Дмитрий Леонтьев

СЛЕДСТВИЕ ПО — РУССКИ — 2

СКАЗКИ НОВОЙ РОССИИ

Часть первая

Мы в этой жизни все вконец

От денег ошалели,

Людская жадность — это как чума!

И наши души стали гнить

В позолоченном теле,

А в Божьем храме воцарилась тьма…

Сегодня все пошло вразнос: и вера, и законы,

И даже власть теперь уже не власть.

И горько, горько мне до слез,

Что нынче, кон за коном,

Лишь пиковая шваль ложится в масть.

Трофим

— В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил да был добрый молодец Иван. И служил Иван у Царя на должности оперативного уполномоченного по отлову всякой-разной нечистой силы. Да вот беда: был наш Иванушка дурачком… Можно даже сказать, что считали его полным идиотом.

— А почему? — спросила устроившаяся у меня на коленях Наташа. — Почему он был дурачком, дядя Коля?

— Я же говорю — оперативником служил, — поясняю я. — Дело в том, что в тридесятом царстве в очередной раз разрешили всем желающим обогащаться любыми доступными способами. И бросился народ возможности для легкого обогащения выискивать. Кто-то скатерть-самобранку приватизировал, благо она пироги да ватрушки на халяву печет, кто-то кошелек-самотряс настроил фальшивые гульдены, как ксерокс, печатать, кто-то молодильными яблоками на рынке торгует, а у кого денег да связей побольше было, тот с размахом за составление капитала взялся. Баба-Яга ресторан «Голдфиш» открыла, с казино да стриптизом. Конкурсы «Мисс большой бюст» проводит для Василис прекрасных. Приз — кругосветное турне с Соловьем-разбойником, который у Бабы-Яги «крышей» является. Тоже, кстати, хороший способ денег по-легкому срубить. Потому-то, когда Черномор своих богатырей по реформе сократил с тридцати трех до одного — его самого, они от безденежья и беспросветности к Соловушке в бригаду и подались. Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович держались из последних сил, Матушку-Русь оберегая, но Варвара-ключница нашептала Царю идею, как народ задобрить: обвинить во всех бедах государственных стражей и провести операцию «Чистая кольчуга» — измотать богатырей проверками да подозрениями. Вместо того чтоб с Соловьем-разбойником бороться да работать, порядок в стране восстанавливая, куда легче дурачков из богатырей сделать. Самое главное — проведение этой операции своей же нечисти поручить, а то, не дай Бог, и впрямь порядок наведут, или, еще хуже, поймут, что дело-то не в исполнителях приказов, а в самой системе да в тех, кто эти приказы отдает. Вот те, кому за державу обидно было, плюнули на всю эту нечисть с ее показухами и, не желая служить у оборотней, ушли на вольные хлеба. А Иванушка-дурачок все не уходит. Глупый он, все надеется, что когда наконец нечисть под коряги с награбленным добром уберется и народ вновь начнет разрушенную страну отстраивать, не будет ему стыдно за то, что в самое черное и смутное время он в углу отсиживался.

— А Поп-Толоконный лоб в этой сказке есть?

Я покосился на стоящего возле окна Разумовского и усмехнулся:

— Есть, как не быть… А «толоконный лоб» он потому, что безуспешно пытается объяснить народу, что бесплатный сыр только в мышеловках бывает. Что злостью и ненавистью только злость и ненависть пробуждаешь. Что в той стране, где люди в страхе и жадности живут, только страх и жадность править могут, а от этого добра не жди. И не понимает он, что народу это неинтересно слушать. Народ в другие сказки верит.

* * *

— Куницын! — предупредила меня Алена. — Я тебя последний раз добром прошу! Это вы с Разумовским друг дружке такие сказки рассказывайте, а ребенка мне подобными байками не развлекай! Про Робинзона Крузо ты ей уже рассказал… Когда мы вашу лодку возле берега пустой нашли, меня чуть инфаркт не хватил…

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как во время рыбалки, на которую мы с иереем взяли с собой Наташу, она упросила нас порыбачить с острова и, пока мы раскладывали снасти, отвязала лодку… Пять часов мы провели на острове настоящими робинзонами, пока иерей не добрался до берега и не пригнал лодку обратно.

— Я хотела, чтоб все взаправду было, — насупилась Наташа. — А если бы у нас была лодка, какими бы мы были робинзонами?.. Дядя Коля, а почему у вас с тетей Леной до сих пор нет своей дочки? — строго спросила она меня, по своему обыкновению резко меняя тему разговора.

Я несколько раз молча открыл и закрыл рот, посмотрел на Разумовского, покосился на Лену и Алену и, не найдя у них поддержки, пожал плечами:

— Это… Аист… Еще не принес.

— Такой большой, а в сказки веришь, — укорила меня Наташа. — Ты еще про капусту расскажи.

— И это меня обвиняют в развращении детских умов, — повернулся я к иерею. — Ты чему дите учишь, батюшка?!

— Если б только я, — вздохнул иерей. — Телевизор да радио помогают. В какое время ни включи: политика — секс, политика — секс, вот и все, что там можно услышать. Я-то, что могу — делаю, но в наше время для нормального воспитания мало в деревню уехать, для этого нужно отшельником стать… Вы готовы? Автобус скоро отходит, мы можем опоздать.

Вопрос был обращен укладывающим чемоданы женщинам.

— Это вам достаточно в дипломат пару рубашек бросить, — парировала Алена. — А нам на сборы куда больше времени требуется. Все же целый месяц, да еще на юге — это требует определенного подхода…

— Вот это-то меня и настораживает, — шутливо нахмурился я.

— А чтобы подобные мысли тебя не тревожили, — улыбнулась мне жена, — я составила для тебя небольшой список работ по дому. За работой месяц пролетит — оглянуться не успеешь.

Она легко коснулась губами моей щеки, одновременно впихивая в руку два тетрадных листа, исписанных красивым убористым почерком.

— Небольшой?! — возмутился я, пробегая глазами по строчкам. — Да на одну ограду уйдет не меньше недели! А замена пола в бане?! А утепление чердака?! А… Это что — трудотерапия? Слышал, батюшка?! Вот это и называется: эксплуатация женщиной человека!.. Жены — на юг, мужья — за работу… Этого нет даже в самых абсурдных анекдотах!.. «Жена неожиданно возвращается с юга, а муж дома один и чинит ограду…» Где справедливость?!

— Дядя Коля, хочешь, я с вами останусь? — спросила Наташа. — Чтоб вам не скучно было?

— Нет уж, — быстро отреагировал я. — Лучше я буду чинить ограду… А вы ведь и впрямь имеете шанс опоздать: до отбытия автобуса в райцентр осталось пятнадцать минут.

— Мы готовы, — сказала Лена, закрывая чемодан. — Вроде ничего не забыли… Ну что, в путь?

К нетерпеливо урчащему автобусу мы успели за считанные секунды до отправления.

— Я буду скучать без тебя, — шепнула мне Лена, целуя на прощание. — Жаль, что вы не можете поехать с нами. Время пролетит быстро, но я все равно буду скучать. А потом я вернусь красивая, загорелая, истосковавшаяся, и… И мы уже не будем скучать…

— Только этим себя и утешаю, — улыбнулся я. — Беги, а то автобус уедет без тебя и нам вообще не придется скучать. Я люблю тебя.

— А я — тебя, — она вошла в салон и помахала рукой на прощание. — До встречи!

Двери закрылись, и, поднимая клубы густой дорожной пыли, автобус исчез за поворотом узкой поселковой дороги.

— Только мучает меня нехорошее предчувствие, что скучать-то мне как раз и не придется, — проворчал я, поворачиваясь к сидевшему за рулем машины Разумовскому. — Ну, разлучник, жены ты меня лишил на целый месяц. А теперь попытайся объяснить, зачем ты это сделал.

Не надо было быть тонким психологом, чтобы понять, что священник чем-то сильно расстроен. С той самой минуты, как он приехал к нам, с его лица не сходило отрешенно-мрачное выражение. На мои вопросы он отвечал невпопад, витая мыслями где-то далеко от окружающей его реальности.

В таком состоянии я видел его впервые. Даже в те времена, когда я еще работал в уголовном розыске и настырный батюшка в качестве «общественной нагрузки» мучил меня криминальными проблемами своих прихожан, он был куда более собран и напорист.

То, что священник находится в шоке, я понял еще вчера, во время нашего с ним телефонного разговора. И именно вчера интуиция, еще не успевшая задремать после моей отставки из угро, шепнула мне: «Как ты относишься к неприятностям? Впрочем, это неважно — они уже начинаются».

И зная батюшку, я подозревал, что одними неприятностями мы не обойдемся. Иначе чего ради иерею потребовалось срочно отправлять наших жен подальше от дома, залегендировав их отъезд невразумительными пояснениями о «пропадающих путевках в пансионат отдыха на берегу Черного моря»? В наше время такие путевки не могут пропадать, а уж тем более не могут они стоить так дешево, как предложил их нам Разумовский. В отличие от обрадованных такой возможностью девушек, я это понимал хорошо… Нет, если бы я ехал вместе с ними, то тоже с удовольствием принимал бы желаемое за действительное, но так как я оставался… Да и рефлекс, выработанный у меня иереем, безошибочно указывал на стереотипное начало надвигающихся проблем.

Дело в том, что бывший офицер спецназа, а впоследствии и уголовного розыска, Разумовский, приняв рукоположение, свое призвание «духовного поводыря» трактовал непозволительно вольно для священнослужителя православной церкви, так и не сумев искоренить в своей душе нетерпимость к людской жадности и подлости. Тридцатитрехлетний священник относился к той категории мужчин, у которых призвание оберегать и защищать существовало на «генном уровне»…

Может быть, это и хорошо, но беда заключалась в том, что защищал и оберегал своих прихожан он отнюдь не теми способами и средствами, которые находились в арсенале священнослужителей, а переносил их в настоящее из своего «спецназо-розыскного» прошлого. Но так как испокон веку одному в поле быть воином сложно, то я состоял при нем в роли недобровольного Алеши Поповича.

Началось это мучение несколько лет назад, когда я опрометчиво способствовал раскрытию кражи икон из церкви, где нес службу Разумовский, По моим самым скромным подсчетам, с тех пор мы с отцом Владимиром раскрыли около двух дюжин уголовных дел, попутно нарушив около половины статей уголовного кодекса и добрую половину церковных заповедей. Но если еще год назад, когда я носил погоны капитана и обладал некоторыми возможностями оперативного уполномоченного, эта «халтура» была хотя и обременительной, но вполне естественной, то теперь, когда я с женой жил в ста километрах от ближайшего города и зарабатывал себе на пропитание сугубо гражданской работой на компьютере, мне было даже интересно — о какой же помощи можно просить человека, давно отошедшего от дел криминальных?

Сказать по правде, подобные авантюры были мне не слишком-то по душе, но так уж получалось, что до сей поры мне не удавалось найти убедительных доводов, чтобы отказаться от сумасбродных просьб батюшки. Не потому, что я альтруист или идейный борец с преступностью, отнюдь нет. Просто так уж получалось, что Разумовский обращался ко мне за помощью, предварительно влипнув в дело «по уши», а бросать друзей в беде было не в моих правилах. Да и преступления бывают такие, что нормальный человек не в силах спокойно закрыть на них глаза, тем более если он чем-то может повлиять на исход событий… Только почему-то мне такие дела подворачивались чересчур часто. Как говорят индусы — карма… Или все же последствия деятельности неугомонного иерея? Слаб я в философии. Но причинно-следственную связь выявил точно. Причина — иерей, следствие — неприятности.

— Батюшка, ты в приметы веришь? — поинтересовался я. — Например, если вам перебежала дорогу черная кошка — ждите неприятностей. Или, если к вам обращается с просьбой отец Владимир — готовьтесь к проблемам. Ну и так далее…

— У тебя психика крепкая? — спросил Разумовский. — Кошмары по ночам не мучают?

— Многообещающее начало, — насторожился я. — Даже боюсь отвечать… Полагаю, что оптимальным ответом для меня будет: нежная, слабая и легко травмируемая… А что?

— Сейчас узнаешь, — пообещал иерей. — Садись в машину, поехали. У тебя видеомагнитофон работает? Ехать придется к тебе — за моим домом установлено наблюдение. И не исключена возможность покушения.

— То, что ты вляпался в какую-то гадость, я уже понял. Ты нашел поименные списки масонской ложи в России или откопал пропавшее золото партии?

— Смейся-смейся, до дома доедем — не до шуток будет. Покажу тебе одну кассету, отечественного производства. Полюбуешься, какие сказки сейчас смотрит «новая» Россия… Месяц назад в деревушке, что находится в трех километрах от моей церкви, поселился мужчина, представившийся мне Игорем Николаевичем. Мне показалось, что он был чем-то сильно напуган. И как показали дальнейшие события — не напрасно… Оставил мне на хранение видеокассету. Попросил спрятать ее как можно надежнее и ни в коем случае не смотреть до той поры, пока с ним не случится какое-нибудь несчастье. А если таковое случится, то отнести ее, не мешкая, в Федеральную службу безопасности. Три дня назад дом, в котором он снимал комнату, сгорел, а на пепелище обнаружены человеческие останки. Как ты понимаешь, чей это труп — гадать не приходится… А еще через день я обнаружил у себя дома следы плохо замаскированного обыска. Из вещей ничего не пропало, но перерыто все с завидной тщательностью… Алене я ничего не сказал, чтобы не пугать, но кассету все же просмотрел… И тут же позвонил тебе.

— Компромат на кого-то? — предположил я. — Если на политиков, можешь выкинуть ее в пруд. В России компромат на политиков не проходит, у нас каждый ребенок понимает, кто такие «политики России». Они это тоже знают, так что пытаться выкрасть ее или отнять никто не будет. Выкини ее или отнеси в ФСБ — результат все равно один и тот же.

— Это не компромат. Посмотришь — поймешь. А потом определимся: нести ее в ФСБ или нет… Но, в любом случае, рисковать жизнью своей семьи я не стал. Потому и воспользовался старыми связями, достал путевки в пансионат, придумал легенду о случайно подвернувшейся возможности отдохнуть на юге и отправил жену с дочерью подальше от дома…

— А заодно и мою, — кивнул я.

— Да, потому что не исключено, что и у тебя теперь могут появиться некоторые проблемы…

— Страшно-то как! — «испугался» я. — Тогда лучше не нести ее в ФСБ, а то жизнь всех сотрудников комитета может повиснуть на волоске… Кончай тень на плетень наводить, объясни толком — что на кассете и почему ты не захотел сразу отдать ее в разработку?

— Потерпи немного, — попросил иерей, притормаживая возле дома. — Сейчас сам все увидишь. Объяснить это трудно. Слов не хватает…

— Что ж, посмотрим, — согласился я. — Тем более что отказываться уже поздно. Прошу в видеосалон.

Я взял у Разумовского кассету, прошел в дом и вставил ее в стоящий на телевизоре видеомагнитофон. Подкатил кресло на колесиках поближе, сел в него и, забросив ноги на журнальный столик, нажал кнопку на пульте дистанционного управления.

— Я желаю вам удовольствий и исполнения любых ваших желаний, — сказал появившийся на экране человек в черной кожаной полумаске. — И в этом я постараюсь вам помочь… Мое лицо, как и мое имя, вам знать еще рано. Настанет время, когда я открою их, но сейчас важно не это. Важно то, что фильм, который вы увидите, сделал я. Через минуту я покажу вам, что такое настоящее, подлинное, натуралистическое искусство…

— Давай, — согласился я и кивнул присевшему на подоконник иерею: — Что ты забился в угол, батюшка? Проходи, устраивайся поудобнее…

— Спасибо, я уже насмотрелся, — отказался Разумовский. — Теперь твоя очередь.

— …настоящее, захватывающее кино, равного которому вы не видели и не могли видеть, — продолжала «маска». — То, чем вас пичкали до этого, — лишь жалкие потуги бездарных выдвиженцев, одержимых жаждой наживы. Я же предлагаю вам то, что так долго было скрыто от вас, то, чего кроме меня не сможет дать вам никто…

— Странное начало, — пожал я плечами. — Посмотрим, насколько содержание соответствует амбициям предисловия… Ого! Это что — «чернуха»? Ну, батюшка, у тебя и прихожане — настоящие извращенцы… Да и сама идея подкинуть священнослужителю порнографическую ленту с участием ребенка — это нужно додуматься… Гадость какая… Зачем ты мне ее притащил? Она уже три дня как должна лежать в ФСБ… Все настроение испортил. Да еще и спецэффекты какие-то дикие… Интересно, как им удалось добиться такой правдоподобности со съемками расчленения? Это можно назвать «пособием для маньяков». А это что такое?.. Это же… О, Боже!

Едва не перевернув кресло, я бросился на улицу и только успел выскочить за порог, как меня согнуло в приступе рвоты. Несколько минут я пытался прийти в себя, стараясь отдышаться и унять нервную дрожь в руках. Вышедший на крыльцо Разумовский протянул мне стакан воды.

— Не надо, — хрипло сказал я. — А то меня опять… Это же не спецэффекты! Это же на самом деле!..

— Да, — мрачно подтвердил иерей. — Это и есть «черное порно». И изнасилование, и расчленение — все натурально… Пойдем в дом.

— Не пойду! — отказался я. — Мне отдышаться нужно… Ты бы хоть предупреждал!

— Пойдем, — повторил иерей. — Я выключил телевизор…

Открыв погреб, я достал бутылку вина и, сорвав пробку, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Прикурил сигарету, достал стакан, наполнил его до краев вином, выпил и только после этого опустился на стул.

— В жизни ничего подобного не видел, — признался я. — А видел я немало. На этом что, теперь деньги зарабатывают?

— И очень большие деньги.

— Кто же это смотрит?! Я не слабонервный, и то до сих пор руки трясутся…

— Неудивительно. Когда в Швеции полиция накрыла фирму, занимающуюся подобными съемками, то полицейским, которые просматривали эти кассеты, потребовался недельный курс психологической реабилитации у профессиональных психологов. А тем, кто занимался этим делом вплотную, пришлось пройти более серьезный курс.

Я выпил еще один стакан вина и протянул бутылку иерею. Он отрицательно покачал головой:

— Сегодня я был готов к этому. А вот когда смотрел впервые…

— Если у тех, кто это смотрит, «крыша съезжает», то что же творится с теми, кто это снимает?!

— Это не люди, Коля, — убежденно сказал Разумовский. — Им даже названия нет… Давай, бери себя в руки, и надо досмотреть пленку до конца.

— Даже под пытками не буду! — заявил я. — Словно свидетелем становишься. Ох, попадись этот парень мне в руки!.. Вот тогда бы я и использовал эту кассету как «техническое пособие»… Я слышал о «черном порно», но всегда полагал, что это записи сексуальных извращений гомосексуалов, зоофилов… Я и не смотрел их никогда.

— То, что ты перечислил, называется «жесткое порно». А то, что ты видел только что, — «черное порно». Изнасилования, пытки, расчленения, некрофилия и прочая мерзость собраны воедино под этим названием. Практически во всех странах мира создание подобных «фильмов» ставится в разряд самых тяжелых преступлений. И не только потому, что в процессе их создания совершаются убийства и изнасилования, но и потому, что даже сам их просмотр наносит ущерб психике любого нормального человека.

— Это уж точно, — согласился я. — У меня, как и у каждого русского человека, психика очень крепкая, закаленная самим бытом нашей жизни, а «порог чувствительности» занижен постоянными стрессами и неврозами, и к тому же как бывший офицер уголовного розыска я психологически готов ко встрече с коррупцией, предательством, смертью… Но это… Ведь это были натуралистические съемки… Как же они не боятся? Ведь эта кассета — зафиксированное совершение преступления! Никаких других доказательств для здравомыслящего человека не требуется… Нет, для наших судов нужны другие доказательства, но я имею в виду обычных, здравомыслящих людей…

— При чем здесь «боятся» или «не боятся»? — поморщился иерей. — Это дело десятое. Сам видишь, о чем речь идет. При чем здесь страхи преступников?

— Это-то я понимаю, но после такого просмотра тяжело мысли и чувства воедино собрать. Вместо того чтобы в одном направлении идти, они в разные стороны расползаются. Остаются одни инстинкты. В моем случае это инстинкт оперативника. Впрочем, нет. Это уже не инстинкт оперативника, это уже «подстатейные желания» побыть наедине с этим парнем хотя бы полчасика. Почему ты до сих пор не отнес ее в ФСБ?

— Хотел сперва поговорить с тобой, а уж потом решать: относить или…

— Какое «или»?! — возмутился я. — Конечно, относить. Причем — срочно!

— Можно, конечно, и отнести, — каким-то странным голосом согласился Разумовский. — Над этим я тоже думал…

— «Тоже»?! — переспросил я. — Батюшка, я, кажется, начинаю догадываться, что ты хочешь сказать… И знаешь, что… На этот раз я, пожалуй, согласился бы приложить все силы и умение в поиске этих мерзавцев, если б это было практически выполнимо. Но в данном случае мы ни в коем случае не должны заниматься самодеятельностью. В делах подобного рода необходимо действовать с максимальной эффективностью, с использованием всех возможных методов и средств, с привлечением к работе профессионалов высокого уровня, а это как раз под силу ФСБ или спецслужбам. Упустить этих «кинематографистов» — такое же преступление, как быть их сообщниками. И я повторю, что, если б у меня был реальный шанс способствовать скорейшей поимке этих ублюдков, я бы его реализовал, но в данном случае все, чем мы можем способствовать, — отдать кассету в ФСБ… А я в это время поживу у тебя, на тот случай, если те, кто следил за тобой, решат предпринять более активные меры к возвращению кассеты…

— Я думаю, что они уже далеко от этих мест. Едва потеряв меня из-под своего контроля, они должны были решить, что я отправился с этой кассетой в милицию, и сейчас торопятся обратно, в город, чтобы в срочном порядке принять меры к эвакуации студии и ликвидации возможных улик.

— Тем более нужно поторопиться, — я поднялся и подошел к шкафу. — Сейчас я переоденусь и…

— Подожди минутку, — остановил меня Разумовский. — А что бы ты сказал, если б у нас был существенный шанс найти эту студию?

Я недоуменно пожал плечами:

— А какой в этом смысл? Чем мы, люди гражданские, предпочтительней официальных сыщиков? У них для расследования есть все возможности, а у нас кроме энтузиазма — ничего.

— А разве энтузиазма мало? В наше время — это одна из основных причин. Я бы даже сказал, что это — основная причина, по которой работают современные сыщики.

— У любого, кто посмотрит такую кассету, энтузиазм появится на пятой минуте просмотра. Не темни, батюшка, говори начистоту.

— Меня вот что тревожит. Ведь это — целое направление преступного бизнеса. Огромное и очень доходное. В Америке, Швеции и Польше оно хорошо отлажено и развернуто. В Америке сейчас идет настоящий бум в потреблении, а следовательно и выпуске, порнографических лент. Один только рынок «черного порно» приносит там несколько десятков миллиардов ежегодно. Теперь эта зараза вползает в нашу страну. А ведь это миллионы и миллионы долларов. Неужели ты думаешь, что те, кто решит заняться этой «отраслью» вплотную, не обеспечат себе надежный тыл в лице каких-нибудь высокопоставленных чиновников МВД и ФСБ?

— Все, что ты перечислил, — лишь попытка склонить меня к этой авантюре. А если вдуматься, то и доводов-то никаких серьезных нет.

— А так ли нам нужны эти самые доводы? — невинно поинтересовался Разумовский. — Ты видел кассету. Детоубийцы и извращенцы, воспевающие детоубийц и извращенцев. Это нужно остановить.

— Это новый взгляд на «непротивление злу насилием»? Батюшка, а что нужно для того, чтобы ты никогда больше не находил никаких кассет, не встречал на улице бездомных девочек и вообще не занимался проблемами своих прихожан настолько буквально?

Иерей подумал и неожиданно обиделся:

— Даст Бог, я еще долго проживу.

— Не понял?.. Ах, в этом смысле… М-да… Нет, батюшка, сдается мне, что в рай мы с тобой не попадем. Да и в ад могут не принять — им же дороже выйдет. Меня-то, может, еще и оставят истопником при котлах с политиками, а вот тебе точно придется бродить по земле в виде «тени отца Владимира».

— Не кощунствуй, — предупредил меня иерей. — Ты знаешь, как я отношусь к подобного рода шуткам. Последний раз добром спрашиваю: поможешь мне по собственной воле?

— А если я откажусь?

— Я тебе откажусь!

— Ну вот, так бы сразу, а то все намеками, намеками.

Разумовский еще раз укоризненно посмотрел на меня, подошел к телевизору и вставил в паз злополучную кассету.

— А без этого нельзя обойтись? — попытался воспротивиться я. — Не можешь ты вкратце рассказать содержание и на том успокоиться? Сам же говорил: полицейским после просмотра подобных видеокассет требовались психологическая реабилитация и собеседования с психиатрами. А у меня знакомый психиатр только в городе, за несколько сотен километров отсюда. Свихнусь — что делать будешь?

— Лечить! — прорычал доведенный моим занудством иерей. — Причем своими методами… Надо досмотреть, Коля. Нам с этим работать. А кассета — наша отправная точка. Может быть, ты свежим глазом и найдешь что-то, что я пропустил.

Но ничего, способного подсказать путь к изготовителям ленты, я отыскать не смог. Когда иерей извлек кассету из видеомагнитофона и вопросительно посмотрел на меня, я беспомощно развел руками.

— Я ничего не вижу. Наверное, отвык. Эмоции все равно берут верх над логикой. Лицо человека закрывает маска. Среднего роста, среднего телосложения, волосы черные, глаза какие-то желтоватые, скорее всего русский, предположительно лет тридцати пяти. Особых примет нет. Речь правильная, но с несколько странными оборотами. Но это уже по части лингвистов, психиатров и отдела аналитических исследований ФСБ. Происходит действие в каком-то помещении без окон, возможно в подвале. Девочке лет двенадцать-тринадцать. Судя по виду и одежде — из неблагополучной семьи. Нет, признаюсь честно: мне сейчас сложно анализировать увиденное. Требуется время для адаптации. Единственное, что могу сказать наверняка, — это какой-то псих. Нормальный человек такого не сможет. Но, судя по его комментариям, — вменяемый. Я не психиатр и не разбираюсь в маньяках, могу только предположить, что его психика находится в «пограничной зоне»… Нет, не берусь судить. Нам нужно будет получить профессиональную консультацию. Есть у меня один знакомый профессор — Ушаков. К нему и обратимся. Думаю, не откажет в помощи… И я заметил, что камера, снимающая все это, была не закреплена. Кто-то весьма профессионально снимал весь процесс, выбирая наиболее благоприятные ракурсы и освещение… Кстати, очень интересно: неужели в одном месте могли собраться и успешно сотрудничать двое и более душевнобольных? Или все же человек способен выплюнуть свою душу, заморозить чувства и опуститься до уровня шизофреника, когда дело касается денег?.. Во всяком случае, оператор, снимающий это действо, был профессионалом. Третье: нужно искать каналы, по которым осуществляется рынок сбыта. Такие каналы не могут быть закрытыми. Сомневаюсь, что при определенном желании в городе нельзя было бы достать, продать или заказать какую-нибудь особенную видеокассету. Значит, нужно искать на них выходы. Четвертое: личность человека, который принес тебе кассету.

— Здесь дело обстоит не лучшим образом, — признался Разумовский. — О нем нет никакой информации. Приехал, снял комнату у старухи, из дома почти не выходил, ни с кем не разговаривал. С трудом его квартирная хозяйка припомнила, что постоялец упоминал о своей матери, живущей в соседней области. Два раза он ездил к ней. Последний раз — за день до гибели. Возможно, его выследили. В день, когда он погиб, хозяйка дома уезжала к дочери в город. Преступники — а я не верю, что это был несчастный случай, — воспользовались этой возможностью. Можно сказать, ей повезло — неизвестно, как все сложилось бы, будь она дома. Беда в том, что никаких документов после него не осталось.

— Подожди-подожди, — нахмурился я, — что-то здесь не сходится. Человек скрывается от кого-то, опасаясь за свою жизнь… И как впоследствии оказалось — не зря опасаясь. Предвидя возможность неблагоприятного исхода, подстраховывается тем, что отдает кассету в ближайшую церковь с просьбой после его смерти передать ее в ФСБ. Его находят, убивают, а за тобой устанавливают слежку… Значит, он признался своим убийцам, что кассета у тебя… Но я не понимаю, какой смысл вообще отдавать кассету, ведь кроме констатации факта, что в России налаживается выпуск «черного порно», она не дает никакой конкретной информации? Он отдавал ее с тем расчетом, что после его смерти она «ударит» по убийцам, а значит, в ней должна быть какая-то информация, конкретная информация, позволяющая выйти на эту студию… Да, так и должно быть. Иначе смысла нет. Значит, что-то мы в ней пропустили. Может быть, дело все же в личности убитого? Он работал на каком-то предприятии, которое параллельно занималось выпуском «черного порно»?

— Может быть, — подтвердил иерей. — Даже наверняка так оно и было. Его личность рано или поздно установят, но до этого момента пройдет немалый отрезок времени. Сам знаешь, сколько месяцев, а то и лет, неопознанный труп может оставаться без идентификации. А ждать мы не можем. В это самое время в руки гаденышей могла попасть новая жертва. Жадность, готовность на все ради денег толкает людей на самые страшные преступления. Их нужно остановить.

— Да я-то «за»!.. Но меня мучает вопрос целесообразности. У сотрудников ФСБ есть то, чего лишены в настоящее время мы, — возможности, спецсредства, власть…

— А у нас есть опыт и желание, — упорствовал иерей. — Главное, чтоб у тебя было желание, а возможности я тебе сейчас обрисую. Твоя догадка верна: в этой кассете действительно есть подсказка. Я тоже подумал о том, что этому несчастному не было нужды оставлять у меня кассету, не таись в ней ключик к разгадке. Нашел я его не сразу. Пришлось просматривать ее несколько раз, и все же… Ты заметил, что видеофильм наложен на какой-то другой, записанный ранее?

— Да, — кивнул я, — из того же репертуара. Одна мерзость записана поверх другой. Экономили деньги на чистых кассетах.

— Если в той записи, которую мы просмотрели, отсутствуют какие-либо титры, знаки фирмы и телефоны, то в ленте, которая была на кассете ранее, знак студии и контактный телефон сохранились. Кстати, для чего это делается? Ведь это наикратчайший путь от оперативников угро к преступникам.

— Жадность, — пояснил я. — Она всегда заставляет пренебрегать осторожностью. У студии должен быть рынок сбыта. Они должны иметь своих клиентов, заказчиков, актеров. Те каналы, которыми они пользуются, еще не дают таких возможностей, каких им хотелось бы. Лично мне известны по городу только две такие точки. А на этом телефоне все равно сидит бабушка — божий одуванчик. И не пришьешь ты ей торговлю девочками или кассетами. Вообще, я сомневаюсь, чтоб этот телефон имел какое-то отношение к производителям фильмов. Не настолько же они глупы, чтоб оставлять подобные улики? Скорее всего, это попытка навести нас на ложный след. Не исключена и попытка устранения конкурентов.

— А я убежден как раз в обратном. Не зря убиенный отдал мне именно эту кассету. Нутром чую — не зря. А эти титры — единственная зацепка, которую я отыскал на кассете. Других нет — я смотрел все это внимательно, но ничего не обнаружил. Злой умысел может присутствовать, но не в направлении на ложный след, а в засветке фирмы. Почему бы не предположить, что убиенный специально оставил эту ниточку к распутыванию всего клубка? Может быть, он уже чувствовал опасность и хотел подстраховаться, а может быть, собирался шантажировать своих хозяев. Ну не зря же он ее мне оставил? Собирайся, Коля, ехать нужно сегодня. В таком деле нельзя терять и часа, не то что дня… Я пойду подготовлю машину, все же нам пять часов предстоит провести в дороге… Собирайся.

Когда он вышел, я переоделся, достал из стола документы, деньги, бросил в спортивную сумку бритву и пару чистых рубашек, оглядел на прощание уютную светлую комнату и, вздохнув, вышел во двор.

— Чувствую себя авантюристом, — пожаловался я возившемуся возле открытого капота машины иерею. — А так как это не мое амплуа, то на это чувство накладывается еще и легкое ощущение идиотизма… Одни сумасшедшие едут ловить других сумасшедших, интересно, что из этого получится?

Я запер дверь на висячий замок и отрапортовал:

— Сумасшедший авантюрист Куницын к поездке в сумасшедший город для отлова сумасшедших маньяков готов! Вернее — не готов, но вот возможности, чтобы увильнуть, не вижу… Вот почему так: чтобы все было хорошо, правильно и справедливо — хочется, а вот делать для этого что-то, грыжу себе наживать, как-то не очень тянет… Это нормальная реакция, или я — «не самый лучший человек»?

— Реакция не нормальная, но обычная, — отозвался иерей. — Большинство всегда ждет, пока придет кто-то умный и сильный и сделает все за них. Но и ты, надо признаться, далеко не «самый лучший человек».

— Нет, чтоб польстить, — проворчал я, усаживаясь в машину. — Ничего, когда-нибудь я все же наберусь опыта. Чтобы тихо и спокойно жить вдали от сумасшедших городов, от иереев с проблемами их прихожан, не буду переживать из-за травли моих друзей-офицеров, научусь снисходительно относиться к насилующим страну политикам, постараюсь держаться подальше от разных подонков и не буду обращать внимания на лавины порнографических фильмов и книг.

Разумовский многозначительно хмыкнул и вдавил в пол педаль газа. Я опустил боковое стекло, подставляя лицо пахнущему смолой и хвоей ветру, и подтвердил:

— Да-да, когда-нибудь я так и сделаю. Какая это будет замечательная и спокойная жизнь!.. Что ты смеешься? Не веришь?! Я тебе вполне серьезно говорю — это последний раз. И не улыбайся так цинично. Сказал: в последний раз, значит, в последний раз! Подумать только, всего несколько лет назад я был вполне счастливым, нищим офицером в самом обычном, нищем отделении милиции. Счастливым — потому что я неторопливо и безопасно занимался расследованием краж электросчетчиков и банок с вареньем из общих коридоров, но вот в один злополучный день…

* * *

Как ни старались мы успеть в город до наступления сумерек, но, когда мы добрались до отдела, в котором я когда-то работал, в высоком петербургском небе уже зажглись первые мерцающие звезды.

— Родные стены, — умилился я, рассматривая облупившуюся штукатурку и вычерченные мелом замысловатые ругательства на фасаде отдела. — Прошло всего несколько месяцев, а воспринимается все это уже совсем иначе. С какой-то нежностью, лиричностью…

Из глубин здания до нас донесся чей-то мощный, уникальный по содержательности мат.

— …ностальгией, — добавил я, уворачиваясь от плюгавенького мужичка в сером растянутом свитере, пулей вылетающего из отдела.

Пробежав по инерции еще несколько шагов, мужичок остановился, отыскал у себя под ногами булыжник поувесистей, запустил им в окно дежурной части и с криком: «Я любил вас всех нежно каждый день», бросился наутек.

Когда топот ног беглеца и его преследователей стих в ближайшем переулке, я мечтательно вздохнул и закончил:

— С тех пор ничего не изменилось… По крайней мере, снаружи. Посмотрим, что творится за кулисами.

«За кулисами» я также не нашел существенных изменений. На головы входящих в отдел все так же падала штукатурка, сонный дежурный старательно выводил каракули в многопудовой книге происшествий под аккомпанемент хора пьяных голосов из соседних камер, припозднившиеся посетители все так же тревожно оглядывались на железную дверь в конце узкого длинного коридора, из-за которой доносился все тот же знакомый, громкоголосый рев. Эхо, подобно опытному цензору, выбрасывало из этой редкостной по обилию и причудливости оборотов мата речи все нецензурные слова, отражая от стен единственное:

— Мать… Мать… Мать…

— Подождем, — предложил я Разумовскому, усаживаясь на длинную ярко-синюю скамеечку для посетителей. — Сейчас им лучше не мешать. Судя по всему, идет обсуждение плана оперативных мероприятий на текущую неделю.

— Мать… Мать… Мать… — подтвердили из-за дверей.

— А это уже подведение итогов за прошлую неделю, — догадался я. — Значит, минут через пять закончат.

— В опу… опу… опу… — с облегчением завершило эхо свою тяжелую работу, и из распахнувшейся двери посыпали в коридор раскрасневшиеся оперативники.

Большинство из них составляли незнакомые мне парни, на вид едва ли старше лет двадцати-двадцати двух. Я заглянул в приоткрытую дверь. Никитин сидел за столом и с мрачным видом перелистывал толстую пачку каких-то протоколов и справок, громко именуемую в юриспруденции «уголовным делом». Но, судя по выражению лица Никитина, теперь оно вновь превратилось в «пачку протоколов и справок», что и послужило причиной учиненному разносу.

Словно подтверждая мою догадку, начальник угро шлепнул бумаги о стол и с отвращением констатировал:

— И это теперь тоже можно засунуть… туда же.

— Как приятно вернуться в мир, где работают мужественные, выдержанные люди, — ностальгически вздохнул я, переступая порог. — Люди, которые могут послужить примером для…

— Куницын, заткнись! — «выдержанно» попросил меня «способный послужить примером» Никитин. — Я рад тебя видеть, но это не значит, что я рад тебя еще и слышать… Бардак! Какой бардак!.. Говори сразу, в угро возвращаешься?

— Во всяком случае, не сейчас. Пока что я отдыхаю. Тихо, размеренно, скучновато, но… отдыхаю.

— Дезертиры, — с плохо скрываемой завистью обвинил нас с Разумовским Никитин. — А мне еще два года до пенсии… Бардак!

— В документации напортачили или преступника упустили? — позволил я себе любопытство.

— Бумаги — это полбеды. Я уже привык к тому, что восемь из десяти протоколов составлены аборигенами с Новозеландских островов. Преступника тоже можно отыскать… Труп украли.

— Что украли?! — в один голос спросили мы с иереем.

— Труп! Покойника! Мертвеца! Жертву! Усопшего! Называйте как хотите. Утащили прямо из морга. Труп женщины с огнестрельным ранением головы. Сегодня должна была быть экспертиза. А этой ночью к моргу подкатили три «джипа», из них вылез десяток здоровых жлобов, погрузили труп в машину и укатили. Нет трупа — нет дела. Вы же знаете законы. И подозреваемый их знал. Сторожу пригрозили: «Либо один труп выносим, либо два. Второй — твой!» Что он сделает? Бардак!.. Сейчас такое в милиции творится!.. А на улицах вообще какая-то криминально-массовая истерия началась. Все опытные специалисты поувольнялись. Неопытные — начальством стали. А в отделах одни молодые пацаны работают. За прошлый год в Питере зарегистрировано 85 тысяч преступлений, из них только умышленных убийств — 830! А представляете, сколько не зарегистрировано?! Да, мы не в состоянии уже справиться с таким валом преступности! Но откуда взялась идиотская мысль, что в преступности виновата милиция?! Я вспоминаю формулировку из дореволюционных учебников по уголовному праву: «Преступность — это нормальная реакция нормальных людей на ненормальные условия жизни»! Народу жрать нечего, не говоря уж о «нормальных условиях жизни».

— Если все озлоблены, откуда добро возьмется? — спросил Разумовский. — Ошибки исправить можно. Тяжело, с кровью и потом, но можно. А вот как вернуть потерянное поколение? Поколение без веры, без памяти, без доброты? Поколение без образования и воспитания?.. И все равно не погибнем, — улыбнулся он. — Русский народ — очень сильный народ. Сильный и мудрый.

— Теоретически все это хорошо, — вздохнул Никитин, — а практически… Да вот взять, к примеру, вас: вы ведь тоже не в гости к старому коллеге зашли, о здоровье да о делах справиться. Мои жалобы выслушиваете, поддакиваете, а у самих в глазах меркантильный интерес плещется. И судя по тому, что вы опять вдвоем в наших краях объявились, могу с уверенностью предположить, что приехали вы отнюдь не «добро и любовь» нести. Готов свою голову против пивной бутылки поставить — скоро в моем отделе опять начнутся проблемы и неприятности. Угадал?

— Увы, Семен Викторович, угадали, — вздохнул я. — Но мы-то как раз «сознательные грешники». В нашем случае бездействие — куда большее зло, чем любое действие. Хотели узнать существующее положение дел да кое-какой помощи попросить. А теперь не знаем, что и делать: Сергеева нет. Рыбина нет. А Бураганов работает? Ничего о нем не слышали?

— Слышал. Уволился Бураганов.

— Так… Кто же работает?

Никитин только пожал плечами:

— Прокуратура.

— Нет, туда мы точно не пойдем, — решил я. — Если милиция хоть когда-то была «народной», то прокуратуру испокон веков власть использовала, как дубинку. А в разум и сердце у дубинки я не верю. Что же делать?

— Это ты у меня спрашиваешь?! — удивился Никитин. — Насколько я понимаю, вы оба появились с чем-то особенно гадким, опасным и противозаконным и хотите заняться этим на моей территории? И вы еще спрашиваете у меня, как удобней это сделать?!

— Ну…

— А так как возможностей вы лишены, а на одном желании далеко не уедешь, то ищете кого-нибудь не слишком «коррумпированного», с одной стороны, и не слишком затюканного «чистыми руками» — с другой? Чтобы этот человек способствовал вам в ваших авантюрных начинаниях на территории моего отдела и привлекал к нам внимание и без того возбудившегося к руководящей деятельности главка?!

— Ну…

— Вы понимаете, что заниматься каким-либо расследованием в созданной ситуации более чем опасно? А уж применять ваши способы теперь — это все равно что прийти к генеральному прокурору и спросить: «Вам не нужны три идиота для показательного процесса о коррумпированной и жестокой милиции?»

— Три? — насторожился я. — Значит, третий все же есть?

— После суток он сегодня, — вздохнул Никитин. — Отсыпается. Единственный опытный и тертый оперативник в отделе. Основная часть раскрытий на нем держится. Даже не знаю, зачем я это делаю. Помня о ваших прежних делах, догадываюсь, что потянете вы парня далеко за пределы расследования краж «тапочек и электросчетчиков». Хоть дело-то благое?

— Нужное дело, Семен Викторович, — горячо заверил я. — Пакостное, опасное, омерзительное, но… Надо браться за него, невзирая на все «чистые руки» и «пустые головы». И если удастся нам его раскрутить…

— А если не удастся? То-то и оно. Игорь Ракитин. Капитан. Перевелся в наш отдел из Октябрьского района через три недели после твоего увольнения. Весьма толковый мужик. Квартира у него в том районе, а так как на дорогу до Октябрьского уходит час только в один конец, то ни о какой халтуре не может быть и речи. А у него семья.

— Это несколько не то, что нам нужно, — признался я. — Я с некоторым недоверием отношусь ко всякого рода халтурам. Да и опять же: смотря где халтурит.

— Вот что, Куницын, — рассердился Никитин. — Будете копаться в предлагаемом, — пойдете подавать заявление в установленном порядке, понял?! Дают — бери. Пока дают… Да, насколько я знаю, он еще и не успел никуда пристроиться. Мать у него тяжело больна, а на нашу зарплату кроме аспирина ничего не купишь. Да и сынишка у него маленький. А то, что он не двурушничает, можно понять, заглянув к нему в квартиру: мебель уже давно хоронить пора, все, что можно было продать — продано, да и жена волком смотрит — вот-вот на развод подаст. Так что спит преимущественно на кухне или у нас в отделе. В наше время нищета и маленькая должность — признаки честности. Вот, кстати, интересный вопрос: может ли при нашем правительстве занимать высокую должность честный человек, да еще и проводить глобальные операции, требующие утверждения у самого высокого руководства?

— Может, — улыбнулся я. — Конечно может. Для этого надо лишь честно и много работать. Тогда можно стать и миллионером, и высоким начальником, и генералом… Как нам найти этого капитана?

— Завтра в отделе и увидите. Хотя подождите… Загляните-ка в пятый кабинет. Совсем не исключено, что он там. Дома он ночует пять спокойных ночей — как раз начиная от дня выплаты зарплаты. А потом… Но предупреждаю: втянете парня в какие-нибудь неприятности — я вас лично…

— Все будет нормально, — заверил я. — Не маленькие дети. Пойдем, поговорим. А нет, так завтра забежим.

— Забегайте, забегайте, — проворчал Никитин. — А может, все же вернетесь. Ведь кончится это дерьмо рано или поздно.

— Не стану обещать, — сказал я. — На нас ведь свет клином не сошелся. Ребята, которые пришли сейчас, обучатся очень быстро — в наше время год за три идет. А я в новую жизнь не вписываюсь. Я хочу работать на Россию, а не на государство, служить власти, а не правительству, хочу ловить преступников, а не получать от них приказы. И я очень не люблю помогать людям, которые приходят ко мне за помощью, а сами считают меня коррумпированным и нечистоплотным. Пока у меня не возникает желания возвращаться. Не обижайтесь, Семен Викторович, но я не умею работать вполсилы и не люблю, когда меня предают те, на кого я работаю.

* * *

Дверь в пятый кабинет оказалась закрытой на ключ. Разумовский подергал ручку и вежливо постучал.

— Никого нет, — сказал он. — Придется отложить знакомство до завтра.

— Музыка играет, — прислушался я. — Просто спящий оперативник на вежливый стук не реагирует — это я знаю по личному опыту. Надо вот так.

Я несколько раз сильно пнул ботинком в нижнюю часть двери. В кабинете что-то заворочалось, задребезжало, и в коридор выглянул заспанный парень лет тридцати пяти:

— Какого лешего?! Я же сплю…

— Как ты относишься к перестройкам и реформам? — строго спросил я.

— С лютой нежностью и яростным пониманием, — удивленный таким вопросом, оперативник даже дверь распахнул пошире, разглядывая меня и облаченного в рясу Разумовского. — А что, уже?.. Или новая программа: «Голосуй, а не то я проиграю»?

— А к операции «Чистые руки»? — продолжал я опрос возможного кандидата.

— Мать… Мать… Мать… — заученно отозвалось эхо под потолком.

— Понятно, — кивнул я. — Наш человек. Факт. Нужна твоя помощь в одном щекотливом деле. Моя фамилия Куницын. А это — Разумовский.

— Слышал, — кивнул он. — Проходите. Только вот времени у меня не очень много. Через час должен быть в офисе одной коммерческой фирмы. Надо попытаться устроиться хотя бы сторожем. Стыдно до ужаса, но хронически не хватает денег. Фабрику, на которой работала жена, закрыли…

Я посмотрел на старенький штопаный костюм оперативника, на его дешевые стоптанные ботинки и вздохнул:

— Ночной сторож — это еще ничего. Офицеры из генштаба грузчиками в магазинах подрабатывают. И то имеют преимущество перед офицерами из областей. В городах хоть какой-то приработок найти можно, а в областях с этим совсем плохо. За прошлый год свыше ста офицеров покончили жизнь самоубийством от безысходности… Так что сторожем — это еще ничего.

В наступившей неловкой паузе отчетливо стал слышен молодой голос, звучащий из магнитофона:

…А кругом дурман да похмельный бред,

И в потемках бродят стада.

И стада забыли, как блещет свет,

И идут опять не туда…

И кого винить, и за что винить,

Коль не ведают, что творят?

Я смотрю, как хрупкая рвется нить,

А стада понять не хотят.

И я бегу, не ведая дороги,

Куда бегу — ей-богу, не пойму.

Да и вообще, зачем я нужен Богу в такую тьму,

В такую тьму…

— Хорошо поет, — оценил я. — Кто это? Голос незнакомый.

— Он появился относительно недавно в нашем городе, — пояснил оперативник. — Трофимов, псевдоним Трофим. Частенько я стал его слушать в последнее время. По крайней мере, хоть знаю, что не мне одному весь этот маразм поперек глотки встал. У парня большое будущее. Если на вульгарщину и мат размениваться не будет — достойное место займет.

— Да, душой песни складывает, — согласился я. — Я уже так устал от дешевки на эстраде, в кино, в литературе. С каких пор в России бестселлерами стали «Россия в постели», «Маньяки против маньяков» и «Любовь в гробу»? Такое ощущение, что слюни от вожделения пускают, мечты свои на бумагу перенося. Так и хочется пощечиной в чувство привести, как истеричку в разгар буйства… А мы ведь к тебе как раз по этому поводу. Появилась у нас информация о существовании в городе студий, выпускающих «черное порно». И вроде как есть небольшой шанс выйти на одну из них. Но есть пара щекотливых моментов. Во-первых, нам самим хотелось бы поучаствовать в этом деле, чтобы проследить его до логического завершения. А во-вторых, перед тем, как перевести его в ранг официального расследования, очень хотелось бы частным образом собрать как можно больше улик. Я понимаю, что это не очень корректно по отношению к официальным инстанциям и даже незаконно: еще утром я хотел передать это дело в спецотдел, но теперь… Теперь я думаю, что чего-то не понимаю в происходящем. Поэтому и обращаюсь за помощью не в «правоохранительные органы», а к конкретному человеку. Это выглядит глупо, но очень уж хочется довести дело до конца. Поможешь?

— Подозреваете, что студия находится на моей территории? — удивился Ракитин.

— Нет. Где она, мы еще не знаем. Я подозреваю только, что к тебе можно обратиться за помощью.

— Не знаю, ребята, — признался Ракитин. — Честное слово, я и рад бы помочь, но тут и на официальные дела времени не хватает, не то что на общественную нагрузку. Работаем по десять-двенадцать часов, и то не справляемся с этим валом, а уж частные расследования…

— Вот уж не думал, батюшка, — обратился я к Разумовскому, — что мне когда-нибудь придется выступать в твоем амплуа: являться к замученному оперативнику и с безжалостной наглостью добиваться его «добровольного» согласия. А именно этим я и буду заниматься. На кассете, которая попала нам в руки, насилуют и расчленяют двенадцатилетнюю девочку. И есть подозрение, что это далеко не последняя кассета. Что теперь скажешь?

Ракитин достал из кармана полупустую пачку «Беломора» и, выудив папиросу, дунул в бумажную «гильзу» так, что табак «выстрелил» в стену напротив. Чертыхнулся и уставился в окно, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. Я не торопил его. Если Никитин не ошибался в этом парне, его ответ я знал и так.

— И до какой стадии вы предлагаете тянуть это дело? — произнес наконец оперативник.

— До получения конкретных улик. Улик, способных удовлетворить запросы даже нашего судопроизводства. Может быть, на поиски уйдет день, может, неделя. Основную часть работы мы возьмем на себя, но есть некоторые моменты, которые нам, как лицам гражданским, не осилить, поэтому мы и хотим заручиться твоей поддержкой.

— Но предпосылки для раскрытия есть? Или одно желание?

— Предпосылки есть. Правда, желания пока куда больше.

— Что ж… Для начала я свяжусь со знакомыми в спецотделе. Полагаю, что потребуется информация. Много информации. Я постараюсь получить данные о положении дел в порнобизнесе и детской проституции, а на вашу долю останутся психиатры и информация о частных киностудиях. Могу я получить копию кассеты?

Заметив наше замешательство, заверил:

— Она не пропадет, и ее никто не увидит. Но мне требуется просмотреть ее самому. Мне нужно будет задавать не общие, а целенаправленные вопросы. Все же в одном деле завязано и «черное порно», и убийство, и похищение детей, и изнасилование, и психически больной человек.

Я протянул ему кассету и предупредил:

— Это подлинник, Игорь. Копий у нас нет.

— Все будет в порядке, — заверил Ракитин, запихивая кассету во внутренний карман летнего плаща. — Если удастся, то сегодня же и просмотрю. Утром постараюсь связаться со специалистами из «полиции нравов». Завтра вечером, часиков в пять, заходите. Обсудим.

— Обрати внимание на титры, — предупредил я. — Там есть номер телефона. И учти — зрелище не для слабонервных. До завтра.

— Счастливо, — кивнул капитан, и мы с Разумовским вышли.

— Ты не слишком самоуверен? — покосился на меня иерей. — Это была единственная улика. Мне тоже понравился этот парень, но ведь он может просто потерять кассету, случайно испортить ее.

— Оперативник-то? — усмехнулся я. — Потерять и испортить? Ну-ну… Да и, по большому счету, она нам больше не нужна. Если мы найдем эту студию, там будет еще немало подобных кассет, а если нет… Лично мне эта мерзость не нужна. А тебе? Так что же ты волнуешься?

— Предчувствия, — признался Разумовский. — С тех пор как эта кассета попала ко мне в руки, меня одолевают нехорошие предчувствия. Может быть, это и наивно, но… уж больно неспокойно на душе. Словно что-то недодумал, что-то упустил, и это может послужить причиной неприятностей не только для меня.

— Естественно, — подтвердил я. — Ведь помимо проблем твоих прихожан есть еще и я. Наверное, у тебя наконец просыпается совесть.

— Нет, это другое, — вздохнул иерей. — И ты, и я все это делаем сознательно, отдавая себе отчет. Многое из того, что мы делаем, неправильно, не принято, может быть, даже преступно. Но когда речь заходит о жизни человека или о старике, оставшемся без крыши над головой, все это отходит на второй план. И в душе я не жалею о том, что сделал. Не могу сказать, что мне это нравится, но я помню о дюжине людей, которым нам с тобой удалось помочь.

— Дюжине! — возмутился я. — Там было дюжины две, если не три. Три дюжины моих мучений.

— Но сейчас меня тревожит какое-то странное ощущение вины за то, что еще не произошло. И я пытаюсь понять: в чем я ошибся? Не могу найти ответ, и это тревожит меня еще больше.

— Это потому, что ты всему пытаешься дать оценку, определение, — сказал я. — Зачем философствовать над естественными вещами? Оскорбили женщину, ты за нее заступился — это естественно, это нормально и не нуждается в философских обоснованиях. Просто обычно мы беремся за дело, в котором помощь требуется конкретному человеку, а сейчас никого конкретного у нас нет, вот что тебя тревожит. Но нам следует поторопиться, чтобы конкретные не появились. Этого придурка сначала нужно остановить, а потом мы будем с тобой обсуждать — согрешили мы с тобой, размазав его по асфальту, или это было с нашей стороны благое деяние.

— Для меня все куда сложнее, — покачал головой Разумовский. — Это ведь огромная ответственность — быть священнослужителем. Могу ли я так далеко отходить от принятых норм? Федор Шаляпин после исполнения арии Мефистофеля шел в церковь, потому что он, входя в образ дьявола на сцене, пусть невольно, как артист, но впускал в себя частичку того, в чей образ вживался. Но он был очень сильный духом человек и свято верил в торжество добра. Видишь, насколько все тонко?

