закона 1872 г., подходившего к гражданам с разными мерками, в 1889 г. был принят новый закон, обязывающий всех молодых мужчин к трехлетней службе. Мобилизационный план 1894 г. предусматривал, что страна должна выставить в короткий срок 1 млн. 400 тыс. человек. Из новых типов вооружений особенно выделялись усовершенствованная винтовка Лебеля и скорострельная (до 20 выстрелов в минуту) пушка калибром 75 мм.

Для воспитания «в спартанском духе» здорового поколения гимнастика была сделана обязательным школьным предметом (не менее 4,5 часов в неделю). Ребят организовывали в «школьные батальоны» и обучали простейшим действиям в пешем строю с деревянными винтовками (раньше всех такую начальную военную подготовку стала практиковать Германия). Стали устраиваться спортивные состязания между школами, быстро завоевывали популярность велогонки.

***

Страх новой войны был присущ всей Европе. Поэтому так болезненно воспринимались даже пустяшные инциденты в колониях, не говоря уже о противоречиях на перспективных рынках сбыта. Идея свободного международного товарообмена просуществовала очень недолго - с 70-х годов опять начинает преобладать государственный протекционизм. Этого соблазна не избежала даже Англия.

На Берлинском конгрессе 1878 г., последовавшем за большой русско-турецкой войной, возобладал принцип равновесия: все боялись друг друга и все вроде бы сошлись на том, что не следует быть слишком сильным - это могут неверно истолковать. Но крупнейшие державы вскоре отказались от самоограничения и встали на путь создания военных альянсов - пока не таких выраженных, как впоследствии.

В 1882 г. возник Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии. В ответ наметилось франко-русское сближение, которое привело к заключению в 1893 г. военного союза. В 1896 г. недавно коронованный царь Николай II с супругой посетили Францию, и тот торжественный прием, который был им оказан, явно призван был продемонстрировать всему миру степень достигнутого единства (в секретных протоколах, дополняющих договор 1893 г., стороны обязались бросить в бой все свои силы, если одна из них подвергнется агрессии Германии или ее союзников). Позднее к ним присоединилась Англия. В 1904 г. она заключила союз с Францией, в 1907 г. пошла на сближение и согласование интересов с Россией. Так сложилось Тройственное согласие, Антанта. Повсюду на вооружение тратилась значительная часть бюджетов - не менее 1/12.

Но народы все же надеялись, что всеобщей убийственной войны удастся избежать. Научно-технический прогресс сулил огромные возможности для мирного процветания. Люди стали лучше жить, и жить стало интересней. Открывалось необъятное поле деятельности для познания всего земного шара и освоения его богатств - а такие замечательные писатели, как Жюль Верн, заставляли поверить, что

* NN 733 И? *

одной планетой Земля дело не ограничится. Тогда, как и теперь, как после каждой очередной войны люди верили, что при достигнутом уровне производства материальных благ воевать просто ни к чему. Еще не пришли к пониманию того, что, нагородив такие горы оружия, создав огромный аппарат его производства (военную промышленность) и обслуживания (армии во главе с генералитетами) трудно ждать того, что этот монстр не станет действовать по собственному произволу, не заставит преклониться перед своей чудовищной мощью души миллионов людей (в первую очередь агрессивных политиков).

Но призывы к всеобщему разоружению звучали: мы помним, что первым заговорил о нем Наполеон III. На Гаагской конференции (1899 г.) вопрос поднял царь Николай II - однако ему не вняли. Согласились только отказаться от удушающих газов, разрывных пуль и от сбрасывания разрывных снарядов (бомб) с воздушных шаров (в I мировую войну все эти ограничения похерили). О разоружении постоянно говорилось на интернациональных конгрессах рабочих организаций - правда, вскоре немецкая социал-демократия первой заняла националистическую позицию.

Во Франции и за ее пределами большой популярностью пользовалось научно-статистическое исследование Марка Блока «Будущая война» - оно предупреждало об опасности. Но у читателей складывалось убеждение, что именно обоснованность прогноза - залог того, что он не может сбыться наяву. Так плохо быть не может.

***

В последние десятилетия XIX века европейские державы приступили к широким, как никогда, колониальным захватам (потом к ним присоединились Япония и США). Это диктовалось и экономической необходимостью (как выяснилось, сильно переоцененной), и в не меньшей степени соображениями престижными. Последние особенно важны были для Франции - казалось, что утраченное на Рейне можно компенсировать за морями-океанами, во всяком случае, на какое-то время найти для уязвленной национальной гордости иные символы державного могущества.

Алжир освоен был основательно. Французам с детства внушали, что это - продолжение Франции, только на другом берегу Средиземного моря. Но самим алжирцам избирательное право предоставлялось лишь в случае, если они принимали христианство, а таких находилось немного. Протекторатами Франции стали Тунис, следом Марокко - там в основном сохранялись традиционные формы правления, а также местная аристократия.

734

В 1880-1890-е годы были захвачены многие территории на западном побережье Африки - особенно ценен был Сенегал с крупным портом Дакаром. К 1896 г. французской колонией стал большой остров Мадагаскар на востоке континента. Это владение отличалось от многих других тем, что там давно уже существовала государственность, и французское проникновение долгое время осуществлялось под видом дружественных связей с местной династией. Однако с 1895 г. участились восстания, во время которых туземцы убивали всех французов подряд, и последнюю точку в колонизации Мадагаскара поставило прямое военное вторжение. Французской армии это стоило немалых жертв - как водится в жарких широтах, не столько от вооруженного сопротивления, сколько от малярии.

В Тропической Африке тоже старались придать захватам видимость «добровольного присоединения». Составлялся документ, согласно которому местный вождь соглашался на протекторат Франции - но сам он при этом считал, что протекторат - это просто теплые отношения. Ему вручали французский флаг, и он водружал его над своей резиденцией - чтобы сделать приятное симпатичным гостям (те, разумеется, являлись с богатыми диковинными дарами). Как потом трактовали завязавшиеся отношения «гости» и как развивались дальнейшие события - можно догадываться.

Большой резонанс имел «фашодский инцидент», произошедший в 1898 г. в верховьях Нила. Проникшая туда экспедиция объявила территорию французским владением. Но тут появляется более многочисленный английский отряд и выпроваживает французов. Общественное мнение страны восприняло новость очень болезненно. Неприязнь к более сильному и удачливому конкуренту по колонизации достигла уровня англофобии, и гнев был сменен на милость, только когда английским королем стал (в 1901 г.) Эдуард VII - известный поклонник французской культуры (с молодых лет завсегдатай парижских кафешантанов) и сторонник сближения двух стран.

Насчет Индокитая соперникам удалось договориться: Англия захватила западную и южную его части, французы обосновались во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Королевство Сиам (Таиланд) сохранило независимость, но в нем были разграничены зоны влияния.

***

Французская колониальная империя охватывала 12 млн. кв. км., в ней проживало около 68 млн. человек. Оттуда в метрополию поступало множество продуктов. И таких, как давно ставшие ширпотребными сахар, рис, кофе, какао, и таких, как находивший все боль*: ^ 735 * шее применение в промышленности каучук. Обывателя больше всего привлекали экзотические «колониальные товары»: диковинные плоды, страусовые перья, изделия туземных мастеров - из слоновой кости, из ценных пород дерева, из полудрагоценных камней, и прочее.

Но оправдывало ли это затраты? Спорно. Содержание военных контингентов и большого аппарата чиновников за тысячи лье от Франции требовало огромных затрат. В копеечку обходилось и насаждение более-менее цивилизованного (по западному стандарту) образа жизни среди местного населения. Особенно, конечно, не усердствовали, но звание христианина и цивилизатора обязывало. Налаживали здравоохранение, образование, почтовую связь, строили дороги - в том числе железные, пускали по рекам пароходы. Многое из перечисленного мотивировалось в первую очередь экономическими соображениями - но все же не только ими.

И расплачиваться приходилось не только деньгами, но и человеческими жизнями: климат в колониях, за редкими исключениями, для европейского человека был просто убийственным, особенно в Тропической Африке. Значительное число французских переселенцев обосновалось только в Алжире.

Владеть колониями было престижно - это да. И захватывало дух у рядового француза, когда он задумывался, в каких дальних далях, среди каких несусветных народов развевается флаг его родины (колониальный фактор стал даже одной из причин Первой мировой войны: Германия была очень недовольна, что успела захватить гораздо меньше Англии и Франции - а в результате осталась вообще без всего).

А еще это было очень занимательно и обеспечивало сюжетами необъятную приключенческую литературу, и какое наслаждение было рассматривать диковинные картинки в журналах, в книгах, на почтовых марках.

Кстати, о Первой мировой войне. Во время нее Франция выставила довольно многочисленные колониальные войска, и они воевали доблестно, с азартом - особенно сенегальцы. Чернокожие солдаты использовались и до нее - для того же захвата новых колоний.

Сильно ли изменилась жизнь в осчастливленных странах Азии и Африки? Кое-где - да, и весьма значительно. Но это были скорее оазисы западной культуры. Высились белые кварталы Сайгона, Дакара, Алжира, Антананариву, там были и кинематографы, и филиалы лучших парижских магазинов, и чего там только не было… Но Африка и сегодня - беднейший континент. Думается, совсем не потому, что однажды рассталась наконец с колонизаторами. Европейцы не создавали в своих колониальных владениях ни сложных, устойчивых экономических структур, ни достаточных для самовоспроизводства культурных слоев населения.

Впрочем, случай поговорить о французских колониях представится еще не раз. Но что французский язык стал родным или вторым родным для миллионов их жителей, а через него они имеют доступ ко всем сокровищам мировой культуры - факт.

«БЕЛЬ-ЭПОХ» («ПРЕКРАСНАЯ ЭПОХА»)

Такой устойчивый термин закрепился за несколькими десятилетиями, предшествующими Первой мировой войне.

Только не будем сразу восторгаться тем действительно искрометным зрелищем, которое являли собою парижские кабаре, бульвары и прочие компоненты «праздника, который всегда с нами». Давайте лучше сначала ознакомимся с тем, что лежало в основании «прекрасной эпохи» - с тем, что представляло собой французское общество.

Франция, в отличие от Англии и Германии, была страной аграр-но-индустриальной - значительную часть ее населения составляли сельские жители. Главная причина - в появлении значительного класса мелких земельных собственников в годы Великой революции. За Ла-Маншем крестьяне задолго до этого превратились в батраков, работающих в крупных поместьях. Хозяйствование в них велось очень эффективно, работы для всех не было - и оказавшиеся не у дел лишние сельские люди ушли пролетарствовать в города.

Франции был знаком и этот процесс, но значительная часть ее земли досталась фермерам, которые накрепко приросли к своим угодьям: полям, пастбищам и виноградникам. В количественном выражении это выглядело так: 53% всей обрабатываемой земли принадлежало мелким собственникам, 47% - тем, кто владел более чем 40 гектарами (хотя таких хозяйств было только 4% от общего числа).

Такое сельское хозяйство не могло быть очень эффективным. Техники, химических удобрений использовалось меньше, чем, скажем, в США, Англии, Германии. Меньше была урожайность. Но зато люди из поколения в поколение трудились на родной земле, досконально знали и любили ее. Качество продукции было отменным, знаменитым на весь мир. Французские вина никогда не нуждались в рекламе.

Но именно на виноградники в 1874 г. обрушилась страшная напасть. Из США случайно завезли филлоксеру - миллиметрового жучка-вредителя. Обосновываясь у корней, он способствует образованию гнилостных наростов - и растение погибает. От года к году зараза распространялась все шире и вскоре поразила свыше четверти виноградников. Стали прививать американскую филлоксероустойчивую лозу, но это процесс длительный, а тем временем не только на международном, но даже и на французском рынке все успешнее стали продаваться испанские, а затем и алжирские вина (не путать с тем пойлом, которое появилось в СССР в 1970-е гг.). В виноградарских районах на юге Франции наступил кризис. Еще в 1907 г. происходили серьезные волнения фермеров, на подавление которых направлялись войска.

По переписи 1906 г. в деревне было занято 43% самодеятельного населения страны, в промышленности - 32%, в торговле, сфере обслуживания, государственном аппарате - 25%. Крестьян было 8,8 млн. человек, 46% из них - сельскохозяйственные рабочие, то есть не собственники. Рабочий класс в начале XX века состоял из 6,6 млн. человек. Всего во Франции проживало примерно 40,6 млн.

Приведем данные, которые помогут лучше представить, какое положение в обществе занимали различные слои населения. Заработок сельскохозяйственных рабочих составлял 400-500 франков в год, зажиточные фермеры имели доход в 10-12 тысяч. Промышленные рабочие получали 1 ООО-1 300 франков. Представители средних слоев (торговцы, владельцы кафе и закусочных, ремесленники, служащие) имели 2-2,5 тыс. франков в год. К состоятельной буржуазии относили тех, чьи доходы превышали 10 тыс. франков (вместе с семьями их было около 2,5% населения): это предприниматели, банкиры, крупные торговцы и землевладельцы, высшие госслужащие, а также преуспевающие представители «свободных профессий» - врачи, адвокаты, нотариусы, деятели культуры и прочие.

***

В начале XIX века французская промышленность по объему производства была на втором месте в мире - следом за «мировой кузницей» Англией. Но во второй половине столетия резкий рывок совершили США и Германия, и Франция стала четвертой. Текстильная промышленность, добыча угля, металлургия и металлообработка - вот те три кита, на которых держалась промышленность всех развитых стран того времени, в том числе и французская. Строительство Эйфелевой башни

В строительстве именно во Франции впервые был применен, можно сказать, революционный материал - железобетон, сразу нашедший широкое применение. Возникли и стали быстро развиваться химическая, электротехническая и особенно автомобильная промышленность. В 1913 г. во Франции было произведено 45 тыс. автомобилей - больше, чем даже в США. С появлением двигателей внутреннего сгорания они побежали быстрее 100 км/час. 100 тыс. французов сели за руль. В 1909 г. французский летчик Луи Блерио перелетел Ла-Манш, что было достижением выдающимся. Тогда же появились авиационные заводы, летные школы, военная авиация.

*Н 739 NN

В некоторых отраслях был достигнут очень высокий уровень концентрации капитала. Так, предприятия промышленно-банковского объединения «Комите де форж» производили 75% чугуна и стали. Крупные компании монополизировали добычу угля, оружейную промышленность, химическое производство. В результате слияния промышленного и банковского капитала возник капитал финансовый («200 семейств»), оказывающий определяющее влияние на важнейшие отрасли.

Но преобладала пока еще легкая промышленность: текстильное, швейное, кожевенное производство, а также производство «парижских изделий»: предметов роскоши, как их называли по старинке, и тех, которые можно было отнести к последнему писку моды - в этом отношении Франция всегда шла в авангарде. Доля мелких предприятий (с числом рабочих не более 10) составляла во французской промышленности 98%.

Банковское дело было очень развито. Причем, хоть и высока была роль финансового капитала, еще большие средства шли на предоставление займов другим государствам.

Бережливость, даже скупость французов подмечена не сегодня и не вчера, у нее давние исторические корни. Когда-то французские крестьяне откладывали каждую копейку, чтобы обзавестись своей землей, мастеровые - чтобы открыть свое дело. В «бель-эпох» все свободные средства оседали на банковских счетах: курс франка был очень устойчивым, цены неизменны, и можно было быть уверенным в том, что вклад принесет гарантированный доход, а не будет сожран инфляцией. Вкладчиками были все слои населения, кроме разве что совсем пропащих босяков. 500-600 тысяч французских буржуа вообще предпочитали жить на проценты («стричь купоны») и получили прозвище рантье.

Особенно много банковских кредитов предоставлялось дружественной России, которой требовались огромные средства на проведение ускоренной модернизации и чей царский режим казался французским республиканцам безусловно устойчивым и надежным (вот почему до самого последнего времени так остро стояла проблема аннулированных большевиками платежей по «русским займам»: когда-то эта революционная мера обернулась подлинной трагедией для огромного числа французов. Горбачев рассчитался с долгами, но это великодушие было скорее символическим - деньги обесценились многократно, и достались они в лучшем случае внукам обиженных. Впрочем, не так уж неправы были большевики: французское правительство в 1918- 1919 гг. предприняло интервенцию в Россию и субсидировало одну из сторон в гражданской войне - белую, разумеется. А это было бедствие, несопоставимое с любыми убытками от банковских операций).

* NN 740 НИ?

В области науки и техники делались революционные открытия и изобретения.

Луи Пастер доказал, что распространителями многих заболеваний являются обитающие повсюду, и в воздухе тоже, микробы. Разработал методы вакцинации против сибирской язвы, краснухи, бешенства. Предложил способ сохранения пищевых продуктов - пастеризацию.

Ученый и поэт Шарль Гро разработал принципы записи и воспроизведения звука, на основе которых создал первый фонограф - впоследствии усовершенствованный Эдисоном и Берлинером. В свою очередь, Луи Люмьер усовершенствовал изобретенный Эдисоном метод киносъемки, а Жорж Мельес основал первую кинокомпанию, которая за 1896-1914 гг. сняла около 4 тысяч фильмов. Мельес придумал множество технических приемов, используемых и сегодня: наплыв, монтаж, задержку камеры, двойное экспонирование кинопленки на черном фоне.

Как создатель теории относительности прославился немецкий физик Альберт Эйнштейн - но ее принципы установил одновременно с ним Анри Пуанкаре. Супруги Кюри внесли огромный вклад в изучение явления радиоактивности. По числу Нобелевских премий французские ученые уступали только немецким, опережая американцев и англичан.

Представление о пространстве и времени меняли не только великие физики. На людей попроще куда большее впечатление производили успехи воздухоплавания или «Восточный экспресс», маршрут которого пролег от Парижа до Стамбула через Загреб, Белград и Софию в 1888 г. Или экранизация «Путешествия на Луну» Жюля Верна на киностудии Мельеса в 1902 г.

Какими свершениями" одарили мир за эти десятилетия французы в области литературы и искусства - поведать не хватит и толстенного тома, что уж пытаться уложиться в несколько строк. Их гениальными усилиями культура выходила на новые рубежи. Марсель Пруст заложил основы современного романа - без выраженной фабулы и героя. В живописи сначала импрессионисты смогли уловить «присутствие Создателя в творенье» в любом явлении повседневного бытия, потом постимпрессионисты и основоположники авангарда во главе с Пикассо своими интуитивными прозрениями постарались разрушить все грани между миром зримым и бездной мира субъективно* NN 741 НИ- * го. А еще вспомним лишний раз, что «Статуя Свободы» на входе в нью-йоркский порт - работы французского скульптора Огюста Бар-тольди (1886 г.). И не откажем себе в удовольствии - отметим, что огромное влияние на французское искусство оказали наши соотечественники во время дягилевских «Русских сезонов» в Париже.

***

Большинство французов не мыслили теперь свою жизнь без утренней, а то и вечерней газеты. Не только парижане - в начале XX века у восьми крупнейших провинциальных газет ежедневный тираж превышал 200 тысяч экземпляров. К революции в распространении печатного слова привело изобретение ротационной машины, использующей бумагу в рулонах, и линотипа, позволившего при наборе текста отливать целые строки, а не копошиться с каждой буковкой. Не остались без гостинцев французские детишки - для них печатались не только книжки, но и занимательные комиксы по американскому образцу.

Городские улицы украсились красивыми афишными тумбами (по проекту английского дизайнера Морриса). Рекламные плакаты покрыли все этажи домов - пространство стен продавалось с торгов, и муниципалитеты выручали на этом изрядные суммы. Художественный уровень такого рода продукции бывал очень высок: достаточно назвать имена Тулуз-Лотрека и Боннара, отдавших созданию плакатов немало творческой энергии.

Настоящими произведениями искусства были водоразборные колонки с питьевой водой модели Шарля Лебура. На улицах и в квартирах зажглись огни ламп накаливания, появились электрические трамваи - распространению этих чудес очень посодействовала Международная электрическая выставка 1881 г.

Выставки вызывали огромный интерес. Всемирную 1900 года посетило 50 млн. человек! Вдоль набережной Сены, от площади Согласия до Трокадеро выстроились павильоны всех стран. К выставке 1889 г., посвященной столетию революции, инженер Гюстав Эйфель возвел свою башню из 12 тысяч деталей (Ги де Мопассан до конца своих дней не мог примириться с вторжением в Париж этого наглого чудища).

Другим уникальным сооружением стал мост Александра III, состоящий из одной металлической арки длиной 107 м. Первый камень в его основание в 1896 г. заложил царь Николай II.

По инициативе барона Пьера де Кубертена были возрождены Олимпийские игры. В 1896 г. первые состязания современности по долгу памяти были проведены в Афинах. На них французские спортсмены завоевали всего десяток медалей, но огорчаться не стоило: из 300 участников 230 представляли страну-хозяйку - Грецию. Уже на следующих играх, куда более представительных, проводившихся в 1900 г. в Париже, французы получили около 70 наград.

***

К 1910 г. в стране насчитывалось 410 тысяч кафе, ресторанчиков, закусочных, которые были доступны любому французу. Многие могли позволить себе посетить и кабаре на парижских Больших бульварах или на Монмартре - такие, как «Мулен-де-ла-Галетт» или «Му-лен Руж», где родился зажигательный канкан. Там очаровательные танцовщицы, известные под кликухами «Сырочек» или «Ротик-Водосток», отбыв свой номер на арене, могли присесть на колени и к забубенному богемному поэту, и к принцу Уэльскому (будущему королю Англии), приехавшему встряхнуться из своего чопорного Лондона.

Кинематограф, концерты шансонье, цирк, спортивные состязания - особенно скачки и велогонки (в 1903 г. впервые стартовал Тур де Франс) были времяпровождением для всех (во всяком случае для всех горожан). ? NN 745 НИ *

Но в образе жизни разных социальных слоев были большие различия. Небогатые крестьяне довольствовались самой простой пищей, обстановкой их домов служила примитивная мебель. В повседневности - мешковатая одежда, кое-где носили еще, как в Средние века, деревянные башмаки - сабо. Одежду получше берегли для посещения церкви и для особых случаев. Образование большинства крестьянских детей ограничивалось 4 классами начальной школы - да и то потому, что с 1881 г. ее посещение стало обязательным.

Батраки зачастую вовсе не имели своего жилья и ютились где-нибудь в хозяйском доме, иногда вместе со скотиной (хотя на этот счет существовало специальное постановление правительства, запрещавшее людям и животным ночевать в одном помещении).

Зажиточные фермеры - особая статья, они зарабатывали в 20-25 раз больше своих работников и тянулись за городской буржуазией - хотя и придерживались традиционного патриархального семейного уклада. Сельское самоуправление состояло преимущественно из них.

Промышленные рабочие хоть и зарабатывали намного больше сельских, жили, как правило, в тесных комнатушках или квартирках без удобств в поселках при своих заводах или шахтах. Носили пролетарские кепки, блузы или комбинезоны. На радости жизни много тратить не могли, разве что на вино (многие им злоупотребляли). Надо было откладывать: пенсионное обеспечение по старости было введено только в 1898 г., да и то для мужчин, достигших 70

744

лет. В деревне - там немощного родня прокормит, в городе надежд на это меньше. Но французские рабочие отличались высоким классовым сознанием - всегда были готовы к коллективной борьбе за свои права. Однако тем, чтобы дать своим детям хорошее образование - озадачивались не больше крестьян.

Со средних городских слоев начинались те, кому предназначались новинки парижской моды. Эти люди никак не хотели быть похожими на рабочих. Ведь они были предпринимателями, людьми свободных профессий, чиновниками, а если и работали на хозяина - их труд был интеллигентным, «чистым». Носили они шляпы, пиджаки, галстуки. Имели приличное жилье и подобающим образом обставляли его. Старались, чтобы дети закончили не обычную городскую школу, а лицей, а потом продолжили свое образование.

Жизнь высшей буржуазии и традиционной аристократии (герцогов, графов, маркизов, виконтов, баронов насчитывалось примерно 15 тысяч человек) - это сияющая витрина, которая представляла Францию всему окружающему миру. И пример для подражания тем, кому по средствам было этому примеру следовать. Приемы, светские рауты, постоянные смены туалетов, слуги, многокомнатные квартиры, особняки, загородные виллы, экипажи или автомобили, бега на ипподроме Лоншан, балы в Гран-Опера, блеск и нищета куртизанок - все, как положено. 745 ft*

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Подчеркнем еще раз: на словах никто ни на кого нападать не собирался - во всяком случае, на громко сказанных словах. Люди развитые старались мыслить благообразными гуманистическими категориями прогресса и мира во всем мире. Но что творилось у тех же людей в потемках душевных, или, по Фрейду, в подсознании - было ближе к истине.

Конечно же, в первую очередь ни на кого не собиралась нападать Германия. Она сама во всеуслышание заявила о своем страхе, что ее может подмять «русский каток» - а вслед за ней и всю европейскую цивилизацию. С другого бока ей было не по себе от того, что Франция никак не может забыть об утраченных провинциях - о чем по правилам хорошего тона давно бы уже не стоило вспоминать. Однако на самом деле германский дух был агрессивен, как какой другой.

В материальном выражении - немцы считали себя ущемленными при дележе колоний. Во время него львиную долю заграбастали Англия и Франция - оплоты ненасытных мелочных буржуев, людей с ущербным нравственным обликом. Они же чинят препятствия на всех мировых рынках германской промышленности, а британский флот в любой момент может перекрыть ей заморский кислород.

Россия в последние годы развивается невиданными темпами - зачем бы это? Ясно, что для очередного акта своей имперской экспансии. Неплохо бы отодвинуть ее от греха подальше за Двину и за Днепр. Ну, и так далее - не жди добра ни от США, ни от Японии, ни от субъектов помельче. Так что «хочешь мира, готовься к войне».

А вот что творилось в области германской идеологии. Политики и военные твердили о «жизненном пространстве» - средневековый лозунг «дранг нах остен» не потерял своей актуальности. Прибалтика, Польша, Литва, Украина, Белоруссия, юг России, Кавказ - это все исторические области германских интересов. А в национальном гимне пелось, что «Германия - превыше всего, превыше всего в мире». Не требуется много душевных усилий, чтобы переиначить эти слова на блатное «твое - мое, мое - мое».

Почва для пропаганды была благодатная. Немецкая народность совсем недавно вышла из состояния политического полусна и приниженности, совсем недавно сплотилась - и добилась поразительных успехов. В открытом бою повержены могучие Австрия и Фран* NN 746 НИ- 5 ция, родилась невиданная индустрия, заняты передовые рубежи в науке. От осознания собственного величия голова закружилась не только у прусской военщины, не только у бюргеров. Германские рабочие тоже гордились стальными мышцами своего фатерлянда. Если применить историософскую концепцию Льва Гумилева: этнос находился в состоянии мощного пассионарного перегрева. После разгрома Франции Бисмарк сказал знаменательные слова: «Войну выиграл прусский народный учитель».

Немцев учили «быть настоящими немцами» не только школьные наставники. Послушаем громогласного пророка Фридриха Ницше - какие он ставил вопросы и какие сам же давал на них ответы: «Что хорошо? - Все, что возвышает чувство к мощи, волю к мощи и самое мощь в человеке. Что такое счастье? - Чувство, что мощь растет. Не в спокойном довольстве счастье, а в сознании роста мощи. Не мир дает счастье, а война. Слабые и неудачные должны погибнуть - такова первая заповедь нашей новой любви к ближнему; и нужно помочь им свалиться. Что хуже порока? - Сострадание, деятельная помощь всем слабым и неудачникам».

А вот что читаем в снискавшей большую популярность книге Бернгарди «Германия и будущая война»: «Мечта о вечном мире прельщает народы уставшие, выродившиеся и лишенные бодрости… Жажда мира обратила большинство народов в жалкие бескровные организмы. Пусть о вечном мире мечтают расслабленные. Кличем германцев является слово война. Раса только тогда идет вперед, процветает и множится, когда закаляет себя войнами, когда раскрывает себе простор страшными ударами вокруг. Требовать у такой нации отказа от войны не только безумно, но и безнравственно. Нужно, напротив, позаботиться, чтобы в Германии никому и в голову не приходило стремиться к установлению или сохранению мира».

Конечно, можно было возразить, что все это только общие слова, ничего конкретного. Так, мрачный полет фантазии людей, у которых не все ладно сложилось в жизни. Но мы уже видели, что хватало и реальных шагов в милитаристском направлении.

Другое дело, что все были хороши. Везде находились завороженные читатели Ницше (в России одним из них был Максим Горький), у всех были друг к другу претензии.

Россия очень тяготилась неравноправным торговым договором с Германией, который та навязала ей во время русско-японской войны - при этом для убедительности слегка побрякивая оружием: как бы у вас, вдобавок к дальневосточным, не появились иные проблемы… Германский капитал массированно внедрялся в российскую экономику и вел себя по обыкновению бесцеремонно. А русским лю

747

дям и без того хватало уже памяти о бироновщине, об управляющих из немцев при наших барах-крепостниках. Хватало актуального засилья фонов-баронов в административном аппарате и в армии. Поэтому не одному Николаю Гумилеву возможная грядущая война мыслилась как «священный долгожданный бой».

Франция страдала от непреходящей боли из-за ампутированных Эльзаса и Лотарингии. И она, и Англия боялись за свои колонии - а рост мощи германского военного флота тревожил. К тому же происходили вещи, не допускающие двоякой трактовки. Когда Франция получила протекторат над Марокко - туда сразу же заявился отряд немецких кораблей. Германия добилась монопольного подряда на строительство железной дороги в Месопотамии - а это, считай, сквозной путь для переброски войск от Берлина до Британской Индии.

Лоскутная Австро-Венгрия боялась, что ее могут разорвать на части, да и части хотели быть не лоскутами, а по крайней мере автономными Чехией, Хорватией, Словенией, Герцеговиной и прочими. Сходные проблемы, только еще более болезненные, были у обветшавшей Турции (для Стамбула особенно опасен был созревший арабский национализм).

Италия, объединившись, уже считала, что объединилась недостаточно - кое-какие границы нуждаются в пересмотре. И что она теперь по всем параметрам не хуже других - ей тоже полагается иметь колонии (Ливии, отнятой в 1912 г. у Османской империи, конечно же, было мало - тогда это было всего лишь море песка, а не нефтяной Клондайк). Еще одно свидетельство, что дух объединившихся - очень беспокойный дух.

Никто не собирался воевать - и все готовились к войне. Англия построила огромные боевые корабли нового поколения. Германия, Россия, Франция вдвое увеличили свои сухопутные армии и спешили перевооружить их. У Франции была своя специфическая проблема - демографическая. Очень медленный прирост населения - эхо наполеоновских войн, выкосивших сто лет назад цвет молодых мужчин. Если в Германии население с 1811 г. по 1913 г. увеличилось с 23 млн. до 65 млн., то во Франции - с 27,5 млн. всего до 40,7 млн. Поэтому от двухгодичной военной службы, введенной было в 1905 г., пришлось вернуться к трехгодичной.

Чтобы сделать эту меру популярной, надо было поднять патриотический настрой французов. Для чего по любому поводу устраивались впечатляющие военные парады и насаждался образ врага - «тевтонского варвара», стремящегося к завоеваниям и мировому господству. *- NN 748 НИ- к

Образ врага создавали повсюду, и не без успеха. Даже социалисты - хоть и осуждали милитаризм, но в кризисные дни, когда угроза войны стала реальностью - заговорили о безусловном долге защиты отечества. Во Франции исключением был только руководитель социалистической партии, основатель газеты «Юманите» Жан Жорес - он до последнего своего часа призывал народы одуматься. Жорес был убит националистом из «Аксьон франсез» 31 июля 1914 г. Германия объявит Франции войну через три дня.

***

Сгустком противоречий были Балканы. Там хотели быть «великими» Болгария и Сербия. Оттуда не хотела уходить Турция. Там имели конфликтные интересы еще и Австро-Венгрия, Россия, Греция, Румыния. И там всего лишь в полтора года уложились две кровопролитные Балканские войны, после которых полностью удовлетворенным не считал себя никто, а сильно урезанной оказалась Болгария.

Так что ничего удивительного, что последняя капля упала именно там: 28 июня 1914 г. в столице Боснии Сараево был убит вместе с супругой прибывший туда на маневры наследник австрийского престола, племянник престарелого императора Франца-Иосифа эрцгерцог Фердинанд (Босния и Герцеговина были оккупированы Австро-Венгрией по решению Берлинского конгресса в 1878 г., а в 1908 г. аннексированы ею). Убийцу схватили - это был член тайной сербской националистической организации Гаврила Принцип (в Боснии значительную часть населения составляют сербы).

Дело темное, поэтому версии можно строить замысловатые и увлекательные. Вот некоторая информация для размышления. Фердинанд был активным политиком, и он предполагал присоединить Сербию к сербо-хорватским провинциям Австро-Венгрии - Боснии и Кроации (Хорватии). Ради этого он намеревался превратить двуединую империю, объединяющую коронные владения австрийские и венгерские, в триединую - добавилось бы еще и южнославянское королевство.

Фердинанд всегда проводил линию на тесный союз с Германией. Незадолго до своей гибели он встречался в чешском замке Коно-пиште с кайзером Вильгельмом II и его адмиралом фон Тирпицем. Во время встречи обсуждались аспекты предстоящей большой войны, и в частности - вторжение австро-венгерских войск в Сербию. При этом знавшие эрцгерцога люди утверждали, что он испытывал к славянам симпатии.

749

Убийство эрцгерцога Фердинанда

Еще один интригующий момент. Хотя сам Фердинанд был наследником престола, но он состоял в морганатическом (неравном, ниже монаршего достоинства) браке с Софией Хоттек - герцогиней Гогенбергской - убитой вместе с ним молодой очаровательной женщиной, и дети его от этого брака династических прав не имели. Пользуясь этим обстоятельством, Вильгельм II внушал ему мысль о создании нового королевства на востоке - на захваченных у Российской империи землях по Днепру и в северном Причерноморье (если помните, когда-то ареал расселения готов).