— Поехали домой, — попросил я. — Уже вечер на дворе, а мне еще квартиру в жилое состояние приводить. Все же я не был в ней свыше… Подожди, подожди… Это что же получается?! У тебя нет своей квартиры в городе, стало быть, все это время ты будешь жить у меня?!

— Выходит, так, — развел руками иерей.

— Полы будешь мыть, — решил я. — И посуду.

— А тебе что останется? — возмутился Разумовский.

— Мыслительная работа. Кто на что способен, тот тем и занимается. Заводи машину, мучиться предчувствиями будешь после того, как пройдешь курс трудотерапии, очень помогает при душевных терзаниях.

Закончив двумя часами позже уборку в квартире и приготовив нехитрый ужин, я пошел к соседке за газетами, которые она выбирала из почтового ящика по моей просьбе. Когда я вернулся, Разумовский уже спал, уютно устроившись на диване. Я прошел на кухню, заварил чай и принялся читать накопившуюся за время моего отсутствия прессу.

Через полчаса я не выдержал. Отложив недочитанные газеты и оставив на столе недопитый чай, я вернулся в комнату и, ворча себе под нос, принялся стелить постель.

— Ну как? — сонным голосом спросил Разумовский. — Что случилось за время твоего отсутствия?

— Ничего, — раздраженно отозвался я. — Ровным счетом ничего. По-прежнему плавно катимся вниз. Прав классик: «Замечательный народ, но уж больно терпеливый». Однако правительство уверяет, что это мы не вниз так катимся, а из кризиса выходим. Правда, почему-то Солженицын с этим не соглашается, заявляя, что «нынешние правители России в моральном отношении ничуть не лучше своих коммунистических предшественников и руководствуются лишь корыстными интересами, жаждой власти и обогащения». Мой любимый тележурналист открыто заявляет: «Я не верю этому правительству». Один очень большой поэт пишет: «Нас опять обманули», а другой говорит, что он ездит в дальние гарнизоны с концертами, чтобы отмыться от всей этой мерзости… Но власти надежно заверяют: в Багдаде все спокойно, в Багдаде все спокойно… Плохо все, Андрей, очень плохо.

— А знаешь, почему плохо? — приподнялся на локте Разумовский. — Потому что основа основ лежит в воспитании и образовании. А это у нас губится на корню. Человек начинается с духовности, с образованности, со знаний прошлого, а не с квартиры или машины. Деньгами он заканчивается. А у нас по-прежнему лозунг: «Обогащайтесь!» Да не «обогащайтесь», а «учитесь и думайте!» Без этого любая нация обречена на прозябание и деградацию.

— Андрей, ну неужели они не ведают, что творят? — горько спросил я. — Ведь мы опять у черты. Еще немного, и может случиться страшное.

— Все они ведают. Просто им важно удержаться на плаву до тех пор, пока они не обеспечат себя и своих детей на много-много лет вперед. Только происходит это за счет других. Нет, Коля, «сказки новой России» куда более страшны, чем ты можешь представить. Они проповедуют насилие и разврат. А ведь именно со сказок начинается формирование морали. С тех добрых и мудрых сказок, что рассказывали нам мамы и бабушки. Это лучшая форма — обучать, развлекая. И те кассеты, с которыми мы столкнулись, страшны не только своим содержанием. Они роняют в подсознание страшные семена. Семена, которые дадут всходы.

— Ладно, давай спать ложиться. У меня и без того от всего, что связано с политикой, настроение портится, а когда на это накладываются еще и «сказки новой России» — начинается депрессия. Спокойной ночи.

Я накрылся одеялом с головой, повертелся, устраиваясь поудобнее, и пробормотал в темноту:

— Я коррумпированный, необразованный, тупой и живу в шестикомнатной квартире… Нужно будет заучить наизусть. Тупой, коррумпированный и необразованный…

* * *

Ракитин остановился перед огромной, обитой листовым железом дверью и сверился с адресом, записанным на бумажке. Одернув плащ, осмотрел себя в отражении оконного стекла и надавил кнопку звонка. Через минуту послышались приглушенные шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился тучный, украшенный огромной лысиной мужчина лет под сорок, в черных джинсах и синем пиджаке от классического костюма. Мужчина с аппетитом жевал бутерброд и отрываться от этого занятия явно не собирался.

— Добрый вечер, — сказал Ракитин. — Это офис фирмы «Фортуна»?

— М-м, — утвердительно промычал толстяк, откусывая от бутерброда впечатляющий кусок. — Ум-м…

— Моя фамилия Ракитин, я по поводу работы… охранником.

— М-м! — обрадовался мужик и, запихав в рот остатки бутерброда, каким-то невероятным образом умудрился проглотить его в один присест. — М-м! Кхе-кхе… Ну наконец-то! Закончились мои мучения… Ты на меня посмотри: какой из меня охранник? Я бухгалтер, а не охранник, мое дело документы, а не бессонные ночи в офисе.

— Почему бессонные? — спросил Ракитин, входя в приемную. — Двери надежные, сигнализация, решетки на окнах. По-моему, правила безопасности соблюдены хорошо.

— Так боюсь я один ночью оставаться, — признался мужчина и потянул Ракитина за рукав к одной из бесчисленных дверей вдоль коридора. — Пойдем, пойдем, наконец сдам тебе все это и домой, от греха подальше. Сейчас я тебя нашему директору представлю. Ждет.

— Да ты не торопись так, — слабо упирался Ракитин. — Расскажи хоть, как тут, кто директор, каков коллектив.

— Нет уж, лучше не рисковать, — решил бухгалтер. — Мало ли что не устроит, и мне опять полмесяца смену дожидаться? Сам все с директором и обсудишь.

Он побарабанил кулаком в дверь и, получив разрешение, вошел, все еще не отпуская рукава Ракитина, словно опасаясь, что тот в последнюю минуту передумает и сбежит.

Переступив порог, Ракитин огляделся. Кабинет был небольшим, но очень удобным. Современная офисная мебель — стенка с вмонтированным в нее цветным телевизором, картины на стенах, палас, обычные для подобных офисов компьютеры и радиотелефон, огромная напольная ваза, диван и пара кресел, хвастливо лоснящихся черной кожей. За столом, раздраженно глядя в мерцающий экран компьютера, сидела молодая, лет двадцати восьми-тридцати, женщина с тонкими чертами умного, обрамленного вьющимися белокурыми волосами, лица. Темно-голубой костюм украшала камея на ленточке, стягивающая ворот белоснежной блузки. Никаких других украшений, включая кольца и серьги, Ракитин не заметил. Не было даже часов. Подперев кулачком подбородок, другую руку она держала на клавиатуре компьютера и быстро, «вслепую», скользила пальцами по клавишам. Судя по выражению лица, результат ее не устраивал.

— Татьяна Ивановна, — позвал любитель бутербродов. — Пришли по поводу охраны. Снимите наконец с меня эту нагрузку, а? Сил моих больше нет.

— Что это у вас с костюмом, Аркадий Потапович? — не глядя на вошедших, спросила женщина. — Я не спорю, выглядит довольно оригинально, но… Уж больно странно.

— Бутерброд я на брюки уронил, — покраснел бухгалтер. — Как раз маслом вниз, как и подобает ронять бутерброды. Хорошо, у Павла запасные джинсы нашлись, а то уж больно большое пятно было, да и в таком месте… Татьяна Ивановна, пожалейте вы меня. Третий день дети отца не видят. Скоро забудут, как он и выглядит. Какой из меня охранник? Смех, да и только…

— Посмотрим, посмотрим, — неопределенно пообещала она и, с явной неохотой оторвавшись от компьютера, откинулась в кресле. — Попросите Наташу приготовить нам кофе. Только покрепче.

Бухгалтер радостно кивнул и выскочил в коридор, прикрыв за собой дверь. Взгляд синих, цепких глаз скользнул по фигуре Ракитина, задержался на руках, на плечах и наконец остановился на лице капитана.

«Интересно, в зубы будет смотреть или повременит? — с иронией подумал Ракитин. — Что меня-то рассматривать? Нужно документы штудировать, там все куда конкретней изложено. Или считает себя физиономисткой?»

— Присаживайтесь, Игорь Владимирович, — предложила она. — Значит, вы и есть тот хваленый оперативник, которого так рекомендовал мне Петраков?

— «Хваленый» — это всегда плохо, — заметил Ракитин. — «Хваленый» — это значит «идеализированный». А я обычный. Правда, опытный. А с Геной мы пять лет бок о бок проработали, было время друг друга узнать. Потому я ему и поверил, когда он мне вас порекомендовал.

— Значит, не мне — вас, а вам — меня? — усмехнулась она. — Занятно… Что ж, давайте знакомиться. Моя фамилия Калинина, я являюсь директором этого предприятия. Предприятие у нас совместное. Занимаемся реализацией турецких тканей, тюлей, халатов, постельного белья и прочее, прочее, прочее… То, что вы видите, — наш офис, который включает в себя и выставочный зал. Последнее время наши дела пошли несколько удачнее, и мы позволили себе оборудовать помещение по последнему слову техники. Приобрели даже пару скульптур одного известного мастера для украшения выставочного зала. Ценностей в офисе немало, и хотя по вопросам безопасности мы консультировались у опытного специалиста, но железных дверей, решеток и видеокамер все равно оказывается недостаточно. Только за последний месяц в офис пытались проникнуть дважды. Один раз воришек спугнул наряд милиции, а в другой раз сигнализация почему-то не сработала. Нас спасло только то, что жильцы дома напротив заметили двух человек, пытающихся проникнуть в помещение через окно второго этажа, и вызвали милицию. Но воришки и тут удрали. Петраков посоветовал нанять опытного и надежного специалиста-практика. Сам он живет в другом районе и не может выбираться сюда так часто, как нам требовалось бы. К тому же…

— Я понимаю, — кивнул Ракитин.

Старшему лейтенанту Петракову два года назад ампутировали ногу — во время вызова на коммунальный скандал он излишне лояльно пытался утихомирить не в меру разошедшегося пропойцу, гонявшего жену по квартире с топором в руках.

— Службу безопасности мы пока еще не можем себе позволить, — продолжала она. — Прежде всего по причине нецелесообразности. А «крыша» у нас «выездная».

— Время от времени «съезжает», — усмехнулся Ракитин. — Когда дело до разборок доходит?

— Да. А когда дело касается злоумышленников, пожелавших остаться неизвестными, тут уж нам представляется возможность разбираться самим. Можно было бы нанять двух-трех бугрящихся мускулатурой спортсменов, но этот вариант я уже прошла. Он себя не оправдывает. Лучше уж потратиться на специалиста, чем на десяток дилетантов. Дебошей и мордобитий у нас все равно не бывает — не то заведение, а вот алчные поползновения что-то стали учащаться. Такая вот история… Берете над нами шефство?

— Я думал, речь идет о простом ночном стороже, — заметил Ракитин. — Гена говорил, что придется дежурить по ночам.

— Желательно, — улыбнулась Калинина. — Как и каждый начальник, я стараюсь получить от работников возможный максимум. Ну и платить буду за эти дежурства отдельно. И посменно. Если осилите — в будни проводите здесь ночи. В выходные дни дежурят по очереди два наших работника. Но если их кандидатуры вас чем-то не устроят — сменим.

— Почему вы не хотите воспользоваться услугами какой-нибудь охранной фирмы?

— Не доверяю. Вы же знаете, девяносто процентов таких организаций принадлежит группировкам, и мне не хочется после того, как что-то случится, догонять ушедший поезд. Между собой «крыши» договорятся, а головная боль мне достанется. Ну а официальная милицейская или комитетская охрана стоит столько, что их гонорар за полгода несоизмерим с одной-двумя кражами из нашего офиса.

— Насколько я понимаю, вам все-таки нужен сторож, — вздохнул Ракитин. — Желательно из действующих сотрудников, да еще и с оружием. А все остальное — красивое оформление. Но если надобность во мне есть, я согласен.

— Выдержите? Все же работать каждую ночь, а у вас семья, дети. Жена не заревнует?

— Выдержу, — Ракитин вспомнил последнюю из длинной череды истерик жены по поводу безденежья, беспросветности и прочих бед, в которых он «повинен перед семьей», упреков в «загубленной молодости», и уверенно повторил: — Выдержу.

— Впрочем, можете здесь и не ночевать, главное, чтобы была стопроцентная гарантия безопасности. А уж как вы ее достигнете — ваша забота.

— Первое время поночую, — решился Ракитин. — Домашние меня особо… не осудят, — он в последнюю секунду удержался от слова «не ждут».

— Вам повезло с женой, — со странной интонацией сказала Калинина. — Такое понимание и доверие редко встретишь. Значит, правдивы легенды об офицерских женах?

— Правдивы, — кивнул Ракитин.

Она бросила на оперативника еще один быстрый, «рентгеновский» взгляд, но промолчала.

«Догадливая, — невесело усмехнулся про себя Ракитин. — Или просто опытная?»

— Пока могу предложить вам четыреста долларов в месяц за охрану и двести за организацию безопасности и консультацию сотрудников, — сказала Калинина. — Через два месяца, когда мы присмотримся друг к другу, обсудим вопрос о повышении оклада. Устроит?

— Устроит, — кивнул Ракитин.

— Тогда вот вам аванс за этот месяц, — она положила на край стола несколько стодолларовых купюр. — Кухня у нас на втором этаже. Мы решили не тратить время и деньги на забегаловки, а готовить прямо здесь, благо плита есть, а наш Аркадий Потапович — отменный повар.

— Зачем вы его, беднягу, на роль ночного сторожа подрядили? — не удержался Ракитин.

— Пуглив. Ночами не спит, сидит в углу и обеими руками за телефон держится. Преступники ведь не видят, кто внутри, им главное, что не безлюдно. Да и ошибся с месяц назад наш Аркадий Потапович. Конечно, и на старуху бывает проруха, тем более что бухгалтер он отличный, других и не держим… Да вот только ошибка его мне немалых нервов и денег стоила. А увольнять жалко — профессионал. Вот и пришлось ему попотеть от страха в ночных бдениях. Ничего, на пользу пойдет.

— Жестко, — оценил Ракитин.

— Справедливо, — улыбнулась Калинина.

Только что упомянутый Аркадий Потапович внес поднос с двумя чашками кофе и грудами разложенных по тарелкам восточных сладостей.

— А где же Наташа? — удивилась Калинина.

— У себя, — опустил глаза бухгалтер. — Я это… сам решил. А заодно и узнать: как вы договорились? Принимаете товари… э-э… господина на работу? Могу я сегодня домой пойти?

С трудом сдерживая улыбку, Калинина кивнула:

— Идите, Аркадий Потапович. И скажите всем, что на сегодня они свободны. Всего доброго. Ну что ж, Игорь Владимирович, — повернулась она к Ракитину. — Основные пункты я вам изложила, остальное узнаете сами, постепенно. Все условия у нас здесь есть, включая музыкальный центр, телевизор, видеомагнитофон, компьютер. На кухне продукты, чай, кофе. Если что-нибудь потребуется — скажите. Вопросы ко мне у вас есть?

— Пока нет, — сказал Ракитин. — Нет полной информации, нет вопросов. Осмотрюсь, поработаю, тогда и порасспрашиваю.

— Вы пейте свой кофе — остывает… Наташа его замечательно готовит. Сама-то я безрукая — в хозяйстве совершенно не смыслю. Кроме жареной картошки да яичницы ничего больше готовить не умею.

Зато директор такой махины, — обвел рукой вокруг себя Ракитин. — Можете себе позволить избежать участи простых смертных.

— Ерунда, — опровергла она. — Выдумки глупых актрис: «Раз я творческий человек, значит, не должна стоять у плиты, стирать белье и мыть посуду». Только ведь такая постановка вопроса сразу отдаляет женщину от актрисы, предпринимателя или поэтессы. Остается только «актриса» и, как ни парадоксально, — существо ущербное. Ее и любить будут только как актрису, а вот как хозяйку дома… Разве не приятно сделать что-то для любимого человека? Приготовить вкусный ужин, настоящий, замечательный кофе, испечь диковинный пирог? Можно, конечно, и в магазине купить, но это чужое, лишенное тепла. Какая же это женщина? Рабочий механизм, а не женщина. Профессионал.

Она произнесла это с оттенком легкой горечи. «А ведь у тебя тоже были серьезные проблемы, — догадался Ракитин. — Так говорят, когда теорию практикой на собственной шкуре проверяли…»

— К которому часу мне приходить? — спросил он. — Во сколько вы заканчиваете работу?

— Как сложится. Будете задерживаться — позвоните, кто-нибудь дождется. Да и я здесь до глубокой ночи сижу, раньше десяти-одиннадцати редко ухожу.

— Работа затягивает?

— Скорее, я в нее бегу.

Ракитин хотел было спросить, от чего, но догадался, промолчал.

— Коль не секрет, — спросил он, — как вам удалось такую махину наладить? Ведь это сколько ж сил нужно, ума, терпения. Да и удержать ее на плаву совсем нелегко…

— Повезло, — пожала она плечами. — С головой бросилась во все это, и вот… повезло. Знаете, как в поговорке: одни неудачи всегда компенсируются чем-то другим. Были у меня в жизни малоприятные моменты, когда казалось, что терять уже нечего, вот и ухнула в бизнес с головой, как в прорубь, даже зажмуриться не успела. Вернее, поначалу это и не бизнес был вовсе, а так… Это потом, когда я опомнилась, огляделась, восприняла — и даже сама испугалась… Начинала-то я с обычного «челночного» бизнеса. Каталась в Турцию и обратно, закупала ткани, тюль, халаты, развозила все это по знакомым, пристраивала в ларьки, в коммерческие палатки… Потом на заказ работать стала — сперва искала заказчиков, а затем привозила, что требуется. С нужными людьми познакомилась, в пару магазинов поставки наладила. Потом помощников наняла, потом… Потихоньку все начиналось, с беготни да суеты. А уж затем в Турции связи нашла. Со складов мелким оптом куда выгоднее брать. Их это заинтересовало, предложили сотрудничество, дали кредиты… Вот так и получилось. Повезло.

— И все же тяжело.

— В том смысле, что — женщине? Вот опять к началу разговора и возвратились. Предприниматель я, Игорь Владимирович. Сначала предприниматель, а уж затем — женщина.

— Хотите, готовить научу? — неожиданно для себя предложил Ракитин. — Это на самом деле очень просто. Нужно только стиль выработать. Вроде и простенькое блюдо, а вкусное, красивое и экзотическое. Таких рецептов пяток-другой осилить — плевое дело. Та же хваленая испанская тортилья — всего лишь жареная картошка с сыром, яйцом и зеленью. А как звучит — тортилья! Правда, в каждом блюде есть несколько маленьких секретов, они-то блюдо и делают блюдом, а не закуской. Но вот их-то как раз я и могу вам раскрыть… Или напитки диковинные. Удивляют не меньше любой экзотической кухни, а работы — с гулькин нос. Знаменитейший сбитень не пробовали? Килограмм меда в четырех литрах кипятка растворяете, добавляете хмель и пряности, кипятите на медленном огне часа два с половиной, процеживаете, охлаждаете и со льдом подаете. Чудо, а не напиток. Да и медовуха не сложнее готовится. Немного больше времени занимает — выбродить должна, но уж зато ни с каким «Адвокатом» и «Кирсбери» не сравнится. Куда им, иностранцам, до нашего, глубинного, веками в русском вкусе отрабатывающегося.

— Занятно, — призналась она. — А что… Может, и впрямь пойти к вам в подмастерья? По чужим задворкам да опостылевшим ресторанам ведь вечно столоваться не будешь. А моя яичница…

— Так ведь и яичницу можно так приготовить, что со всем ресторанным меню не сравнится. Яичница с беконом, помидорами и зеленым луком дорогого стоит. А уж если про омлет вспомнить с копченой грудинкой и овощным салатом… Простое яйцо «вкрутую» и то можно с сюрпризом приготовить. Гости до конца жизни не поймут, как в него попало то, что вы туда захотели поместить. Но мы начнем с простого. С основы основ — соусов. Соусы и подливы. Когда правильно приготовленный соус подается с фаршированным зайцем, это…

— Остановитесь, — смеясь, взмолилась она. — Пощадите! У меня же воображение хорошее. Когда-то, до того, как я стала директором, я была достаточно впечатлительной.

— Вот и хорошо, — улыбнулся в ответ Ракитин. — Фантазия в таком деле вещь незаменимая. Если слепо следовать рецептам, то ничего дельного не выйдет. Пародия одна. Знаете, сколько видов чая можно приготовить, обладая мало-мальским воображением? А рыба? А овощи? Единственное, чему я не буду вас учить, это работе с мясом. Мясо не терпит женских рук. И это не мужская глупость или высокомерие. Просто некоторые вещи обладают своим характером. Они капризны, упрямы… У женщин хорошо развито чувство меры, ритма, гармонии. Это хорошо использовать при приготовлении супов, салатов, пирогов, иногда даже рагу. Но мясо, как отдельное, цельное и самодостаточное блюдо, женщинам лучше не трогать…

— Вы — поэт кулинарии. Рассказываете так, что верится…

— Это вам так кажется, потому что вы — дилетант. Будь вы профессионалом, вы засмеяли бы меня. Я не большой специалист по сковородкам и кастрюлям, просто в жизни надо уметь все понемножку. И в чем-то одном быть профессионалом. Лучшим профессионалом.

— И в чем же вы профессионал? В розыске?

— В неудачах, — отшутился он. — Неудачливые люди всегда стремятся выглядеть. Они позеры. Стараются показаться куда лучше чем есть, отвести внимание от своих главных неудач. Особенно любят это делать перед людьми удачливыми. Выбирают какой-то моментик, который заучили наизусть, как молитву от всех прочих бед, и хвастаются. Вот и я распушил перед вами хвост. Вы позволили мне воспользоваться вашим вниманием, я и обрадовался.

— Тогда я буду хвастаться перед вами успехами в бизнесе, — решила она. — Вы передо мной — кулинарными способностями, а я — бизнесом. Я тоже изрядная неудачница. Мне тоже требуются внимание и признание.

— Ну, уж его-то у вас должно хватать.

— То не взаправду, то — часть бизнеса. Партнера нужно расслаблять, умасливать или же наоборот — шокировать, удивлять. Японцы правы: бизнес — та же война. Хороший бизнесмен должен воплощать в себе и разведчика, и провокатора, и дипломата, и стратега… хорошо, я ловлю вас на слове — делайте из меня повара. Не передумаете? Я не лучшая ученица. Ленива, да и схватываю все не слишком быстро.

— Это и хорошо. Когда быстро усваивают урок, знания поверхностные, легко стираются, а вот когда осознаешь медленно, глубинно — это навсегда. Недаром большое число известных математиков, поэтов, скульпторов, физиков и бизнесменов в школе были троечниками, а то и двоечниками. Я терпеливый, я научу.

— Занятно, давно меня никто ничему не учил… А вы драться умеете?

— Все мужчины умеют драться. Одни хуже, другие лучше. Всегда найдется тот, кто сильнее, и тот, кто слабее. Во всяком случае, девушку защитить сумею. Иначе бы в угро не работал. Хотя и мне можно морду набить. Дело такое, раз на раз не приходится.

Она посмотрела на широкие плечи оперативника и рассмеялась:

— Вы специально все это говорите. Идете от противного. «Если все, то не я». Хотите быть не похожим на остальных, выделяться?

— Выделяться не хочу, — признался он. — Устал. Это сопряжено с некоторыми сложностями, отстаиванием своих позиций, подтверждениями, доказательствами своей исключительности, а я устал… Я хочу быть самим собой. Мне надоело играть в сильного человека. Мне уже тридцать два, а в этом возрасте маски героев становятся слишком вычурными, заметными…

— Знаете что, — неожиданно предложила она, — пойдемте в биллиардную? Это недалеко. Нет, право слово, пойдемте. У меня сегодня отвратительно-кислое настроение, мне очень не хочется идти домой. Только не подумайте, что эксцентричной, взбалмошной дуре захотелось легкого приключения и она тащит вас за собой, словно муравей — гусеницу. Если бы мне захотелось приключений, я бы их нашла, поверьте… Просто… Давайте пойдем, а?

— Извините, Татьяна Ивановна, но сегодня я не смогу. Мне нужно немного поработать. С вашего разрешения, я воспользуюсь видеомагнитофоном — необходимо просмотреть одну кассету… Не обижайтесь, хорошо?

— Да нет, я не обижаюсь, — обиженно сказала она. — Сама напросилась.

— В следующий раз я напрошусь, — улыбнулся Ракитин. — Если, конечно, когда-нибудь вы еще раз захотите воспользоваться моим тоскливо-ворчливым настроением в качестве «атмосферы вечера». Только вот платить буду я. Бизнесмен вы или нет, но я старый консерватор и терпеть не могу все эти новшества… Вот там я с превеликим удовольствием распущу перед вами хвост, как павлин, и начну без удержу хвастаться и самовосхваляться… Будете меня слушать и восхищаться мной?

— Буду, — покорно кивнула она. — Буду и слушать, и восхищаться. Это такая редкость в наши дни — мужчина, которому искренне приятно ухаживать за женщиной даже так, как не принято и выглядит старомодно. Можете хвастаться. Я всему буду верить. Что ж, тогда я пойду коротать вечер куда-нибудь туда, где людно и одиноко. Так бывает. И пусть вам будет стыдно. Отказать женщине в просьбе — страшный грех, и вам это зачтется.

— Вот так, — притворно вздохнул он. — И здесь обвиняют. Знать, судьба у меня такая. Что ж, буду предаваться самобичеванию и раскаянию. И пусть вам будет стыдно за то, что вы довели меня до такого состояния.

— Знали бы вы, как мне это приятно, — сказала она и поднялась.

Ракитин едва сумел сдержать вздох восхищения — фигура у нее была не просто отличная, она завораживала, словно произведение искусства гениального мастера.

«Что она делает в бизнесе? — спросил он себя. — Ей же в фильмах сниматься нужно… Что же ее так от мужчин оттолкнуло? А ее явно оттолкнуло что-то, она не лицемерит, пытаясь заполучить очередного «самца», что-то было, и это что-то до сих пор идет рядом с ней, напоминая о своем присутствии… Неудачная любовь? Ну да, с тех пор столько воды утекло, а она не может не знать себе цену. Что же?.. Но как красива!.. Не разевай рот, Ракитин. У тебя жена и два сына, а ты на посторонних девушек пялишься. Попытаемся взять себя в руки. Ох, но как же хочется, чтоб эта «попытка» провалилась…»

Он поднялся и проводил ее до дверей.

— Удачной и спокойной ночи, — пожелала она на прощание. — До завтра.

Она еще раз пристально оглядела его с каким-то странным выражением на лице, едва заметно улыбнулась и вышла. Ракитин закрыл за ней двери и пошел осматривать место новой работы.

Отыскав телевизор с видеомагнитофоном, подкатил к нему кресло на колесиках, вставил кассету в паз и нажал клавишу на пульте дистанционного управления…

* * *

— Так значит, я не ошибся? — спросил я. — Мы имеем дело с придурком?

Профессор Ушаков укоризненно покачал головой и поправил:

— С больным, милостивый государь, с больным, а не с придурком, как вы изволили выразиться. Он может быть поумнее нас с вами вместе взятых. Не советовал бы вам употреблять и термин «ненормальный». Это очень относительное понятие. Что такое — ненормальность? И относительно чего? Он хочет того же, что и все, только добивается этого теми способами, которые кажутся ему наиболее приемлемыми.

— Как это «того же, что хотят все»? — возмутился я. — Простите, Кирилл Григорьевич, но я подобного совсем не хочу. И не говорите мне про подсознание. Этого я не хочу даже в подсознании. Я хорошо знаю, что хочет мое подсознание. Я человек примитивный, и подсознание у меня крепко и надежно связано с сознанием. Я вполне могу его контролировать.

— Во-первых, не льстите себе, — усмехнулся Ушаков. — А во-вторых, я не это имел в виду. То, что вы подразумеваете и от чего так агрессивно отнекиваетесь, — всего лишь способ, ведущий его к цели. Знаете, это может показаться вам неправдоподобным, но многие маньяки соревнуются между собой. Разумеется, «заочно». Они пытаются обогнать своих более известных «коллег» в количестве трупов или жестокости убийств. В беседах с психиатрами они признавались, что завидовали своим более известным «коллегам», соревновались с ними, стремились стать такими же известными и устрашающими. Совсем не исключено, что это относится и к вашему «протеже». Эта маска на нем не случайна. Как и его слова о том, что «время еще не пришло». Это говорит о его стремлении набрать как можно большее количество жертв, побив рекорды, поставленные до него. Не обращайте внимания на мой шокирующий и циничный жаргон, я только пытаюсь подобрать для вас как можно более точные определения, характеризующие его желания и стремления. У маньяков часто проявляется некий синдром «Книги рекордов Гиннесса». Они стараются «увековечиться», дополучить ту часть внимания, которую недополучили в детстве… Но не делайте ошибки, считая таких людей чем-то аномальным, «заметным за версту». Как ни странно, но большая часть их — вполне образованные и интеллигентные, я бы сказал, даже обаятельные граждане. Современная художественная литература лжива на девяносто девять процентов. Она настолько искажена и непрофессиональна, что не может осветить даже узкую часть проблемы. Бегающий за женщинами по лесу детина с текущими изо рта слюнями — это бред самого писателя. Кстати, замечу, что многие из тех, кто пишет подобные книги, психически больны. Причем больны достаточно серьезно и нуждаются, как минимум, в собеседовании с психиатром. И что особенно плохо — они не просто больны, они больны заразно. Человеческая психика очень тонка. Факт, который я сейчас вам приведу, может показаться вам невероятным, но тем не менее он останется фактом, невзирая на ваше отношение к нему. Более восьмидесяти процентов живущих на земле людей так или иначе имеют отклонения в психике. Это вам подтвердит любой психиатр. А уж в России, где почти два десятилетия человек живет в атмосфере бесконечных стрессов, неврозов, привыкания к пропагандируемым книгами и фильмами сексу и насилию, речь идет уже о здоровье нации. Психологически больные люди воспринимаются обывателями как нечто из ряда вон выходящее, уродливое, встречающееся один на миллион. Это очень ошибочное мнение. Например, распространение одной только шизофрении достигает от двух до десяти человек на тысячу жителей, то есть до одного процента! Но ведь в понятие болезней психики входят и наркомания, и алкоголизм, и психопатоподобные нарушения, и психические расстройства при стихийных бедствиях, катастрофах, потере работы, во время переходно-возрастного периода, развода… Их очень много — факторов, влияющих на психику. Люди весьма пренебрежительно относятся к таким травмам, а ведь это ведет к самым трагическим последствиям. В первую очередь стараются лечить заболевания физические, а причина их кроется как раз в психике. Недаром говорят: все болезни от нервов, кроме… Но вернемся к интересующему вас лицу. К сожалению, я не могу пока точно сказать, к какому типу психогенных расстройств можно отнести его болезнь: шизофрения, маниакально-депрессивный психоз или нечто другое. Мне требуется самому просмотреть кассету, чтобы сказать хотя бы приблизительно, как это можно классифицировать. Рассказанное вами слишком схематично, эмоционально и непрофессионально.

— Я думал, что это просто, — удивился я. — Есть «шизанутые», есть «дауны», есть…

— Вот что, уважаемый, — рассердился профессор. — Я же не смешу вас «глубинными познаниями» сыскного дела? Не надо и меня удивлять своей некомпетентностью. Все не так просто. Тот же каннибализм так или иначе связан с нарушением психики, но он может проявляться и у людей с психикой, деформированной совсем незначительно, во время острой стрессовой ситуации. Например — голод. Наверняка слышали о потерпевших кораблекрушение и поедающих своих товарищей? Они ведь не сходили с ума. Более того, в обычной жизни, так сказать, на виду, настоящие людоеды производят впечатление весьма милых и обаятельных людей. К ним часто тянутся женщины, как в случае с Джумагалиевым, или же они замечательные и радушные друзья, как некрофил-людоед Кузиков. Многих из них весьма компетентные комиссии признают совершенно вменяемыми. А кое-кто при этом делает большие успехи на профессиональном поприще. Так, китайский диссидент Жень Юн во время культурной революции в прямом смысле призывал съесть контрреволюционеров. Из его документов следует, что в борьбе за «светлое будущее» им и его товарищами было съедено свыше сто тридцать человек… Нет, милостивый государь, психика — очень и очень сложная вещь. Серийные убийцы и насильники тоже зачастую имеют высшее образование и пользуются уважением и признанием коллег. Один заслуженный учитель РСФСР, работая в школе, насиловал детей и снимал это на видеокамеру. В стенном шкафу он хранил десятки кассет, которые впоследствии были найдены. Помните историю Стивенсона про мистера Хайда? Вот так и здесь — в одном человеке бок о бок уживаются страшный, жестокий зверь и вполне приличный на первый взгляд индивид. Из всех известных мне фильмов я могу сказать, что наиболее достоверно отображают истину о случаях психического отклонения три: «Человек дождя», «Молчание ягнят» и «Красный дракон».

— Вот понадеявшись на «Молчание ягнят», я к вам и пришел, — признался я. — Там так хорошо рассказывается о том, как умный, хотя и сумасшедший профессор помогает вычислить и обезвредить маньяка… Я думал, вы так же посидите, подумаете и скажете: это такой-то такой-то, любит то-то и то-то, а искать его следует в ближайшую пятницу, при полной луне, возле статуи сфинкса на набережной Невы — он туда придет. Да еще скажете, во что он будет одет.

— Святая наивность, — покачал головой профессор. — После просмотра кассеты, может быть, я и смогу вам кое-что подсказать, но это будет зависеть от того, насколько явно выражено его отклонение.

— Да уж куда «явней»! — возмутился я.

— Я говорю о «пограничных зонах», — пояснил Ушаков. — Все, что я смогу сказать сейчас наверняка: он не остановится, он будет продолжать насиловать, убивать и снимать это все на видеокамеру. Боюсь, что он будет стремиться делать это как можно чаще. А вот насколько позволяют его возможности…

— Кирилл Григорьевич, — сказал я, — мне необходимо его поймать. Скажите, где его искать и что делать для того, чтобы выйти на него.

— Почему вы не хотите отдать кассету в милицию? Там есть очень хорошие специалисты и консультанты.

— Сегодня я передам кассету в спецотдел, — сказал я. — Но это дело, как мне кажется, связано с другой, организованной и наверняка имеющей хорошее прикрытие стороной… м-м…

— Я понял, — кивнул Ушаков. — И все же поторопитесь. Ваше «м-м» вы можете разрабатывать параллельно с поисками этого садиста. Представляете, чем он может заниматься в то время, пока мы с вами тут разговариваем?

— Представляю, поэтому и хочу как можно быстрее подобраться к самому корню этого дела… Неужели такой человек может сотрудничать с кем-то из нормальных людей?

— Интересная постановка вопроса. Я бы, в свою очередь, спросил вас: а могут ли «нормальные люди» сотрудничать с таким человеком? Могут. Их интересы совпадают, они взаимовыгодны друг другу. Но…

— Что «но»? — насторожился я.

— Он будет очень болезненно реагировать на любой угрожающий фактор. Как я уже говорил, ему нужно «обогнать» Чикатило, Кулика, Иртышева и иже с ними. А все, что будет мешать его продвижению к цели, он будет воспринимать как препятствие… Понимаете?

— Значит, если они будут представлять для него угрозу, он их…

— Не только их. Угрозу, скорее всего, будете представлять вы. Разумеется, если он будет знать об этом. Он и сейчас подозревает об опасности, но находится в положении «убегающего», пока опасность «общая». Как только она конкретизируется и будет устраняема…

— Стало быть, если я предстану перед ним в качестве угрозы, его реакция будет агрессивна?

— Лучше в качестве помехи. Все же нельзя сбрасывать со счетов, что это не тупой бык, бросающийся на красную тряпку, а умный, хитрый и, по всей видимости, артистичный человек.

— Как к нему можно применять такие термины? — поморщился я.

— Очень даже можно, — заверил профессор. — Каннибалом был и американский священник Гэри Хейдник, а среди маньяков были хирурги, ученые, учителя и множество людей других, не менее интеллектуальных и творческих профессий.

— Я бы с превеликим удовольствием оповестил этого парня своей персоне в качестве «помехи», — мечтательно протянул я. Только вот как это сделать?

— Ищите подходы. Только учтите: это не просто опасно. Это — очень опасно. Такие люди непредсказуемы, хитры, умны и изобретательны. Вы не сможете состязаться с ним на его уровне. У него другое восприятие. Другой взгляд на вещи. Чтобы его понять, нужно самому быть… м-да…

— Я пойму, — пообещал я. — Я — коррумпированный садист, тупой и необразованный, я живу в шестикомнатной квартире… Я пойму.

— Простите, вы о чем? — удивился Ушаков.

— Да нет, это я так… Тоже своего рода психологический сдвиг на одной проблеме. Значит, больше вы мне пока ничего сказать не можете?

— А что бы вы хотели от меня услышать?

— Не знаю. Но я могу надеяться, что информации будет больше после того, как вы поработаете с кассетой?

— Да… Думаю, что да.

— Сегодня она будет у вас, — пообещал я. — И скажите мне вот еще что, профессор. Вы упоминали о том, что сейчас в нашей стране невралгия и неврастения носят характер едва ли не эпидемического свойства… Разве бывают подобные эпидемии? Ведь это не заразно? А если бывают, то что служит причиной?

— На самом деле психические эпидемии не так уж редки. Известны вспышки массовой истерии, даже истерических психозов. Известны случаи массовых галлюцинаций, одержимости дьяволом, превращений в волкодлаков.

— Это оборотни? Когда человек мнит себя зверем?

— Да. Есть болезнь, известная нам как ликатропия, при которой человек воображает себя зверем, а есть психоповеденческие причины, позволяющие искусственно ввести себя в транс. Нечто вроде самогипноза. Есть эпидемии наркомании… Но не следует переносить понятие психических расстройств на проявление идеологического фанатизма. Критерием бреда служит только явное противоречие здравому смыслу.

— Вот это меня и интересовало, — широко улыбнулся я. — Но на первый взгляд это выглядит нормально и логично?

— Еще как нормально и логично, — подтвердил профессор. — Внешне такой бред выглядит вполне правдоподобно, основывается на реальных событиях, вполне вероятных поступках и действиях.

— И все эти фильмы и книги про «Смертельное убийство» и «Секс в зоопарке» тоже сильно влияют на психику?

— На психику влияет все. Вы задаете дилетантские вопросы, и я вынужден отвечать в том же ключе. Но если вас интересуют микротравмы психики, то я отвечу — да. Они опасны. Хотя они не менее влияют на моральное разложение, умственное и интеллектуальное. А почему вас это заинтересовало?

— Хочу понять, почему общество так легко поддается влиянию, почему оно тянется к совершенно бредовым и гибельным для него идеям? Почему предпочитает «современные сказки», вырабатывающие вполне определенный взгляд на вещи. И я ищу ответ на вопрос и в религии, и в науке, и в философии. А конкретного ответа нет. Как можно уберечь свою психику от подобных микротравм? Или, по крайней мере, как можно их лечить?

— Как деды завещали. С тех пор ничего не изменилось. Нужно вести здоровый образ жизни, принимать то, что полезно, и отворачиваться от «яда в красивой обертке». От алкоголя, от наркотиков, курения, стрессов, переутомления… Я бы даже телевизор рекомендовал смотреть пореже…

— А также вредны катастрофы, войны, перевороты, перестройки и тупые правители, — иронично продолжил я. — Нет, Кирилл Григорьевич, от вас я ухожу еще более растерянным, чем пришел. Я ждал конкретики.

— Так всегда бывает, когда сталкиваешься с наукой, — развел руками профессор. — Влияет не один какой-то фактор, а множество. Мы живем в очень нездоровое время. В больное время, чтобы ни говорили нам вожди. Приносите мне вашу кассету, и я постараюсь сделать все от меня зависящее. А вот это вам, — он протянул мне учебник «Психиатрия». — Полистайте на досуге. Найдете ответы на многие свои вопросы. Я не прощаюсь. Жду вас вечером.

* * *

— Что у нас плохого? — поинтересовался Разумовский, тщательно изучив выражение моего лица, когда я вошел я квартиру.

— Ужас! — я швырнул на стол толстый учебник. — Пока ехал сюда, пробежался по главам и нашел у себя две трети всех описанных заболеваний, включая шизофрению, ипохондрию и маниакально-депрессивный психоз. А уж о депрессиях, стрессах, нарушениях личности, эмоциональных и волевых расстройствах даже говорить не приходится. Все есть: тоска, рассеянность, импульсивные влечения… И точно так, как описано, — приступами. Но я заметил последовательность. Все это начинается тогда, когда появляешься ты. Отсюда вывод: ты — угроза моему психическому здоровью. Без тебя я живу правильно и размеренно, но как только ты появляешься…

— А что ты узнал про этого подонка?

— Психически больной человек. Запущенная форма. Причины болезни неясны. Возможно, наследственное, но до времени скрытое. Какая-то психологическая травма выявила и обострила болезнь. Может быть, даже такая примитивная, как увольнение с работы, развод. Ничего конкретного. Но, судя по выбору пути к цели, он был раньше связан с киноиндустрией. Профессор попросил посмотреть кассету. Может быть, удастся найти более конкретные оценки. Есть у него и несколько «слабостей»: большое самомнение, тщеславие. Нужно иметь это в виду, может пригодиться. Знаешь, что страшно? Он «соревнуется» с самими известными маньяками, пытаясь обогнать их в популярности и жестокости. Ему нужно, чтоб его узнали люди, как можно больше людей. Узнали, удивились и ужаснулись… вот так: у них тоже идет своеобразное соревнование.

— Стало быть, он мало чем отличается от пары десятков известных мне писателей и режиссеров. Те насилуют и убивают воображение, стремясь обогнать своих коллег в жестокости и в откровенности секса, а он воплощает это наяву.

— Да, и точно так же хочет стать известным, — подтвердил я. — Только он уже успел перешагнуть грань, а эти еще «кокетничают». Он воплотил в жизнь описанные ими мечты. Вседозволенность. Возможность сделать все, что хочется. Запретов нет. Полная свобода. Он стремится к такой «свободе» и будет ее защищать. Сам он не остановится. Но очень плохо то, что вычислить его привычки, характер, просчитать образ и стиль мышления можно, только сопоставив несколько совершенных им убийств. И в этом особенность раскрытия всех серийных убийств, изнасилований, краж… А что у тебя?

— У меня еще меньше, — вздохнул Разумовский. — Для создания мини-студии требуются один-два человека и видеокамера. Большинство частных студий занимаются изготовлением порнофильмов. Те, которые занимаются этим профессионально, предпочитают официально не регистрироваться. На поиск и проверку всех действующих киностудий и недавно уволенных сотрудников уйдет не одно десятилетие. Отсюда лучше не заходить.

— Тогда придется ехать к Ракитину и решать, как выгодней использовать телефонный номер, оставленный в кассете. И делать это нужно срочно. Мы в городе уже сутки, а практических результатов — ноль. Сутки на проверку — это много. В нашем случае это на сутки больше, чем нужно. Поехали.

Мрачный, как грозовая туча, Ракитин положил перед нами кассету и сообщил:

— Просмотрел. И уже созвонился со спецотделом. Ребята обещали помочь. Оказывается, таких порностудий в городе — пруд пруди. А в спецслужбе всего двенадцать человек, включая прикомандированных. Но этой кассетой займутся. Я думаю, все же надо возбуждать дело по факту. Хуже, чем есть, не будет. Я сделал две копии. Директор фирмы, в которую я устроился, спонсировала меня двумя чистыми кассетами. А ребята из спецслужбы будут здесь через час. Тогда и начнем.

— Что это за студии? Как они функционируют? На кого работают?

— Конкретного организатора нет. Появился спрос — появилось предложение. Несколько группировок налаживает профессиональную цепь порнобизнеса. Но есть и «одиночки». Огромные деньги. Народ словно обалдел, как будто у нас в стране секса и впрямь не было. На эти «запретные плоды» набросились с таким энтузиазмом, что первые сутенерские конторы и порностудии успели заработать миллионные прибыли. Сейчас все это находится в стадии отлаживания. К примеру, в Венгрии порнография стала одним из динамично развивающихся секторов экономики. У нас это — сверхприбыль. Наиболее дорогостоящие кассеты со всяческого рода отклонениями — гомосексуализм, зоофилия, педофилия, некрофилия. В Кельне кассета с детской порнографией стоит двенадцать тысяч марок. В Скандинавию, Германию и Польшу они идут из России по двадцать-двадцать пять тысяч долларов, там тиражируются и поступают в продажу едва ли не в два раза дешевле местного порно. У нас очень дешевый рынок. Дешевые девушки, дешевые парни, и очень легко и безбоязненно можно найти для съемок детей. До нас такими «плантациями дешевого продукта» были юго-восток Азии, Тайвань, Филиппины. Там ребенок стоит пятнадцать долларов за «сеанс». У нас это несколько дороже, но… Судите сами: существуют специальные агентства, предоставляющие толстосумам экзотический товар: несовершеннолетних мальчиков, девочек, девственниц и даже животных. Годовой доход таких агентств превышает триста-четыреста тысяч долларов, а агентств — десятки. Не считая частных сутенеров. Доходит до того, что детьми торгуют даже родители-алкоголики. Но тем выше риск для детей. Клиенты, видя незащищенность ребенка, способны на нарушение этого сомнительного «контракта». А если учитывать то, что к подобной «сфере услуг» обращаются преимущественно люди с нездоровой психикой, то последствия бывают особенно трагические. Их услуги стоят двести-триста рублей за ночь, а при наличии видеосъемки цена увеличивается на сто рублей, в то время как услуги взрослого «актера» стоят от двухсот до трех тысяч долларов в сутки — в зависимости от сложности работы. Сами понимаете, насколько это выгодно дельцам порнобизнеса. А уж если на кассетах присутствует запись убийства или изнасилования… К примеру: кассета с записью группового изнасилования малолетних девочек во время войны в Боснии стоит на «черном рынке» семь-восемь тысяч долларов. Детей даже не надо похищать. Их увозят с вокзалов, с уличных «точек», от продающих их родителей, и о том, что происходит потом, можно только догадываться. Вернется живой — повезло… Так что «рынок» у этого подонка есть.

— Господи, что же происходит?! — закрыл глаза ладонью Разумовский. — Ведь за деньги! За паршивые, никчемные и грязные деньги! Как остановить все это?! Как образумить?!

— Очень сильной правоохранительной структурой с одной стороны, и мудрым, сильным образованием — с другой, — сказал Ракитин. — Сейчас и то и другое слабосильно. А ведь только так можно остановить и вал преступности, и всю эту машину эротомании. У нас сейчас секс ставится как вершина и цель не только в любви, но и в самой жизни. Это словно ведущая цель, смысл существования. А на самом деле это обычный сатиризм и нимфомания. Мне удалось узнать, что в Москве и Петербурге проводятся съемки целого «сериала» с участием несовершеннолетних детей. Он называется «Малый возраст». Говорят, что съемки глубоко профессиональны. Но вот с кассетами, подобной вашей, ребятам из спецслужб сталкиваться еще не приходилось. Это аномалия… Если такое сравнение применимо к порнографии вообще и детской проституции в частности.

В дверь громко постучали, и в кабинет вошли трое молодых, крепких парней. Остановились, настороженно глядя на нас с Разумовским.

— Это свои, — успокоил их Ракитин. — Я рассказывал вам — это они принесли кассету. Знакомьтесь: Куницын Коля, отец Владимир, а это — ребята из спецслужбы: Виктор, Толя и Сергей.

Пожав нам руки, оперативники обступили стол.

— Ну что ж, начнем с телефонного номера? — предложил черноволосый парень, представившийся Сергеем. — Мы пробили адрес — частная квартира. Скорее всего, диспетчерская. Но, на наше счастье, действующая. Будем вызывать?

— Они совмещают студию с «девочками по вызову»? — удивился я.

— Да, почти всегда, — подтвердил Сергей. — Видимо, для толстосумов есть в этом какой-то шик — переспать с актрисой, пусть даже и из порнофильма.

— А почему так долго адрес не меняли? Не может оказаться так, что там уже другая контора или же ее нет там вообще?

— Нас всего двенадцать человек по городу, — напомнил Сергей. — Мы просто физически не можем гонять их так, как требуется. На время проведения операций дают кое-какие вспомогательные силы, но это же кошкины слезы… Не трогаем их, они и работают: чего зря с места на место бегать? Телефон кое-какую известность приобрел, звонят уже постоянные клиенты… Выгодно.

— Я вот чего боюсь, — признался я. — Стоит ли вызывать проституток? Они могут и не знать о студии. А заказывать девочку, снимавшуюся в фильме, мы не можем — не знаем не только как выглядят актрисы, но и самого содержания.

— Придется положиться на большой и печальный опыт, — отшутился Сергей. — Откуда будем звонить и куда вызывать? Из отдела нельзя — у всех контор есть свои «черные списки».

— Можно из моей квартиры, — предложил я. — Она сейчас свободна. Жена на юге отдыхает.

— Подойдет, — кивнул Сергей. — А то пока квартиру снимешь, столько времени пройдет, да и деньги опять же… Поехали.

* * *

— Привет, сестренка, — голос у Сергея был благодушным, гуляющим. — Тут вот какое дело… Загуляли мы с другом, орнамент застолью требуется. В том смысле, что любой стол украшают только девушки. Как у вас с этим? Только нам симпатичные нужны. А то я в прошлый раз заказал одних, когда привезли — чуть со страху не помер… Больше туда не звоню, решил в другом месте счастья попытать… Если у вас тоже мымры, то лучше сразу скажите, мы в другом месте себе утешение найдем… А брюнетки есть? С длинными волосами?.. Шикарно! Щас, подожди, — он чуть отстранился от трубки и, подмигнув нам, крикнул в глубь квартиры: — Костя! Тебе какие правятся?.. Понял… Ему уже все равно, лишь бы симпатичными были. Вишь, как завелся мужик… Да знаю я расценки, знаю… Нам часика на четыре… Сколько?! Нуты, мать, загнула! Ну ладно, по рукам… И вот что еще, слышь? Есть у вас что-нибудь заводное, кассетка с фильмом каким?.. Да не с улицы же я позвонить зашел, слышал о вас, наверное… Друг ваш телефончик дал. Он в прошлый раз остался доволен… Да откуда же я знаю, с какого адреса он звонил и на сколько персон заказывал? Ну ты, сестренка, и конспиратор! Зорге, а не баба… Ну а если уж совместить сможете, чтоб и фильм, и девочки были в одном лице, то вам просто цены не будет… Что? Есть цена?.. Сколько?! Нет, подруга, это ты что-то совсем уж загнула… Я же не Мэрилин Монро заказываю… Ну ладно, ладно, уговорила. Давай своих девчат и пару кассет. Записывай адрес. Только побыстрее — горю! Горю и пламенею! Давай, не томи… Чао!

Он положил трубку на рычаг и повернулся к нам:

— Вроде прошло. Девчонка, судя по голосу, молодая… Но с проверкой приедут опытные ребята, так что вы уж не подкачайте. Мы остаться не можем — не исключено, что нас знают в лицо… Я так полагаю, что охрану и сутенеров в этот раз лучше не трогать? Может быть, по-хорошему с девочками удастся договориться? Только вот на чем их брать? У нас же ответственности за проституцию нет как таковой… Каждый имеет право на коммерческую деятельность. Они тоже торгуют. Только собой.

— Речь-то не о проституции, а о серийных убийствах, — напомнил Ракитин. — Можем провести их как подозреваемых в соучастии. Они же связаны с порностудией. Возьмем в разработку, а там… Не таких кололи. Хотя, с другой стороны, хуже нет с женщиной работать. Я лучше с матерым рецидивистом до седьмого пота биться буду, чем с одной истеричной дилетанткой…

— Ну, на этих особ у нас зубы наточены, — заверил Сергей. — С какого конца грызть, знаем…

— Нет, ребята, все время полагаться на удачу тоже нельзя, — сказал я. — Фортуна — она женщина разборчивая, любит, когда за ней ухаживают, когда ее добиваются… Главное, добраться до этой студии, а там уж и до нашего клиента рукой подать. Нужно действовать наверняка. Нельзя просто «хватать и колоть», могут оказаться крепкие орешки. У нас, кстати, время-то есть?

— Есть, — сказал Сергей. — Они сейчас наш номер по черным спискам искать будут, затем какое-то время на подбор кассет потратят, потом за «актрисами» съездят… Только другой возможности у нас все равно нет. На роль сутенера себя не предложишь. Охранником, и то не возьмут…

— Сутенером? — задумался я. — Охранником?.. Слушай, а это мысль! Не мытьем, так катаньем!.. Есть у вас возможность достать удостоверение журналиста? Есть у вас такое прикрытие?

— Нет, — отозвался удивленный Сергей. — Мы же не контрразведчики, чтоб такими «легендами» нас обеспечивали… А зачем это?

— Нужно попробовать подобраться к ним как журналистам, — предложил я. — Если правильно разыграть карту, то пустят даже в студию. Еще как пустят! Для них это реклама. А реклама — дорогого стоит… Да и какому же засранцу, работающему в подобном деле, не будет приятно, если его (хоть и инкогнито) упомянут в газете как талантливого режиссера или сценариста?.. Во всяком случае, шансов куда больше, чем при попытке раскола. А если они опомнятся и к хозяевам с повинной побегут? Мы же не можем брать их студию прямо сейчас. Вряд ли там кто-то есть, кроме охранника. Пара видеокамер, тахта да пустые бутылки — вот и все, что мы там сейчас застанем. А наутро будет уже поздно. А если их задержать, то дело точно на провал обречено.

— Доля рационализма в этом есть, — согласился Ракитин. — Но как быть с документами? Лично у меня нет возможностей журналистскую «ксиву» достать. А времени в обрез.

— Значит, будем искать настоящего журналиста, — решил я. — Сергей, у вас есть знакомый журналист? Желательно из газеты попохабнее? Что-нибудь совсем бульварное, но достаточно известное, чтобы подозрений не возникало? У вас же наверняка есть какие-то контакты с теми газетами, которые телефоны этих агентств печатают?

— Есть, — не стал темнить оперативник. — Есть один неплохой парнишка, работающий как раз в такой газетенке… Даже не знаю… Рискнуть, что ли? Эх, где наша не пропадала! Рискнем.

— Только вот что, — предупредил я. — Вы его внизу встречайте. Назначьте место и встречайте. Неровен час, эти, из «бюро добрых услуг», раньше приедут, что тогда сказать? Купите ему пару бутылок вина подороже. Если вопрос возникнет, я всегда смогу сказать, что он на минутку до магазина отлучился.

— Застать бы дома, — пробормотал Сергей, накручивая диск телефона. — Алло, Саша? Это Соколов беспокоит. Как жив-здоров?.. Ну и хорошо. Хочешь нескучный репортаж получить? Одна очень насущная проблема. Да, прямо сейчас, причем срочно. Тут от тебя кое-какая помощь потребуется. Захвати удостоверение и срочно подъезжай по адресу… — он продиктовал адрес. — Внизу есть парикмахерская, буду ждать тебя у входа.

— Если у нас ничего не выйдет, тогда по вашему сценарию работать будем, — сказал я. — Если дело в тупик не зайдет, я на балкон выйду — покурить или рубашку мокрую просушить повесить… Вина-то в достатке будет, найду, чем залить… И вот тогда вы уж не оплошайте. И проинструктируйте журналиста хорошенько. Ну что ж, не будем терять время. По местам?

* * *

Журналист все же успел прибыть несколько раньше припозднившегося эскорта. Это был невысокий, полноватый парень лет двадцати восьми-тридцати, с забавными усами под носом-пуговицей. Внешне он очень напоминал кота — домашнего, откормленного, ленивого, но хитрого.

— Успел, — констатировал он, протягивая мне для приветствия ладошку. — Игнатьев Саша.

— Коля, — представился я. — Вовремя ты подоспел. С минуты на минуту должны быть. Во всяком случае, полтора часа уже прошло. Пора бы…

Но прошло еще пятнадцать минут, прежде чем в дверь позвонил невзрачный на вид мужичок, которого и при изощренном воображении нельзя было назвать охранником. Как я узнал позже, охрана тоже была. Здоровенный, широкоплечий детина дожидался у подъезда, следя за ночной улицей. Осмотрев квартиру и получив от нас деньги, «разведчик» со слащавой улыбкой пожелал нам доброй ночи и скрылся, уже на пороге успев всунуть нам в руки пару видеокассет. Минут через пять появились и «ночные мотыльки».

Не скрою — я был даже удивлен. Те путаны, которых мне доводилось видеть до этого дня, мало чем отличались от того стереотипа, который возникает в воображении человека, знающего подоплеку жизни путан. Не драматизированно-слезливую мишуру, надежно вбитую в головы обывателей сентиментальными романами, и не восторженно-экзотическую, бытующую в воображении у подростка, а подлинную, ничем не приукрашенную жизнь «ночных бабочек». Люди, которым в силу тех или иных причин приходилось сталкиваться с проститутками, понимают, о чем я говорю. Подобная жизнь накладывает на этих девочек совершенно недвусмысленный и глубокий отпечаток. В большинстве своем «жриц любви» можно узнать, выделив по этому «отпечатку», даже среди разномастной толпы. Я даже не говорю о некоторой запущенности, проглядывающей через подчас очень дорогие тряпки и украшения. Есть что-то в глазах, в манере держаться, говорить, во всем облике, что-то выдающее их с головой — какая-то физически ощутимая, серая опустошенность, надломленность, прикрытая нарочито вульгарными манерами. Они могут быть умны, симпатичны, обладать вкусом и опытом, но они никогда не смогут быть обаятельны и романтичны. В них нет той загадки, которая манит к женщине, будит воображение, поощряет и провоцирует. Их загадка давно нашла свой ответ и стала лишь тайной. Грязной, стыдящейся самой себя, и тем заметной. Понять их можно, простить… наверное, даже нужно, но вот не заметить этот нестираемый отпечаток — нельзя.

Но те двое, что пришли к нам этим вечером, не были похожи на большинство своих товарок. Скорее всего, срок их работы исчислялся если не днями, то неделями. Совсем еще молоденькие, очень симпатичные, ухоженные… Только глазенки выдают затаенный страх, словно зверек, выглядывающий из норки и не знающий — выходить на свет или обратно спрятаться. Скоро это выражение пропадет, и они замкнутся в своем безразличии к миру, в котором правят «самоуверенные и похотливые самцы-толстосумы».

— Привет, — сказала брюнетка с распущенными по плечам волосами. — Я Света, а это — Таня. Что празднуем, мальчики?

— День рыболова, — заулыбался Игнатьев, помогая им снять легкие плащи. — У нас в стране что ни день — праздник… Ух ты, какие симпатичные! Где ж вас, таких красивых, нашли?

— Где нашли, там уже не растут, — отозвалась русоволосая Таня. — Ну так что, к столу пригласите или уж совсем невмоготу стало?

— К столу, к столу, — заторопился Игнатьев. — Проходите, располагайтесь.

А ты чего такой молчаливый? — подтолкнула меня локтем в бок Света. — Недобрал? Или уже перебрал? Как веселить-то нужно: догонять или поскучать до открытия «второго дыхания»?

— Лучше, конечно, поскучать, — признался я. — Что будете: водку, вино, ликер?

— Водку, — взялась за рюмку Света. — После нее наутро голова не болит.

— А болит у того, кто не пьет ничего, — фальшиво пропел Игнатьев, наполняя бокалы. — А мы сейчас с вами пропустим по маленькой и…

— Ну так, — самодовольно улыбнулась Света, вытягивая в мою сторону длинные стройные ноги, затянутые в чулки-»сетку». — Приятель, ну что ты как тоскливый удод сидишь? Хочешь, вмиг развеселю? Я умею…

— Это точно, — подтвердила ее подруга. — Верный способ знает. Ты всегда такой? Или только пока пьешь? У меня был знакомый: как выпьет — мрачный, как туча, становится, а трезвый — веселее не придумаешь. Кассеты вам уже передали?

— Передали, — сказал Игнатьев. — Вот как раз и оценим, что вы умеете и на что способны.

— Да разве ж так оценивать надо? — усмехнулась Света. — Это для импотентов да стариков развлечение, а вы — парни молодые, видные. В этом фильме мы только эпизодические роли играем. А вот сейчас фильм снимаем, там такое будет… Режиссер обещал из нас суперзвезд сделать, покруче чем на Западе.

— Я вот о чем вас попросить хочу, — сказал я, пресекая попытки Светы залезть ко мне на колени. — Мы вам эту ночь оплатили, а уж чем теперь заниматься будем: сексом или разговорами, это наше дело, не так ли? Мы с другом журналисты…

— О-о! — обрадовалась Света. — Обслужим, как журналистов. Опыт есть.

— Я о другом. Мы специально вызвали именно вас, потому что вы принимали участие в съемках фильма, — я кивнул на экран телевизора, в котором переплетались немыслимым клубком несколько обнаженных тел. — Мы хотим сделать репортаж о съемках. Наша газета, «Счастье эротомана», хочет напечатать серию репортажей о порнобизнесе в России…

— Нет-нет-нет! — решительно запротестовала Света и даже отступила от меня на шаг. — Это совершенно исключено. Даже разговора быть не может. Приехали делом заниматься, давайте заниматься, а нет — значит, нет.

— А ты не торопись за своего начальника решать, — остановил ее я. — Я думаю, реклама в виде интервью вам совсем не помешает, так? Имена и адреса мы называть не будем, а вот название студии можем упомянуть. Сделка взаимовыгодная. Посуди сама: мы не менты, потому как, если б хотели вашу студию накрыть, то выпасли бы вас всех дня за три-четыре и взяли всех без особых хлопот. Согласись: зная телефон фирмы, это несложно, дело лишь во времени. А мы обращаемся к вам, спрашиваем. Последнее время о русском порнобизнесе говорят как о каком-то страшном разврате, а мы заинтересуем читателя, осветим вашу точку зрения, распишем про то, что настоящие режиссеры и актрисы — это не те, которые «Гамлета» могут поставить да Офелию сыграть, это и детишки в школьном драмкружке могут, а вот попробуй чувства изобразить в постели перед камерой, да так, чтоб зритель поверил. Работа-то не из легких: не каждая может выдержать шесть-восемь часов беспрерывного секса… Вы подумайте. Я понимаю, что вы еще молодые актрисы и на первых порах побаиваетесь своего режиссера, ну а как вдруг ему это нужно? К тому же мы вас не задаром помочь просим. Бесплатно сейчас даже в туалет не пускают. За попытку поговорить с шефом кладем вам по сто баксов, а если дело выгорит, получите еще по двести… Ну как?

— Триста баксов? — задумалась Света. — Хм-м…

— Да нечего здесь думать! — решительно заявила Таня. — Попробовать-то можно. Язык, небось, не отвалится.

— Главное, чтоб он работал, как надо, — заметил я. — Тогда мы вам еще один подарочек сделаем — на эту ночь свободны… Выгодно ведь, а?

— Мы должны посоветоваться, — решилась Света и, поманив пальцем подругу, исчезла на кухне.

Через несколько минут я услышал, как тоненько звякнула трубка снимаемого телефона. Еще минут через десять в комнату вернулась Света.

— А удостоверения у вас есть? — с подозрением спросила она.

Игнатьев протянул ей документ. Внимательно осмотрев удостоверение со всех сторон, она повернулась ко мне:

— А твое?

— Я начальник, — высокомерно ответил я. — Мне нет необходимости носить его с собой. Ты наверняка слышала мою фамилию и читала мои публикации… Я не думаю, что в городе есть человек, который их не читал. Я — Эдвард Апельсинов… Это псевдоним такой.

— Ну, тогда… Тогда пойдем, шеф поговорить хочет.

Я прошел на кухню и снял трубку:

— Доброй ночи. Я представитель газеты «Счастье эротомана» Эдвард Апельсинов.

— Да слышал я, слышал, — ворчливо отозвался в трубке гнусавый голос. — Что это вам в голову взбрело таким образом к нам подбираться?

— А как иначе? — поинтересовался я. — Объявление дать: «Хочу сделать репортаж о съемках эротического фильма»? Или по городу бегать, расспрашивая?

— А почему именно про порнофильмы?

— Актуально. Современно. Пош… э-э… Модно.

— Как узнали о нас?

— Знакомый как-то раз ваших девочек заказывал, вместе с видеокассетами. Вот это меня и натолкнуло на мысль встретиться с вами и поговорить о возможности сделать репортаж.

— Что я буду с этого иметь?

— Не деньги же тебе предлагать, — усмехнулся я. — Будешь иметь… Рекламу будешь иметь. Известность. Правдивый и романтический взгляд на «закрытое искусство». Имен и адресов называть не будем, а вот название студии можем упомянуть.

— Знаешь, что с тобой будет, если подставишь?

— У нас все честно. Газета такой направленности просто не может лгать. А что касается милиции… Я уже объяснял твоим девочкам: вас можно выпасти в пару дней. Сам понимать должен. Милиция так не работает. Я не Шарапов, ты не Горбатый, и у вас не «Черная кошка», чтоб я к вам внедрялся.

— Ладно, слушай сюда. Завтра в десять утра будь у кафе «Снежинка», это в центре, знаешь? К тебе подойдет одна из тех девочек, что сейчас с вами. Проверит. Но учти…

— Я понял, — заверил я и положил трубку. — Вот и все, — сообщил я, вернувшись в комнату. — Завтра будем делать репортаж.

— Зря ты про «Черную кошку» да про Горбатого упомянул, — со смешинкой в голосе сказала Света. — Котя наверняка обиделся.

— Это почему?

— Он горбатый, — пояснила она. — Маленький и горбатый… Противный, просто бр-р!.. Где наши бабки?

Я отсчитал им данные мне спецслужбой деньги и простился:

— До завтра.

— Точно ничего не хотите? — недоверчиво спросила Таня. — А может…

— Пойдем, пойдем, — потянула ее за руку подруга. — Чао, мальчики. Спасибо за приятные беседы. До завтра.

— Зря ты так, — обиженно сообщил мне Игнатьев, когда двери за девушками закрылись. — Деньги уплачены. Могли бы и поглубже узнать эту сторону вопроса. Подойти, так сказать, с профессиональной точки зрения. Что за «облико-морале»? Конец двадцатого века на дворе, не пуритане же…

— Как тебе сказать… Видишь ли, я очень люблю свою жену.

— Не понял? Ее же здесь нет?

— Дело в том, что я ее люблю, даже когда ее здесь нет, — пояснил я. — Саша, а зачем ты всем этим занимаешься? Грязная ведь работа. Если умеешь сочинять, то разменивать себя на такую дешевку просто глупо. Карьеры на этом не сделаешь, денег тоже, а прочие вопросы… Они далеки от настоящей литературы.

— Есть еще Эммануэль Арсан и Шодерло де Лакло, — напомнил Игнатьев. — А они ведь не о трепетном чувстве первой любви писали.

— Лакло другие цели преследовал. Это был для него способ выразить свое отношение, оптимальный вариант показать эту сторону жизни. Ты же помнишь, как заканчиваются «Опасные связи» и какая окраска выбрана для всего повествования. Лакло, Бунин, другие мастера их уровня способны заинтересовать, увлечь, заставить думать и чувствовать одновременно, а все, что выливают на нас сейчас, способно вызвать лишь гадливое отвращение. По мне, так «Унесенные ветром» во сто крат эротичнее всех этих польских и голландских секс-эпопей. Секс — это естественная часть культуры, а вот голый зад голубого на обложке журнала — это как-то… «по-голубому».

— Скажу я тебе одну вещь, — кивнул Игнатьев, и его лицо стало каким-то другим. Исчезли наигранность, нагловатость, слащавость. Передо мной сидел серьезный, неглупый и, видимо, очень усталый человек. — Писать можно по-разному, — сказал он. — Можно и дьявола положительным героем сделать. Если есть силы и желание, можно много и успешно работать в жанрах фантастики, мистики, детектива, историческом и авантюрно-приключенческом. Можно описать секс как грубую и ничем не прикрытую похоть, а можно описать истинную, тяжелую, сложную, многогранную, но такую прекрасную любовь. Можно вызвать смех, а можно отвращение или слезы. Нет, Коля, за эту похабщину сейчас деньги платят. И ее берут. А «Братья Карамазовы», «Игрок», «Идиот», «Белая гвардия», «Война и мир», «Анна Каренина» и подобные им шедевры принадлежат узкому кругу читателей. Россия всегда была самой читающей страной. Сейчас она стала самой «листающей» страной. И знаешь, что? Может быть, так и надо. Может быть, это и правильно. Может быть, даже надо еще больше этого дерьма, сделать его еще вычурней, рельефней, пахучей… Накормить им досыта, до отвращения, до омерзения. Вот ты им уже наелся, а сотни и тысячи таращатся на него, как на диковинку, как на «запретно-сладкое», стремясь налопаться им до отвала — а вдруг опять отберут?

— Вроде все правильно говоришь, — сказал я. — Но есть еще один момент. Вот те девочки, что сейчас ушли. Им ведь тоже тяжело. У них мало возможностей честно зарабатывать деньги, достаточные для жизни, а кругом столько красивого и манящего… И они решили выбрать этот путь. Но ведь есть и те, которые не пошли на панель, даже в нищете и голоде. Есть такие, ты не можешь этого отрицать.

— Дело лишь в цене, — сказал Игнатьев. — Значит, их не устраивает двести долларов за ночь. Предложи миллион баксов, и они переспят даже с каннибалом из племени «няу-няу». Смотрел «Непристойное предложение»?.. Дело лишь в цене.

— Для тех, кто имеет цену, — заметил я. — А для «бесценных» полно других соблазнов, других слабостей. Они достаются бесплатно…

Нашу беседу прервали вернувшиеся в квартиру Ракитин, Разумовский и ребята из спецслужбы.

— Насколько я понимаю, все получилось? — спросил Сергей. — Удалось назначить встречу?

— Завтра в десять, — сказал я, — нас отведут на съемки.

— Обрати особое внимание на наркотики, — сказал Ракитин. — Там должны быть наркотики. Им требуется допинг для такого секс-марафона. Попытайся выяснить, где лежат отснятые кассеты… Не оплошайте, ребята. От вас сейчас многое зависит. Может быть, все.

— Постараемся, — заверил я. — Сделаем все возможное и невозможное. Если только не заставят сниматься в массовках. Тут я могу быть на грани провала.

— Что ж, — вздохнул Игнатьев и выпрямился с героически-пафосным блеском в глазах, — тогда я прикрою тебя. Если надо… Я пожертвую собой.

* * *

Ракитин достал ключи и, осторожно придерживая локтем букет роз, открыл дверь.

— Привет, — сказал он, проходя на кухню, где жена готовила ужин. — Это я.

— Вижу, — холодно отозвалась она. — Уже смутно, но все еще помню, что ты вроде как живешь в этой квартире. Даже на правах мужа.

— Это тебе, — сказал Ракитин, протягивая букет. — Чайные розы, как ты и любишь.

— Получил милостыню в виде премии? — спросила она, откладывая букет на соседний стол. — Нашел, на что деньги тратить. Тут не знаешь, как до зарплаты дожить, а он на ерунду разоряется. Миллионер! У Дениса ботинок нет, ходить не в чем. Леве никак на зимнее пальто накопить не можем, о себе я уже давно молчу, а он деньгами расшвыривается, словно новый русский.

— Я на вторую работу устроился, — сказал Ракитин. — Вчера первую смену отработал. И вот, аванс выдали…

Он протянул ей деньги. Пересчитав, она засунула их в карман халата и недовольно спросила:

— Это значит, что тебя теперь и по ночам не будет? Целыми днями нет, а теперь еще и ночи напролет пропадать станешь? Что есть муж, что нет — все едино. Дети скоро забудут, как отец и выглядит-то… За что мне такое наказание, а? У всех мужья, как мужья. Уж если и зарабатывают мало, то по крайней мере дома сидят, хоть в чем-то помогают. А коль дома не бывают, то такую зарплату приносят, что никаких вопросов не возникает. А у меня ни денег, ни мужа. И такое уже седьмой год длится. Кто меня толкнул за тебя замуж выходить? Попадись он мне сейчас… Правильно меня мать предупреждала…

— Что-нибудь случилось? — спросил Ракитин.

— Конечно, случилось. Давно случилось. Надоело мне все это. Сколько же можно издеваться?! Ведь я не каменная, не бесчувственная… Сколько это все длиться будет?! Никаких нервов не осталось…

Ракитин молча ждал. Все это он уже знал наизусть. Так начиналось каждое утро, и так заканчивался каждый вечер. Так проходили выходные, и так текли дни после дежурств.

— Ну что ты молчишь? — медленно заводилась она. — Что ты как воды в рот набрал? Сколько ты меня еще мучить будешь? Мужик ты или нет?! Сможешь ты наконец семью обеспечивать или мне самой взяться за это? Я возьмусь… Только на кой черт ты тогда мне нужен будешь?

— Мне нужно уходить на дежурство через полчаса, — сказал Ракитин. — У нас что-нибудь перекусить есть? С утра не ел… Работы было много, а на обед вырваться не успел.

— Я только начала готовить. Ты же не соизволишь позвонить, предупредить, когда ты придешь. Не стоять же мне у плиты целый день, разогревая обед в ожидании любимого мужа. Сделай себе бутерброды. Сыр в холодильнике, хлеб сам знаешь, где лежит. Поухаживай за собой сам, мне некогда. Дети скоро вернутся, а у меня еще ничего не готово.

— Что у Дениса в школе?

— Ох ты, батюшки! — всплеснула она руками. — Вспомнил, заинтересовался. Мужчиной себя почувствовал, добытчиком… Как же, деньги в дом принес в кои-то веки.

— Я и раньше этим интересовался, — тихо сказал Ракитин. — Перестань скандалить, Люба. Я очень устал. Честно.

— Он устал! А я не устала?! У меня уже сил нет все это выносить! Все подруги выглядят так, что любо-дорого посмотреть, а мне уже на люди показаться стыдно: ни одежды приличной, ни здоровья не осталось. Я уже позабыла, когда последний раз отдохнуть нормально ездила. Все к матери да к матери. Мне эта деревня уже поперек горла стоит. Почему я, как все нормальные люди, не могу хоть раз в год на юг съездить? Чем я хуже других? Виновата я, что у меня муж такой? Почему…

— Знаешь… Я, пожалуй, пойду, — сказал Ракитин. — Опаздываю я.

— Ты всегда опаздываешь. У тебя на все время есть, только на семью не хватает. Работа для тебя важнее семьи. Неважно, что дети раздеты-разуты, не важно, что жена как голь перекатная ходит, на это тебе наплевать! А вот на дешевую работу, где денег не платят, зато дружки-собутыльники есть…

— Я не пью, Люба. Ты забыла. И ты знала, где я работаю и сколько времени эта работа отнимает.

— Знала, как же! — блеснула она глазами. — Я и догадываться не могла. Девчонка я тогда была наивная, дура набитая. Если б я знала, разве пошла бы за тебя? Это какая ж мазохистка себя на такие мучения обречет?! Я думала, что все как у людей будет, что семья будет, дети, поездки, в выходные по театрам ходить будем, летом в отпуска ездить… Что, я чего-то невыполнимого прошу? Чего-то чрезмерного? Это нормальная человеческая жизнь. А ты не можешь мне ее дать. Не можешь!

— Пойду я, — поднялся Ракитин. — Пора.

Он хотел поцеловать жену на прощанье, но она раздраженно уклонилась. Ракитин мгновение помедлил и вышел.

* * *

— Я уже готова к обучению, — сообщила Калинина, едва Игорь вошел в офис. — Отпустила всех пораньше, чтоб не позориться своей неуклюжестью, и жду первого урока.

Сегодня она была в темно-синем открытом платье. Шею охватывала черная бархатка с золотым кулоном, украшенным тремя искрящимися в свете ламп бриллиантами.

— Не боитесь платье загубить? — спросил Ракитин. — Фартук-то хотя бы у вас есть?

— Вот, — продемонстрировала она. — Только сегодня купила. Как видите, подготовилась тщательнейшим образом. А также есть вино и фрукты. Нам ведь все равно придется куда-то деть то, что мы с вами приготовим? Я надеюсь, что с вашей помощью мне удастся загубить не все продукты. Приступим?

* * *

Калинина перевернула один из фужеров и, закрепив воском на подставке свечу, поставила импровизированный подсвечник в центр стола. Достала из бара бутылку шампанского и протянула Ракитину:

— Открывайте вы. У меня обычно такой «ба-бах» получается, что не только я, но и все гости мокрые сидят, а в бутылке вина только на донышке остается…

— Ого! — удивился Ракитин, разглядев этикетку. — А не жалко для будничного застолья?

— Оно у меня уже года полтора в баре пылится, — махнула рукой она. — Купила на случай какой-нибудь удачной сделки, но ведь пока эту сделку до ума доведешь, так партнера возненавидишь, что не только «Мадам Клико», но и пепси-колы для него жалко. Разве что с ядом.

Откупорив шампанское, Ракитин наполнил бокалы и пожелал:

— За вас, Татьяна Ивановна. За то, чтобы…

— Стоп-стоп-стоп! — запротестовала она. — Одна маленькая поправка. Не следует ли нам перейти на «ты»? Может быть, это наивно звучит, но я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что меня называют по имени-отчеству. Когда речь идет о договорах, сделках, отчетах, такое обращение воспринимается как часть имиджа, часть делового общения… Но что касается всего остального, то я очень медленно привыкаю к такому обращению. Когда меня так называют, я чувствую себя старой, солидной и очень-очень умной… Вы хотите, чтоб я себя так чувствовала?

— Нет, — улыбнулся Ракитин.

— Тогда зови меня Таней, хорошо? И сначала давай выпьем за знакомство, а уж потом я отдам тебе все остальные тосты. В отличие от комплиментов на полуделовых презентациях и фуршетах, твоим комплиментам я буду верить.

— Тогда я буду говорить правду, — сказал Ракитин. — Комплимент переводится как «дополнение». А вы в дополнениях не нуждаетесь.

— Я ведь буду верить, — предупредила она. — Когда женщина снимает доспехи, которые она вынуждена носить, она становится чересчур доверчивой, прямо как ручная зверушка… Не боитесь обмануть?

— Вы… Ты уж лучше не все доспехи снимай, — попросил Ракитин, — мне не стоит доверяться. Это налагает на мужчину определенные обязательства, а я уже боюсь ответственности перед женщинами. У меня не получается быть сильным. Я слишком устал. Честное слово, я не лицемерю. Я хорошо себя знаю. Я видел людей по-настоящему сильных и могу сравнивать себя с ними.

— Это тебе кажется так, — возразила она. — Потому что ты думаешь, сравниваешь, делаешь выводы. А мы, женщины, чувствуем. Надежный мужчина — это не тот, у которого мускулы даже на ушах растут и который способен полдюжины хулиганов раскидать. Надежность не в физической силе ощущается. Ее чувствуешь. Я видела много мужчин, но вот настоящего чувства надежности, так, чтоб ничего рядом с ним страшно не было, такого я еще не ощущала. А от тебя исходит какое-то спокойствие, какая-то загадочная, простая, изначальная сила, что-то из детства, полузабытое… Так спокойно мне было только с родителями, когда я была совсем маленькая. Рядом с ними я была уверена, что ничего не случится, что они сумеют меня от всего защитить… Нет, не так… Я даже не думала о том, что может что-то случиться. Это было так незаметно, что ощущалось только, когда их не было рядом…

— Это я должен говорить тебе комплименты, — сказал Ракитин. — А льстишь мне ты…

— Я не льщу тебе, — возразила она, — я говорю правду. Знаешь, как я научилась чувствовать? В бизнесе это называется интуицией. Только я устала от всего этого. От бизнеса, от интуиции, от лести… Я потому и бросилась так к тебе, что почувствовала в тебе настоящего мужчину, мужчину, который много сильнее меня… Но это тебя пугает. А я за помощью к тебе иду. Тяжело мне эту броню носить. Ты же видишь: даже самые обычные вещи я как самурай делаю, как древнеримский витязь… Возьми у меня эти доспехи, Игорь? Хоть на время возьми. Забудь про то, что я сильная и богатая. Я ведь совсем не сильная на самом деле. А ты совсем не слабый. Мы с тобой оба устали от тех ролей, которые вынуждены играть. Позволь мне немножко отдохнуть возле тебя? Я ведь ни о чем таком не прошу. Ты просто не пугайся меня и не смотри как на взбалмошную дуру, хорошо? Если б у меня силы еще оставались, я бы не просила о помощи так… Я знаю, что это глупо. Так не делают… Но мне хотя бы капельку времени надо. Я отдохну подле тебя, а потом ты меня прогонишь. Я не буду навязываться, я сразу уйду. Я не тащу тебя в постель, не призываю к каким-то поступкам и словам. Ты просто побудь рядом. Я немножко согреюсь и пойду дальше. Ты, наверное, думаешь, что раз я начальница…

— Ничего я не думаю, — возразил он. — Если б я так думал, то и не приблизился бы к тебе. У меня ведь тоже интуиция. И тоже воображение. Я чувствую, когда люди притворяются, лгут, а когда им действительно больно. Только что я могу тебе дать? У меня семья, дети. У меня тяжелая и изнурительная работа, которая забирает меня всего, без остатка. Ты просто придумала меня сильным и надежным. А я — другой. То, что ты принимаешь за силу, — усталость и безразличие к жизни. С первого взгляда это похоже… Ты очень красивая девушка. И очень умная. У тебя богатый запас счастья и радости впереди, это видно даже постороннему человеку. Ты еще не успела растратить эти силы. Ты недолюбила… А у меня все это уже за спиной. Просто мы случайно встретились в этой точке на развилке наших дорог и от одиночества придумали себе надежду. Только ведь у тебя впереди настоящее счастье. А ты хочешь заменить его мной.

— Придумали себе надежду, — повторила она. — Значит, ты тоже придумал меня? Я не пугаю тебя? Ты заметил меня?

— Сложно было тебя не заметить, — сказал Ракитин. — Я когда тебя увидел, то словно в другой мир попал, в другую реальность. Словно во сне пригрезилось, будто твоя голова лежит у меня на плече и ты что-то шепчешь мне, а твои волосы щекочут мне щеку. И такое умиротворение, словно все вокруг в янтаре застыло… Ты такая тихая, нежная, извечная… А я наслаждаюсь твоим присутствием и даже дышать боюсь, чтоб этот мираж не разогнать. А потом, на работе, днем, меня твои глаза не отпускали. Я их словно наяву видел. Два синих омута, а в них нежность отражается.

— Спасибо, — сказала она тихо, — спасибо тебе. Ты говори мне это иногда. Мне это очень нужно. Так приятно, необычно… Чудно все так. Я и не надеялась даже, что ты поймешь. Только верила очень. Я сказала — и ты понял, я попросила — и ты не отказал. И даже если ты сейчас очнешься и прогонишь, это уже много… Интересно, а так вообще бывает? Ну, так, как сейчас? Или это только я у Бога выпросила?

— Наверное, не бывает, — сказал Ракитин. — Разве ты веришь в происходящее?

— Нет.

— И я — нет.

— Так что же это? Если это не реальность, то что?

— Иллюзия. В жизни такого не бывает. Разве можно такое предположить, предвидеть или представить? Нет. Потому что это нелогично, неправдоподобно, наивно… Мы все это вообразили, и так захотелось, чтоб это произошло на самом деле, что поверили в реальность иллюзии.

— Иллюзия, — она словно попробовала слово на вкус. — Иллюзия… Свечи, вино, полумрак, мужчина, который манит к себе словно оазис в пустыне. Добежишь до него, дойдешь, доползешь — и спасешься. Он примет тебя, защитит от палящего зноя, даст силы. Иллюзия… Мираж… Значит, это нечто вроде сна. А во сне можно все. Во сне ты наедине с собой. Тебя не осудят и не оттолкнут. Тогда пригласи меня на танец. Ты ведь умеешь хорошо танцевать медленные танцы.

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

— Не знаю. Просто почувствовала. Представила, как ты ведешь меня в танце. Нарисовала картинку в воображении и почувствовала. Ведь во сне так и бывает — что представляешь, то и есть на самом деле. Я представила…

Он встал из-за стола, подошел к ней и подал руку. Она поднялась, положила ему руки на плечи и замерла, прижимаясь щекой к его плечу. Ее волосы щекотали его шею, и какая-то теплая, умиротворяющая нежность разливалась вокруг, наполняя собой комнату и застывая густой солнечной смолой, словно пытаясь сохранить эту зыбкую иллюзию…

* * *

— Ну что, журналисты, — сказал горбун и подмигнул нам, дернув щекой так, словно у него зуб вырвали, — народ хочет «сладенького»? «Клубнички» народ жаждет? Будем народу наши ягодки показывать. Только без этого, без фотоаппаратов. Уберите их. Писать — пишите, а фотоаппараты уберите… Ну что ты встала? — прикрикнул он на провожавшую нас Свету. — Съемка уже полным ходом идет, а ты все еще тут торчишь! Снимай юбку и марш в комнату!

Девушка послушно побрела по коридору в дальнюю комнату, откуда доносились приглушенный музыкой пьяный смех и шлепки — словно мокрой простыней о стену колотили.

— Лентяи, — прокаркал горбун. — Деньги получать любят, а от работы увильнуть норовят. Одно слово — совдепия… Глаз да глаз нужен. Пока пинка под задницу не дашь, сами с места не сдвинутся. Я им такие «бабки» плачу, а инициативы — ноль. Причем, заметьте, не заставляю, не упрашиваю, а только предлагаю. Иные сами напрашиваются, чуть ли не по пятам ходят, умоляют, а день-другой пройдет, и начинаешь роль пастуха исполнять — знай, подгоняй… Ну, так что вас интересует? Спрашивайте.

— Все, — сказал я, — буквально все. С точки зрения профессионала, взгляд, так сказать, изнутри. Все проблемы, радости творчества, муки поражений. Все, что вас тревожит и радует. Путь к этой цели и сам творческий процесс. Все интересует.

Горбун откашлялся и даже приосанился, намереваясь начать свою историю «восхождения, побед и потерь», но я успел вставить:

— Только вы все это моему коллеге рассказывайте. Мы с ним, как и все творческие люди, работаем по-разному. Он в глубь проблемы вникает, анализирует, измеряет, сопоставляет. А мне сначала атмосферой проникнуться нужно. Так сказать, впитать в себя среду, раствориться в ней, осмыслить чувствами, а не разумом. Я работаю на импровизации, на вдохновении. Я тут пока осмотрюсь, поброжу, подумаю…

— Понимаю, — важно кивнул горбун, — творческий процесс — это дело такое. Сам человек творческий, знаю.

Он щелкнул пальцами, подзывая гориллообразного охранника:

— Остап, присмотри за господином журналистом… Я имею в виду — покажи ему все, расскажи… ненавязчиво. Ему для вдохновения атмосфера нужна.

«Горилла» послушно кивнула и встала позади меня по стойке «смирно». Горбун взял Игнатьева под руку и засеменил с ним в комнату, рассказывая на ходу:

— Вообще-то я заканчивал театральный по классу режиссуры, но, знаете ли, эти мизерные заработки, эти неплатежи, эти выскочки, оттесняющие настоящие таланты на задний план, толкнули меня на мысль о самовыражении за пределами узкого мировоззрения консерваторов.

Я посмотрел ему вслед и отправился на кухню. Охранник, как привязанный, следовал за мной, громко сопя и пришаркивая ногами. Кухней это помещение можно было назвать только условно. Скорее это напоминало склад секс-магазина. Эротическое белье, хлысты, наручники, какие-то ужасающие приспособления, на первый взгляд напоминающие дыбу и гильотину, баночки с таблетками, мазями и порошками, журналы и куча других обязательных аксессуаров того же рода грудами лежали на столах, подоконниках, полках. Батарея пустых бутылок из-под водки и вина выстроилась вдоль стены, способная устрашить своим количеством даже видавших виды гуляк.

— Кухня! — бабахнуло за моей спиной.

Я покосился на бесстрастное лицо своего «экскурсовода» и возразил:

— Склад!

Он подумал, шевеля бровями, и с неожиданной иронией в голосе прогремел:

— Нет, все же кухня!

— А где же склад этой «кухни»? — поинтересовался я.

Он повернулся и молча направился в глубь квартиры. Приняв это за приглашение, я последовал за ним. Отомкнув одну из комнат своим ключом, охранник отступил в сторону, пропуская меня вперед. Я вошел и почувствовал, как сердце радостно забилось от предвкушения скорой победы: тянувшаяся вдоль стены полка была сплошь заставлена видеокассетами. За моей спиной лязгнул поворачивающийся в замке ключ. Удивленный, я обернулся и посмотрел на запирающего дверь охранника.

— Склад! — сказал он, зажимая ключ в кувалдоподобном кулаке.

Поманив меня пальцем, он подошел к телевизионной тумбе, стоявшей в углу, возле окна, и выдвинул верхний ящик, снял крышку «двойного» дна. В тайнике плотными рядами были уложены маленькие полиэтиленовые пакетики.

— Дурь! — сказал охранник. — Кокаин. — Подумал и добавил: — Не вся. Есть еще…

Я отступил на шаг и покосился по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего для окончания слишком уж неожиданного поворота событий. Но в комнате не было даже стульев, а громадное, промятое кресло с драной обшивкой мне было попросту не поднять. В рукопашной же схватке мои шансы с этим чудовищем были совсем невелики. Говоря честно, их у меня не было вовсе.

— Ну и что? — спросил я.

«Горилла» поскребла себя за ухом и сообщила:

— Остальное в маленькой комнате. Тайник под паркетом.

Мы помолчали, рассматривая друг друга.

— Так и не вспомнил? — спросила «горилла».

— Нет, — признался я.

— Школа милиции. Спортзал. Остап Михеев. Дзюдо.

— Вспомнил, — сказал я. — Ты же по спортивной линии пошел? На первенствах по городу выступал, вроде бы даже на межгородские соревнования выдвигался?

— Травма. Позвоночник. Долго работал. На ноги встал. Но больше не спортсмен. Одна видимость. Жить не на что. Согласился охранять.

— Они знают, что ты бывший сотрудник?

— Да. Думают, так надежней. Испугаюсь, что больше достанется. «Перевертыш». Таких не любят. Гарантия верной службы. Страх.

— Ну и что делать будем? — спросил я.

Остап подумал, шевеля бровями, и спросил:

— Когда дверь открывать?

— Через двадцать минут после нашего ухода. Мы будем ждать на площадке.

Остап подумал, кивнул и отомкнул замок.

— Эй! — окликнул я его.

Он медленно повернулся.

— Спасибо, — сказал я.

Остап пожал плечами:

— Грязь. Устал. Несколько раз снимали. Как обезьяну. Противно.

Я прошел в большую комнату и подал знак бегающему карандашом по блокноту Игнатьеву. Взглядом он попросил меня подождать. Вдохновленный воспоминаниями о своем «нелегком пути к вершинам карьеры», горбун, оживленно жестикулируя, открывал ему далеко идущие планы.

— Индустрия! — скрипел он, тыкая пальцем в обнаженные тела трех девушек, сидевших на огромной кровати в ожидании конца «технического» перерыва. — Какой размах возможен! Летом опять выедем на природу, декорации, простор. У меня крайне талантливый сценарист. Его «Ромео и Джульетта» лучше шекспировской. Договорились о прокате театральных костюмов. Будем делать фильмы о средневековье. Представляете, альковы в рыцарских замках, куда рыцари приводят своих прекрасных пленниц? Куда там Вальтеру Скотту с его героями-импотентами. Особенно захватывают зрителя сцены насилия. Мы уже снимали застенки гестапо, нападение грабителей на квартиру сексуальных студенток-первокурсниц…

— А что грабителям брать у студенток? — не удержался я.

— Какая разница? — раздраженный моей тупостью, заскрипел горбун. — Разве дело в этом? Это — за кадром, никчемные, никому не нужные подробности. Главное, что было потом… Сейчас мы снимаем фильм про «новых русских». Гриша играет у нас «нового русского», — указал он на долговязого костлявого парня, сидевшего на подоконнике в сальном халате и прихлебывавшего из плоской бутылки какую-то темно-коричневую дрянь. Что это явная дрянь, я понял по тому, как парень матерился и морщился после каждого глотка. — Мы позволяем своим сотрудникам немного выпить, — перехватил мой взгляд горбун. — Это раскрепощает, восстанавливает силы… А наши «крошки» играют его секретарш.

— Все три? — удивился я.

— Он — очень «новый русский», — солидно пояснил горбун. — А по сценарию его жена сейчас развлекается на загородной вилле с телохранителем, шофером и поваром. Это мы уже отсняли. У нас есть небольшая вилла… Ну, дача. Там очень хорошо проводить натуралистические съемки — озеро, лес. Такие эпизоды из жизни крестьянских девушек получаются!..

— А на заказ вы работаете? — спросил Игнатьев. — Заказывают вам сюжеты?

— О, еще как! Был случай, когда очень солидный человек дал нам заказ на съемку своей жены с датским догом. Не самой жены, конечно, мы нашли похожую на нее девушку и загримировали.

— А какие-нибудь необычные сюжеты?

— А это что — обычный? — обиделся горбун. — Она, видимо, ему так надоела…

— Я имею в виду нечто совсем неординарное.

Горбун захлопнул рот так, что, по-моему, даже язык прикусил. Пожевал тонкими губами и нехотя кивнул:

— Есть. Но это очень тонкая работа. Большой профессионализм нужен. И стоит очень дорого. Трудно подбирать актеров. Трудно с постановкой, потому что то, что хотят достать… Но трудности встречаются везде! — браво закончил он. — А я вам лучше наши достижения покажу. Девочки, ну-ка, приготовились к работе. Гриша, допивай свое пойло, и начинаем.

Оператор, до этого терпеливо дожидавшийся команды, сидя на стульчике в углу, включил осветительные лампы и взял кинокамеру на изготовку. В ярком свете осветительных приборов я заметил густо припудренные синяки на локтевых сгибах у девушек. Такие же следы от уколов оказались и у скинувшего халат «актера». Видимо, спиртового допинга на шесть часов работы не хватало.

— Это мы уже видели, — захлопнул блокнот Игнатьев. — Ну что ж, спасибо за уделенное время и красочное интервью. Я думаю, репортаж появится в ближайшее время. Осталось чуть-чуть подработать, расставить акценты, внести кое-какие справочно-технические моменты и откорректировать. Вам экземпляр прислать?

— Я сам куплю, — сказал горбун. — Только учтите, журналисты…

— Все знаем, все понимаем, — заверил Игнатьев. — Профессиональная этика, и все такое. Все будет, как в лучших домах Лондона и Парижа.

— Остап, проводи! — крикнул в коридор горбун.

Охранник распахнул перед нами двери, чуть заметно кивнул мне на прощание и пожелал:

— Сделайте хороший репортаж.

— Сделаем, — заверил я, и дверь за нами захлопнулась.

Разумовский и Ракитин ждали нас в машине за углом. В другой машине томились ребята из спецслужбы.

— Все есть, — сообщил я вышедшему мне навстречу Сергею. — И наркотики, и видеокассеты. В квартире четверо мужчин и три девушки. Охранник откроет вам двери минут через пятнадцать. Парня не трогайте, он сам показал мне тайники и, видимо, поведает еще немало интересного. А вот горбун там один есть, он у них за старшего… Вот на него можно и шкаф ненароком уронить.

— Уроним, — пообещал оперативник. — Наркотики — это хорошо. Это очень хорошо! Прихватим за жабры так, что и не вздохнут. Сами туда не ходите, ждите нас здесь.

— Я репортаж хочу! — возмутился Игнатьев.

— Я тебе интервью дам, — усмехнулся Сергей. — Только позже.

Я сел в машину к Разумовскому и закурил.

— Девчонкам лет по семнадцать-девятнадцать, — сказал я, глубоко затягиваясь горьким дымом, — а глаза пустые… «Сказки новой России» создавать помогают. Одни из главных действующих лиц — современные принцессы.

Иерей промолчал, глядя куда-то вдаль.

— Но никого, похожего на парня с кассеты, я там не видел, — сказал я. — Впрочем, у них есть дача где-то в пригороде. Не исключено, что найдем следы там. Или на кассетах. Там десятки кассет. Наверное, сотня, не меньше. А ведь это не первая их студия. Наверняка меняли квартиры. Может, с собой весь «фильмофонд» возят? А может, и не весь… Во всяком случае, полдела мы с тобой сделали. Такой гадюшник разворошили…

— Знаешь, сколько их по городу? — оторвался от своих грез Разумовский. — А по стране?

— По крайней мере, сегодня на один меньше стало, — сказал я.

Разумовский не ответил, вновь уставившись в какую-то невидимую для меня даль.

* * *

— Вот черти, едва не порешили, — пожаловался мне Ракитин, демонстрируя пропоротый чем-то острым пиджак. — Хуже нет с наркоманами дело иметь. Когда охранник открыл дверь и мы ворвались в квартиру, все вроде нормально шло. Они рты поразевали, глаза вытаращили, руки к потолку задрали. А минут через пять этот горе-актер… секс-символ, как его… на меня ни с того ни с сего с кухонным ножом бросился. Хорошо, что этот шкафообразный охранник рядом оказался. На вид неповоротливый, но реакция, как у кобры. Как-то ловко так за руку этого «суперстара» прихватил да вдоль всего коридора и запустил… Только плохо — на нож тот напоролся. Живот себе пропорол, в больницу увезли. Врачи говорят — ничего страшного, рана не опасная, но с пару недель поваляться придется.

— Что ж вы их не обыскали?

— Что их обыскивать? Ты же видел, сколько на них одежды было. Он из-под кровати нож достал. Видимо, нечто вроде пародии на «Основной инстинкт» изображали. Да и не подумаешь по нему, что способен на такое. Под кайфом он был. Сначала вроде тихий, а потом вспышка ярости… Нет, не люблю я наркоманов. Не люблю, и все!

— Что с кассетами? — спросил я. — Нашли что-нибудь по нашей теме?

— Пока нет, но ребята сейчас с ними работают. Судя по всему, там только небольшая часть от общей «коллекции».

— Небольшая?! — возмутился я. — Штук сто…

— Много копий. Они тиражировали их там же, в меру своих скромных сил. Не все, понятно. Заказные в единственном варианте были. За копии могли и головы поотрывать. Штук пять «выездных» кассет нашли. Видимо, оператора заказывали в баню, где бандюки отдыхали. Секс, секс, секс… Боюсь, что я теперь, как минимум, месяц на женщин с вожделением поглядывать не смогу. Видишь, есть в этом и свой плюс — воспитательная работа: десяток кассет просмотрел — и к разврату больше не тянет, двадцать — окончательный импотент. А вот на тридцатой уже свихнуться можно. Вы бы домой ехали. Вряд ли сегодня успеем еще что-нибудь сделать. Ребята из спецслужбы еще часа три с кассетами разбираться будут. Потом еще раз допрашивать всех по второму кругу, согласовывать с начальством дальнейшие события, обыски, задержания… Я тоже только-только с наркотиками разобрался, а впереди еще отчеты, сопроводиловки, справки.

— Я хотел бы поговорить с охранником, — сказал я. — Это возможно?

— Почему нет? Возможно. Сейчас я его приведу.

Ракитин сходил в дежурную часть за Остапом и вновь углубился в кипу отчетов и рапортов, предоставив мне возможность самому работать с охранником.

— Остап, ты очень помог нам один раз, помоги и другой, — попросил я все так же невозмутимого здоровяка. — Нам очень нужен один человек. Из-за него и началась вся эта карусель. Он должен быть где-то неподалеку от этой студии. Он психически болен. И он очень опасен. Садист, насильник и убийца. Я подозреваю, что он поставлял на студию кассеты с записью своих преступлений. Не исключено, что одно время ему помогал кто-то из работников студии. Потом этот человек пропал.

— Сергей, — сказал Остап. — Сергей Духович. Оператор. Раньше работал с нами. Потом где-то в другом месте. Пил. Очень много пил. Всего боялся. Совсем нервный стал. Больной. Ничего не рассказывал. Раз в месяц приходил. Отдавал Коте кассеты.

— Котя — это горбун?

— Да. Отдавал ему кассеты и уходил. Еще на месяц. Потом пропал. Котя в ярости был. Шеф его едва не убил.

— А кто шеф?

— Не знаю. Но это длинная цепочка. Над этим шефом еще шеф есть. И еще. Студий много. Публичных домов много. Связи наверх тянутся. Высоко. Недавно Котя сказал, что все улажено. С оператором вопрос решен.

— Это уж точно, — подтвердил я. — Решили вопрос раз и навсегда. Окончательно. А кто этот вопрос решал, ты, часом, не знаешь?

— Нет. Мы не занимались. Другие занимались. Те, кто выше сидит. Их люди. Серьезные люди.

— А с кем работал оператор, знаешь?

— Нет. Он не говорил. Он вообще не говорил. Даже когда пил. Я у его девушки расспрашивал. Она теперь здесь работает. Света.

— Это которая на квартире была, курносая?

— Да. Денег не стало. Котя уговорил. Я отговаривал. Она сказала — теперь уже все равно.

— А куда Котя девал эти кассеты?

— Не знаю. Сразу увозил.

— Но хоть куда оператор ездил, знаешь?

— На дачу. Это его дача была. Он ее Коте сдавал. Деньги получал вдвойне. Потом не хотел. Когда с тем, другим, работать стал — не хотел. Но все равно сдавал и работал. Уже не отказаться было. Мы тоже на эту дачу выезжали. Летом. Котя там снимал. Зимой не ездили. Но кто-то там был.

— Вот и забрезжил свет в конце тоннеля, — сказал я удовлетворенно. — Хоть что-то вырисовывается. Теперь мы его возьмем… Скажи, Остап, а горбун знает этого человека? Того, с кем работал оператор?

— Один раз видел. Говорил. Больше не хотел. Боялся. Только одна встреча была. Точно знаю. Человек пришел и предложил услуги. Горбун отказался. Рассказал шефам. Те приказали работать. Но сам горбун не захотел. Оператора послал.

— Еще что-нибудь знаешь про этого человека? Слухи, догадки?

— Всегда в маске. Когда с Котей встречался, тоже в маске был. Про оператора не знаю. Он молчал. Пил и молчал. Тот человек сам приходит. Звонит, когда захочет. Денег не берет. Котя его боится. Очень боится. Ничего про него не скажет. Про все скажет. Про человека не скажет.

— Расскажет, — оторвался от бумаг Ракитин. — Как миленький расскажет.

— Не расскажет, — уверенно сказал Остап. — Мало знает. Почти ничего не знает. Но не расскажет. Боится. Сергей тоже боялся. Смелый был. Ничего не боялся. Того человека боялся. Он войну прошел. Ранения имел. После ранения больше не мог служить. Ушел. Занялся съемкой. К нам сам пришел. На закон плевал. Ничего не боялся. Того человека боялся. Больше смерти.

— Помогать так не боялся, — проворчал я. — Камеру держал, следил, чтоб свет правильно падал, нужный ракурс выбирал, аппаратуру подготавливал. Это таким же чокнутым надо быть, как и тот псих.

— Очень смелый был, — сказал Остап. — Немного не в себе. После ранения. Контузия. Ничего не боялся. Того человека боялся.

— Хорошо хоть кассету не побоялся оставить, — сказал я. — А ты, батюшка, неужели не мог заметить, что у человека, который тебе кассету отдавал, не все дома?

— Он совсем тихий был, — сказал Разумовский. — Словно в воду опущенный ходил. Я думал — он всегда такой. Он и не говорил со мной никогда. Только когда кассету передавал, мы с ним парой слов перемолвились… Вот ведь как человека раздавило. Размазало просто… И ведь в храм за помощью пришел. Видать, понял, что все границы перешел, что дальше мрак. Может, это ему и зачтется… Последний шаг тоже много значит.

— Ты еще его пожалей! — разозлился. — Это как раз тот случай, когда мои взгляды с религией расходятся. Существенно. Он фактически помогал детей мучить, а то, что свой конец почувствовал да испугался… Лучше б он раньше испугался. Ведь стоило ему взять этого подонка за шкирку… Ну хотя бы милицию вызвать.

— Боялся, — сказал Остап. — Больше смерти боялся.

— Вот что я знаю наверняка, — сказал я, — так это то, что, когда мы с ним все же встретимся, один из нас будет бояться. Очень бояться. Больше смерти будет бояться. И это буду не я. Где эта дача, Остап?

Адрес не знаю. Показать могу.

— Нужно ехать, — решился я. — Ракитин, ты с нами?

Оперативник кивнул, убрал бумаги в сейф и поднялся.

* * *

Но дача оказалась пуста. Это был одиноко стоящий дом в трехстах метрах от оживленной магистрали, обнесенный серым полусгнившим забором. Может быть, это была игра моего воображения, но мне казалось, что и сам дом, и его покосившиеся пристройки насквозь пропахли сыростью и гнилью. На первый взгляд он был еще крепок, но что-то неуловимо-затхлое чудилось во всем его облике, витало в пустых комнатах. Именно такая атмосфера царит в «умирающих» деревнях. Пустая, заброшенная деревня обычно тиха и умиротворенна в своем запустении. Населенная — шумна и суетна. Холодок пробегает по спине только в умиротворенных деревнях. Несколько гниющих, покосившихся домов с пустыми окнами-глазницами и один-два таящих в себе слабую искорку жизни дома — это вызывает те же чувства, что возникают дождливым осенним вечером на старом кладбище.

Окна в доме были открыты, и ветер гонял по пустым комнатам обрывки бумаги и залетавшую с улицы листву.

— Пусто, нет никого, — сказал я, пройдясь по дому. — Заметили, как здесь почитают нашего друга Игнатьева? Газеты «Счастье эротомана» по всему дому разбросаны. Причем читали внимательно. Где страница загнута, где абзац подчеркнут…

— Идите сюда, — позвал из соседней комнаты Ракитин. — Вот где все происходило.

Войдя в комнату, мы увидели Ракитина и Остапа, стоящих возле отодвинутой крышки входа в подвал.

— На кассете именно эти стены были, — уверенно сказал Ракитин, подсвечивая себе фонариком.

Я встал на четвереньки и заглянул вниз. Спускаться мне туда не хотелось.

— Да, — признал я. — Похоже, что это место и есть. Только уж очень пусто. Такое ощущение, что совсем ушел.

— Вернется, — сказал Ракитин. — Уж больно удобное место. А про конец студии он еще не знает. И может быть, долго не узнает, если связь с городом у него односторонняя. Остап, второго оператора они ему не давали?

— Нет, — сказал Остап. — Вели съемки зафиксированной камерой. Оператора боялись посылать.

— Как бы мне к нему в помощники напроситься? — мечтательно протянул я, — Уж я бы так «помог»…

— В подвале тоже газеты «Счастье эротомана», — заметил Ракитин. — Остап, это вы газеты привозили?

— Нет.

— Они уже были здесь?

— Да. Только… Менялись они постоянно.

— Ты имеешь в виду, что кто-то приносил свежие номера? — спросил я. — Интересно… надо будет полистать их на досуге, подумать. Ну что, Андрей, — сказал я Разумовскому, — знать, здесь нам сегодня и ночевать. Нельзя исключать возможности его возвращения. Игорь, постарайся нам завтра с утра смену прислать, сможешь?

— Постараюсь, — сказал Ракитин. — Поговорю с Никитиным, думаю, в таком деле не откажет. Если не выйдет, завтра сам вас сменю. Удачи вам. И будьте осторожней.

Он протянул мне фонарик и вышел. Остап последовал за ним. Я подобрал с пола несколько газет и, устроившись возле окна, принялся за чтение…

* * *

— Давай уедем, — предложила Таня. — Нет, правда, давай. Далеко-далеко отсюда, и начнем все сначала, по-новому…

Она приподнялась на локте и заглянула Ракитину в лицо. Он обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Ну давай, — повторила она просяще. — И все останется позади. Все проблемы, неприятности, одиночество. Мы встретились, нашли друг друга, и я хочу удержать этот миг. Представляешь, у нас будет большой, просторный дом у подножья горы. Чудесные прохладные вечера, жаркое солнце, изобилие фруктов и вина… Там все иначе. Там есть уверенность в том, что завтра будет такой же день. И послезавтра. И через неделю. И через год… Мне хочется знать, что я буду видеть тебя завтра и через год. У тебя будет свое дело. Мы оставим здесь управляющего, а в Стамбуле зарегистрируем еще одну фирму. Она будет твоя. Ты научишься всему этому, ты сможешь. А я буду заботиться о тебе и нашем доме. Мы будем ездить с тобой по миру. Ты ведь никогда не был в Париже? Я покажу его тебе. Египет, Япония, Англия… Давай уедем?

Ракитин дотянулся до лежащих на журнальном столике сигарет и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

«Как же ответить тебе, зеленоглазая? — подумал он с тоской. — Как же ответить тебе так, чтобы не ударить словом, не причинить боль? Или, может быть, лучше сказать все сразу? Боль проходит, растворяясь в повседневных заботах, в череде дней, а вот неосуществимая мечта способна мучить долго. Если я уклонюсь от ответа, она будет надеяться, терпеть, ждать…»

— Нельзя запретить женщине любить, — сказала Таня, словно угадав его мысли, — Ты сейчас мучаешь себя, обвиняя в том, что поддался чувству, пошел навстречу… Ты говоришь себе, что мог держаться и дальше, живя как живешь, но ты ошибаешься, думая, что хуже было бы только тебе. Я знаю, как это бывает. Когда капля за каплей разъедает быт, в котором нет любви. Женщина плохо это переносит. У мужчин главное — работа, он может убежать в нее. А у женщин на первом месте стоит чувство, дом, забота о том, кого она любит. Она может работать так же, как я, до самоотдачи, до изнеможения, но все равно — это вторично. Когда нет любви, самая интересная работа превращается в анестезию чувств.