Убийце эрцгерцогской четы Гавриле Принципу до гражданского совершеннолетия - 20 лет не хватало месяца, поэтому повесить его не могли. Суд ограничился 20 годами каторги. Умер молодой серб в тюрьме в апреле 1918 г. от туберкулеза - за полгода до окончания войны.

***

Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум, в котором потребовала: прекратить антиавстрийскую пропаганду, уволить со службы враждебно настроенных к империи чиновников, офицеров и учителей - по списку из Вены, и допустить к следственным действиям в связи с убийством на территории Сербии австрийских следователей.

По совету российского правительства, в ответном послании Сербия согласилась на все условия, кроме последнего - она предложила привлечь к расследованию гаагский международный суд. Но можно смело утверждать, что Австро-Венгрия в ответе и не нуждалась - она уже твердо решила воевать. Вена заявила, что не считает себя удовлетворенной (сославшись на спорный пункт) и 28 июля 1914 г. объявила Сербии войну.

Россия, которая не могла не встать на защиту братьев-славян, начала всеобщую мобилизацию. В ответ на это Германия 1 августа объявила войну ей, а 3 августа ее союзнице Франции.

Немецкие войска вступили на территорию нейтральной Бельгии, чтобы нанести оттуда удар по французам. Опасаясь вмешательства Англии, германское правительство вступило в переговоры с ее послом в Берлине, предложив, чтобы Британия осталась «владычицей морей» и колоний (Германия соглашалась сократить свою военно-морскую программу) и взяла бы себе еще что-нибудь, что понравится - а немцы сами решат свои проблемы на континенте. Английский дипломат заговорил о непозволительности вторжения в Бельгию, напомнив о международном договоре, обязывающем уважать ее нейтралитет. На что канцлер Бетман-Гольвег с досадой и жаром возразил: «Но ведь это - клочок бумаги!».

Думается, Бельгия все же не была главным камнем преткновения. 4 августа Англия присоединилась к Франции и России, метрополию поддержали ее доминионы: Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка. Впоследствии многие германские политики утверждали, что знай они, что против Германии выступит вся мощь Британской империи - сделали бы все, чтобы развитие событий приняло другой оборот. Но в те дни некогда было мыслить задним умом. Через день Австрия объявила войну России..

23 августа против Германии выступила Япония - ее интересовали германские острова в Тихом океане и концессии в Китае. Это событие большого влияния на ход войны не оказало. Куда существеннее было то, что 29 августа к Германии и Австрии присоединилась Турция, а осенью 1915 г.- Болгария. Так сложился блок «Центральных держав», или Четверной союз.

Его противники усилились за счет того, что в мае 1915 г. в войну на их стороне вступила Италия, вышедшая из Тройственного союза - давняя ненависть к Австрии и перспектива отобрать у нее Триест пересилили иные соображения, а в августе 1916 г. Румыния.

* NN 751 НИ *

Но до появления припозднившихся персонажей успеют пролиться реки крови - а те прибавят к ним реки своей. Разворачивалось то политическое, научно-техническое и просто человеческое безумие, которое в памяти нашего народа затемнено безумиями еще более страшными, а у прочих народов получит название Великой войны.

***

Германские войска вступили в Бельгию в соответствии с планом войны с Францией, разработанным в 1905 г. под руководством генерала Шлиффена. Согласно ему противника необходимо было разгромить за 8 недель: до того, как успеет запустить на полную мощь «паровой каток» своих многочисленных дивизий Россия. Пройдя через Бельгию и северную Францию, германские армии выходили к Парижу с запада и с севера, взяв в тиски основную массу французских войск.

Поначалу события так и разворачивались. Англия не успела переправить достаточное количество своих войск, и более многочисленные, лучше обученные и вооруженные солдаты рейхсвера успешно отразили атаки французов на Лотарингию и шли вперед, совершая свой обходной маневр. Неожиданностью оказалось только ожесточенное сопротивление маленькой бельгийской армии, на что интервенты ответили террором против мирного населения - были жестоко умерщвлены тысячи людей (но эти расправы вызвали взрыв негодования во всем мире, и в дальнейшем немцы старались обращаться с жителями оккупированных территорий более-менее корректно).

Проводы солдат на фронт

Н 752 ни Однако в начале сентября произошло «чудо на Марне». До французской столицы оставалось всего 40 км, дальнобойные круппов-ски^ орудия начали обстрел города, правительство и Национальное собрание спешно перебрались в Бордо. И тут германские войска, до этого четко действовавшие по «плану Шлиффена», имели неосторожность несколько отклониться от главного направления удара и приоткрыли свой правый фланг. Французская воздушная разведка сразу донесла об этом военному губернатору Парижа Галлиени, и тот настоял, чтобы командующий англо-французскими войсками генерал Жоффр нанес немедленный контрудар. Галлиени принадлежит еще одна спасительная мысль, весьма оригинальная: он срочно задействовал для переброски резервной дивизии 600 парижских такси. Операция прошла успешно: в образовавшийся прорыв ворвались британские части. Враг был потеснен, а когда в германский генштаб пришло ложное сообщение о высадке английского и русского десанта на бельгийском побережье - последовал приказ об отступлении на значительном участке.

Русского десанта в Бельгии не было, но было недостаточно подготовленное и лихо, но безответственно проведенное наступление армий Самсонова и Ренненкампфа в Восточной Пруссии. Закончилось оно довольно крупномасштабной катастрофой: войска Самсонова попали в окружение и большей частью (около 100 тысяч человек) пленены, а сам командующий застрелился, не желая разделить участь своих солдат. Но для этого немцы были вынуждены снять из-под Парижа и перебросить на Восток два корпуса и кавалерийскую дивизию - возможно, это и стало главной причиной «чуда на Марне».

После этого война на Западном фронте приняла облик, доселе почти невиданный (нечто подобное наблюдалось только некоторое время под Мукденом во время русско-японской войны). Враждующие армии зарылись в землю. Сплошная линия окопов и колючей проволоки протянулась на многие сотни километров - от швейцарской границы до Ла-Манша.

Непрерывно работала артиллерия, чудовищными жерновами перемалывая передовые позиции и ближние тылы. Огромные немецкие дирижабли жесткой конструкции - «цеппелины» бомбили даже Париж. Периодически то из одних, то из других окопов массы людей бросались в атаки, под убийственный шквал пулеметного огня, и не было предела ожесточению рукопашных схваток. Новые и новые тысячи людей находили последний приют в земле Фландрии, Шампани, на берегах Марны. Французам пришлось отказаться от своей нарядной формы с ярко-красными штанами: хаки при позиционной войне, под жадными прицелами снайперов оказались более кстати.

753

Все шире использовалась авиация, в небе разыгрывались цедые сражения с использованием множества машин. В апреле 1915 г. |под Ипром от германских позиций в сторону англо-французских траншей поползло зеленоватое облачко, оказавшееся ядовитым газом хлором. В муках погибли тысячи людей. Химическую войну стали вести обе стороны, изобретенный русским химиком Зелинским противогаз стал непременной частью снаряжения солдат всех воюющих армий. О гаагских договоренностях и не вспоминали.

Полевой госпиталь. Жертвы газовой атаки (Сарджент)

Английский флот довольно быстро пресек рейды германских крейсеров по океанским просторам, хотя те успели наделать много бед, топя торговые суда, а иногда добиваясь успеха и в морских сражениях. Немецкие корабли были заперты в своих гаванях, было прервано снабжение Германии по морю продуктами питания, столь необходимыми ей в военное время. В ответ в Атлантику вышли немецкие подводные лодки: они стали топить не только все подряд вражеские корабли, но и суда нейтральных стран, направляющиеся в порты противника. В 1915 г. был торпедирован и затонул английский пассажирский лайнер «Лузитания» - при этом погибло 1200 мирных людей. фо§ 754 §шф

1 Эффективных средств борьбы с субмаринами еще не было - но скоро они появятся. Шла «Битва за Атлантику» - репетиция той тотальной морской войны, что развернется четверть века спустя, в годы Второй мировой.

***

В первые дни народы вступивших в войну стран охватила патриотическая эйфория. Все хотели только победы, и как можно скорее. Верилось: месяц-другой - и враг будет повержен. Мало кто задумывался, что по ту сторону фронта мечтают о том же. Вскоре в массе своей полегли первыми вступившие в бой кадровые армии, стало ясно, что созданных в довоенное время стратегических запасов, казавшихся неисчерпаемыми, надолго не хватит.

Первичный энтузиазм прошел - но осталась суровая решимость. Война пусть не до скорого, но обязательно до победного конца. По Франции прозвучал призыв к «священному единению» всей нации - тем более, что враг был на французской территории. Национальное собрание, вернувшееся в Париж, приняло закон об осадном положении. За поддержание порядка в тылу стали отвечать в первую очередь военные власти. Печать стала подцензурной, все собрания контролировались полицией, шествия и демонстрации были фактически запрещены. Так же, как и забастовки - это при том, что в правительстве многие министры были политиками социалистического толка. Партии приостановили свою деятельность.

Ситуация сложилась не для слабонервных. Германия захватила наиболее экономически развитые северо-восточные департаменты и удерживала их до 1918 г. В довоенное время там производилось 80% чугуна, 60% стали, добывалось 50% каменного угля. Собирали более половины урожая сахарной свеклы и пятую часть пшеницы.

В какой-то степени выручали поставки из Англии и США. Но в первую очередь надо было рассчитывать на себя. Сельское хозяйство многих районов было переориентировано на производство зерна: хлеб был важнее всего прочего. Вместо ушедших на войну молодых мужчин на заводы, фабрики, в шахты, на фермы пришли миллионы женщин, подростков, пожилых людей. В 1918 г. из 1 млн. 700 тыс. работников оборонной промышленности 430 тыс. были женщины - их называли «оружейницами». Когда появилась возможность вернуть из действующей армии часть специалистов и квалифицированных рабочих - они считались мобилизованными и находились на военном положении. Рабочий день в промышленности был увеличен до 12-14 часов, зачастую трудились и дольше. S ^ 755 Ц$ к

В управлении экономикой кардинально возросла роль государственного регулирования - в большей степени, чем в других союзных странах, в том числе в России. Сложился военно-государственный капитализм. Государство контролировало железные дороги, финансировало строительство новых оборонных заводов, размещало военные заказы, осуществляло в невиданных прежде размерах закупки для нужд армии, устанавливало цены и зарплату.

Хотя население Франции не испытывало таких трудностей со снабжением, как в Германии и Австро-Венгрии, уровень жизни существенно понизился. Многие продукты исчезли из свободной продажи - действовала карточная система. Повсюду выстраивались очереди. Цены росли: государство, покрывая расходы, выпускало все больше бумажных денег и прибегало к внешним займам. Но в первый военный год в забастовках приняло участие не более тысячи человек. И очень редко раздавались еще призывы к миру - с ними не выступали ни основные социалистические партии и группы, ни конфедерация профсоюзов ВКТ.

Однако, когда в сентябре 1915 г. в швейцарском Циммервальде впервые собрались вместе на конференции левые социалисты в том числе и воюющих стран (Германии, Франции, России, Италии, Болгарии), сторонникам Ленина удалось включить в ее резолюцию пункт «о превращении войны империалистической в войну гражданскую».

***

Не добившись решительного успеха на Западе, Германия и ее союзники основной целью на 1915 г. поставили вывод из войны России. В апреле, осуществив чудовищной мощи ударом «Горлицкий прорыв» (юго-западнее Кракова), фельдмаршал Гинденбург развернул наступление силами нескольких германских и австро-венгерских армий. К осени Россия утратила Царство Польское, значительную часть Прибалтики, Белоруссии и Украины. Германия бросила на русский фронт огромное количество артиллерии, в том числе сверхтяжелых калибров. Огромные снаряды сметали полевые позиции русской армии, которая ничего не могла противопоставить вражескому огню - она испытывала нехватку и в обычных боеприпасах, «снарядный голод».

Западные союзники отдавали себе отчет, к чему может привести поражение России. Они попробовали было отвлечь германские силы, начав собственное наступление. Но попытки прощупать противника, нанося удары на разных участках фронта, встретили такой отпор и привели к таким потерям, что командование решило отка

756

заться от масштабных действий. Чтобы перейти к ним ради спасения русской армии, требовалась такая же жертвенность, которую та недавно проявила в Восточной Пруссии - а культурные люди Запада к этому не были готовы.

Решили провести крупную операцию против Турции на ее собственной территории - в районе Дарданелл, на Галлиполийском полуострове. В случае успеха она сулила немалые стратегические выгоды: были бы захвачены не только Стамбул (тогда он вновь стал бы Константинополем), но и черноморские проливы. Россия была бы выведена из состояния полуизоляции от своих союзников - сообщение с ней осуществлялось только через Архангельск, по северным морям, и через очень уж далекий Владивосток.

На турецкий берег был высажен почти полумиллионный десант: англичане, австралийцы, новозеландцы, французский корпус. Но турки держались стойко, контратаковали. Блеснул военным дарованием полковник Кемаль Ататюрк. В конце концов (в январе 1916 г.) союзники, понесшие большие потери, эвакуировали свои войска.

Еще одна высадка была предпринята осенью 1915 г. в греческом порту Салоники - на этот раз чтобы спасти Сербию, на которую теперь наседала не только Австро-Венгрия, но еще и вступившая в войну Болгария. Против болгарской армии и открыли фронт, но Сербию это не спасло. Ее территория была захвачена, остатки армии, совершившие тягчайший переход через заснеженные горы, союзники переправили на остров Корфу.

России все же удалось остановить вражеский натиск, но ее потери за месяцы «великого отступления» 1915 г. составили миллион убитыми и раненными и не менее того пленными. Страна испытала такое потрясение, в том числе моральное, что о неизбежности революции заговорили во всех слоях общества. «В терновом венце революций грядет шестнадцатый год», - пророчествовал Маяковский. Великий поэт не намного ошибся…

***

1916-й запомнился французам как год «верденской мясорубки». В германском генеральном штабе решили, что теперь кратчайший путь к Парижу лежит через этот город на Маасе. Французское командование мыслило примерно так же и успело основательно подготовиться.

Немецкое наступление началось 21 февраля 1916 г. На 15-километровом участке прорыва было сосредоточено 17 дивизий. Но за 70 дней непрерывных боев германская армия продвинулась всего на 7

* NN 757 *

километров. Было захвачено два мощных форта, однако Верден устоял. Дальнейшие атаки тоже не принесли больших успехов. В октябре французы перешли в контрнаступление и к концу года вернули свое. С их стороны сражением руководил генерал Петен.

Одновременно англичане, чтобы поддержать союзника, вели наступательные бои на Сомме, восточнее Амьена. Хотя накал боев не уступал верденскому, больших территориальных приобретений не добились и они. В этих двух великих сражениях потери враждующих сторон составили около 2 миллионов человек.

Англичанами впервые были применены страшилища, которые как из страшного сна - танки (их тип маркировался как RWC, и не обделенные чувством юмора британские солдаты прозвали их «русскими ватерклозетами». Хотя буквами WC было зашифровано имя Уинстона Черчилля).

С этого этапа мировой бойни война на Западе стала вестись качественно по-новому. Появились орудия невероятных калибров - у немцев состояли на вооружении 380-мм мортиры. «Большая Берта» обстреливала Париж с расстояния более 100 км. Перед крупными наступлениями артподготовка велась по несколько суток, снаряды подвозились эшелонами. Но атакующих ждали сюрпризы. Оборона зарывалась на огромную глубину, подземные бункеры образовывали целые улицы и поселки. Пулеметный огонь был страшен: иногда его плотность была такова, что тысячи солдат валились, как подкошенные, едва выскочив из окопов.

Однажды англичане перед своим большим наступлением повели под вражеские позиции подкопы такой глубины и разветвленно-сти, что объем работ вряд ли уступал прокладке лондонского метро. Когда наконец прогремели чудовищной силы взрывы, и «томми» (английские солдаты), пошедшие вперед, оказались там, где только что были линии вражеских окопов - из-под земли доносился леденящий душу гул: это стонали тысячи еще живых немцев.

В конце мая - начале июня 1916 г. в Северном море произошло крупнейшее за всю мировую историю Ютландское морское сражение. Германский флот решился наконец перехватить инициативу и пошел на открытое столкновение с британским. Более двухсот вымпелов развевалось над кораблями в начале этой битвы! Мощь орудий главных калибров дредноутов и крейсеров была всесокрушающей. При взрыве пороховых погребов бронированные гиганты превращались в раскаленную пыль. Англичане потеряли больше, но не настолько, чтобы враг смог вырваться на океанские просторы. После этой битвы надводный германский флот до самого конца войны практически сидел взаперти. S ^ 758 ^ i

Разрослись воздушные армады, прославленные асы становились национальными кумирами. Во Франции особенно гремело имя Жоржа Гинемера, в Германии - «красного барона» (по цвету его биплана) Манфреда фон Рихтхофена. Последнему не многим уступал в популярности Герман Геринг (Генемер и Рихтхофен погибли в боях, а Геринг - это тот самый «наци № 2»). Германские цеппелины теперь сбрасывали бомбы не только на Париж, но и на Лондон. К ним присоединились самолеты - бомбардировщики новейших конструкций.

Что заставляло людей терпеть весь этот ад? А ведь воевали едва ли не с тем же остервенением, что ив 1914 г. Национальная гордость, командный дух, индивидуальное самоутверждение? Не будем вдаваться в исследование - остановимся на том, что есть загадка русского характера, и есть загадка характера западного.

Русский характер сказался в том, что в 1916 г., после бесконечного прошлогоднего отступления, была одержана самая славная в этой войне победа русской армии. Наступление Юго-Западного фронта, или «брусиловский прорыв». Эта битва оттянула германские дивизии из-под Вердена - немецкое командование пошло на это, иначе Австро-Венгрию ожидал неизбежный крах. Русские войска уже вступали на Венгерскую равнину.

Наконец-то заработала на полную мощь российская оборонная промышленность, наконец-то наполнились склады и арсеналы и стал забываться «снарядный голод». Представлялось, что 17-й год станет переломным в этой войне, а может быть и последним, победным годом. Но… много чего разного за этим «но». По-моему, «но было уже поздно». Слишком велики были жертвы, неслыханно велики, чтобы достаточно большое число русских людей могло считать их оправданными. Ради чего было продолжать войну - ради черноморских проливов? Да любой мужик посоветовал бы - «да плыви ты сам», и еще добавил бы кое-что адресное. У нашего народа меньшей, чем у других, была мотивация и дальше страдать и рисковать жизнью. У нас Эльзас и Лотарингию никто не отнимал, а чужого нам не надо было - своего хватало. Знать бы только, что из огня - да в полымя, да еще в какое. Ну, да это, опять же, наша история, предмет особого разбирательства.

***

Когда в феврале (по новому стилю - в марте) 1917 г. началась русская революция, у Германии появились новые надежды. Не то чтобы до этого у ее народа замечалось снижение боевого настроя - нет, немцы воевали с прежним упорством и самоотдачей. Но в правящих кругах опасения были серьезные. J ^ 759 §пф^ J

Центральные державы значительно уступали Антанте по численности населения, а значит, и по численности армий. Французские, английские вооруженные силы пополнялись за счет своих империй. Оттуда же шел огромный поток сырья и продуктов питания. А из США - еще и промышленных товаров. В Берлине понимали, что сколько бы американские президенты не заявляли о нейтралитете, Англию Штаты в беде никогда не бросят.

Да, у Германии была самая мощная в Европе индустрия, а немецкие солдаты были лучшими в мире. Но Австро-Венгрия существенно уступала ей по всем параметрам, Турция - тем более. А противостояние все больше принимало характер войны на измор, на истощение ресурсов, на обескровливание. Не очень сложный расчет показывал, что для Четверного союза вряд ли это путь к успеху. И немецкие дипломаты в нейтральных странах повели прощупывание - нет ли почвы для начала переговоров о «мире без аннексий и контрибуций» (это лозунг германский, а не большевистский: Ленин заимствовал его у Вильгельма).

Петроградское Временное правительство сразу декларировало, что поведет «войну до победного конца». Но германские верхи через свою агентуру были прекрасно информированы о том, что творится в России на самом деле: прогрессирующая деградация и хаос. В армии уже к лету 1917 г. произошло 10 тысяч случаев самосуда над офицерами, число дезертиров исчислялось сотнями тысяч, на военных заводах больше митинговали, чем работали. Поэтому немецкое командование стало смело перебрасывать свои наиболее боеспособные части с русского фронта на Западный, заменяя их формированиями ландсвера (фактически - ополченцами).

Шансы на успех Германии и ее союзников повысил и разгром Румынии в конце 1916 г. Бухарестское правительство наконец-то надумало выступить на стороне Антанты: ему была обещана венгерская Тран-сильвания. Но немцы и австрийцы разделались с румынской армией без особых хлопот, ее остатки смогли отойти в Молдавию и Бессарабию только под прикрытием русской (тогда еще царской) армии.

Из Румынии можно было выгрести значительные объемы сырья и продовольствия, чем хозяйственные немцы сразу и занялись. Чем с успехом занимались уже и в Польше, и в других захваченных российских губерниях. И в Бельгии, и в северо-восточных французских департаментах. А новорожденное марионеточное «Польское королевство» уже направило дивизии на русский фронт. Воевать предстояло еще без малого два года.

В апреле 1917 г. Францию постигла крупная военная неудача, едва не обернувшаяся для нее катастрофой. Сменивший Жоффра на посту главнокомандующего генерал Нивель попытался провести крупную наступательную операцию в Шампани на реке Эна, близ Суассона.

Была предпринята массированная танковая атака. Но немцы, хоть и не смогли сами развернуть производство этих монстров, зато научились с ними бороться - они подбили около 150 машин. Волны наступающей пехоты истреблялись шквалом пулеметного и артиллерийского огня, а французское командование бросало в бой все новые дивизии. Потери были огромны, как никогда - за несколько дней счет пошел на сотни тысяч.

И тут случилось то, чего тоже еще не было - французские солдаты зароптали. Некоторые части в открытую отказывались идти в бой. Кое-где начались митинги, появились красные знамена, зазвучали лозунги «Мир!» и «Долой войну!». Всего в той или иной форме волнениями было охвачено 60 дивизий.

Правительство приняло срочные меры. Наступление было остановлено, Нивеля заменили героем Вердена Петеном. Тот действовал решительно и жестко, но знал меру. 3 тысячи взбунтовавшихся военнослужащих предстали перед трибуналом, 55 человек было расстреляно. Около 20 тысяч переведено в другие части. Но была введе$ 761 НИ 5 на более гуманная система отпусков, гораздо больше внимания стало уделяться улучшению окопной жизни.

Однако «процесс пошел» - если и не по революционному пути, то тенденция обозначилась. «Священное единение» дало трещину. В мае - июне по Парижу прошли демонстрации женщин под лозунгами «Хозяев на фронт!», «Пусть вернут солдат домой!». Возросло число забастовок - в 1917 г. в них участвовало 300 тыс. человек. Даже в правящих кругах, особенно со стороны радикальных депутатов-социалистов, зазвучали слова о сепаратном мире с Германией.

Возбуждающе действовали вести из России. К осени бои на Восточном фронте практически прекратились, а после Октябрьской революции (называйте, кому как нравится), когда появился декрет Советской власти о мире, дело прямо пошло к формальному выходу России из войны. 3 марта 1918 г. между Советской Россией и Четверным союзом был подписан Брестский мир.

***

Но своего последнего слова не сказала еще Америка - а ей было что сказать.

Президент Вудро Вильсон, прекраснодушный идеалист, неоднократно выступал с призывами ко всем враждующим державам остановить побоище и сесть за стол мирных переговоров. Но призывы повисали в воздухе, и тогда в апреле 1917 г. Соединенные Штаты сами вступили в войну на стороне Антанты.

Поначалу американцы оказывали союзникам преимущественно материальную поддержку - переброска через океан большой армии требовала значительного времени. Но и резко возросший поток товаров и вооружений был очень кстати.

В ноябре 1917 г. премьер-министром Франции стал Жорж Клемансо. Это был человек, всегда отличавшийся волевым, напористым характером, за что был прозван тигром. И теперь, несмотря на свои 76 лет, был полон энергии, направленной на то, чтобы нанести Германии полное поражение. Он не уставал повторять: «Моя единственная задача - война». Клемансо добился, чтобы в тюрьму отправилось несколько видных политических деятелей, среди которых были его прежние товарищи по партии радикалов. Вина их состояла в «пораженческих» призывах к миру на взаимоприемлемых условиях. Во главе армии вместо убежденного приверженца оборонительных действий Петена встал генерал Фердинанд Фош, своим атакующим духом бывший под стать премьер-министру. Фош принял на себя командо вание не только французскими, но и всеми союзными войсками, находящимися во Франции.

Но и в Германии восторжествовала партия «ястребов». Немецкую армию возглавляли фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф, автор теории «тотальной войны». Весной 1918 г. германские войска начали серию мощных решительных наступлений. Цель была та же, что и у Клемансо: сокрушить противника. К середине июля немцы опять, как ив 1914 г., вышли к Марне - на этот раз в 70 км от Парижа, к которому и рвались. Но теперь у французов была более мощная, чем у неприятеля, артиллерия. Плечом к плечу с ними сражались англичане, американцы, итальянцы. В ходе жестоких боев союзники остановили врага, а потом сами пошли в наступление. Оно, хоть и медленными темпами, продолжалось до самого конца войны. Американцев на континенте было к тому времени уже свыше 2 млн.

У Германии больше не было шансов. В сентябре на Салоникском фронте была разбита болгарская армия, и страна вышла из войны, подписав перемирие. Через месяц, 30 октября капитулировала Турция: англичане, войска доминионов, присоединившиеся к ним арабские повстанцы к этому моменту захватили Палестину, Сирию, Месопотамию. Сотни тысяч турецких солдат оказались в плену.

В Берлине и Вене было еще немало сторонников продолжения войны всеми возможными средствами, но там начались революции. Узнав об этом, большинство солдат на фронте твердо решило - хватит. 9 ноября стало последним днем монархии в Германии - кайзер Вильгельм бежал в Голландию. Через два дня его примеру последовал молодой австро-венгерский император Карл (в 1916 г. сменивший скончавшегося в глубокой старости Франца-Иосифа) - он перебрался в Швейцарию.

11 ноября 1918 г. на поляне в Компьенском лесу, у штабного вагона генерала Фоша было подписано перемирие, положившее конец Великой войне. Союзную сторону представлял Фош, германскую - государственный секретарь Эрцбергер (подпись под документом стоила ему жизни - в 1921 г. он был убит националистами).

По условиям перемирия, немецкие войска уходили со всех захваченных ими территорий Франции, Бельгии и Люксембурга. Франции возвращались Эльзас и Лотарингия. Германия должна была возместить союзникам понесенный ими ущерб, в обеспечение чего в ее Рейнскую область вводились войска Антанты.

Брест-Литовский мир между Германией и Советской Россией аннулировался. Но германские делегаты добились, чтобы части немецкой армии остались в некоторых оккупированных восточных областях вплоть до «специального решения Антанты» - это мотивировалось необходимостью «сдержать натиск большевизма».

Окончательную точку в войне поставил Версальский мирный договор, выработанный на Парижской мирной конференции.

Конференция открылась в январе 1919 г. под председательством Клемансо. Французскую делегацию возглавлял, кроме премьера, Фош (теперь уже маршал), английскую - премьер-министр Ллойд Джордж, американскую - президент Вильсон.

Главной целью французов было надолго вывести Германию из числа сильных держав. В своих территориальных претензиях к ней они не ограничивались Эльзасом и Лотарингией - они добивались еще рейнского левобережья и Саара (который входил в состав Франции в славные наполеоновские времена). Кроме того, они требовали, чтобы Германия могла обладать лишь чисто символической по численности армией, не обладающей тяжелым вооружением, и чтобы на нее была возложена огромная контрибуция.

Вильсон и Ллойд Джордж постарались не допустить таких крайностей. Им удобней было видеть на континенте привычное равновесие сил. Французский и английский премьеры обменялись такими любезностями. Клемансо: «На следующий день после перемирия я нашел в вашем лице врага Франции». - Ллойд Джордж: «Ну что же. Разве это не было всегда нашей традиционной политикой?». Вильсон же упорно напоминал, что у Запада есть не только свои внутренние проблемы: Германии нужна сильная армия, чтобы удержать российских большевиков и не допустить победы большевизма в собственном доме (в январе 1919 г. власть в стране пытался захватить коммунистический «Союз Спартака». В тех событиях погибли лидеры левого крыла немецкой социал-демократии Карл Либкнехт и Роза Люксембург).

В результате Германия получила право на вооруженные силы численностью в 115 тыс. человек, набираемых на добровольной основе и оснащенных только легким оружием. Лучшие корабли передавались Англии. Некоторые районы на левом берегу Рейна оккупировались на срок от 5 до 15 лет, после чего они становились демилитаризованной зоной - Германия не могла возводить там долговременных укреплений. На страну была возложена контрибуция размером в 132 миллиарда золотых марок, которую она должна была выплатить в течение 30 лет. Контроль за выплатой и за соблюдением других пунктов Версальского договора осуществляла «комиссия Антанты», возглавляемая представителем Франции. Крупнейшие оборонные предприятия, в том числе знаменитые заводы Круппа, подлежали уничтожению -

764

их попросту взорвали. Пункт, очень болезненный для немецкого самолюбия: на Германию возлагалась вся ответственность за развязывание войны. Еще ее лишили всех колоний.

В 1919-1920 гг. в парижских пригородах прошли аналогичные конференции, решавшие участь союзников Германии. «Версальская система» дополнилась следующими реалиями. Австро-Венгрия прекратила свое существование: на ее месте появились Австрия, Венгрия, Чехословакия. Возродилась единая Польша. На Балканах образовалось сильное «Королевство сербов, хорватов и словенцев» (впоследствии Югославия), в Прибалтике - Литва, Латвия, Эстония. Территориальные приращения получили Греция, Румыния, Италия (последняя чувствовала себя обиженной и в следующей мировой войне оказалась по другую сторону фронта).

После распада Османской империи Франция получила мандат на управление Сирией и Ливаном.

Была образована Лига Наций, впервые собравшаяся в Женеве 15 ноября 1920 г. США к Версальской системе в полном объеме не присоединились и в Лигу Наций не вступили - они предпочитали стоять пока на позициях изоляционизма.

…А маршал Фош почему-то сказал: «Это не мир - это перемирие на 15-20 лет».

СТРАНА ПРИХОДИТ В СЕБЯ

Из всех основных участников побоища Франция «на душу населения» пострадала больше всех: из каждых 1000 ее жителей погибло 34 человека, и все они были молодыми мужчинами. С фронта не вернулось 1 млн. 327 тыс. французов - больше народу полегло только в двадцатилетней вакханалии наполеоновских побед и катастроф. У Германии и России потери выражались в еще более страшных абсолютных цифрах, но у них и население было многочисленнее. Сотни тысяч людей были изувечены. Среди жертв войны был великий французский поэт (польский еврей по происхождению) Гийом Аполлинер. Он был тяжело ранен в голову, перенес трепанацию черепа, но в победном 1918 г. скончался. Кровавую дань во имя своей метрополии принесли и ее колониальные владения - 71 тыс. погибших.

10 тысяч заводов и фабрик было разрушено, потери торгового флота составили половину его тоннажа. Из всемирного кредитора Франция превратилась в должника: только Соединенным Штатам надо было возвращать 40 млрд. франков. А французские займы Рос

765

сии- 13 млрд. франков,- решением большевистского правительства обратились в нуль.

В 1921 г. уровень промышленного производства составлял чуть больше половины довоенного - сказывались не столько разрушения, сколько кризисные явления в связи с переходом экономики на «мирные рельсы». Большого размера достигла безработица. Многие семьи попросту бедствовали, что было очень опасно в социально-политическом отношении. Появились даже революционные настроения, тем более что сказывался пример победившего в России большевизма, на какое-то время советская власть устанавливалась в Венгрии и Баварии. Желающие могли надеяться, что крах капитализма и торжество мировой революции не за горами. Стачки 1919-1920 гг. были названы «великими».

Но с другой стороны - Франция была среди победителей в величайшей из всех разражавшихся доселе войн, а ее вклад в общую победу был самым весомым. Людей не могла не переполнять гордость за совершенное.

День окончания войны 11 ноября стал национальным праздником. Генералы Жоффр, Петен, Фош получили маршальские звания - они открывали впечатляющий Парад победы, состоявшийся 14 июля 1920 г. Его возглавляли инвалиды Великой войны, увешанные многочисленными боевыми наградами. 11 ноября 1920 г. на площади Звезды у Триумфальной арки было совершено торжественное перезахоронение неизвестного французского солдата, павшего под Верденом.

766

Через три года над его могилой заполыхал вечный огонь. Мемориалы павшим воздвигались вдоль всей прежней линии фронта на местах самых кровопролитных битв.

Во Франции не произошло революции, да и вряд ли такое могло случиться (хотя наличие «революционной ситуации» советские историки упорно усматривали). Более того, в 1919 г. французский флот и войска предприняли интервенцию на юг России на стороне белых (но тут пославшее их правительство явно погорячилось: участников этой акции большевистские агитаторы распропагандировали так, что те не только подняли мятеж, требуя скорейшего возвращения, но и представляли из себя весьма взрывоопасную массу, добравшись до родных берегов).