— Если б дело было только в нас, — вздохнул Ракитин. — Было бы все просто и понятно. Люди, которые стали чужими и ненавистными друг другу, и люди, которых тянет навстречу… У меня есть дети, Таня. Их нужно ставить на ноги. Я знаю, что та атмосфера, которая царит в моем доме, далеко не лучшая для их воспитания, но есть банальные и до отвращения реалистичные финансовые вопросы. Как бы там ни было, а дети не виноваты в том, что их родители дураки и не могут разрешить свои проблемы. Мы поженились с Любой, когда она была уже на четвертом месяце беременности. Наши семьи дружили, да и мы вроде как нравились друг другу. А потом… Потом все как-то переменилось. Очень быстро переменилось. Пару раз хотели уже разводиться, но… Сосуществуем.

— Но ведь если ты будешь хорошо зарабатывать, ты сможешь обеспечивать их, — сказала она, — оставишь им квартиру, устроишь в хороший колледж. Если дело только в этом…

— Заблудились мы с тобой, — сказал Ракитин. — Заблудились в этих дебрях. Как найти выход? Знать бы правильный, верный ответ… Когда отвечаешь только за себя, принимать решения легко, можно рисковать, экспериментировать, надеяться. Но когда от тебя зависит кто-то…

Она потерлась щекой о его плечо и попросила:

— Извини… Извини меня. Не должна я была заводить этот разговор. У меня была возможность выбирать. Я выбрала. Ты мне очень нужен. Любой. Усталый, больной, разуверившийся. Я сумею вылечить тебя, отдать тебе то, что накопилось в душе за эти годы, вселить надежду, дать силы. Только не уходи. Делай то, что считаешь правильным. Оставайся с семьей, месяцами пропадай на работе, живи так, как хочешь, только не уходи. Я всегда буду ждать тебя, а ты всегда сможешь прийти ко мне и набраться сил, передохнуть, почувствовать, что тебя любят, что ты нужен. Ты веришь мне? Я не играю, не лицемерю, я по-настоящему люблю тебя…

— Я знаю, — сказал Ракитин, — я это чувствую. И я люблю тебя. Очень люблю. Хоть и мучаю…

— Дурачок ты, дурачок, — тихо рассмеялась она. — Это не мучение, это счастье… Неправильное, осуждаемое, бранимое, но счастье. Я — стерва, разлучница, соблазнительница, но я так люблю тебя… Знаешь, сколько я ждала тебя? Как я истосковалась по тебе? По твоим глазам, рукам, губам… Как я выла по ночам в тоске, ожидала тебя, звала? И ты пришел. Так что же может иметь значение больше, чем это! Больше, чем то, что ты рядом со мной, лежишь, обнимаешь меня, говоришь со мной, жалеешь, утешаешь, переживаешь за меня. Что ты любишь меня…

— Вот уж невелико счастье, — Ракитин погладил ее по волосам. — Хоть бы знать, чем я тебе приглянулся? Ни рожи, ни талантов, ни денег.

— Собой приглянулся. Самим собой. Ты — самый сильный, самый нежный, самый желанный… Я словно пьянею рядом с тобой.

— Я тоже, — признался он. — Я начинаю верить в то, что ты говоришь обо мне, и чувствовать себя сильным, мудрым и всемогущим. Хочешь, я построю замок или разрушу город?

— Нет, — сказала она, — город не надо.

— Да, пожалуй, не надо. Пусть будет. Но я хочу хвастаться. Я хочу обещать «золотые горы» и творить чудеса. Что я должен сделать, чтоб ты меня выбрала? Какой подвиг совершить? Чем бахвалиться? Как покорить?

— Обними меня, — попросила она, — крепко-крепко. Еще крепче… Еще…

Часть вторая

А на Руси, в углу святом,

Была икона Спаса,

И Бог, как мог, людей своих хранил.

Но мы впустили зверя в дом,

Я это понял ясно,

Когда вчера я друга схоронил…

Трофим

— Нет, но в чем дело? — обиделся я, плотнее запахиваясь в плащ. — Уже за полдень, а их все нет. Холодно, как в склепе, я промерз насквозь.

Разумовский попытался прикрыть перекошенные створки окна, но первый порыв ветра вновь распахнул их, давая волю бушевавшему во дворе ливню проникнуть в комнату и отплясывать на подоконнике какой-то бешеный и сумасшедший танец. Я посмотрел на ручеек воды, подбирающийся к моим ногам, и покачал головой:

— Нас смоет. Точно смоет. Это потоп, батюшка, пора строить ковчег. Библейский потоп из-за чего был?

— Люди разгневали Бога.

— Ну вот! — убежденно заявил я. — Это второй потоп. Сколько же нас, противных, терпеть-то можно? Я бы давно не выдержал. Какая-то зона общего режима, а не страна.

— А почему именно общего?

— Потому что там такой же беспредел. В зонах строгого режима все же серьезные люди сидят. Выбор их жизненного пути принципами определен. А в зонах общего режима собраны отморозки, насильники да крадуны всякие. И потому, что в одном месте все самое порочное, мерзостное и озлобленное собрано, потому-то там беспредел и царит. Они же ни друг друга, ни сами себя не уважают. Верят только во власть денег и силы. Есть где-то «сверху» какие-то полузабытые нормы, но они мешают им жить в обычной, созданной ими самими жизни, где они выбрали другие критерии и законы. Вот это все мне и напоминает современную Россию с теми же ценностями, с теми же паханами, с тем же беспределом.

— Что ты все время ругаешься? — спросил Разумовский. — Ведь ты-то вроде относительно неплохо живешь. Жив, здоров, жена у тебя такая, что любой позавидует, дом в дивном месте, посреди лугов и полей, зарабатываешь… Ну, пусть немного, но на двоих-то хватает.

— А Россию я люблю, — сказал я. — Очень люблю. Она все мне дала. Жизнь, счастье, память, надежды. Она как прекрасный, многогранный кристалл, манящий, загадочный и неделимый, словно алмаз. Она из любых оправ свою чистоту и глубину показывает, хоть в медь заключи, хоть в свинец, хоть в железо. До золота мы пока еще не додумались. Вот и обидно мне за нее. Вот и злюсь я и ворчу.

— Ну не ты первый, не ты последний, — заметил Разумовский. — Работать надо на ее благо, в этом самый глубинный смысл. Для ее народа работать. Нам бы сейчас образование до нужных высот поднять. Культуру, искусство. А Россия сама с себя всю эту грязь смоет. Она всегда ее смывала. А вот и наша смена идет, — перебил он сам себя. — Вон, машина подъехала, видишь?

К дому уже спешили, спасаясь от дождя, два сержанта. Чертыхаясь и отфыркиваясь, они вбежали в комнату и, отряхивая мокрые плащи, сообщили:

— Смена прибыла. Заждались?

— Едва не смыло, — ответил я. — Теперь ваша очередь мучиться. Знаете, кого ждем?

— Сообщили уже. Сразу же предупреждаем, что не так пойдет — пристрелим. Нам жизнь дороже отчетов, а с психами дела иметь — хуже нет.

— Вы только кого другого ненароком не пристрелите, — попросил я. — А то, спасаясь от дождя, кто-нибудь забежит обсушиться, а вы его… Но и не зевайте. Опасен. Очень опасен.

— Ну, здесь-то не заснешь, — оглядел комнату один из сержантов. — За нас не волнуйтесь, не первый год замужем, а вот у вашего Ракитина неприятности назревают, знаете об этом?

— Какие неприятности? — насторожился я.

— Точно не знаю, но что-то, связанное с той студией, что вы вчера разгромили. В главк его вызвали, к начальству на ковер. Нас сюда Никитин послал. Он сейчас злой ходит, как… В общем, очень злой. Вам самые пламенные приветы шлет. Говорит, вы знаете, по какому поводу.

— Поедем, разберемся, — кивнул я Разумовскому. — Что там за приветы?

— Боюсь, как бы мои подозрения насчет заступников не начали сбываться, — хмуро сказал Разумовский. — Может, рано мы эту кассету отдали?

— Да там дело уже и бульдозерами не растащишь! — заверил я. — Все уже позади, какие заступники? Заступники пусть отдыхают, нечего им здесь ловить. О себе пускай заботятся, скоро и до них очередь дойдет.

— Поехали, — сказал Разумовский. — На месте разбираться будем.

* * *

— Сволочи! — ярился Ракитин, потрясая справкой экспертизы. — Ну, сволочи!.. Это надо же было так напакостить! Все дело развалили. Все, до основания! Даже камня на камне не оставили.

— Как же это возможно? — не поверил я. — Там столько всего… Такой шум, размах… Ты, наверное, что-нибудь недопонял.

— Что здесь не понять?! — сунул мне в руки справку Ракитин. — Не наркотики это. Не наркотики — и все!

— Не понимаю, — признался я. — Я своими глазами видел, а что такое наркотики, я знаю. Так вот это были наркотики.

— Ты в справку загляни, в справку, — посоветовал Ракитин. — Там все написано. Это не наркотики. Каждый человек имеет право хранить у себя в квартире сахарную пудру. Хоть в пакетиках, хоть в тайниках — это его личное дело. Может, ему нравится хранить пудру в тайниках? Прикол это такой… А у меня полипы в носу. Я запахи не различаю.

— А понятые?

— С ними я еще не разговаривал, но, как мне уже объяснили, они не совсем уверены, что это были наркотики. Они не знают, что такое наркотики. Ребята, там такое мощное противостояние, что они даже не боятся играть в открытую! Прессинг мощнейший. Меня сегодня вызывал к себе сам Щербатов.

— Борис Николаевич?! — восхитился я. — Лично?

— Он самый, — кивнул Ракитин. — Борец с коррупцией. Рьяный. Как раз по этому поводу меня и терзали. На меня направлена жалоба в прокуратуру. Ее уже приняли к рассмотрению.

— И все в один день? И экспертиза, и жалоба, и вызов к Щербатову?! Сильная работа.

— Куда уж сильней. На меня там такую «телегу» накатали, что месяца два отмываться придется.

— А что ребята из спецотдела? Ведь есть кассеты!

— Ребятам досталось не меньше. Сергей уже звонил мне, рассказывал, что у них такой шум стоит, что уши закладывает. Примчались адвокаты, полностью отрицают намерения в распространении. Только хранение. Собралась, мол, компания, решили отдохнуть, развлечься, по обоюдному согласию согласились на видеосъемку… Чушь! Но несколько самых откровенных кассет уже «потерялись»… Пропали, и все. И это только начало. Вот что они успели за одни сутки. А будут и другие сутки, и третьи, и четвертые.

— Сволочи! — сказал я. — Вот сволочи!

— Я с этого начинал, — напомнил Ракитин. — С уверенностью могу сказать только то, что дело будет развалено, всех участников выпустят под залог, а нам отвесят крепкий подзатыльник, чтобы занимались воришками да наркоманами, а индустрии не трогали. Сама попытка покушения на систему чревата… Зачем такой прецедент создавать? Помните, что бывало, когда милиция прижимала ту или иную группировку? Разносили фактически. Вдребезги, ломали все, демонстрируя знание всех слабых мест! Это о чем говорит? Можем! Все знаем. Готовы к куда более действенной работе, чем сейчас. А как все заканчивалось? «Мелочь» отправлялась в места не столь отдаленные, а рыбешка покрупнее выходила к братве из «привилегированных» камер с радиотелефоном под мышкой, бутылкой шампанского в руках и приветливой улыбкой на лице. Деньги. Это они такие дела творят. А ведь нам сейчас их не осилить. Против системы в одиночку не попрешь. Что делать будем?

— Да, что-то делать надо, — задумался я. — Оставлять это нельзя. Может, стоит в Москву поехать? В Генпрокуратуру?

Разумовский и Ракитин посмотрели на меня так, что я поднял руки:

— Это я от бессилия… Тогда к журналистам? Там есть такие ребята, что им все эти Щербатовы, бандиты, прокуратура и толстосумы вместе взятые дешевле пареной репы кажутся.

— А доказательства? — спросил Ракитин. — Нужны доказательства. Что мы можем им предложить? Наше честное слово? Когда на газету в суд подадут, она этим честным словом прикрываться не будет. Справка экспертизы есть? Есть. Слаженные адвокатами показания задержанных есть? Есть. Обычная грязная история о группе сексуально озабоченных придурков. И не более. И не забывайте о том, что все газеты имеют финансовую зависимость от той или иной организации, банка, частных лиц…

— Что же делать? — расстроился я.

— Как раз это я и хотел у вас спросить, — вздохнул Ракитин.

— Нужно остановить этого психа, — сказал Разумовский. — Сейчас это самое главное. Я говорил о возможности подобного противостояния с самого начала. Это же огромные деньги, огромная индустрия. Никто нам не даст ее так легко развалить. Тем более на полулюбительском уровне. Это-то как раз не удивительно. Самое важное для нас сейчас — отыскать этого негодяя.

— Терпеть не могу проигрывать, — признался я. — Прямо-таки ненавижу.

— Кому это нравится? — проворчал Ракитин. — Представляете, какая это сильная и отлаженная система, если они действуют так быстро, четко, слаженно и на таких уровнях? Куда там комиссару Каттани с его полудохлым «Спрутом». Его «Спрут» — это организация. А у нас — система. Бороться с организованной преступностью сейчас все равно что с коррупцией в брежневские времена. Она узаконена. Точнее, она и есть диктующая правила Система.

— Что мы еще можем предпринять? — спросил я. — Через студию нам теперь до него не добраться. За нее вступилась система, а с нашими силами против нее выступать — все равно что с дубиной против танка переть. Даже в спицы не сунешь… Спицы! — хлопнул я себя по лбу. — Колеса! Машина!

Разумовский и Ракитин вопросительно посмотрели на меня. Я поднял вверх указательный палец и повторил:

— Машина! У него должна быть машина! Он приезжал на дачу, он каким-то образом привозил туда свои жертвы… У него определенно должна быть машина!

— Должна, — согласился Ракитин. — Только как ее искать? О машине известно не больше, чем о ее хозяине. Нужны марка, цвет, хотя бы часть номера.

— Вы видели, сколько там постов ГИБДД? Неужели его ни разу не останавливали? Должны были останавливать… Как он ехал с ребенком? Неужели ничего не было заметно? Нужно поговорить с инспекторами ГИБДД. Хотя бы приблизительно узнать, когда выезжал на дачу оператор Духович, и порасспрашивать дежуривших в эти дни инспекторов ГИБДД. Может быть, они что-то запомнили. Шанс хоть и незначительный, но другого у нас все равно нет.

— Но какой объем работы! — ужаснулся иерей. — Да и что спрашивать? Как при поквартирном обходе: «Не заметили ли вы чего-нибудь подозрительного?» Но другого шанса и я пока не вижу. В деле со студией нам так по рукам дали, что искры из глаз брызнули. Тебе-то что будет? — спросил он Ракитина.

— Не впервой, — отмахнулся тот. — Месяц-другой промурыжат для острастки, потом оставят в покое. У меня так уже бывало, когда не в те дела лез.

— У меня тоже, — припомнил я. — «Этих трогай, тех не трогай». Беда.

— Ничего, прорвемся, — заверил Ракитин. — Они большие и сильные, а мы маленькие, но хитрые. Пока счет «один — один». Мы ударили, нам ответили. Ничья. Но мы имеем возможность опережения и преимущества атаки. Они свой ход сделали. Удар за нами.

* * *

— Второй день впустую прокатались, — вздохнул я, устало откидываясь на спинку кресла. — Мне уже кажется, что это бессмысленно и бесполезно.

Удерживая руль одной рукой, Разумовский приоткрыл окно в машине и глубоко вдохнул ворвавшийся в салон запах леса.

— Осень приближается… Чувствуешь, как пахнет травами? Очень люблю это время года. Ничего, Коля, мы его найдем. Обязательно найдем. Может быть, Ракитину повезло больше нас.

— Сомневаюсь. За два дня десять инспекторов расспросили. Ничего. Даже слабого намека на подозрение нет. Слишком оживленное шоссе. Сотни машин. Как его искать? Где? Как хорошо было бы добраться до него через студию. Спровоцировать на встречу, выманить, дождаться… Спасибо Никитину, до сих пор засаду на даче держит, на свой страх и риск. А горбуна Котю уже под подписку отпустили. Остапа же, наоборот, задержали. А у этого «актера» даже милицейский пост в больнице сняли.

Разумовский остановил машину возле отдела, и мы вышли. Возле кабинета Ракитина нам преградил дорогу высокий, худощавый мужчина с каким-то неестественным, болезненно-бледным цветом лица. Моя бабка называла такой нежно-голубой оттенок синюшным, и, глядя на одутловатое лицо стоящего передо мной человека, я вспомнил об этом.

— Куда? — бесцветным голосом спросил он, глядя сквозь меня.

— Туда, — признался я.

— Нельзя.

— Почему?

— Нельзя, — повторил мужчина и, разгадав мое намерение обойти его, привалился спиной к двери.

— Да что происходит?! — возмутился я. — Вы кто такой?

Человек с синюшным лицом проигнорировал мой вопрос, разглядывая сквозь меня кафельную стену отдела.

— Эй! — окликнул я. — Что все это значит?

— Коля, — позвал меня Разумовский. — Ну-ка пойдем.

Он подхватил меня за локоть и потянул в сторону кабинета Никитина.

— Что это за зомби? — возмутился я. — Это почему «нельзя»?! Кто он вообще такой? Видел, какая у него рожа? Он же только утром из подземелья выполз.

Разумовский постучал в дверь и втащил меня в кабинет. Сидевший за столом мрачный Никитин исподлобья взглянул на нас и с неожиданной злостью спросил:

— Теперь довольны?!

— Нет, — ответил я. — Что это за упырь в коридоре? Он же явно из потустороннего мира…

— Он из того самого мира! — рявкнул Никитин. — Отдел по борьбе с коррупцией. Ракитина задержали. Говорил я вам, доиграетесь!

— Ракитина задержали? — удивился я. — За что?

— За что, за что… Нашли за что! Наркотики у него в кабинете нашли.

— Так, — сказал я и опустился на один из расставленных вдоль стены стульев. — Я знаю, откуда эти наркотики. Это же чушь, Семен Викторович! И вы это знаете.

— Я-то знаю. А вот что начальству говорить? Оно, кстати, уже выехало. Начальник РУВД будет здесь минут через десять. И насколько мне известно, нас удостоил своим вниманием сам господин полковник Щербатов. Морды бы вам начистить!

— Нам? — переспросил я. — Да, наверное, нам. Слишком долго копаемся. Нужно было раздавить этих гнид еще там, на квартире, во время задержания. А Щербатов… Его самого судить нужно. Я голову даю на отсечение — он прикрывает наркобизнес и, возможно, порнобизнес со стороны МВД. А потом говорят о ментовской «крыше»… Скотина!

— Что делать, Семен Викторович? — спросил Разумовский. — Необходимо что-то срочно предпринять. Пока еще не поздно. Если дело не поставить под четкий контроль незаинтересованных лиц… Это может плохо кончиться. Очень плохо.

— Знаю, — сказал Никитин. — Видите же, куда лезете и против кого выходите. «Оперативник, скрывающий часть конфискованных наркотиков», «Коррупция в органах выходит на новый виток», «Милиция торгует наркотиками». Нравятся вам такие заголовки?

— Что нужно делать? — спросил Разумовский. — У меня есть знакомые юристы. Хорошие адвокаты.

— Пока не надо, — потер выпуклый лоб Никитин. — Я тут позвонил одному знакомому… по политической линии. Он мне кое-чем обязан. Обещал помочь. Клин клином вышибают. Думаю, удастся свести к вечному вопросу: «Как же наркотики оказались в шкафу?» Но на какое-то время Ракитина отстранят от работы. Ничего, главное, чтобы не посадили и, по возможности, оставили работать в органах. Или дали спокойно уйти.

— Но он не виноват! — возмутился я.

— А кто тебе сказал, что в тюрьмах только виновные сидят? — горько усмехнулся Никитин. — Не надо пытаться в одиночку с системой бороться. Это обывателям пусть лапшу на уши вешают про «свободное государство» и «справедливое правосудие». Дело можно сфабриковать за полчаса, а сидеть придется лет десять, и ни один адвокат не поможет. Не удивлюсь, если и вас на днях в изнасиловании жирафа в зоопарке обвинят. В общем, все, хлопцы, хватит! Слишком далеко это зашло. Своих судеб не жалеете, так чужие пощадите. Видите же, что началось. Первый раз предупредили, второй раз оплеуху отвесили. Третьего раза не будет. Посадят. Оставьте это дело. Ничего здесь не попишешь. Придет время, и тогда…

— Если сейчас ничего не делать, то это время никогда не придет, — сказал я. — Но если пронесет, от помощи Ракитина мы откажемся. Все удары в него приходятся. Раз игра пошла не по правилам, то и я могу слегка согрешить. Есть у меня для них один подарок…

— Успокойся, Коля, — сказал Никитин. — Ты из угро ушел? Ушел. Вот и живи в свое удовольствие. У тебя, между прочим, жена есть. О ней подумай. А тебя, батюшка, я очень прошу в свой приход вернуться. Все, сказки кончились. Началась суровая быль. Остановитесь, ребята. Они сильнее вас. Это плохо кончится.

— Ответить я не успел — дверь распахнулась, и в кабинет ввалился тучный, похожий на кривоногого бульдога мужчина лет сорока пяти в форме полковника. Обвисшие щеки гневно сотрясались.

— Это что же творится у вас, майор?! — с порога зарычал он и недоуменно замолчал, уставившись на рясу иерея. — Это кто? — ткнул он в нашу сторону короткопалой лапой.

— Посетители, — спокойно сообщил Никитин.

— Пусть подождут за дверью, — голосом капрала на плацу скомандовал полковник.

Я заметил, как недобро блеснули глаза Разумовского, и незаметно махнул ему рукой, призывая не обострять ситуацию.

— Ну? — поторопил Щербатов. — Граждане, мы торопимся, подождите в коридоре.

— Полковник, — спросил я, — вы занимаетесь борьбой с коррупцией?

— Ну? — буркнул Щербатов, недовольный нашей неторопливостью.

— Запомните меня. Я — необразованный, тупой, и я живу в шестикомнатной квартире.

— Не понял? — нахмурился Щербатов.

— Просто запомните, — сказал я и поднялся. — До встречи, полковник…

* * *

— Что ты как ребенок малый? — спросил меня Разумовский, когда мы вышли из отдела. — Зачем его дразнить? Его сажать нужно, а не дразнить.

— Я просто представил, как он смотрит в зеркало и готовит для прессы отчет о борьбе с коррупцией в рядах милиции. Вот такие, как он, чистки в милиции и проводят, а потом удивляемся, где честные и опытные работники. Где, где… Вычистили. Чистки — аббревиатура от «Чистые руки». Борьба с нечистоплотностью в милиции должна быть нормой. Жестокой, справедливой, непредвзятой нормой. А иначе будут сплошные чистки. «ЧИСТые руКИ». Пошли в машину, Будем ждать, пока все это кончится. Раз Никитин обещал, значит, сделает. Но какая активная работа! Спарринг, а не расследование. Хорошо хоть, кирпичи пока на голову не падают.

— При таких заступниках это им ни к чему, — заметил Разумовский. — Эти одними проверками да обвинениями так спрессуют, что повеситься времени не останется, не то что на расследование. Ты действительно намерен продолжать? В одиночку?

— С тобой, а не в одиночку, — нахально заявил я. — Сам взбаламутил, вот сам и расхлебывай. В крайнем случае, будем через стенку в камерах перестукиваться, — я трижды сплюнул через левое плечо. — Но перед этим я им покажу «необразованного и коррумпированного».

— Ты сказал, что у тебя какой-то «подарок» припасен? Есть идея?

— Пока только наметки, — уклонился я. — Но это на самый крайний случай. Сперва попытаем счастья с версией о машине. И если уж не получится…

— Хоть хорошая идея-то?

— Тебе не понравится, — заверил я.

Разумовский открыл было рот, но посмотрел на окна кабинета Ракитина, в которых беспрерывно мелькал кряжистый силуэт полковника, на зарешеченные окна дежурной части, и неожиданно кивнул:

— Значит, хорошая.

* * *

Ракитин прикурил новую сигарету от окурка старой и, погасив его в пепельнице, вздохнул.

— Вот такие пироги, — растерянно сказал он. — Топорно, но эффективно.

— Заканчиваем, Игорь, — сказал я, но Ракитин упрямо покачал головой:

— Ерунда все это… Пугают больше. Ежу понятно, что все это «липа».

— Ежу-то понятно, а вот будет ли понятно суду? Связи у Щербатова немалые и… разнообразные. Сфабриковать дело в наше время так же просто, как выкурить сигарету, а уж с тобой, как с офицером угро, им недолго возиться придется. Пока что они действуют грубо: сказываются нехватка времени и излишняя самоуверенность. А вот дальше все может оказаться очень серьезно. Тебе это надо?

— Нет. Сесть я не могу, — уверенно сказал Ракитин. — Это сразу конец всему, что есть, и всему, что будет. Нет, посадить себя я им не дам. Дело не только во мне. Дело в тех, кого я люблю. Жена, дети — им не на что будет существовать, а это обречение на нищету и умирание… Есть еще один близкий мне человек. Грязь, которой навечно будет измазано мое имя? Нет, посадить себя я не позволю.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Ты сделал все, что мог. Мы хорошо поработали. И хватит на этом.

— Посадить себя я им не дам, — повторил Ракитин. — Но и дело так просто не оставлю. Вы ведь тоже не намерены возвращаться домой? Или я что-то недопонимаю?

— Мы — это другое, — сказал я. — У нас преимущества перед тобой, мы не госслужащие.

— Веселое время, — вздохнул Ракитин. — Когда расследование выгоднее вести гражданским, чем госслужащим… С машиной что-нибудь прояснилось?

— Нет. Пусто.

— И я ничего не нашел. Если завтра остальные гаишники тоже ничего не вспомнят, придется начинать долгую и кропотливую разработку. Через официальные структуры теперь и я действовать не могу. От дела меня отстранили, и теперь любая моя деятельность будет рассматриваться совсем в ином свете. Придется задействовать частных детективов. Есть у меня друг, он ушел в отставку и сейчас владеет частным сыскным агентством.

— Собираешься установить наблюдение за горбуном или за Щербатовым? Это ничего не даст. Теперь уже не даст. Теперь они будут особенно осторожны.

— Ничего, придумаем что-нибудь. Дай-ка карту… Она позади тебя лежит на тумбочке.

Я протянул ему карту города. Разложив ее на столе, Ракитин ручкой отчеркнул место расположения дачи и обвел кружком базу порностудии.

— Вот все, что у нас есть, — сказал он. — Помимо этого имеем трех «актрис», в жизни не слышавших о нашем «искомом», одного «актера», одуревшего от наркотиков, горбуна, один раз в жизни встречавшегося с маньяком, но ничего о нем не знающего, посаженного в «Кресты» Остапа, прикрывающего студию Щербатова и длинную цепочку бандитов, толстосумов и политиков, к которым стекаются деньги, приносимые вот такими порностудиями и которые любому горло за эти деньги перегрызут… Много… Но не густо. Совсем не густо.

— Есть еще девушка погибшего оператора, — напомнил я. — Может быть, она о чем-то знает? Какие-то крохотные, незначительные на первый взгляд детали, которые могут оказаться для нас на вес золота… Во всяком случае, поговорить с ней надо. Если не ошибаюсь — Светлана Пономарева.

— Не ошибаешься, — подтвердил Ракитин. — И еще одно. Установили, кто та девочка, которая… там, на кассете. Антонина Гусева, двенадцать лет. Она пропала в сентябре прошлого года. Из неблагополучной семьи. Мать-алкоголичка и младший брат. Дело ведет Кировское РУВД. Завтра встретьтесь с ведущими дело оперативниками и отдайте им все, что знаете. Чем больше народу знает об этой истории, тем лучше. «Погасить» дело можно тогда, когда оно «тлеет», а вот когда вспыхнет, да не в одном месте, а в десяти… тушить его будет сложно. Расскажите им все. Даже о Щербатове. Пусть будут осторожны. И постарайтесь завтра же подтолкнуть их к осмотру вот этой мусорной свалки, — он подчеркнул на карте местечко недалеко от дачи покойного оператора. — Нужно прочесать все поле, перерыть все эти помои…

— Трупы! — догадался я. — Он должен был где-то прятать трупы. Если мы осмотрели дачу и не нашли там следов, то… Да, вполне вероятно. Смотри-ка, хороший испуг идет тебе на пользу. Адреналин стимулирует умственную деятельность. Не обижайся — шучу. Когда ты догадался о свалке?

— Утром, когда разговаривал с инспектором ГИБДД. Мимо нас проезжали машины с мусором. Я спросил, где эта свалка, и оказалось, что всего в пяти километрах от дачи. Там-то и нужно искать… А информацию о пропавшей девочке помогли в спецслужбе найти. Ребята не на шутку разозлились. Есть определенные пределы, за которыми кончаются компетенция самых высоких начальников и полномочия самых отъявленных политиков. Сейчас они копают во всех направлениях. Собирают всю информацию, которая может иметь отношение к порностудиям. Подключают журналистов. Нет, останавливаться нельзя. И я думаю, что мы справимся. Главное, в это верить. Я завтра дежурю, весь день буду вынужден на заявках провести. В обед постараюсь вырвать время для того, чтобы к Пономаревой заехать. Попытаюсь ее разговорить. Невелики шансы, но за неимением лучшего…

— Только будь осторожен, Игорь, — попросил Разумовский. — Противостояние приближается к пиковой точке. Дело даже не в смелости. Дело в необходимости получить результат. Если нас выведут из игры, значит, все старания были напрасны.

— Прорвемся, — заверил Ракитин. — А теперь пойду я, ребята. Мне еще к ночному дежурству готовиться. Завтра начнем вторую часть игры и еще посмотрим, кто кого.

* * *

— У тебя неприятности, — сказала Таня. — Не возражай, я это чувствую… Что у вас происходит? Могу я чем-нибудь помочь? У меня есть связи, деньги, возможности.

— Ничего страшного, — сказал Ракитин, прикасаясь губами к ее виску. — На моей работе иногда случаются некоторые неприятные моменты, но они всегда разрешаются. Так или иначе, но разрешаются.

— Лучше бы так, а не иначе, — вздохнула она. — Но мне кажется, что у тебя совсем не маленькие неприятности. У тебя что-то произошло. Что-то угрожает тебе. Игорь, давай уедем? Я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Я очень боюсь за тебя. Я никогда раньше не задумывалась, чем может быть чревата подобная работа. А теперь я смотрю на то, что творится, твоими глазами, и мне становится страшно. Это больная страна, Игорь. В нормальных странах благополучие страны измеряется количеством нищих, а у нас определяют количеством богатых. Это ведет к ненависти. Это позиция страны, Игорь. Все измеряется деньгами… Давай уедем?

— Страна выздоравливает, — сказал Ракитин. — Она начинает осознавать, что творится, а значит, выздоравливает. Людям все это не нравится, а значит, долго тянуться не может. Мы справимся. Мы разбираемся в том, что происходит, думаем, делаем выводы, а ведь это тоже самообучение… Мы обязательно справимся. Я вряд ли смогу уехать отсюда.

— Но…

— Я не хочу уезжать отсюда, — повторил он, — это мой дом. Я — часть России. Маленькая, крохотная, но часть. Если меня оторвать от нее, я засохну. Я уже не буду самим собой. Но я хочу быть с тобой. Я это понял.

Она зажмурилась от счастья и припала к нему, обхватив руками за шею.

— Как скажешь, — сказала она, — как скажешь, так и будет. Если тебе будет плохо там, значит, мы никуда не поедем. Мы останемся здесь. Сами построим свою жизнь. Лишь бы тебе было со мной хорошо, любимый мой.

— Но тебе придется обучать меня. Я хочу разобраться во всех этих премудростях бизнеса. Мне нужно будет обеспечивать детей, а у тебя брать деньги я не могу. Не обижайся, но я хочу зарабатывать сам. А вот если ты мне поможешь, подскажешь, научишь, я буду тебе очень благодарен. Ничего, я быстро обучаемый, я еще твою фирму перегоню.

— Конечно, перегонишь, — согласилась она. — Я тебе все расскажу и объясню. Ты сможешь… Значит, ты уйдешь с этой работы?

— Да. Я не могу рубить одну и ту же голову гидре, зная, что на месте каждой отрубленной вырастают семь новых. Ее нужно убивать в сердце, а не бесконечно оправдываться за свои неудачи. А сердце ее называется — Система. Сажать одних ворующих от голода и нищеты бедолаг я не могу. Это не преступность. Это беда. Преступность в другом месте. В красивых, просторных кабинетах, развалившаяся в кожаных креслах в окружении телефонов с гербом на корпусе. Да, я ухожу.

— Ты не пожалеешь, — сказала она. — У нас все будет хорошо… Ведь все будет хорошо, правда?

— Правда. Все будет хорошо. Я доведу до конца последнее дело и уйду. Я не буду рассказывать тебе всего, но если я сумею довести это дело до конца, то я получу полное право уйти и не стыдиться своего ухода.

— Это опасно?

— Нет, — улыбнулся он. — Мне эта мерзость не страшна. Это лишь одно мерзопакостное и скользкое щупальце Системы. Мы сумеем его обрубить. А потом я уйду. И ты будешь мне наградой, — он поцеловал ее. — Будешь?

— Буду, — согласилась она. — Только будь все же осторожен. Заклинаю — будь осторожен. Я люблю тебя и боюсь за тебя. Ты мне очень нужен. Очень.

* * *

Заметив выходящую из подъезда розовощекую девушку в мини-юбке из блестящей яркой ткани и в белой вышитой блузке, Ракитин поднялся со скамьи и негромко окликнул:

— Света!

Девушка испуганно оглянулась и, узнав Ракитина, досадливо закусила губу.

— Что вам надо? Что вы хотите от меня? Я не стану разговаривать с вами.

— Станешь, — жестко сказал Ракитин и, вынув из кармана листок с ориентировкой и фотографией, показал девушке. — Вот это — Тоня Гусева. Она пропала в сентябре прошлого года. Ей было двенадцать лет. Всего двенадцать. Ее замучили. Замучил подонок, поставляющий видеокассеты твоим боссам. Он убил ее, и неизвестно, сколько он убьет еще. Смерть таких, как она, приносит деньги твоим боссам и наслаждение этому подонку. Видишь ее? Совсем маленькая девчонка…

— Послушайте… Я ничего не знаю. Я выполняю только свою работу — и не больше. Это моя жизнь, и я распоряжаюсь ею сама. За свои грехи я отвечу, но за чужие не надо меня терзать и преследовать. Я никогда не встречалась с этим типом. Я даже почти не слышала о нем.

— Вот мне и надо это «почти», — сказал Ракитин. — Все. Любые, даже самые незначительные и неприметные детали.

— Я ничего не знаю.

— Не можешь не знать. Сергей Духович жил с тобой. Эта работа была непосильна даже для него, а стало быть, он хоть как-то, хоть в чем-то давал выход своему ужасу. И учти, что это он оставил своеобразное сообщение и про сорвавшегося с цепи садиста, и про твоих боссов, которые воплощают в жизнь его мечты. Как бы там ни было, каким бы человеком ни был Духович, но в последние дни жизни он понял, что это нужно остановить. Может быть, это была месть за предвиденную и ожидаемую смерть, не знаю. Но кассету он оставил. Это была его последняя воля. И ты поможешь ее осуществить. Ты жила с ним, значит, он не был тебе безразличен. А они убили его. И втаптывают в грязь тебя.

— Все равно, — глухо сказала она. — Мне уже все равно. Может быть, это лучше, чем мыть полы в какой-нибудь загаженной больнице или за одну и ту же зарплату работать секретаршей и ложиться под потного толстобрюхого шефа… Так я хоть четко знаю, что делаю, сколько получаю за это и чем рискую.

— А я и не стараюсь вернуть тебя на путь праведный, — сказал Ракитин. — Тебе жить, и тебе выбирать. Но это — другое. Ты понимаешь, что сейчас, в этот самый момент этот подонок может делать? Представь. А ты своим молчанием помогаешь ему. И ты сама понимаешь это.

— Оставьте меня в покое!

— Вспомни, Света, — попросил Ракитин. — Пожалуйста, вспомни. Я не прошу тебя давать показания и что-то подписывать. Просто помоги. Ну же, Света!

— Сергей ничего не говорил, — сказала она тихо. — Только один раз. Он пил… Страшно пил. Поэтому мы и разошлись. Его было не остановить, не удержать от этого безумства. Он напивался в стельку, до бесчувствия. Один раз он закричал во сне, и когда я его спросила, что с ним, он так нехорошо рассмеялся и сказал: «Скоро и меня так же… Это безнадежно и неотвратимо… Мне каждую ночь снится, что он гонится за мной на своем отвратительном, вонючем желто-грязном грузовике и хохочет. Кабина вся желтая, в бурых, кровавых пятнах, а в кузове…» Потом он замолчал, и больше мне ничего не удалось из него вытянуть. Он стал как больной, словно в бреду. Не жил, а бился в приступах, и только водкой глушил в себе все это. Я так поняла, что он работает с кем-то очень страшным. Он боялся этого человека. До смерти боялся. А ведь он был очень сильным… Больше я ничего не знаю. Он так неожиданно исчез. Я пыталась искать его, но…

— Грузовик? — задумался Ракитин. — Желтая кабина, а в кузове… Да, это похоже на правду. Очень похоже.

— Больше я ничего не знаю, — сказала она с надрывом. — Оставьте меня… Оставьте в покое!

— Спасибо тебе, Света, — сказал Ракитин. — Ты помогла нам. Спасибо тебе.

Он повернулся и пошел прочь. Девушка с тревогой смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за углом. Тогда она с облегчением вздохнула, обернулась… и едва не застонала от ужаса: в двух шагах от нее, недобро улыбаясь, стоял горбун и нервно потирал квадратные ладошки.

— Наговорилась? — ласковым голосом спросил он. — Все, что знала, рассказала? Говорливость на тебя напала?

Оцепенев от страха, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах ни бежать, ни оправдываться.

— Что ж ты молчишь? — притворно удивился горбун. — Ты же говорить хотела? С ментами говоришь, а со мной не хочешь? Я тебя о чем предупреждал, стерву?! — зашипел он, хватая ее за локоть. — Я ведь предупреждал тебя, гадину! Ну, теперь пеняй на себя! В машину, быстро!

Повинуясь взмаху его руки, к краю тротуара подкатила темно-красная «восьмерка». Сидевшие на заднем сиденье крепкие, коротко стриженые парни в спортивных костюмах и кожаных куртках многозначительно заулыбались, распахивая дверцу салона.

— Нет, не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо!

— В машину! — прикрикнул горбун, заталкивая ее в салон. — Держите ее там. Пикнет или вздумает фортель какой выкинуть — шею ломайте! Ты поняла, коза? Только вздумай брыкаться! Дел натворила, теперь сама и исправлять будешь, — он сел на переднее сиденье, рядом с водителем, и скомандовал: — Поехали! Ко мне. Нужно успеть сделать пару звонков. Может быть, мы еще успеем…

* * *

— Давно уехали? — спросил Ракитин в телефонную трубку. — Часов пять как? И пока не отзванивались? Значит, еще не нашли. Ничего, найдут. Как приедут, скажите, чтоб с Ракитиным срочно связались. Да, кое-что появилось. Мелочь, но все же… Таких «мелочей» еще пяток, и мы на него выйдем. Да, и мне этого хотелось бы. Ну, пока, до встречи.

Он положил трубку на рычаг и склонился над разложенной на столе картой.

— Ну вот, теперь мы кое-что о тебе знаем, — пробормотал он. — И будем знать еще больше. Мы найдем тебя… Мы поднимем людей и будем гнать тебя, как тигра-людоеда. Только в отличие от него тебя мы не пристрелим. Мы посадим тебя в банку, как паука, и будем показывать людям. И они будут испытывать отвращение и ужас. Только это будет другой ужас. Не тот, которого добиваешься ты. Этот ужас будет отталкивать людей от всего, что ты любишь, они будут бояться походить на тебя… Значит, грузовая машина. Да. Скорее всего — да. ГИБДД редко останавливает такие машины. На выезде из города только, да и то не особо усердствуя, если машина загружена отходами. Это удобно для тебя, безопасно. И есть куда спрятать жертву. Нужно будет проверить мусоросборники. А что это за промышленная зона неподалеку? Наверняка там есть заводы. А на заводах есть отходы. Нужно будет и это проверить. Ты попадешься, подонок… Обязательно попадешься! Ты был связан с кинематографом или телевидением, ты работаешь на грузовой машине, ты психически болен и, по всей видимости, имеешь хорошее образование. Это уже много. Этого вполне достаточно для того, чтобы…

Телефонный звонок прервал его размышления. Ракитин взглянул на часы и снял трубку.

— Слушаю.

— Игорь Владимирович, это Света. Пономарева Света, — услышал он тихий, сломанный голос. — Я хотела передать вам кое-что…

— Что-нибудь случилось? — насторожился Ракитин. — С тобой все в порядке? У тебя нездоровый голос.

— Я… Да… Я прочитала тут кое-что… После того как мы поговорили с вами, я поднялась обратно в квартиру и нашла… Нашла записную книжку Сергея. Он прятал ее в диване. Это нечто вроде дневника. Я хочу принести ее вам… Он подстраховался не только кассетой, он еще и записи оставил. Тут есть все, что вам нужно.

— Я сейчас приеду, — сказал Ракитин. — Не выходи никуда и никому не открывай дверь. Я сейчас приеду.

— Я не из дома звоню. Я ушла из квартиры. Я боюсь одна оставаться. Я звоню из телефона-автомата. Лучше я сама к вам приду. Можно?

— Приходи, — согласился Ракитин. — Когда тебя ждать?

— Через пять минут. Я просто хотела убедиться, что вы на месте. Только прошу вас — никого больше. Только вы и я. Я очень боюсь. Вы понимаете? Это опасно для меня, и я никому не верю… Я быстро передам вам этот сверток и уйду потихоньку, пока меня не заметили. Хорошо?

— Да. Мой кабинет знаешь? Я буду ждать.

Он положил трубку и, достав папиросы, закурил.

«Удача, — подумал он, — какая это удача! Даже верится с трудом. Подстраховался. А почему бы и нет? Неужели победа? Неужели мы смогли это? Мы сумели? Как хочется, чтоб это было так».

Он щелкнул зажигалкой, раскуривая погасшую папиросу, и нетерпеливо покосился на часы: без пяти шесть, скоро должны подъехать Куницын и Разумовский. То-то порадуются…

— В дверь постучали.

— Входите, открыто! — крикнул Ракитин, поднимаясь навстречу входящей в кабинет Пономаревой. — Принесла?

— Да, — кивнула она и как-то странно посмотрела на него. — Принесла.

— Ты очень бледная, — заметил Ракитин. — Прямо как снег. Что с тобой?

— Озноб какой-то, — она и впрямь заметно дрожала. — Нервы. Это пройдет. Вот он.

Она достала из сумки небольшой бумажный сверток, завернутый в плотную серую бумагу и зачем-то перетянутый бечевой, и протянула Ракитину. Игорь с удивлением посмотрел на плотно упакованный пакет, подбросил его на ладони и поинтересовался:

— Запаковывать-то так к чему было? Это ты перестаралась с конспирацией…

— Сперва по почте хотела отправить, — призналась она. — Потом через подругу передать хотела, а потом… решила, что лучше сама. Побегу я, Игорь Владимирович. Неровен час, заметит кто. Они же все время поблизости, все время рядом…

Обрадованный неожиданной удачей, Ракитин не обратил внимания на то ударение, которое девушка сделала на последней фразе.

— Не бойся, — сказал он. — Не так страшен черт, как его малюют. На каждую силу есть другая сила…

— Они все время рядом, — повторила девушка и вдруг заторопилась: — Пойду я. Времени нет…

— Ты молодец, Света, — сказал Ракитин. — Ты даже не представляешь, как твоя помощь важна для нас. Все это дело куда сложней, чем кажется на первый взгляд. Спасибо тебе.

Она закусила губу и побледнела еще больше. Даже тени под глазами легли. Кивнув на прощанье, она быстро вышла из кабинета.

Ракитин посмотрел на закрывшуюся за ней дверь, словно хотел окликнуть, но любопытство пересилило настороженность, и он занялся пакетом. Разрезал бечевку, разорвал толстый слой бумаги…

— Проклятье! — выругался он, веером бросая на стол пачку десятидолларовых купюр. — Ах я дурак! Дурак набитый!

Он бросился к дверям и закрыл замок на несколько оборотов. Вторую дверь, без замка, забаррикадировал столом и укрепил стоявшей тут же тумбочкой. Бросив взгляд на зарешеченное окно, сгреб со стола деньги и, завернув их в бумагу, распахнул форточку…

Под окном стоял серый, невзрачный человек с дистрофичным, бледно-зеленым лицом и с какой-то злорадной усмешкой наблюдал за ним. Ракитин шагнул назад и разжал руку. Сверток с деньгами упал на пол. Ракитину показалось, что он услышал звон разбивающегося хрусталя. Словно судьба разбилась у его ног, разлетаясь на тысячу осколков. Через окно он видел, как перепуганную Свету вели под руки к машине двое серых, одинаковых мужчин, а еще один такой же «призрак» что-то объяснял стоящим тут же мужчине и женщине. Достав из сумочки девушки какой-то крохотный полиэтиленовый пакет, продемонстрировал понятым и протянул его полноватому грузному человеку с обвисшими «бульдожьими» щеками.

«Браво, господин Щербатов, — устало подумал Ракитин. — Быстро и оперативно. Грубо, но действенно. Откуда же у вас столько наркотиков? А-а, я же сам изымал их с квартиры, где снимал порно… Значит, мне отводится роль торговца наркотиками? Может быть, даже обвинят в краже вещдоков… Хотя вряд ли, порностудию они будут беречь… Что делать?»

В дверь забарабанили.

— Ракитин, откройте! — послышался раздраженный повелительный бас. — Не заставляйте нас ломать двери. Это бессмысленно. Откройте! Не усугубляйте ваше положение!

Ракитин взял со стола ручку и склонился над отрывным календарем.

— Нет, — прошептал он. — Так до ребят не дойдет — перехватят…

Он беспомощно огляделся. Подошел к магнитофону, вынул кассету и, быстро набросав несколько слов на этикетке, вставил обратно в паз.

— Вот так. Теперь не найдут.

— Откройте дверь, Ракитин! — голос стал откровенно злым. — Последний раз предупреждаем. Через три секунды выламываем дверь!

«Что делать? — подумал Ракитин, чувствуя, как сердце заполняет щемящая тоска. — Не докажут? Еще как докажут… Девчонка была у меня, деньги наверняка помечены в присутствии понятых, наркотики из той же партии. Показания ее давать заставят, а до этого времени так спрячут, что и не найдешь… Единственный раз, когда сработает «защита свидетелей». Тот случай с подброшенными наркотиками вспомнят. Замки хлипкие, разбитые, булавкой откроешь, не то что отмычками, а по ночам в отделе вообще никого нет — заходи, подбрасывай что хочешь… Какая тут, к черту, презумпция невиновности? Нужно доказывать свою невиновность, а доказать я не смогу… Я проиграл. Но надо же было быть таким бараном?! А что было делать? Догадался бы, так взяли бы сразу, при ней…»

В дверь раздались сильные удары. С потолка посыпалась штукатурка. Послышался жалобный треск сухого дерева.

«Через две секунды будут здесь. Дверь долго не продержится: старая, картонная… Нет, я не позволю им посадить меня. Это не просто конец, это хуже, чем смерть… Да, хуже…»

Он до хруста сжал зубы и медленно потянул застежку плечевой кобуры. Тяжелый пистолет скользнул в ладонь, холодя ее рифленой рукоятью. Ракитин посмотрел на тускло блестящую вороненую сталь и невесело усмехнулся: «Глупо… и совсем не страшно. Странно. Наверное, это потому, что я до сих пор не могу осознать, поверить… Таня, девочка моя хорошая, прости меня, зря я дал тебе эту надежду… Это была иллюзия… Будь счастлива. И если ты способна услышать меня сейчас — помоги моим… Ты найдешь способ помочь им… Мне так будет спокойнее там…»

Он почувствовал, что сомнения начинают охватывать его. Сознание протестовало, не желая смириться со сделанным выбором.

— Да, глупо… Но это куда лучше, чем…

Дверь рухнула. Ракитин вскинул пистолет к виску и спустил курок.

* * *

— От меня воняет, — пожаловался я, морща нос. — И от тебя воняет. И от машины. Все воняет помойкой. Давай заедем хотя бы помыться. Я бродил полдня в этом перебродившем болоте и хочу отмыться. Душ принять хочу!

— Ракитин звонил, говорил, что есть информация, — возразил Разумовский. — Может быть, дело требует срочных действий или решений…

— Но мы в любом случае ничего не сможем делать в таком виде, — развел я руками. — Рядом с нами даже находиться невозможно… Я заметил интересную особенность: чем серьезнее дело, тем больше грязи приходится на себя собирать, ползая по подвалам, чердакам, помойкам, свалкам… Это, наверное, взаимосвязано. Грязь к грязи. Целый день проторчали, а даже пятой части не осмотрели. Ничего нет. Что же это такое?! Неужели кроме страха он вокруг себя ничего не оставляет? Призрак, а не человек. Вспомни, даже от оператора не так уж много осталось. И никто его в лицо не видел, одни слухи, домыслы, догадки и страх. Один страх…

— Рано или поздно материализуется, — уверенно сказал Разумовский. — Только нам с тобой надо рано, а не поздно. Вот потому-то и приходится…

Он затормозил так резко и неожиданно, что я едва не стукнулся лбом о ветровое стекло.

— Да ты что?! — возмутился я, но, заметив появившегося перед машиной Никитина, замолчал.

Майор быстро обошел машину, открыл заднюю дверцу и, запрыгнув в салон, скомандовал:

— Быстро поехали! Давай задний ход и за угол, скорее!

Иерей послушно выполнил распоряжение, отъехав за угол дома.

— А теперь разворачивайся и гони отсюда, — сказал Никитин и устало откинулся на спинку сиденья. — Нельзя вам в отделе показываться. Я вас тут уже полчаса жду. Звонил в Кировский, но там сказали, что вы уже уехали. Беда у нас. Ракитин застрелился.

Разумовский опять вдавил педаль тормоза так, словно ногой топнул.

— Поехали, говорю! — прикрикнул Никитин. — Не хватало мне еще…

— Нам нужно в отдел, — сказал я. — Я хочу знать…

— Я сказал — нет! — перебил меня Никитин. — Там сейчас столько начальства, прокуратуры, спецслужб… Щербатов там.

— Ну вот этого-то я совсем не боюсь! — рассвирепел я, медленно осознавая услышанное. — Это ему меня бояться нужно!

— Вот потому-то вам в отделе показываться и не стоит, — резко заметил Никитин. — Вы еще не поняли, во что вляпались? Нет?! Раньше понимать надо было. Я сказал, не поедете, значит — не поедете! Мне одного Ракитина достаточно. Я и так едва выбрался, чтоб вас предупредить. О вас они еще мало знают. И знать им больше не нужно.

— Как это случилось? — спросил Разумовский, как-то разом обмякая.

— Говорят, что девчонка… Вроде одна из тех, что на квартире была, на той, которую вы разгромили… Передала ему деньги и получила за это наркотики. Весь процесс проходил под контролем спецслужб, так что опровергнуть здесь что-либо сразу не так-то просто. Деньги были помечены, через окно велась скрытая съемка. Вот только прослушивания почему-то не было. Нет записей их диалога. Он что-то заподозрил, закрылся в кабинете и, когда стали ломать дверь…

— Это же неправда! — задохнулся я. — Это же… Это же убийство! Я знаю, кто стоит за всем этим.

— И что? — холодно спросил Никитин. — Что ты собираешься делать со своими знаниями? Жаловаться пойдешь? В газетах свои догадки опубликуешь? Лично всех участников перестреляешь? Попробуй только сунься. Вы еще не успели осознать всю подоплеку происходящего! Сперва в себя придите, а потом уже горячитесь.

— Какое «потом»?! — заорал я. — Какое это «потом»? Это же чистой воды провокация!

— Зато очень надежно сшитая, — заметил Никитин. — И если вы сейчас туда сунетесь, то как раз успеете принять участие в конкурсе «подозреваемых». А вам этого не надо. Вам надо взять их за… за горло и придушить. Вы должны довести дело до конца и пригвоздить этого подонка к стене, как бабочку — булавкой. Я этого хочу! Я этого очень хочу! И поэтому я не позволю вам сейчас поехать в отдел, устроить там истерику с мордобитиями и угодить за решетку! Игорь погиб. Он погиб, желая, чтоб вы довели это дело до конца. И вы доведете его до конца, ясно?!

Я с шумом выдохнул и, уже понимая, что он прав, проворчал:

— Одно другому не мешает… Что теперь будет? Я имею в виду эту лажу с наркотиками?

— Не знаю, — сказал Никитин. — Может быть, теперь спустят на тормозах. Все же дело «паленое» — не дай Бог, где всплывет, грехов не оберешься. Все же свидетели есть и официально фиксировать их показания совсем ни к чему. А теперь им эти улики не нужны. Борьба имела смысл чуть раньше.

— Почему он застрелился? — спросил я. — Ведь можно было попытаться что-то предпринять… Как-то попытаться…

— Есть вещи пострашнее смерти, — сказал Никитин. — Если б его посадили, семья его вряд ли смогла бы продержаться. А сейчас, если дело все же решатся замять, они получат пособие, пенсию, будут обеспечены хоть минимально. Есть и другие факторы. Он был офицером. А это о многом говорит. А вот это я вынул из его магнитофона. Держите.

Он протянул нам магнитофонную кассету. Удивленный, я взял ее и разглядел на этикетке неровные, торопливые строчки: «Грузовая машина. Предположительно желтая кабина. Мусор. Пономарева. Найдите этого ублюдка».

— Найдем, — сказал я, зажимая кассету в руке. — Обязательно найдем…

* * *

…и я бегу, не ведая дороги,

куда бегу, ей-Богу, не пойму.

Но где-то там, у смерти на пороге,

свеча пасхальная огнем пронзает тьму…

Заслышав в коридоре шаги Разумовского, я щелкнул клавишей магнитофона, и песня смолкла.

— Она мне даже дверь не открыла, — сказал иерей, тяжело опускаясь в кресло. — Ревет в голос. Твердит, что ее заставили, что она не хотела, что ее использовали, что она… Я понял, что Ракитин заходил к ней, она рассказала ему упоминание Духовича о грузовике, а их разговор услышал горбун. Дальше догадаться несложно: он связался с Щербатовым, и за полчаса все было подготовлено… Но от нее уже ничего не добьешься. Сломана окончательно. Они ее сапогом об асфальт размазали. А у тебя как?

— Как Никитин и предполагал, дело осторожно спускают на тормозах. Его жене даже соболезнования принесли, а это значит, что шум поднимать не будут. Шум для них сейчас куда опасней, чем для Игоря. На мусорной свалке нашли человеческие останки. Ребята подключили «убойный» отдел, прокуратуру. Взялись всерьез. Спецслужба «случайно» допустила в газете утечку информации о положении дел в порнобизнесе. Цифры, суммы, названия фирм, прикрытия, кураторов, статистику, даже подноготную о детской преступности и «черном порно». Правда, тут же поднялись вопли о бездействии милиции, повальной коррупции, связях с организованной преступностью… Знаешь, кто орет больше всех?

— Щербатов? — догадался иерей.

— Он. Взялся за разработку ребят из спецслужбы на предмет коррумпированности. Они же вроде как отвечают за это «безобразие». Двенадцать человек на весь город… Но ничего, дело привычное: собака лает — караван идет. Во сколько ты едешь на похороны Ракитина?

— Я? — удивился Разумовский. — Ты хочешь сказать — «мы»?

— Я не поеду, — сказал я. — Мне еще нужно кое-что сделать. Ты уж там без меня… простись с ним.

— Что ты задумал? — требовательно глядя на меня, спросил иерей.

— Ничего, — сказал я. — Ровным счетом ничего. Просто нужно встретиться с двумя людьми. Поговорить.

— Коля!

— Отстань, Андрей, — попросил я. — У меня очень плохое настроение. Могу нагрубить. Пожалуйста, отстань. И вот что еще. Заверни по дороге в офис… Знаешь, где работал Ракитин по ночам? Возьми там одну девушку. Директора. Она очень просила. Только… Не знакомь ее с семьей Ракитина. Придумай что-нибудь. Скажи, что она с тобой. Хорошо?

— Коля, — было видно, что иерей старается говорить как можно мягче, — ты мне честно скажи: ты не с Щербатовым решил… э-э… счеты свести?

Я удивленно посмотрел на него:

— При чем здесь Щербатов? Он не центральная фигура в системе. Не будет Щербатова — другой придет, такой же, если не хуже. Ты же знаешь: до таких мест не дослуживаются, на такие места назначают. Настанет время, и с Щербатовым разберемся. И с такими же, как он. Я буду ждать этого времени. И дождусь. Нет, не беспокойся. Все куда проще и банальней. Просто нужно встретиться с людьми и поговорить.

Иерей взглянул на часы и поднялся:

— Может, все же поедешь?

— Ступай, Андрей, ступай, — сказал я. — Поклонись ему от меня.

Разумовский с сомнением посмотрел на меня, покачал головой и вышел. Я прислушался к скрежету ключа в замке, к удаляющимся шагам и, сняв трубку телефона, набрал номер:

— Кирилл Григорьевич? Это вас Куницын беспокоит.

— А-а, Николай! — обрадовался профессор. — А я уж было подумал, что обо мне позабыли. Отдали кассету и пропали. Проштудировал я всю информацию, проанализировал… Хотя, скажу честно: все эти дни я и сам был на грани нервного шока. Но теперь могу рассказать кое-что новое о его психологических особенностях. Думаю, вам это пригодится.

— Это мне и нужно, — сказал я. — Но есть еще один вопрос, по которому я хотел бы получить вашу консультацию. Помните, в прошлый раз вы говорили мне о повышенном самолюбии этого типа?

— Мании, любезный, мании! — поправил меня профессор.

— И о том, что он всеми силами стремится стать известным? Что он будет устранять все препятствия, которые будут ему по силам и которые он не сможет обойти? Это относится и к творческому противостоянию? Я имею в виду противостояние, представляющее угрозу его планам.

— Я думаю, его может взбесить выставление на посмешище, — сказал профессор. — Он знает, что его «работы» будут вызывать ужас и отвращение. Это его устраивает. В этом-то и кроется его «козырь». А вот если его будут осмеивать или не замечать… Но не замечать его сложно.

— Можно, я приеду к вам минут через сорок? Мне нужно поговорить с вами на эту тему поподробнее.

— Разумеется, — сказал профессор. — А для чего же я работал? Я, кажется, начинаю понимать вашу мысль. Но здесь требуются огромная точность и расчет. Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Важно не просто угадать, а попасть в нужные точки, да так, чтоб это вызвало у него необратимую реакцию. И каким образом вы собираетесь это сделать? У вас есть подходы к нему?

— Есть. А что касается точности и расчетов, то в этом-то вы мне и поможете.

— Подъезжайте. Подумаем, — сказал профессор и положил трубку.

Я набрал следующий номер.

— Редакция? Мне нужен Игнатьев. Скажите, что его спрашивает Куницын, есть интересная информация. Здравствуй, Саша. Я к тебе вот по какому делу — ты можешь написать по-настоящему сильную статью? Да, я понимаю, что они у тебя все сильные, но я имею в виду то, о чем мы с тобой говорили когда-то. Настоящую, глубинную. Такую, чтоб от нее словно бы электричеством било. Чтоб душу выворачивало. Чтоб от нее судьба человека зависела. Какого человека? Мне надо, чтоб одного ублюдка «кондратий» хватил. Точно сможешь? Да нет, особо не сомневаюсь, потому тебе и звоню. Я почему-то так и подумал, что ты способен написать статью, от которой «Кондрат» хватит… Про что? Я тебе расскажу. Я дам тебе такую тему и такой сюжет, что твое начальство поцелует тебя в то место, о котором ты обычно пишешь… Ну или по твоему выбору… Начальница старуха? Тогда проси премию. Когда у вас выходит ближайший выпуск? Через три дня? Как думаешь, успеем впихнуть в номер репортаж? Отлично. Тогда я буду у тебя часа через три. Устроит? Ну, готовь бумагу и точи перья.

* * *

— Ты сошел с ума! — ужаснулся Разумовский, открывая принесенный мной номер «Счастья эротомана». — Ты спятил!

— Я никогда и не был нормальным, — пожал я плечами. — Просто сейчас полнолуние, и у меня обострение. Приступ. Кризис. Да плюс ко всему депрессия.

— Зачем ты это сделал?! — Разумовский вскочил с дивана и заметался по комнате. — Ну скажи мне: зачем ты это сделал? Почему не посоветовался со мной, а решил все самостоятельно?

— Потому что у меня приступ. А ты здоров. Нет, ты тоже больной, но у тебя вялотекущая форма. А у меня обострение. Ты бы меня не понял.

— Я и не понимаю! — испепелял меня гневным взглядом Разумовский. — Как ты мог?!

— Я садист, я необразованный, тупой, коррумпированный, и я живу в шестикомнатной квартире, — напомнил я и зевнул. — Так что смог. Что ты волнуешься? Обгадили этого паршивца и его «фильмы» с ног до головы. А вот этот абзац, — я ткнул пальцем в центр статьи, — писал лично я. Красивые формулировки подобрал, а? Если б про меня такое написали, я бы на мелкие кусочки разрезал, засолил, поперчил и съел всырую… А это ведь не столько про него, сколько про его фильмы. Что еще хуже… Куда хуже. Это была его мечта, его мания, его жизнь, его смысл. Все, что он пережил, совершил, все, ради чего рисковал и что вынашивал годами — под большой, цветастой и пахучей кучей. Можно ставить надгробие.

Разумовский схватился руками за голову и вновь заметался от окна до двери.

— Он же их… Он попытается до них добраться! — простонал он. — Ты можешь стать пособником убийства! Это не он, а ты можешь совершить убийство. Он болен, его нужно изолировать и лечить, и они преступники, их тоже нужно изолировать и судить. Но нельзя же так стравливать!

Я сладко потянулся и подтвердил:

— Полнолуние. Обострение. Основной инстинкт. Мне надоело за ним бегать, Андрей. Это слишком долго и слишком опасно. Его берегут. Его защищают. А он в это время делает свое дело. У меня давно появилась эта мысль. Но я не давал ей хода до тех пор, пока это было возможно. А сейчас я жалею об этом. Они играют не по правилам. Но кто сказал, что мы слабее их? Он сам придет, и я его встречу. Я не могу преследовать его по всем правилам «охоты за придурками». Зато мне показали его слабые места. «Кнопки» в этой машине для пыток и убийств. И теперь я буду в них тыкать и смотреть, что получится. Садист я. Необразованный. Живущий…

— Это я уже слышал. Но люди…

— Какие люди? — удивился я. — Это не люди. Это персонажи сказок. Его сказок. Они были с ним с самого начала. Да не переживай ты так, все будет в порядке. Надо было бы «подарить» их ему, но нельзя. И не потому, что я гуманист. Просто тогда мы упустим его. Нет, его нужно брать в тот момент, когда он придет. А жаль… Нет, правда — жаль. Но тут уж ничего не поделаешь: либо они, либо он. Так что все будут здоровы и невредимы. К сожалению.

Разумовский остановился посреди комнаты, раздумывая над этой перспективой. Она его устроила, и, несколько успокоившись, он спросил:

— Почему ты так уверен, что он вообще узнает об этом репортаже?

— Это совсем просто. Я думал, ты сам догадаешься. Помнишь газеты, разбросанные по всей даче? Они могли принадлежать только ему. Я внимательно просмотрел все, что там нашел, и знаешь, что я понял? Он пытается повторить самые страшные и изощренные преступления своих «предшественников». Экранизировать их, дополнив декорациями, костюмами и сценарием. Запечатлеть их навсегда, одновременно доказав, что он способен на все, на что были способны эти монстры, и даже превосходит их в количестве, изобретательности и жестокости. Он пользовался их опытом, как пособием. Он восторгался ими и учился у них. Он ненавидел их за славу и завидовал им, стремясь превзойти. Он читает эту газету, Андрей. Там много статей с их жизнеописаниями, и было заметно, как тщательно он работал с этой информацией. И я тогда подумал: если мне потребуется передать для него какое-то «послание», у меня есть такая возможность. А потом я вспомнил слова профессора Ушакова о его самовлюбленности, стремлении к славе, власти, страху. Он поставил целью своего существования прославиться и перегнать своих предшественников. Это суть его жизни, его цель. Но он понимает, что, если его остановят раньше времени, он будет всего лишь одним из многих, частью толпы, которую он так ненавидит. Он будет забыт. И он всеми силами пытается выполнить свою «миссию». Потом он откроет лицо. Его должны знать. Но это — потом… Нет у него этого «потом»! Нет, потому что вышла статья, в которой съемочная группа, с которой он имел дело, обливает его «работы» такими помоями, что самые ехидные и желчные критики сгрызли бы от зависти свои авторучки. Разнесли все, вспомнив и подчеркнув бездарность, плохой сюжет, освещение, костюмы, декорации, поверхностность, неправдоподобность. А то, что может показаться устрашающим и жестоким, объявили подделкой и плагиатом. Мелко, бездарно, серо… «Серо» — ты понимаешь? Он оплеван, презираем. Какой тут страх… Нет, я доволен Игнатьевым. Статья выдержана в нужных тонах. Консультации профессора Ушакова. Исполнение журналиста Игнатьева. Идея проекта Николая Куницына… Правда, Ушаков предупредил, что шансов на благоприятный исход не так уж много. Эта попытка оправдана процентов на тридцать-сорок, но во всех остальных вариантах шансов куда меньше. А мы еще немного увеличили их, намекнув, что «продолжение следует».

— А если он попросту затаится?

— Нет, — сказал я уверенно, — ответная реакция последует, это точно. Но вот какой она будет?

— «Герои» заметки знают, во что их втравили? Они ведь могут устроить газете немалые неприятности.

— Имена не названы, каких-либо привязок нет. Им придется доказывать, что горбун, снимающий порнофильмы и оказывающий покровительство психически больному человеку, и один из актеров, снимающийся в этих фильмах, — именно они и есть. Как ты думаешь, станут они это делать? Я уже созвонился с ребятами из Кировского РУВД. В больнице, где находится «актер», и возле дома горбуна установлены посты. Днем горбуна будут сопровождать ребята из спецслужбы, а мы… Мы, со своей стороны, будем контролировать ситуацию. Если он и решит свести с ними счеты, то начнет именно с горбуна. Фигура колоритная, да и больница — место куда более доступное с точки зрения его планов… Думаю, нам стоит провести несколько вечеров под окнами горбуна Коти. Я не думаю, что он захочет просто расправиться с обидчиками. Ему нужна месть. А это требует определенного подхода. Нет, он не ограничится простым убийством. В эту статью вложено больше, чем ты думаешь.

— Я уже понял, — покачал головой Разумовский. — Ох, Коля, Коля…

— Я знаю, — сказал я. — А теперь давай помолчим. Я устал. Я очень устал от всего этого. Впереди еще очень много работы. Хочу встретить его свежим и отдохнувшим.

— Все же надеешься на личную встречу?

Я улыбнулся, вдавил клавишу магнитофона, вырывая из черного прямоугольника звуки мелодии, и расслабленно откинулся в кресле.

* * *

С тихим шорохом шин мимо нас промчалась причудливая машина, словно появившаяся здесь из прошлого века. С настоящими клаксонами, брезентовым верхом, откинутым назад, и фарами, выпученными, как глаза рака.

«Удивительный город, — подумал я, провожая машину взглядом, — чего только здесь не встретишь».

Этот город как нельзя лучше подходит для меня. Он лишен серости и упорядоченности, он велик и разнообразен, и он отражает себя в душах и характерах своих жителей. Сколько гениев он дал России! Подумать только, в каждом спешащем мимо меня человеке есть частичка Пушкина, крохотная искорка декабристов, печаль Есенина, звучит музыка Чайковского, бунтует дух Петра Великого, живет проницательная мудрость Достоевского.

Почему мы размениваем этот изначальный дар на гроши? Какой талантливый, чудесный, мудрый и самобытный народ… Его нельзя оценивать, обсуждать, понимать, им можно только восхищаться.

— Образование нам нужно, — сказал я вслух, — духовность. И дать возможность работать. У тебя в руках великая сила, Андрей, а ты торчишь у подъезда горбатого монстрика и ждешь другого уродца… Ты можешь людям дать то, что сделает их счастливыми. Творящий, работающий, ищущий человек всегда счастлив. Любящий человек счастлив безмерно. Но ведь это нужно осознать. Ценить. А охранять это найдется кому.

— Я разве спорю о главенстве? — не удивился итогу моих рассуждений иерей. — Просто сейчас такое время, что нужно удвоить усилия. Не ограничиваться одной задачей.

— Можно даже утроить усилия. Но в этом направлении. По-моему, так вообще нужно жить и работать на грани своих возможностей. Изо всех сил. Тогда будет результат. И радость. И отдых будет отдыхом, и работа — работой, и результат — результатом. А у тебя получается, что «священник в России больше, чем священник». Знаешь, что меня удивляет?

Я замолчал и замер, вглядываясь в противоположный конец улицы. В свете тусклых петербургских фонарей к нам медленно, словно крадучись, приближался грузовик с грязно-желтой кабиной и неряшливым, обшарпанным кузовом. Разумовский проследил за моим взглядом и медленно выпрямился, замер, словно гончая собака, почуявшая дичь. Грузовик приближался. На мгновение его фары выхватили нашу машину из темноты, взорвав салон вспышкой ярко-желтого света, прогрохотал рядом, гремя расползающимися досками бортов, и пополз дальше. Возле дома горбуна он заметно снизил скорость, напротив подъезда почти остановился.

Я затаил дыхание. Но тут грузовик неожиданно сорвался с места и, быстро набирая скорость, помчался прочь, быстро уменьшаясь на длинном, прямом, как луч, полотне проспекта.

— Это он! — схватил я за рукав Разумовского. — Это он! Он что-то заподозрил… Давай за ним!

Но иерей уже нажимал на педаль газа. Машина рванула с места так, что меня вдавило в сиденье, как на взлете. Краем глаза я заметил, как в темноте переулка зажглись фары «семерки» оперативников. Сообразив, в чем дело, они присоединились к погоне.

— Не уйдет, — уверенно заявил я, всматриваясь в сигнальные огоньки грузовика, мерцающие впереди нас, словно глаза хищника. — На этой развалюхе не уйдет. А впереди посты ГИБДД… Ему конец!

— Держись крепче, — краешком рта посоветовал иерей. — Насколько я понимаю, останавливаться он не будет. Где оперативники? Сильно отстали?

— Нет, — оглянулся я, — метрах в трехстах… Ничего, будем гнать до тех пор, пока не выдохнется. Ночью на шоссе машин немного, поэтому можно поиграть в «Формулу-1». Ты будешь Шумахером, а я — пятым колесом.

— Автомашина Н 783 ЕВ, остановитесь! — послышался сзади нас усиленный громкоговорителем голос одного из оперативников. — Автомашина Н 783 ЕВ, приказываю вам остановиться!

Противно взвыла сирена, и на заднем стекле нашей машины заиграли блики от включенной оперативниками «мигалки».

— Как же, остановится он, — проворчал я, прикидывая на глаз расстояние до грузовика. — Прямо-таки взял и ос…

К моему удивлению, грузовик сбавил скорость и послушно прижался к обочине.

— Это какой-то трюк, — не поверил я. — Обгоняй его и загораживай дорогу.

Разумовский бросил машину поперек шоссе, преграждая путь грузовику. Так же поступили оперативники, отрезав возможность грузовику дать задний ход. Я выскочил из машины и, в два прыжка оказавшись возле «ГАЗа», рванул дверь кабины, распахивая ее настежь. За моей спиной в унисон клацнули передергиваемые затворы пистолетов.

С места водителя на нас с блаженной улыбкой наркомана таращился белобрысый парень в драных джинсах и грязной армейской рубашке.

— Ну, вы даете, чуваки! — широко улыбнулся он. — Катаетесь так клево!.. Прикалываетесь, что ли?

— Не понял? — пробормотал я, заглядывая в кабину. — Это все?

Если не считать отсутствующего в реальности наркомана, кабина была пуста. Я забрался в кузов и поморщился: вонь стояла, как на свалке… На свалке! Я открыл прикрепленный к борту огромный ящик для инструментов и заглянул внутрь.

— Та машина или ошиблись? — спросил снизу один из оперативников.

— Фонарик у вас есть? — перегнулся я через борт. — Дайте-ка его мне.

Луч света скользнул по серым доскам ящика, выхватил из темноты мотки проволоки, обрывки веревки, какие-то гайки, пружины. Я поворошил весь этот мусор и потянулся к заинтересовавшему меня предмету. На моей ладони лежала дешевенькая пластмассовая клипса, какие обычно носят школьницы…

— Ну что там? — спросили снизу.

— Вроде бы тот, — ответил я. — Но точно сказать затрудняюсь… Что этот обкуренный говорит?

— Если б он только обкуренный был, — проворчал оперативник, выгребающий на сиденье богатое содержимое карманов не перестающего улыбаться наркомана. — Это же лучший друг ЛСД.

— ЛСД? — встрепенулся парень. — О, ЛСД — это пять! Парни, музыка, наркотики! Парни, музыка, наркотики!..

— Успокойся, не на дискотеке, — поморщился оперативник, с трудом удерживая пританцовывающего наркомана.

— О-о, дискотека — это пять! — счастливо всхлипнул тот и даже прослезился. — Я люблю дискотеки…

— Откуда у тебя машина? — спросил оперативник.

— Машина? — с удивлением посмотрел на грузовик парень. — У меня? Это моя машина? Нет, правда?! Машина — это… Машина — это пять!

— Паспорт на имя Максима Симонова, — сказал оперативник, сравнивая фотографию на документе с широко улыбающимся оригиналом. — Вроде он и есть… Документы на машину… А вот документы на имя Александра Олеговича Погодаева… Откуда у тебя это? — ткнул он техпаспорт под нос наркоману. — Кто такой Александр Погодаев?

— Шурик? Шурик — клевый мужик! Машину дал… Машина — это пять!

— Где он?

— Кто он?

— Погодаев.

— Какой Погодаев?

— Шурик твой! Который тебе машину дал. Шурик Погодаев!

— Шурик? Он — Погодаев? Ни фига себе!.. Погодаев — это пять!..

Я спрыгнул из кузова на асфальт и кивнул оперативникам:

— Срочно возвращаемся. Останьтесь кто-нибудь с ним… Похоже, это все-таки та самая машина. И похоже, что мы слишком далеко уехали от дома… Андрей, заводи.

— Все продумано, все безопасно, — передразнил меня Разумовский, разворачивая машину на шоссе. — Откорректировано психологией… Психология — это пять!..

— Следи за дорогой, Шумахер, — обиделся я. — Если это действительно та машина, то у нас такая возможность в руках… Ему конец!

— Это ты говорил, когда мы ехали в ту сторону, — напомнил иерей.

— В какую бы сторону мы ни ехали, ему конец! — высокопарно отозвался я.

— Ты лучше подумай о том, что могло произойти за время нашего отсутствия, — нахмурился Разумовский. — Это наше счастье, если ничего не случилось.

Я промолчал. О том, что могло произойти за время нашего отсутствия, я уже подумал. Поэтому, когда оперативники ворвались в приоткрытые двери квартиры горбуна, я предпочел остаться на лестничной площадке. Через минуту один из оперативников выскочил обратно и, зажимая рот двумя руками, метнулся за мусоропровод, откуда секунду спустя послышались характерные звуки. Второй оперативник показался на полминуты позже. Этот был покрепче своего напарника и проработал в угро явно побольше, поэтому зажимал рот одной рукой и до мусоропровода добрался степенным шагом. Вернулся он раньше своего впечатлительного коллеги, вытирая виски и взмокший лоб носовым платком.

— «Убойному» отделу будет трудно все это описать, — сказал он сдавленным голосом. — А собрать все это по квартире будет еще труднее…

— Что так?

— Потрошили когда-нибудь курицу? — спросил он. — Нечто похожее… Нужно срочно проверить подвал, чердак, перекрыть ближайшие улицы. Нужно звонить в территориальный отдел — «обрадовать»…

Разумовский уже нажимал на кнопку звонка соседней квартиры. Наряд прибыл через пять минут, еще минут через пятнадцать подтянулись поднятые с постелей оперативники из местного отделения. Примчавшийся для руководящей деятельности ответственный от РУВД принялся было орать на нас, но верные братству офицеров местные оперативники попросили его на минутку зайти в квартиру, и проверяющий надолго скрылся за мусоропроводом, не влезая больше в ход оперативных мероприятий.

— Никогда больше тебя ни о чем не попрошу, — сказал мне мрачный Разумовский. — На два фронта я работать не умею. Тебя, оказывается, тоже надо контролировать.

— В больницу, где лежит этот «актер», уже отзвонились? — игнорировал я его обвинения. — Все спокойно?

— Спокойно, — буркнул иерей. — Он сумасшедший, но не дурак же… И так ему крепко повезло. Обвел нас вокруг пальца. Наркомана наконец в какое-то подобие первозданного состояния привели. Почти ничего не помнит, но вроде как этот тип нашел его возле дискотеки и предложил покататься на машине. Было только одно условие: до этого дома ехать медленно, а потом рвануть так, чтоб колеса задымились. Что он и сделал, заставив нас потерять минут двадцать. А в это время… Где теперь эту тварь искать?

— Раскручивать клубок, ухватившись за «ниточку» — машину, — ответил я. — Мне кажется, что Погодаев — это его настоящая фамилия. Ему уже нет смысла ни скрываться, ни тянуть время. Он должен хотя бы самоутвердиться, тогда все вновь обретет для него смысл. Через считанные часы у нас будут о нем полные данные: когда родился, где учился… как «сдвинулся». Долго скрываться он не сможет. Счет пошел на дни.

Из-за мусоропровода появился зеленоватый проверяющий.

— Я вам еще нужен? — робко спросил он.

— Нет, спасибо, — вежливо ответил я.

— Тогда я пойду?

— Да, пожалуйста.

— До свидания, — сказал проверяющий и на нетвердых ногах заторопился по лестнице вниз.

— Какой вежливый человек, — посмотрел я ему вслед. — А еще говорят, что после получения звания майора люди начинают неуклонно деградировать… Интеллигент!

Я похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

— Надо же, все выкурил за ночь, — удивился я. — У ребят стрелять неудобно — им еще курить и курить… Часов пять, не меньше. Дай ключи от машины, я до ближайших ларьков доеду.

Разумовский протянул мне ключи.

— Я быстро, — пообещал я, сбегая вниз по лестнице. — Никуда не уходи, я быстро.

Устроившись за рулем, я вставил ключи в замок зажигания и посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида.

— Что, страшно? То-то… Может, передумаешь? Нет? Ну, тогда пеняй на себя.

Машина заурчала и тронулась с места. Нужно было торопиться: через полчаса Разумовский забеспокоится, через сорок минут догадается, где я, а через сорок одну минуту бросится вдогонку. Но запаса в сорок минут мне должно было хватить… Так или иначе…

Постовой мирно дремал на стульчике возле дверей палаты. Я подошел к нему и пробарабанил пальцами на его фуражке сигнал «подъем».

— М-м! — сонно отмахнулся он. — Что надо?

— Иди, поспи, — сказал я. — Меня в усиление прислали. Я тут подменю тебя пока.

Он открыл один глаз и недоуменно уставился на меня.

— А почему тебя? Ты же уволился.

— Никитин попросил, — легко соврал я. — Иди-иди, я пока что спать не хочу, так что пользуйся случаем. Через пару часов меня сменишь, а там и до утренней передачи дежурства недалеко. В ординаторскую иди, там лишняя койка есть, я с врачами уже договорился.

Постовой зевнул, послушно поднялся и побрел по коридору, забыв висевшую на стуле рацию. Я подхватил ее и вошел в палату. Лежавший на кровати человек испуганно вскинулся мне навстречу:

— Вы кто?! Что вам надо?

— Сейчас очень быстро и без лишнего шума перебирайся в соседнюю палату, — сказал я и положил рацию на прикроватную тумбочку. — Туда, где кроме тебя будут еще люди… Только не шуми, понял?

— Почему? Что случилось?

— Час назад убили твоего шефа — горбуна. Его выпотрошили, как куренка, несмотря на то, что он день и ночь находился под охраной полудюжины сотрудников милиции. Догадываешься, кто это сделал? И есть очень весомые подозрения на то, что сегодня он захочет навестить и тебя.

— Да, я хочу туда, где больше людей, — испуганно сказал он. — Я не хочу оставаться один…

— Тогда пойдем. Только бесшумно. Ему незачем знать, где ты находишься. Я займу твое место, и пусть он найдет здесь меня. А ты сиди в соседней палате и постарайся даже не дышать. Это понятно?

— Да, — прошептал он. — Понятно.

— Идти можешь? Или отвезти?

— Могу. Только помоги мне. Нужно быстрее… Очень быстро. К людям. А потом уехать. Далеко… Там, где меня не знают, спрятаться…

Я помог ему перебраться в соседнюю палату и еще раз предупредил, обрывая поток мечтаний о «сибирской глуши», городах, где его не знают, пластической операции, смене фамилии и работе дворником где-нибудь в отделении милиции или в воинской части, где людей много и они вооружены.

— Тихо!

Он кивнул и, забравшись на соседнюю койку, с головой спрятался под одеяло.

Я вернулся в пустую палату и сел на кровать. В коридоре стояла тишина. Не раздеваясь, я завалился на постель, накрылся простыней и приготовился ждать. Я лежал тихо, чутко прислушиваясь ко всем шорохам. Я слышал, как в палате рядом скрипит кровать под ворочающимся во сне человеком. Я слышал, как позвякивает инструментами медсестра где-то в глубине длинного больничного коридора. Я слышал едва различимые гудки машин за окном… Но я не услышал, как он вошел в комнату. Голос прозвучал неожиданно, над самым моим ухом. Глуховатый, чуть пришептывающий, предвкушающий. Голос с кассеты.

— Ты не ждал меня? Я пришел к тебе… Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. В глаза. Посмотри мне в глаза…

Я откинул простыню и посмотрел в желтоватые, мерцающие глаза склонившегося надо мной человека. У него было мертвенно-бесстрастное лицо, тонкие бесцветные губы, и от него ужасно пахло. Так пахнет пробегавший целый день под проливным дождем козел. От него прямо-таки несло какой-то сыроватой затхлостью и чем-то едким, тошнотворным. С минуту мы смотрели друг на друга, и я увидел, как бушевавшие в его глазах триумф и наслаждение сменяются удивлением и недоверием.

— Ты — это не он, — сказал мужчина и отступил на шаг. — Кто ты?

— Коллега, — сказал я и поднялся с кровати. — Мы с тобой коллеги, приятель.

— Я не понимаю, — сказал он, и его кулаки сжались так, что на запястьях вздулись вены.

В левой руке я заметил короткий, совсем не страшный на первый взгляд скальпель.

— Я необразованный, тупой садист, живущий в шестикомнатной квартире, — пояснил я, счастливо улыбаясь. — И я очень ждал тебя… Как я искал и ждал тебя!

— Не понимаю, — что-то в его голосе зарокотало, забулькало, словно вскипающая в кастрюле вода. — Кто ты?

— Я? Ты знаешь меня. Ты же чувствовал, как я шел за тобой… Ты ведь это чувствовал? Чувствовал… Это я позаботился о том, чтобы лишить тебя связи с горбатым порноиздателем, это я лишил тебя такой удобной дачи, это я написал статью, похоронившую тебя в самом тебе, это я ждал тебя у подъезда дома горбуна и это я знал, что ты придешь сюда сегодня ночью… Я тоже это почувствовал… Я отправил постового подальше отсюда, чтоб он не мешал нам. Мы здесь вдвоем… Ты и я. И больше никого. Ты зол на меня? Ну давай, разозлись. А потом…

Не отрываясь, он смотрел на меня. Сжимающая скальпель рука мелко дрожала от напряжения.

— В глаза, — тихо сказал я. — Смотри мне в глаза… В глаза.

Передо мной проносились кадры видеозаписи. Их сменили холод опустевшей дачи, запах, таящий в себе страшную тайну свалки, проползающий мимо меня грузовик с грязными бортами, Ракитин, стоящий с пистолетом в руке, темный провал коридора в квартире горбуна, клипса на дне грузовика, бульдожье лицо Щербатова, снова кадры видеозаписи…

И вдруг я почувствовал цифру. Она возникла откуда-то из окружавшей меня темноты и стала разрастаться, наполняя палату фосфоресцирующим зеленым светом. Она звучала тонким звоном, и хотя она была неконкретна, я знал, что это за цифра. Я чувствовал ее.

— Пять, — сказал я. — Их ведь было пять… Они все здесь… Ты чувствуешь? Все пять.

Он тяжело дышал, приоткрыв щель беззубого рта. Я заметил, что двух нижних зубов у него нет, а верхние резцы наезжают друг на друга, перекрещиваясь. Его дыхание стало походить на хрип… И вдруг все стихло. Он замер, дрожь прекратилась, и щель рта плотно запахнулась, обрывая дыхание. В бледном свете, проникавшем с улицы в палату, я заметил, как бесстрастные черты его каменного лица поплыли, обмякая. В глазах что-то полыхнуло, и он… Резко повернувшись, он бросился прочь. Этого я не ожидал. Еще какое-то мгновение я стоял, замерев, в плену охвативших меня ощущений, потом наваждение разом исчезло, и я пошатнулся, столь велика была сила, управлявшая мной, по сравнению с моей собственной. Словно ток выключили. Я провел ладонью по взмокшему лицу и вышел из палаты.

— Теперь ты не уйдешь, — сказал я, уверенно направляясь по коридору к выходу. — Теперь тебе некуда идти. И ты это знаешь.

Я на секунду остановился на лестничной площадке, подумал и решительно пошел вверх по лестнице. Прошел один этаж, другой… И вдруг понял, что больше не чувствую его присутствия. Испугавшись, я взбежал еще на один лестничный пролет. Окно на лестничной площадке было распахнуто. Я подошел к нему и выглянул во двор…

Он лежал внизу, на асфальтированной дорожке. Руки и ноги его были раскинуты, словно он стремился грудью проломить земную поверхность и найти себе спасение в аду.

— Ушел! — прошептал я и сел на низенькую скамейку, установленную на этаже для курящих. — Ушел, подлец! Все-таки ушел…

— Куницын! — прогремел где-то внизу бас Разумовского. — Коля! Где ты?

Эхо подхватило его голос и понесло по этажам, ударяя об окна, стены, двери. Больница наполнилась встревоженными и недовольными голосами. Захлопали двери, загудел лифт…

— Ушел, — повторил я. — Он все же ушел…

Я достал сигареты, но руки дрожали так, что закурить я смог не сразу. Остатки чего-то чужого, дурманящего медленно уходили из сознания. Я несколько раз глубоко затянулся, чувствуя, как утихает дрожь и приходит осознание завершенности.

— Ушел, — сказал я и посмотрел на бегущего ко мне по лестнице Разумовского, — ушел…

Иерей подбежал ко мне, схватил за плечи, поднял со скамьи, ощупал мои руки, бока, плечи. Обхватил мою голову ладонями и заглянул в глаза.

— Да все со мной в порядке, — отмахнулся я. — Перестань меня щупать, противный, ты не в моем вкусе. В своем я уме, в своем, не волнуйся. Как был Наполеоном, так Наполеоном и остался.

Разумовский облегченно вздохнул и опустился на скамейку, но тут же вскочил и, бросившись к окну, перегнулся через подоконник, вглядываясь вниз.

— Как?! — округлив глаза, повернулся он ко мне.

— Ушел, — вздохнул я.

Разумовский еще раз посмотрел вниз, на меня, подумал и пожал плечами:

— Там, куда он ушел, его давно ждут. Там его встретят.

Я подумал, стоит ли говорить ему о том, что даже то, что ожидало Погодаева там, куда он ушел, казалось ему менее страшным, чем… Поморщившись, я решил промолчать. Но Разумовский уже догадался.

— Так он испугался, — странно взглянув на меня, сказал иерей. — Так испугался, что ушел. Ушел…

Я скромно потупился и попытался найти возражение.

— Я думаю, у него произошла переоценка ценностей. До этого он считал себя великим режиссером, а когда эта идея превратилась в прах, он вообразил себя страусом и попытался улететь… А ведь страусы не летают. Вот и еще одна мечта разбилась… Вдребезги…

Разумовский еще раз глянул вниз, посмотрел на раскинутые руки Погодаева и неожиданно легко согласился:

— Да, наверное, так и есть… Вообразил…

Он сел рядом со мной на скамейку, и мы замолчали.

* * *

— Коррупция захлестнула ряды милиции! — потрясал кулаком с экрана телевизора полковник Щербатов. — Мы объявили войну преступности! Мы будем беспощадно и не жалея сил бороться с оборотнями в милицейской форме. Мы будем опираться на сохранивших понятия чести и достоинства офицеров, а таких еще немало, — он выразительно одернул китель, — и мы дадим им бой! Мы сделаем наши ряды чистыми! У сотрудников милиции должны быть чистые руки. И мы добьемся этого. Мы добьемся того, чтоб у каждого сотрудника были чистые руки, горячее сердце и холодная голова! Мы будем…

Я щелкнул выключателем, и экран погас. Раскрыв лежащую у меня на коленях книгу «Коррумпированный Петербург», я еще раз пробежал глазами по заложенной странице и, подчеркнув интересующую меня фамилию, пообещал:

— А этот — мой! Наступит время, я тебе и об «оборотнях», и о «борьбе за честь и достоинство» напомню. Мы с тобой встретимся… Надеюсь, ты чувствуешь это. Не знаю, кто ждет встречи со всеми остальными.

Я озадаченно посмотрел на длинную череду названий фирм, имен, хорошо знакомые лица политиков на фотографиях.

— Наверное, кто-нибудь ждет. Но этот — мой! И этот уже не уйдет.

Отложив книгу, я взял со стола кассету с торопливыми строчками, выведенными рукой Ракитина, и вставил ее в паз магнитофона. Включить его я не успел. Со двора донеслась приветственная мелодия, выведенная Разумовским на клаксоне машины, двери распахнулись, и в комнату вошла Лена. Загорелая, с радостно блестящими глазами, распущенными волосами, одетая в белый брючный костюм. Она бросилась ко мне и, обвив руками шею, покрыла мое лицо быстрыми и жаркими поцелуями.

— Я тоже соскучился, — улыбнулся я. — Привет.

— Привет, — отозвалась она. — Но я соскучилась больше.

Вошедший следом Разумовский поставил сумки у входа и кашлянул:

— Про меня-то вы и забыли…

— А по тебе я не соскучился, — сказал я, крепко обнимая Лену за плечи.

— Грубый ты, Куницын, — обиделся Разумовский. — Неприветливый и негостеприимный. Вот возьму сейчас и уеду. И не буду распивать с вами тот замечательный ликер, что привезла Лена. Пусть вам будет плохо наедине с этим ликером… без меня.

— Проходи, Андрей, — рассмеялась Лена. — Сейчас я разберу сумки, и мы сядем за стол. Как я вижу, вы тут тоже не слишком утруждали себя работой? Ничего по дому не сделано. Забор так покосившийся и стоит. Чердак не утеплен. Тропинка к бане вообще травой заросла, а значит, пол там по-прежнему не заменен… Бездельники!

— Да как-то то одно, то другое, — оправдывался я, помогая ей разбирать сумки. — То погода для рыбалки хорошая, то грибники из леса полные корзинки белых тащат, так что зависть берет. В общем, как-то все…

— Ну, теперь отдых кончился и начинается работа, — пообещала Лена. — А мы-то как чудесно отдохнули! Солнце, песок, вода такая теплая, кристальная… Если б так не соскучилась, то и не приезжала бы. Спасибо Андрею, такой чудесный отдых нам устроил.

— А уж мне-то какой чудесный отдых он устроил! — подхватил я, бросая на вожделенно разглядывавшего замысловатую фигурную бутылку ликера иерея многообещающие взгляды. — Так славно отдохнули… По гроб не рассчитаться. Но я постараюсь. Долг платежом красен.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Лена. — А то все последнее время, с тех пор как кампания против милиции началась, все мрачный ходил. Вроде давно из угро ушел, а все переживаешь. Только про одно разговоры: операция «Чистые руки», коррупция, репрессии. Но теперь, как вижу, пришел в себя. Оживился, помолодел… Или похудел?

— Помолодел, — рассмеялся я. — Тоже прерывать отдых не хотелось. Столько еще развлечений… м-да… Отдыхал бы и отдыхал. Но уж больно соскучился.

Она поцеловала меня в щеку и сообщила:

— А ограду ты все равно чинить будешь.

— Буду, — сказал я. — Отдохнул, теперь можно с новыми силами и за работу.

Я опустился в кресло, расслабленно откинулся в нем и подтвердил:

— Да, это счастье, когда все живы, здоровы, ждут и любят тебя. Как приятно это чувствовать… Если этого не будет, откуда тогда вообще добро на земле возьмется? Злость, усталость, ненависть, борьба, даже работа и цели — все это блекнет в контрасте с такими вот минутами. Да, в сравнении это особенно заметно. Как думаешь, батюшка?

— Зло порождает зло, — подтвердил иерей. — А любовь, нежность, вера растворяют эту тьму, как лучи утреннего солнца. Тот, кто знает и любовь, и ненависть, и надежду, и страх, и веру, и обман, тот способен оценить их по достоинству и сделать выбор.

— Что это вас на философию потянуло? — удивилась Лена. — Это гимн моему возвращению?

— Да, — улыбнулся я. — Гимн. Просто я вновь и вновь ощущаю то счастье, которое ты даешь мне.

— Надеюсь, не «по контрасту»? — шутливо нахмурилась она.

Мы с Разумовским переглянулись и расхохотались.

— Куницын! — предупредила Лена. — Ты смотри у меня! Когти видишь? Фредди Крюгеру здесь просто нечего ловить! Вы мне еще посравнивайте!.. «Контрасты»!

— Я не сравниваю, — сказал я. — Я наслаждаюсь. Ты — несравненна, любовь моя.

— Вот то-то, — удовлетворенно кивнула она. — Теоретики…

Я незаметно подмигнул Разумовскому и нажал клавишу магнитофона:

Что мы оставим после нас в разрушенной Державе

Помимо злобы в этих пацанах?

Они же, видя нашу жизнь, себя считают вправе

Жить на земле, забыв про Божий страх.

Но это мы, а не они, ввели порядок новый,

Который нам теперь не по нутру!

И если не родит земля ни одного святого,

Откуда взяться на земле добру?…

ВЕРНИТЕ ИЕРЕЯ!

Веровать, веровать, веровать стало все трудней.

Хлопнули по столу пара апостолов

и выпили до дна,

Веровать, веровать, веровать стало все нужней

Мне бы в вериги влезть, много религий есть, а вера то одна…

А. Розенбаум.

— Что случилось? — спросил я, переступая порог дома Разумовского. — К чему такая спешка, Алена?

— Андрей пропал, — растерянно сообщила она.

— Как это пропал? — удивился я. — Куда пропал?

— Если бы я знала, — всхлипнула она, спохватилась, понизила голос и бросив взгляд на второй этаж, где спала в своей комнате Наташа, потащила меня за собой на кухню. — Нет его, и все….А где он — никто не знает. Я уже всех соседей обежала….

— Подожди, подожди, давай-ка по порядку. Когда и куда он ушел?

— Не знаю. Мы с Наташей уезжали к моим родителям на неделю. Вернулись на два дня раньше и обнаружили что Андрея нет. Дом закрыт, никто ничего не знает….Я боюсь, что с ним что то случилось. Ты же знаешь его характер и страсть к поиску всякого рода неприятностей….Он даже записки не оставил. Все его вещи на месте — и одежда, и деньги …Коля что делать?

— А машина? его машина на месте?

— В том то и дело что на месте. В гараже стоит.

— Что говорят соседи? Они хот что — ни будь видели?

— За день до моего возвращения к нему ночью кто-то приезжал на машине, но что это за машина — никто не знает. В деревнях ложатся спать рано, слышали только шум мотора. Говорят, он собрался очень быстро. От прибытия машины до ее отъезда прошло не больше пяти минут…Ведь предупреждала я его, просила, умоляла: не лезь ты во все это, не высовывайся, живи как все люди живут. Что ему? Больше всех надо? Ведь священник, а не оперативник, его дело людей учить и наставлять, а не чужие проблемы решать…Вот и дождались….

Она расплакалась. Я угрюмо молчал, размышляя, сказать по правде, я разделял ее опасения. Зная Разумовского много лет, я вполне мог предположить, что батюшка в очередной раз «воспылал праведным гневом» на обидчиков его прихожан и, знакомый с неповоротливостью официальных следственных органов и скотским безразличием властей, взялся за разрешение проблемы своими методами. Надо признать — далекими от непротивления злу насилием. А это означало, что, действуя в одиночку, Андрей мог попасть в какую — то крайне неприятную историю.

— Это я виноват, — сказал я.

В каком смысле? — подняла она на меня заплаканные глаза.

— Я вечно ворчал на него, осуждая за желание помочь своим прихожанам….Понимаешь, я всегда соглашался ему помочь, но при этом обязательно упрямился, надеясь что когда ни будь смогу его убедить же ему просто надоест со мной препираться, а в одиночку много не навоюешь…

Видимо, он все же взялся за какое — то дело в одиночку, а оно оказалось ему не по зубам. Если бы он обратился за помощью ко мне, этого бы не случилось…Хоть знать бы, где его искать! Неужели вообще никаких зацепок? Ищи теперь по всей России …

— Господи, лишь бы обошлось! Лишь бы обошлось… Пусть что угодно, но лишь бы живым вернулся….Найди его, его Коля! Найди его, умоляю.

— Я бы рад, — вдохнул я. — Да весь вопрос в том, где его искать? Откуда начинать? Припомни, может быть, твоего отъезда он рассказывал о каком-то запутанном деле? О беде, которую попал кто-то из его прихожан? Был озабочен какой-то проблемой?

— Нет, нет…. Веселый он был. Никаких дел, никаких бед … На рыбалку с тобой в эти выходные собирался поехать …….

— Даже не знаю, — растерялся я, — В моей практике такого еще не случалось. Всегда есть какой то «хвостик», за который можно уцепиться и потянуть. Иногда это удавалось, иногда нет, но всегда было с чего начать, какая то информация, догадки предположения. Но ведь у Разумовского все не по человечески. Пропасть, и то умудрился без следа! Ну, если мне все же удастся его отыскать и он будет жив — здоров — убью!

— Нет уж, — всхлипнула Алена. — Ты его мне верни….Я его сама убью…..

— Ладно, не будем терять время, — решил я. — Сидя на месте, много не узнаешь. Я пойду к местному участковому, нужно начинить поиск… А ты созвонись с моей женой, объясни ей все, успокой. А то ведь я, получив твою телеграмму, сорвался с места, ничего ей не объяснив, и получится такая же история, как с Разумовским…

Я встал и направился к выходу.

— Найди его, Коля, — повторила мне вслед Алена. — Пожалуйста, найди его.

— Найду, — пообещал я. — Обязательно найду.

Едва я коснулся калитки участкового, как жуткий, басовитый лай разорвал тишину ночи. Я поспешно захлопнул калитку и замер, прислушиваясь к тяжелому дыханию по другую сторону забора. Я люблю собак, и они, чувствуя это, отвечают мне взаимностью, но никогда не следует забывать, что, в отличие от людей, собаки относятся к своим обязанностям как к главному закону, и покушаться на их право охранять хозяина я не рекомендовал бы никому… Особенно если это такой монстр, как тот, что ждал меня за калиткой. Судя по голосу, это был старший брат собаки Баскервилей и питался исключительно ночными гостями, забредающими на хозяйский двор. Это слышалось в предвкушающих нотках его баса.

— Хозяин, — позвал я в темноту. — Капитан Терентьев! Вы дома?

В окне дома вспыхнул свет, и минуту спустя пронзительно заскрипела входная дверь.

— Кто здесь? — послышался голос. — Кого нелегкая на ночь глядя несет?

— Моя фамилия Куницын! — крикнул я. — Я друг Разумовского… отца Владимира, священника. У нас несчастье. Отец Владимир пропал. Я боюсь, что произошло нечто нехорошее, поэтому и решился потревожить вас в такое время.

— Отец Владимир пропал? — удивился участковый. — Вот уж чего я даже представить не мог. Ну проходи.

— А собака? — напомнил я.

— Ах, да… Не наступите на нее в темноте.

Я помолчал, осмысливая услышанное, присел на корточки и, с трудом разглядев во мгле крохотный пушистый комочек чуть больше моей ладони, издающий будоражащие воображение «позывные», в сердцах сплюнул. Отворил калитку и смело шагнул вперед…

— Вау! — успел сказать я. — Откуда же в ней столько этого?

— Что, все-таки наступили? — испугался участковый.

— Я имею в виду наглость, — пояснил я, отдирая нахальную собачонку от своей ноги вместе с куском штанины. — Держи…

Я передал недовольно ворчащего коротышку хозяину и вошел в сени.

— Знатная псина, — сказал участковый, задумчиво наблюдая, как я пытаюсь приладить на место вырванный из штанов клок. — Голос как у московской сторожевой… За что и держу. Местные-то знают, а вот у посторонних желания залезть во двор не возникает.

— Я думаю, если б она молчала, эффект был бы не меньший, — предположил я, оставляя безуспешные попытки вернуть брюкам первоначальный вид. — Помощь твоя нужна, капитан. Признаюсь, я в растерянности. Отец Владимир позавчера уехал неизвестно куда и неизвестно с кем. До сих пор не дал о себе знать. Жена в панике. Да и я, зная его характер, могу предположить, что с ним не все в порядке…

— Я думаю, что, если бы с ним что-то случилось, мы бы уже знали, — сказал участковый. — Мне бы сообщили. Я только сегодня просматривал ориентировки. Ни из больницы, ни из морга сообщений не поступало. В районе тихо.

— С одной стороны, это хорошо, это дает мне право надеяться, что я смогу его отыскать. Но с другой стороны…

— Я имею в виду тех, кто рискнул бы напасть на него, — уточнил капитан. — Но ни из больницы, ни из морга сообщений не поступало.

— Но ведь он пропал! — воскликнул я. — Пропал! Причем пропал без следа. Я даже не знаю, с чего начинать поиски.

Капитан потер ладонью морщинистый лоб и вздохнул.

— Хорошо. Подожди меня здесь, я сейчас оденусь. Сходим к Федору… Это местный забулдыга. Шустрый, как мой кот Васька. За день успевает всю округу обежать, во все щели нос засунуть и все сплетни, словно грязь с дороги, на себя собрать. Используя эти сплетни и кормится… Точнее — поится. Может быть, эму что-нибудь известно. У тебя пол-литра есть?

— Нет, — озадаченно признался я. — Я как-то не предполагал…

— А надо было, — укорил меня участковый, извлекая из-за поленницы прозрачную склянку. — Это я от жены ее здесь храню. Никогда не знаешь, в какое время нужда в ней возникнет. Л жена у меня… Ну, что-то вроде моей Жучки — маленькая, пушистая, но страху нагнать умудряется, не приведи Господь. Спрячь пока бутылку у себя. Я мигом…

— Да откуда же мне знать, что со священником сталось? — удивился бородатый Федор, обводя нас мутноватым взглядом. — Я второй день из дома не выхожу. Приболел…

— А чего-нибудь странного в округе не происходило? — зашел с другого конца участковый. — Чего-нибудь подозрительного, необычного?

— Да откуда же мне знать, что в округе происходило? — развел руками Федор. — Я второй день из дома не выхожу… Приболел…

Участковый достал из кармана плаща бутылку «Пшеничной», посмотрел на пробку, на этикетку, зачем-то глянул на свет и, вздохнув, убрал обратно.

— Хотя некоторые подозрительные вещи имели место два дня назад в Степанове, — быстро сориентировался Федор. — Я бы даже сказал: очень подозрительные события… И держится это в большом секрете, — поднял он вверх заскорузлый палец. — Темная история…

— Откуда же тебе про это знать, если ты второй день из дома не выходишь? — прищурился участковый, поглаживая оттопыривающийся карман. — Или врешь?

— Вот те крест! — обиделся Федор, напряженно следя за рукой участкового. — Слухами земля полнится… Да и было это в то время, когда я еще здоров был…

— Тогда рассказывай.

— А?..

— Сперва рассказывай. А там видно будет.

— Дом Варвары знаешь? — решился Федор. — Усычихи? Он в Степанове на самом краю села стоит. Ветхий такой…

— Знаю, — кивнул участковый. — И сына ее Семена помню. Его первым парнем на деревне назвать было бы сложно, даже если б в деревне был только один дом. Наглый, вороватый, но трусливый. Только он уже два года как в город подался.

— Приезжал недавно, — сказал Федор. — Аккурат два дня назад. Был под вечер, на грузовой машине. И как только стемнело, что-то они из этого грузовика вместе с шофером в сарай перетаскивали. Долго перетаскивали, почти час. А потом сразу уехали. Вот так-то.

— История занимательная, — подтвердил капитан. — Но мы священника ищем, а эта история…

— Ты погоди, начальник, — остановил его Федор. — Священник когда пропал? В ту же ночь, что и машина приходила, верно? На машине петербургские номера были, а священник откуда к нам перебрался? Вот то-то и оно…

— А больше ничего за последнее время не происходило?

— Все было тихо, — уверенно заявил Федор. — И если исчезновение священника не связано с этой крайне загадочной и подозрительной историей, тогда я даже и не знаю… Может, заблудился?

— Нет, — отверг я предположение. — Это исключено. Что-то произошло.

— Тогда будем разбираться с грузовиком, — решил участковый. — Что они привезли, Федор?

— Откуда ж мне знать? — отвел глаза в сторону Федор.

— Да будет тебе, — поморщился капитан. — Ни за что не поверю, что ты не засунул свой нос в сарай сразу после отбытия машины. Два дня-то после этого ты с каких шишов болеешь? Видимо, было на что «болеть». Что ты там нашел?

Федор поскреб в затылке, подошел к дивану и извлек из его недр небольшой полиэтиленовый пакетик. Зубами надорвал пленку и протянул его нам.

— Компьютерный дисковод, — определил я, рассматривая деталь. — Трехдюймовый компьютерный дисковод… И много там еще такого добра?

Навалом, — сказал Федор. — Ящик на ящике, и не только такие. Там всякого добра полно. Но у меня только этот остался.

— Понятно, — сказал я. — И хранят все это в сарае?

— В сарае.

— Значит, ворованные, — уверенно сказал капитан. — Только где ж это Семен такое количество этих штуковин спер? Вещи-то видно заграничные. Дорогие небось?

— Если Федор не врет и там этих штуковин хотя бы полмашины, то сумма огромная, — ответил я. — Пока не увижу, оценивать не берусь, но даже приблизительная сумма определяется несколькими десятками тысяч долларов. А может, и сотнями — в зависимости от того, что в этих коробках. Нужно идти туда и самим смотреть.

— Вот что, Федор, — сказал участковый. — О нашем разговоре пока никому ни слова. К сараю этому даже близко не подходи, дело может оказаться весьма дурно попахивающим, а тебе это, как я полагаю, ни к чему. Договорились?

— Ну, так, — глубокомысленно отозвался Федор, не сводя глаз кармана участкового. — Ты же знаешь, начальник: из меня клещами слова не вытянешь.

— Знаю, — вздохнул капитан. — Потому и предупреждаю. Но гели все же проболтаешься и это помешает нам в поисках священника — закусывать тебе долго не придется. Это я тебе обещаю.

Он поставил бутылку на стол и вышел на улицу. Я последовал за ним.

— Проболтается, — уверенно сказал участковый. — У него язык, как помело. Завтра же, как только протрезвеет, побежит по селу свежие сплетни за стакан горькой продавать…

— А старуха эта, как ее?.. Усычиха. Может, она что подскажет?

— Нет, — покачал головой капитан. — Ей уже далеко за восемьдесят. Старая совсем. Скорее всего, и не вспомнит, что два дня назад было. Да и не станет ее Семен в свои дела посвящать. Он сюда не зря краденое повез. Места у нас глухие да полудикие, старуха из дома редко выходит, а заходят к ней еще реже. Так что от старухи нам проку мало. А вот сарай проверить стоит. Федор ведь и соврет — недорого возьмет. Может, он эту детальку нашел где?