В стране очень расхожим стал лозунг «за все платят боши» (то есть немцы). На Германию действительно были наложены огромные репарационные платежи (как показало ближайшее будущее, непосильные). Хотя и пострадало немало предприятий, но их быстро восстановили, а за время войны было построено немало новых. Цены на продукты питания сильно возросли - однако от этого в какой-то мере обогатилось крестьянство.

У власти осталось правительство старого «тигра» Клемансо (теперь получившего еще и титул «отца победы»). Оно действовало энергично. За счет получаемой контрибуции были выделены средства на восстановление пострадавших районов. Инвалидам войны были назначены большие пенсии. После «великих стачек» было принято два важных социальных закона: согласно одному, предприниматели по требованию своих работников должны были заключать с ними трудовой договор; другой вводил на всех предприятиях промышленности и торговли 8-часовой рабочий день (48-часовую рабочую неделю - до двух выходных еще не додумались). Франция «подтягивалась» к странам с развитым трудовым законодательством.

***

В то же время и правительство Клемансо, и сменившее его правительство правого Национального блока одну из важнейших своих внутриполитических задач видели в «противостоянии большевизму». На предвыборных плакатах красовался полоумный небритый мужик с вытаращенными глазами и кинжалом в зубах, изображающий русского коммуниста, и французским избирателям задавался риторический вопрос: не хотят ли они видеть нечто подобное во главе своего государства?

* 767 *

Основания стращать обывателя были: социалистическая партия шла на выборы конца 1919 г. с программными требованиями национализации транспорта, металлургических заводов и кредитных учреждений, а еще обещалась в случае своей победы всячески помогать русской революции и ликвидировать экономическое неравенство, «упразднить классы» во Франции.

Пугало большевизма. Предвыборный плакат

Вскоре в социалистической партии оформилось наиболее революционно настроенное крыло - событие, как показала история, во многом определившее политическую Национального блока. 1919 г. жизнь страны на десятилетия.

В марте 1919 г. в Москве был основан III Интернационал, Коминтерн - международный орган, руководящий партиями коммунистической ориентации. Присоединяясь к нему, каждая партия должна была согласиться с 21 пунктом уставных требований, разработанных Лениным и Зиновьевым. Среди них: пропаганда необходимости уничтожения капитализма и установления революционным'путем диктатуры пролетариата, полный разрыв с реформизмом как с попыткой наладить классовое сотрудничество, демократический централизм как принцип устроения внутрипартийной жизни. Приняв эти положения, партия тем самым заявляла о своей приверженности идее мировой революции, о том, что она не признает национальных интересов, поскольку они противоречат интересам мирового пролетариата - единственной столицей которого является Москва. Коммунистические партии должны были вести активную нелегальную работу, поднимая широкие слои трудящихся на борьбу с буржуазными правительствами - и лишь по необходимости использовать легальные методы.

В декабре 1920 г. в Туре состоялся очередной съезд социалистической партии. На нем большинством голосов была принята резолюция о присоединении к Коминтерну, при этом принималось название «Французская коммунистическая партия» (ФКП). Председателем был избран товарищ Марсель Кашен. Несогласные покинули съезд и образовали свою партию, сохранив прежнее название - «Французская социалистическая партия» (аббревиатура от написания на i ^ yes §4= г французском языке - СФИО). В дальнейшем социалисты действовали в контакте с буржуазной левореспубликанской Радикальной партией - партией Клемансо.

Печатный орган, основанная Жаном Жоресом газета «Юмани-те», достался коммунистам - он и посейчас у них. ФКП сразу же стала самой массовой партией в стране - в ней состояло 130 тысяч членов.

Раскололось и наиболее массовое профсоюзное объединение - Всеобщая конфедерация труда (ВКТ). Большинство ее членов пошли за социалистами, а революционно настроенные профлидеры основали Унитарную всеобщую конфедерацию труда (УВКТ), тесно связанную с коммунистами.

После ужасов мировой войны, возникновение которой не без основания связывали с изъянами капитализма, идеи революционного переустройства мира на более справедливых началах были популярны и среди значительной части французской интеллигенции. Образование ФКП приветствовали такие деятели культуры, как писатели Анри Барбюс и Ромен Роллан, художник Поль Синьяк, а писатель Анатоль Франс и известный историк Альбер Матьер некоторое время состояли в ее рядах.

Обострение классовой борьбы не заставило себя ждать: когда в мае 1920 г. началась всеобщая забастовка на железнодорожном транспорте, правительство Национального блока объявило его работников мобилизованными и арестовало стачечный комитет. Свыше 20 тысяч железнодорожников было уволено.

***

На международной арене руководство страны считало своим долгом отстаивать Версальскую систему как соответствующую основным интересам Франции. Но в этой системе сразу образовались прорехи: США, не присоединившиеся к Версальскому договору и не вошедшие в Лигу Наций, заключили с Германией особое соглашение. Более того, американский конгресс аннулировал франко-американский договор о взаимопомощи, а потом аналогичное решение приняли англичане. Францию попросту «кинули»: она отказалась от своих территориальных претензий на левый берег Рейна в обмен на гарантию англо-американской поддержки в случае новых агрессивных поползновений Германии, а теперь недавние боевые соратники от своих слов отступились.

Тогда в поисках новых союзников французская дипломатия пошла на сближение с некоторыми государствами Центральной и Вое5 769 * точной Европы - теми, кому тоже было выгодно поддержание Версальской системы: Польшей, Чехословакией, Румынией, Югославией, прибалтийскими странами. Они же должны были образовать «санитарный кордон» против России, ограждая Западную Европу от большевизма. Такую политику иногда называли «политикой колючей проволоки».

Чехословакия, Румыния и Югославия в 1921 г. объединились в так называемую Малую Антанту. И они, и Польша видели во Франции главного гаранта своей безопасности.

На состоявшейся в 1920-1921 гг. Вашингтонской конференции рассматривались международные отношения на Дальнем Востоке и в Тихом океане. США, Великобритания, Франция и Япония договорились о взаимном признании своих владений в регионе и о совместной защите их. Они, и еще Италия, определили соотношение численности и огневой мощи своих военных флотов. Был установлен «принцип равных возможностей для торговли и промышленности всех наций на всей территории Китая».

***

В 1923 г. произошло серьезное обострение обстановки в немецкой Рейнской области. Германия, ссылаясь на тяжелое финансовое положение, попросила четырехлетней отсрочки в выплате репараций и в одностороннем порядке прекратила их.

Во Франции ситуация тоже была далеко не благополучной, и правительство Национального блока, ссылаясь на пункт Версальского договора, совместно с Бельгией ввело войска и установило оккупационный режим в Руре - важнейшем экономическом районе Германии. Это не понравилось никому - не говоря уже о Германии. США, Англия, многие другие страны усматривали в действиях Франции претензию на установление своей гегемонии.

Чувствуя поддержку, правительство Германии призвало население области к «пассивному сопротивлению». Там началась всеобщая забастовка, и рурский уголь, столь необходимый в том числе и для французских предприятий, перестал отгружаться потребителям. Соответственно во Франции упала выплавка чугуна и стали.

В Германии вследствие этих событий произошел катастрофический обвал марки: количество нулей на ценниках росло, как на дрожжах. Немец, в руках которого утром оказывались банкноты, спешил купить на них хоть что-нибудь - к обеду они не стоили ничего, рейхсбанк успевал выбросить в оборот новые триллионы марок. Но и курс франка снизился вдвое.

* NN 770 НИ *

Особенно неприятным для французского правительства оказалось то, что недовольство немецкого населения передавалось оккупационным войскам: французские солдаты вливались в ряды демонстрантов, распевая при этом «Марсельезу» (очевидно, относясь к ней не только как к национальному гимну, но и вникая в смысл слов «тираны, трепещите»). Когда в Эссене безработные захватили здание ратуши, солдаты отказались усмирять их.

В Париже против оккупации Рура выступили коммунисты, половина социалистов и многие члены других партий, в том числе правых. Осенью 1923 г. правительство вывело войска, согласившись передать решение проблемы международному комитету экспертов.

В соответствии с достигнутым соглашением, Германия должна была выплачивать репарации в щадящем режиме аж до 1988 г. Но история показала, что слишком рассчитывать на эти деньги было легкомысленно. Платежи постоянно снижались, а когда в 1933 г. к власти пришел Гитлер, он заговорил совсем другим языком, так что стало неясно - кто кому должен.

БЛАГОПОЛУЧНЫЕ «БЕЗУМНЫЕ ГОДЫ»

В середине 20-х годов во Франции, как и во многих других странах наступил период, о котором потом с добродушной иронией вспоминали как о «безумных годах». Пусть эти годы не были «прекрасной эпохой», но относительное экономическое и социальное благополучие были налицо, а в области культуры и прочего подобного - «о-ля-ля!».

Вот как вспоминал их известный писатель Александр Зеваэс: «Погоня за любовными приключениями и миллионами, за удовольствиями и радостями жизни. На каждом углу распахнули двери танцзалы, куда спешила пестрая публика со своеобразными нравами и манерами. Сразу после войны, как и после Французской революции танцевали рьяно - чтобы опомниться от потрясений».

Конечно, кому что требовалось и кто как сумел устроиться. Рабочие, многим из которых пришлось теперь вплотную познакомиться с прелестями конвейерного производства и прочих потогонных систем, вынуждены были соглашаться на любое количество рабочих часов, лишь бы жить не хуже всяких там из мелкой буржуазии. Но объемы производства росли и в 1930 г. превысили довоенный уровень на 24%. По темпам развития Франция уступала только США. Немалое значение имело то, что немецкие репарации в эти годы все же поступали и составили в сумме 8 млрд. золотых марок.

Особенно успешно развивались тяжелая промышленность (металлургия, машиностроение) и такие передовые отрасли, как автомобильная, авиастроение, производство искусственного шелка, радиотехника, кинопромышленность. Безработица была невысокой - напротив, повсюду требовались рабочие руки, и во французскую экономику привлекалось все больше иностранцев - в 1931 г. их было уже 2,7 млн. человек. Преобладали поляки, итальянцы, русские эмигранты.

Из аграрно-индустриальной страны Франция превратилась в индустриально-аграрную. К 1931 г. городское население впервые превысило сельское.

Государственное регулирование экономики перестало носить форму прямого вмешательства, стало более гибким. Была отменена карточная система, правительство распродало многие построенные во время войны предприятия. В госсекторе остались только военные заводы (и то далеко не все) и железнодорожный транспорт (тоже не весь). Но государство по-прежнему активно участвовало в деятельности координирующих органов, таких, как Национальный экономический совет. В финансовой сфере важную роль играл государственный банк «Национальный кредит».

Сельское хозяйство развивалось медленнее - едва достигло довоенного уровня. Но ведь из него шел большой отток рабочих рук в города. Сами же крестьяне все шире приобщались к городской цивилизации. (

***

Мировоззрение людей стало еще более противоречивым, чем в довоенные годы. С одной стороны - огромные достижения науки и техники служили залогом рационального, «научно-оптимистичного» восприятия действительности. Но те же научные достижения способствовали тому, что мир стал казаться еще более относительным, неустойчивым. В 1919 г. наблюдения за ходом солнечного затмения экспериментально подтвердили теорию Эйнштейна. Мало кто не то чтобы разбирался в ее тонкостях, но хотя бы более-менее внятно понимал ее смысл - но то, что мир в основе своей вовсе не такой, каким нам кажется, - уловили многие.

Это чувство подкреплялось все большей популярностью психоанализа, основанного на теории великого психиатра Фрейда. Выходило, что сознание - это не та область, в которой господствует свободная воля человека. Есть просторы куда более обширные и мрачные - подсознание, куда вытеснены все наши страстные, но так и не реализованные устремления. И не они ли, всплывая из потаенных глубин, порождают не только наши сны, но и то, что мы по наивности принимаем за свое драгоценное «Я» с его еще более драгоценными свободой воли и ясностью мысли?! Еще того чище: это из них родились и искусство, и религия, и весь исторический процесс. Согласно одному из фрейдистских мифов, с тех пор, как однажды убили и съели вождя первобытного племени его собственные сыновья - человечество мучается чувством греха, которому нет искупления. А необоримое сексуальное влечение сына к матери - это не только причина многих индивидуальных комплексов. Из него родилась и греческая трагедия, и вся последующая западная культура.

В Германии такое мироощущение, обильно сдобренное неизжи-ваемыми из памяти кошмарами минувшей войны, сложилось в направление искусства, названное экспрессионизмом. Во Франции более популярными были дадаизм с его ощущением абсурда, культом спонтанности (это дадаисты первыми стали эпатировать публику, устраивая концерты-какофонии, на которых извлекали звуки из чего угодно, или слагая стихи и картины из случайных газетных обрывков) и сюрреализм - где четкие до натурализма тела и формы или причудливым образом перевоплощались, или помещались в лишенную всякой уловимой логической связи среду. Тогда же получил распространение абстракционизм, родившийся перед самой войной на полотнах Василия Кандинского и Пауля Клее. Во Франции его крупнейшим представителем был голландец Пит Мондриан.

А к услугам тех, кто не желал вдаваться в такие нюансы или хотел от них отдохнуть, были кабаре, ночные клубы, дансинги с завезенным из Америки джазом (танцевали уанстеп, шимми, чарльстон) или отечественные шансонье во главе с Морисом Шевалье. Любимым зрелищем стали ревю в новом стиле: первое, «Ревю-негр» доставила из-за океана Джозефина Бейкер, но тут же появились и свои доморощенные. Совершенствовался и в художественном, и в техническом отношении кинематограф - в 1927 г. родилось звуковое кино.

Можно было «оттянуться» на спортивных состязаниях или за рулем автомобиля - в 1929 г. во Франции их насчитывалось уже 1,3 млн. (но пока автомобиль не стал еще общедоступным средством передвижения, как в Америке).

В жизнь людей входило радио, телефонная связь проникала и в сельскую местность. Парижское метро становилось самым разветвленным в мире.

Мода, как и нравы, стала свободней. Состоятельные буржуа и аристократы в повседневности сменили фраки и сюртуки на пиджаки, рабочие сменили на них свои блузы. Женщины отказались от

* 773 НИ 5

платьев со шлейфами и кринолинов. Люди стали одеваться примерно так же, как одевается большинство из нас - во всяком случае, в наряде того времени современный человек покажется разве что оригиналом, а не отлучившимся из-за кулис актером или сами понимаете кем.

***

Усложнилась и политическая жизнь. Все большим влиянием пользовались левые. В том числе коммунисты - но они постоянно чувствовали на себе «руку Москвы», а это далеко не всегда прибавляло им популярности. Руководство Коминтерна во главе со Сталиным смотрело на компартии других стран как на секции некоей «единой мировой коммунистической партии» (именно так было записано в уставе). Коминтерн мог вмешиваться в решения съездов и центральных комитетов этих своих секций, даже менять их руководство.

Поэтому, когда в 1924 г. левые получили возможность сформировать правительство («Картель левых») - они обошлись без коммунистов. Впрочем, те тоже чурались компании социалистов всех толков - ведь Сталин провозгласил, что социал-демократия «есть объективно умеренное крыло фашизма». В своих конкретных условиях руководство ФКП перефразировало эту установку так: «Долой Национальный блок, долой Левый блок - оба они орудия капитала!». Напомню, Национальный блок - правившее до 1924 г. объединение правых партий. А в Картель левых входили не только социалисты, но и партия радикалов, которая хоть и стояла за социально-ориентированную политику, но в то же время считала право частной собственности незыблемым. Коммунистов же на том этапе мог устроить только «рабоче-крестьянский блок», который в случае победы низверг бы иго капитализма и установил рабоче-крестьянскую власть. Большинство избирателей такие перспективы отпугивали, но все же на выборах коммунисты получили 874 тыс. голосов, что обеспечило им 26 мест в палате депутатов.

Правительство Картеля левых возглавил лидер радикалов Эдуард Эррио - убежденный республиканец и демократ, человек высокой культуры, который хорошо знал потребности простых людей.

Эррио сразу же выступил против «политики колючей проволоки» и провозгласил себя сторонником франко-советского сближения (еще в 1922 г. он первым из влиятельных французских политиков посетил Советскую Россию). 28 октября 1924 г. он сообщил в Москву, что «правительство Французской Республики, верное дружбе, соединяющей русский и французский народы», признает правительст* NN 774? во СССР и готово установить дипломатические отношения. Вскоре в Париж прибыл первый советский посол Л.Б. Красин.

Правительство Картеля левых пересмотрело отношения и с Германией, пойдя на сближение с ней. Эррио исходил из разумного принципа: «арбитраж, безопасность, разоружение» («доверяй, но проверяй») и был согласен на включение Германии в Лигу Наций.

Были освобождены с каторги мятежные моряки Черноморского флота и восстановлены на работе уволенные в 1920 г. железнодорожники. Эррио постоянно заявлял, что не собирается проводить «социалистическую политику», но крупный капитал не доверял ему и при случае осложнял жизнь. Когда в апреле 1925 г. финансовая политика кабинета не была одобрена в сенате (там преобладали правые), правительство предпочло уйти в отставку.

Но Картель левых оставался у власти еще год - новое правительство возглавил Аристид Бриан. Сын трактирщика, талантливый оратор и ловкий дипломат, он до 1931 г. был бессменным министром иностранных дел в 14(!) правительствах самого разного состава. И во время своего премьерства основное внимание он уделял решению внешнеполитических задач. Его прозвали «миротворцем», а в 1926 г. он стал лауреатом Нобелевской премии мира. Бриан был одним из инициаторов проведения международной конференции по разоружению и подписал от имени Франции Женевский протокол о запрещении химического и бактериологического оружия.

Как и его предшественник Эррио, Бриан стоял за сближение с Германией, но считал, что необходим блок европейских государств, солидарных с Америкой и противостоящих Советскому Союзу.

В 1925 г. Германия была принята в Лигу Наций. Впоследствии стало известно, что в обмен на пропуск туда Бриан и английский премьер Чемберлен добивались от немцев согласия выступить против СССР в случае возникновения военного конфликта. Германия на это не пошла, но в Лигу Наций ее все равно приняли. В 1926 г. она заключила с СССР договор о взаимном нейтралитете - это открывало ей широкие возможности для разностороннего сотрудничества с Россией, в том числе военного (на советских аэродромах и полигонах готовились будущие кадры люфтваффе и танковых частей - по Версальскому договору, рейхсвер не мог иметь эти рода войск).

С 1926 г. несколько лет правили правые партии, причем первые три года кабинеты возглавлял состарившийся уже видный радикал Пуанкаре. Были проведены традиционные либеральные меры - сокращены государственные расходы за счет увольнения части служащих, обеспечены льготы банкирам и предпринимателям - но в то

775

же время введены новые налоги. Все это делалось по рекомендациям комитета экспертов, учитывающего мнение крупного капитала.

Удалось добиться подъема экономики и увеличения бюджетных доходов, стабилизации франка. Прекратился рост цен. Были введены пособия для некоторых категорий безработных, пособия по инвалидности и болезни, пенсии по старости для низкооплачиваемых. Разворачивалось строительство дешевого муниципального жилья.

В 1929 г. Бриан (опять ставший тогда премьером) впервые выступил в Лиге Наций с идеями «пан-Европы» и «общего рынка» и с конкретными предложениями ликвидировать для этого таможенные барьеры. На этот раз одобрения не последовало, но важна была уже сама постановка вопроса.

В следующем году Франция вывела все войска с германского левого берега Рейна, и надо было позаботиться об обеспечении границы, со стороны которой уже два раза приходили большие беды. Началось строительство «линии Мажино» (по имени военного министра, автора проекта). Это был комплекс сооружений просто устрашающих по своим размерам и мощи. Целые многоуровневые железобетонные городки внутри скал, с узкоколейными железными дорогами, с огромным количеством огневых средств, обеспечивающих сплошную систему обстрела. Нечто подобное можно видеть только на схемах севастопольских и кенигсбергских фортов («линии Маннергей-ма» до этих чудес военно-инженерной мысли далековато).

Но строительство линии не было доведено до конца, а бельгийскую границу она не прикрывала даже по проекту, что дорого обошлось в 1940 г. (впрочем, если бы даже была закончена и если бы уберегала от удара через Бельгию - трудно предположить, что Гитлер постеснялся бы напасть через Швейцарию, внеся некоторые коррективы в благополучие этого альпийского райского уголка).

Однако пока опасения были неопределенными, Франция чувствовала себя сильной и гордилась своей колониальной империей.

Хотя там приходилось быть начеку не в предвидении возможных будущих осложнений, а повседневно. В колониях и на подмандатных территориях часто происходили восстания. В Марроко долгое время не удавалось сломить сопротивление берберских рифских племен. В Сирии друзы (приверженцы одной из шиитских сект) даже захватили Дамаск и обосновались там на два года, пока их не выбил переброшенный большой контингент войск. В Индокитае французские власти зачастую прибегали к жестоким репрессиям. Несколько тысяч человек было казнено «по дисциплинарным причинам» - например, за злостное уклонение от принудительных работ на каучуковых плантациях. Что тут хорошего скажешь про «миссию цивилизаторов»?

* 776 НИ-?

Но французский обыватель пил какао, кушал шоколад, носил ботинки на каучуке, любовался на экране чудесами далеких стран - и ему это нравилось. Особенно впечатлила международная колониальная выставка, состоявшаяся в Париже в 1931 г. Она была огромна. В Венсенском лесу разместилось множество павильонов, часть из них - на островах озера Домениль. Вокруг выставки была проложена железная дорога, и можно было из окна вагончика, - или из микроавтобуса, или с борта катера, - обозреть весь мир во всем его тропическом или сахарском великолепии. Выставку посетило более 6 млн. французов, и их радовало, что большинство павильонов были посвящены заморским владениям их державы. Много рассказывалось о том благотворном влиянии, которое оказывает колонизация на выведенные из мрака к свету народы: о внедрении западной культуры, о просвещении, борьбе с эпидемиями, о проложенных сквозь джунгли железных и автомобильных дорогах (по которым вывозились полезные ископаемые и ценные породы дерева).

В этом была доля правды, а оборотную сторону «правды о колониях» попытались показать коммунисты на устроенной одновременно выставке, которая так и называлась - «Правда о колониях». Но она собрала только 5 тысяч посетителей.

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И УГРОЗА ФАШИЗМА

Великая депрессия (мировой кризис перепроизводства), начавшаяся в «черный четверг» 24 октября 1929 г. с обвала акций на нью-йоркской бирже, до Франции докатилась с годовой задержкой. Стабилизирующими факторами оказались немецкие репарации и строительство «линии Мажино». Но и длилась она дольше, чем в других странах.

Деловая активность резко снизилась. К 1932 г. уровень промышленного производства упал ниже 1913 г., оборот внешней торговли сократился на 60%. «Живых» денег катастрофически не хватало. Чтобы выручить хоть сколько-то, на складах знаменитой фабрики севрского фарфора за очень умеренную плату дозволялось перебить сколько душе будет угодно прекрасной посуды - а охранники бдительно следили, чтобы никто не вынес ни блюдечка. Поразвлечься решили и два советских дипломата. Заплатили, как положено, за вход, как дети малые, с восторгом крушили все подряд. На следующий

* NN 777 НИ- *

день в правой газете появились фотографии с подписью: «Высокопоставленные большевики помогают капиталистам бороться с кризисом». На подобные забавы охотники находились, а на магазинных полках товар лежал почти без движения.

Тяжелее всех было миллиону безработных. Кроме того, многие были переведены на неполный рабочий день с соответствующим понижением зарплаты, и всего от полной или частичной незанятости пострадала половина французских трудящихся. Банкротились мелкие и средние предприятия, разорилось свыше 100 тысяч торговцев.

Не лучше было в деревне - цены на зерно, на вино упали в два раза. Продукцию скармливали скоту, а миллионы людей недоедали - картина, на многие десятилетия ставшая хрестоматийной в советской пропаганде, расписывающей ущербную сущность капитализма.

Чтобы отвести удар от костяка экономики, правительство обособило «защищенный сектор» - ведущие предприятия получали госзаказы, кредиты, налоговые льготы. Появились законы «о пшенице и о виноделии» - крестьянам выплачивались премии за сокращение посевных площадей, выкорчевку виноградников и за уничтожение части урожая. Были внесены изменения в социальное законодательство, обеспечивающие дополнительную поддержку безработным и их семьям. Огромные очереди выстраивались за бесплатными обедами. Экономическая ситуация стала выравниваться только к 1935 г.

, ***

Во многих странах в годы Великой депрессии сложились условия для «переоценки ценностей». Люди проклинали власть плутократии, «денежного мешка», отвергали неуемную жажду наживы и прочие буржуазные добродетели. Но далеко не все недовольные видели выход в классовой борьбе по методике Коминтерна. Многие прельщались ницшеанским культом сильной, бесстрашной, свободной личности, не стесненной излишними гуманистическими путами - и склонялись к фашизму. Образец для подражания уже был - Италию, в которой с 1923 г. правили фашисты во главе с Муссолини, кризис обошел стороной (чем за это было заплачено - об этом не задумывались).

В Германии, особенно пострадавшей от экономического потрясения, усиливались милитаристские настроения. На состоявшейся в начале 1932 г. очередной конференции по разоружению германская делегация заявила, что с ее страны должны быть сняты все ограничения по численности и оснащению армии. В декабре того же года собравшиеся на совещание в Женеве представители держав-побе* 778 НИ * дительниц - Франции, США, Англии, Италии согласились с обоснованностью германских претензий на «равенство в вооружениях». Они не придавали значения тому, что в Германии к власти рвется Гитлер со своей национал-социалистической партией. Парадокс истории: тревогу испытывал только итальянский дуче Бенито Муссолини (впоследствии как-то забылось, что он не раз высказывался и против расизма и антисемитизма, а Гитлера называл «существом свирепым и жестоким»).

Во Франции увеличивалось число сторонников «сильной власти, не стесненной парламентом». «Парламентской говорильне», «засилью толпы», «слепому закону численности» они противопоставляли правление избранных, элиты. В крайней своей форме эта тенденция выразилась в появлении фашистских и полуфашистских националистических группировок. Они, подобно своим немецким и итальянским собратьям по духу, готовились к силовому захвату власти. Создавали военизированные отряды, заявляли о необходимости покончить с «режимом партий», «прогнившим парламентаризмом», с марксизмом и классовой борьбой. Чтобы подчеркнуть неприятие существующей системы, свои организации они называли не партиями, а лигами.

Наиболее влиятельны были «Аксьон франсез» и «Боевые кресты». «Аксьон франсез» возникла еще в начале XX века как монархическая организация (в 1914 г. ее активистом был убит лидер социалистов Жан Жорес). В 30-е годы во главе ее стоял Шарль Моррас - озлобленный старик, фанатично ненавидевший «негодяйку-республику». Организация была не очень многочисленна - около 60 тыс. членов, но на ее стороне были симпатии значительной части офицерства, в том числе высшего. Все трое здравствовавших тогда маршала Франции - Петен, Франше д'Эспере, Лиоте, а также бывший начальник штаба маршала Фоша генерал Вейган поддерживали ее. Военизированным крылом «Аксьон франсез» были «Королевские молодцы», которые, вооружившись кастетами, дубинками, ножами, а то и огнестрельным оружием постоянно устраивали стычки с политическими противниками (особенно левыми) и срывали их митинги.

Куда многочисленнее были «Боевые кресты» (или «Огненные кресты»). Организация возникла как объединение бывших фронтовиков, награжденных за храбрость орденом «Боевой крест». Потом в нее стали принимать и тех ветеранов, которые не имели этой высокой награды, и вскоре в ее рядах состояло уже 350 тысяч человек. Маршал Петен имел тесные связи и с ее руководством.

Лозунгом организации был «Труд, семья, отечество!». Много говорилось о необходимости сохранения боевого товарищества, о том, что у ветеранов «украли их победу» политиканы-«пораженцы», довед* 779 НИ * шие страну до кризиса. Власть необходимо «вернуть победителям», которые смогут обеспечить порядок и защитить собственность.

«Боевые кресты» имели тесную связь с армией, откуда могли получать оружие. Члены организации подчинялись строгой дисциплине. Чтобы завоевать популярность, открывали дешевые столовые для безработных, устраивали молодежные лагеря, проводили соревнования. Устраивались многолюдные ночные факельные шествия по немецким и итальянским образцам.

Довольно многочисленна была «Патриотическая молодежь». Надо сказать, что большинство подобных организаций не считали себя фашистскими, предпочитая именоваться патриотическими. В открытую признавали свои связи с зарубежными фашистами только «франсисты», которых было около 10 тысяч.

В совокупности эти организации представляли из себя большую силу, тем более что в начале 1933 г. к власти в Германии пришел Гитлер.

***

На руку французским фашистам сыграло получившее широкий резонанс «дело Стависского». Выходец из России, нештатный полицейский осведомитель, этот аферист выпустил заемные облигации ломбарда г. Байонны под обеспечение хранящимися там драгоценностями. После чего заменил ценности подделками. Подлог раскрылся, был выписан ордер на арест. Стависский находился в это время на горном курорте. По полицейской версии, при задержании он застрелился.

Дело вроде бы заурядное, но шуму наделало много. Выяснилось, что у мошенника было много покровителей: его задерживали уже девятнадцать раз, но он всегда выходил сухим из воды. Среди его протеже оказался даже глава правительства, видный деятель радикальной партии Шотан.

«Аксьон франсез» использовала это дело как повод для того, чтобы обрушиться на правительство, парламент и республиканское государственное устройство. Ее печатный орган из номера в номер повторял призыв «Долой воров!». Шотана называли «предводителем банды воров и убийц». В кампанию включились «Боевые кресты» и прочие правоэкстремистские организации, устраивавшие многолюдные демонстрации.

Шотан уступил свой пост однопартийцу, радикалу Эдуарду Да-ладье. Правительство уволило префекта парижской полиции Кьяп-па - он был тесно связан с правыми экстремистами, а кроме того, тоже проходил по «делу Стависского».

6 февраля 1934 г. фашисты устроили массовые выступления в поддержку Кьяппа, а заодно против правительства, в котором были сильны позиции левых. К Бурбонскому дворцу, месту заседания парламента, двинулось многолюдное шествие. Впереди под трехцветными знаменами шли инвалиды войны при всех наградах, за ними - стройные ряды отрядов «Боевых крестов». Звучало «долой воров!», «долой Даладье», «да здравствует Кьяпп!». Полиция долгое время не прибегала к крайним мерам, и лишь к ночи, когда возбужденная толпа смяла кордоны и устремилась ко дворцу с явным намерением захватить его - открыла огонь. 17 человек было убито, около 2 тысяч (в большинстве полицейские и военнослужащие) ранены.

В парламенте правые депутаты обрушились на правительство, обвиняя его в «расстреле фронтовиков». Поддавшись нажиму, Даладье и все министры ушли в отставку. В составе нового правительства преобладали правые.

НАРОДНЫЙ ФРОНТ

Однако вылазка экстремистов всколыхнула всю Францию. Развернулось широкое антифашистское движение. 9 февраля коммунисты, несмотря на запрет властей, провели демонстрацию. Произошли жаркие схватки с полицией, пятеро демонстрантов были убиты, свыше тысячи арестовано.

12 февраля коммунисты и связанные с ними профорганизации наконец-то провели совместную акцию с социалистами и их сторонниками. До этого руководство компартии упорно не делало различия между фашистами и «социал-реформистами», а социалисты шарахались от них самих как от «агентов Коминтерна». По Парижу прошла демонстрация, какой давно не было - на улицы вышло свыше 150 тысяч человек. Основным лозунгом был: «Единство повсюду! Фашизм не пройдет!» К шествию примкнули радикалы и массовая демократическая организация - Лига прав человека. О солидарности с движением заявили поэт Поль Элюар, художники Поль Синьяк и Фернан Леже, писатель Андре Мальро, многие другие деятели культуры и науки. Как у социалистов, так и у радикалов усилились левые крылья партий, призывающие к активному взаимодействию с коммунистами.

Большое значение имела новая позиция, занятая Коминтерном. В его послании руководству французской компартии одобрялся переход к тактике сотрудничества с другими левыми организациями и участия в широких народных движениях, охватывающих и средние слои населения. Отмечалось, что надо не призывать к «уничтожению буржуазной демократии», а добиваться укрепления демократических свобод. Главной задачей момента объявлялась война с фашизмом.

Важную роль в перестройке деятельности ФКП сыграл ее генеральный секретарь (с 1930 г.) Морис Торез. Сын и внук шахтеров, закончивший лишь начальную школу, он, благодаря своим недюжинным способностям, стал выдающимся политиком и оратором. Торез выступил с важным заявлением, в котором прозвучали слова: «Мы любим нашу страну. Мы ценим революционные традиции наших отцов, великие уроки 1789, 1848, 1871 годов. Мы - наследники коммунаров». Впервые глава французских коммунистов выступал как патриот своей страны.

27 июля 1934 г. коммунистическая и социалистическая партии подписали пакт о единстве действий.

***

На международном уровне происходило сближение Франции и СССР. Главным стимулом к этому была угроза со стороны Германии. Французский министр иностранных дел Луи Барту придерживался той точки зрения, что залог безопасности его страны - традиционный союз с Россией. По инициативе Барту СССР был принят в Лигу Наций. Он обратился с предложением заключить совместный оборонительный Восточный пакт к СССР, Германии, Польше, Чехословакии и прибалтийским странам - но Германия и Польша стразу отказались участвовать в нем.

9 октября 1934 г. Луи Барту всречал в Марселе прибывшего с визитом югославского короля Александра. Произошла трагедия - оба политических деятеля были застрелены хорватским террори-стом-усташем. Но французское правительство не изменило свой курс: 2 мая 1935 г. в Париже был подписан договор, по которому Советский Союз и Франция обязались немедленно оказать друг другу помощь в случае неспровоцированного нападения какого-либо европейского государства.