— Такие вещи на дороге не валяются, — усомнился я. — Но посмотреть нужно.

Деревня, в которой жила Усычиха, находилась в двух километрах от дома участкового, и мы решили идти пешком, чтобы шум мотора машины не привлек внимания соседей к нашему визиту. Домишко, на который указал мне капитан, был немногим лучше примостившегося рядом сарая. Просевшая крыша, прогнившие венцы и перекошенный предбанник выглядели не просто по-нищенски, а как-то жалобно и убого.

— Хорош сынок, — сказал я. — Можно сказать, заживо мать похоронил.

— Знаешь, а то, что он уехал, — даже лучше, — ответил участковый. — Так хоть ее пенсию никто не пропивает да перед соседями пьянками, да драками не позорит. Бывают такие дети, любовь к которым не успевает превратиться в ненависть только потому, что они далеко. Надо же, на дверях сарая замок новый. А как же Федор внутрь проникал? Да через чердак, — ответил он сам себе. — Ну-ка, подсади меня… Вот так. Теперь давай руку.

Луч фонарика участкового скользнул по стенам сарая, по гнилым доскам и остановился на огромной кипе полусгнившей соломы, сваленной в углу.

— А ведь не соврал, паршивец! — покачал головой капитан, откидывая мокрый клок сена. — Здесь и впрямь на полгрузовика деталей… Ох, Семен, ох, шельма! Что делать будем?

— Прежде всего священника искать, — сказал я, мрачно разглядывая сваленные в кучу блоки питания, винчестеры и дисководы. — Все это уже никуда не денется, а Разумовский… У меня начинают появляться очень дурные предчувствия. И если

раньше я беспокоился о здоровье Разумовского, то теперь нанимаю опасаться за его жизнь. Нужно срочно ехать в город, разыскивать хозяина этих «безделушек» и любыми средствами вытаскивать из него информацию о местонахождении иерея. Хотя в делах, где вращаются такие суммы денег, свидетелей обычно не держат п темном погребе. Впрочем, и многомиллионные состояния обычно не хранят в ветхих сараях. Вот ведь угораздило батюшку попасть в переплет! Ну кто просил его соваться в такие дела? Да еще без меня! Делаем так, капитан: ты даешь мне полные данные сына Усычихи, и я срочно отправляюсь в город, а ты… До завтрашнего дня не трогай здесь ничего. Мы не знаем, остались ли сообщники у этого Семена в деревне. Он мог попросить кого-то из дружков приглядывать за сараем и сообщить в случае чего. А мне нужно успеть добраться до города прежде, чем они заподозрят что-то.

— Вряд ли он кого-то просил, — сказал участковый. — В деревне одни старики со старухами остались. Молодежь вся в город подалась, на поиски легкой жизни.

— И все же рисковать я не хочу, — упрямился я. — Это мой друг, и я не могу пренебрегать даже самыми незначительными шансами, если они могут повернуть его судьбу в ту или иную сторону. Я должен найти его. Постарайся немедля организовать поиск в ближайших окрестностях. Мобилизуй кого только сможешь. Особое внимание уделите лесочку вокруг этой деревни. Позвони, в районную больницу, в… в морг. Свяжись с местным егерем — он должен хорошо знать эти леса, — скажи ему, что я в долгу не останусь, но и он пускай заглянет под каждый пенек, в каждый овражек… Постарайся, капитан. Я не могу разорваться и быть сразу в двух местах, но ты постарайся сделать все так, что…

— Не волнуйся, — похлопал меня по плечу капитан. — Я сделаю все, как надо. Найдем мы твоего «потеряшку». Записывай данные Семена. Усачев Семен Иванович, 1965 года рождения…

— Петрович, Никитин у себя? — спросил я сонного дежурного, вбегая в отдел. — Он уже пришел?

— Что ты орешь, как полоумный? — зевнул Петрович. — Исчезает из города на полгода, врывается в семь утра и вместо того, чтобы поздороваться, справиться о жизни и здоровье, начинает орать над ухом… Какой же дурак в семь утра в отделе торчать будет? Нет никого, рано еще.

— Дай мне телефон, — схватил я трубку — Нужно позвонить ему домой. Дело срочное.

— И дома его тоже нет, — монотонно брюзжал дежурный, сонно глядя на меня. — Какой же дурак будет проводить отпуск дома? Да еще на территории отдела, в котором работает?

— Проклятье! — выругался я. — Ну хоть кто-нибудь из оперов на месте? Дежурит кто-нибудь?

— Какой же дурак будет… — опять начал было дежурный, но я не дал ему закончить:

— Петрович, пропал Разумовский. У меня есть все основания полагать, что его жизнь находится в опасности. Я еще ничего не знаю, но суммы, которые фигурируют в этом деле, таковы, что жизнь одного человека может показаться преступникам просто досадным препятствием. Даже если это жизнь священника. Я нашел небольшой «хвостик» в этом деле, но мне нужна помощь. И нужна срочно.

Дежурный медленно поднялся, зачем-то надел лежащую на столе фуражку и угрожающе сдвинул брови:

— Так что же ты молчал?! С этого надо было начинать!

— Так я…

— Я, я, — передразнил Петрович. — Давай по порядку. Что требуется от меня?

— Прежде всего установить адрес вот этого парня, — протянул я ему бумажку с данными Усачева. — Во-вторых, проверить номера вот этих компьютерных деталей. Скорее всего, в сводках по городу есть информация о них. Что-нибудь вроде кражи крупной партии комплектующих или мошенничество. Во всяком случае, их пытались спрятать, а это значит, они где-то засвечены. В-третьих, мне нужен толковый парень из оперативников — дело может иметь некоторые недоступные для меня глубины. В-четвертых…

— Подожди, не гони, — замахал руками дежурный. — Не все сразу. Иванцов!

Из комнаты отдыха выглянул белобрысый сержант, помощник дежурного по отделу.

— Возьми вот эти данные и установи адрес… — Петрович заглянул в бумажку,

— Усачева. Это нужно сделать очень быстро. На обратной стороне — номера деталей от компьютера. Прокинь их на предмет кражи. А вот с оперативником тебе придется подождать, — повернулся он ко мне. — В отделе их всего четверо осталось. Все в отпусках или на учебе.

— Петрович, мне каждая минута дорога, — взмолился я.

Дежурный пристально посмотрел на меня и, решившись, достал из ящика стола какой-то график.

— Ладно, возьму грех на душу, — проворчал он. — Но если из- за тебя мы выгодную халтуру потеряем, тогда тебя точно никто не найдет, сколько бы ни искали. Сейчас начальство опять возбудилось к руководящей деятельности, так что халтурить снова запрещено. А мы тут с ребятами склад одной фирмы на нашей территории охранять подрядились, и сегодня как раз двое оперативников там сидят. До конца их дежурства два часа осталось, так что, если упросишь, может, один и вырвется пораньше. Но только…

— Я понял, Петрович, понял! — заверил я. — И еще одно. Проверьте на всякий случай морги и больницы. Хотя я и надеюсь, что… Полные данные Разумовского оставить?

— Не надо. За столько лет твой поп у нас так примелькался, что в пору было в штат сотрудников принимать… Вот тебе адрес дома, в подвале которого охраняют склад оперативники. Нам на то, чтобы установить адрес этого парня и определиться с номерами запчастей, потребуется некоторое время, так что мы тебе прямо туда позвоним.

Я схватил бумажку с адресом и, не теряя времени, выбежал из отдела.

Склад и впрямь нуждался в охране. Фирма, которой он принадлежал, явно предпочитала форме содержание. Или же попросту экономила на внешних средствах защиты. Во всяком случае, дверь как средство защиты они не признавали. Ветхая

и перекошенная, она словно зазывала прохожих не полениться и преодолеть это соблазнительно доступное препятствие. Я постучал кулаком в гнилые доски и прислушался. За дверью царила тишина. Отыскав среди кучи валяющегося тут же мусора длинный и ржавый гвоздь, я просунул его в щель и, подцепив крючок, вошел внутрь. В подвале было сыро и холодно. Монотонно капающая с ржавых труб вода уже наполовину скрыла деревянные настилы, на которых стояли штабеля из ящиков и лежали сваленные грудой мешки, а все освещение подвала составляла одна- единственная забрызганная грязью лампочка в дальнем углу. Возле входа стояла старая школьная парта с разложенными на ней остатками незатейливого ужина, подсказывающая, что кроме мышей и приведений здесь же должны водиться и охранники.

— Эй! — позвал я. — Что-нибудь живое здесь есть?

Справа от меня зашевелилась груда мешков, и из-под рваного

ватного одеяла показалась чья-то голова.

— Живое в таких условиях впадает в спячку, — пояснил человек, садясь на своей импровизированной кровати. — Комаров, и тех по пальцам пересчитать можно. Какая-то аномальная зона. Даже сны исключительно про прокуратуру снятся. Что орешь?

— Агафонов и Гаранин нужны.

— Я Агафонов, — представился человек. — А Гаранина еще отыскать нужно в этих дебрях.

— Моя фамилия — Куницын. Николай Куницын. Я раньше работал…

— Слышал, — кивнул Агафонов, слезая вниз. — С тобой еще вечно какой-то поп из соседней церкви таскался. Ребята рассказывали.

— Пропал этот поп, — сказал я. — Два дня назад уехал из дома и не вернулся. А в это самое время в соседнюю деревню грузовик е ворованными запчастями приезжал. Зная характер Разумовского, мучают меня дурные предчувствия. Пришел я к вам за помощью.

— Насколько я помню, вы в последнее время из города уехали?

— Да, но следы сюда ведут. Машина городская, да и краденые детали отсюда. Боюсь, что увязался он за ними. И попал в переплет. Обычно в таких делах он ко мне за помощью обращается, а в этот раз даже не позвонил — значит, что-то произошло. Мне одному в короткий срок это дело не осилить. А действовать нужно очень быстро. Поможете? Пропадет ведь мужик.

Агафонов растер ладонями заспанное лицо и кивнул:

— Помозгуем. Что делать надо?

— Сейчас Петрович устанавливает адрес человека, привозившего краденые детали, и пытается выяснить, откуда эти детали взялись. Нужно будет объединиться с оперативниками, расследующими это дело, и срочно задержать всех, кто имеет к этому грузовику хоть какое-то отношение. Это — единственная возможность.

— Не нужно чужой работой заниматься, — буркнул выходящий из дальнего угла Гаранин. — Каждый должен быть профессионалом в своем деле, а не лезть в чужую область. Кто его просит вмешиваться в такие дела?

— Так и вы, как я погляжу, тоже не совсем своим делом занимаетесь, — не остался я в долгу.

— Так мы от безысходности…

— И мы… от безысходности, — вздохнул я. — Признаться, я ему то же самое говорил, но вокруг него постоянно толпа из обманутых, обворованных, преданных и проданных. Вот он нет-нет, да и сойдет с пути праведного.

— Сейчас в стране девяносто девять процентов преданных и проданных, — ворчал злой от недосыпания Гаранин. — Но если исправлять это полезет каждый, кто захочет, то лучше от этого не станет. Вы можете действовать только теми методами, которые мягко именуются «незаконными», а это порядка не прибавляет. У нас все беды от этого. Страной «дети кухарки» управляют, милицией в крупных городах вообще какие-то дилетанты руководят, далекие от юриспруденции, как я от балета… Каждый должен быть профессионалом в своей области. В своей!

— Да я-то согласен, — искренне заверил я. — И Разумовский согласен. Но когда к нему приходит какая-нибудь бабка, которую на старости лет без крыши над головой оставили, он не согласен.

— Лучше б молился, чтоб в России хоть одно не преступное правительство появилось, — буркнул Гаранин, втыкая штепсель кипятильника в розетку. — Ох и искрит, когда-нибудь так током долбанет!

— Это ты про розетку? — улыбнулся я.

— А ты про что подумал? — усмехнулся он. — То, что на соплях держится, обычно долго не существует. А ты уверен, что твой поп до сих пор… Что с ним ничего не случилось до сей поры?

— Я надеюсь на это, — покачал я головой. — Очень надеюсь. Но ответить на этот вопрос могут только хозяева грузовика. И мне нужно найти их.

— Ладно, не переживай, найдем мы твоего друга, — сказал Гаранин. — У меня сегодня выходной, так и быть — посвящу его твоему священнику. Только к вечеру мне опять здесь надо быть. Мы с Павлом должны здесь по очереди дежурить, да вдвоем все же сподручнее.

В глубинах стола что-то тоненько задребезжало. Гаранин нагнулся и извлек на свет кучу пластика, проводов и металла, когда-то, еще до потери корпуса, именовавшуюся телефоном. Снял перетянутую изолентой трубку и приложил к уху:

— Слушаю… Да, уже подошел, записываю, Петрович… Так… Так. А как там с комплектующими? Кража?.. Ах даже так. Хорошо, мы свяжемся с местными операми. Пока, — он положил трубку на рычаг и повернулся ко мне: — Адрес Усачева установили, он живет в Веселом поселке, недалеко от станции метро «Улица Дыбенко». А вот с теми номерами, которые ты просил проверить, выходит интересная штука. Партия комплектующих, найденная тобой, проходит по делу о грабеже в Центральном районе. Есть там какой-то экспериментальный завод, изготавливающий компьютеры, вот он-то и заказал крупную партию деталей из-за рубежа, но до заказчика товар не доехал ровно сто метров. Возле самой проходной завода машину, перевозящую товар, уже ждали. Связали вахтера, водителя и охранников, а сам грузовик угнали. Позже его нашли в двух кварталах от места происшествия, но уже без груза. А перевозили они товар на сумму ни много ни мало…

Он показал мне листок бумаги с записанной на нем цифрой. Я падал восхищенный вздох.

Вот это да! Я не самый крутой специалист, но то, что я вижу, — лишь десятая часть… Хотя… Смотря что было в той партии. Есть в компьютерах детальки совсем махонькие, но такие дорогие, что одна коробка потянет на стоимость квартиры… Это тоже следует уточнить. А сейчас нужно срочно ехать и брать Усачева.

— Я бы рекомендовал сперва поставить в известность отдел, ведущий дело о разбое, — сказал Агафонов. — Может быть, у них есть свои соображения по поводу этого парня. Представьте, что будет, если оперативники его «пасут», выявляя связи, а тут появляемся мы и выдергиваем его у них из-под носа?

— Я не могу ждать, — твердо заявил я. — Даже если они рассчитывают с его помощью получить компромат на всю российскую мафию, я вынужден буду огорчить их, задержав Усачева сейчас. Я не хочу, чтобы с Разумовским случилась беда.

— Хороший мужик? — улыбнулся Гаранин.

— Замечательный! — заверил я. — Умница, прекрасный товарищ, добрый, отзывчивый… Сволочь! Из-за него одни неприятности!

— Ну что ж, Паша, придется тебе до конца дежурства в одиночестве посидеть, — сказал Гаранин. — Поеду я разыскивать того мечательного парня, из-за которого одни неприятности. Мы поедем к Усачеву, а ты, как сдашь дежурство, попытайся связаться с расследующими разбой оперативниками и узнай все, что у них есть по этому делу. Встретимся в отделе.

— Удачи, — пожелал нам Агафонов, и мы вышли.

Усачев жил в однокомнатной квартире на первом этаже серого блочного дома в двух кварталах от станции метро «Улица Дыбенко».

— Будем работать по старинке, — решил Гаранин, останавливая «ной старенький «Москвич» возле угла дома. — Кто будет выступать в роли загонщика?

— Мне все равно. Главное, чтобы он дома оказался.

— Ладно, я сам пойду, — он передал мне наручники и ключи от машины. — Не пропусти его.

— Не пропущу, — заверил я.

Упустить Усачева действительно было бы сложно. Несколько минут спустя окно на первом этаже распахнулось, оттуда выпрыгнул взъерошенный, наспех одетый человек и бросился к нашей машине.

— Быстрей, шеф! Заводи свою колымагу! — заорал он, дергая дверцу «Москвича». — Хорошо заплачу! Только быстрее! Да открой же ты дверцу!

Я распахнул дверцу машины, и он плюхнулся рядом со мной на сиденье.

— Быстрее, быстрее! Что ты копаешься?

— Куда? — деловито осведомился я.

— Да куда угодно, только быстрее! К метро давай.

— Деньги вперед, — потребовал я. — Знаю я вашего брата. Сперва наобещаете с три короба, а потом…

Матерясь сквозь зубы, он порылся в карманах джинсовой куртки и протянул пригоршню мятых купюр. Я удовлетворенно кивнул и защелкнул на протянутых запястьях наручники.

— Вот теперь можно ехать, Семен Иванович, — сказал я. — Только не к метро, а чуть подальше. Куда священника дели?!

— Ка… Какого священника? — оторопело взирая на блестящие хромом наручники, переспросил он. — Кто дел?

— Не играй со мной, Семен, — посоветовал я. — Я за этого священника любому «авторитету» глотку перегрызу. Где он?!

— Не знаю я никакого священника, — пролепетал он, переводя взгляд с меня на подходящего к машине Гаранина. — Я и в церковь-то не хожу.

— Где Разумовский?! — заорал я, чувствуя, как вновь заворочалось в душе нехорошее предчувствие. — Если вы с ним хоть что-то сделали! Если хоть один волос упал с его головы!.. Если…

— Успокойся, Коля, — похлопал меня по плечу Гаранин. — Теперь он у нас, и уже через пару-тройку часов мы будем знать все подробности. Так ведь, Усачев?

— Да не знаю я никакого священника! — взвился тот. — Я вообще в толк не возьму, о чем вы говорите!

— Вспомнит, — убежденно сказал Гаранин. — Перебирайся на заднее сиденье, Николай. Через двадцать минут будем в отделе и начнем вспоминать.

Я уступил ему место за рулем и перебрался на заднее сиденье,

Чувствуя, как растет где-то внутри меня чувство тревоги. В молчании мы добрались до отдела, где уже ожидал нас взволнованный Агафонов.

— Привезли! — обрадовался он, рассматривая сникшего Усачева. — Ребята из Центрального уже выехали. Они как только услышали, что в деле какой-то просвет появился, так даже заикаться от волнения стали. Там, оказывается, такое дело! На такую сумму! С такой неподражаемой наглостью!

— У тебя назревают крупные неприятности, — сообщил Гаранин Усачеву. — Насколько я понимаю, сейчас сюда примчатся полные энтузиазма ребята, которых начальство заряжает энергией на каждом утреннем совещании по поводу твоего дела, и эта энергия ничего хорошего тебе не обещает. Я тебе искренне советую успеть рассказать все до их прибытия. Право слово, нет нужды осложнять и без того тяжелый день. Где священник?

— Ну не знаю я никакого священника! — заорал Усачев, вскакивая со стула. — Вы хоть объясните, чего вы от меня хотите? Что я должен рассказать? Я в прокуратуру пойду! К вашему генералу пойду! К этому, как его…

— Ты можешь идти хоть к Папе Римскому, — заверил Гаранин. — Но перед этим ты расскажешь нам, что случилось со священником.

— С каким священником?!

С Разумовским! — вновь не выдержал я. — С иереем! С отцом Владимиром! С тем, который пропал в ту ночь, когда ты привез в деревню…

— Подожди, — остановил меня Гаранин и, поднявшись из-за стола, поманил за собой в коридор. — Можно тебя на минутку…

Из последних сил стараясь держать себя в руках, я последовал за ним.

— Коля, — сказал Гаранин, — у тебя были довольно трудные сутки. Насколько я вижу, ты давно не спал и постоянно находишься в напряжении. Я понимаю, что это твой близкий друг, но пойми и ты меня: будет лучше, если его «расколом» займемся мы. Поверь, мы это сделаем весьма старательно. Просто дело в том, что его раскол выгоднее проводить людям спокойным, отдохнувшим, хладнокровным и незаинтересованным… Ну, относительно незаинтересованным. Как профессионал, ты должен понять, что твоя нервозность на пользу дела не пойдет. Позволь мы возьмемся за него сами, хорошо?

— Но я…

— Тебе лучше отдохнуть, — твердо сказал Гаранин. — И не спорь. Мы не знаем, как повернется все через два часа. Может быть, это займет еще… некоторое время. Послушайся моего совета и воспользуйся предоставившейся возможностью для того, чтобы отдохнуть несколько часов и набраться сил для дальнейшей работы… Подожди, не возражай. Усачев уже никуда не денется. Ты доверяешь нам как профессионалам?.. Вот и хорошо. А если ты не отдохнешь, то сможешь ли работать со стопроцентной отдачей? Во всю свою силу? Нет, в то, что ты будешь держаться до последнего, в это я верю, но будет ли так лучше, с пользой для дела?

— Скажи лучше, что я вам мешаю, — проворчал я.

— Мешаешь, — легко согласился Гаранин. — Я хочу взяться за него всерьез и работать с полной уверенностью в том, что он отдаст нам все, что знает. Все, до конца. А эмоции в этом деле — Я не лучшие помощники. Дай нам и себе три часа, хорошо?

— Я не уйду.

— Я выделю тебе роскошный диван в своем кабинете, и как только Усачев поплывет…

— Саша, ты знаешь, сколько опаснейших и серьезнейших дел мы провели вместе с Разумовским? — горько спросил я. — Ты знаешь, сколько пудов соли нам довелось съесть? Во скольких переделках мы побывали, прикрывая друг друга? Сколько драк выдержали спина к спине? Ты знаешь, какой это друг?!

— А ты знаешь, на какое время ты оттянешь «раскол» своими эмоциональными репликами? А молча наблюдать ты ведь не сможешь… Так что послушайся доброго совета и предоставь работу с Усачевым нам. Пойдем, — он прихватил меня за локоть и, невзирая на слабые протесты, повел к дверям одного из кабинетов.

Отомкнул ключом замок и указал мне на обтянутый дерматином диван:

Вся эта роскошь — для тебя. Я запру двери снаружи, и часа три тебя никто не будет тревожить.

Но как только что-нибудь прояснится…

Я тебя тут же разбужу, — заверил Гаранин. — Одеяло и подушку найдешь в стенном шкафу.

Дверь за ним закрылась, замок защелкнулся, и мне осталось только тяжело вздохнуть. Я достал из шкафа белье и осторожно прилег на поскрипывающий от старости диван. На противоположной стене висела огромная карта России с еще не отгрызенными от нее горбачевской «перестройкой» республиками и полузатертыми буквами: РСФСР.

— Хуже коммуниста во власти может быть только коммунист в демократии, — проворчал я, поворачиваясь к карте спиной. — А уж если это коммунист-реформатор… Интересно, кто будет следующим? Коммунист-диктатор или коммунист-анархист? Где бы найти Моисея, который бы вывел всех их в пустыню лет на сто? Этого хватило бы, чтоб державу отстроить. Но я не стал бы возражать и против кандидатуры Сусанина…

Усталость и напряжение последних суток все же дали о себе знать… Мои веки сомкнулись, и мгла забвения приняла меня в свои объятия. Мне показалось, что я только задремал, а кто-то уже тряс меня за плечо.

— Что случилось? — спросил я склонившегося надо мной Гагарина. — Что, уже?

— Ничего себе «уже», — усмехнулся он. — Три с лишним часа работали, пока ты тут дрых. Едва добудился, ты так руками размачивал, что чуть нос мне не своротил.

— Это я веревку намыливал, — припомнил я сон. — Мне приснилось, что к власти пришел коммунист-монархист и реформы — еще триста лет. Я уже вешаться собрался, и тут ты мне помешал. Теперь придется мучиться… Это все твоя карта со стены, и без того в политике по уши, так еще и ночью эти ужасы мучить будут. Сними ее. А еще лучше, замени на карту Брунея и засыпай с мыслями о гареме… Хорошие новости есть?

— Есть, но… Усачеву ничего не известно о судьбе священника. Это точно.

— Не может быть, — уверенно заявил я. — Если Разумовский и поехал в город, то это было как-то связано с грузовиком Усачева. Просто ничего другого у нас не происходило…

— Не знает он ничего, — настойчиво повторил оперативник. — Мы все это дело уже на составные части разобрали, каждую деталь в отдельности изучили и обратно в единое целое собрали. Все сходится… Тут вот какая история. Усачев год назад устроился ночным сторожем на завод, собирающий компьютеры. А около месяца назад познакомился с двумя парнями, предложившими ему поживиться за счет его работодателей. Усачев узнал, что в ближайшее время на завод должна прибыть крупная партия микросхем. Они подготовили уникальный по дерзости план нападения на грузовик прямо возле проходной завода. Охрана немного потеряла бдительность, не подозревая, что на них могут напасть в двух шагах от места назначения, а именно на это и делали ставку преступники. Машине требовалось заехать в подворотню и на несколько секунд остановиться перед воротами проходной, дожидаясь, пока охрана пропустит их на территорию завода. Но вахтера к тому времени уже связали, и вместо него грузовик встретили преступники. Охрану и водителя тоже связали, а грузовик перегнали за пару кварталов и перегрузили товар в заранее подготовленный фургон. После чего благополучно скрылись. Операция могла пройти идеально, но все погубила жадность Усачева. Дело в том, что самой дорогостоящей частью груза была партия микросхем: центральные процессоры, математические сопроцессоры и прочая дребедень. Но дребедень компактная, невероятно дорогая и в большинстве своем не имеющая серийных номеров. Настоящий клад для тех, у кого есть покупатель. А покупатель у новых знакомых Усачева был. Вся партия микросхем умещалась в трех коробках, но ее стоимость превышала стоимость всего остального груза. И после долгих споров они решили уничтожить ту часть товара, которая представляла для них опасность при сбыте. Идея, кстати, очень недурная, потому что кроме милиции в поисках такого огромного количества микропроцессоров были задействованы и частные детективы, и «крыша», кровно заинтересованная в возвращении груза. А «крыша», надо заметить, v них не самая немощная. Весь этот наглый план увенчался успехом только потому, что никто не допускал даже мысли о подобной наглости» бандитов-одиночек. По той же причине не давали результатов и поиски похищенного. Все искали мистическую группировку, долго планирующую и разрабатывающую эту операцию, и даже в самых бредовых мыслях не допускали возможность подобного успеха дилетантов. Нет, те двое, что действовали заодно с Усачевым, не были дилетантами в грабежах и кражах, но по сравнению с теми, кто занимается операциями подобного масштаба… Тех денег, что они могли выручить с продажи микропроцессоров, хватит на долгие и безбедные годы, но тут взыграла жадность Усачева. Он просто не мог понять — как можно пожертвовать деньгами ради чего-то, даже ради собственной безопасности. И если б его друзья-подельники уничтожили эту часть товара собственноручно, может быть, эта история навсегда осталась бы в анналах криминалистики как пример наглой, расчетливой и удачной операции. Но они поручили вывоз «мусора» самому никчемному члену их группы. Поездка за город, где детали должны были быть похоронены на дне какого-нибудь озера или оврага. Требовала времени, а они были заняты переговорами с покупателями. Усачеву же стало жалко такого богатства, и, несмотря ни наставления своих спутников, он отвез комплектующие в деревню и спрягал у себя в сарае до лучших времен, надеясь впоследствии найти возможность для их реализации. И машину, кстати они и нашли по объявлению в газете, и водитель не был поставлен и известность о происхождении груза. Скорее всего, он догадывался что дело нечисто, но деньги надежно заткнули ему рот. Вернувший, в город, Усачев доложил подельникам, что утопил груз в озере И теперь невероятно напуган тем, что дружки узнают о его «проколе»

— Фактически он провалил всю операцию.

А Разумовский? Разумовский где? — спросил я. — Что с иереем?

Про священника он ничего не знает, — сказал Гаранин. — Он в глаза не видел никого, более или менее похожего на Разумовского.

Не может этого быть! — вскочил я. — Ложь! Ложь от начала и до конца! Может быть… Может быть, они с ним что-то сделали и теперь боятся в этом признаться?

— Возможно, и так, — не стал спорить оперативник. — Но в этом случае о судьбе священника нужно узнавать у подельников Усачева. Сам он ничего не знает. Я в этом уверен, или же я не разбираюсь в людях и мне пора уходить с этой работы. Единственное, что я могу предположить, что священник в отличие от нас не стал ограничиваться установлением личности Усачева, а решил пройти эту цепочку до конца. Проследил за Усачевым и вышел непосредственно на тех, у кого в настоящий момент находятся микросхемы. В этом случае Усачев действительно может ни о чем не подозревать. Возможен такой вариант?

Я задумался и нехотя кивнул.

— Вообще-то, голова у Разумовского работает весьма недурно, и, опасаясь, что Усачев может не знать о дальнейшей судьбе микропроцессоров, он вполне мог пойти дальше, — сказал я. — В конце концов, он мог предположить, что спрятанное Усачевым в сарае — его «доля» от грабежа, и остальная часть банды, расплатившись с наводчиком, может скрыться… Да, это могло быть и так… Но почему он до сих пор не связался со мной?

— Представь себя на его месте, — пояснил Гаранин. — Ты в одиночку следишь за группой людей и отойти куда-то, даже на пять минут, у тебя просто физической возможности нет. К тому же он мог звонить в деревню, а там-то тебя и нет.

— Хорошо, если так, — успокоился я. — Нужно срочно задерживать остатки банды, вы получили их адреса?

— Да, но сегодня их не будет в городе. Они должны были вчера вечером выехать к покупателю — договариваться о механизме сделки. Вернутся завтра утром, и завтра же попытаются сбыть товар.

— Засаду уже организовали?

— На день, — кивнул Гаранин. — Ночью охранять пустую квартиру нет смысла. Ведущие это дело оперативники хотят взять их с поличным в момент продажи. Им чем-то интересен покупатель. Все же нельзя полностью исключать возможность того, что кража заказная и не Усачев познакомился с этими двумя парнями, а они сами вышли на него и плавно подвели к мысли о возможности кражи. В этом случае дело приобретает совсем иной оттенок. Ребята уже выехали на этот адрес и отзвонились нам — в квартире никого нет.

— Саша, — напомнил я, — мы ведь начинали это дело с совсем целью. Я тебе честно скажу: мне совершенно наплевать, кто

заказчик этой кражи и получит ли завод свои микросхемы назад. Мне нужен Разумовский, а все остальное сейчас не так уж и важно. Знаешь, он как-то сказал мне: «Разница между помощью и желанием возмездия — огромна. Если смысл своей работы ты видишь в помощи людям — это добро, если же занимаешься чем-то с позиции наказания и возмездия — зло». Он помогал людям,

И теперь мы должны помочь ему. Это главное. А не все эти процессоры, микросхемы и дисководы…

— Думаешь, я стану с тобой спорить? — устало отмахнулся Гаранин.

.— Нет. Я соглашусь с тобой. Только я кое-что добавлю к этому.

— Ты знаешь, что самое сложное в нашей работе?

— Душой болея за тех, кому помогаешь, тем не менее уметь эти эмоции сдерживать на время работы. Дьявольская необходимость. И не каждому под силу. Полностью выжжешь в себе боль за убитых, изнасилованных, ограбленных — превратишься в бездумную легавую, а будешь проецировать эмоции на дело — и дело развалишь, и сам на скамью подсудимых угодишь. Так что давай подпилить к расследованию не с точки зрения обывателей, а как профессионалы. Нам нужна как можно более полная картина преступления. Нам необходимы козыри, если преступники решили «уйти в отказ». А ведь такая возможность не исключена. Расколоть-то мы их расколем, но сколько уйдет на это времени? Нам, как ты понимаешь, нужно действовать быстро. Лучше уж потратить несколько часов на слежку и задержать всех, причастных к этому делу, нежели задержать их чуть раньше и потратить несколько суток на допросы. Я прав?

— С одной стороны, прав, — признал я, — но с другой стороны… Черт побери, я сейчас выступаю в любимом амплуа пропавшею иерея. Ты действуешь как оперативник, с профессиональной точки зрения, а я как человек, которому необходимо найти друга, несмотря на все правила и законы следствия. Как офицер, я понимаю, что ты прав и делаешь все возможное, но как Николай Иванович Куницын… Мне нужен живой и здоровый иерей!

— И что ты предложишь? — холодно спросил разозленный моим упрямством Гаранин. — Что конкретно ты хочешь предложить?

— Я сам поеду по адресу, где живут эти двое, и буду ждать там до их возвращения. А вдруг они вернутся раньше?

— Вот с этим я согласен, — улыбнулся он. — Сиди возле пустой квартиры сколько влезет. У тебя времени много, ты себе это можешь позволить. Я тебя даже отговаривать не стану. Так ты хоть нам мешать не будешь. В девять вечера оперативники снимают наблюдение за домом, вот к этому времени туда и отправляйся. В восемь утра оперативники вернутся, а к десяти и я подоспею. Не думаю, что тебе это так уж необходимо, но коли ты настаиваешь… Вот адрес квартиры, которую они снимают, — он протянул мне бумагу с адресом. — Фамилия первого Котенков, на вид ему лет тридцать пять, черноволосый, носит небольшие усы, второй — Потапов, не узнать его сложно, он рыжий. Причем не просто рыжий, а огненно-рыжий. По всей видимости, опасен; не расстается с финкой, которой весьма недурственно владеет. Очень здоровый бугай. Поэтому, если все же произойдет что-то непредвиденное и они каким-то чудом вернутся, — звони мне. Я буду на том же самом складе. Телефон на обратной стороне бумажки.

— Судя по тому, что ты заранее подготовил для меня эту информацию, ты тоже не всегда действуешь с «максимальным профессионализмом», — улыбнулся я.

— Но я стараюсь изжить в себе этот недостаток, — усмехнулся в ответ Гаранин. — Газовый пистолет дать?

— Не надо, — отказался я. — В случае опасности я просто вызову вас. До завтра.

— И не высовывайся там, — предупредил меня на прощание Гаранин. — Речь идет о суммах, из-за которых вполне может исчезнуть еще один парень… И найти его будет уже куда сложнее.

Я стянул отвороты куртки и поежился — в подъезде было немногим теплее, чем на заливаемой дождем улице. Потерев коченеющие руки, я достал из пачки сигарету и, закурив, закашлялся.

— Полпачки за пять часов продымил, — проворчал я, с отвращением глядя на сизую струйку дыма. — Ох, и выскажу же я батюшке все, что у меня наболело по поводу его «хобби». Лишь бы живым и невредимым остался…

Где-то внизу хлопнула входная дверь. Я взглянул на часы и отступил в тень, вжимаясь в холодную стену рядом с мусоропроводом.

…ворчишь? — донесся до меня раздраженный голос одного из поднимавшихся по лестнице. — Кто ж знал, что так получится? Ну ничего, сутки промучаемся, зато закончим все куда быстрее

— Да, только завтрашняя встреча с Рашидом срывается, — проворчал второй.

— Тут уж приходится выбирать, что выгоднее, — возразил первый. — А по «бабкам» так вообще несравнимо.

— То-то нам лишние деньги бы помешали. Ладно, завтра уже будем в Москве, а там определимся.

Мимо меня прошли два человека. Я выждал немного и, поднявшись к лестничному проему, осторожно взглянул наверх. Рыжеволосый широкоплечий парень стоял, облокотившись о перила, и терпеливо ждал, пока его товарищ отыщет ключи от квартиры.

— Что за черт! Да где же они?

— Посмотри на связке с ключами от «джипа».

Ага, нашел… Неси коробки в машину, я пока соберу вещи.

— И так опаздываем.

На сбор им потребуется не более десяти минут, — подумал я. И это максимум. Значит, Гаранину звонить бесполезно. Ведь как чувствовал! Почему из всех возможных вариантов сбываются всегда самые худшие? Что за закон подлости? Думай, Куницын, думай!.. Одному тебе их не задержать. Вызвать наряд из ближайшего отдела? А если не успеют? Потом их уже не найдешь… Думай, думай! Нужно что-то, что сработает наверняка. Если ими сейчас уедут… Уедут? Черта с два они сейчас уедут! Они не Только не уедут, они мне еще и Разумовского собственноручно вернут. Причем с радостью. С огромной охотой вернут.

Не теряя больше времени, я бросился вверх по лестнице. К моему счастью, вход на крышу был открыт. Перспектива поднимать шум, сбивая замок, меня не устраивала. Но это уже сделал кто-то за меня: помятый и раздробленный замок валялся тут же. | А на крыше, возле самого поребрика, выстроилась очередь из пустых пивных бутылок, подсказывающих мне, что сидевшим здесь в засаде оперативникам скучать в течение минувшего дня не приходилось.

— И на том спасибо, — проворчал я, подкидывая на ладони пустую бутылку. — Чувствую себя прямо как панфиловец перед «тигром»…

— Ну-с, начнем…

Первая бутылка разбилась в полуметре от зеленого «джипа», стоящего напротив подъезда, зато вторая удачно попала в лобовое стекло, покрыв его замысловатым узором из трещин. Сигнализация взвыла, словно кот, которому впотьмах наступили на хвост.

— «Тигр» подбит, но еще рычит, — констатировал я, тщательно прицеливаясь. — Ап!..

Еще одна бутылка оставила на крыше машины глубокую вмятину, которую тут же увеличил следующий удачно брошенный «снаряд».

Окно на пятом этаже распахнулось, и я увидел огненно рыжий затылок владельца злополучного «джипа».

— Какая сволочь?! — заорал он, страдальчески заламывая руки. — Убью! Убью мерзавцев!

С трудом преодолевая желание использовать вместо следующей цели его загривок, я обрушил новую бутылку на капот машины. Человек в окне поднял голову и впился взглядом в доступный его зрению край крыши. Подтверждая правильность его, предположений, я запустил еще один «снаряд».

— Убью! — прорычали снизу. — Кирилл, срочно на крышу! | Там какой-то ублюдок…

Не целясь, я швырнул вниз две оставшиеся бутылки и бросился к выходу. Не рискуя зря, я притаился за мусоропроводом на последнем этаже. Я понимал, что мои преследователи вряд ли заподозрят, что я могу вернуться тем же путем. Когда преступники с сопением и матом прогрохотали мимо меня, я смог продолжить свой путь. Добравшись до двери их квартиры, я было собрался вышибить ее ногой, но вовремя остановился — она оказалась открыта.

— Это не просто ублюдки, — заметил я. — Это самонадеянные ублюдки. Эй, есть тут кто? — поинтересовался я, просовывая голову вовнутрь. — У вас дверь не заперта, а сейчас время такое….Шастают тут всякие…

Удовлетворенный царящим в квартире безмолвием, я вошел и огляделся. Три картонные коробки весьма внушительных размеров стояли прямо посреди комнаты.

— С кем бы поспорить, что я знаю, что там внутри? — пробормотал я. — И что ты собираешься делать теперь? Бежать с ними бесполезно — догонят. Прятать их в подъезде или подвале тоже не годится — найдут. У тебя есть десять секунд на раздумье, потом сюда ворвутся здоровенные парни и будут тебя бить, причем именно за тугодумие. Ты этого хочешь?

Этoгo я не хотел, поэтому, быстро воплотив в жизнь появившуюся у меня идею, через минуту уже выбегал из парадной дома. Добравшись до ближайшего таксофона, я отдышался и набрал номер телефона только что покинутой мной квартиры. Трубку не снимали минуты две, затем в ней что-то щелкнуло, и раздраженный голос рявкнул:

— Да!..

— Привет, мужики, — жизнерадостно поздоровался я. — Я тот парень, который у вас коробки стащил. Вы уже это заметили?

После краткой паузы последовала такая замысловатая брань, что я даже покраснел. Правда, от удовольствия.

И машину вам тоже я испохабил, — в экстазе признался я. — Причем это далеко не последний сюрприз для вас. этой ночью…

— Ты кто, ублюдок?! — взревели в трубке.

— Барабашка, — усмехнулся я. — Слышал про такого шаловливого пакостника? Ну так что, вам нужны ваши микросхемы обратно или нет?

— А ты что, собираешься их отдать? — несколько озадаченно поинтересовался мой собеседник.

— А зачем бы я стал вам звонить? — в свою очередь удивился и, У меня есть то, что нужно вам, у вас — то, что нужно мне.

Сообразил?

— Сколько ты хочешь за них? Только в пределах разумного.

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу! — рассердился я. — Деньги ссуньте друг другу в… нагрудный карман, а мне отдайте иерея!

— Ты сумасшедший?! — опять заорали в трубке. — Что ты несешь? Какой «иерей»?! Что это — «иерей»?

— Православный, — отчеканил я. — Двухметровый! Голубоглазый и черноволосый!

— Это точно какой-то псих, — услышал я, как мой собеседник жалуется другу. — Он требует в обмен на микросхемы… иерея! И чтоб обязательно не ниже двух метров, с черными волосами и голубыми глазами. Я даже не знаю, что отвечать. Эй, парень, ты меня слышишь? — обратился он ко мне. — Давай мы тебе лучше заплатим, а? На эти деньги ты сможешь себе трех иереев купить. Давай поговорим, как деловые люди. Назови цену.

— Отдайте иерея! — повторил я свои условия. — Вы мне иерея, я вам микросхемы. Мне нужен иерей!

— Ты что, издеваешься? Это шутка такая? Или ты просто хочешь помотать нам нервы и повысить цену выкупа? Мы не можем отдать тебе иерея! Физически не можем!

— Если вы что-то с ним сделали, — тихо сказал я, — если вы хоть что-то с ним сделали…

— Да ничего мы с ним не делали! Ни черта мы с ним не делали! Ни фига мы с ним не делали! Ни…

— Я вас в мелкие клочки порву, — закончил я. — И каждый кусочек будет не больше этих самых микросхем!

— Это точно псих, — сказали в трубке. — Такого я даже в бреду представить не мог. Я тебе говорю: мы на шизофреника нарвались.

— Дай-ка трубку мне, — сказал другой голос. — Послушай, приятель, давай поговорим серьезно. Я понять не могу, как ты на нас вышел, и не понимаю, чего ты от нас хочешь, но готов признать, что ты нас переиграл. У нас очень мало времени, и мы согласны играть по твоим правилам. Что ты хочешь?

— Отдайте иерея! Я устал это повторять. Мне нужен священник, и ничего больше. Все остальное меня не интересует.

— Тебе патологоанатом потребуется, а не священник! — голос в трубке стал истеричным. — А если священник когда-нибудь и подойдет к тебе, то только для того, чтобы отпевать!

— Ну, вы пока подумайте, — посоветовал я. — Может быть,| я еще позвоню вам… Не знаю…

Я повесил трубку и закурил. В их положении было полезно немного понервничать. В том, что они не сбегут, я был уверен. Осталось решить — вызывать наряд милиции сейчас или сперва попытаться вынудить их вернуть Разумовского добровольно, с грубой силой в лице милиции я решил не торопиться. И конце концов, Гаранин был прав: кто знает, насколько крепки эти ребята и сколько времени оперативникам придется повозиться с ними, прежде чем прояснится судьба иерея. Во всяком случае, еще один звонок, по моему мнению, особенно усугубить понижение дел не мог.

Я потушил окурок, взглянул на часы и вновь набрал номер телефона.

— Это снова я, — сказал я. — Считайте, что вам повезло, я все же надумал позвонить. Но этот шанс последний. У меня правило одно доброе дело в месяц. Как у тимуровцев. Лимит исчерпан. Итак, что вы решили?

— А как ты умудрился вынести все эти ящики? — вкрадчиво спросил мой собеседник. — Мы вернулись довольно быстро Ты физически не мог вынести их в одиночку. Здесь какой- то подвох.

— Интересная загадка, да? — самодовольно усмехнулся я. — Даже не знаю, что тебе и ответить. Может быть, я живу в этом же подъезде и просто-напросто перетащил ящики к себе в квартиру, может быть, скинул их с балкона моему приятелю, который поджидал меня в машине, а может быть… Гадать можно долго. Что будем делать? Гадать дальше? Бегать по квартирам, будить соседей и пытаться заглянуть им под кровать? Или все же возможно возвратим иерея?

— Значит, если мы не отдадим священника, то микросхем не увидим? — переспросили на другом конце провода. — Без вариантов?

— Только иерей, — подтвердил я. — И не позднее, чем через три часа. Священник в обмен на микросхемы. Вы согласны?

— У нас есть выбор? Хорошо, ты получишь своего священника.

— С ним все в порядке? Он жив? Здоров? Где он?

Здоров, здоров, — заверил мой собеседник. — Соскучился по тебе так же, как ты по нему. Как будем производить обмен?

— Сколько времени вам потребуется на то, чтоб привезти иерея?

— Он недалеко. А где микросхемы?

— Они тоже недалеко.

— Так какие же ты предлагаешь варианты обмена?

Ответить я не успел. Тонкое холодное лезвие ножа плотно

прижалось к моей шее, и стоящий сзади человек взял трубку из | моих рук.

— Все в порядке, Кирилл, — услышал я рядом уже знакомый, голос рыжеволосого. — Он жаждет отдать нам микросхемы безвозмездно. В качестве гуманитарной помощи.

Ни на секунду не отрывая ножа от моего горла, он повесил трубку и усмехнулся:

— Неужели ты думал, что мы, как перепуганные ягнята, будем жаться у телефона и слушать твою дребедень? Мы же поняли, что ты звонишь нам с улицы, а далеко уйти ты не мог. Правда, мне пришлось побегать, осматривая все ближайшие таксофоны.

И вот тебе лично от меня!

Тяжелый удар обрушился мне на затылок. Когда звездочки наконец прекратили свой хоровод перед моими глазами и комариный зуммер в ушах смолк, я сплюнул появившуюся во рту горечь и пообещал:

— Я лично перекрашу надгробие на твоей могиле в рыжий цвет. И это будет единственное место на кладбище, где народ будет падать со смеху.

— Ах ты дерьмо, — разозлился рыжеволосый, занося руку для повторного удара, но его остановил голос из подъехавшей машины:

— Не торопись, Вадим. Такими делами надо заниматься вдумчиво, спокойно и в специально отведенном для этого месте. Сажай его в тачку.

Меня впихнули на заднее сиденье помятого «джипа», и острое лезвие вновь оцарапало мне шею:

— Только пикни, и ты — труп!

— Пи-пи-пи, — тут же просигнализировал я. — Интересно, почему это я еще жив? A-а! Вам, наверное, нужны микросхемы, а с того света мне будет трудно указать их местонахождение.

— Нужны, — подтвердил Котенков. — Но не настолько, чтоб рисковать своей свободой из-за такого придурка, как ты. Поэтому, если ты поставишь нас перед выбором, мы выберем свободу.

— Где микросхемы, шизофреник?!

— А где иерей? — спросил я и тут же получил сильнейший удар в солнечное сплетение.

Куда ты дел микросхемы? — повторил свой вопрос Котенков — Учти, у нас мало времени. Часа два ты будешь мучиться, и потом… Потом окажется, что твои мучения напрасны. Давай обойдемся без этого и расстанемся живыми, здоровыми и удовле- торенными обоюдовыгодными результатами.

— А я разве против? — с трудом переводя дыхание, спросил я. Я отдаю вам микросхемы, вы мне — иерея, и вот тогда результат будет обоюдовыгодным.

— Не усложняй условия сделки, — поморщился Котенков. — Пока что обсуждается возможность вернуть микросхемы в обмен на твою жизнь. И никаких других условий быть не может.

Может, — заверил я, чувствуя, как из порезов на моей шее бегают вниз теплые ручейки. — Еще как может! Вы взялись за слишком большой гуж, и если что-то пойдет не так — вы потенциальные покойники. Этой кражей вы разозлили очень серьезных людей, и если у вас не будет денег, чтоб раствориться за рубежом или в глубинах России, то получится, что вы рисковали даром. И меня очень интересует вопрос: будет ли так же рисковать, человек, заказавший вам эту кражу? Овчинка-то теперь не стоит выделки. Так что, убив меня, вы присоединитесь ко мне не позднее, чем через неделю.

— Ну, охране завода нас еще долго искать придется, — отмахнулся от меня Котенков, и я понял, что об аресте Усачева им еще неизвестно. — А заказчик… Заказчика не было. Это наша идея.

Врешь, — сказал я. — По глазам вижу, что врешь. Лучше подумай: стоит ли рисковать, ставя все на один кон и полагаясь только на грубую силу? А вдруг не получится?

— Получится, — заверил Котенков. — Еще как получится. я уже устал препираться с тобой, и, насколько понимаю, разумных предложений ты слушать не хочешь. Ты, видимо, из тех ребят, что предпочитают силу разуму. Что ж, сейчас я замолчу, и тобой займется Вадим. Он человек вспыльчивый, к тому же у него

накопилось немало обид на тебя. А с тем, что от тебя останется, я поговорю через полчаса. И думаю, что эта жалкая кучка дерьма будет просто умолять меня выслушать ее признания в том, куда делись микросхемы и кто навел на нас.

— И все же — почему вы не хотите просто отдать иерея?

— Да потому, что его у нас нет! — заорал Потапов. Нет у нас никакого священника, извращенец ты полоумный! Нет! Нет! Нет!

— Осторожнее, Вадим, — предупредил Котенков. — Ты ему сейчас горло проткнешь, а это еще рановато. Через пару секунд у тебя появится шанс убедить нашего упрямого друга в том, что никаких попов радом с нами сроду не крутилось. У нас со священниками несколько разный род деятельности. Они облегчают душу, мы — карманы. Последний раз спрашиваю: отдашь микросхемы добровольно?

— Дай мне подумать несколько секунд, — попросил я. — У меня появилась одна идея, думаю, она придется вам по вкусу. Я отдам вам микросхемы. Если вы поклянетесь, что со священником все в порядке. Что вы его даже пальцем не…

— Он издевается! — снова взвился Потапов. — Кирилл, он издевается! Я его, гада, сейчас…

— Подожди! — прикрикнул на него Котенков. — Мы куда больше времени и нервов потеряем на мордобои. Послушай, парень, — повернулся он ко мне, — ты уже и сам должен был понять, что мы твоего священника в глаза не видели. Ну хорошо, хорошо, если у тебя на этом бзик, так и быть. Я клянусь тебе, что ни я, ни мой друг даже пальцем к священнику не прикасались. Нам вообще ничего неизвестно о том, кто это такой и где он находится. Но в любом случае, мы ему вреда не причиняли. Доволен?

— Не то чтобы очень, — признался я. — Но какие-то надежды на благополучную развязку у меня появились. Хорошо. Поговорим. Только скажи этому перекачанному «подсолнуху», чтоб он убрал финку от моего горла.

— Придется потерпеть, — сочувственно вздохнул Котенков. — А то у тебя могут появиться несбыточные мечты на сопротивление или бегство. Окончатся они все равно плачевно, а вот время мы потеряем. К чему нам это? Рассказывай.

— Я живу за городом, в другой области, — начал я. — И два дня назад я случайно заметил грузовую машину, остановившуюся возле дома, где живет старуха по прозвищу Усычиха. Вам это мало о чем говорит, но это мать Семена Усачева.

Я почувствовал, как дрогнула державшая нож рука, и поморщился:

Ты там потише переживай, а то и впрямь прирежешь ненароком. А мне еще иерея живым и здоровым увидеть надо.

— Да заткнись ты со своим иереем! — прикрикнул Потапов. — Что дальше-то было?

— Прижали мы с другом вашего Усачева…

— «Друг» — это и есть твой пропавший иерей? — догадался Котенков.

— Да, — подтвердил я. — Догадываетесь, что прятал Усачев в сарае под сеном?

— Сволочь! — процедил Потапов. — Крыса жадная!

— Ну хорошо. Убери нож, Вадим, — распорядился Котенков. — Убери, я сказал! Дело поворачивается интересной стороной. Не думаю, что он убежит. Мне кажется, что мы и впрямь нужны ему не меньше, чем он — нам. Продолжай, парень, продолжай.

— Продолжать особо нечего, — потер я занемевшую шею. — Прижали мы вашего дружка, он и раскололся: что, кто, когда и от куда… Видимо, понимал, что с нами ему теперь куда выгоднее иметь дело, потому как если мы его вам сдадим… Сами пони- маете. Договорились все, что он в грузовике привез, поделить поровну, без обид. А хорошо подумав, решили, что неплохо было бы еще и долю Усачева у вас попросить. А то уж больно нас сомнении мучили, что вы захотите так легко с ней расстаться.

— Вот гад! — с чувством сказал Потапов. — Порешу ублюдка! Глазюки его завистливые выколю да руки загребущие отрежу!

— Приехали мы в город, — продолжал я. — Показал он нам нишу квартиру и сказал, что до завтрашнего дня вас в городе не будет. А после этого разыскивать пропавшие микросхемы, бегая по городу, вы не решитесь.

— Но почему же вы их не взяли, пока нас не было? — подозрительно прищурился Котенков. — Они ведь даже без охраны лежали заходи и бери.

— Мы так и хотели сделать, — вздохнул я. — Но тут пропал иерей, и очень много времени ушло на его поиски. Мы не знали, что случилось, и не могли рисковать. Вполне могло оказаться, что Усачев вновь блефует. Кто мог дать гарантию, что, продав единожды, он не продаст и вторично? А во-вторых, тот шанс, что микросхемы окажутся в квартире, был весьма невелик. Обычно так краденное не хранят. А вы, обнаружив взломанную дверь, молниеносно сделали бы ноги.

— Подожди, подожди, — досадливо поморщившись, остановил меня Котенков. — Что-то ты нагромоздил здесь совсем несусветное…

«Было у меня время отрабатывать эту версию, — подумал я. — Ничего, проглотишь и в таком виде. Главное, чтоб ты хотел верить в это, а значит, согласишься и с неувязками».

— Так как ты сумел вытащить эти ящики и где они? — спросил Котенков.

— Под окном меня ждал Усачев с машиной, — сказал я. — Пришлось ваши коробки сбрасывать. Заметили — балкон был немного приоткрыт? Признаюсь, некоторая часть микросхем могла пострадать, но их большая часть цела и невредима. Сейчас эти ящики находятся в одном подвале, где дожидается меня Усачев.

— Так ты ему и доверил коробки, — недоверчиво усмехнулся Котенков.

— Этот подвал — склад одной фирмы, где по ночам дежурит сторож. Это мой приятель, и он присматривает за Усачевым. Он; мужик безобидный, забулдыга, но вряд ли в его присутствии Усачев решит выкидывать фортели. Ну что, теперь — все?

— У меня стойкое ощущение нечистой игры, — мрачно глядя на меня, заметил Котенков. — Как-то не так все это выглядит… Не слишком убедительно.

— Что «не убедительно»? — оскорбился я. — То, что я разбомбил ваш «джип»? Или то, что похитил коробки с микросхемами? Или то, что я вместо того, чтобы уехать с Усачевым делить микросхемы, остался освобождать иерея? Так что вызывает у вас сомнения?

— Белиберда какая-то, — проворчал Котенков. — В жизни не слышал ничего глупее. Такая красивая была операция, а ваше вмешательство превратило ее черт знает во что…

— Время идет, Кирилл, — напомнил его рыжеволосый напарник. — Уже светает, а мы все еще красуемся тут посреди улицы, как три тополя на Плющихе. Не веришь — давай я им займусь. он мне всю правду выложит.

— Не нравится мне все это, — проворчал Котенков, пристально глядя в мои честные глаза. — Ох как не нравится… А если там засада? Мы приедем, а там…

— Если б милиция хотела вас задержать, то вы сейчас не сидели бы здесь, — заметил я. — То же относится и к «крыше» фирмы. А ящики и без того у нас. Так какой в этом смысл? А сдавать вас кому-то, у нас просто нет надобности. В этом случае мы теряем детали, что свалены в сарае у Усачева. А мне в данной ситуации проще потерять эти микросхемы, но сохранить здоровье и целый грузовик комплектующих. Нет, хотелось бы и микросхемы тоже получить, но раз уж ничего не вышло, — вздохнул я — отведу вас к этому подвалу. Но обещайте, что не тронете Усачева- Я не хочу связываться с «мокрухой». Да и вам она ни к чему Разобрались и разбежались, идет?

— Посмотрим, — так же мрачно отозвался Котенков. — Там видно будет. Хорошо, мы сейчас поедем в этот подвал, но если там что-то пойдет не так, ты сдохнешь первым. А если ты решил с нами поиграть и потянуть время, то… Лучше молись, чтоб твои дружки дождались тебя там.

— Знал бы ты, как я искренне этого желаю, — с чувством признался я. — Потому что если их не будет…

Вот-вот, — подтвердил Котенков и повернул ключи в замке зажигания.

— Вроде есть кто-то, — сообщил Потапов, возвращаясь в машину. — Я внутрь заглядывать не стал, просто послушал. Но вроде кто то есть — сопит, ворочается. Что делать будем?

Котенков молчал, угрюмо глядя перед собой. Пред утренний туман клубился за окнами машины, напоминая, что до восхода солнца остались считанные минуты.

— Пойдем в подвал, — наконец решился Котенков. — На засаду вроде не похоже. Нет смысла устраивать столь странное шоу, если б захотели нас прижать, то сделали бы это куда раньше, причем без всякого шума. Но если что-то пойдет не так…

— Ребята, — попросил я, — теперь, когда микросхемы почти у вас в руках, может, все-таки скажете, где священник?

— Ты что — дурак? — удивился Котенков. — Я тебе сотый раз говорю: не видели мы твоего священника. Может быть, он просто уехал от вас, а может, тебе надо получше Усачева расспросить. Не думаю, что ему пришлось по душе то, что вы «вписались» в долю. Он труслив, но уж очень жаден. Ну все, кончай базар, пошли.

Мы вышли из машины и направились к дверям подвала. Рыжеволосый Потапов одной рукой крепко держал меня за локоть, не вынимая другую из кармана.

— Только попробуй дернуться, — предупредил он меня. — Я буду даже рад этому. Усек?

— Да понял я, понял, — успокоил я его. — Мне их звать?

— Не надо, — сказал Котенков. — Дверь, как я вижу, не из швейцарского банка. Давай, Вадим.

Одним мощным ударом ноги Потапов выбил дверь и втолкнул меня вовнутрь. Тусклая лампочка все так же уныло освещала серые стены подвала.

— Ну, и где твои дружки? — угрожающе придвинулся ко мне Котенков. — Я ведь предупреждал тебя.

— Саша, — позвал я. — Где Усачев? Тут ребята за ящиками пришли… За теми, что он сегодня привез.

Взъерошенная голова Гаранина поднялась над грудой мешков, и, зевнув, он пожал плечами:

— Вышел Усачев. Сказал, что за тобой поехал. Разминулись, что ли?

— Это тот самый сторож-алкаш, про которого ты рассказывал? — несколько успокоено спросил Котенков. — А где коробки?

— Куда он коробки поставил? — спросил я у Гаранина.

Тот махнул рукой в глубь склада и снова завалился на мешки.

— Врываются ни свет ни заря, — проворчал он. — Дверь испоганили… Чинить кто будет? Опять же мне придется.

— Ты покряхти там еще! — огрызнулся Котенков. — Вадим, сходи проверь.

Потапов оттолкнул меня к стене и быстрым шагом направился за штабеля ящиков. Через несколько секунд он появился обратно… Но уже пятясь задом и держа руки вытянутыми высоко над головой. В двух шагах за ним следовал Агафонов, мрачным и взглядом буравя непрошеного гостя через прицел «Макарова».

— Это еще что?! — взревел Котенков, пытаясь вытащить из-за пояса брюк пистолет.

— Стоять! Убью!

И замер, расслышав над головой сухой щелчок взводимого курка.

Не думаю, что эта идея увенчается успехом, — заявил Гаранин, указывая стволом пистолета на стол. — Оружие!

Котенков бросил в его сторону ненавидящий взгляд и полоши на столешницу небольшой самодельный револьвер.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Гаранин, спрыгивая вниз с груды мешков. — А теперь…

Договорить он не успел — ударом ноги толкнув на него разделявший их стол, Котенков бросился к выходу. Он уже выскочим на улицу, когда, догнав его в два прыжка, я повис у него на и мечах.

— Отпусти, сволочь! — хрипел Котенков, изо всех сил пытаясь стряхнуть меня. —

Отцепись от меня!

— Отдай иерея! — не сдавался и я, мертвой хваткой вцепившись в его куртку. — Где иерей?!

Собрав последние силы, Котенков рванулся, едва не выскользнул из куртки, но споткнулся о поребрик, и мы покатились по земле. Отчаяние удвоило силы бандита, и мне стоило больших трудов прижимать его к асфальту, уворачиваясь от мелькавших перед моим лицом кулаков.

Уйди от меня, полоумок! — голос Котенкова сорвался на хрип. — Уйди, псих ненормальный!

— Отдай священника! — рычал я в ответ. — Отдай по-хорошему!

Чтобы оттащить меня от Котенкова, потребовалось вмешательство двух оперативников сразу. Пока Агафонов надевал на Котенкова наручники и отводил его к украшенному такими же «браслетами» напарнику, Гаранин удерживал меня, не позволяя броситься в подвал, вслед за преступниками.

Уймись ты наконец! — прикрикнул он, встряхивая меня. — Уймись же, ну!

Верните иерея! — неистовствовал я. — Куда они дели священника?! Что они сделали с Разумовским?! Отдайте иерея!..

— Если ты сейчас не угомонишься, я посажу тебя в камеру и буду держать там до тех пор, пока мы не закончим с ними работать, — предупредил меня Гаранин, выпроваживая из своего кабинета двумя часами позже. — Ты не только их до сумасшествия довел, но и меня уже до самых печенок достал! Ты же видишь: они все свои дела за последние три года перечислили, лишь бы ты их в покое оставил. Ну не знают они, где твой иерей!

— Врут! — уверенно заявил я, пытаясь проскользнуть мимо него в приоткрытую дверь. — Не мог же он в воздухе раствориться? Он же священник, а не святой.

— Если они хоть что-то знают о судьбе священника, то это будет известно и мне, — заверил Гаранин. — Но ты сейчас для них стращней электрического стула. И пока ты будешь висеть дамокловым мечом над их головами — результатов не жди. Если они и расскажут что-то, то только тогда, когда тебя не будет в радиусе трехсот метров… По крайней мере, вне зоны их видимости.

— Дай мне с ними поговорить!

— Вот! — Гаранин показал мне кукиш и с треском захлопнул дверь перед моим носом.

В бессильной ярости я несколько раз пнул ее ногой и, гневно сопя, уселся на скамеечке в коридоре. Не успел я выкурить сигарету, как из ведущей в дежурную часть двери выглянул молодой сержант и поинтересовался:

— Вы Куницын? Вас к телефону дежурного.

Отбросив окурок в заполненную бумагами мусорную корзину, я поспешил в дежурку.

— Сергеев тебя разыскивает, — сообщил мне майор, протягивая трубку. — Говорит — срочно.

— Слушаю, — сказал я, чувствуя, как вновь заполняют душу нехорошие предчувствия. — Говори, Витя. Что с Разумовским? Что с ним?!

— Не ори так, — недовольно заворчали на другом конце провода, — совсем оглушил. Он тебя разыскивает, звонил к тебе домой, но не застал, звонил в отдел, но там постоянно занято — сам знаешь, в будние дни вообще дозвониться сложно, а уж по междугородке… Он уже выехал.

— Кто звонил? — опешил я. — Кто выехал?

— Как кто? Разумовский, конечно. Он сказал, что ты вроде как ищешь его, и попросил меня дозвониться и передать, чтоб ты беспокоился, он был у умирающего прихожанина и не знал, что жена приедет раньше срока, а она…

— Так он жив? — хмуро уточнил я. — Здоров, и ему ничего не угрожало?

— Да, с ним все в порядке.

— Все равно ненавижу! — заявил я после некоторого молчания.

— Почему? — удивился Сергеев, — Что-нибудь случилось?

— Естественно: он жив и здоров… Я как чувствовал, что и на этот раз он принесет мне одни неприятности.

— Ты знаешь, что я выпустил книгу? — похвастался Сергеев. — Толстенный детектив. И догадайся — про кого?

— Не знаю, — буркнул я. — Про сыщиков. Когда Разумовский приедет?

— Чaca через три должен быть в городе, — несколько обиженно отозвался Сергеев.

— Я думал, что тебе будет интересно…

Я про вас с Разумовским написал.

— Что? — испугался я. — Ты спятил?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты представляешь, чем мне это грозит?

— Чем это может грозить? — удивился Сергеев. Я хотел ответить, но перехватил странный взгляд дежурного, рассматривающей! что-то за моей спиной, и, повернувшись, едва не застонал: возле дверей стоял мрачный, как грозовая туча, Гаранин и, засунув руки в карманы, исподлобья наблюдал за мной.

— Витя, — заторопился я, — давай поговорим позже… Приходи через полчаса в кафе, что в моем доме, там и поговорим. Я сейчас занят. Мне некогда. Пока.

Я положил трубку и улыбнулся как можно приветливее:

Бывший напарник звонил. Работали мы с ним здесь когда- то,„М-да.

— Ты зачем корзину с мусором в коридоре поджег? — звеневшие в голосе Гаранина ледышки заставили меня улыбнуться еще доброжелательнее и теплее.

— Корзину с мусором? — я вспомнил злосчастный окурок, пущенный мной впопыхах, и моя улыбка стала «голливудской. — Не нарочно. Случайно. В смысле, без злого умысла.

— Случайно, — многозначительно повторил он, медленно приближаясь ко мне. — А что, ты говоришь, там с иереем?

— С Разумовским-то? — жизнерадостно переспросил я, мысленно прикидывая расстояние между Гараниным и входной дверью. — Да что с ним станется? Жив, курилка. Сюда едет… В гости.

— Петрович, — попросил Гаранин, — дай-ка мне ключи от камеры.

Не дожидаясь развязки, я метнулся к выходу и, ужом проскользнув мимо оперативника, выскочил во двор.

— Не друг ты мне более! Не друг! — с пафосом воскликнул я, обиженно отодвигая от себя подаренную Сергеевым книгу с изображением священника на обложке.

— Не понравилось? — растерянно спросил Виктор. — Да, я немножечко утрировал. Но я же написал в предисловии, что все это — шутка и ее не следует воспринимать серьезно.

— Какого лешего ты вообще полез в литературу? Ты юрист, а не писатель, вот и занимался бы юриспруденцией. Писать и без тебя есть кому. А то взяли себе манеру заниматься не своим делом… Один, будучи священником, преступления раскрывать пытается, другой, будучи юристом, в писатели лезет. Вот от этого и случаются все неприятности.

— А кому же писать про сыщиков, как не сыщику? — удивился Сергеев. — Нужно знать, о чем пишешь, а то в последнее время… Да если вдуматься, из юристов получилось немало хороших писателей. Эта работа приучает делать выводы, а не слепо верить тому, что говорят, думать самостоятельно, дает знание законов, десятки интереснейших дел, учит разбираться в людях… Ведь юристами были Лев Толстой, Островский, Зощенко, Александр Блок, Бальмонт, Петрарка, Мопассан, Густав Флобер, Стивенсон, Гёте, Жюль Верн, Гейне, Франц Кафка, Бальзак, Гофман. Шекспир служил в нотариальной конторе, а Шарль Перро, Монтень, Лафонтен и Бэкон были адвокатами. И это далеко не полный перечень. Дюма очень любил брать в основу романов реальные уголовные дела, вспомни хотя бы «Графа Монте-Кристо». Нет, ты не прав, я взял за основу…

— За горло ты меня взял, а не за основу, — перебил его я.

— Ты понимаешь, что это не книжка, а реклама для Разумовского и надгробие для меня? Ты памятник мне воздвиг, к которому не зарастет из бабушек и дедушек тропа! — Мне конец.

— Да ладно тебе, — поморщился Сергеев. — Никто и не поверит

Я возмущенно фыркнул и, осторожно оглядевшись, шепотом сообщил Сергееву, указывая на сидевшую за соседним столиком женщину лет пятидесяти пяти:

— Вот, уже началось! Она нас слушает! Я тебе точно говорю. Ты же написал про это кафе, а человеку внимательному не так уж сложно вычислить, где оно находится. Я теперь из деревни даже на время выбираться не смогу. Похоронил ты меня… Заживо!

— Знаешь, что, — рассердился Сергеев, — у тебя мания преследования. И последнее дело это наглядно доказывает. Да никому и в голову не придет… Тем более что у тех людей, которые обращаются за помощью к твоему иерею, денег на книжки, как правило, нет.

— Он будет им дарить их, — уверенно сказал я. — Ты бы хоть предупредил меня перед тем, как подобную пакость затевать.

— И я бы сказал тебе — нет!

Тогда зачем предупреждать? — усмехнулся негодяй. — Я хотел подарок тебе сделать.

— Сделал! — кивнул я. — Уж такой подарок! Да и получился я у тебя…какой-то… вредный и занудливый.

— С натуры писал, — пожал плечами Сергеев.

— Да? А почему же у тебя Разумовский положительным героем оказался?! — возмутился я. — Это же исчадие сыска! Террорист! Ужас одиноких оперативников! И, если вдуматься глубоко, Миру житель церковных уставов! А дела, которые ты описал? Это пособие для прокуратуры! И это сбывшаяся мечта всех засранцев, задавшихся целью накопать побольше материалов, послуживших бы основой новой серии «Волосатые руки». А все эти бабушки и дедушки, у которых накопилась груда проблем выстой с пик Коммунизма? Теперь-то они знают, где нас искать. Нет, Сергеев, это не мания преследования, это — гигантский опыт за плечами. Печальный опыт. В общем, ты меня угробил. Меня будут бить, сажать и убивать, а ты будешь получать за это свои

авторские тридцать сребреников. Вот она — цена истинной мужской дружбы! Вот оно, хваленое братство офицеров! Завтра я смогу с полным основанием сказать своей жене, что она уже вдова. Спасибо! От меня спасибо, от моей жены, от жены Разумовского! Последняя будет тебе особенно благодарна. Знал бы ты, каких нам трудов стоит хоть как-то удерживать Разумовского от его «крестовых походов»!

— Не надо удерживать, — подозрительно быстро ответил Сергеев. — Он, это… людям помогает.

Я с подозрением посмотрел на него. Сергеев чуть заметно покраснел и принялся рассматривать на свет рубиновое вино в бокале.

— Ты сейчас над новой книгой не работаешь? — вкрадчиво спросил я. — О чем она?

— Я? Над этим… Любовный роман пишу.

— Сергеев, — мрачно предупредил я. — Еще один рассказ про попа — и ты покойник! Нам и этого дела до конца жизни хватит. Его жена чуть с ума не сошла, не зная, где его искать — то ли в морге, то ли в больнице.

— Вот я и говорю: у страха глаза велики, — сказал Сергеев. — ; Разумовского вызвали в соседнюю деревню к умирающему старику, и ему пришлось поторопиться. Он же не предполагал, что жена вернется на два дня раньше. Вчера он приехал и, как только узнал, что все так обернулось, принялся названивать тебе. Но не застал.

— Естественно, — подтвердил я. — Я в это время мерз в засадах, обивал пороги кабинетов и бегал за бандитами. Меня постоянно мучили предчувствия, что произойдет что-то нехорошее. И точно: он жив и здоров!

— Зато какое дело раскрыли, — улыбнулся Сергеев. — И похищенное удалось вернуть почти полностью. Только скажи мне, когда ты успел те ящики с микросхемами из квартиры вынести?

— Никуда я их не выносил, — проворчал я. — Вышел на балкон и перекинул ящики к соседям. Там они до прибытия оперативников и лежали. У Котенкова с Потаповым ума не хватило на соседний балкон заглянуть. Да и мои звонки им мешали, отвлекая. Они уже не микросхемы искали, а меня. Едва не прирезали, — пожаловался я. — И вот что, Витя… Не вздумай ему проболтаться о твоей свинской шутке с книгой. Береженого Бог бережет. Чем меньше иерей знает, тем я лучше сплю.

Я посмотрел на часы и ужаснулся:

— Сейчас Разумовский должен подъехать! Все, Витя, шагай отсюда, а то, неровен час, проболтаешься. Ох и напакостил ты мне со своей книгой… Чтоб тебя всю жизнь редактировали!

— Зануда, — повторил Сергеев и встал из-за стола. — Ладно, будешь в городе — звони, мне интересно, что вы еще начудите.

— Не дождешься, — проворчал я ему вслед. — Хватит с меня и одной книжки.

Едва дверь за Сергеевым закрылась, как женщина за соседним столиком обернулась ко мне.

— Простите, вы Куницын? — с какой-то потаенной надеждой им >лосе спросила она. — Я случайно услышала часть вашего разговора, Я понимаю, что это совсем безумная надежда… Но у меня случилось огромное несчастье.

— К сожалению, вы неправильно поняли смысл нашего разговора, — быстро сказал я. — Дело в том, что все написанное в книге — вымысел, а я сердился на своего знакомого как раз за то, что доверчивые люди могут принять это за чистую монету. Это — шутка. Да и я уже давно не оперативник и даже не живу в городе. Я здесь проездом.

— А священник? — расстроилась она. — Священник тоже больше не занимается… то есть…

— А священник вообще вымышленное лицо, — нагло соврал я — Литературный персонаж. — Образ. Вы же понимаете: в жизни такого не бывает.

— Жаль, — печально вздохнула она. — Так хочется, чтобы был кто то, похожий на него. Такой вот священник.

— Жаль, — подтвердил я. — Очень жаль.

— Что же мне делать? Мне никто не в силах помочь… Дело невероятно запутанное и даже немного неправдоподобное. Я надеялась, что только такие люди, как вы, поверите мне и постараетесь помочь. На адвокатов и этих, как же их… сыщиков у меня нет денег.

Я с тревогой посмотрел на наручные часы и перевел взгляд на окно — иерея еще не было. Но рисковать мне не хотелось. И, в конце концов, в соседнем отделе работали весьма приличные оперативники, а взваливать все беды на хрупкие плечи деревенского жителя Куницына было бы по меньшей мере несправедливо. Легкий укол совести я мужественно стерпел.

— Что ж, извините, — сказала женщина и встала. — Это была глупость с моей стороны. Что-то вроде детской веры в сказки. До свидания.

Она направилась к выходу, а я с облегчением перевел дух. И в это время, сияя ослепительной улыбкой, в кафе вошел Разумовский. Я быстро перевернул лежащую на столе книгу лицевой стороной вниз. Подумал и положил ее на стул рядом с собой. Подумал еще немного и сел на нее сверху.

— Здравствуй, Коля, — приветливо пробасил подошедший иерей. — Что это ты смотришь на меня так испуганно? Неужели Сергеев не смог до тебя дозвониться?

— Э-э, — промямлил я, искоса поглядывая на застывшую в дверях женщину, — смог… дозвониться…

— Ты уж извини, что все так получилось, — сказал иерей, присаживаясь за стол. — Я просто физически не имел возможности сообщить о своем местопребывании. Ты же знаешь, как обстоит дело с телефонной связью в заброшенных деревеньках. Когда Алена рассказала, что своей тревогой за меня она подвигла тебя на эту поездку в город, я срочно выехал следом. Но, как вижу, все в порядке. Правда, у тебя какой-то испуганный вид, — встревожился он. — С тобой все хорошо?

Я поймал на себе возмущенный взгляд женщины и скромно потупился.

— A-а, я догадался! — лукаво улыбнулся Разумовский. — Ты боишься, что я, как обычно, попрошу тебя оказать мне помощь в расследовании какого-нибудь загадочного случая из жизни моих прихожан? Нет, Коля, могу тебя обрадовать — в этот раз нет. К счастью, вот уже два месяца, как подобные беды обходят моих друзей стороной. И у нас с тобой есть несколько спокойных и приятных часов, чтобы, никуда не спеша, отдохнуть, наслаждаясь беседой. Давненько не удавалось нам с тобой просто посидеть и поговорить, а?

Посмотрев на решительно направившуюся к нашему столу женщину, я вздохнул, достал презентованную Сергеевым книгу и, открыв ее, отрешенно углубился в чтение…

ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА

И что душа? Прошлогодний снег!

А глядишь, пронесет и так…

В наш атомный век, в наш каменный век — на совесть цена пятак!

И кому оно нужно, это «добро», Если всем дорога — в золу…

Так давай же, бери, старина, перо!

И вот здесь распишись, в углу.

А. Галич

Я вытер струящийся со лба пот и еще раз налег на шест, стараясь сдвинуть камень с места. Но булыжник не поддавался. Я выпрямился и огляделся. Мой выбор остановился на березовом чурбане, сидя на котором Разумовский с интересом наблюдал моими мучениями.

— Дай-ка мне свое «кресло», — потребовал я и, подкатив обрубок поближе к камню, приладил на него шест. — Сейчас постараемся сдвинуть его с помощью рычага, это старое… Проклятье!!!!!

С громким сухим треском шест переломился, и, потеряв равновесие, я едва не растянулся на земле.

— Вот ведь гад! — рассвирепел я, пнул камень ногой, сморщимся от боли и пнул его еще раз. — Вот тебе!.. Ну, я до тебя доберусь!

— Помощь нужна? — участливо спросил иерей, на лице которого появилось некое выражение, отдаленно напоминающее сострадание. — Мне даже смотреть на тебя больно. За те полчаса, пока я жду…

— Не мешай! — заявил я, вновь берясь за шест. — Она — моя!

— Да кто «она»?! — не выдержал Разумовский. — Что ты вообще делаешь?

— Клад ищу, — пояснил я, поднимая с земли лопату и с трудом ворочая ею в каменистой почве. — На этом самом месте стоял до революции большой зажиточный дом… Видишь камни? Это фундамент.

— А с чего ты взял, что там есть клад? — полюбопытствовал! иерей. — Судя по тому, что дом стоял среди леса, это вполне могла быть сторожка лесника.

— Это не столь важно. Меня интересуют традиции… Два дня! назад к старушке, у которой я беру молоко, приезжал родственник из Москвы. Ученый. Он-то и рассказал мне, что в этих местах полным-полно кладов. Просто на каждом шагу — клад. Meста, видишь, какие? Два озера, лесное и долинное, в двух километрах — река. В таких местах издревле люди селились. Здесь десятки заброшенных деревень и усадеб. Вон тот холм видишь, на берегу озера? Пятнадцать лет назад там был интернат. А он, в свою очередь, расположен в бывшем барском имении. Говорят, красивейшие хоромы были. С удивительным мастерством созданные и украшенные. Все уничтожили… Но среди местных старожилов до сих пор ходят легенды о спрятанных в окрестностях сокровищах. Археологи этими местами еще лет сто не заинтересуются, а для местных жителей какой-то клад искать, вместо того чтоб делом заниматься, — признак душевного расстройства. Но — я-то верю, что клад есть… А вон те курганы видишь? На вершине! каждого из них выложены огромные круги из могучих валунов. Не знаю, что это, но тот ученый говорил, что, судя по форме, месторасположению и каким-то «топографическим признакам», они очень напоминают могильники… А вон там, где сейчас проходит дорога, после дождя на поверхность вымывает медные и серебряные монеты середины прошлого века. Я лично нашел две монеты. Видимо, где-то захоронен клад… А вон там, за лесочком, я нашел несколько окопов. Во время войны в деревне стоял немецкий штаб, и взвод гитлеровцев остался прикрывать эвакуацию документов. Сами они погибли и захоронены в братской могиле метрах в ста от места схватки. Но на месте боя я нашел несколько подсумков, зарытых в изголовье окопов. Мало что! сохранилось, но все равно интересно.

— И много ты таких «кладов» нашел? — усмехнулся иерей. Я

— Десятка два монет будет, — похвастался я. — Самая старая — конца восемнадцатого века. Остатки кухонной утвари, пара полусгнивших шкатулок, две иконы в хорошем состоянии… Правки, с немецкими штампами на обратной стороне. Видимо, для какой-то коллекции взяли, да с партизанами договориться забыли. Ну и тому подобная дребедень.

— Каждый сходит с ума по-своему, — философски заметил Разумовский. — Если человеку время некуда девать… У тебя ведь много времени?

В другой раз я, может быть, и заметил бы несколько двусмысленный оттенок этого вопроса, но сейчас я был слишком увлечен.

— Не так уж и много, — отозвался я, неустанно работая лопатой — Но в промежутках между работой… Уж больно это захватывает. Места здесь глухие, все равно никто не увидит, так почему бы и не подурить? Жалко, металлоискателя нет, я бы здесь такие раскопки устроил! Приходится только на собственную логику полагаться, да знание истории да на местный фольклор. Раньше в этих краях существовал обычай: под одним из краеугольных камней, на котором строился дом, закапывали монету. На счастье, для «привлечения в дом богатства». Вот ее-то я и пытаюсь, вырыть. Только вот под каким из трех булыжников искать,? Но ничего, я до нее доберусь!

— Понятно, — кивнул Разумовский. — А то я, признаться, немного удивился, когда Лена мне сказала, что ты пошел в лес на раскопки… Нет, если вдуматься, то некоторое удивление не покидает меня до сих пор. Но во всем этом есть кое-какие положительные моменты. Ведь я приехал к тебе фактически по этому Поводу. По поводу поиска сокровищ…

— Сокровищ? — насторожился я. — Настоящих сокровищ?

— Золото, жемчуга, бриллианты?

— Этого не знает никто, — покачал головой иерей. — Клад и клад, а что в нем… Не хочешь поучаствовать в романтическом Предприятии?

— Хочу ли я найти сокровища?! — возмутился я. — Ты спрашиваешь меня, хочу ли я найти настоящие сокровища? А что я, по твоему, здесь делаю?..

— Дурью маешься! — отрезал иерей. — Получаешь удовольствие от самого процесса, прекрасно понимая, насколько мизерны шансы найти что-нибудь ценное. Самое большее, что тебе светит, — находка ржавого утюга или не менее ржавого ухвата. А я предлагаю не только процесс, но и надежду на весьма ощутимый результат.

— А с чего это ты вдруг решил заняться кладоискательством? — запоздало насторожился я. — Что-то мне с трудом верится в то, что какая-то старуха открыла тебе «тайну золотого ключика». Скорее, дело пахнет «тремя картами»… Что это за сокровища и откуда ты о них узнал?

— Самые настоящие сокровища, — невозмутимо отозвался иерей. — Клад, спрятанный в конце девятнадцатого века одним, из весьма удачливых предпринимателей. И, судя по всему, клад немалый… Мне на днях одна женщина телеграмму прислала. Дело в том, что она моя бывшая прихожанка.

— Вот! — торжествующе заорал я. — Вот оно! Именно этого я и ждал. Все самые мерзопакостные события начинаются именно с этой фразы. Ничего не хочу слушать! Не буду слушать!

— Тогда читай, — легко согласился иерей, извлекая из складок рясы бланк телеграммы. — Кроме того, что там написано, мне ничего не известно.

Еще несколько секунд я боролся с искушением, но любопытство победило благоразумие, и я взял телеграмму.

— «Отец Владимир, — прочитал я вслух. — Я уверена, что следствие пошло по ложному пути. Витю убили из-за клада, а не из- за работы. Незадолго перед смертью он сказал мне, что почти нашел эти сокровища. Мне не верят. Помогите. Дарья Михайловна». Ничего не понял, — признался я. — Кого-то сгубили сокровища, и Дарья Михайловна просит о помощи… А кто такая Дарья Михайловна?

— Это и есть моя бывшая прихожанка, — пояснил Разумовский. — Насколько мне известно, ее предки до революции были весьма удачливыми предпринимателями. Как-то раз в одной из бесед она говорила мне, что ее сын Виктор одержим идеей отыскать спрятанный их дальним предком клад, легенды о котором ром передаются из поколения в поколение. Сама она в это не особенно верила, но ее сын (кстати, тоже очень удачливый бизнесмен — видимо, это у них наследственное) с детства увлекся

поисками легендарных сокровищ и был уверен в правдоподобности и этих слухов. Видимо, у них случилось какое-то несчастье…

— Древний род? — задумался я. — Семейные легенды? Таинственные сокровища? И ты уверен, что этот купец был удачлив И богат?

— Очень богат, — с чувством сказал Разумовский. — Сказочно богат

— Хм… Но ведь ты-то едешь туда не на поиски сокровищ?

— Я еду туда, потому что меня просят о помощи. А так как на то, чтобы уговорить тебя составить мне компанию, уйдет не менее двух часов, то я просто пытаюсь сэкономить время, предложив: тебе возможность согласиться под благовидным предлогом.

— Это крайней мере честно, — усмехнулся я. — Но звучит заманчиво. Значит, богатый купец и сокровища… Если он был действительно богат, то эти сокровища не должны ограничиться Горшком, набитым медными монетами? Это должно быть нечто более весомое… Как ты полагаешь?

— Куда более весомое, — охотно подтвердил иерей. — Несравнимо весомое.

— Так что же мы тут делаем?! — возмутился я. — Почему мы полчаса назад не выехали в город? Ты сидишь тут уже сколько времени и занимаешься разной ерундой вместо того, чтобы…

— Ну ты и нахал! — с долей восхищения признал Разумовский и поднялся.

— Стой, — скомандовал я. — Ну-ка, батюшка, вспомни молодость. и прикинь, сможешь ли ты перевернуть этот проклятый булыжник? Или разжирел на деревенских харчах?

Склонив голову набок, иерей задумчиво посмотрел на огромный валун, торчащий из земли наполовину, кивнул и, поплевав на ладони, ухватился за подрытый мной угол. Даже сквозь рясу было заметно, как вздулись мускулы на могучих руках Разумовкого. Мгновение камень стоял неподвижно, словно иерей только делал вид, что хочет его поднять, и вдруг с громким чмокающим звуком оторвался от земли и словно нехотя отвалился в строну. Иерей с усмешкой посмотрел на меня.

— О человеческое тщеславие! — патетически провозгласил я, лопатой ковыряя спрессованную землю. — Вот что не изживаемо даже в лучших из нас… Нет ничего. Значит, она под одним из трех оставшихся камней. Отложим меньшее ради большего… Но насчет процесса ты все же неправ. Результат — это, конечно, хорошо, но сам процесс меня интересует куда больше. Обожаю Стивенсона! Таинственные карты, далекие острова, хитроумные приметы, романтика моря, дыхание парусов… А пираты будут?

— Типун тебе на язык! — сказал иерей.

Забросив лопату на плечо, я бодрым шагом направился к дому, во все горло распевая про «пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылку рома». Если б я подозревал, что ждет нас впереди, то предпочел бы остаться на поляне и выкорчевывать неподъемные валуны в поисках ржавой монетки…

— Если бы ГИБДД вдруг с понедельника перестала брать взятки, то во вторник утром во всей России остались только одни права, да и те — конституционные. А они, как известно, в этой стране стоят куда дешевле водительских, — сообщил я, пряча отощавший бумажник обратно в карман. — Придется отнести это в счет вынужденных затрат на поиски клада.

— Мы еще до центра города не доехали, а нас уже дважды остановили. — Разумовский мрачно смотрел вслед уходящему инспектору и был настроен куда менее оптимистично, чем я.

— Это что, очередная облава или операция «Перехват»?

— Газеты читать нужно, — наставительно заметил я. — Или, на худой конец, радио слушать. Со вчерашнего дня все штрафы увеличены в пятьдесят раз. Разумеется, «по просьбам трудящихся». Наш сознательный народ требует, чтобы штрафы росли каждый год. Я лично требовал увеличения квартплаты, повышения стоимости проезда в метро и автобусах, платы за электроэнергию и телефонные переговоры и так далее и так далее. И я хочу… Нет, я требую, чтоб правительство увеличило стоимость всего этого еще втрое! Я хочу снять с себя последнюю рубашку, отдать любимым политикам и ходить голым. Я так выгляжу привлекательнее…

— Такова экономическая необходимость, — неуверенно пробормотал иерей, осторожно трогая машину с места и затравленно оглядываясь по сторонам. — Да и аварий будет куда меньше

— Я тоже хочу, чтобы аварий было меньше, — согласился я. — И мне- очень хочется, чтобы наша страна имела здоровую экономии' Ноя хочу дожить до этого и хочу хоть что-то решать в этой стране. Насколько я помню, «демократия» переводится как «власть народа». А когда правительство принимает все решения вопреки желанию этого самого народа, то такая форма правлении называется несколько иначе. Что же касается всех этих грабежей, столь красиво завуалированных сладкоголосыми речами Вынужденной необходимости» и «первом шаге к выходу из тупика», то я скорее поверю багдадскому вору, стащившему у меня кошелек и заявившему, что эти деньги в моих интересах будут им вложены в очень выгодное дело. В прогнившей системе не быть здоровых отраслей. А от рака мозга пурген не помогает….

Разумовский едва успел затормозить, двух шагов не доехав до внезапно возникшего инспектора ГИБДД. С приветливой улыбкой Чикатило инспектор ткнул себя пальцем в висок, имитируя отдание чести.

— Капитан Тырбырдищенский! Ваши документы.

Проводив печальным взглядом промчавшиеся мимо нас на скорости двести километров в час два шестисотых «мерседеса», Разумовский протянул инспектору права.

— Куда направляетесь? — бдительно спросил капитан Тырбырдищенский, явно находя подозрительным подлинность документов.

— В Главк! — четко отрапортовал я. — Для подачи заявления о поступлении на службу. — Он хочет быть инспектором ГИБДД, — ткнул я пальцем в иерея, — а я мечтаю об инспекции налоговой… то же клад, — добавил я, подумав.

Инспектор смерил меня с ног до головы рентгеновским взглядам, и я понял, что в его глазах какой-нибудь маньяк выигрывает ни сравнению со мной.

— Что у вас в аптечке? — продолжал допрос инспектор.

— Бинт, йод, пластырь и двадцать презервативов, — уверенно Перечислил я, покосившись на еще один «мерседес», проносящийся мимо нас с такой скоростью, словно вот-вот собирался убрать шасси и взмыть в небо.

Впервые на лице инспектора появилось некоторое подобие человеческого выражения, отдаленно напоминающее удивление. Некоторое время он молчал, потом все-таки решился:

— А презервативы зачем?

— Дарить, — ответил я и расплылся в приветливой улыбке.

Уточнять кому и зачем, он не стал, что навело меня на мысли о том. что в его кругах тоже изредка рассказывают анекдоты. Затем на его лицо враз вернулась все та же многозначительная улыбка.

— А что у вас в багажнике? ласковым голосом спросил он, принципиально поворачиваясь спиной к появившейся на шоссе веренице иномарок, явно тренирующихся для принятия участия! в «Формуле-1»

Я посмотрел на наручные часы, вздохнул и полез за бумажником…

— Надеюсь, ты уже понял, что из причитающейся нам с тобой суммы за обнаружение клада я получаю шестьдесят процентов, а ты сорок? — спросил я Разумовского. — Все расходы в этом предприятии пока что несу я.

— Это шкура неубитого медведя, — заметил иерей. — И не забывай, что главное в этом деле…

— Я помню, помню, — заверил я. — И все же предпочитай» мечтать о кладе. Конечно, моя «золотая лихорадка» не так сильна, как у нашего правительства или, к примеру, у некоторых инспекторов ГИБДД, да и в отличие от них меня интересует не столько результат, сколько сам процесс, но… Хорошо, согласен на пятьдесят пять процентов.

— На тебя город оказывает совершенно негативное влияние, Я укоризненно сообщил иерей. — Как только ты приезжаешь сюда, то превращаешься в циника и зануду. Мы приехали, вот здесь и живет Дарья Михайловна.

Я посмотрел на указанный дом и присвистнул:

— Хорошо живет эта Дарья Михайловна. Чтоб я так жил.! Ничего, как только отыщу эти сокровища, куплю себе пятикомнатную квартиру в таком же доме… Нет, лучше шестикомнатную! чтоб еще и атлетический зал был. Да, двухъярусную шестикомнатную квартиру… В том смысле, что шесть комнат на первом этаже и шесть на втором… И не смотри на меня так, я не жадина. Если б я жадничал, то возжелал бы по семь комнат на каждом этаже, а это непозволительное излишество. Я вполне могу довольствоваться и шестью. Это удовлетворяет мои минимальные потребности.

Нужная квартира располагалась на третьем этаже, отгороженная от мира массивной железной дверью, чем-то напоминающей банковские сейфы. На звонок к нам вышла молодая миловидная девушка в джинсах и клетчатой рубашке навыпуск.

— Вы отец Владимир? — спросила она, рассматривая иерея. — Дарья Михайловна ждет вас. Я ее сиделка. После смерти сына у нее отказали ноги, и она не встает с постели.

— А что с ним произошло? — спросил я.

— Убили. Застрелили, когда он возвращался из офиса. Это произошло неделю назад.

Мы прошли подлинному коридору к спальне хозяйки квартиры. На широкой кровати из мореного дуба лежала в окружении груды подушек пожилая, грузная женщина с круглыми совиными глазами и крючковатым носом на суровом волевом лице. Над тонкими, плотно сжатыми губами пушились старческие усики. окончательно делающие ее похожей на какую-то огромную, диковинную, но подраненную птицу.

— Спасибо, что откликнулись, батюшка, — сказала она басом — сумели выкроить время и приехать…

— Я не мог не откликнуться на вашу просьбу, — сказал иерей, поздоровавшись. — Хотя и не знаю, смогу ли быть чем-то полезен вам. Разрешите представить вам моего друга — Николай Куницын.

— Очень приятно, — сказала старуха и посмотрела на меня так, что я невольно вытянулся по стойке «смирно». — Придвиньте кресла поближе и присаживайтесь… Света! — крикнула она в коридор. Принеси гостям кофе.

Словно ожидавшая этого распоряжения за дверью, девушка вкатила в комнату сервировочный столик с прозрачными чашками и огромным кофейником, из которого доносился дивный аромат.

— У меня беда, батюшка, — сказала Дарья Михайловна, дождавшись, пока сиделка разольет кофе по чашкам и выйдет из комнаты. — У меня погиб сын. Убили неделю назад… застрелил! Его нашли в машине, возле офиса. Два выстрела в грудь из пистолета… Милиция считает, что это последствия каких-то разборок с бандитами или месть конкурентов. Но это не так, я в этом уверена. Он был достаточно удачливым предпринимателем, но каких бы то ни было конфликтов за последние полгода у него не возникало. Это я знаю наверняка. Более того, он хотел расширять свое дело, его предприятиями заинтересовались даже иностранцы, обещали дать кредиты. Хотели вложить деньги в его предприятия. А с бандитами, или как их там теперь именуют, «Крыша»? Да, так вот с ними у него проблем не было. Человек который обеспечивал ему охрану… в общем, и был этой самой «крышей», он был Витиным армейским товарищем. Он приходил ко мне после смерти Виктора. Помог организовать похороны, подыскал мне сиделку… Я по глазам видела, что он не им» отношения к этому зверству. По иной причине его убили.

Старуха говорила медленно, словно отстраненно, но ее круглые глаза смотрели на нас требовательно и пронзительно.

«Сильная женщина, — подумал я. — Но именно такие особенно тяжело переживают горе, храня его в себе. Живут с ним, не допуская к себе ни жалости, ни сочувствия. Зачем же тогда ей нужен Разумовский? Неужели попросит его о помощи в поиске убийц? Это не в правилах иерея. Он берется за дело только в том случае, когда речь идет о спасении чьей-то жизни или свободы, расследованием в целях наказания преступников он не занимается. М-да, не лучшая ситуация».

— Я попросила приехать вас по двум причинам, — сказал; старуха и, дотянувшись до прикроватного столика, взяла лежащие на нем бумаги. — Это дарственная. На все имущество… А теперь и имущество Виктора, перешедшее ко мне, — она на мгновение запнулась, но справилась с собой и продолжила, — па наследству… Я завещаю вашей церкви. У меня нет наследников, больше нет. Я пережила собственного сына. Хотя, надеюсь, и не надолго… Это страшно — пережить своих детей. Я знаю, что вы сумеете правильно распорядиться этими деньгами. Сейчас очень много пенсионеров осталось без жилья, без денег. Пусть эти деньги помогут им. Возражать смысла нет, благодарить тоже. Документы уже составлены. Это первое. Теперь второе…

Я заметил, как невольно напряглись плечи иерея. «Сейчас она попросит об этом, — подумал я. — А он откажется. Что же делать? Может быть, мне предложить свои услуги? Надо как-то выручать Разумовского из этой ситуации….

— Я не стану просить вас заниматься поисками убийц моего сына. — словно прочитав мои мысли, расставила акценты Дарья Михайловна. — Это занятие не для священника, да и наказание за грехи лежит куда выше человеческого закона и желания отмщения… Но я хочу, чтобы сокровища моего пращура, из-за которых погиб мой сын, не достались его убийцам. Так уж получи что теперь на кладе моего предка кровь, и добра это не принесет. Вы же, батюшка, сумеете и отыскать этот клад, и распорядиться им так, чтобы гибель моего сына не показалась столь трагически-нелепой… Да, нелепой, потому что я, обладая достаточным состоянием и зная, что такое обеспеченность, могу с уверенностью сказать — из-за денег убивать так же глупо, как быть убитому. Они того не стоят… Может быть, это старческая сентиментальность, но я хочу, чтобы клад, из-за которого погиб мой сын, принес пользу конкретным людям. Мне так будет спокойнее да и Виктору, я думаю, тоже… Я не знаю, что представляет собой этот клад, но думаю, что спрятанные моим предком сокровища — далеко не безделушки, сокрытые ради шутки или тщеславия. Мой предок был умным и эрудированным человеком. Он много ездил по миру, встречался с самыми выдающимися людьми своего времени и умел вложить деньги в выгодное предприятие. Я уверена, что стоимость клада огромна, что бы там ни оказалось…

— Но почему вы так уверены, что мы сможем найти его? — тротил иерей. — Ведь сама легенда о сокровищах может оказаться не больше чем легендой. А если они и есть, то их уже вполне могли забрать преступники.

— Если след к сокровищам сумел отыскать Виктор, то сможете отыскать и вы, — твердо сказала она. — И сокровища эти не выдуманы, они реальны — в этом я уверена, а я далеко не доверчивая и простодушная особа. Так же я уверена и в том, что эти мерзавцы не успели отыскать клад. У меня есть основания думать так! Недавно они были у меня.

— Вот как? — удивленно поднял брови Разумовский. — И кто же это?

— Не знаю. После известия о смерти Виктора у меня отказал ноги. Когда-то я умела повелевать другими, а теперь оказалocь, что одолеть саму себя мне уже не под силу. Ноги не хотят меня слушаться… Через три дня после того, как я оказалась прикована к кровати, кто-то проник в мою квартиру. Я услышала, как открывают входную дверь, заходят… Сиделки у меня тогда еще не было, и мне показалось… Впрочем, это неважно. Я едва не лишилась от ужаса чувств. А это со мной бывает нечасто… Кто-то вошел в мою квартиру, прошел в комнату Виктора. Телефон бы рядом со мной, и я пыталась вызвать милицию, но они отключи ли связь. Позже милиция сказала, что были перерезаны провод. Минут через десять они ушли, так и не зайдя в мою комнату. Потом мне удалось вызвать соседей, а они позвонили в милицию. Все в комнате было перевернуто, бумаги рассыпаны по пол одежда выкинута из шкафов, а сейф, в котором Виктор храни документы, оказался распахнутым. Я тут же позвонила следователю, который ведет дело о гибели моего сына, и узнала, что пропала связка ключей, находившаяся у Виктора. В замке зажигания машины их не было, в карманах тоже… Деньги, золотые безделушку радиотелефон не тронули, а ключи забрали. А из моей квартиры после того посещения, не исчезло даже клочка бумаги, хотя там было что брать, уверяю вас. И тогда я поняла, что они искали. После этого случая Витин друг, тот самый, про которого я вам говорила подыскал мне сиделку и даже попытался было поставить вози дверей какого-то верзилу в качестве охранника, но я отказала Я не хочу на старости лет чувствовать себя как в тюрьме, а смерти я уже давно не боюсь… А искали они фотографию.

— Фотографию? — удивился иерей.

— Фотографию моего предка. На ее обороте было написано несколько строк, относящихся к спрятанным сокровищам. Ну, что вроде «ключа» к их поиску. Но фотография хранилась не у Виктора. Он, как и каждый член нашей семьи, знал эти строки наизусть. Фотография была у меня. Она лежит в ящике вон того стола. Позже вы ее посмотрите… Моего предка, положившего начало этой истории, звали Кирилл Юрьевич Игонин. Он был владельцем нескольких продуктовых и мебельных магазинов, Имел две мастерские по пошиву одежды, несколько питейных заведений, занимался разведением лошадей и даже владел небольшим пароходом. Благодаря тому что он любил оказывать довольно ощутимую помощь театрам, поэтам, художникам, его дом посещали очень известные и талантливые люди. Тогда еще считалось честью оказывать помощь людям, составлявшим гордость государства Российского, в их стремлении продвинуть науку и искусство на высоты необычайные. Конечно, не все это делали, но в отличие от современных «горпагонов», большинство состоятельных людей гордилось Россией и оказывало ей помощь, а не наживалось за ее счет… К чему я вам все это рассказываю? Ходят легенды, что мой прадед имел склонность к коллекционированию редких и дорогих произведений искусства, фотографий и автографов выдающихся людей. Поговаривали, что у него хранились рукописи и полотна уникальные, стоившие целые состояние. Но после его смерти не нашли ничего. Были, конечно, картины, скульптуры, автографы, но… Они явно не относились к той коллекции, о которой ходили легенды. Исчезло то, что он собирал долго и кропотливо. Весьма вероятно, что он продал все, но выручка должна была быть весьма заметной, а по финансовым документам никаких «всплесков» в те годы не прослеживалось. Значит, можно предположить, что он спрятал в этом кладе всю коллекцию либо вырученные за нее деньги. Почему так туманны сведения о коллекции, спросите вы? Дело в том, что мой прадед, пребывая уже в достаточно преклонных годах и будучи отцом троих детей, неожиданно без памяти влюбился в совсем еще юную женщину, владелицу небольшого шляпного салона. Скандал получился громкий. Его жена была женщиной строгой, властной и происходила из рода знатного, но обедневшего. А Игонин, хотя уже пребывал в годах зрелых, умудрился проявить по отношению к своей новой избраннице такой пыл и романтизм какой в других обстоятельствах сделал бы ему честь как щедрому и не лишенному авантюрной жилки любовнику. Не такими уж пуританскими были взгляды тех лет, но открытое проявление восхищения и страсти к любовнице все же не приветствовалось. Видимо, это была не просто страсть или вожделение, а нечто большее, потому что Игонин достаточно уверенно действовал вопреки общественному мнению и даже решился на разрыв с женой. В каком-то смысле это была трагедия наше семьи, но в жизни бывает и такое. Поэтому о последних годах Игонина его дети знали лишь в общих чертах. Но и Игонин не смог найти счастья со своей возлюбленной. Через год она скончалась от какой-то скоротечной болезни, а еще через несколько месяцев он последовал за ней, не сумев оправиться от такого удара судьбы. Свое состояние он завещал детям и перед смертью успел рассказать о тайнике, в котором он оставлял для своих внуков‘ часть того, что успел заработать. Видимо, окрылявшая в те год любовь толкала его на авантюрные и романтические поступки. А может быть, это был здравый смысл, построенный на холодном расчете. Не зря же он хотел оставить эту часть состояния именно внукам и правнукам, намекая на то, что за годы стоимость спрятанного увеличится многократно. При том богатстве, кот рым он обладал, Игонин мог это позволить, зарывая часть состояния словно бочонок коньяка, который от времени становит только лучше. Жить ему было на что, а спрятанное в тайнике давало не только еще один шанс семейству встать на ноги в случае каких-то непредвиденных обстоятельств, но и защитить скрытое в нем от искуса продать все разом, если подобное желание могло возникнуть у какого-нибудь мота… Тайник искали ей. его дети и внуки. А потом была революция. Мужская часть семьи погибла, сражаясь в армии Деникина, а из женской части уцелела только моя мать, вышедшая замуж за профессора зоологии Дудченко. Витя с детства был одержим идеей отыскать сокровища. Помню, еще мальчишкой он с друзьями целые дни проводил в старой части города, возвращался домой грязный, в паутин в пропахшей сыростью подвалов одежде. И даже в зрелом возрасте, когда, казалось бы, пора остепениться, он, как мальчик носился с этой идеей, консультируясь у профессоров-историков, профессиональных кладоискателей и археологов. В последние три дня перед смертью он ходил веселый, шутил, говорил, что прадед, когда писал о человеке, который сумеет найти его тайник, имел и виду его. Дело в том, что на обратной стороне фотографии говорится о качествах человека, который сумеет отыскать сокровища. Несколько странно и напыщенно, но, видимо, служит «ключом», потому что эта запись несет в себе какой-то тайный смысл. Из полунамеков, шуток и двусмысленных обещаний Виктора я поняла, что он нашел этот тайник или путь к нему.

— Если он нашел сокровище, то почему не забрал сразу? — спросил Разумовский. — Обычно у людей не хватает терпения отложить такое дело даже до следующего дня. — Вы уверены в своих Подозрениях?

— Да — твердо ответила старуха, — уверена. Я хорошо знала своего сына. Может, он нашел путь к сокровищам, но еще не успел отыскать сам тайник, а может быть, что-то мешало ему это сделать, ведь неизвестно, где именно он был устроен. Как видите, у меня нет убедительных аргументов для подтверждения всей истории. Одни легенды, предположения, домыслы и догадки Поэтому милиция не захотела меня слушать и пошла по пути поиска заказавших убийство конкурентов или бандитов. В милиции работают люди, мыслящие логически и рационально, но ведь бывают вещи, выходящие за пределы рационализма. А ведь мифы и легенды о кладе вполне могли оказаться правдой и послужим. причиной корыстного убийства. Возьмите фотографию в нижнем ящике серванта.

Разумовский подошел к серванту и заглянул внутрь.

— Вы имеете в виду это? — спросил он, вынимая две большие фотографии.

— Да, это современные копии той самой фотографии. Сам оригинал давно истрепался и пришел в такое состояние, что разглядеть. на нем что-либо уже невозможно. Я еще лет двадцать назад заказала с нее две копии — лицевой части и оборотной, С надписью.

Разумовский долго рассматривал снимки, потом протянул их Мне на фотографии немолодой уже мужчина в старомодном черном сюртуке с бархатным воротником и в белых брюках стоил около окна, облокотившись о широкий подоконник. Умное, ироничное лицо украшали густые усы и пышные бакенбарды.

У его ног в нише подоконника стояла большая напольная ваза с прислоненным к ней длинным чубуком — видимо, художественная выдумка фотографа. На другой копии была отпечатана тыльная сторона фотографии. Несколько строчек на иностранно! языке и подпись: «К. Ю. Игонин. 1907 г.» В нижней части виднелась наклейка: «Фотограф К. К. Булла. С.-Петербург, Невский проспект, дом № 48, здание Пассажа, телефон за номером 1700»

— Что здесь написано? — спросил я. — Похоже на французский!

— Это и есть французский, — подтвердила Дарья Михайловна. — Тут сказано: «В напоминание о том, что найдет человек догадливый, увидит внимательный, поймет образованный, получит проницательный и оценит эрудированный». Мы не сумели найти ключ к разгадке, хотя перебирали значение слов неоднократно, искали схожесть с названиями улиц и проспектов, переставляли фразы и составляли аббревиатуры. Но если ответ нашел Виктор, найдете и вы. Вы принимаете мое предложение?

Разумовский некоторое время молчал, задумчиво покручивая ус.

— Даже если вы откажетесь, я не обижусь, — сказала старуха. — Но будет жаль, если сокровища попадут в грязные руки Ведь это нужно не мне и не вам. Это может принести пользу тем, кто в ней нуждается.

— Я попытаюсь, — сказал иерей. — Ничем подобным я не занимался и, признаться, не уверен, что у меня что-нибудь получится.

— Мы попытаемся, — поспешно сказал я. — По крайней мы попытаемся. Пойдем, батюшка, — поторопил я его, опасаясь, иерей передумает. — Дарья Михайловна устала, ей нужно отдохнуть. Я правильно понял, Дарья Михайловна?

— Правильно, — подтвердила старуха, и на ее лице впервые появилось какое-то подобие улыбки. — Устала. Заходите еще, батюшка. Я целыми днями дома и все, чем могу помочь, — связи, деньги…

— Пока нет необходимости. Мы еще должны поговорить с друзьями вашего сына, с его коллегами.

— Фирма еще работает, — сказала Дарья Михайловна. — Дела ведет коммерческий директор, школьный друг Виктора — Крутин Толя.

— Очень положительный молодой человек. Запишите адрес офиса.

Завтра мы зайдем к вам, — пообещал Разумовский, и мы вышли.

— Не слишком-то мне это по душе, — заметил иерей, когда сиделка закрыла за нами дверь. — Ты ведь понимаешь, что она просто завуалировала свое желание найти убийц ее сына? Милиция, не хочет отрабатывать это направление, кажущееся им бес- почвенным и нерезультативным, а она уверена в обратном. Но доля истины в ее доводах есть. Убийцей мог быть кто-то из его окружения. Во всяком случае, они знали, что Дарья Михайловна дома, и не постеснялись проникнуть в квартиру средь бела дня. Она просто не стала заострять на этом внимания, полагая, что это и так ясно. Да и к себе в машину убиенный не стал бы сажать незнакомого человека или тех, от кого можно ожидать неприятностей. И все же мне это не слишком нравится.

— Смотри на эти вещи проще, — отмахнулся я. — Ведь ты лично ничего с этого не получаешь, правильно? А эти деньги и впрямь могут быть жизненно важны не для одного десятка человек. Тебя назначили душеприказчиком, просто часть ее имущества

еще необходимо отыскать. Может быть, мы вообще не встретимся с убийцами этого коммерсанта. Как, вполне возможно, не найдем и сам тайник. Или найдем, но все, что там было, уже испортилось, истлело, не представляет ценности. За столько лет это вполне возможно.