Вскоре Советский Союз заключил подобный договор с союзной Франции Чехословакией. Но была сделана важная оговорка: договор вступает в силу лишь в том случае, если жертве агрессии окажет помощь и Франция. На этом настояли чехи: они опасались, как бы вслед за Советской Россией не оказаться втянутыми в какую-нибудь вооруженную разборку по идеологическим мотивам.

В мае 1935 г. новый министр иностранных дел Л аваль посетил Советский Союз, где был принят Сталиным. Но французская сторона медлила с ратификацией договора и уклонялась от дополнения его статьями о конкретном военном сотрудничестве. Сам Лаваль признавал, что смотрит на договор как на «неизбежное зло». Ратификация состоялась только в марте 1936 г.

Германия ответила на это грубым нарушением Версальского договора: ввела свои войска в Рейнскую область, являющуюся демилитаризованной зоной. Англия и Франция лишь на словах осудила происшедшее. Лига Наций тоже воздержалась от принятия санкций.

***

Демонстрация, состоявшаяся в Париже 14 июля 1935 г. - в день взятия Бастилии стала одновременно демонстрацией единства левых сил. Под красными и трехцветными знаменами собралось полмиллиона французов, и плечом к плечу, под звуки «Марсельезы» и «Интернационала» шли лидеры радикалов, коммунистов и социалистов: Эдуард Даладье, Морис Торез и Леон Блюм. На грандиозном митинге прозвучала клятва его участников: «Оставаться едиными, чтобы разоружить и распустить фашистские лиги, чтобы защищать и развивать демократические свободы и чтобы обеспечить всеобщий мир».

Это событие послужило толчком к созданию Народного фронта. В него вошли вышеупомянутые три партии, а также крупнейшие профсоюзные объединения ВКТ и УВКТ, Лига прав человека и Комитет бдительности интеллигентов-антифашистов. Создавались местные и департаментские комитеты Народного фронта.

Разработать общую программу было делом нелегким. Социалисты настаивали на необходимости национализации банков, кредитных учреждений, основных отраслей промышленности, лидеры ВКТ говорили о введении «планового хозяйства», радикалы всего этого не хотели - они отстаивали свободу частной собственности. Коммунисты, как не казалось это многим странным, заняли наиболее взвешенную позицию: не надо спорить о границах социализма и частной инициативы, главное сейчас - объединить общество ради защиты демократии, в борьбе против фашизма.

Наконец, 10 января 1936 г. программа была обнародована. Политический раздел содержал требования роспуска фашистских лиг, отмены всех законов, ограничивающих свободу печати и профсоюзные свободы; обязательного обучения детей до 14-летнего возраста, создания парламентской комиссии по изучению положения в колониях. В области международных отношений считалось необходимым * NN 783 к добиться сокращения вооружений и создания системы пактов, обеспечивающих взаимную безопасность «согласно принципам франко-советского договора».

В области экономики и социальных отношений предполагалось сокращение рабочей недели, создание национального фонда помощи безработным, организация для них общественных работ. В интересах мелкой и средней буржуазии - отмена правительственных декретов о сокращении числа госслужащих и уменьшении их пенсий, снижение платы за аренду торговых помещений, запрет распродажи имущества за долги. В интересах крестьян считалось необходимым создать национальное посредническое бюро по продаже зерна. Предполагалось провести реформу налоговой системы: ввести дополнительные налоги для монополий и на крупные состояния и за счет этого снизить налогообложение трудящихся.

В выступлении по радио Морис Торез заявил о готовности коммунистов во имя свободы протянуть руку всем патриотам (даже членам «Боевых крестов»), которым дороги мир и независимость Франции. Такой курс получил название «политики протянутой руки».

***

На парламентских выборах весной 1936 г. Народный фронт одержал победу. Главой правительства стал лидер социалистов Леон Блюм - выходец из богатой еврейской семьи, начинавший как литературный критик.

Сразу возникли осложнения. Вдохновленные успехом левых, рабочие развернули широкое забастовочное движение, при этом не редки были случаи захвата предприятий: их работники заявляли, что не уйдут из цехов до тех пор, пока хозяева не пойдут на уступки. Среди предпринимателей и вообще богатой буржуазии началась паника: многие были уверены, что рабочие действуют по указке Коминтерна и готовы приступить к революционному захвату власти (хотя те политических требований, как правило, не выдвигали).

Блюм спешил успокоить буржуазию, заявляя, что об изменении социального строя в программе Народного фронта нет и речи. Он организовал встречу представителей предпринимателей и профсоюзов - первые переговоры такого рода на национальному уровне. Договорились, что заработная плата будет увеличена на 7-15%, а самым низкооплачиваемым - в 2-3 раза. Были поставлены вопросы о сокращении продолжительности рабочей недели до 40 часов, о ежегодных оплачиваемых отпусках и о порядке разработки и принятия коллективных договоров.

Правительство Народного фронта приступило к законодательной деятельности. Были запрещены фашистские лиги и военизированные организации. Другой закон объявлял амнистию политическим заключенным, в том числе тем, кто был осужден за участие в схватках с фашистами.

Важнейшее значение имели социальные законы - они решали вопросы, затронутые на встрече предпринимателей с руководством профсоюзов. Рабочая неделя сокращалась до 40 часов без уменьшения заработной платы. В зависимости от содержания коллективного договора, она состояла теперь или из пяти восьмичасовых дней при двух выходных, или из пяти семичасовых и сокращенного рабочего дня в субботу при одном выходном.

Рабочим впервые гарантировался двухнедельный оплачиваемый отпуск за счет предприятия, вдобавок отпускники вдвое меньше платили за проезд. Сейчас нам трудно представить себе, как это новшество повлияло на самосознание трудящихся. Теперь они могли позволить себе отдохнуть у моря - на знаменитом Лазурном берегу, на альпийских курортах - там, куда раньше имели доступ только люди состоятельные. Было создано специальное министерство отдыха и спорта, которое занималось организацией туристских маршрутов и экскурсий, строило оздоровительные и спортивные лагеря.

Для безработных устраивались общественные работы. Были отсрочены выплаты задолженностей в промышленности, торговле и сельском хозяйстве. Мелким торговцам и предпринимателям предоставлялись льготные кредиты. Крестьяне получили возможность продавать урожай по твердым ценам через Национальное зерновое бюро.

Все дети до 14 лет должны были посещать школу. Создавались многочисленные дома культуры, рабочие театры, самодеятельные оркестры - им оказывали помощь профессиональные артисты, художники и другие деятели культуры.

Французский банк был поставлен под контроль государства. Были полностью национализированы железные дороги и 11 крупнейших военных предприятий.

Социальные законы частично распространялись на колониальные владения. Их население получило свободу слова, печати, собраний.

Полные энтузиазма, французы почти каждую неделю выходили на многочисленные митинги Народного фронта. Один из их участников вспоминает: «Все эти огромные собрания проходили в атмосфере радостного возбуждения, о которой не забыли те, кто на них присутствовал. Играл аккордеон. Люди стояли плечом к плечу. Они пели песни, в которых звучали любовь, надежда и радость жизни».

Энтузиазм охватил и многих представителей творческой интеллигенции. В литературе, на сцене и на экране, в произведениях изобразительного искусства много внимания уделялось большим и малым социальным проблемам, жизни и внутреннему миру простых людей. Можно назвать имена Луи Арагона, Ромена Роллана, Андре Мальро (мы о них уже говорили как о тесно связанных с компартией), Пабло Пикассо (написавшего в 1937 г. знаменитую «Гернику»), деятелей кино, создавших реалистическую школу: Рене Клера, Жана Ренуара, Марселя Карне, Жана Габена.

***

Первые серьезные противоречия в Народном фронте были связаны с отношением к гражданской войне в Испании.

В феврале 1936 г. на парламентских выборах там тоже победил Народный фронт, объединивший социалистов, коммунистов, республиканцев и другие левые партии и организации. К ним примыкали анархисты и автономистские группировки (каталонская, баскская). Но в июле того же грда начался фашистский (или, правильнее сказать, правонационалистический) мятеж во главе с генералом Франко.

Италия и Германия сначала ограничивались снабжением франкистов оружием и отправкой военных инструкторов, потом стали перебрасывать в Испанию воинские части.

Коммунисты считали, что испанским республиканцам надо оказать самую широкую поддержку. Но правительство Блюма не пошло на это: после консультаций с английским кабинетом оно заявило, что будет проводить политику невмешательства. Руководство компартии публично охарактеризовало ее как «постыдное невмешательство». В Испанию отправилось сражаться в интербригадах более восьми тысячи французов, три тысячи из них погибли в боях.

Другим источником напряженности внутри Народного фронта стало отношение к деятельности правоэкстремистских группировок. По закону о запрещении фашистских лиг однозначно подлежали ликвидации их военизированные формирования, но касательно политической деятельности вообще была некоторая неоднозначность. И лиги продолжали существовать на тех же основаниях, что и политические партии, изменив только свои названия. «Боевые кресты» стали «Французской социальной партией», «Патриотическая молодежь» - «Республиканской национальной и социальной партией» и так далее. «Аксьон франсез» вообще ограничилась заявлением о роспуске военизированных групп, а ее печатный орган выходил, как ни в чем не бывало.

В марте 1937 г. «Французская социальная партия» затеяла с разрешения властей митинг в пролетарском предместье Парижа Кли-ши - вотчине коммунистов и социалистов. Антифашисты вышли на демонстрацию протеста, начались схватки с участниками митинга и полицией. В результате пять демонстрантов было убито, более двухсот ранено.

Руководство компартии выразило свое возмущение, но правительство Блюма придерживалось иной точки зрения: «Франция хо* NN 787 ИИ- « чет свободы для всех граждан, уважающих ее законы». Подразумевалось, что и для членов фашистских лиг - тоже.

Еще одной областью противоречий стала социально-экономическая политика правительства. Принятые законы существенно улучшили положение трудящихся, но и привели к росту бюджетного дефицита. А крупная буржуазия действовала методами, уже проверенными во время правления Картеля левых: уклонялась от уплаты налогов, устраивала «бегство капиталов» за границу. Коммунисты требовали установить для богачей чрезвычайные налоги и ввести жесткий финансовый контроль, но социалисты и радикалы были против. В феврале 1937 г. Блюм заявил, что в осуществлении программы Народного фронта «требуется передышка». По этому поводу развернулась резкая дискуссия, в ходе которой глава радикалов Даладье заявил, что все эти социальные реформы - главная причина ухудшения экономического положения страны.

В июне 1937 г. правительство представило план оздоровления финансов: налоги увеличивались и для трудящихся, и для крупного капитала. Но сенат план отверг, а Блюм не захотел проходить через процедуру голосования доверия правительству в палате депутатов и подал в отставку.

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Пост премьера занял один из лидеров радикалов Камиль Шотан. Его правительство сразу же стало отходить от программы Народного фронта. Оно отменило 40-часовую рабочую неделю, мотивируя это необходимостью укрепления национальной обороны. Было решено привлекать силы полиции в случае захватов забастовщиками предприятий.

Международная обстановка становилась все сложнее. В октябре 1936 г. возникла ось «Берлин - Рим»: Германия и Италия подписали «антикоминтерновский пакт». Направлен он был, разумеется, в первую очередь против СССР, но поводы для тревоги появились и у многих других. Особенно после того, как к пакту присоединилась Япония, и ось стала гораздо длиннее - настолько, что вплотную приблизилась к французским владениям в Индокитае.

В марте 1938 г. Германия совершила деяние поконкретнее: произвела «аншлюс», то есть присоединение Австрии. Фашистская агентура давно уже работала на «родине фюрера», создавая там пятую колонну Германии. Когда немецкие войска вступили на ее территорию, сопротивления они не встретили. Австрия получила статус одной из германских земель. Это было еще одним грубейшим нарушением Версальского договора, но Франция в надежде на лучшее предпочла встать на позицию «умиротворения» агрессора.

Очередной жертвой гитлеровского аппетита стала Чехословакия. К тому времени во главе французского правительства опять встал радикал Даладье. Теперь он занимал выраженную правую позицию. Проведя во внутренней жизни страны несколько мер в интересах крупной буржуазии (что та оценила, вернув свои капиталы в национальную экономику), на внешней арене он продолжил линию «умиротворения», что предрешило судьбу Чехословакии.

События разворачивались следующим образом. В Судетской области Чехословакии проживало значительное немецкое национальное меньшинство. Оно считало себя утесненным - возможно, небезосновательно. Чехи давно уже не испытывали симпатий к немцам - стоит вспомнить хотя бы такое убедительное свидетельство, как «Похождения бравого солдата Швейка». Но вряд ли судетские немцы находились в явно неравноправном положении - не тот народ, чтобы такое допустить. Как бы то ни было, Гитлер потребовал отдать ему Судет-скую область. Чехословацкое правительство удовлетворить такое наглое притязание отказалось, Германия подтянула к границе войска.

Советский Союз заявил, что готов оказать Чехословакии помощь в соответствии с существующим между двумя странами договором. Но президент Бенеш на этом не настаивал - очевидно, восточный союзник тоже внушал ему опасения. Тем временем судетские немцы, среди которых было много фашистов, подняли фактический мятеж, громя жилища чехов и выживая их из области.

Руководители Англии и Франции решили попытаться уладить дело миром. Но инициатором встречи в верхах выступили не они, а Муссолини. 28 сентября 1938 г. в Мюнхене собрались премьер-министр Великобритании Чемберлен, глава правительства Франции Даладье, германский фюрер (он же канцлер) Гитлер и итальянский дуче Муссолини. Чехословацких представителей, образно говоря, попросили обождать в прихожей.

Но вскоре удостоили вниманием: известили, что их страна должна проявить благоразумие и передать Германии то, что она требует. А еще поделиться с Польшей и Венгрией - те тоже выказали заинтересованность, почувствовав легкую поживу. В обмен на это высокие договорившиеся стороны обещали гарантировать новые границы Чехословакии.

Даладье в Париже, Чемберлена в Лондоне ждала восторженная встреча - как избавителей человечества от угрозы новой войны. i NN 789 НИ *

В декабре 1938 г. министр иностранных дел Германии Риббентроп во время визита в Париж подписал со своим французским коллегой Бонне декларацию, в которой говорилось, что «между странами не имеется больше никаких нерешенных вопросов территориального характера». Аналогичный англо-германский документ еще в сентябре подписали Чемберлен и Гитлер.

Но Риббентроп и Бонне провели еще и секретные переговоры. Немецкий министр поставил вопрос о дальнейших переделах границ в Восточной Европе и о том, что у Германии имеются еще и колониальные аппетиты. По поводу востока Европы француз заверил, что после Мюнхенского соглашения и гарантий, данных урезанной Чехословакии, у его страны там никаких интересов больше нет. Что же касается колоний - ничем пока помочь не можем.

Вскоре Германия показала, что такое ее восточноевропейские планы и каково верить Гитлеру. Он окончательно разделался с чехословацким государством: Словакия стала немецким сателлитом, а Чехия была объявлена «протекторатом Богемией и Моравией» и целиком перешла в распоряжение Германии (а это был один из наиболее промыш-ленно развитых районов Европы). Затем у Литвы был отобран порт Мемель (Клайпеда) с областью - это обосновывалось тем, что до Первой мировой войны он входил в состав Германской империи. С Румынией был заключен торговый договор, по которому она фактически предоставляла в распоряжение Германии все свои экономические ресурсы (главное - нефть из месторождений Плоешти).

В Испании пали Мадрид и Барселона, и остатки республиканцев - кому повезло - перешли на французскую территорию. Где их встретили неласково - отправили в лагеря для интернированных.

* NN 790 *

Одновременно Италия оккупировала Албанию и заявила о своих претензиях на подчиненный Франции Тунис и, более того, на французские земли: Корсику (родину Наполеона) и Савойю (которую Пьемонт несколько десятилетий тому назад передал Франции в благодарность за помощь в объединении Италии).

Появились разведданные, что Германия готовит нападение на Польшу. Был подписан польско-французский секретный военный протокол, по которому в случае германской агрессии Франция должна была поддержать Польшу всеми своими силами. Узнав об этом, Германия и Италия заключили «стальной пакт» - договор о совместном ведении войны против кого бы то ни было.

***

Западные демократии отдавали себе отчет в том, что в случае новой большой войны им грозит та же опасность, что и в Первую мировую: английская сухопутная армия невелика, нарастить ее численность - потребует времени, а пока это произойдет - французским вооруженным силам трудно будет противостоять вермахту. Нужен был союз с крупной континентальной державой, и опять встал вопрос о взаимоотношениях с СССР.

Начались переговоры, принявшие конкретный характер: летом 1939 г. в Москве собрались военные представители СССР, Англии и Франции. Но сразу же возникло труднопреодолимое препятствие: польское и румынское правительства, когда их запросили о возможности прохода через их территории советских войск, ответили отказом - они опасались, что русские пройдут, но не уйдут (поляки до последнего своего часа очень скептически смотрели и на военную мощь СССР: один из их высших генералов отозвался о Красной Армии, что «это не армия, а сброд»). В вопросе о размерах вооруженных сил, которые готовы будут выставить предполагаемые союзники, Англия и Франция называли количество дивизий на порядок меньше, чем СССР. Дискуссия затягивалась, и у Сталина сложилось впечатление, что хитрые буржуи просто тянут время, дожидаясь, пока Германия и Россия столкнутся лбами.

Германия выступила со своими секретными инициативами. Великобритании была предложена гарантия неприкосновенности ее империи. Параллельно Риббентроп обратился к советскому посланнику в Берлине: «Противоречий между нашими странами нет на всем пространстве от Балтийского моря до Черного. По всем вопросам можно договориться».

*-= NN 791 НИ *

И советское правительство, поразмыслив, сочло возможным заключить с Германией договор. Это был выбор меньшего из зол. У Москвы сильно было понимание того, что с фашистами рано или поздно все равно придется воевать. Но если это произойдет немедленно - обстановка хуже некуда. На союз с демократическим Западом, как становилось все очевиднее, рассчитывать не стоит, а на Дальнем Востоке уже были серьезные конфликты с немецким союзником Японией (при Хасане и Халхин-Голе) - так что грозит война на два фронта.

Риббентропа с почетом встретили в Москве 23 августа 1939 г. Итогом его визита стало подписание пакта о ненападении и знаменитых секретных протоколов к нему. Бог им судья, кремлевским правителям: мы можем лишь догадываться, как виделось им то, что творилось в окружающем их мире. Но то, что происходящее дышало смертельной угрозой, очевидно и нам - тем более было очевидно им.

Участь Польши была предрешена, так же как и участь прибалтийских стран. Узнав об этом договоре, Франция объявила мобилизацию - теперь война с Германией была практически неизбежна.

Французская компартия оказалась под ударом и правительства, и общественного мнения. Прозвучали обвинения в государственной измене. Были запрещены коммунистические газеты, всякие отношения с ФКП прекратили социалистическая партия и ВКТ - хотя коммунисты не давали пока повода усомниться в их патриотизме.

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

В конце августа группа немецких диверсантов, переодетых в польскую форму, имитировала захват радиостанции в германском городке Гляйвице, откуда прозвучало в эфире провокационное заявление. Так Гитлер обеспечил себе повод для вторжения.

Нападение на Польшу было совершено 1 сентября 1939 г. Англия и Франция заявили, что остаются верны своему обязательству защитить польское государство. Вторая мировая война началась.

Но поначалу это была какая-то странная война - ее так и назвали. Пока вермахт крушил неспособные противостоять ему польские части, на западном фронте царило почти полное затишье. А ведь там ПО английским и французским дивизиям противостояли только 23 германские.

В середине сентября в соответствии с одной из секретных статей советско-германского пакта Красная Армия вступила на принадлежавшие тогда Польше земли Западной Украины и Западной Белорус сии - как потом говорилось в советских учебниках, «чтобы защитить братские народы от фашистской оккупации».

С Польшей было покончено меньше чем за месяц - в конце сентября после мужественной, но безнадежной обороны пала Варшава. Германия и СССР заключили новый договор - «О дружбе и границе». Рубеж между ними прошел по «линии Керзона», предложенной еще в 1920 г. британским министром иностранных дел лордом Керзоном в качестве линии разграничения Польши и Советской России. В качестве зоны ближайших советских интересов были признаны Финляндия, страны Прибалтики и Бессарабия. Дружба же выразилась в договоренности о необыкновенно широких экономических связях двух держав.

Литва, Латвия и Эстония вынуждены были подчиниться советским требованиям и вскоре стали союзными республиками СССР. Не.встретив сопротивления румынской армии, советские войска заняли Бессарабию. Лишь Финляндия проявила твердость и ради сохранения своей независимости вступила в войну с Советским Союзом, получившую название Зимней (ноябрь 1939- март 1940 гг.). Лига Наций немедленно исключила СССР из своих рядов как агрессора. Англия и Франция собрались было перебросить в помощь финнам свои контингенты, но к весне 1940 г. Красная Армия ценой большой крови пробила наконец «линию Маннергейма», и 12 марта 1940 г. между Финляндией и СССР был заключен мирный договор. К Стране Советов отошли Карельский перешеек с Выборгом и земли к западу от Ладоги.

***

Спустя несколько дней после нападения Германии на Польшу руководство французской компартии получило новые инструкции от Коминтерна: относиться к начавшейся войне как к войне империалистической с обеих сторон. К этому времени депутаты-коммунисты успели проголосовать вместе с другими партиями за военные кредиты, в обращении ФКП к нации говорилось о необходимости «все пустить в ход, чтобы обеспечить поражение гитлеровского агрессора». Теперь же Сталин и Димитров требовали от партии проведения прямо противоположной линии: и она, и компартии других западных стран должны были «решительно выступать против своих правительств, против войны; потому что сейчас в повестке дня не война с фашизмом, а война с капитализмом». ФКП оказалась в положении не только двусмысленном, но и опасном: обвинения в государствен-г ной измене выглядели вполне обоснованно, тем более что руководство партии действительно сделало несколько заявлений в соответствии с коминтерновской инструкцией.

29 сентября вышел указ правительства о запрете ФКП и других организаций, «фактически контролируемых III Интернационалом». Начались аресты. Депутаты-коммунисты были выведены из парламента и отданы под суд, который приговорил их к тюремному заключению. Морис Торез, мобилизованный в армию, и несколько его товарищей сумели пробраться в Бельгию, а оттуда в СССР.

Партия ушла в подполье. К концу года было арестовано уже около 15 тысяч коммунистов, а в апреле 1940 г. вышел декрет, по которому «коммунистическая деятельность» считалась предательской и могла повлечь наказание вплоть до смертной казни.

***

Франции пришлось горько пожалеть, что «коротка кольчужка», то есть «линия Мажино». 10 мая 1940 г. «странная война» закончилась, вермахт нанес мощный удар в обход линии, - через Бельгию, Люксембург и Голландию. Вопрос о нейтралитете малых стран волновал германское руководство еще меньше, чем в августе 1914 г. Их армии были разбиты в считанные дни и капитулировали, понеся немалые потери.

Вскрылась еще одна судьбоносная ошибка французского генштаба: он полагал, что эта война, как и предыдущая, будет по преимуществу позиционной. Первый, «странный» ее этап вроде бы подтверждал правоту генералов, а опыт польской кампании вермахта они всерьез не восприняли. Но теперь им пришлось узнать, что такое «блицкриг»: немцы ввели в бой массированные танковые соединения, которые быстро прорывали фронт и устремлялись в глубокий тыл, стараясь по возможности взять противника в клещи. Впрочем, на вооружении у французской армии было не меньше танков, чем у немецкой - но они использовались разрозненно, как средство поддержки пехоты, да и по качеству уступали вражеским.

Еще одна стратегическая ошибка англо-французского командования, уже по ходу боевых действий. Оно сочло удар через Бельгию за основной и спешно направило туда лучшие резервные части. Немцы же осуществили главный прорыв в районе злополучного Седана, как раз там, где заканчивалась «линия Мажино».

Войска союзников на западном участке оказались отрезанными стремительным фланговым маневром подвижных немецких соединений, вышедших к Атлантическому побережью. Лишь благода*- -^Н 794 ИИ * ря упорному сопротивлению французских частей в районе Дюнкерка противника удалось приостановить. Английские военные власти использовали для спасения своей армии не только боевые корабли - были реквизированы все гражданские суда, вплоть до прогулочных яхт. Моряки действовали самоотверженно, совершая по несколько рейсов в день под непрерывными налетами люфтваффе. Английская авиация, как могла, прикрывала флот и наземные силы. И случилось «чудо Дюнкерка»: бросив все тяжелое вооружение, весь транспорт, понеся тяжелые потери на море, удалось тем не менее переправить через Ла-Манш почти все английские войска и немало французских (всего около 400 тысяч человек).

Оставшись в одиночестве, французская армия отступала повсюду. Дороги были забиты беженцами (ими стало до 10 миллионов человек), что сильно затрудняло отход. Наступающие немцы вели себя неуравновешенно: по воспоминаниям Антуана де Сент-Экзюпери, их танкисты то давили и косили пулеметным огнем обезумевших от ужаса мирных людей, то раздавали страдающим от зноя беженцам воду, явно выражая сочувствие. Пилоты люфтваффе перед моральным выбором не стояли: они обрушивали бомбы и на военных, и на гражданских.

Не осталась безучастной и Италия. Муссолини со свойственной ему беззлобно-циничной прямотой заявил, что ему приходится пролить кровь нескольких тысяч своих соотечественников, чтобы потом с чистой совестью принять участие в дележе добычи. 10 июня 1940 г. итальянские войска пересекли юго-восточную границу Франции - правда, большой славы не снискали.

Военная катастрофа становилась очевидной - если и удавалось организовать очаги сопротивления, немцы довольно быстро справлялись с ними. Все больше французских политиков и генералов склонялось к тому, что необходимо как можно скорее заключить перемирие, чтобы спасти остатки армии и избежать революционного взрыва - подобного тому, что последовал за поражением 1871 г. Среди сторонников капитуляции был и герой «верденской мясорубки» 1916 г. престарелый маршал Петен.

Французское правительство эвакуировалось из Парижа в Бордо. Вскоре главнокомандующий генерал Вейган объявил столицу «открытым городом» - этим противник ставился в известность, что французская армия не будет защищать свою столицу и по традициям войн город должен быть пощажен от разрушений. Чтобы оправдаться перед правительством за свое решение, Вейган направил ему лживое сообщение: будто в Париже произошел мятеж и доставленi *н 795 НИ? ный из Москвы Морис Торез уже обосновался в президентском дворце и взял на себя властные полномочия. Вскоре выяснилось, что это не более чем бесстыдное вранье, но события развивались так, что ничего уже нельзя было поделать. 14 июня немецкие войска прошли по Парижу торжественным маршем.

Через два дня, 16 июня во главе французского правительства встал 84-летний маршал Петен. Он сразу же обратился к Гитлеру с предложением начать мирные переговоры, но тот согласился лишь на перемирие.

Боевые действия прекратились. Они стоили французской армии не такого уж большого урона убитыми - 115 тысяч человек (немцы потеряли убитыми и пропавшими без вести около 46 тысяч, но это с учетом сражений еще и с армиями Англии, Бельгии, Голландии, Люксембурга). В плен же попало от 1,5 до 2 млн. французов, и многие из них не дожили до освобождения.

Делегации встретились в Компьенском лесу - там же, где 11 ноября 1918 г. у штабного вагона маршала Фоша было подписано перемирие, положившее конец Первой мировой войне и которым Германия фактически признавала свое поражение. Гитлер, не чуждый любви к исторической символике, для полноты картины приказал доставить из музея тот самый вагон и принял в нем капитуляцию французов. Реванш состоялся.

После этого фюрер ознакомился с достопримечательностями Парижа, почтил могилу Наполеона, поднялся на Эйфелеву башню и остался доволен увиденным.

***

По договору под действенным контролем правительства Пете-на оставалась примерно треть территории страны - области на ее юге и юго-востоке, а также колониальные владения (до них немцам все равно пока было не дотянуться - этого не позволил бы английский флот).

Правительство обосновалось в городке Виши - оно так и вошло в историю, как «правительство Виши», или просто «Виши». Ему было разрешено иметь небольшую «армию перемирия». Немецкому руководству представлялось, что, оставив французам хоть и сильно ограниченную, но государственность, оно сможет добиться лояльности побежденного народа.

На остальной части страны устанавливался оккупационный режим, французская администрация была полностью подконтрольна

* 796 НИ- *

германским военным властям. Эльзас и Лотарингия были фактически аннексированы Германией: жители, отказавшиеся принести присягу на верность Адольфу Гитлеру, были выселены оттуда. Пленные удерживались в лагерях «вплоть до заключения мира». Франция должна была постоянно выплачивать огромные «оккупационные платежи».

Перед своей капитуляцией французское правительство известило Лондон, что в безвыходной ситуации вынуждено вступить в сепаратные переговоры с врагом. Англичане, трезво оценивая обстановку, дали согласие - но при условии, что французский военный флот не будет передан немцам. Теперь у них появились серьезные опасения на этот счет. 3 июля 1940 г. мощная британская эскадра провела операцию, обоснованность которой и сегодня вызывает споры среди историков. Большой отряд французских кораблей был блокирован в гавани алжирского Орана. Французскому адмиралу был предъявлен ультиматум: или его эскадра присоединяется к английской и идет с ней в Канаду, или корабли должны быть затоплены. Ультиматум был отклонен, и тогда английский флот и морская авиация нанесли сокрушительный удар: в десятиминутной атаке все французские суда были потоплены или сильно повреждены, сотни моряков погибли. У многих французов этот разгром вызвал чувство негодования.

***

В «свободной», или «южной» зоне, оставленной правительству Виши, сложился авторитарный режим маршала Петена. Поначалу популярность Петена среди французов была довольно велика: хитрый лицемерный старик неплохо играл роль «вождя и отца народа», спасающего родину уже во второй раз (в первый - под Верденом). Это он прекратил бессмысленное сопротивление и добился от победителя вполне щадящих условий перемирия, сохранив тем самым достоинство Франции и дав ей надежды на будущее.

Собравшиеся в Виши депутаты Национального собрания подавляющим числом голосов уполномочили маршала на разработку новой конституции. Он был провозглашен главой государства, наделенным всей полнотой исполнительной и законодательной власти. На этом заседания французского парламента прекратились.

Петен на самом деле предпринимал меры, позволяющие говорить о социальной направленности его политики. Развернулись восстановительные работы, были увеличены пособия многодетным семьям, создавались условия для снижения безработицы, крестья* 797 Н? к нам предоставлялись льготные кредиты. Система профессионального обучения, внедренная правительством Виши, стала основой для национальных программ по подготовке кадров и в послевоенные годы. Петен несколько раз вступал в конфликты с германскими властями по поводу расширения полномочий его правительства и в «северной», оккупированной зоне. Маршала поддерживало руководство французской католической церкви. Ее глава заявил: «Петен - это Франция, и Франция - это Петен».

Но по сути правительство Виши было явно коллаборационистским - проводящим интересы захватчиков. Ведущие отрасли экономики работали на Германию - некоторые виды продукции отгружались туда полностью. Для немецкой армии, например, были очень важны поставки автомобилей заводов «Рено», значительная часть германской промышленности работала на французском сырье. Туда же, в Германию было отправлено на работу около миллиона молодых французов и француженок. Петен призывал их делать это добровольно, во исполнение патриотического долга: в обмен на их труд немцы обещали отпускать пленных французских солдат. 700 тысяч человек трудились на строительстве немецких укреплений внутри самой Франции.

Период относительного материального достатка закончился быстро. Продуктов питания, выдаваемых по карточкам, не хватало, люди начинали жить впроголодь. Расцвел черный рынок. За годы оккупации население страны сократилось на 3 млн. человек (с 41 до 38 млн.) - в основном за счет снижения рождаемости и увеличения смертности, особенно детской.

Правой рукой Петена стал вице-премьер Лаваль - человек, готовый на полное подчинение страны Германии. Опорой правительства Виши были профашистские группировки. Коммунистическая деятельность после нападения Германии на СССР стала караться смертью. Преследовались масоны, их ложи были запрещены. Газеты, радио попали под контроль цензуры. Начались преследования евреев, особенно тех, что не были уроженцами Франции: был создан комиссариат по еврейским вопросам, который занимался отправкой евреев в немецкие концлагеря и конфискацией «еврейских имуществ».

На предприятиях вводилась «корпоративная система», призванная обеспечить классовое сотрудничество - при этом забастовки запрещались. Промышленность контролировалась советами крупнейших предпринимателей и финансистов, в деревне во главе «сельскохозяйственных корпораций» стояли крупнейшие земельные собственники.

Встреча Гитлера с Петеном

В октябре 1940 г. во французском городе Монтуаре состоялась встреча Петена с Гитлером. Маршал не только согласился на тесное сотрудничество в области экономики, но и на то, чтобы рассмотреть планы совместных военных действий против Великобритании. Вскоре они были конкретизированы. Для немцев особенно были важны французские военно-воздушные базы в Сирии и военно-морская в Дакаре. Когда последней попытался овладеть британский флот, он встретил сильный отпор, организованный вишистскими колониальными властями Сенегала, и успеха не добился. Это была одна из немногих английских неудач на море в ту войну.

Когда развернулись сражения на советско-германском фронте, Виши организовало отправку туда добровольцев. Был создан «антибольшевистский легион», влившийся в состав вермахта. Французы из Эльзаса и Лотарингии призывались в немецкую армию в обязательном порядке. Из них погибло 50 тысяч человек - значительно больше, чем в движении Сопротивления по всей Франции.

В конце 1941 г., разгромив американский флот в Пирл-Харборе, в войну вступила Япония. Ее войска с боями захватили важные английские колониальные владения, в том числе Сингапур. Правительство Виши практически не препятствовало тому, чтобы японцы обосновались во французском Индокитае.

J 799 Ц? Z

За пределами страны борьбу за ее освобождение повела организация «Свободная Франция». Ее возглавил Шарль де Голль.

Великий государственный деятель родился в 1890 г. в Лилле в семье преподавателя философии. Основополагающее влияние на становление характера мальчика оказала его мать, урожденная Жанна Майо. Женщина волевая, она считала для себя унизительным в чем-нибудь соврать. Она была горячей патриоткой и рассказывала сыну, как, будучи десятилетней девочкой, рыдала, узнав о поражении родины во франко-прусской войне. По семейному преданию, она была из рода Арков - из того же, что и Жанна д'Арк.

Учился Шарль в парижском коллеже Непорочного Зачатия - в нем тогда преподавал его отец. Потом закончил основанную Наполеоном военную академию в Сен-Сире. Армейскую службу начал в чине младшего лейтенанта в пехотном полку, которым командовал будущий маршал Филипп Петен.

В Первую мировую войну молодому офицеру пришлось побывать в немецком плену. В лагере для пленных офицеров из разных стран он близко сошелся с будущим маршалом - Михаилом Тухачевским. Они давали друг другу уроки своего родного языка - трудно сказать, каким учеником оказался де Голль, но Тухачевский выучил французский неплохо. Впрочем, языковая практика продолжалась не очень долго. Порядки в лагере были довольно вольготные, офицеров под честное слово отпускали в соседний городок - и однажды русский узник сбежал.

После Первой мировой де Голлю довелось некоторое время поработать в составе миссии военных советников в польской армии. Когда началась советско-польская война 1920 г., Антанта стала поставлять полякам танки, и де Голль возглавил танковую часть. Она участвовала в боях с советскими войсками, одним из командующих которыми был его товарищ по несчастью Михаил Тухачевский. На родину де Голль вернулся с польским орденом Святого Вацлава.

Его быстро отметили как талантливого военного специалиста. Некоторое время он преподавал военную историю в своей альма-матер - академии в Сен-Сире, потом два года прослужил в штабе французских войск в Ливане. В 1931 г. был переведен в Верховный совет национальной обороны.

Де Голль напряженно размышлял над стратегией и тактикой предстоящей войны. Написал две книги, которые привлекли широ кое внимание и даже вызвали парламентскую дискуссию. Вопреки принятой высшим командованием доктрине позиционной войны, де Голль (теперь уже генерал) утверждал, что в грядущих сражениях решающее значение будет иметь мобильность войск: наличие в них танковых частей, сильной авиации, артиллерии на механизированной тяге.

Когда весной 1940 г. начались полномасштабные бои с германской армией, де Голль командовал танковой дивизией, которой выпало противостоять бронированному кулаку Гудериана. Но оставалось только досадовать, что к его мнению в свое время не прислушались: ничего не могла поделать не только его дивизия, но и вся французская армия вкупе с английской - они были организованы в соответствии с оборонными принципами.

Незадолго до капитуляции де Голль был назначен заместителем министра обороны и по согласованию с Уинстоном Черчиллем прибыл на английском самолете в Лондон - для координации действий двух стран. Но через несколько дней, после подписания перемирия, потребность в этом отпала. К своему бывшему полковому командиру генерал возвращаться не захотел - очевидно, догадывался, куда Петен поведет Францию.

Более того, 18 июня 1940 г. по лондонскому радио прозвучала обращенная ко всем французам знаменитая речь де Голля: проиграно сражение, война не проиграна, - она только начинается, и все его соотечественники должны принять в ней участие. «Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно погаснуть, и не погаснет».

Правительство Петена было в негодовании. Когда через несколько дней скончалась мать де Голля (она слышала речь своего сына и была горда за него), в местной газете появилось извещение о смерти «Жанны Майо» - фамилию «де Голль» вычеркнула цензура, она стала запретной.

Генерал де Голль встал во главе патриотического движения «Свободная Франция». Его ближайшей задачей было собрать в Англии вооруженную силу - всех, кого можно привлечь для продолжения борьбы, - и закрепиться в колониях.

С этой задачей генерал справился, администрация нескольких французских владений в Тропической Африке перешла на сторону «Свободной Франции». Летом 1941 г. ее части вместе с англичанами участвовали в успешных боях по освобождению Сирии и Ливана от войск Виши.

***

По своим личным качествам де Голль многим казался человеком замкнутым и высокомерным, недоброжелатели приписывали ему непомерное честолюбие. Так это' или не так - но он умел говорить с людьми, а его речи по лондонскому радио тайком слушала вся Франция. И он был верен заветам матери: считал, что служение родине должно быть смыслом его жизни. Его могучая воля, его упорство способствовали достижению поставленных целей.

Те, кто знал его ближе, могли видеть его с другой стороны. Шарль де Голль был однолюбом: всю жизнь прожил в мире и согласии с Ивон-ной Вондру, на которой женился в 1921 г. В своих письмах он неизменно величал ее «моя дорогая милая женушка». У них было трое детей. Третий ребенок, дочка Анна родилась со страшными генетическими отклонениями. Ее удалось спасти, но те недолгие годы, что были отпущены ей на земле, она вела полурастительное существование: не могла ходить, так и не научилась разговаривать. Кормить ее приходилось с ложечки протертой пищей - челюсти малышки едва шевелились.

Генерал больше всех заботился о малютке, когда мог, был рядом с ней, ухаживал, как сиделка. Когда на ее личике появлялась улыбка - радость родителей была велика. Летом они выезжали с дочкой в деревню, где специально купили домик и где ей становилось лучше.

* NN 802 НИ 5

Ими двигала не только любовь к несчастному дорогому существу. Супруги считали, что болезнь дочери - испытание для них от Бога, Он дает им возможность возвыситься душой, мужественно пройдя через горести и страдания. Слова де Голля: «Никогда нельзя забывать о величии страдания, о том, что страдание - это прежде всего урок».

***

Некоторое время «Свободная Франция» не имела структур в самой стране, действуя только за ее пределами. Первые организации движения Сопротивления появились самостоятельно в виде небольших подпольных групп, созданных представителями интеллигенции, офицерами, служащими, небогатыми предпринимателями. По своим политическим взглядам это были в основном социалисты, сторонники католических партий, националисты. Организации носили звучные имена: «Комба» («Борьба»), «Фран-Тирер» («Вольный стрелок»), «Либерасьон» («Освобождение»), «Резистанс» («Сопротивление»).

Положение коммунистов опять оказалось весьма запутанным. Морис Торез и другие руководители ФКП, согласовав свои действия с исполкомом Коминтерна, обратились к своим товарищам во Франции с обращением, в котором ставили им задачу «поддерживать и организовывать сопротивление масс против насилия, грабежей и произвола со стороны захватчиков». Но следом появился манифест, в котором говорилось о необходимости не упускать из вида перспективу национализации многих отраслей промышленности, банков, железнодорожного транспорта. Содержался призыв к борьбе за создание правительства, способного «освободить страну от цепей капиталистической эксплуатации и угнетения». С такими программными установками трудно было найти общий язык с другими течениями Сопротивления.

К тому же компартию изрядно дискредитировали руководители ее парижской организации во главе с секретарем ЦК ФКП Жаком Дюкло. После вступления немцев в Париж они завязали переговоры с оккупационными властями по поводу легальной деятельности коммунистической печати. Немцы отказали, Коминтерн от подобной инициативы сразу открестился, но слово - не воробей. Когда в мае 1941 г. из Москвы от руководства партии пришла новая директива, в которой говорилось, что де Голль - не враг, и что надо сотрудничать и с ним, и со всеми организациями Сопротивления - многие опасались иметь дело с коммунистами. * 8°з *

Долгое время деятельность групп Сопротивления заключалась в издании нелегальных листовок и газет (тираж которых был невелик), в устной агитации, в сборе разведданных. Вооруженная борьба почти не велась, и не только потому, что поначалу велико было доверие к Петену. Оккупанты, по преступной традиции германской военщины, за каждого своего убитого стали расстреливать по несколько десятков заложников-французов. Чтобы не давать повода для таких расправ, участники Сопротивления предпочитали ожидать освобождения извне. А такая перспектива представлялась нескорой - активную борьбу с Германией вела в то время только Великобритания, вооруженные силы которой вряд ли могли осуществить вторжение на континент.

***

Многое изменилось после того, как 22 июня 1941 г. Гитлер напал на Советский Союз, а в декабре Япония разбомбила американский флот в Пирл-Харборе и приступила к захватам британских владений на Дальнем Востоке и в Тихом океане - после чего Германия и Италия объявили войну США.

Сложилась антигитлеровская коалиция держав - СССР, Великобритании и Англии. Теперь и все ветви Сопротивления, от голлистов до коммунистов, могли и должны были действовать сообща. Еще летом 1941 г. по инициативе компартии был образован широкий Национальный фронт, организационный комитет которого возглавил физик, лауреат Нобелевской премии Фредерик Жолио-Кюри.

«Свободная Франция» начала переговоры с Москвой, и вскоре советское правительство заявило о признании генерала де Голля «руководителем всех свободных французов». На советско-германский фронт прибыла французская эскадрилья «Нормандия», переименованная потом в «Нормандию - Неман». Четыре ее летчика стали Героями Советского Союза.

Однако группы Сопротивления, даже коммунисты, к вооруженной борьбе переходить не спешили, по-прежнему опасаясь репрессий против мирного населения. Де Голль, чья «Свободная Франция» успела уже наладить контакты с некоторыми подпольными организациями, признавшими его руководство, тоже призвал «не убивать немцев» - после того, как получил сведения о массовых расстрелах.

Такая тактика получила название «аттантизма» - «выжидания». Ждали, когда Францию освободят американские и английские войска.

Но в 1942 г. «Свободная Франция» и английские спецслужбы начали доставку на континент оружия, средств связи и прочего необходимого для развертывания вооруженной борьбы снаряжения.

После того, как в Египте была отбита попытка продвижения итало-немецких войск к Суэцкому каналу, 8 ноября 1942 г. состоялась высадка союзников во французских североафриканских владениях - Алжире и Марокко.

Сопротивление войск Виши было недолгим. Их командование и колониальная администрация перешли на сторону США и Англии. На некоторое время у власти оказался командующий вишист-ским флотом адмирал Дарлан, который еще до начала вторжения союзников установил контакт с американцами. Но вскоре он был убит членом монархической организации, связанной с Сопротивлением. «Верховным комиссаром Франции в Северной Африке» стал генерал Жиро, также пользовавшийся доверием американцев (которые, в отличие от своих британских соратников, к де Голлю больших симпатий не питали. Жиро в известной степени противопоставлялся ими руководителю «Свободной Франции»).

Германия ответила на эту высадку оккупацией «свободной зоны» во Франции, начавшейся 11 ноября 1942 г. С одной стороны, надо было защитить средиземноморское побережье от возможного десанта, с другой - стала велика опасность перехода Сопротивления к активным действиям. К тому времени в мировой войне явно наступил перелом - вермахт не смог взять Сталинград, на Дальнем Востоке было остановлено продвижение японцев к Индии и Австралии.

«Армия перемирия» была разоружена, но захватить французские корабли, стоявшие в гавани Тулона, немцам не удалось - командующий эскадрой приказал затопить их, сославшись на давний приказ Дарлана.

Оккупанты арестовали и вывезли в Германию немало чиновников, политических и военных деятелей, подозреваемых ими в связях с Англией и США. Среди них - бывших премьеров Блюма, Рейно и Эррио, бывшего главнокомандующего Вейгана (памятного сообщением о воцарении Мориса Тореза). Кое-кому удалось перебраться в Алжир. Часть членов вишистского правительства подала в отставку.

Полномочия режима Петена были существенно урезаны. Законы могли теперь приниматься только с одобрения оккупационных властей, их согласие требовалось при назначении министров и высших чиновников. В правительстве едва ли не первую роль играл теперь ярый коллаборационист Лаваль, заявивший: «Я желаю победы Германии, потому что иначе большевизм победит всюду». -г

Была введена обязательная трудовая повинность. Мужчины от 19 до 50 лет и незамужние женщины от 21 до 35 лет могли быть направлены на работу в Германию. Основной силовой структурой стала военизированная милиция, которая вместе с оккупантами (в первую очередь с гестапо) повела борьбу с Сопротивлением.

Но разворачивалась партизанская борьба. Молодежь, спасаясь от угона в Германию, «уходила в маки» (маки - густые кустарники на Корсике, с давних пор служившие убежищем от полиции для беспокойных людей). «Макизары» нередко вливались в партизанские отряды.

Настала пора действенного объединения антифашистских сил. В мае 1943 г. образован Национальный совет Сопротивления (НСС), во главе которого встал представитель де Голля во Франции Жан Му-лен. В совет вошли 16 организаций, в том числе коммунистическая и социалистическая партии, Национальный фронт, ВКТ и христианские профсоюзы. На местах под руководством НСС стали создаваться комитеты освобождения.

Летом объединились основные силы за пределами Франции: генералы де Голль и Жиро договорились о создании Французского комитета национального освобождения (ФКНО), который фактически стал играть роль временного правительства в эмиграции. Вскоре властолюбивый де Голль сумел оттеснить Жиро от руководства и единолично возглавил комитет. Вооруженные отряды во Франции слились во Французские внутренние силы, признающие ФКНО в качестве своего верховного командования.

6 июня 1944 г. на нормандском побережье произошла долгожданная высадка союзных войск. В тот же день де Голль обратился из Лондона по радио ко всему населению Франции с призывом «сражаться всеми имеющимися в распоряжении средствами».

Немцы ожесточенно сопротивлялись, но брошенная против них мощь была поистине огромна. При необходимости на узкие участки фронта, намеченные для прорыва, союзное командование во главе с американским генералом Дуайтом Эзейнхауэром бросало многие сотни бомбардировщиков. При штурме города Кана, превращенного немцами в ключевой узел обороны, шквал огня, обрушенный англо-американцами на неприятельские позиции, привел к многотысячным жертвам и среди французского гражданского населения.

15 августа был высажен еще один десант - в Марселе. Продвигаясь с запада и с юга, союзники часто ставили оккупантов в безвыходное положение, вынуждая их сдаваться. Вместе с английскими, американскими и канадскими войсками сражались вооруженные силы Временного правительства Французской Республики - так теперь стал называться ФКНО.

По всей стране французы брались за оружие. Общая численность партизанских отрядов возросла до 500 тысяч бойцов. В сорока отрядах, состоящих из бежавших советских военнопленных, сражалось 4 тысячи человек. В рядах Сопротивления было немало русских эмигрантов и их детей.

Писатель Антуан де Септ-Экзюпери - военный летчик.

Н 807 И*

Немцы привычно чинили расправы. Над захваченными борцами Сопротивления суд был коротким. Французскую коммунистическую партию стали называть «партией расстрелянных». Символом фашистского зверства стало название городка Орадур в центральной Франции. Когда в его окрестностях партизаны за«L хватили двух офицеров из дивизии «Дас райх» - эсэсовцы расправились с беззащитными жителями. 170 мужчин было расстреляно, а 460 женщин и детей загнали в церковь и заживо сожгли.

В начале августа 1944 г. союзные войска начали наступление на Париж. Жители французской столицы поднялись на восстание, и здесь сказалось своеобразие политической обстановки того времени. Многие лидеры Сопротивления побаивались, что коммунисты воспользуются моментом и на гребне всенародной борьбы попытаются прийти к власти. Этого опасался и де Голль: как бы компартия не сумела «встать во главе восстания, наподобие своеобразной коммуны». Поэтому руководители Сопротивления порою медлили с выступлением, дожидались, чтобы союзные войска подошли ближе и в случае непредсказуемого развития событий успели установить власть своей военной администрации.

Так случилось и в Париже. Когда началось народное восстание, представители Временного правительства без ведома НСС вошли в контакт с немецким командованием и договорились о перемирии. Но руководители восстания не признали его и продолжали атаковать оккупантов. Вскоре была освобождена значительная часть города.

Вечером 24 августа 1944 г. зазвонили колокола парижских церквей. В столицу вступила французская бронетанковая бригада генерала Леклерка. На следующее утро он и командующий внутренними силами парижского района коммунист полковник Роль-Танги приняли капитуляцию немецкого гарнизона. Через несколько часов в Париж прибыл де Голль и возглавил торжественное шествие победителей. Париж ликовал, ликовала Франция.

К середине сентября 1944 г. была освобождена почти вся территория страны, кроме Эльзаса и Лотарингии. Эти области с необыкновенно переменчивой исторической судьбой окончательно воссоединились с матерью-Францией в декабре. Временное правительство во главе с де Голлем получило всю полноту власти, и в этом правительстве впервые были коммунисты.

Не хочется об этом говорить, но что было, то было. Среди эйфории всенародного ликования наблюдались сцены неприглядные - во всяком случае, с нашей временной дистанции. Многие девушки подверглись жестоким унижениям «за шашни с немцами» - их стригли наголо и водили по всему городу под плевками толпы. И такие эксцессы, и немалое число других случаев самосуда зачастую были следствием сведения личных счетов. Если разобраться, немцы владели Францией четыре года, и не все догадывались, что они не задержатся здесь намного дольше. В общественном сознании французов той драматической поры война не была единой Второй мировой: была война 1940 г., потом была война 1944 г. Людям надо было как-то устраиваться, как-то выживать. И если по совести - значительная часть даже творческой интеллигенции вела себя в отношениях с оккупантами, скажем так, - спорно. Но не будем никого осуждать. Не всем же дано быть такими мужественными людьми, как Пабло Пикассо. Когда немецкий генерал, рассматривавший его «Гернику» (картину, передающую ужас разрушения испанского города фашистской авиацией), спросил: «Это вы сделали?» - великий Пабло ответил: «Нет, это вы сделали».

Вспомним и о том, что режим оккупации был хоть и жесткий, но далеко не тот, что унес миллионы жизней наших соотечественников.

Примечательна судьба замечательного французского историка Марка Блока (1886-1944 гг.), еврея по национальности. В 1940 г. он сражался на фронте. Первое время оккупации преподавал в Сорбонне, потом перебрался за океан, в США, где тоже читал лекции. Вернувшись во Францию, продолжил свою профессорскую деятельность. В конце концов жизнь его оборвалась трагически: Марк Блок был расстрелян как активный борец Сопротивления.

***

В конце войны Франция оказалась равноправной среди других держав-победительниц. Она заплатила за это немалыми страданиями и немалой кровью: на полях сражений с фашистами, в плену, в рядах движения Сопротивления погибло более 200 тысяч французов. Это не считая жертв среди мирного населения, и не говоря уже о демографических потерях - мы знаем, что население страны сократилось на три миллиона.

Французские представители принимали капитуляцию и от Германии, и от Японии. Франции была отведена зона оккупации в Германии. Она стала соучредителем Организации Объединенных Наций и постоянным членом ее Совета Безопасности.

ЧЕТВЕРТАЯ РЕСПУБЛИКА

Нельзя сказать, что Франция находилась в полуразрушенном состоянии, но упадок был повсюду. Промышленное производство составляло лишь 38% от довоенного, сельскохозяйственное - не более 60%. Внешняя торговля замерла. Сохранялись карточки - а значит, и черный рынок, и спекуляция. Рабочие и служащие страдали от безработицы и от роста цен - в 6 раз по сравнению с 1939 г.! Шел отток населения из городов в деревню.

Обострялась ситуация в колониальной империи, особенно в Индокитае, где несколько лет французскую администрацию «замещали» японские оккупанты. Во Вьетнаме в августе 1945 г. победила революция и к власти пришли коммунисты во главе со своим великим лидером Хо Ши Мином. В других странах Французского Индокитая - Лаосе и Камбодже развертывалась вооруженная борьба против колонизаторов. Неспокойно было и в подмандатных Сирии и Ливане - происходили столкновения местного населения с властями.

Послевоенный период во Франции был назван «временным режимом» - хотя бы уже потому, что у власти находилось Временное правительство де Голля. Помимо решения сложных социально-экономических проблем, на его долю выпала суровая обязанность покарать предателей и очистить государственный аппарат от их приспешников. 39 тысяч человек было приговорено к тюремному заключению, 2 тысячи к смертной казни. Среди расстрелянных был вишистский премьер Лаваль. Смертный приговор был вынесен и Петену, но де Голль своим указом помиловал своего бывшего отца-командира: расстрел был заменен пожизненным заключением. Как-никак, он был «спасителем отечества» под Верденом, и ему было уже 89. Маршал скончался в 1951 г. К пожизненному заключению был приговорен и глава «Аксьон франсез» Моррас. Бывшему руководителю «Боевых крестов» де ля Року тюрьмы избежать удалось - во время освобождения Франции он сотрудничал с союзниками. Но он умер своею смертью в победном 1945 г.

Программа действий правительства была вполне демократична. В ней значились повышение жизненного уровня трудящихся, обеспечение их участия в управлении производством. Намечалась национализация крупнейших банков, транспорта, ключевых отраслей промышленности. Многое было сделано: заработная плата возросла наполовину, семейные пособия - еще больше. Были национализированы пять банков, шахты, торговый флот, некоторые авиационные заводы и авиатранспортные компании. В государственную собственность перешел знаменитый автомобильный завод «Рено» - во время войны его владельцы слишком уж добросовестно удовлетворяли потребности оккупантов.

В своей внешней политике де Голль исходил из надежды на то, что Франции удастся стать «соединительным звеном между двумя мирами» - советским и англо-американским. Поэтому правительст во во стремилось развивать дружеские отношения со всеми державами-победительницами. Жителям колоний было обещано предоставление широких демократических прав, не только участие в местном управлении, но и представительство во французском парламенте.

В отношении Германии де Голль был строг: он считал, что угроза с ее стороны исчезнет только в случае «федерализации» страны, создания на ее территории нескольких фактически самостоятельных государств. Эльзас и Лотарингия вернулись во Францию, но генерал стоял еще и за присоединение Саара и левого берега Рейна. Германия должна была выплачивать репарации и обеспечивать поставки угля.

Произошли перемены во внутриполитической жизни. Умеренные либералы основали «Республиканскую партию свободы» (ПРЛ), стоявшую за отказ от национализации, за сохранение колониальной системы. Партия стояла на антикоммунистических позициях, декларируя необходимость не классовой борьбы, а классового сотрудничества.

Возникла и сразу стала влиятельной партия «Народно-республиканское движение» (МРП), в программе которой были отражены идеи «социального католицизма». Партия осуждала либеральную модель экономики и капитализм вообще, считая, что это именно он породил фашизм и привел к войне. В качестве основного средства для установления более справедливого общества МРП предлагала «реформу предприятий», смыслом которой была бы «ассоциация труда, руководства и капитала». Руководители партии были убежденными сторонниками кейнсианства, считая, что только государственное регулирование экономики посредством госзаказов, кредитов, изменения ставки учетного процента может обеспечить бескризисное развитие экономики. Во внешней политике МРП стояла за «Соединенные Штаты Европы» (лозунг, который резко порицал еще Владимир Ильич Ленин).

Возродилась традиционная Партия радикалов, которая хоть и несла в глазах многих французов ответственность за поражение 1940 г., но благодаря своему активному участию в Сопротивлении, а главное тому, что ее опять возглавили такие авторитетные политики, как Даладье и Эррио, снова стремилась выйти на первые роли.

Возросло влияние левых партий. Коммунистов стало втрое больше - 900 тыс. человек. ФКП заслужила народное доверие в первую очередь своим мужественным участием в Сопротивлении на самом ожесточенном этапе борьбы. Партия проводила взвешенную, конструктивную политику. Вместе с конфедерацией профсоюзов ВКТ она % NN 811 NN * включилась в «битву за производство», призывая рабочих по возможности отказываться от забастовок: «Сначала производить, а потом выдвигать требования».

По тем же причинам возросла популярность социалистической партии, ее численность достигла 350 тысяч человек. Усилилось внутрипартийное течение, стоящее за союз с коммунистами. Под его влиянием одно время даже стоял вопрос о слиянии двух партий.

***

Референдумы во Франции не проводились с 1879 г. Теперь, когда явно обозначилась потребность пересмотра конституции 1875 г., де Голль решил возродить традицию всенародных опросов. Тем более, что, как показывал исторический опыт, на них на заданный вопрос всегда следовал положительный ответ.

Для того, чтобы принять новую конституцию, нужно было созвать Учредительное собрание. Вопрос о необходимости его созыва и о пределах его прав и обязанностей и был вынесен на референдум. Де Голль как глава правительства предложил проект, по которому на Учредительное собрание на срок его деятельности возлагались полномочия не только по разработке конституции, но и по управлению страной: в области законодательства, принятия бюджета, определения состава правительства. Оно же назначало главу государства, сместить которого впоследствии можно было только после очень сложной процедуры. Генерал де Голль не сомневался, кто будет этим главой, и знал, что будет делать, обретя властные полномочия.

21 октября 1945 г. одновременно прошли и референдум об Учредительном собрании, и выборы в него. Впервые право голосовать и быть избранными получили женщины и военнослужащие, возрастной ценз был снижен до 20 лет. Референдум дал положительные ответы и по поводу необходимости принятия новой конституции, и по предложенным де Голлем полномочиям Учредительного собрания.

Компартия получила свыше четверти поданных голосов - более 5 млн. За нее голосовали не только рабочие и служащие, но и многие крестьяне и представители средних слоев. Почти так же успешно выступили МРП и социалисты. Результат правых был безрадостен - все вместе они собрали 3 млн. голосов. Радикалам достался всего 1 млн. - это был явный провал.

По предложению социалиста Леона Блюма, вернувшегося из немецкой тюрьмы, правительство было сформировано из представителей трех партий-победительниц: коммунистической, социалистиче ской и МРП, а во главе его встал де Голль. Генералу удалось ввести в кабинет и несколько своих беспартийных сторонников.

Но как только новые органы власти приступили к работе, произошло неожиданное. Имея в Учредительном собрании большинство, коммунисты и социалисты проголосовали за снижение в бюджете расходов на оборону. Де Голль вознегодовал. Его покоробило не столько само решение, сколько вмешательство собрания в текущие дела правительства - ведь бюджет еще не был даже представлен для обсуждения. Генерал имел право распустить Учредительное собрание, но не воспользовался им, а предпочел уйти в отставку - на целых 12 лет. Он не ушел из политики, отнюдь - но в правительстве его не видели очень долго. Его место сначала занял социалист Гуэн, потом лидер МРП Бидо.

Правительство проводило социально-экономические реформы в направлении, заданном Временным правительством. Госсектор был расширен и стал выпускать до 20% промышленной продукции. При национализации предприятий, владельцы которых сотрудничали с оккупантами, компенсация не выплачивалась. Значительно возросли зарплаты и пособия. Была создана единая система государственного страхования. Все лица наемного труда (кроме сельскохозяйственных рабочих) получили право на пенсию по достижению 65 лет и по инвалидности, на пособия по безработице и временной нетрудоспособности. На всех предприятиях с числом занятых свыше 50 создавались «комитеты предприятий» с участием наемных рабочих и служащих. Стали выдаваться государственные ссуды молодым крестьянам - на обзаведение хозяйством. Доля урожая, которую получали арендаторы земли - издольщики, была увеличена с 1/2 до 2/3.

***

Развернулась борьба вокруг проекта конституции. Французам даже пришлось переизбирать Учредительное собрание: ведущие партии не смогли договориться по вопросу, каким должен быть парламент - однопалатным или двухпалатным.

На следующем этапе дискуссия разгорелась по вопросу еще более принципиальному. В июне 1946 г. в городе Бойе де Голль выступил с речью, в которой выдвинул идею сильной президентской власти. Президент должен назначать всех министров, начиная с премьера, быть главнокомандующим вооруженными силами, определять внешнюю политику, при необходимости служить арбитром в сложных политических ситуациях, обладать правом распускать парламент.

Но на этот раз «голлизм не прошел» - Учредительное собрание предпочло вариант парламентской республики, при котором президент избирается собранием и выполняет функции скорее представительские, чем действенные. На референдуме большинство (хотя незначительное) проголосовавших одобрило этот проект.

В конституции 1946 г. вновь были подтверждены все демократические свободы, закрепленные за французским народом Декларацией прав человека в 1789 г. Провозглашались также права на труд, на отдых, на образование, на социальное обеспечение; равенство прав мужчины и женщины. Была заложена основа для проведения дальнейших глубоких преобразований: любое предприятие или имущество, становящееся монопольным, могло быть национализировано. Понятие «Французская империя» (колониальная) было заменено на «Французский союз». Франция обязалась никогда больше не прибегать к силовым захватам. Население колониальных и зависимых владений уравнивалось в правах и обязанностях с жителями метрополии.

Парламент состоял из двух палат: нижней - Национального собрания, обладающего правом издавать законы, и сената, наделенного правом эти законы приостанавливать и возвращать на дополнительное рассмотрение.

Ближайшее будущее показало, что деголлевская идея сильной президентской власти несла в себе положительное начало: в условиях постоянной борьбы партий избираемые парламентом кабинеты были очень недолговечны. За 12 лет их сменилось 24, некоторые просуществовали всего несколько дней.

Как бы там ни было, с принятием конституции 1946 г. Франция официально вступила в период Четвертой республики.

***

В мире шла «холодная война». Начало ее фактически провозгласил старинный недоброжелатель Страны Советов Уинстон Черчилль в своей знаменитой речи, произнесенной 5 марта 1946 г. в американском городе Фултоне в присутствии президента Трумэна. Английский премьер обвинил руководство СССР в тирании и непреходящих экспансионистских замыслах - военно-политических и идеологических, а коммунистические и подобные им партии всех стран объявил агентами Кремля. Прозвучал опасный призыв: противопоставить советской угрозе и коммунизму объединение свободолюбивых «народов, говорящих на английском языке». Разумеется, в первую очередь Англии и США, монопольно обладавших тогда ядерным оружием.

Советское руководство сразу дало достойный ответ, заклеймив «американо-английских поджигателей войны». Социалисты и прочие реформисты были восстановлены в статусе их продажных пособников. Обвинения выдвигались беспощадные: американские империалисты хотят поработить народы всего мира, «установить зверский фашистский режим не только в США, но и в других странах». Было образовано подобие недоброй памяти Коминтерна: «Информационное бюро коммунистических и рабочих партий» (Коминформ), которое стало идеологическим и руководящим центром в том числе и для ФКП.

Французские правящие круги тоже внесли свою лепту в конфронтацию: в декабре 1945 г. очередное недолговечное правительство, возглавляемое Блюмом (просуществовало всего месяц) успело развязать войну во Вьетнаме против коммунистов Хо Ши Мина, провозгласивших на севере страны Демократическую Республику Вьетнам (ДРВ). Война эта вскоре получила прозвище «грязной». Французский флот подверг бомбардировке многолюдные кварталы Хайфона, при этом погибло не менее 6 тысяч человек. В ответ солдаты Вьет-миня («Лиги независимости Вьетнама») и их сторонники перебили в Ханое 200 французов и других европейцев.

***

Апрель 1947 г. ознаменовался еще одной важной политической инициативой де Голля: он объявил о создании «Объединения французского народа» (РПФ). По сути, это была политическая партия. Но оказалось, что по понятиям де Голля и его «баронов голлизма» считать новообразование партией в традиционном смысле неверно. По их версии, это было «широкое народное объединение, созданное в соответствии с традициями Сопротивления». Его предназначением было стабилизировать ситуацию в стране в условиях, когда постоянные межпартийные свары «парализовали государство».

РПФ стояло, разумеется, за «сильную власть», а значит и за отмену конституции 1946 г. Оно ратовало за классовый мир путем дальнейшей «ассоциации труда и капитала», при этом считало необходимой активную борьбу с коммунизмом. Пропагандистские нападки на СССР и коммунистические партии заняли важное место в идеологической работе РПФ. Показательно, что важные посты в его руководстве заняли не только бывшие деятели Сопротивления, но и вишисты. Как бы не именовало себя РПФ, оно было скорее правой партией, а не чем-либо другим.

* 815 НИ *

Поводом для серьезных разногласий стал американский «план Маршалла», названный так по имени его автора - государственного секретаря США. Это был план экономической помощи европейским странам. Его целью была провозглашена борьба «против голода, бедности, отчаяния и хаоса». Почти все политические силы Франции восприняли «план Маршалла» как «акт величайшего великодушия». Против выступали только коммунисты. С подачи Коминформа они утверждали, что это «троянский конь американского империализма»: проглотил лакомую приманку - и ты на крючке.

План действительно не был проявлением елейного альтруизма богатого заокеанского дядюшки: он сопровождался определенными рекомендациями по упорядочению экономики, в том числе по принципиальной ее либерализации. Но подобная методическая нагрузка не носила тогда директивного характера - не то, что в наши дни. А Япония, облагодетельствованная на аналогичных условиях, совершила, как мы сами видели, «японское экономическое чудо». А еще мы долгое время были свидетелями, как беззаботно проедалась обильная «советская экономическая помощь развивающимся странам». Через какое-то время, в 1951 г. («план Маршалла» был принят в 1947 г.) американская благотворительность была обусловлена еще и военным сотрудничеством - но это было потом, «по ходу пьесы» - злой и невеселой. Тогда же кончилось тем, что восточноевропейские страны, входящие в советскую зону влияния, под нажимом Москвы план отвергли, а французские коммунисты на отечественной политической арене оказались в положении незавидном.

ФКП вошла в конфликт с другими политическими силами и в связи с мощными забастовками, прокатившимися по стране в 1947- 1948 гг. В ноябре 1947 г. сначала забастовал Марсель - поводом послужило повышение платы за проезд в общественном транспорте. Потом на протяжении двух недель по всей Франции работу оставило около 3 млн. человек. Кое-где, как в 30-е годы, захватывались заводы и шахты, происходили схватки с полицией и войсками. Кому надо (среди них - абсолютное большинство депутатов) сразу возвестили, что коммунисты устраивают мятеж по указке Москвы. Пресса и радио убеждали людей, что страна идет к гражданской войне и коммунистической диктатуре. Лидеры реформистских профсоюзов призвали рабочих прекратить забастовку - и после того, как была повышена зарплата, те так и поступили.

1948

1948

1948

Осенью 1948 г. подобное повторилось в шахтерских районах: там даже строились баррикады и раздавалась стрельба. Но «труду и капиталу» опять удалось договориться.

Все эти потрясения сыграли на руку не кому иному, как гол-листскому РПФ. Многим, как сладкий сон,виделась «сильная рука». Численность объединения достигла небывалой цифры - миллиона человек. На муниципальных выборах оно добилось большого успеха - собрало 38% голосов. И тут де Голль явно поспешил: ссылаясь на этот результат и на обстановку в стране, он потребовал роспуска Национального собрания и проведения досрочных выборов. Против него выступили не только коммунисты, но и все остальные, заговорившие о двойной опасности: «коммунизма и голлизма». Возникла коалиция «третьей силы», состоявшая из социалистов и центристов. Она и сформировала правительство, обойдясь без сторонников де Голля, даже беспартийных.

***

Во внешней политике Франция стала полностью ориентироваться на проамериканский блок. Не даром: за время действия «плана Маршалла» страна получила помощь в 3,2 млрд. долларов - по тем временам цифра огромная. Значительная ее часть пошла на развитие наиболее передовых отраслей. Но страна действительно попадала во все большую зависимость: об использовании предоставленных средств надо было давать отчет, а кроме того, в знак благодарности поставлять США дефицитные материалы и обеспечивать наиболее выгодные условия для американских капиталовложений.

В апреле 1949 г. 11 западных стран, в их числе Франция, США, Великобритания, Италия и Канада подписали Североатлантический пакт: возник блок НАТО, главенствующее положение в котором заняли, разумеется, США. При этом утверждалось, что пакт преследует исключительно оборонительные цели и будет служить «развитию мирных и дружественных международных отношений». Но все было ясно и без этого комментария. Советское правительство заявило, что «этот договор имеет агрессивный характер и направлен против СССР», а «холодная война» вступила в новую фазу.

Начало 50-х годов ознаменовалось войной в Корее, чуть было не приведшей мир к ядерному конфликту. Северная Корея (КНДР) при поддержке СССР и Китая напала на Южную, за ту вступились американцы, пославшие на полуостров большую армию (под флагом ООН - КНДР была осуждена как агрессор). Но в конце концов все остались при своих - за исключением огромного числа погибших. Франция участвовала в конфликте на стороне США, но чисто символически - в Корее побывал только один ее батальон.

У нее была своя большая война - в Индокитае. В Южном Вьетнаме колонизаторы образовали в 1949 г. правительство во главе с бывшим императором Бао-Даем (он отрекся от престола в 1945 г., после Августовской революции). Его государству была предоставлена независимость в составе Французского союза. Но с ДРВ (коммунистическим Северным Вьетнамом) по-прежнему велась «грязная война».

***

Западная Германия состояла из трех зон оккупации - американской, английской и французской. В 1949 г. здесь была образована Федеративная Республика Германии (ФРГ). В восточной советской зоне сразу же появилась Германская Демократическая Республика (ГДР). ФРГ была включена в процесс интеграции стран Западной Европы, на нее был распространен «план Маршалла».

В том же 1949 г. 10 западноевропейских стран, в том числе Франция, создали консультативные органы: межправительственный Европейский совет и Консультативную ассамблею, в которой были представлены парламенты этих стран.

Через год был сделан важный шаг к экономической интеграции. В мае 1950 г. по предложению французского министра иностранных дел Робера Шумана было учреждено Европейское объединение угля и стали (ЕОУС), в задачу которого входило обеспечение единого рыночного пространства для производства и сбыта этих продуктов. Англия отказалась войти в объединение, но шесть стран: Франция, ФРГ, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург подписали договор.

Одновременно была усилена антикоммунистическая пропаганда: из Советского Союза создавался образ потенциального врага. Само собой, удар наносился и по ФКП, которая активно выступала как против «грязной войны» во Вьетнаме, так и против угрозы глобальной ядерной войны - отстаивая идею всеобщего разоружения, «мира во всем мире».

При этом сменяющие друг друга правительства «третьей силы» проводили эффективную социальную политику: по новому закону о коллективных договорах была запрещена всякая дискриминация в оплате труда женщин и иностранцев, при возникновении на предприятиях конфликтных ситуаций предлагались согласительные процедуры, призванные не доводить дело до забастовок.

На научной основе устанавливался гарантированный государством минимум заработной платы: для этого учитывалось свыше 200 (впоследствии почти 300) статей расхода бюджета рабочего-холостяка. Он равнялся примерно половине средней месячной зарплаты.

В результате популярность левых партий и организаций стала снижаться. Вдвое уменьшилось число членов ФКП и ВКТ, почти втрое - социалистической партии.

***

После выборов в национальное собрание 1951 г., на которых левые понесли большие потери, был образован правоцентристский блок. Правительство возглавил независимый политик Эдуард Пине.

Правоцентристы продолжали войну в Индокитае, подавляли освободительное движение в Тунисе и Марокко, но в экономике они добились немалых успехов.

Цены почти не увеличивались, на некоторые продукты даже снижались. Объемы производства непрерывно росли и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Стабилизировался курс франка. Заговорили даже о «чуде Пине».

Эти люди не были традиционными либералами, видящими в государственном регулировании одно из главных зол. Французский капитализм стал государственно-корпоративным (для нас привычнее термин «государственно-монополистический»). С частнособственническим сосуществовал государственный сектор экономики, рыночные механизмы дополнялись государственным планированием («программированием»). Большие государственные вложения целенаправленно шли в электротехническую, угольную, сталелитейную, машиностроительную отрасли. В отличие от советской командно-административной сис- Строители (Леже) темы, французские государст венные планы носили не директивный, а рекомендательный характер. Обязательны они были только для государственного сектора, а с базовыми частными предприятиями заключались контракты, в соответствии с которыми они брали на себя обязательство придерживаться плановых ориентиров и заданий. Государство имело уже богатый опыт использования и других средств воздействия на производство и рынок: поставки частным предприятиям продукции госсектора (обычно добывающих отраслей) по фиксированным ценам, кредиты, налоговые льготы.

Одними из важнейших целевых задач были техническое перевооружение крупных предприятий, ускоренное развитие электроники, химической промышленности, самолетостроения и производства автомобилей.

Темпы роста составляли 5-6% в год. Тридцать послевоенных лет получили название «славного тридцатилетия» (1945-1975), причем основы стабильного развития экономики были заложены именно в годы Четвертой республики. К 1957 г. промышленное производство вдвое превысило довоенное. Стала широко применяться научная организация труда, методы поточного производства. На потребительский рынок во все большем количестве поступали такие товары, как автомобили, радиоприемники, холодильники, стиральные машины. В 1957 г. в личном пользовании французов было уже 3 млн. 700 тыс. автомобилей. Телевизоры имелись пока только у 6% семей, но динамика была обнадеживающей.

Повсюду виднелись башни подъемных кранов. Жилищное строительство велось широко, как никогда. Много возводилось домов с общедоступными квартирами - их строительство полностью или частично велось за счет государственных и муниципальных средств.

В деревне таких качественных перемен не наблюдалось, но и там трактор полностью заменил лошадь. Большинство районов было электрифицировано, применение химических удобрений и средств защиты растений стало обычным делом. Постоянно шел отток населения в города (это было явление, характерное для многих стран, в США, в Японии процесс шел еще интенсивнее). Но за счет того, что рост производительности труда во французской деревне опережал снижение числа занятых, на рынок поступало все больше продуктов сельского хозяйства.

Уровень безработицы во всех отраслях экономики был невелик, и люди могли со спокойной душой не откладывать на черный день каждый лишний франк, а предаваться страсти потребительства. Этому немало способствовала широко распространившаяся продажа товаров в кредит.

Что было особенно отрадно, после многих малоплодовитых десятилетий произошел «бэби-бум» - скачок рождаемости. К середине 50-х во Франции проживало уже 43 млн. человек (на 5 млн. больше, чем по окончанию войны).

Писатель и философ Альбер Камю Брижит Бардо

Культура той поры была такой многогранной, завораживающей и сложной, что говорить о ней совсем не будем. Экспрессионизм, «новый роман», «театр абсурда», абстракционизм, оп-арт, поп-арт… и, конечно же, вечно цветущий французский реализм. Вспомним имена Фернана Леже, Жана-Поля Сартра, Франсуазы Саган, Мориса Дрюо-на, Эрве Базена, Жерара Филиппа, Брижит Бардо. Вспомнили? Другие не менее великие имена и их творения сами всплывут в памяти.

***

Умер Сталин, и вскоре вновь стал актуален ленинский тезис о «мирном сосуществовании государств с различным общественным строем». Был распущен Коминформ, западные коммунисты избавились от строгого поводка.

В 1954 г. состоялось совещание министров иностранных дел СССР, США, Англии и Франции, на следующий год в Женеве ветре* NN 821 НИ 9 тились главы правительств этих держав. Начался длительный (и далеко не всегда успешный) процесс переговоров о снижении напряженности, о сокращении вооружений и запрете ядерного оружия.

Усиливалась борьба народов колониальных стран за свое освобождение. Франция продолжала вести затянувшуюся войну во Вьетнаме, уже стоившую ей 90 тысяч погибших в боях. Но в начале 1954 г. случилось фиаско - многочисленная французская армия была заперта Вьетминем в долине Дьенбьенфу, долгое время подвергалась непрерывному артиллерийскому обстрелу и наконец капитулировала. Более 7 тысяч солдат и офицеров было убито и ранено, 6 тысяч сдалось в плен.

В Париже главой правительства был поставлен левый радикал Мендес-Франс, стоявший за мир в Индокитае и за пересмотр отношений с другими заморскими владениями, вплоть до предоставления им независимости.

В июле 1954 г. в Женеве состоялось совещание министров иностранных дел СССР, США, Великобритании, Китая и Франции с участием представителей ДРВ, Южного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. Было подписано Женевское соглашение о прекращении войны в Индокитае. Франция выводила свои войска, во Вьетнаме устанавливалась линия разграничения по 17-й параллели. Предполагалось, что там бу* 822 НИ- 5 дут проведены свободные выборы. Они не состоялись, и 17-я параллель на двадцать лет стала границей между ДРВ и республикой Южный Вьетнам, а Соединенные Штаты получили возможность самим попытать боевого счастья в болотах и джунглях дельты Меконга.

Уладив индокитайские дела, Мендес-Франс вступил в переговоры с представителями Марокко и Туниса. Тунис получил широкую внутреннюю автономию. Но с Марокко аналогичного соглашения достигнуть не удалось: встали на дыбы французские ультраколониалисты, обвинившие правительство в «растранжиривании империи». А в ноябре 1954 г. началось восстание в Алжире. Пока что в отдаленных от крупных городов районах, куда были направлены войска и полицейские части. Разгоралась жестокая многолетняя война, стоившая огромных жертв алжирцам, но многое изменившая и в самой Франции.

Внутри западного мира произошли важные события. По Парижскому соглашению октября 1954 г. ФРГ стала членом Западноевропейского союза, а 9 мая 1955 г. была принята в НАТО (на десятилетие Победы!). Страна получила право иметь свою армию («бундесвер»), но отказывалась от обладания ядерным, химическим и бактериологическим оружием. Советский Союз ответил на это созданием Варшавского Договора, военного союза, объединившего большинство европейских социалистических стран, в том числе ГДР.

***

В январе 1956 г. состоялись выборы в национальное собрание. Они засвидетельствовали сдвиг общественного сознания влево. Хотя неожиданный успех выпал на долю «пужадистов» - сторонников «Союза защиты ремесленников и торговцев», основанного владельцем писчебумажного магазинчика Пьером Пужадом. Это был немного окультуренный вариант «черной сотни»: свой узкоклассовый интерес пужадисты видели в разрушении «налоговой Бастилии», а в более широком плане хаяли все подряд политические партии и вообще принцип парламентаризма, требовали выдворения «паразитов-инородцев» и войны до победы в Алжире.

Правительство было образовано на основе «Республиканского фронта» - группы партий, занимающих левоцентристские и центристские позиции и по традиции «третьей силы» выступающих как против коммунистов, так и против правых либералов. Возглавил кабинет социалист Ги Молле.

Выполняя свои социальные обещания, правительство увеличило продолжительность оплачиваемого отпуска до трех недель, были ? NN 823 НИ- * повышены пенсии и зарплата некоторых категорий трудящихся. Наметилось сближение с СССР: Ги Молле совершил поездку в Москву. До него из глав французского правительства это сделал только де Голль в 1944 г.

Но главные внешнеполитические интересы Франции были на Западе. В марте 1957 г. в Риме было образовано «Европейское экономическое сообщество» (ЕЭС), или «Общий рынок» - в него вошли тогда Франция, ФРГ, Италия и страны Бенилюкса (Бельгия, Нидерланды, Люксембург). Они договорились упразднить между собой таможенные барьеры и образовать единую зону свободного перемещения капиталов, товаров и рабочей силы. Одновременно появилось Европейское сообщество по атомной энергии (Евратом). Руководящими органами ЕЭС стали созданные ранее Европейский совет и Консультативная ассамблея, переименованная в Европейский парламент (пресловутый Европарламент).

Правительство Ги Молле предоставило независимость Марокко и Тунису, страны Тропической Африки получили местное самоуправление. Но Алжир становился все более кровоточащей раной.

Алжир был «особым случаем». Из его 9-миллионого населения 1 миллион составляли европейцы, по преимуществу французы. Особенно много их было в городах - в некоторых они составляли большинство жителей. В течение столетия они привыкли считать, что находятся на французской земле. Ведь «Алжир - это Франция». Им просто не верилось, что арабы всерьез хотят независимости, - все происходящее они считали раздуваемым извне мятежом. Который легко можно подавить - только парижское правительство этого почему-то не делает. Поэтому когда Ги Молле прибыл в Алжир, местные ультра освистали его и забросали помидорами.

***

Правительство поддалось нажиму и вернулось к тактике силового «умиротворения». Война стала погрязнее вьетнамской. Бомбежки, истребление жителей целых деревень, изощренные пытки при допросах. Повстанцы не оставались в долгу: многие их течения сочетали в своих взглядах национализм и религиозный фанатизм и не щадили ни неверных, ни тех из мусульман, кто сотрудничал с ними или просто перенял элементы их культуры. Боевики «Фронта национального освобождения Алжира» (ФНОА) постоянно устраивали взрывы и нападения в европейских кварталах городов. Многие арабские страны, в первую очередь Египет и Тунис, были на стороне ФНОА и помогали ему.

Вскоре возник еще один повод для того, чтобы Франция испортила отношения с арабским миром. Осенью 1956 г. правительство Насера приняло решение о национализации Суэцкого канала, принадлежавшего англо-французской «Всеобщей компании Суэцкого канала». Франция совместно с Англией и Израилем предприняла Тройственную агрессию против Египта. В начале ноября 1956 г. авиация обрушила бомбы на египетские города, а высадившийся англо-французский десант оккупировал Порт-Саид, расположенный у входа в канал.

Но дело приняло для агрессоров опасный оборот. СССР заявил о своей полной поддержке Египта и готовности принять военные меры. Советское правительство обратилось даже с предложением о коллективном применении силы к президенту США и в ООН, не исключая при этом использования ракетно-ядерного оружия. Китай ускоренно готовил к отправке своих «добровольцев».

США тоже были не в восторге от этой агрессии - она шла вразрез с их собственными интересами. Штаты давно уже прикидывали, как бы сподручнее обустроиться на развалинах британской и французской империй неоколониалистскими методами. Интервентам пришлось убраться, но арабским странам эта акция запомнилась.

***

Сменилась еще пара правительств, не задержавшихся надолго у руля. На пользу делу такая скоротечность не шла, многим существующая система власти стала казаться какой-то несерьезной. А тут еще провалы во внешней политике: Индокитай, Египет, незаживающая язва Алжира - постоянно напоминающая о себе большими потерями. И люди опять стали тосковать по сильной власти, а значит - вспоминать о генерале де Голле.

В мае 1958 г. в Алжире произошел - если и не в крайних формах, то все же мятеж. Его учинили ультра, уверившиеся в том, что очередное парижское правительство готово «отдать Алжир». По столице Алжира прошли демонстрации, страсти дошли до критической точки. Был захвачен губернаторский дворец и провозглашен «Комитет общественного спасения» во главе с генералом Массю. Французский гарнизон присоединился к движению. Командующий войсками в Алжире Салан выступил на митинге и бросил лозунг: «Да здравствует де Голль!» Все знали о силе воли знаменитого генерала и были уверены, что он, придя к власти, направит ее на то, чтобы Алжир навсегда остался французским.

Для французских политиков эта весть стала последней каплей. Глава очередного правительства Пфлимлен по согласованию с де Гол-лем подал в отставку. А президент Коти доказал, что его пост - не чисто представительский. Он призвал сформировать «правительство национального спасения» во главе с де Голлем - «самым знаменитым из всех французов». С ним согласились все депутаты Национального собрания, за исключением коммунистов. Так спустя двенадцать лет генерал снова возглавил государство.

1 июня 1958 г., вступая в должность, он по устоявшейся традиции выступил перед депутатами с изложением программы своего кабинета. Проделано это было таким образом, чтобы все смогли прочувствовать значимость происходящего. В собрание де Голль явился один, без министров. Говорил только 8 минут, но лаконичными звучными фразами было передано самое главное. Положение в стране было охарактеризовано как «деградация государства». Существует «угроза раскола, может быть, гражданской войны». Но генерал обнадежил нацию, пообещав, что «попытается еще раз привести к спасению страну, государство, республику». Для этого он потребовал наделить его чрезвычайными полномочиями и дать согласие на реформу конституции. Сохранение в ней всех основных демократических свобод генерал гарантировал.

Закончив речь, де Голль немедленно удалился, предоставив депутатам решать, наделяют они его мандатом доверия или нет. Его поддержали большинством в 329 голосов против 224. На следующий день депутаты разошлись на каникулы - и больше не собирались. Пришел конец и Четвертой республике.

ГОЛЛИСТСКАЯ ФРАНЦИЯ

Первым делом де Голль отправился в Алжир - надо было восстановить единство армии и успокоить европейское население. Он провел там много митингов и встреч с военнослужащими. Принимали его повсюду с восторгом. В одной своей речи генерал провозгласил: «Да здравствует французский Алжир!», в другой пообещал «сделать так, чтобы Алжир всегда душой и телом оставался с Францией». Слушатели принимали это близко к сердцу, не обратив должного внимания на то, что не раз прозвучали слова и о необходимости закончить войну. Впрочем, закончить - не значит уступить. Ведь генерал приказал не ослаблять военные действия (вспомним, что и во время афганской войны самым кровопролитным был 1985-й - год прихода Горбачева к власти. Но когда не удалось добиться своего резким ударом - что ж, ничего не поделаешь. Михаил Сергеевич счел за благо вывести войска).

Выступление де Голля в Алжире

Уладив на время алжирские дела, де Голль приступил к проекту новой конституции. Подготовленный к осени 1958 г., он был вынесен на референдум. В основном законе страны были выражены взгляды генерала, высказанные им уже не раз. При сохранении всех демократических свобод и прав граждан, Франция должна была стать страной с сильной президентской властью.

Президент избирался коллегией выборщиков, состоящей не только из депутатов обеих палат парламента, как прежде, но и из представителей органов местного самоуправления. Он являлся гарантом «нормального функционирования государственных органов и преемственности государства». Президент возглавлял вооруженные силы. Он же назначал всех высших военных и гражданских должностных лиц, включая премьер-министра, который представлял ему на утверждение кандидатуры других членов правительства. Президент подписывал законы и мог возвращать их на повторное рассмотрение, мог вынести их на референдум. В его власти было распустить Национальное собрание и назначить новые выборы, а в экстремальной ситуации он мог объявить чрезвычайное положение и взять на себя всю полноту власти.

* NM 827 НИ 5

Парламент по-прежнему состоял из двух палат - Сената и Национального собрания. Полномочия его существенно сужались. Депутаты не могли вносить предложения, направленные на увеличение государственных расходов. Сокращались продолжительность парламентских сессий, сроки обсуждения бюджета. В случае, если правительство ставило перед депутатами Национального собрания вопрос о доверии ему, и те выносили «резолюцию порицания» - президент имел право не отправлять в отставку правительство, а распустить Национальное собрание.

Относительно колониальных владений говорилось, что признается принцип «свободного самоопределения народов». Но к их населению был обращен призыв «образовать вместе с Францией единое сообщество, основанное на равенстве и солидарности народов, входящих в его состав». Согласившиеся на это «заморские территории» получали широкую внутреннюю автономию.

Проект был вынесен на референдум. Против него агитировали коммунисты, левые социалисты (в том числе Франсуа Миттеран и Мендес-Франс) и пужадисты (которые не допускали возможности ликвидации колониальной империи). Все остальные основные политические силы к проекту отнеслись положительно. При всенародном голосовании «за» высказалось почти 80% принявших участие в нем. Так во Франции было положено начало Пятой республике, здравствующей на зависть многим и в наши дни.

***

После выборов в Национальное собрание де Голль мог рассчитывать на поддержку в нем. Немало мест получила новая, созданная специально «под него» верными «баронами голлизма» партия «Союз в защиту новой Республики» (ЮНР) - хотя сам генерал, желая выглядеть стоящим над партийными схватками, отказался возглавить «Союз» и запретил использовать в названии свое имя. Большинство других фракций и независимых депутатов тоже поддержали его. Злейшие недоброжелатели де Голля - Миттеран, Мендес-Франс и пужадисты в парламент не прошли. Довольно крепкие позиции имела только ФКП, хоть и потерявшая много мандатов.

Наконец, в декабре 1958 г. состоялись выборы президента. Де Голль получил абсолютное большинство голосов выборщиков - это стало ему хорошим подарком ко дню рождения (генералу исполнилось 68).

Премьер-министром де Голль назначил одного из лидеров ЮНР Дебре. В правительстве и в аппарате президента было много людей, имеющих прямые деловые или родственные связи с представителями крупного капитала. Среди них - долго пребывавшие потом на вершине французской политики министр иностранных дел Кув де Мюр-виль, министр финансов Жискар д'Эстен, начальник личного секретариата президента Помпиду. Премьер Дебре состоял в правлениях нескольких крупных компаний.

Стиль управления де Голля можно было назвать авторитарным. По важнейшим вопросам министры не голосовали, они лишь высказывали свои мнения, а решение, все взвесив, единолично принимал президент. Государственные мужи зачастую узнавали о нем только из газет. Ситуация в Алжире вообще была «резервированным сектором» - де Голль сам держал ее под контролем.

С легкой руки политических противников эта система правления вошла в историю как «режим личной власти».

***

Главной целью де Голля было «восстановление величия Франции». На международной арене это выразилось в его несогласии с тем, что страна ходила в младших партнерах у США и Великобритании. Уже в 1959 г. из подчинения командованию НАТО был выведен средиземноморский флот, американское атомное оружие было удалено с французской территории. В 1960 г. Франция сама стала ядерной державой - на полигоне в Сахаре была взорвана атомная бомба.

Одним из средств укрепления международных позиций Франции де Голль считал Президент де Голль сближение с ФРГ. Их союз мог стать ведущей силой в Западной Европе, причем Франция, располагая сильной армией, ядерным оружием и заморскими территориями, вполне могла рассчитывать на первенство в нем. В 1958 г. де Голль впервые встретился с германским канцлером Аденауэром, и оба ли дера заявили о необходимости «навсегда положить конец прежней враждебности». В январе 1963 г. с визитом в Париж прибыл Аденауэр, и был подписан договор о широком сотрудничестве в самых разных областях: от внешней политики до воспитания молодежи. Этот документ получил название Елисейского договора (его подписали в резиденции президента Елисейском дворце).

Весной 1960 г. Францию по приглашению де Голля посетил Н.С. Хрущев. Было подписано коммюнике, в котором говорилось о готовности решать спорные вопросы «не путем применения силы, а мирными средствами». Договорились о расширении торговых и научных связей, в частности, о сотрудничестве в области мирного использования ядерной энергии.

В области экономики главной задачей правительства было содействие ее модернизации и повышению эффективности. Для этого разрабатывались государственные планы, выполнение которых де Голль объявил «пламенным долгом» французов (особыми ордонансами предприниматели призывались поощрять старательных и инициативных работников премиями и «рабочими акциями»).

Меры государственного регулирования способствовали ускоренному развитию в первую очередь ведущих отраслей. Основную долю кредитов и субсидий получали крупнейшие промышленно-финансо-вые корпорации. Были созданы атомная и ракетная отрасли, многие другие отрасли были реконструированы.

***

Бюджет министерства культуры, которое возглавил известный писатель А. Мальро, увеличивался втрое быстрее, чем бюджеты других ведомств. Это позволило усовершенствовать существующие объекты культуры и построить новые. По всей стране развернулись работы по реставрации исторических памятников. В Париже специальными пескоструйными агрегатами было очищено от многовековой копоти множество старинных зданий, в том числе Лувр, Нотр Дам, Дворец Правосудия, Пантеон, Триумфальная арка. Жители столицы с изумлением обнаружили, что изначально они, оказывается, имели белый цвет.

Париж сильно изменился и за счет новостроек. Появились небоскребы из стекла, бетона и стали - в районе площади Дефанс их возвели целых три десятка, да еще и разноцветных. «Башня Монпар-нас» в центре города вознеслась на 220 м. Высоким архитектурным уровнем отличаются построенные тогда здания ЮНЕСКО, Радио и

Телевидения, аэровокзалы Орли и Руасси (ныне аэропорт «Шарль де Голль»).

Жить в стране многим стало лучше, веселее. Было на что и с помощью чего посмотреть. Окончательно обрело свое лицо и свою «нишу» кино: пышные, крупнобюджетные фильмы оставили Голливуду, а французские мастера стали снимать высочайшего художественного уровня ленты, многие из которых захватывали своей актуальной проблемностью. В домах и квартирах появились миллионы телевизоров, в 1964 г. заиграли радугой цветные экраны.

К 1969 г. количество личных автомобилей составило почти 12 млн., ими владело более половины семей. Прочие индивидуальные блага цивилизации, такие, как холодильники и стиральные машины, стали обычной принадлежностью и крестьянских домов. Отпускные маршруты французов все чаще пролегали за границу.

Реальная зарплата за 10 лет, с 1958 по 1968, возросла на 29%, хотя многие работали сверхурочно и средняя продолжительность рабочей недели составляла не 40 положенных по закону часов, а 46.

Появилась проблема: в связи с нехваткой в некоторых отраслях рабочей силы количество иммигрантов к 1968 г. достигло 2,6 млн. человек. Сначала приезжали в основном испанцы и португальцы, потом все больше становилось выходцев из Африки и Азии. Они были заняты преимущественно на неквалифицированных низкооплачиваемых работах. А к чему это приводит в отдаленной социальной перспективе, когда у непритязательных (в большинстве своем) трудяг подрастают дети и внуки - мы можем наблюдать сегодня, когда на улицах французских городов начинают периодически звенеть стекла и пылать машины.

Но и число самих французов отрадно возросло: если в 1958 г. их было 44,5 млн., то в 1968 г. уже целых 50.

***

Где не было и тени благополучия, так это по ту сторону Средиземного моря. Президент, придя к выводу, что война в Алжире бесперспективна, стал думать о предоставлении владению независимости. По его мнению, процесс деколонизации можно было бы провести в течение четырех лет после прекращения огня.

За восемь лет войны в Алжире погибло 25 тысяч французских военнослужащих. Затраты на ее ведение в 4 раза превысили расходы на вьетнамскую войну. Во Франции к варианту независимости стала склоняться даже часть крупной буржуазии, в первую очередь владельцы нефтяных компаний: в Сахаре были открыты богатые ме* NN 831 5 сторождения, а качать эту маслянистую жидкость посреди пожара опасно.

Но алжирские французы думали иначе - в массе своей они хотели продолжения войны до полной победы над Фронтом освобождения. И когда в январе 1960 г. де Голль отозвал из Алжира генерала Массю, тесно связанного с ультра и возглавлявшего Комитет общественного спасения - начался мятеж, названный «неделей баррикад». Пользуясь поддержкой армейского командования, мятежники устраивали шумные демонстрации и установили контроль над несколькими кварталами алжирской столицы.

В Париже у них нашлись влиятельные сторонники: политики, генералы. Стал колебаться даже премьер-министр Дебре. Но де Голль был тверд. В обращении по радио он призвал мятежников «вернуться к национальному порядку». Воинские части в Алжире остались верны правительству, и мятеж был подавлен. Нескольких его руководителей удалось арестовать, генералы, выказавшие симпатии к мятежникам, были уволены или переведены в метрополию.

Через год во Франции был проведен референдум, и три четверти проголосовавших высказались за предоставление Алжиру независимости. Весной 1961 г. де Голль заявил, что готов начать переговоры с повстанческим Временным правительством, обосновавшимся в Тунисе.

Но в ответ на это 22 апреля 1961 г. в Алжире вспыхнул новый мятеж, с участием военных. Ночью были арестованы представители правительства, группа генералов заявила по радио, что армия берет власть в свои руки. Планы были обширные: мятежники собрались спасать не только Алжир, но и всю Францию - поскольку де Голль «отдал ее на откуп коммунистам и является их сообщником».

Париж пришел в смятение. Разнесся слух, что в столице вот-вот высадятся парашютные части из Алжира. На случай, если такое действительно произойдет, премьер-министр Дебре призвал парижан двинуться к аэропортам - чтобы перекрыть мятежникам дорогу. Де Голль применил статью конституции о чрезвычайном положении и отдал приказ о переброске в колонию верных правительству войск. По призыву левых партий и профсоюзов в знак протеста против мятежа прошла однодневная забастовка, в которой приняло участие более 12 миллионов трудящихся.

Но излишние опасения оказались напрасными - мятеж не задался не только во Франции, но и в самом Алжире. Многие военнослужащие сразу отказались выполнять распоряжения взбунтовавшихся генералов. Те, поняв, что затея сорвалась, бежали за границу или ушли в подполье.

Там они продолжили борьбу. Была образована террористическая организация ОАС («Организация тайной армии») во главе с бывшим командующим войсками в Алжире генералом Саланом. Она сеяла смерть повсюду - и во Франции, и в Алжире. Было несколько покушений на де Голля - к счастью, неудачных. 8 сентября 1961 г. на пути следования президентского кортежа был обнаружен заряд такой силы, что взорвись он - диаметр воронки составил бы примерно 100 метров. В 1962 г. генерал уцелел каким-то чудом - после автоматного обстрела в его машине было обнаружено 150 пулевых отверстий.

Действия заговорщиков не нашли в обществе никакой поддержки - напротив, вызвали негодование. В конце концов главари были схвачены, и их ждал суровый приговор: кому смертная казнь, кому пожизненное заключение.

Французское руководство вступило в переговоры с Временным правительством Алжирской республики. 18 марта 1962 г. во французском городе Эвиане были подписаны Эвианские соглашения, по которым Алжир стал независимым государством, а Франция сохраняла на некоторое время военные базы и получила преимущественное право на добычу нефти. Проживающим в Алжире европейцам обе стороны гарантировали безопасность и призвали остаться, но те в подавляющем большинстве предпочли перебраться во Францию (таких оказалось свыше 700 тысяч).

Их можно понять: крайние алжирские группировки были настроены на месть (можно понять и их - в войне погибло не менее миллиона алжирцев). Они продолжали жестоко расправляться и с соотечественниками, обвиненными в связях с французскими властями. Таких были многие десятки тысяч - бывшие чиновники и служащие администрации, полицейские, просто европеизированные буржуа. Когда европейцы под охраной французской армии спешно покидали страну, эти несчастные умоляли не оставлять их на произвол победителей, взять с собой. Но де Голль заявил, что «сожалеет, но ничего поделать не может».

Процесс деколонизации коснулся не только Алжира. 1960-й год вошел в историю как «год Африки» - почти все французские владения на Черном континенте стали независимыми. Исключение составляло лишь Французское Сомали, но и оно в 1977 г. стало республикой Джибути. Молодые африканские страны ожидал сложный, порою полный трагедий путь самостоятельного развития: в условиях произвольно нарезанных границ, разделивших родственные этнические группы, монокультурных, ориентированных на западный рынок экономик, резкого не только социального, но и культурного, можно скаJ ^фп§ 833 ^ i зать ментального расслоения общества - вызванного восприятием значительной частью населения западных ценностей.

В наши дни от огромной когда-то Французской империи остались лишь Французская Гвиана в Южной Америке и несколько островов в океанах. Теперь это «заморские департаменты», в которых проживают полноправные французские граждане, имеющие своих представителей в парламенте.

***

В своих взглядах на будущее де Голль противопоставлял Европе обезличенной, с наднациональной системой управления, - какая виделась и видится очень многим политикам, - совсем другую «Европу отечеств»: конфедерацию сохраняющих неповторимое своеобразие государств. Складывающаяся уже к тому времени в рамках Общего рынка «малая Европа» должна была, по его воззрениям, в конце концов превратиться в «Европу до Урала» (интересно, как он полагал распорядиться судьбой сибиряков?). В мае 1962 г. де Голль публично заявил, что «безродная» Европа для Франции неприемлема.

Исходя из этого, он воспротивился приему в Общий рынок Великобритании, считая, что это троянский конь Соединенных Штатов. В 1966 г. Франция вышла из военной организации НАТО, все ее службы и размещенные на базах американские и другие иностранные войска должны были покинуть французскую территорию (помню, как радовались сердца советских телезрителей при виде репортажей о том, как разгневанные таким «предательством» американские обыватели выливали в канализацию бутылки французского вина). При этом членство в политической системе Североатлантического блока страна сохранила. Франция была решительно против, когда США развязали свою «грязную войну» во Вьетнаме.

Французское правительство старалось проводить политику «дружбы и сотрудничества» с арабским миром. Хотя оно имело тесные отношения с Израилем, однако во время его «Шестидневной войны» 1967 г. с Египтом, Сирией и Иорданией французский представитель в ООН проголосовал за немедленный вывод израильских войск с захваченных арабских территорий.

Раньше других западных держав Франция признала Китайскую Народную Республику.

В области франко-советских отношений очень важен был визит де Голля в СССР в 1966 г. (советских партийных руководителей тогда несколько шокировало, как тепло встретили лидера капиталистиче ского государства простые москвичи: тысячи их собрались под дождем на площади перед зданием Моссовета, где в честь иностранного гостя давался прием. Де Голль вышел на балкон и приветствовал советских людей краткой речью. В комментарии по поводу происшедшего газеты разъяснили, что «собравшиеся приветствовали одного из лидеров антигитлеровской коалиции»). На переговорах стороны выразили пожелание, чтобы «была установлена атмосфера разрядки между странами Запада и Востока». Была достигнута договоренность о регулярных консультациях с целью развития отношений «от согласия к сотрудничеству».

Но своим ядерным оружием и своей ядреной военной программой Франция очень дорожила: в 1963 г. она не присоединилась к договору о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космосе и под водой, а в 1967 г. - к договору о мирном использовании космического пространства.

***

Между тем складывалась оппозиция «режиму личной власти» - как левая, так и правая.

ФКП, Социалистическая партия, радикалы и другие левые организации были недовольны социально-экономической программой правительства и тем, что оно предоставляло субсидии частным религиозным школам. Но договориться о единстве действий они не могли.

Среди правых и центристов было много недовольных тем, что де Голль действует «вопреки принципам атлантизма и европеизации». Все большее число крупнейших французских компаний, выходя на уровень транснациональных, хотело бы действовать на интегрированном экономическом и политическом пространстве. Поклонникам максимально свободного предпринимательства не нравилось чрезмерное вмешательство государства в экономику.

Опасаясь, что недовольные в парламенте могут объединиться, де Голль предложил внести поправку в конституцию: чтобы президент избирался не выборщиками, а всенародным голосованием. Поправку он решил провести не через парламент, а путем референдума. Это игнорирование мнения депутатов вызвало резкие политические дебаты: по закону, президент мог выносить вопрос на референдум только в том случае, если на него был получен отрицательный ответ при голосовании в парламенте. В результате де Голль распустил Национальное собрание.

835

На референдуме 28 октября 1962 г., несмотря на мощную агитацию оппозиционных сил всех мастей, более 60% французов одобрили поправку (с тех пор так и повелось - президентов избирают путем захватывающего всенародного голосования). На выборах в национальное собрание большого успеха добилась голлистская ЮНР (но хорошо выступили и коммунисты). Правительство, в которое вошли только депутаты от ЮНР и «независимые республиканцы», возглавил Жорж Помпиду.

На 1965 г. были назначены первые президентские выборы. За год до них социалист Франсуа Миттеран организовал внепарламентский «Конвент республиканских институтов» - нечто вроде дискуссионного клуба левой интеллигенции. Идея оказалась удачной - работа Конвента имела большой общественный резонанс. На его собраниях, резюмируя словами вышедшей тогда же книги Миттерана, утверждалось, что «голлизм живет вне законов, продвигаясь ощупью от одного государственного переворота к другому».

Де Голль все же победил на выборах, но только во втором туре, где ему противостоял Миттеран - вошедший с той поры в первый ряд французских политиков (в 1981 г. он стал президентом и пребывал на этом посту 14 лет - пока рекорд. Интересно отметить, что Франсуа Миттеран по происхождению - знатнейший французский аристократ и потомок английских королей).

МАЙ 1968 ГОДА

Росло недовольство правых, росло недовольство левых. Но Францию чуть было не перевернули не правые, не левые, а леваки.

Подрастало поколение, которому мало что говорили рассказы о военных невзгодах и которое не соблазнялось культом потребительства. Ему не нравилось породившее его общество со всеми его злыми контрастами и оно максималистски воспринимало мир. Оно было полно энергии - и оно не хотело бороться путем подсчета процентов голосов на парламентских выборах. Меркантильные требования забастовщиков у этих ребят тоже не вызывали сочувствия.

Кому-то хватало внешних и бытовых форм отрицания. Это - сексуальная свобода, культ рок-музыки, перелетевший из Англии и США. Молодежная мода, так не похожая на взрослую: ни галстуков, ни пиджаков. Потертые джинсы, свитера, длинные волосы, косматые бороды, марихуана, девчонки, щеголяющие на пляжах топлесс.

836

Но вызревало, особенно в студенческой среде, и нечто посерьезнее и поопаснее. Студентов во Франции было уже 600 тысяч. Народ продвинутый, приобщенный к знаниям, в еще большей степени самоуверенный. Жили они тесными, сплоченными сообществами (наподобие промышленного пролетариата Карла Маркса), сконцентрированными в аудиториях и студенческих городках (один Латинский квартал при Сорбонне чего стоит), и любая подходящая новая идея распространялась среди молодых голов быстрее чумы.

Особенно популярен был немецко-американский философ и социолог Герберт Маркузе, находивший наибольшую революционную потенцию не в обуржуазившемся пролетариате, а в «аутсайдерах» (люмпенах и прочих неприкаянных) и в студенчестве. Это было и лестно, и будоражило. Стали появляться левоэкстремистские группы («гошисты» - «левые»), немногочисленные, но эмоциональные и бесстрашные. Они презирали «реформистов», к которым относили коммунистов, социалистов, профсоюзных активистов. Себя бунтари предпочитали причислять к троцкистам, маоистам, анархистам, фи-делистам (а еще лучше чегеваристам).

Повод всегда найдется. Но его и искать не пришлось. Во французских вузах существовала застарелая, давно требующая разрешения проблема. Из принятых на первый курс заканчивали институт или университет процентов 20-30, не больше. Главная причина была в системе оплаты учебы. Зачисляли почти что всех подряд, французскому интеллектуальному (или считающему себя таковым) молодняку не приходилось переживать таких мучительных стрессов, какие выпадали на долю советских абитуриентов. Начиналась развеселая студенческая жизнь, особенно вольготно чувствовали себя ребята легкомысленные- а много ли других лет в 17-18? Но наступала пора первой сессии, многие заслуженно проваливались на экзаменах. И тут оказывалось, что за пересдачи надо платить, и немало. Кто-то брался за ум, кто-то надеялся на папин кошелек, кому-то приходилось подрабатывать, кто-то прощался с мыслью о дипломе. Конечно, отсев балбесов - мотив конструктивный, но экзаменаторы были порой излишне непреклонны, и многим ли студентам в целом свете не довелось поплавать уткой? А в вузах становилось все больше выходцев из небогатых семей: мелкобуржуазных, рабочих, крестьянских. Им и без экстремальных расходов трудно было себя прокормить, государственная же помощь была мизерна. И не было никакой уверенности в будущем даже у успешно закончивших альма-матер: в отличие от довоенных и послевоенных лет, программы трудоустройства молодых специалистов не было.

В начале 1968 г. в крупных университетских центрах, особенно в Париже, начались волнения. Сперва громче всего звучало «нет буржуазному университету!». Но вскоре гошисты, среди которых особенно выделялся 23-летний немец Кон-Бендит, бросили лозунг: «От критики университета - к критике общества!» - и перешли к тактике «оспаривания», отметания всего устоявшегося. «Скажи «нет» всему!»

Горячие головы устраивали студенческие забастовки. Начались драки с полицией, раздались ниспровергательные призывы по адресу правительства и государства вообще. 3 мая пронесся слух об исключении Кон-Бендита и его товарищей из университета. Митинг протеста собрался сначала во дворе Сорбонны, потом выплеснулся на улицы Парижа. Вмешалась полиция, произошли избиения и аресты. Начался «май 1968 года», о котором до сих пор с содроганием вспоминают многие французские буржуа.

***

В тот же день Национальный союз студентов и Национальный профсоюз работников высшей школы объявили забастовку. По Парижу двинулись многотысячные демонстрации, участники которых вели себя соответственно возрасту. В полицейских летел град камней, на них направляли подожженные автомобили. Появились баррикады. Полиция тоже не церемонилась, пускала в ход слезоточивый газ, дубинки и кованные башмаки. В ту ночь 367 человек было арестовано и 460 ранено. В последующие дни накал противостояния не спадал, появились погибшие.

Французские рабочие показали, что и они не ослабли духом. По призыву ВКТ и других профсоюзных объединений начались демонстрации в поддержку студентов. К движению присоединились коммунисты и другие левые организации. 13 мая по Парижу прошла 600-тысячная демонстрация. Участники требовали прекращения репрессий, освобождения арестованных студентов, отставки министра внутренних дел и увольнения высших полицейских чинов. Кое-кто прошелся и по «самому знаменитому из французов» - несли плакаты «Десяти лет достаточно!» и «Прощай, де Голль!» (людям молодым и недалеким кажется, что 10 лет - это астрономически много).

Начались забастовки, которые переросли во всеобщую стачку. Рабочие занимали предприятия. Зазвучали привычные требования: о повышении минимальной зарплаты, о мерах против безработицы, об улучшении соцобеспечения и о гарантиях прав профсоюзов. Число забастовщиков составило 10 млн. - больше было только в разгар алжирского мятежа, угрожавшего самому существованию государства. Остановился транспорт, замолкло радио, погасли телеэкраны. Не остались в стороне и крестьяне: 24 мая они провели «национальный день борьбы», во время которого прошли демонстрации, а дороги были перекрыты сельхозтехникой. Главным требованием был пересмотр аграрной политики правительства.

Руководство страны пошло на переговоры с профсоюзами. При участии их лидеров, представителей предпринимателей и правительства было заключено «Генеральное соглашение»: основные экономические требования были удовлетворены.

Компартия считала, что на этом нельзя останавливаться: необходимо требовать отставки де Голля и создания «народного правительства». Другие левые силы были настроены более миролюбиво и считали достаточным отставки де Голля. Миттеран поспешил заявить, что «власть вакантна», и предложил свою кандидатуру на пост президента. Он пообещал сформировать левое правительство, но без коммунистов.

Студенты же и не думали успокаиваться - они шли за гоши-стами. Наряду с эффектным лозунгом «Запрещено запрещать!» (он сочетался с требованием установления «студенческой власти») появились до боли нам знакомые: «Вся власть рабочим советам!», «Мировая революция в повестке дня!». При этом коммунистов, профсоюзы и других взрослых людей обвиняли в консерватизме, в нежелании идти революционным путем. Но руководство ФКП резонно считало, что в стране отсутствует революционная ситуация: госаппарат, армия, другие силовые структуры массовым движением практически не были затронуты.

И тут на сцену вышел генерал де Голль, некоторое время державшийся как бы в стороне. Он предстал во всей красе и в полной силе (в свои-то 78). Выступление по радио 30 мая он начал со слов об угрозе «тоталитарного коммунизма» и тирании, а потом объявил о роспуске Национального собрания и назначил досрочные выборы. К Парижу были подтянуты войска, по тамошней кольцевой дороге зачем-то стали перемещаться танки.

Насмерть напуганная всем этим майским кошмаром и приготовившаяся уже к повальному бегству буржуазия воспряла духом и исполнилась традиционным французским мужеством. По столице прошла демонстрация не хуже пролетарской. Развевались трехцветные знамена, звучал национальный гимн, на плакатах было начертано «Де Голль не один!», «Коммунизм не пройдет!».

Забастовки тем временем почти прекратились, Кон-Бендит и верные его соратники по гошизму были высланы из страны. На землю Франции пришел долгожданный относительный покой.

Состоялись досрочные парламентские выборы, которые журналисты назвали «выборами страха». Голлистская партия, переименованная в «Союз в защиту республики» (ЮДР, в наши дни это «Союз демократов в защиту республики») собрала более 10 млн. голосов - столько в новейшей истории Франции еще никто не имел. Она же получила абсолютное большинство депутатских мандатов и могла сформировать правительство без всяких попутчиков.

Казалось бы, генерал опять на коне. Но… символ Франции, прекрасная Марианна в красном колпаке, хоть и волевая, но женщина.

Сделав из всего происшедшего вывод, что страна нуждается в глубоких переменах, де Голль объявил о намерении провести «великую французскую реформу XX века». Краеугольным камнем ее должно было стать внедрение во всю жизнь страны «системы участия»: рабочие должны участвовать в прибылях предприятия, служащие - в управлении учреждениями, студенты - в университетском самоуправлении. Представлялось, что это и есть самый верный путь к сотрудничеству всех классов и социальных слоев.

В качестве первого подготовительного шага президент предложил реорганизовать систему местного управления. Вместо 90 департаментов должно было появиться 22 крупных региона с назначаемыми правительством префектами и региональными советами, члены которых частично назначались бы, частично избирались населением. В советах, в духе «системы участия», предполагалось представительство «социально-профессиональных групп»: рабочих, крестьян, мелких буржуа, промышленников, лиц свободных профессий, представителей от «семьи» и учебных заведений.

Считая такое преобразование принципиально важным, де Голль вынес утверждение его на референдум, чего формально мог бы и не делать, ограничившись согласием парламента. При этом предупредил, что если народ скажет нет - он немедленно уйдет в отставку.

И случилось невероятное. 27 апреля 1969 года свыше 53% участников проголосовали против - первый отрицательный ответ за более чем полуторавековую историю всенародных опросов!

Президент сделал единственно для себя возможное: тут же сложил полномочия. Сыну он сказал: «Французы устали от меня, да и я утомился от них». После чего удалился в свое имение в Шампани.

Вечером 9 ноября 1970 года, когда де Голль раскладывал пасьянс, у него случился разрыв аорты. «Какая боль!» - его последние слова.

* 841 НИ *

Он не дожил двух недель до своего 80-летия. Похороны на местном кладбище, согласно завещанию, прошли очень скромно.

Ушел великий человек. Как сказано в Писании - «преложился к народу своему». А горячо любимый им французский народ всем своим неугомонным бытием продолжал писать славную историю свою.

СОРОК ЛЕТ В ПРИДАЧУ

Но хочется, завершая сей труд, поговорить и о времени недавнем. Хотя… «Большое видится на расстоянье» - гениальней Есенина не скажешь. Эти совсем недавно минувшие десятилетия - они такой сложносплетенный, пестрый клубок… Особенно для нас, россиян: десятилетия кромешных застоев, миражей, катаклизмов. Не разберешь, что более-менее улеглось на временной дистанции, стало достаточно безопасной, подлежащей бесстрастному рассмотрению историей, а что - то, в чем мы каждодневно путаемся-путаемся, да никак не уразумеем - куда же веревочка вьется. К французам в эти годы Господь был, конечно, помилосердней (видно, они Его меньше прогневали) - но и у них много чего всякого стряслось. Так что самим бы разобраться, чего уж нам, с нашей далекой да пошатывающейся колокольни о чужих делах умствовать. Поэтому постараемся быть по-поверхностней (если получится).

***

После де Голля все еще были у дел гошисты, троцкисты, анархисты. Высматривала пути установления диктатуры пролетариата мощная компартия. Прикидывали, как бы приодеть Францию поамерика-нистей, правые либералы. Искали возможностей уберечься от обоих этих кюветов социалисты. Но на смену генералу пришел, победив во втором туре досрочных президентских выборов, верный его соратник, когда-то начальник личной канцелярии, а в последнее время премьер-министр, Жорж Помпиду.

Человек с безупречной биографией: внук крестьянина, сын учителя, сам начинал как преподаватель французской литературы. А стартовой площадкой для рывка в большую политику для него стал пост генерального директора банка Ротшильда. «Преемственность и диалог» - так определил он свое кредо на президентском посту. То есть, намерен следовать патриотическим и патерналистским курсом де

Голля, но всегда готов прислушаться к тем буржуазным политикам, которым хотелось бы побольше «атлантизма» и «европеизма», а вот «дирижизма» (государственного регулирования) - поменьше.

Помпиду, несмотря на «импульс последствия» чехословацких событий, пять раз встречался с высшим руководством СССР. В 1970 г. подписал с Л.И. Брежневым договор: в случае возникновения в мире пиковых ситуаций, правительства двух стран должны незамедлительно вступить в контакт для согласования позиций. Помпиду первым из ведущих западных политиков поддержал советскую идею о проведении Общеевропейского совещания по вопросам безопасности и сотрудничества, что привело к подписанию в 1973 г. Хельсинкского соглашения. (Как все могло быть хорошо и благостно! Да видно, не судьба: только пресловутая «Хельсинкская группа» из злопышащих недобитых диссидентов у нас от той затеи и осталась.)

Франция, вопреки настойчивым требованиям «атлантистов», не вернулась в военную организацию НАТО. Помпиду сделал все от него зависящее для прекращения «грязной войны» во Вьетнаме - и мирный договор был подписан именно в Париже в 1973 г.

Но «европеизм» президенту был не чужд. Он снял возражения против вступления Англии, Ирландии и Норвегии в «Общий рынок» - ив нем стало девять стран-участниц.

За время правления Помпиду Франция значительно укрепила свои ядерные силы. Она обзавелась всеми видами этого убийственного оружия: баллистическим ракетами наземного базирования, ракетными крейсерами и подлодками, стратегическими бомбардировщиками. Французский ядерный потенциал превзошел английский.

Во внутренней политике Помпиду, следуя заветам предшественника, прилагал усилия к тому, чтобы трудящиеся заняли более достойное место в капиталистическом обществе - получали бы справедливую долю от испеченного ими общенационального пирога, а их дети - еще и «равные шансы» занять высокое положение. Но и радетели основ капиталистической системы без гостинца не остались - вожжи правительственного дирижизма были существенно ослаблены. А чтобы все были друг другом довольны - профсоюзам было предложено заключить с хозяевами «контракты прогресса», то есть, отказаться от забастовок в обмен на гарантию ежегодного роста зарплаты. Однако, как это часто бывает с благими намерениями, мерси сказали далеко не все: профсоюзы контракты заключать отказывались, а предприниматели считали, что государства в экономике по-прежнему слишком много, и оно сверх меры берет из их кармана на социальные нужды.

* 843 НИ- *

Важные процессы шли в то время и на левом фланге. После мая 1968 г. там убедились, что без единства успеха не добиться.

Большое впечатление произвел ввод советских (и прочих - из стран Варшавского Договора) танков в Чехословакию. Французские коммунисты не могли не считаться с практически всеобщим осуждением силовых действий советского блока, когда даже такие штатные «искренние друзья» Советского Союза, как Ив Монтан, выступили с резкими антисоветскими заявлениями. Да и, несмотря на собственные чувства «классовой солидарности», многие члены французской компартии испытывали - как результат влияния «не совсем здоровой обуржуазившейся западной культурной среды» - легкое замешательство от происшедшего. В идеологии и политике ФКП, возглавляемой с 1970 г. Жоржем Марше, стали все явственнее проступать черты еврокоммунизма. Течения, по московским меркам, чересчур соглашательского, если не сказать - оппортунистского. На своем пленуме в декабре 1968 г. французские товарищи договорились до того, что, при переходе к социализму в их стране должна действовать многопартийная система, что национализировать следует только банки и ведущие отрасли промышленности - не более того. И недалек уже был тот день, в который они прямым текстом похерили и святая святых - диктатуру пролетариата. Но, по раскладу тогдашней политической коньюктуры, заострять углы ни КПСС, ни ФКП было невыгодно.

Коммунисты пошли на сближение с Социалистической партией. Та летом 1971 г. приняла в свои ряды «Конвент республиканских институтов», возглавляемый Франсуа Миттераном, - и этот политический деятель первого ряда стал председателем обновленной Социалистической партии. Он был не против союза с коммунистами - но считал, что в этом союзе акценты должны быть смещены. Заявил, что его цель - «доказать, что из 5 миллионов избирателей, голосующих за коммунистов, 3 миллиона могут проголосовать за нас». А символом партии стала роза - цветок, хоть и ассоциирующийся с красным цветом, но не обязательно красный.

Коммунисты, социалисты и примкнувшие к ним левые радикалы не без труда, но разработали к лету 1972 г. «Совместную правительственную программу». В первой ее части, многообещающе озаглавленной «Жить лучше», традиционно говорилось о заработной плате, отпусках, пенсиях, пособиях, о выделении средств на науку, культуру, спорт. А вот следующий раздел был чреват обострением социаль но-политических противоречий в обществе: выдвигалась программа полной или частичной национализации 13 крупнейших финансово-промышленных групп. Они объединяли не более 1% всех французских предприятий, но в них обращалось около половины французских капиталов.

Наибольшие противоречия у составителей программы вызвал пункт о внешней политике. Сошлись на том, что надо добиваться одновременного роспуска Варшавского Договора и НАТО. Сама Франция должна быть вне военных блоков, но сохраняла членство в «мирных» органах Североатлантического пакта и в «Общем рынке» - только держаться там надо было независимо.

***

«Совместная программа» стала политическим документом левых сил на достаточно длительный период, но ощутимые успехи пришли не сразу. На парламентских выборах 1973 г. левые хотя и добились рекордного за историю Пятой республики результата (43% голосов), но правящая коалиция все же сохранила большинство в Национальном собрании.

А в апреле 1974 г. неожиданно для многих скончался президент Жорж Помпиду. Он ушел из жизни мужественно: давно и тяжело болел раком, знал об этом, но вида не показывал и до конца оставался на посту.

Вскоре прошли внеочередные президентские выборы. Левые шли на них уверенно, выдвинув единым кандидатом Миттерана. И действительно, в первом туре он получил намного больше голосов, чем кто-либо из соперников. Но во втором туре верх с небольшим преимуществом взял бывший министр финансов Валери Жискар д'Эс-тен, человек с очень импозантной аристократической внешностью и с такими же манерами. Он выдвигался от «независимых республиканцев», но пользовался поддержкой и центристов, и многих голлистов из ЮДП - последние даже внесли раскол в собственную партию.

На выборы Жискар д'Эстен шел под лозунгами «передового либерализма» и «перемен без риска». Обещал держаться «золотой середины», заботясь о трудящихся и не вмешиваясь без нужды в экономику. А еще он высказывался за то, чтобы страны «Общего рынка» к 1980 г. образовали политический союз.

Это был молодой политик: 48 лет для президента такой солидной страны, согласитесь, почти юность. Сын высокопоставленного чиновника, женатый на наследнице крупной оружейной фирмы. Во Вто рую мировую, 18 лет от роду, успел повоевать, освобождая Францию. Закончил два престижных вуза. «Став президентом, Жискар д'Эстен постарался создать образ близкого к народу человека. Он появлялся на приемах в демократическом пиджаке (а не во фраке), сам водил машину, демонстрировал перед журналистами игру на аккордеоне, приглашал на завтрак в Елисейский дворец дворников и прислугу, посещал дома рядовых французов (в сопровождении теле- и фоторепортеров), но все же не смог полностью избавиться от репутации высокомерного аристократа, владельца четырех старинных замков и почти 500 гектаров земли» (В.П. Смирнов).

Эка невидаль - 500 гектаров, им бы у Брынцалова земли и замки посчитать. Как бы там ни было, Жискар д'Эстен старался следовать обещанным курсом. Исходил из того, что государство для экономики не дирижер, но и не Марксов «ночной сторож» капиталистов - оно должно компетентно оптимальные условия для развития народного хозяйства. Но и поддержка нуждающимся в помощи, предотвращение и сглаживание социальных конфликтов - его первоочередная задача (свои взгляды он детально изложил в книге «Французская демократия», вышедшей в 1976 г.).

Правительство Жискар д'Эстена предприняло ряд существенных мер для демократизации семейных отношений и положения женщин. Была упрощена процедура развода, разрешены запрещенные ранее средства контрацепции, а затем и аборты - несмотря на ожесточенное противодействие значительной части общества и депутатов. Было полностью ликвидировано законодательное разделение детей на законных и незаконных.

При выборе ориентиров во внешней политике президент подчеркивал необходимость сотрудничества с СССР. Уже в декабре 1974 г. состоялась его встреча с Л.И. Брежневым в замке Рамбуйе под Парижем. По ее итогам Жискар д'Эстен даже заявил, что «франко-советское сотрудничество представляет собой основополагающий элемент внешней политики Франции».

Франция подписала Заключительный акт Хельсинкского совещания, присоединилась к «Договору о запрете ядерных испытаний в трех средах» - атмосфере, космическом пространстве и под водой (но продолжала рвать бомбы под землей - на своих тихоокеанских атоллах).

Однако, в целом, Франция сближалась с США, сотрудничала с ними в военной и экономической сферах. Американскому капиталу был открыт путь в важнейшие отрасли французской экономики. Отчасти это объяснялось тем, что отношения двух политических сис тем в те годы осложнились. СССР, заменяя свои устаревшие ракеты средней дальности, принял на вооружение комплексы СС-20 - более мощные, и к тому же, с разделяющимися боеголовками. Количество советских ядерных зарядов вследствие этого увеличилось в 3 раза. США же развернули свои «Першинги» и крылатые ракеты «Томагавк» в ФРГ - вплотную у границ стран Варшавского Договора. В ответ советское ядерное оружие появилось в ГДР и Чехословакии.

А дальше - больше. «Ограниченный контингент советских войск» принялся оказывать боевую поддержку «братскому народу Афганистана», и тут началось такое… Бойкот Московской Олим-пиады-80, к которому присоединились и французские спортсмены, был всего лишь символическим жестом на фоне общей бурной реакции на эту, мягко говоря, необдуманную акцию кремлевских партократов. Впрочем, Жискар д'Эстен оказался единственным руководящим западным политиком, который на личной встрече в мае 1980 г. попытался уговорить Брежнева повернуть вспять колесо истории. Увы, безрезультатно.

***

После выборов 1981 г. Жискара д'Эстена в Елисейском дворце все же сменил кандидат левых сил Миттеран. Впрочем, где лево, где право - становилось все неопределеннее. Миттерану предстояло долгое, но очень нелегкое президентство. В Национальном собрании у него не всегда была возможность опереться на парламентское большинство своих политических союзников (пусть условных) - чаще приходилось проводить политику «сосуществования» с победившими на парламентских выборах правыми. А те, в свою очередь, вскоре стали относиться к президенту неожиданно лояльно - видимо, тоже утратив пространственную ориентацию в мире, с которым явно происходило нечто странное.

Трудности обозначились еще в первые годы правления Жискара д'Эстена, но тогда казалось, что они связаны с вполне очевидными причинами. Во время арабо-израильской войны 1973 г. «нефтяные шейхи» резко взвинтили цены на «черное золото» - основной источник энергии для западных стран. Потом цены еще несколько раз подскакивали уже по воле ОПЕК (Организации стран - экспортеров нефти), и к 1981 г. выросли в 12 раз.

На Францию, импортировавшую 90% потребляемой нефти, свалились серьезные проблемы. Показатели очередных 5-летних планов по росту ВВП (предполагалось - на 5-6% в год) были провалены.

* -NN 847 НИ- *

Более того, в 1975 г. произошло нечто невероятное: объемы производства резко сократились, в промышленности - на 8%, в сельском хозяйстве - на 6%. В последующие годы ситуация несколько выправилась, но темпы роста не достигали и полутора процентов. Стало ясно, что «славное тридцатилетие» - теперь уже достояние истории.

Только спустя годы более-менее прояснился истинный смысл и масштаб происходящего. Именно тогда начались тектонические подвижки в недрах цивилизации. Выдающиеся достижения научно-технической революции (в их числе - те, которые мы недавно научились называть нано-технологиями, зачастую слабо представляя, о чем идет речь), глобализация мировой экономики (в первую очередь - рост числа и кооперация всепроникающих транснациональных монстров, не признающих ни границ, ни правительств), извращение среды обитания всего живого на земле - все это коренным образом изменило мир.

С одной стороны, люди - осознанно или нет - стали по-другому воспринимать действительность: ценить то, на что прежде не обращали внимания, или о чем не задумывались (но что неожиданно превратилось в дефицитный экологический ресурс), или чего прежде и вовсе не существовало - а что-то потеряло свой смысл, утратило спрос.

Проще говоря, проклятый прогресс, топая своей неумолимой поступью, сделал еще один резкий скачок - и кого-то подбросил ввысь, а на кого-то наступил. Открылись невиданные прежде возможности, необъятные перспективы деятельности - но жестокий удар обрушился на целые регионы, профессии, отрасли производства.

Наша советская родина в лице своих престарелых руководителей этот скачок проморгала: застопоренное состояние западных экономик с правоверно-марксистским удовлетворением было воспринято как начало очередного кризиса, только на этот раз более приглаженного за счет кейсианских государственно-монополистических премудростей - но зато и более растянутого во времени. Хотя и собственные показатели были довольно бесцветными, и можно было бы осениться подозрением, что на Западе началась всеохватывающая структурная перестройка - не только технологическая, но и ментальная. А то у нас продолжали в массовом порядке плодить ЭВМ (электронно-вычислительные машины - слово «компьютер» применялось только с оттенком иронии и куража) производства Минского и прочих радиоламповых заводов. Их устанавливали куда ни по-подя - громоздкие, ненадежные, без всякого расчета на какую-либо отдачу. А без них никак было не можно: ведь в типовом техпром плане наличествовал обязательный раздел «Использование вычислительной техники», да гуляла модная аббревиатура АСУП (автоматизированные системы управления производством) - под нее тоже бесплодно тратились многие миллиарды.

Франция тоже не была на самом гребне волны НТР, во всяком случае, далеко не во всем. Но ее спецам не надо было далеко ходить, чтобы чему-то подучиться и что-то подсмотреть, не надо было красть технические разработки (на чем, например, попались советские дипломаты на авиационном салоне в Ла-Бурже). Главное же - Франция вовремя озадачилась.

Но быстрее всех перестраивались США и Япония, за ними - Англия и Германия. В США к власти пришел неолиберал Рейган, в Англии - мадам Тетчер. Последняя лучше всех уловила суть момента: сейчас не время мириться с благодушным самодовольным полусном госсектора, не до альтруистической подкормки убыточных и отсталых отраслей. Надо браться за ум в самом широком интеллектуальном смысле. Опоздавший рискует опоздать если и не навсегда, то очень надолго.

***

Во Франции, как и в Англии, тоже был большой и малоэффективный госсектор. Жискар д'Эстен пошел на частичную приватизацию, сделал первые шаги в направлении структурной перестройки промышленности: убыточные отрасли не дотировались, зато делались крупные вложения в информатику, в электронику, в то, что на них базируется. Ради этого сокращались социальные программы.

Значительная часть общества сначала восприняла эти шаги в штыки. В результате аристократа д'Эстена заменили на социалиста Миттерана. Поначалу он провел несколько громких национализа-ций в соответствии с «Совместной программой» - а через какое-то время оказался не «добрее» своего предшественника. Как человек высокообразованный и компетентный, он не мог действовать иначе - даже когда стоял во главе «правительства левых сил», даже когда в парламенте было очень много социалистов и коммунистов. Из его речей почти исчезли предвыборные лозунги - вместо них он предпочитал типично голлистскую риторику, вроде «борьбы против кланов и банд» и «противостояния партиям, стремящимся захватить всю полноту власти». А в государственной собственности к 1993 г. остались только железные дороги, метро, несколько важней

849

ших объектов энергетики, несколько угольных шахт и некоторые каналы телевидения.

Тем временем безработица возросла по сравнению с 60-ми годами в 10 раз и приблизилась к 2 миллионам, значительная часть молодежи оказывалась не у дел сразу после школьной скамьи или университетской аудитории.

В самом плачевном положении оказались иммигранты из Африки и Азии, в большинстве своем мусульмане. Имея заниженные жизненные стандарты, в прежние благополучные годы они могли без особого труда вести вполне устраивающее их существование. При этом многие из них не очень-то стремились интегрироваться в окружающий их европейский мир, предпочитая жить своими общинами - плодясь и множась. Теперь оказалось, что далеко не все они нужны этому миру. Кое у кого разыгрались нервы: дело дошло до того, что иммигранты, число которых не достигало 7% населения Франции (3,7 млн. человек) стали совершать большинство преступлений. Уровень преступности «на душу населения» в Париже (123 на 1000 в год) стал выше, чем в Лондоне, Нью-Йорке и Чикаго. А ведь совсем недавно французы гордились тем, что у них одна из самых криминально безопасных столиц.

Этим не преминули воспользоваться политики. Самый известный из них - Жан-Мари Ле Пен, бывший пужадист и ультраколониалист, а впоследствии - добрый товарищ Владимира Вольфовича Жириновского. В 1984 г. на выборах в Европейский парламент за Национальный фронт Ле Пена было отдано 11% голосов.

Понятно, что при достигнутом уровне производительных сил, при развитой системе социального обеспечения, наконец, при сложившихся в обществе представлениях о ценности всякой человеческой жизни, пусть даже самой никчемной (смертная казнь во Франции была отменена еще в 1982 г.) - при таких условиях с голода вряд ли кто помирал. Но появилось понятие «новые бедняки» - это люди, хуже других питающиеся, живущие в плохих жилищных условиях, морально угнетенных своим аутсайдерством. Соответственно - люди, довольно рано умирающие. «Новые бедняки» стали официально признанным явлением. Социальные пособия для подобных людей определялись с таким расчетом, чтобы они могли «иметь доход необходимый для включения в общество». Специально ради этого был восстановлен налог на крупные состояния. В 1989 г. пособием пользовались около 1 миллиона человек, но по некоторым оценкам (правда, максимальным), «новых бедняков» во Франции около 4 миллионов.

Были и другие тенденции. Менялась социальная структура общества. Меньше становилось крестьян и производственных рабочих традиционных отраслей - типичных французских пролетариев. Меньше представителей прежних буржуазно-интеллигентских «средних слоев» - чиновников, нотариусов, лавочников и торговцев по-оборотистей. На смену им во всех сферах деятельности приходили люди, оснащенные современными знаниями, владеющие информационными технологиями. В первую очередь это управленцы нового типа, работники передовых отраслей (число квалифицированных рабочих стало в несколько раз превосходить число неквалифицированных), преподаватели, научные сотрудники (студентов стало почти в 4 раза больше, чем сельскохозяйственных рабочих), работники сферы обслуживания. На прежнем уровне осталась только доля типичных «хозяев жизни»: высшего чиновничества, крупной буржуазии, остатков владетельного родовитого дворянства. Таких как было 3% от численности населения в начале XX века, так примерно столько же и осталось в конце.

Программы по квалификации безработных оказались достаточно эффективными. Те, кто прочно сидел или стоял на своем рабочем месте, получали весьма приличную зарплату. И были продвинуты чувством собственной продвинутости и уместности в этом мире. Они умели ценить блага цивилизации и охотно пользовались ими. Годовая инфляция за счет неолиберальных мер снизилась до всего нескольких процентов - франк, как в доброе старое время, стал весом и надежен.

Все это в целом имело важные внутриполитические последствия. Упало влияние профсоюзов, популярней стали либеральные взгляды, возросло число людей, предпочитающих классовый мир классовому противостоянию. Французская компартия, как это ни горько было признать многим людям старшего поколения, романтикам Народного фронта - превратилась во второстепенную политическую силу. У нее остались сторонники из числа недовольных сложившимся положением, на выборах она собирает такое количество голосов, которое необходимо, чтобы иметь фракцию в Национальном собрании, но недостаточное, чтобы получить мандат на управление страной. Такое положение, скорее всего, сохранится и в обозримом будущем (хотя политические прогнозы - занятие очень скользкое). * 851 ни *

Позиции французских коммунистов в 79-е годы подорвали и два сторонних фактора, повлиявших на общественное настроение: публикация массовым тиражом книги Солженицина «Архипелаг ГУЛАГ» и правда о чудовищных злодеяниях режима «красных кхмеров» в Камбодже, бывшей когда-то частью французских колониальных владений. Конечно, можно сказать, что первое случилось давно, а второе - далеко, но всегда найдется немало людей, которые подумают: «Все они одним миром мазаны».

А еще: в 1990 г. 75% французов считали себя католиками, но только 13% из них регулярно ходили в церковь. Протестантов было всего 1 миллион человек, а мусульман - 3 миллиона. Нравы стали еще свободнее: если в 1972 г. в брак вступили 417 тысяч пар, то в 1985 г. - только 273 тысячи. Это меньше, чем в военные годы, когда население было малочисленнее, а 2 миллиона молодых мужчин находились в плену или на принудительных работах! Итог печален: французское общество не обеспечивает своего демографического воспроизводства. Семьи, имеющие более 2 детей, составляют всего 22%, и среди них много иммигрантов.

***

Качественно менялась ситуация на международной арене. В 1985 г. новый советский лидер М.С. Горбачев провозгласил курс на перестройку. Но что это такое - было не очень понятно. Во всяком случае, на демократизацию намекал только один пункт в Указе, развязавшем идиотскую антиалкогольную кампанию, который гласил: чтобы трудящиеся меньше пьянствовали, они должны активнее участвовать в общественной жизни и в производственном самоуправлении. А еще 1985-й стал годом наиболее ожесточенных боев в Афганистане - Горбачев надеялся одним мощным ударом покончить с этой проблемой.

Но далее все пошло неожиданно радикальным образом. Старая партийно-правительственная верхушка была отправлена на заслуженный отдых, а новое руководство не смогло или не захотело удержать события под контролем КПСС.

Горбачев превратился в голубя мира. В начале 1989 г. советские войска оставили Афганистан. Переговоры с США принесли окончание «холодной войны». А потом бурлящая волна накрыла Восточную Европу. Пали коммунистические режимы, рухнула Берлинская стена, развалился Варшавский блок. Михаил Сергеевич стал ратовать за построение «европейского дома», общего для всех народов Европы. В 1990 г. он нанес визит во Францию, во время которого был подписан «Договор о согласии и сотрудничестве между СССР и Французской Республикой». Наступал качественно новый этап в отношениях двух стран: в договоре было заявлено, что стороны «рассматривают друг друга как дружественные государства и основывают свои отношения на доверии, солидарности и сотрудничестве».

Но уже в 1991 г. вслед за официальной самоликвидацией Варшавского блока распался и Советский Союз. При этом военная организация НАТО осталась в целости и сохранности, и даже начала «расширяться на Восток». А президент Миттеран, ранее вроде бы соглашавшийся с идеей «европейского дома», взял курс не на общеевропейскую, а на западноевропейскую интеграцию. Тем не менее, в 1992 г., во время визита в Париж первого президента России Б.Н. Ельцина, был подписан договор между Российской Федерацией и Францией, положения которого повторяли договор 1990 г.

***

Главными инициаторами углубления именно западноевропейского единства выступили Франция и Германия. То, что происходило тогда в Восточной Европе - кровопролитные, хотя и локальные конфликты на территории бывшего СССР, страшная полномасштабная война в Югославии, разгул преступности, политическая нестабильность, административная неразбериха, повсеместная коррупция - все это заставляло дистанцироваться от суверенных новообразований (были, конечно, и более тонкие соображения, о которых гадать не будем).

Еще в июне 1990 г. в люксембургском городке Шенген были подписаны соглашения, по которым граждане стран «Общего рынка» могли беспрепятственно передвигаться из одной страны в другую, без виз и таможенного контроля.

А в декабре 1991 г. в голландском Маастрихте было объявлено о создании политического, экономического и валютного Европейского Союза. Внутри его отныне могли свободно перемещаться не только люди, но и товары, услуги, капиталы. Граждане союзных стран получади единое европейское гражданство, а их общей валютой с 1998 г. становился евро. Объединяющиеся государства сохранили, разумеется, все свои властные структуры, но создавались и наднациональные органы: парламент, совет министров, суд, банк, счетная палата. Фактически, была провозглашена западноевропейская конфедерация.

Французы неоднозначно отреагировали на судьбоносное соглашение: завзятые европеисты - правые, социалисты, радикалы - все были в восторге; коммунисты, голлисты и сторонники Ле Пена были решительно против - кого-то пугал гнет международного капитала, кто-то тревожился за сохранение национального своеобразия. Общенародный референдум дал перевес европеистам лишь в 1 процент, и с 1 января 1993 г. Франция стала членом единой Европы.

***

В 1995-м Миттеран не стал баллотироваться на третий президентский срок - он и так уже установил рекорд президентского долголетия (14 лет). Ему было уже 78, и он тяжело болел (скончался на следующий год).

Внутриполитическая ситуация в годы его правления всегда была напряженной, а на тот момент особенно. В 1993 г. левые потерпели сокрушительное поражение на парламентских выборах, и обладающий высоким личным авторитетом Миттеран опять прибег к тактике «сосуществования»: поручил формирование правительства лидерам победивших на выборах правых партий.

Экономика развивалась в целом довольно успешно, чему были и весомые зримые свидетельства: в 1994 г. была окончена грандиозная «стройка века» - открылся тоннель под Ла-Маншем, не только в Париже, но и во многих других городах вздымались все новые небоскребы. Гуще становилась сеть скоростных автострад, поезда летели со скоростью до 300 км/час. Но за все приходилось платить немалой ценой. Так, производство пшеницы в 1995 г. достигла 30 млн. тонн (в 1975 г. - только 19 млн. тонн), но фермеры и их работники продолжали в массовом порядке бросать свое занятие и перебираться в города. В запустение приходили целые районы веками ухоженных земель. Безработица достигла уже 3,5 миллиона человек, что составляло 12% трудоспособного населения - в 2-3 раза больше, чем в США, ФРГ, Японии. Особенно тревожило состояние экологии - загазованных городов и захимиченных рек. Обострялась проблема иммигрантов, меры против них приближались к драконовским: въезд в страну был существенно ограничен, незаконно въехавшие высылались независимо от срока проживания.

854

Лидер голлистской ОПР Жак Ширак, уже успевший побывать на посту премьер-министра и хорошо себя на нем зарекомендовавший, в 1993 г.отказался от предложения Миттерана вновь занять этот пост. Ему это было ни к чему, он готовился к президентским выборам 1995 г. И самый высокий государственный пост во Франции достался ему.

Жак Ширак - очень интересный человек, с необычайной судьбой, с завидной широтой кругозора. Сын директора авиастроительной компании, в юности он вознамерился стать моряком и поступил простым матросом в торговый флот. Но потом передумал и получил три высших образования: в области политических наук, администрирования и бизнеса. Кроме того, он изучал санскрит, прослыл знатоком китайского искусства и перевел на французский язык «Евгения Онегина».

Став президентом, он в том же 1995 г. попал в экстремальную ситуацию. Причина ее лежала во временах более ранних - когда Европейский Союз договаривался о переходе на евро. Франция, как и другие участники, обязалась, что ее государственный долг не будет превышать 3% от ВВП. Теперь настала пора выполнить обещание.

Чтобы снизить государственные расходы, правительство пошло путем уже проверенным, неолиберальным. Но при этом или переусердствовало, или недодумало: слишком резко пошло на меры, чреватые социальным взрывом. Помимо очередного увеличения налогов была заморожена заработная плата бюджетников, снижены пенсии. Кроме того, было принято решение о приватизации или закрытии части принадлежащих государству железнодорожных компаний. Угроза увольнения нависла над многими транспортными работниками.

Но жесткие меры правительства встретили не менее жесткий отпор. Забастовали транспортники, работники метро, электростанций. К ним присоединились студенты. В забастовках и демонстрациях, продолжавшихся целый месяц, приняли участие около 2 миллионов человек. Такого размаха классовой борьбы Франция давно не видала.

Правительство пошло на существенные уступки. Работники остались на своих местах, пенсии не были урезаны, но популярность и Ширака, и его премьера Жюппе существенно понизилась. И после парламентских выборов 1997 г. уже Ширак, как когда-то Миттеран, вынужден был пойти на политику «сосуществования». Но на этот раз

J ^ 855 НИ *

убедительного реванша добились левые: социалисты и коммунисты, объединившись с «экологами» («зелеными»), составили большинство в Национальном собрании. Ширак назначил лидера победившей коалиции Жоспена премьером. Впервые за последние 13 лет в правительстве оказались министры-коммунисты, преобладали же в нем члены Социалистической партии.

Капитализм во Франции стал обретать еще более человеческое лицо. Правительство Жоспена поставило перед собой цель закрепить равенство женщин, улучшить положение иммигрантов и смягчить иммиграционные законы. Начался переход на 30-часовую рабочую неделю. Темпы роста ВВП во Франции были в те годы, по современным меркам не плохие - 3% в год. И это при инфляции не более 1%! Но массовая безработица сохранилась.

Что можно вспомнить примечательного в области международных отношений? Окончательно был закрыт вопрос о «царских займах»: отдаленные потомки обиженных получили от России компенсацию в 400 млн. долларов. Это, конечно, совсем не то, чего бы им хотелось, но слишком уж много времени прошло, и мы уже говорили о том, что проблема эта очень не однозначная. Французские вооруженные силы приняли участие в инициированных американцами атаках на Сербию в связи с ситуацией в Косово, но действовали при этом вне рамок военной организации НАТО. Еще раньше французские части участвовали в миротворческих операциях в Югославии, в самый разгар тамошней междоусобицы. Запомнились леденящие душу кадры: гаснущий взгляд французского офицера, которому балканский снайпер уметил точно под каску. Американское нападение на Ирак Франция решительно не поддержала, несмотря на настойчивые уговоры из-за океана.

***

А дальше - уж точно то, что еще не история - свежая память. И в ней - разбитые витрины и пылающие костры из автомобилей, разведенные на ночных улицах французских городов освирепевшими чернокожими хулиганами (уже понятно, что за этим разгулом шпаны - конфликт межцивилизационного уровня и неизвестно, в каком отдаленном будущем он найдет свое разрешение). Запомнился и положивший конец беспорядкам дотоле нам совершенно неизвестный министр внутренних дел с носатым ироничным профилем - Николя Саркази.

На памяти и великий французский темнокожий футболист Зи-дан, в финальном матче чемпионата мира влепивший по морде хаму и провокатору. Возможно (хоть и очень маловероятно), что из-за его удаления Франция осталась без вожделенного трофея - но по большому счету Зидан прав и перед собой, и перед французскими болельщиками.

И совсем свежие, очаровательно-пасторальные вести долетают до нас с обновленного французского Олимпа - о делах семейных нового французского президента. Как будто там ожил дух Генриха IV.

Или это все тот же неугомонный любвеобильный жизнерадостный дух прекрасной Франции?

Я же, заканчивая эту скромную книгу, предложу вам следующее. Произносите французские имена, подчеркнуто делая ударение на последнем слоге и слегка грассируя - как и положено. И тогда перед вами промелькнет иногда заостренный нервный лик: вдохновенный, слегка насмешливый, задорный. А может быть, еще и донесутся откуда-то звуки «Марсельезы».

Список использованной литературы 1. История Франции. В 3 тт. М.: Наука, 1973. 2. Похищение быка из Куальнге. М.: Наука, 1985. 3. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей. М.-Л., 1948. 4. Плутарх. Избранные жизнеописания. М.: Правда, 1987. 5. Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М.: Правда,

1991.

6. Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь: Леан, 1996 г. 7. Алферова М.В. История Древнего Рима. СПб.: Литера, 2002. 8. Виппер Р.Ю. История Средних веков. Киев: Air Land, 1996. 9. Григорий Турский. История франков. М.: Наука, 1987. 10. Средние века. / Под ред. В.П. Будановой. М.: Астрель, 2006. 11. Лависс Э., Рамбо А. Эпоха крестовых походов. Смоленск: Русич,

2005.

12. Поло де Болье М.-А. Средневековая Франция. М.: Вече, 2006. 13. Филипп де Коммин. Мемуары. М.: Наука, 1987. 14. Виппер Р.Ю. История Нового времени. М.: Черо, 1999. 15. Расин Ж. Трагедии. Л., 1977. 16. Корнель П. Избранные трагедии. М., 1956. 17. Тэн И. Происхождение современной Франции. СПб., 1907. 18. Тарле Е.В. Наполеон. М.: Ритм, 1992. 19. Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1980. 20. Де Коленкур А.-О. Русская кампания 1812 г. Смоленск: Русич, 2004. 21. Смирнов В.П. Франция в XX веке. М.: Дрофа, 2001. 22. Уткин А.И. Первая мировая война. М.: Алгоритм, 2001. 23. Уткин А.И. Вторая мировая война. М.: Алгоритм, 2003. 24. Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М., 1960. 25. Рыжов К. Все монархи мира. Западная Европа. М.: Вече, 2000. 26. Битвы мировой истории. М.: Внешсигма, 1993. 27. Сардарян А.Р. Сто великих историй любви. М.: Вече, 2006. 28. Семашко И.И. Сто великих женщин. М.: Вече, 2006 29. Белоусов Р.С. Частная жизнь знаменитостей. М.: Олимп, 1999. 30. Лаврин АЛ. 1001 смерть. М.: Ретекс, 1991. 31. Великие тайны прошлого. Ридерз дайджест, 1998.

12.

СОДЕРЖАНИЕ

К читателю 5 Древняя Галлия Праистория 8 Кого застал Цезарь 14 Соседи-германцы 24 Первое завоевание Галлии 29 Великое галльское восстание 37 Начало империи 47 Золотой век империи 51 Натиск варваров. Кризис III века 55 Доминат - твердая власть на пепелище 63 Константин Великий 66 Гибель империи 72 От Галлии к Франции Начало Меровингов 95 Хлодвиг 97 Потомство короля Хлодвига ПО В королевстве франков 117 Зрелость Меровингов 126 Короли обленились. Да здравствуют майордомы! 136 Карл Великий 140 Империя после Карла 156 Новые волны нашествий 162 В соседних королевствах 170 Мир классического Средневековья На старте второго тысячелетия 177 Феодализм 179 j ^г*§ 859 (И§^ * Что могут короли? 188 Крестьяне 191 Заря урбанизации 194 О города, о нравы 198 Высокая культура 218 Абеляр и Элоиза 224 Религия и жизнь 228 Европа накануне великих дел Франция - начало династии 235 Норманнский дух 240 Бросок за Ла-Манш 241 Великая схизма 247 Клюнийский Рим 248 Эпоха крестовых походов Ко Гробу Господню (Первый крестовый поход) 254 На Святой земле 265 Второй крестовый поход 270 Что упало - то пропало (Третий крестовый поход) 275 Захват Константинополя 281 Альбигойские войны 284 Пятый и шестой крестовые походы 289 Франция становится собой Филипп II Август, архитектор будущего, и сын его Людовик Лев 292 Людовик Святой, последний король-крестоносец 302 Филипп IV Красивый - железный живодер 315 Проклятые короли 326 Столетняя война

Пролог на островах 330

Началось 334 Иоанн Добрый и Черный Принц 339 Пока не пришла Дева 348 Спасение 356 Карл VII на войне и в мире 360 В эпоху Возрождения Людовик XI - домовитый лис 365 Запутанное престолонаследие 385 % 860 НИ * Король Франциск I и император Карл V. Начало Реформации… 393 Шерше ля фамм (время Генриха II) 410 Религиозные войны До и после Варфоломеевской ночи 423 Он славный был король 436 Абсолютные Людовики Кардинал Ришелье и Людовик XIII 447 Король-Солнце 457 Галантное увядание (Людовик XV) 486 Прелюдия к Марсельезе 497 Великая Французская революция Бедный, бедный Людовик 515 Страна перед выборами 520 Попытка демократии (от штатов к Конвенту) 524 Свержение монархии 539 Королевская голгофа. Якобинская диктатура 541 Термидорианский конвент 556 Бессмертная эпопея Корсиканское чудо 564 Со знаменем республики - под картечь 570 Экскурсия к пирамидам 579 Первый консул 586 Победы империи 607 Испанская трагедия 622 Опять на Вену 626 На пике могущества? 631 Московский поход 635 Предпоследний акт 649 Сто дней 660 Еще полвека монархии Реставрация Бурбонов 673 Июльская революция 682 Луи-Филипп - король буржуазии 684 Революция 1848 года 696 Вторая империя 705 Новая Франция Старт Третьей республики 723 Дело Дрейфуса 729 Милитаризм и колонии 732 «Бель-эпох» (Прекрасная эпоха) 737

Первая мировая война 746

Страна приходит в себя 765

Благополучные «безумные годы» 771

Экономический кризис и угроза фашизма 777

Народный фронт 781

Предвоенные годы 788

Вторая мировая война 792

Четвертая республика 809

Голлистская Франция 826

Май 1968 года 836

Сорок лет в придачу 842

Список использованной литературы 858

Алексей Александрович Дельнов

ФРАНЦИЯ

Большой исторический путеводитель

Редактор В. Г. Манягин Художник Б. Б. Протопопов Верстка А. А. Кувшинников Корректор Н. Н. Самойлова ООО «Алгоритм-Книга» Лицензия ИД 00368 от 29.10.99. Тел.: 617-08-25 Оптовая торговля: Центр политической книги - 733-9789 «Столица-Сервис» - 375-3211, 375-2433, 375-3673 ООО «БСК»: 380-0028 Мелкооптовая торговля: г. Москва, СК «Олимпийский». Книжный клуб. Торговое место № 30, 1-й эт. Тел. 8-903-519-85-41 Сайт: http://www.algoritm-kniga.ru Электронная почта: algoritm-kniga@mail.ru Книги издательства «Алгоритм» можно приобрести в интернет-магазине: http://www.politkniga.ru ООО «Издательство «Эксмо» 127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел. 411-68-86, 956-39-21. Home page: www.eksmo.ru E-mail: lnfo@eksmo.ru Оптовая торговля книгами «Эксмо»: ООО «ТД «Эксмо». 142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное, Белокаменное ш.р д. 1, многоканальный тел. 411-50-74. E-mail: receptlon@eksmo-sale.nj По вопросам приобретения книг «Эксмо» зарубежными оптовыми покупателями обращаться в ООО «Дип покет» E-mail: forelgnseller@eksmo-8ale.ru International Sales: International wholesale customers should contact «Deep Pocket* Pvt. Ltd. for their orders. forelgnseller@eksmo-8ale.ru По вопросам заказа книг корпоративным клиентам, в том числе в специальном оформлении, обращаться в ООО «Форум»: тел. 411-73-58доб. 2598. E-mail: vlpzakaz@eksmo.ru Оптовая торговля бумажно-беловыми и канцелярскими товарами для школы и офиса «Канц-Эксмо»: Компания «Канц-Эксмо»: 142700, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное-2, Белокаменное ш., д. 1, а/я 5. Тел./факс +7 (495) 745-28-87 (многоканальный), e-mail: kanc@eksmo-sale.ru, сайт: www.kanc-eksmo.ru Полный ассортимент книг издательства «Эксмо» для оптовых покупателей: В Санкт-Петербурге: ООО СЗКО, пр-т Обуховской Обороны, д. 84Е. Тел. (812) 365-46-03/04. В Нижнем Новгороде: ООО ТД «Эксмо НН», ул. Маршала Воронова, д. 3. Тел. (8312) 72-36-70. В Казани: ООО «НКП Казань», ул. Фрезерная, д. 5. Тел. (843) 570-40-45/46. В Самаре: ООО «РДЦ-Самара», пр-т Кирова, д. 75/1, литера «Е». Тел. (846) 269-66-70. В Ростове-на-Дону: ООО «РДЦ-Ростов», пр. Стачки, 243А. Тел. (863) 268-83-59/60. В Екатеринбурге: ООО «РДЦ-Екатеринбург», ул. Прибалтийская, д. 24а. Тел. (343) 378-49-45. В Киеве: ООО ДЦ «Эксмо-Украина», ул. Луговая, д. 9. Тел./факс: (044) 501-91-19. Во Львове: ТП ООО ДЦ «Эксмо-Украина», ул. Бузкова, д. 2. Тел./факс: (032) 245-00-19. В Симферополе: ООО «Эксмо-Крым» ул. Киевская, д. 153. Тел./факс (0652) 22-90-03, 54-32-99. Подписано в печать 21.07.2008 Формат 60x90 1/i6- Печать офсетная. Бумага тип. Усл. печ. л. 54,0 Доп. тираж 4 ООО экз. Заказ № 4811 Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «ИПК «Ульяновский Дом печати». 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14 Издательство АЛТ®ФШ%М представляет Серия: «Народный путеводитель» Московские тайны: дворцы, усадьбы, судьбы Нина Молева

Москва - наш характер, наша история,,"1М "Г °* ментальность нашего народа. Какими мы были, какие есть и какими еще имеем силы и душевный напор стать на все эти вопросы отвечают сохранившиеся памятники и архивные документы, до последнего времени остававшиеся неизвестными. В книге рассказывается о москвичах, их жизни и даже отдельных особенностях быта вплоть до последнего времени. Чем больше мы узнаем о себе и своих корнях, тем лучше можем познать самих себя.

Известный искусствовед Нина Молева, основываясь на архивных находках, увлекательно рассказывает о неизвестных страницах истории Москвы.

1

5 НЕКРОПОЛЬ И МОНАСТЫРЬ

Новодевичий некрополь и монастырь Алексей Дельнов

Книга А. Дельнова - не просто путеводитель по одному из самых известных мемориальных \/- х м кладбищ Российской столицы. Это еще и любопытные размышления о русской культуре и архитектуре, русском народе и русской истории, рассказы о своих предках-москвичах и о себе - о том, как возникает «любовь к отеческим гробам». Большое место уделено истории самого монастыря, его знаменитым насельницам - русским царицам.

Есть, конечно, в книге и подробное описание самых известных захоронений: политиков и полководцев, артистов и писателей и просто интересных, порой незаслуженно забытых людей.

М[иллионы людей в мире мечтают хоть раз в жизни побывать во Франции - ведь она манит, притягивает, влюбляет! Но подождите отправляться в путешествие - вам не помешает сначала узнать много нового, важного и удивительного об этой великой стране. Во Франции достопримечательности располагаются чуть ли не на каждом квадратном метре, почти с каждым закоулком связаны грандиозные исторические события -без нашей книги вы рискуете заблудиться в лабиринте времени и истории страны. Путеводитель по этому лабиринту мы написали иронично и остроумно - его очень легко читать. На страницах путеводителя вас ждут встречи с Цезарем, Карлом Великим, Филиппом Красивым, Людовиком XIV, кардиналом Ришелье, Марией-Антуанеттой, Наполеоном, Жаком Шираком и даже - Николя Саркози. Ну и конечно, со многими другими, кто был причастен к французской истории, похожей на исторический блокбастер и романтическую сагу одновременно.

ISBN 978-5-699-28127-5

НИН

,5699" 281275»

5^

^- ^ 107 *

***

***

***

^ 146 * ^ 149 *

***

***

***

^- 160 *

***

***

^ 160 Не *

^ 163 Не *

* -зН 164 *

* -зН 161 *

***

***

i 158 *

i 169 *

^- -зН 172 *

***

зН 192?

***

***

***

-эН 240 *

250

***

***

***

***

^- зН 300 2

зН 316?

***

***

***

% ^ 328?

% ^ 347?

***

***

***

***

i эН 377 *

*: 397 Не г

412?

***

***

***

***

***

***

***

***

^ 504 *

***

^ 477 *

***

^ 506 *

^- эН 512 9

***

*- #=§526 *

*- #=§497 *

***

***

***

- зН 516 *

* 520 *

- 2 -2

***

***

* 535?

* 535?

* зН 543 2

1

1

1

571 *

- 2 -2

***

***

***

- 2

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

* 785 *

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.11.2011

Content

Дельнов А.А. БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ФРАНЦИЯ БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ ФРАНЦИЯ

ЭКСМО 2008 БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ УДК 94(44) (036) ББК 63.3(4Фра)я2 Д29

К ЧИТАТЕЛЮ

5

ДРЕВНЯЯ ГАЛЛИЯ

9

КОГО ЗАСТАЛ ЦЕЗАРЬ

15

* NN 20 '

СОСЕДИ-ГЕРМАНЦЫ

ПЕРВОЕ ЗАВОЕВАНИЕ ГАЛЛИИ

33

* NN 34 2

35

ВЕЛИКОЕ ГАЛЛЬСКОЕ ВОССТАНИЕ

43

45

НАЧАЛО ИМПЕРИИ

49

ЗОЛОТОЙ ВЕК ИМПЕРИИ

S ^ 54 J

55

57

ДОМИНАТ - ТВЕРДАЯ ВЛАСТЬ НА ПЕПЕЛИЩЕ

63

КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ

ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ

76

77

ОТ ГАЛЛИИ К ФРАНЦИИ

95

109 *

113 *

В КОРОЛЕВСТВЕ ФРАНКОВ

ЗРЕЛОСТЬ МЕРОВИНГОВ

129 *

КОРОЛИ ОБЛЕНИЛИСЬ. ДА ЗДРАВСТВУЮТ МАЙОРДОМЫ!

КАРЛ ВЕЛИКИЙ

SL- NN 141?

NN 143?

145

ИМПЕРИЯ ПОСЛЕ КАРЛА

* 156 HF 2

НОВЫЕ ВОЛНЫ НАШЕСТВИЙ

В СОСЕДНИХ КОРОЛЕВСТВАХ

МИР КЛАССИЧЕСКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

ФЕОДАЛИЗМ

179 9

ЧТО МОГУТ КОРОЛИ?

КРЕСТЬЯНЕ

ЗАРЯ УРБАНИЗАЦИИ

* NN 196 *

О ГОРОДА, О НРАВЫ,

*Н 199 NN

* NN 200?

эН

5 210

Битва карнавала и Великого поста

5- 217 9

ВЫСОКАЯ КУЛЬТУРА

219 '

АБЕЛЯР И ЭЛОИЗА

РЕЛИГИЯ и жизнь

ЕВРОПА НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ДЕЛ

НОРМАННСКИЙ ДУХ

БРОСОК ЗА ЛА-МАНШ

* 242 2

ВЕЛИКАЯ СХИЗМА

КЛЮНИЙСКИЙ РИМ

251 НИ?

ЭПОХА КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ

257 НИ *

НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ поход

ЧТО УПАЛО-ТО ПРОПАЛО. ТРЕТИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

5- 279 НИ- 9

* 280 НИ 9

* 282 2

АЛЬБИГОЙСКИЕ ВОЙНЫ

ПЯТЫЙ И ШЕСТОЙ КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ

ФРАНЦИЯ СТАНОВИТСЯ СОБОЙ

*Н 292 И*

*- 295 2

* #*

* 298 Н^- 2

ПОСЛЕДНИЙ КОРОЛЬ-КРЕСТОНОСЕЦ

ФИЛИПП IV КРАСИВЫЙ - ЖЕЛЕЗНЫЙ ЖИВОДЕР

ПРОКЛЯТЫЕ КОРОЛИ

СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА ПРОЛОГ НА ОСТРОВАХ

333

337

ИОАНН ДОБРЫЙ И ЧЕРНЫЙ ПРИНЦ

347

S 348 *

* 552 *

СПАСЕНИЕ

NN 357 НИ-?

КАРЛ VII НА ВОЙНЕ И В МИРЕ

В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Полевые работы (Братья Лимбурги)

* 376 NN 3

ЗАПУТАННОЕ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЕ

КОРОЛЬ ФРАНЦИСК IИ ИМПЕРАТОР КАРЛ V. НАЧАЛО РЕФОРМАЦИИ

ШЕРШЕ ЛЯ ФАММ (ВРЕМЯ ГЕНРИХА II)

* ^ 411 Ц$ *

* 414 2

РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ

431 *

435

ОН СЛАВНЫЙ БЫЛ КОРОЛЬ

АБСОЛЮТНЫЕ ЛЮДОВИКИ

* NN 452 ИИ 3

КОРОЛЬ-СОЛНЦЕ

SL- 459 J

463

464

465

473

474

476

I 480 ^ *

* NN 484 НИ- 2

ГАЛАНТНОЕ УВЯДАНИЕ (ЛЮДОВИК XV)

"^Н? 488 *

490

493

ПРЕЛЮДИЯ К МАРСЕЛЬЕЗЕ

5 498 «

499

SL NN 505 НИ *

ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

*? NN 518 НИ *

СТРАНА ПЕРЕД ВЫБОРАМИ

* $Н НИ 2

ПОПЫТКА ДЕМОКРАТИИ (ОТ ШТАТОВ К КОНВЕНТУ)

* NN 525 НИ- *

* 534 НИ 2

536

СВЕРЖЕНИЕ МОНАРХИИ

КОРОЛЕВСКАЯ ГОЛГОФА. ЯКОБИНСКАЯ ДИКТАТУРА

ТЕРМИДОРИАНСКИЙ КОНВЕНТ

БЕССМЕРТНАЯ ЭПОПЕЯ

564

СО ЗНАМЕНЕМ РЕСПУБЛИКИ - ПОД КАРТЕЧЬ

5- 573 Ц?» *

576

* 577 НИ- '

ЭКСКУРСИЯ К ПИРАМИДАМ

S $Н 580 *

584

ПЕРВЫЙ КОНСУЛ

593

* NN 598 НИ *

ПОБЕДЫ ИМПЕРИИ

* 613 *

ИСПАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

ОПЯТЬ НА ВЕНУ

* 627 - 5

НА ПИКЕ МОГУЩЕСТВА?

633

635

639

645 НИ *

ПРЕДПОСЛЕДНИЙ АКТ

65/

* NN 654 *

* 656 НИ *

СТО ДНЕЙ

665

666

*Н 668 Н

669

ЕЩЕ ПОЛВЕКА МОНАРХИИ

* NN 678 НИ *

* NN 679 НИ-: *

ИЮЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ЛУИ-ФИЛИПП - КОРОЛЬ БУРЖУАЗИИ

* 685 НИ- 9

* NN 688 НИ -*

5 -NN 691 НИ 5

5 NN 693 НИ *

5 NN НИ «

* 703 *

4К?

ВТОРАЯ ИМПЕРИЯ

715

716

НОВАЯ ФРАНЦИЯ

ДЕЛО ДРЕЙФУСА

* NN 733 И? *

734

«БЕЛЬ-ЭПОХ» («ПРЕКРАСНАЯ ЭПОХА»)

*Н 739 NN

* NN 740 НИ?

744

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

747

749

* NN 751 НИ *

Проводы солдат на фронт

753

756

* NN 757 *

764

СТРАНА ПРИХОДИТ В СЕБЯ

765

766

* 767 *

* NN 770 НИ *

БЛАГОПОЛУЧНЫЕ «БЕЗУМНЫЕ ГОДЫ»

* 773 НИ 5

775

* 776 НИ-?

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И УГРОЗА ФАШИЗМА

НАРОДНЫЙ ФРОНТ

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

* NN 790 *

*-= NN 791 НИ *

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

* 796 НИ- *

J 799 Ц? Z

* NN 802 НИ 5

Н 807 И*

ЧЕТВЕРТАЯ РЕСПУБЛИКА

* 815 НИ *

1948

ГОЛЛИСТСКАЯ ФРАНЦИЯ

* NM 827 НИ 5

835

МАЙ 1968 ГОДА

* 841 НИ *

* 843 НИ- *

* -NN 847 НИ- *

849

854

J ^ 855 НИ *

1991.

12.

Пролог на островах 330

1

НИН

i эН 377 *

* 785 *