— Ладно, поехали в фирму Дудченко, — решился иерей. — Посмотрим, есть ли у нас хоть один шанс осуществить эту авантюру.

Я сел в машину и, предусмотрительно достав бумажник, зажал его в кулаке.

Как оказалось позже, это было излишним позерством: за те двадцать минут, пока мы добирались до офиса Дудченко, инспектора а ГИБДД останавливали нас всего три раза. Причем один раз нас отпустили, едва заметив рясу Разумовского, что убедило меня в лживости утверждений прессы об «окончательном падении нравов работников с больших дорог». Еще бы, ведь я лично видел инспектора, который, прекрасно зная о том, что «нет машины, у которой не было бы хоть одного недостатка», не стал демонстрировать свои познания владельцу старой «пятерки».

Офис фирмы «Светоч» занимал весь первый этаж красивого, вызывающего ностальгию по талантливым архитекторам прошлого, дома недалеко от станции метро «Выборгская». Один из дежуривших на входе охранников провел нас в просторную приемную и попросил подождать.

Ждать пришлось недолго — минут через пять из кабинета к нам вышла симпатичная, длинноногая девушка, чем-то очень похожая на Брук Шилдс, и, вручив нам с иереем по сто долларов, попросила расписаться в какой-то ведомости. Ошарашенный иерей молча расписался, а я искренне восхитился стилем работы фирмы, способной с порога вызвать у посетителей расположение и хорошее настроение. На повторную просьбу вызвать директора секретарша кивнула, скрылась в кабинете и через пару минут появилась вновь, вручив нам еще по сто долларов. Мне это понравилось, и, пока Разумовский расписывался в ведомости, я попросил вызвать директора еще два раза. Так же равнодушно кивнув, девушка исчезла за дверью. На этот раз ожидание несколько затянулось, но за долготерпение мы наконец удостоились возможности пройти в кабинет.

— Меньше чем на семьсот долларов не соглашайся, — шепнул я Разумовскому.

— В рублях тоже бери.

За массивным старомодным столом сидел светловолосый, хорошо одетый мужчина лет тридцати с небольшим, с волевым, мужественным лицом и ярко-синими глазами. Именно таких парней американские кинематографисты обожают снимать в вестернах и мелодрамах в качестве до отвращения положительных! героев. Имидж таких героев просто не предусматривает зубной боли, пятен соуса на галстуке и забытых дома ключей. Такие парни всегда изящно одеты, гладко выбриты, знают не меньше трех иностранных языков, имеют пару высших образований хорошо зарабатывают, да и вообще представляют собой картину образцово-показательного мужчины. В общем, это полная моя противоположность.

— Я коммерческий директор фирмы «Светоч» Крутин Анатолий Владимирович, — приятным баритоном представился «положительный герой». — К сожалению, должен сообщить вам, что в данный момент наш благотворительный фонд исчерпан. Приходите через месяц.

— Это недоразумение, — поспешно заметил Разумовский. — Мм пришли совсем по другому поводу Дарья Михайловна…

— Так вы от Дарьи Михайловны? — радостно заулыбался «Положительный герой». — Конечно-конечно, для вас мы всегда найдем резервы. Если сумма будет разумна, то…

— Нам не нужны деньги, — запротестовал иерей. — Мы по поводу о гибели Виктора Дудченко.

— Вити? — удивился Крутин. — Но что может по этому поводу интересовать священнослужителя? Среди его бумаг я не нашел никаких документов, связанных с церковью. Он вам что нибудь обещал?

— Мы выясняем некоторые факты, связанные с его смертью, — ответил иерей и, с трудом отобрав у меня пожертвованные доллары, положил их на стол.

— Священники?! — изумился Крутин. — Ни о чем подобном я и не слышал. Впрочем, если Дарья Михайловна решила обратиться за помощью к вам, то я постараюсь помочь вам всем, чем смогу Только, с вашего позволения, я сначала позвоню Дарье Михайловне. Поймите меня правильно, я не могу доверять столь конфиденциальную информацию без рекомендации. Одну минуту. Он набрал телефонный номер и, получив от Дарьи Михайловны подтверждение наших личностей и полномочий, благосклонно кивнул:

— Теперь я могу ответить на любые ваши вопросы.

— Кто убил Дудченко? — быстро спросил я.

С лица Крутина сползло выражение ленивого высокомерия.

Он несколько раз молча открыл и закрыл рот, но, как и подобает образцово-положительному герою, быстро взял себя в руки и уже через пять минут я получил ответ:

— Не… Не знаю. Как я могу знать?

— А говорите, что готовы ответить на любые наши вопросы, — пожурил я. — Батюшка, деньги со стола забери. Тебе их из Благотворительного фонда выдали, и ты за них уже расписался.

А от вас, Анатолий Владимирович, мы хотели узнать возможны мотивы убийства Дудченко. Вы ведь знали его давно?

— Со школы, — подтвердил Крутин. — Но если б мы знали мотивы, то вполне могли бы предположить и примерное направление поиска убийцы. Неужели вы полагаете, что мы станем замалчивать какие-то факты, которые могли бы способствовать поимке убийцы нашего друга?

— Мы?.. — уточнил я.

— Ну, мы все, — обвел вокруг себя рукой Крутин. — Сотрудники, коллеги.

— А особенно мы с тобой, не правда ли, Толя? — услышал я за спиной чей-то голос и обернулся.

На пороге стоял еще один готовый персонаж для «фабрики грез» — широкоплечий, черноволосый, с правильными, слови вымеренными чертами лица и ленивым прищуром серых, холодных глаз. Добротный под цвет глаз костюм чуть заметно бугрился у левого предплечья, скорее сообщая, чем скрывая наличие оружия. Будь моя фамилия не Куницын, а Спилберг, я уже подписывал бы с ним контракт на исполнение роли «искателя приключений» или «шерифа в маленьком техасском городке».

— Это поверенные Дарьи Михайловны, — пояснил «искатель приключений» «положительный герой». — По поводу Виктор Дарья Михайловна решила заняться самостоятельным расследованием.

— И правильно сделала, — кивнул «искатель приключений устраиваясь на широком подоконнике и демонстративно игнорируя удобные кресла. — Она старуха боевая, умная и не люб пускать дело на самотек или доверять его тем… кому не доверяет А нам с тобой, Толя, она не доверяет. Я бы на ее месте тоже не доверял, — добавил он, прикуривая сигарету с золотым колечком на ободке. — Если не сказать более…

— Павел Белов, начальник нашей службы безопасности, быстро перебил его Крутин.

— Профессионал высочайшей квалификации, но очень любит цинично и не к месту пошутить. То, что для него привычно и даже кажется смешным, у нормальны; людей вызывает оскомину и судороги.

— Так и скажи: грубый солдатский юмор, — кивнул Белов.

— Только какие уж тут шутки? Я уже не раз втолковывал тебе: мы с тобой в этом деле — главные подозреваемые. И наше с тобой счастье, что убийство теперь не вызывает такого ажиотажа, как лет десять назад. В то время с нас бы уже по семь шкур спустили.

Крутин закашлялся и укоризненно посмотрел на Белова. Тот невозмутимо пускал колечки дыма в открытую форточку. Мне показалось, что ему доставляет искреннее удовольствие поддевать. коммерческого директора. «Большим, дружным коллективом здесь явно не пахло. Хотя у меня уже были примеры того, как смерть одного влекла за собой разлад во всем коллективе. Нервозность, подозрительность, взаимные упреки и обвинения — это отнюдь не объединяет. Видимо, ядро руководства держалось. только на умении Дудченко сплачивать и объединять людей, и как только его не стало… Да, это интересное направление. Может быть, и впрямь причину следовало искать не в мифических сокровищах, а в делах куда более банальных и материальных

Какие изменения пришлось вносить в организацию фирмы, и ее деятельность и планы после смерти Дудченко? — спросил я.

— Да никаких особенно, — пожал плечами Крутин. — Поставки не изменились, направление работы и основной состав фирмы тоже. Конечно, незаконченность уголовного дела и то, что убийцы Виктора все еще гуляют на свободе, не самым лучшим образом отразились на работе компании, но особых изменений…

— Да, если не считать того, что ты встал во главе компании, — напомнил со своего места Белов.

— А я стал твоим заместителем. Если не считать того, что сорвалось несколько крупных сделок, которые Виктор организовал только благодаря своим связям.

— Если не считать того, что дальнейшее планирование работы фирмы теперь претерпело значительные изменения.

— Это все — естественные события, которые влечет за собой смерть главы компании, — сказал Крутин. — А насчет того, что я стал директором… Ты предложил бы оставить компанию без руководства? Или предпочел бы сам занять место руководителя?

— Естественные события, — усмехнулся Белов. — Куда уж «естественней». А я неплохо чувствую себя и на месте начальника службы безопасности. В этом, по крайней мере, я хорошо разбираюсь. И не рвусь в те области, в которых у меня нет ни таланта, ни опыта.

— Последние слова он произнес с явным подтекстом, в упор глядя на покрасневшего от злости Крутина.

— Значит, гибель директора не повлекла за собой кардинальны изменений в направлении работы? — уточнил я. — И понесенные в связи с его смертью убытки не столь уж губительны для компании?

— Нет, компания вполне может существовать и дальше, — заверил Крутин.

— Еще как губительны, — возразил Белов. — Я думаю, что через полгода, от силы год, мы будем вынуждены объявить себя банкротами.

— Почему? — спросил я.

— Он имеет в виду мою неспособность к руководству компанией, — холодно пояснил Крутин. — Не обращайте внимания, мы с Павлом давно пикируемся. Раньше его осаживал Виктор, а теперь он дал себе волю, не задумываясь о последствиях своей бравады. Свою неприязнь ты можешь демонстрировать лично мне, — повернулся он к Белову, — но перед посторонними это делать совсем не обязательно. Лучше для компании или для себя ты этим не сделаешь. Они занимаются расследованием смерти Дудченко, а не нашими с тобой взаимоотношениями. Благодаря тебе у них сложится… если уже не сложилось, весьма «хорошее» мнение о нас с тобой. Ты в пылу своего позерства не заметил, что направляешь ход их поиска в нашу сторону?

— Пусть проверяют, — отмахнулся Белов. — Они так и та заинтересовались бы нашими кандидатурами. Я просто избавил их от лишней работы. Они ведут свое следствие, милиция — свое мы — свое. Вопрос в том, с чьей стороны поиск будет успешным а не в том, кто и что подумает. Мне наплевать, кто и что подумает. Это волнует тебя. А меня волнует убийца Виктора. Чем больше сил брошено на раскрытие, тем лучше. А то, что я сказал говорит скорее в твою пользу. И тебе и мне было куда выгоднее что бы Виктор был жив. Это был замечательный бизнесмен, умниц., с невероятной интуицией и работоспособностью. При его мышлении компанией мы получали хорошие деньги, а теперь… Ему даже удалось договориться о предоставлении нам долгосрочных кредитов. И это только благодаря его личным связям. Наши' то знакомые по бизнесу в Германии. Они даже хотели вложить свои деньги в наше дело. Как бы мы могли развернуться, а? Ох, если б не его смерть, наладили бы еще одно предприятие, совместное. Такие дела можно было бы проворачивать! А теперь… Боюсь, что теперь дела постепенно опустятся до уровня городской канализации и ниже. Сейчас в городе идет жесточайшая, Конкуренция, и, чтобы выжить, нужно обладать талантом и связями Виктора. А теперь, когда мы лишились всего этого, то превратились в одну из многочисленных «шарашкиных контор»…

— Ну, это мы еще посмотрим, — обиделся Крутин. — Все же я успел кое-чему у него научиться, познакомился с некоторыми нужными людьми…

Белов в ответ только досадливо поморщился,

— Стало быть, вы считаете, что причиной его гибели была не коммерческая деятельность? — спросил я.

— Я не могу утверждать того, что не знаю, — резонно заметил Крутин.

— Вам все равно предстоит это дело проверять. Я — человек заинтересованный и с точки зрения следствия просто обязан утверждать подобные вещи. Но это действительно так. Я практик может быть, даже циник, но в данном случае я уверен, что его смерть не связана с какими-то коммерческими проблемами.

— А проблемы с бандитами? Размолвок с «крышей» не было?

Слышали о Баранове? Это «авторитет» «новозеландской» группировки, — сказал Белов. — Последнее время она занимает лидирующее положение на криминальном «рынке».

— Да слышал, — кивнул я. — Его «аборигены» контролируют нисколько авторынков, сеть ларьков, бензозаправочных станций, и еще кое-что по мелочи. Насколько мне известно, он предпочитает больше времени уделять крупномасштабным мероприятиям, чем вышибанием «долгов» и «наездам».

Да, экономические аферы — это его страсть, — подтвердил Белов. — Он один из немногих «авторитетов», которые относятся к коммерсантам не как к «барыгам» и «торгашам», а как к людям, которые зарабатывают деньги своей головой. Поэтому многие коммерсанты предпочитают иметь дело именно с ним. За все время его деятельности ни один коммерсант, находящийся под его «охраной», не накапал на него в милицию. У него были очень хорошие отношения с Дудченко. Почти дружеские. А это много значило.

— А каковы ваши предположения по поводу смерти Дудченко? — спросил я Крутина.

— Деньги, — уверенно ответил он. — Что же еще? Может быть, конкуренты, а может быть, какие-то личные неприязненные отношения.

— И много у него было врагов?

— У какого крупного коммерсанта их нет? Как тараканов… Кроме того, он был страшным бабником, и так уж получалось, что у большинства его девиц были достаточно влиятельные и состоятельные ухажеры. Он же знакомился с ними на презентациях, банкетах, на отдыхе и на деловых встречах. А так как мужик он был видный и интересный, то и уводить девушек от их кавалеров труда для него не составляло… Много чего было. Это огромное непаханое поле для работы. Если б у меня было хотя бы направление поиска, я бы давно конкретизировал работу атак… Приходится проверять все подряд и действовать методом «отсева».

— Вы же разговаривали с Дарьей Михайловной, — заметил Белов. — Она была полностью в курсе дел своего сына, и даже! можно сказать, что она была единственным человеком, которому он доверял все свои даже самые сокровенные тайны. Ну, разве что кроме «дел сердечных». Но ведь и она понятия не имеет, что могло послужить причиной его гибели. Согласитесь, не можем же мы все втроем лицемерить. Тем более нанимать сыщиков для расследования и вредить им. Это не имеет смысла. А ведь она наняла вас, мы проводим следствие своими силами. Догадок пока нет. Нужно искать.

— А что вы думаете по поводу увлечения Виктором этой семейной легендой о сокровищах?

— Блажь, — решительно отверг Белов. — Это я вам точно говорю. Видел я эту фотографию. Слышал легенду. Читал надпись.

— Одно время, под влиянием энтузиазма Виктора, и я заразился этой глупостью. Недели три потратил на работу с этой надписью.

— И так ее крутил, и этак… И вариации старинных шифров использовал, и количество букв в словах просчитывал, и тайный смысл искал, и… Да чего только не делал! И теперь с уверенностью могу сказать — ерунда все это.

Вы тоже так считаете? — спросил я Крутина.

— Скорее всего сказка, — впервые согласился он с Беловым. — в детстве меня тоже увлекала эта идея. Но то — в детстве. Мальчишки всегда клады разыскивают. А как ума поднаберутся, так все на свои места становится. Нет, уж за что его и убили, так точно не за это. Если б он и нашел клад, то прежде всего нам бы сказал. Сколько мы этим в детстве бредили… Неужели сдержался бы и не похвастался? Нет, не верю.

— Ладно, пойду я, — соскочил с подоконника Белов.

— Дел у меня много и на сказки время тратить жалко. Коль возникнут какие вопросы — приходите в любое время. А если найдете что-то. Я вас очень прошу, поставьте меня в известность. Хорошо?

Если найдем, — кивнул я. — Скажите, а не могли бы вы…

И замолчал, пристально глядя на Белова. Положив руку на подоконник, он стоял в небрежно-продуманной позе идеализированного киногероя. Заметив мое нескромное внимание, несколько удивленно поднял левую бровь. Разумовский подтолкнул меня локтем, но я не обратил на это внимания.

— Отойдите от окна, — попросил я Белова.

Белов недоуменно посмотрел на меня, перевел взгляд на иерея, пожал плечами и отошел к столу, где вновь принял позу «естественно вписывающегося в интерьер человека».

— Вы что-то хотели спросить, — напомнил мне Крутин.

— Что? — очнулся я. — Спросить? Да, спросить… Вы не могли бы сделать мне ксерокопию этой фотографии?

И протянул Белову фото с изображением Игонина.

— Хорошо, я пришлю секретаршу с ксерокопией, — пообещал онl, а что вас так заинтересовало в окне?

— Я просто задумался, — соврал я. — Со мной такое бывает.

— Понятно, — кивнул Белов. — Ко мне вопросы еще есть? Тогда всего доброго.

Он вышел, а я опять замолчал, разглядывая подоконник.

— Чем еще могу быть полезен? — напомнил о себе Крутин.

— Простите, — я окончательно вернулся в реальность и сообщил: — Пожалуй, я узнал все, что нужно. Пока — все.

Все та же симпатичная, длинноногая секретарша вошла в кабинет и передала мне фотографию вместе с ее ксерокопией. Я убрал их во внутренний карман пиджака и поднялся.

— Благодарю вас, Анатолий Владимирович, — сказал я. — Надеюсь, мы еще увидимся. Всего доброго.

— Если смогу еще чем-нибудь помочь, заходите, — сказал директор.

Мы простились и вышли. На улице Разумовский укоризненно поинтересовался:

— И зачем ты отдавал им в руки эту фотографию? А если преступник — один из них? Ты можешь быть уверен, что это не так? Ведь хотел кто-то похитить эту фотографию? Даже не побоялись залезть в квартиру в присутствии Дарьи Михайловны.

— Это уже не имеет смысла, — заявил я. — К тому же они видели эту фотографию десятки раз.

— Насколько я понимаю, у тебя появились какие-то догадки? — спросил иерей. — Иначе с чего бы это ты вдруг уставился на Белова, как баран на новые ворота?

— Догадки, они и есть догадки. Проверить нужно, а потом решать, как их использовать. Вот что, батюшка, — решился я, — ' чтобы время не терять, давай-ка разделим работу на части. Ты поедешь в отдел, на территории которого произошло убийство, и узнаешь все, что можно узнать, про обстоятельства смерти Дудченко. А я загляну к одному знакомому архивариусу.

— Что ты у него забыл? При чем здесь архивы?

— Хочу кое-что узнать об архитектуре, — пояснил я. — Есть одна идея. Но об этом потом.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул иерей. — Загадки загадывать — это мы мастера. Вот если б и отгадывали так же ловко. Где встретимся?

— У меня дома. Часа через три.

Савелий Варфоломеевич Батюшкин жил неподалеку от станции метро «Рыбацкое». Телефона у него не было, и я изрядно рисковал, добираясь на другой конец города без предварительного уведомления о своем визите. Но, на мое счастье, архитектор оказался дома.

— Что-то ты совсем позабыл про меня, старика, Николай, — Пожурил он меня. — Больше года не появлялся.

— Так уехал я из города, Савелий Варфоломеевич, — попытался оправдаться я. — Людно здесь стало, суетно.

— Всегда людно было, насколько я помню, однако город ты любил.

— Я и сейчас его люблю. А «людно» не оттого, что людей много, А от того, что злые стали да раздражительные. Когда народ добрый и веселый, то и дюжине человек в одной комнате не тесно, а вот если озлобится и одичает, вот тогда и в огромном городе не ужиться. Сейчас слишком заметно стало, что свыше пяти миллионов здесь проживает.

— Ну, на Руси еще и не такое было, — отмахнулся Батюшкин, ставя на плитку закопченный чайник. — Это вы, молодые, избаловались. Если б знали, как на Руси по-настоящему туго приходилось, на нынешние-то проблемы и внимания не обращали Уж если кому и жаловаться, так это мне, старику. Но ведь не плачусь, и не лезу на баррикады, хотя до нитки обворовали и предали. Уверен, будет на Руси жизнь, достойная нашего народа скоро будет.

— Да вы никак в гадатели подались? — рассмеялся я. — Что это вас вдруг к предсказаниям потянуло?

— Это не гадание, — обиделся Батюшкин. — Хороший ты парень, Коля, только до чего вредный бываешь, сил нет. Ты сперва человека выслушай, а уж потом под сомнения ставь… Я, когда еще архитектурой занимался, подметил одну странную деталь. Дома одной серии, одной прочности и на одной почве стоящие, ведут себя совершенно по-разному. Один вроде должен лет пятьдесят простоять, ан нет — дает трещину уже через три года, а другой, который по всем признак; и до тридцати лет не должен был протянуть, в три-четыре раза больше этого срока выдерживает. Я долго искал причину. Во многих случаях строители виноваты, инженеры, конструкторы, но огромная часть этих «браков» лежит не на их совести. Все было хорошо задумано и исполнено, но не хочет здание стоять на этом месте — хоть ты тресни! и… трескается. И я заинтересовался такой наукой, как инженерная биолокация. Интереснейшая, глубинная и огромная наука! Помнишь, в старину церкви не где попало строили, а специальное место для этого выбирали. Искали такие места люди опытные, знающие, специально обученные. Да и тебе самому наверняка приходилось встречаться с некоторыми особенностями энергоактивных зон: один дом и за три года самой простенькой кражи не претерпит, а в другом как эпидемия преступности лютует, словно и не дом это вовсе, а общежитие для уголовников и маньяков. Было такое?

— Было, — не стал скрывать я. — Да и на дорогах такое есть, Ровная, хорошая дорога, а на этом участке одна за другой аварии происходят. Много подобных случаев помню.

— Вот это и есть энергоактивные зоны. Их-то я и изучаю. Точнее, пытаюсь изучать. Потому как это далеко не единственный аспект, влияющий на подобные события. Крысы бегут с корабля, который ожидает несчастье, — как они это узнают? Каким чувством? Какой «датчик» у них в мозгу работает? Високосный год тоже сам по себе не страшен, разве что 29 февраля, а вот год, следующий за ним, может быть опасен. Потому как високосный год — это как бы накопитель энергии, ее «пробудитель». Но сюда много разных аспектов входит. Это и солнечная активность, и влияние других планет, и движение Земли. Вот тебе, Фоме неверующему, хотя бы такой пример: в ночь на Крещение кислотность водных структур не меняется как минимум в течение двух часов.

— Вот это да! — «восхитился» я, прихлебывая чай. — Ни фига себе!.. Ну и что?

— Неуч! — вскипел старик. — Энергетически активные зоны потому и активны, что без конца вибрируют, расширяются, сужаются, перемешиваются. Можно установить даже некоторую Закономерность — пик активности приходится на время с семи вечера до двенадцати часов ночи. В это время меняется кислотность водной структуры, находящейся в пределах зоны. А на Крещение она не меняется! Эти зоны влияют не только на неодушевленные предметы, но и оказывают активное действие на человека — все же мы с тобой, батенька, почти на восемьдесят процентов из воды состоим. И есть у меня некоторые «наброски» по этому поводу. Подозреваю, что некоторые люди способны быть «накопителями» этой энергии, ее «генераторами». Ну-ка, подумай сам, что это значит?

Я подумал. Потом еще подумал. Потом напрягся и подумал так, что появилась мысль.

— Колдуны, что ли, рождаются? Маги-экстрасенсы?

— Тьфу! — сплюнул от негодования старик. — Тьфу! Тьфу! Ты хоть. раз слышал такие слова: образованность, интеллект, мышление?

— Нет, я вне зоны энергоактивности родился, — скромно потупился я.

— При чем здесь колдуны? Колдуны — дело десятое. Это результат воздействия негативной энергии. А кто сказал, что энергия может быть только негативной? А пророки? А гении? — он сорвался с места, сбегал в соседнюю комнату и притащил оттуда старую, потемневшую от времени икону. — Вот, смотри — «Рождение Христа». Видишь, ясли, горшки, одним словом, хлев, но где он находится? Пещера. На небе изображена звезда, из которой падает через центр этой пещеры луч. А?! Ну, что теперь скажешь?

Я предпочел сделать «значительное» лицо, чтобы не обижать старика.

— Откуда во всех сильных личностях столько энергии, то отрицательной, то положительной? Они ведь, как генераторы, аккумулировали свою энергию, заряжая ею всех, к кому обращались… Конечно, дело не только в энергоактивных зонах, но и во множестве других факторов. Я только-только узнаю о науке, Изучающей аномальные явления в подземных пещерах. Слышал истории о пещерах, в которых людей без всякой причины охватывает панический страх? О пещерах, в которых слышится пение органа? А пирамиды? Это же искусственные накопители; энергии! Причем разнообразной. В помещениях одних пирамид чувствуешь себя невероятно легко и без труда решаешь самые сложные задачи, в других же накапливаешь поистине боевую энергию, удесятеряющую физические силы. А вирусы, рождающиеся в подобных пещерах-«накопителях»? А практическое применение этой науки? Помимо возможностей предсказывать землетрясения, наводнения, тайфуны и ураганы можно и «блокировать» их возникновение!

— Ну уж так и блокировать, — засомневался я.

— Но ведь уже существует металлизированная ткань «Восход», которая вполне может быть использована в строительстве для экранирования. Есть уже первые, хотя и довольно примитивные устройства, которые можно устанавливать под зданиями, находящимися на опасных участках земли, чтобы нейтрализовать вредные излучения, идущие из зон энергоактивности. И я уверен в существовании «живых нейтрализаторов» — людей, вбирающих в себя эту энергию и использующих ее по своему усмотрению. А какие возможности подарит все это медицине?! А нефтяной отрасли? А авиации? Это же нужно изучать!

— Я счастлив, — уныло отозвался я. — Мне бы вашу уверенность. Все во что-то верят. Священники — в Бога, ученые — в возможности науки, богатей — во власть денег, политики — в свою вседозволенность. А я… Не будем о грустном.

Я положил перед Батюшкиным ксерокопию фотографии Кирилла Игонина.

— Что это? — заинтересовался Батюшкин, дотрагиваясь до лежащих на холодильнике очков. — Фотография? Старинная… Зачем ты мне это показываешь? Я ничего не смыслю в фотографиях и понятия не имею, кто этот человек.

— Меня интересует не человек, а здание за его спиной, — сказал я. — Там видны какие-то барельефы. Вы можете установить., что это за дом?

Батюшкин поправил сползавшую резинку, которая заменяла ему дужки очков, и внимательно осмотрел фотографию.

— Да, — ответил он, — задний план виден достаточно хорошо. Барельефы просматриваются явственно, думаю, я смогу помочь

— Замечательно! — обрадовался я. — Тогда я оставлю вам эту ксерокопию и позвоню… — Когда вы сможете дать ответ?

— Да хоть сейчас, — неожиданно для меня сказал Батюшкин. — Мни дом мне хорошо знаком. Мне нравилась его архитектурная идея. Есть чему поучиться. Это недалеко от Большого театра. Сейчас я уточню по карте его номер, он вновь скрылся в комнате и через несколько минут вернулся уже с атласом, раскрытым на нужной странице.

— Вот, — отчеркнул он ногтем нужный мне дом. — Если верить карте, то его номер восемнадцатый. А фотографировали, стало быть, из дома под номером девятнадцать. Вот он. Могу еще чем ни будь быть полезен?

— Спасибо, Савелий Варфоломеевич, — поблагодарил я. — Вы невероятно облегчили мне задачу и сохранили кучу времени. А сейчас извините меня — я должен бежать. Дела…

— И опять пропадешь на год-два? А я только хотел рассказать тебе о влиянии энергоактивных зон на разные цивилизации, про теорию солнечной активности Чижевского, о новом биодатчике, формирующем не только земные, но и внеземные излучения… Может быть, все же задержишься на пяток-другой минут?

— Нет, спасибо большое, Савелий Варфоломеевич! — испугался я. — В следующий раз зайду. Сейчас у меня слишком много неотложных дел.

Понятно, — вздохнул старик. — Ну что ж, ты заходи, не забывай. Скучно мне здесь одному. А я с тобой с удовольствием поделюсь самыми последними разработками и догадками. Вобшем, ты заходи, хорошо?

— Хорошо, — сказал я и, простившись, вышел.

С Савелием Варфоломеевичем мы познакомились лет шесть назад, когда я расследовал ряд грабежей и убийств, совершенных его сыном. Батюшкин- младший был не просто подлецом, это была отъявленная сволочь, не гнушавшаяся ни изнасилованиями, ни

зверскими избиениями детей и стариков. Неоднократно он обворовывал и квартиру собственного отца. Правда, Савелий Варфоломеевич не подавал заявлений в милицию и никогда не рассказывал мне про эти случаи. Эти «эпизоды» трудовой деятельности Батюшкина- младшего стали мне известны от него самого. Я взял его на квартире его же друга, отбывавшего в тот момент срок за кражу. Нет, он пришел туда не в гости и уж совсем не для того, чтобы помочь женщине, оставшейся после ареста мужа с двумя малолетними детьми. У мерзавца просто оказался доступ к ключам от квартиры, да и распорядок дня осиротевшей семьи он знал неплохо… А вот отец его был человеком прекрасным. Как же это получилось? Ведь я точно знал, что воспитанию сына Батюшкин-старший уделял много сил и внимания, хоть и нелегко было поднимать его в одиночку после смерти жены. Разумовский сказал бы: «Неисповедимы пути Господни». Батюшкин-старший пытается найти утешение в свои «энергоактивных зонах» и «пещерах», повлиявших на становление характера его сына. А старина Фрейд… Я думаю, он и здесь выкрутился бы…

— Есть успехи? — спросил ожидавший моего возвращения Разумовский.

— Есть, — похвастался я. — Правда, пришлось выслушать лекцию о влиянии зон на человека. Только не тех, в которых сидят, а тех, в которых… находятся. Вкупе с солнечной активность и определенным расположением подземных пустот.

— Бывает, — сказал безжалостный Разумовский. — А меня опять оштрафовали.

— Бывает, — не остался в долгу безжалостный я. — А теперь готовь бумажник, мы снова трогаемся в путь.

— Куда?

— В дом, где была сделана эта фотография. Я думаю, что дело не в надписи. Когда там, в офисе, Белов встал у окна в своей «манерной» позе, она оказалась настолько схожа с той неестественной позой манекенов, в которой фотографы заставляли мучиться желающих получить снимок клиентов, что мне тут же пришла на ум фотография Игонина. А потом я увидел острый шпиль, на крыше здания напротив и подумал, что это очень хорошим способ дать примету места захоронения клада.

— Так просто? — удивился иерей. — Даже как-то подозрительно просто…

— Тем не менее никто до нас не додумался до этого. А может, и додумался. Но знать дом — это хорошо, а вот что дальше делать Это я и хочу выяснить на месте. Заодно и порасспросить, не происходило ли в последнее время чего-нибудь странного или необычного. Может, я и ошибаюсь… Поехали?

— Честно говоря, я предпочел бы пройтись пешком, — страдальчески сморщился иерей.

Терпи, — сделал я суровое лицо. — Со старателей на Клондайке драли по три шкуры за одежду, инструменты, еду, жилье и собачьи упряжки. Вот там была лихорадка, так лихорадка. А у нас озноб, а не лихорадка. И мы хоть знаем, за что страдаем. Иерей вздохнул и с покорностью истинного христианина направился к дверям. Я положил в кошелек еще несколько купюр на случай встречи со «старателями дорог» и последовал за ним.

— Вот эти барельефы! — победно оповестил я, указывая на фасад дома. — А вот и окна, возле которых запечатлел себя на память потомкам господин Игонин…

Остановив машину у тротуара, мы прошли сквозь грязный сквозной подъезд и оказались во внутреннем дворике. Уютный, тихий скверик, дарящий тень и прохладу огромными многолетними ивами и благоухающий рядами аккуратно подстриженных кустов. На двух замысловатых, явно сколоченных руками местных умельцев скамейках сидели чинными рядами востроглазые старушки. Нужную нам дверь мы отыскали без труда — это была единственная квартира во всем доме, имевшая отдельный вход в виде небольшой деревянной пристройки-тамбура, украшенного выцветшей на солнце табличкой: «Клуб ветеранов».

— Опоздали, — сказал я, подергав дверь. — Сторожа, насколько и понимаю, здесь нет… Кхм…А вот это уже интересно, — указал я на косяк двери. — Кто-то нас опередил… Видишь эти следы от фомки Явно свежие.

— Может быть, кто-то из администрации ключи забыл? — предположил Разумовский. — Или обыкновенный «домушник»?

— А вон старушки сидят. Эти-то точно все знают. У ни и спросим. Совсем не удивлюсь, если расскажут не только кт жил в этой квартире до революции, но и чем была знаменита двоюродная сестра его любимой тетки. Только расспрашивать тебе придется. Такие вот бабки «легенды» разваливают не хуже заправских контрразведчиков. Посмотрим, не забыл ли ты еще азы получения информации…

«Азы» Разумовский не забыл. Вскоре мы узнали, что «Клуб ветеранов» организован здесь более десяти лет назад, а до этого здесь была библиотека, а до этого частная квартира, а до этого коммунальная квартира, а до этого здесь располагался архив конюшен, а до этого…

— Что это за следы на дверях? — спросил иерей. — Или залезть пытались?

— Пытались, батюшка, пытались, — в один голос заверили старухи. — И даже залезли. Все переворошили, обои так попортили, словно кот когтями рвал, паркет покорежили, но ничего не взяли. Видать, спугнули супостата. Ни бумажки не пропало.

— Когда это было?

— С одиннадцатого на двенадцатое, — так же хором ответили старушки. — Аккурат в ночь. Участковый приходил, из отделения приезжали, да только все едино — нет. Где ж теперь этого супостата найти?

— А десятого днем был убит Дудченко, — шепотом напомнил я иерею. — Есть над чем подумать.

— Что ж сторожа-то нет? — спросил Разумовский. — Ночью никто не охраняет?

— Где ж деньги брать на сторожа? — ответил хор голосов. — Да и нечего оттуда тащить. Все богатство — цветы в горшках да занавески на окнах. Бывает, в сейфе несколько десяток останется, да кто ж на них покусится?

— Понятно, — протянул Разумовский. — А вы случайно не знаете, что здесь до революции было? Жил кто-нибудь?

— Нет, жить не жили, а вот ателье было, — заверили старухи. — Шляпами дамскими торговали. Рассказывали, уж больно хорош магазин был. Знатные дамы посещали. Таких шляп нынче не делают. Да сейчас вообще шляп не носят. А вот раньше…

— Шляпная мастерская, — пробормотал я. — Батюшка, я ошибаюсь, или у подруги нашего купца была шляпная мастерская?

— Шляпный салон, — подтвердил иерей. — Неужели наткнулись на «хвостик»? Значит, его все же из-за клада?

— Не торопись, — предостерег его я. — Хоть я и мечтаю о сундуке, набитом золотыми монетами, но, как оперативник, с трудом представляю себе версию, что человека убили из-за одной только легенды, да еще неподтвержденной. Это все-таки вызывает сомнения.

— Спасибо вам за помощь, — сказал иерей старухам. — Всего нам доброго.

Старухи все так же хором попрощались с нами, и мы вернулись к машине. Расплатившись с поджидавшим нас инспектором ГИБДД за стоянку в неположенном месте, мы сели в машину и задумались.

— Что теперь? — спросил Разумовский. — Информацию мы избрали, а вот как ее реализовать?

— В отделении милиции тебе что-нибудь интересное сообщили?

— Не больше того, что Дарья Михайловна рассказала. Свидетелей нет. Выстрелов никто не слышал. Подозрений нет. А нет подозрений — нет направления поиска. Все эти оперативно-поисковые мероприятия, которые проводятся согласно распоряжению «умного» начальства, — гроша ломаного не стоят. Правда, есть подозрения, что Дудченко мог знать своего убийцу. Стреляли-то не через стекло, не с улицы. Кто-то сидел радом с ним. И, судя по всему, Дудченко не слишком беспокоился на его счет. Хотя кто же мог предположить, что средь бела дня, в центре города… Но не думаю, что это был случайный попутчик. Не станет же бизнесмен «извозом» заниматься. И похоже, что пистолет был с глушителем. Но оружие рядом с телом не бросили. И глушителя нет. Ты же знаешь — настоящий, качественный глушитель достать крайне непросто, а самодельные выходят из строя после первого же выстрела. Вот и думай что хочешь. То ли профессионал, то ли дилетант. И за первую версию, и за вторую — равное количество аргументов. Что будем делать? С администрацией клуба ветеранов встречаться? Но я не думаю, что там что-то было припрятано, иначе тот, кто залезал туда, давно бы нашел тайник.

— Это смотря как спрятать, — возразил я. — Если не на год другой, а на десятилетия, то можно не полениться такой тайник устроить, что и с металлоискателем не найдешь. Я полагаю, что есть смысл осмотреться в этом клубе. Не зря же преступник^ пытались эту фотографию выкрасть. А найти квартиру мало, нужно в ней еще тайник отыскать, значит, они его не нашли, но понадеялись, что фотография таит в себе еще одну подсказку. А таит ли?

Я достал из кармана фотографию и еще раз внимательно осмотрел.

— Если брать за версию, что надпись не несет в себе ключа к разгадке, то не похоже, чтоб и на самой фотографии была какая-то подсказка, — покачал я головой. — Не так уж много здесь изображено. Сам Игонин, напольная ваза, чубук, подоконник… Ребус, однако. Интересно, не может быть так, что название этой вазы или трубки имеет какой-то второй смысл или значение? Или их нужно под микроскопом разглядывать, надпись на них искать? Или клад в вазе? Да куда же такую громадину замуруешь? Разве что в подвал… Может, там есть потайные комнаты? Я слышал, что на одной из Красноармейских улиц недавно нашли комнату, полную вещей, припрятанных еще до революции. Какой-то офицер сложил их туда перед тем, как эмигрировать, но так и не вернулся. Рабочие ремонтировали что-то, снесли одну из перегородок и наткнулись на тайник. Может такое быть?

— Все может. Получается, что Дудченко убили из-за клада?

— Я бы не торопился с выводами, но… В конце концов, это такие же деньги, — пожал я плечами. — Золото, бриллианты — они во все времена золото, бриллианты. Знаешь, сколько у нас по стране каждый год таких кладов находят? В одном только Петербурге несколько групп кладоискателей зарегистрировано официально, а сколько «браконьеров»? Не зря же люди стараются. Значит, есть смысл. Нет, это дело не такое уж сказочное. Плохо другое. Если его убили из-за одной только возможности добыть этот клад — это какой же жадностью обладать нужно? Давай попытаемся на время отбросить версию клада и представим вероятность других причин. Что еще могло послужить причиной смерти Дудченко?

— Что угодно. Ты же знаешь: пока факты не получишь, можно предполагать самое невероятное, вплоть до вмешательства потусторонних сил. Нужны факты, тогда можно и версии отрабатывать… Что ты думаешь о Белове и Крутине?

— Позеры, — сказал я. — Это первое, что бросается в глаза. Имидж продуман до неестественности. Если б не это, Белов вполне мог вызывать симпатию. А Крутин, судя по всему, совсем не такой уж дрянной бизнесмен, каким его выставляет Белов. Определенно умный мужик, но довольно слабохарактерный. Не любят друг друга. Если не играют. А к играм и лицемерию склонны оба. Постоянно носить на себе какие-то нелепые личины — это требует навыков. Вот уж где Библия права: «Лучше быть, чем казаться».

— Видимо, придется нам на время углубиться в дебри бизнеса. Отработать версии о конкурентах и «крыше». Придется засесть за бумаги. Договора, сделки, кредиты, обязательства… Но сегодня, видать, уже не успеем.

— Ничего страшного, — сказал я. — Займемся завтра с утра, на ночь глядя вряд ли удастся еще что-либо успеть.

Но я ошибался — этот вечер принес нам еще одну встречу, предвидеть возможность которой мы просто не могли. Возле парадной моего дома нас уже дожидался, сверкающий полировкой и хромом, темно-зеленый «джип». Чуть в стороне, выдерживая почтительную дистанцию, красовались «Вольво-850» и «Сааб». При нашем приближении тонированные стекла машин как по команде опустились и в окнах зависли удивительные по своей необъятности и небритости физиономии. Не дрогнули лишь стекла «джипа».

— У тебя случайно нет с собой какого-нибудь противотанкового комплекса? — спросил я нахмурившегося иерея. — Что-нибудь типа «Малютки» или «Фагота»? Что-то мне подсказывает, что все это — по нашу душу. Наверное, тот парень, который к нам направляется…

К машине приближался удивительный по габаритам экземпляр. Если б Дарвин имел возможность лицезреть это чудо природы, он тут же отказался бы от своей первоначальной теории и выдвинул бы новую версию о происхождении человека, на это раз — от динозавров. Бедняга даже не имел возможности опустить руки вниз — мешали широчайшие мышцы спины. Он так и шел к нам с разведенными в стороны руками, словно хотел обнять капот машины. Приблизившись вплотную, с некоторым усилием согнулся пополам (видимо, пресс, вопреки законам физиологии, превратился у него в сплошной бронированный лист, сгибать который представляло некоторую сложность) и, наклонившись к окошку, пробасил:

— Вас, это… «папа» зовет…

— Это исключено, — опроверг я. — У нас с тобой разные папы. Или ты увлекаешься спиритизмом?

— Культуризмом? — удивился детина. — Ну, это… увлекаюсь…

— Спиритизмом, — поправил я. — Это часть эзотеризма.

Детина подумал так, что короткий ежик волос на его голове заходил ходуном.

— Вас «папа» зовет, — выдал он наконец результат своих размышлений.

— Понятно, — вздохнул я. — Пойду узнаю, что «папе» от нас надо. Ты подожди меня в машине, — сказал я иерею. — На всякий случай.

— «Папа» сказал… — начал было детина, но я отмахнулся:

— Если возникнет необходимость, еще раз сходишь. А пока и одного меня хватит.

— «Папа» сказал…

— Слушай, — рассердился я. — Он меня хочет видеть, понял? В этой машине я — «папа». А это — мой телохранитель! Габариты видишь?

Детина осмотрел фигуру Разумовского и остался удовлетворен. Такое положение дел он понимал. Меня проводили к «джипу» и даже открыли передо мной дверцу. Это внушало некоторые надежды.

— Ты — Куницын? — ткнул в мою сторону коротким пальцем сидевший за рулем широкоплечий крепыш в джинсовом костюме.

— А ты — Баранов! — догадался я, направив палец в сторону «авторитета».

— Эй, ты особо-то не наглей, — обиделся он. — Полегче…

— А ты из себя зека — недоумка не изображай, — не остался я в долгу. — У тебя, насколько я помню из дел — два высших образования?

— Нужны кому-то мои «образования», — отмахнулся он. — Здесь, как видишь, мои мозги куда дороже ценятся.

— Ага… «Не мы такие — жизнь такая»… Слышали…. Что ты от нас хочешь?

— Ты занимаешься убийством Дудченко?

— Белов обеспокоился доложить?

— Белов — нормальный мужик и к смерти Витьки отношения не имеет.

— А кто имеет?

— Это я и надеялся у тебя узнать, — сказал Баранов. — Нашли что-нибудь?

— Пока нет. Анализируем. Проверяем. Консультируемся. Если тебя обстоятельства его смерти интересуют, что ж сам проверкой не займешься? Отдал бы команду… наверняка у тебя есть ребята, посообразительней этих «мамонтов» из «Вольво».

— Так я и отдал, — сказал он. — Только они тоже еще… «анализируют». Денег вгрохано — жуть, а толку — на копейку. Хоть подозрения-то есть?

— Есть, — кивнул я. — При любом убийстве целая толпа подозреваемых наберется. Например, ты.

— Ты думай, что говоришь! — обиделся Баранов. — Сперва разузнай, что почем, а потом i подозревай хоть Папу Римского. Для меня Виктор — на вес золота был. Я, благодаря ему, такие операции проворачивал, что и сейчас вспомнить приятно. Вот и интересуюсь теперь, какая же сволочь против меня выступила.

— Интересно… Значит, ты считаешь, что убийство Дудченко| было направлено против тебя?

— Не обязательно… Но уж больно похоже на то. Естественно, все я тебе рассказывать не стану, но мы с ним такие «бабки»: делали!

— А у тебя самого подозрения на этот счет есть?

— Подозрения-то есть, да только толку от этого еще меньше, если б их вообще не было. К какой группировке я отношусь, знаешь? Так вот, все остальные для меня — подозреваемые… к-хм. Прямо как у тебя. Народ сейчас озлобился, жадный стал. Деньги в чужом кармане считать начали, а это во все времена одинаково кончалось. Россия — страна большая, но жадности и здесь тесно. В общем, так: если след ухватишь — свистни. Я тебе людей дам, технику, средства. Надо будет — и со связями помогу. И милиция, и общественность на ушах ходить будут. Главное, не оставляй это только за собой: верный путь на тот свет. Не хочется мне, чтоб ты с собой какую-нибудь информацию унес.

Я в долгу не останусь.

— Я тебе честно скажу: потребуется помощь — приду. А сдавать тебе я никого не буду. И ты знаешь, и я знаю, чем это заканчивается. И расскажи хоть в общих чертах, чем вы с Дудченко занимались?

— Но только между нами — сам понимаешь. Бывают фирмы, работающие относительно честно, а бывают «однодневки», созданные только для того, чтобы побольше зараз хапнуть и на этом успокоиться до тех пор, пока «бабки» не кончатся. И так без конца. Вот такие «времянки» мы отыскивали и наказывали. Подставлялись им, как лохи, ну а дальше уже дело Техники. Конечно, не только это. Много чего было. Но не подумай, что Виктор только этим и занимался. Преимущественно он был талантливым коммерсантом. Это было его, кровное. Талант у него к бизнесу был. Но кто ж от лишней копейки откажется? На ближайшее время мы никаких особых операций не планировали, гели тебя это интересует.

— Клубок все нарастает, — вздохнул я. — Начиналось все с одной версии, а теперь уже и не знаю, за что браться. Ладно, будем дальше «анализировать».

— Где меня найти, знаешь? Вот тебе номер моего сотового.

Он протянул мне визитную карточку, мы простились, и я вернулся к машине Разумовского.

— Что хотели? — спросил Разумовский. — Дружбы, любви и сотрудничества? Помощь, деньги, связи?

— Они самые, — подтвердил я. — Соратнички… Может, и нам с тобой коррумпироваться, а, батюшка? Все равно наши с тобой расследования незаконны, и с точки зрения «борцов с коррупцией», мы с тобой — преступники. К чему нам головная боль? Войдем в преступное сообщество и будем делать все, что левой пятке захочется… От всего откупят. Милиция будет нас арестовывать, л адвокаты выгораживать и откупать. Писатели и журналисты будут нас защищать, воспевать и идеализировать. У нас же сейчас только милицию охаивают, а бандитов едва ли не в зад целуют. Я тоже хочу, чтоб меня целовали. Ну, туда…

— Трепло, — отозвался Разумовский, провожая взглядом отъезжающие иномарки с бандитами.

— Не трепло, а реалист, — поправил я. — Ты станешь спорить, что бандитом сейчас быть куда выгоднее, чем милиционером? Да что выгоднее! Престижнее! Хочешь докажу?

Я высунулся из машины и помахал рукой проходившей мимо симпатичной девчонке лет девятнадцати, в коротенькой, «символичной» мини-юбке, и в каком-то подобии майки, обрезанной до самой… э-э… Очень обрезанной.

— Эй, красотка! — растягивая слова, загнусавил я. — Подь сюда! Хочешь с крутым «бригадиром» познакомиться? Я сегодня на вечер себе тетку ищу. В сауну сейчас поедем. Я сегодня при «бабках».

— Ну, я даже не знаю, — кокетливо опустила она глаза. — В обще-то я не взяла с собой купальник. Но если меня пропустят.

— Да шучу я так глупо, сестренка, — сменил я тон. — Не бандит я, а офицер угро. Просто я хотел с вами познакомиться. Вы уж простите меня за столь глупое начало знакомства, но мне очень хотелось привлечь ваше внимание. Если вы дадите мне хоть один шанс, я заглажу свою вину, честное слово.

— Козел! — презрительно бросила она через плечо.

— Да пошутил я, слышь, кукла! Это я так прикалываюсь. Ты че, шуток не понимаешь? Ладно, закончили дурить, садись в «тачку», сейчас в кабак поедем.

Девушка вновь остановилась, в нерешительности глядя на меня. Но тут не выдержал иерей.

— Это пошло, Коля, — укоризненно сказал он мне и извинился перед девушкой. — Вы простите нас. Мой друг глупо пошутил. Он не бандит, а бывший офицер угро. Просто…

— Два козла! — фыркнула она и пошла прочь, громко цокая каблуками.

— Ты, между прочим, сейчас выглядел куда похабнее, чем она, — заметил мне Разумовский.

— В отличие от нее я-то хоть «выглядел», — вздохнул я. — У меня это был приступ глупости, а у нее болезнь называется хронической продажностью. Проститутки хоть честную игру ведут, а эти? И это — не случайный эпизод. Знаешь, сколько я таких повидал? Как Эллочки-людоедки, на погремушки бросаются. То золото, которое «в грязи блестит», ищут. Кладоискательницы… Я иногда просто не верю в то, как мне повезло с Леной. Какое это счастье — быть радом с любимым человеком, видеть его глаза, знать, что тебя любят искренне и нежно. Любят до самозабвения, до самопожертвования. И иметь возможность отвечать тем же. Знать,

что тебя любят не за деньги, не за силу, не за власть, а потому, что ты — это ты.

— Такая любовь и есть настоящее золото, — сказал иерей. — так что мы с тобой богатые люди, Коля.

— Миллиардеры, — подтвердил я. Мы поднялись ко мне и квартиру, и едва открыли дверь, как в комнате обиженно заблажил телефон.

— Слушаю вас! — сорвал я трубку телефона.

— Свыше часа до вас дозваниваюсь, — услышал я голос Бело- liii. — Думал, что уже не судьба.

— А вы бы поменьше наши адреса бандитам раздавали, и не пришлось бы ждать так долго, — сказал я. — Это как-то слишком напоминает демонстрацию силы, а я очень не люблю, когда на меня давят.

— Я так и подумал, — признался Белов. — Но Баранова было не остановить. Ему обязательно хотелось принять личное участие. Я пытался объяснить ему, что это может быть неправильно истолковано, да и не солидно как-то. Но он после смерти Дудченко находится в состоянии холодного бешенства. Никаких доводов не слушает и считает, что если его личное вмешательство и не решит все проблемы, то по крайней мере значительно ускорит ход дела. Вы же знаете, как это бывает с людьми, нанимающими достаточно высокое положение. Но его можно понять, наверное, вы уже догадываетесь, какие убытки он понес из-за смерти Виктора.

— Да, но при чем здесь мы? Этим делом занимается милиция, этим делом занимается Баранов, этим делом занимаетесь вы. А повышенное внимание возникает именно к нашим скромным персонам. Мне это не нравится. Обычно это связано с какими-то дополнительными интересами и, как правило, плохо кончается.

— Хотите сказать, что наше внимание к вам не оправданно? — вкрадчиво осведомился Белов. — А я придерживаюсь иного мнения. Я же догадался, что вас заинтересовало там, в офисе… окно. Вы догадались, что здания на противоположной стороне служат ориентиром. Так?

— Предположим. Но вы же не верите в сказки про клады?

— Только когда они лишены оснований. А как только появляется реальная причина для убийства… Значит, эта фотография — не столь уж глупая шутка, как я думал вначале. Я искал «ключ» в надписи, а дело в самом изображении. Вы нашли этот дом?

— Полагаю, что и вы не сидите, сложа руки, — предположил я.

Белов рассмеялся.

— Ваша правда. Я приехал туда минут через десять после вашего отбытия. Совсем немного, и мы могли бы встретиться. Как полагаете, попытка взлома особых успехов не принесла?

— Иначе не было бы смысла лезть за фотографией к Дарье Михайловне.

— Я тоже так подумал. А давайте и мы туда залезем? Ночью? Я смогу открыть этот замок. Уже сегодня мне сделают для него отмычки. Мы сможем все осмотреть своими глазами.

— Зачем? Если там ничего не нашли те, кто был до нас, то и наши шансы невелики. Этим нужно заниматься всерьез. С техникой, с запасом времени и, желательно, взяв в помощь специалистов. К тому же, как я понимаю, ваша первостепенная задача — найти убийцу Дудченко, а клад… Клад — дело десятое.

— Вы хотите сказать, что отрицаете клад как мотив убийства? — недоверчиво спросил Белов. — А вы не думали, что, отыскав клад, можно найти и убийцу?

— Слишком невелик шанс. Но если вам угодно… Почему бы и нет? Хорошо, давайте встретимся завтра днем и обсудим эту возможность. Не знаю, как насчет «тайного проникновения», но осмотреть это помещение стоит. Думаю, вполне можно добиться на это разрешения администрации.

Белов некоторое время молчал, раздумывая, затем уточнил:

— Вы уверены, что у нас есть время? Что нас не опередят?

— А вы уверены, что там вообще что-то есть? Если тайник не нашли сразу, то значит его либо нет, либо он так хорошо замаскирован, что к его поиску нужно подходить со всей возможной тщательностью. До завтрашнего дня у нас время есть.

— Ну, если вы в этом уверены… Что ж… В таком случае — до завтра.

— Всего доброго, — сказал я и положил трубку. — Очень интересно… С чего это вдруг такая покорность и предупредительность?.. Придется нам с тобой ехать сегодня к клубу и ждать.

— Что это нам даст?

— Во-первых, мы можем быть уверены, что тайник не тронут. Несмотря на то, что я наговорил Белову, лично я в этом совсем не умерен. Несомненно, Белов сделал себе ксерокопию с фотографии. И если это он пытался проникнуть в клуб той ночью, то теперь он может искать в фотографии ключ к разгадке, уже сопоставляя виденное с изображенным на фото. А во-вторых, здесь что-то нечисто.

— Хороший аргумент, — усмехнулся Разумовский.

— Надежный аргумент. Этот звонок какой-то неестественный. Что-то затевается, и если мы откажемся принять в этом участие… то рискуем не принять в этом участия.

— Да, но тогда получается, что нас попросту зазывают туда. Но какой в этом смысл? — задумался Разумовский. — Зачем мы там нужны? Убивать смысла нет. Выводить из игры на ночь тоже нелогично.

— Если предположить, что Дудченко убили из-за клада, то тот, кто придет ночью к тайнику, и будет первым кандидатом на роль убийцы. Это ничего не доказывает с юридической точки зрения, по подозрения-то останутся, верно? И следствие может пойти по ложному пути, и чуть позже, с легкой руки Баранова, подозреваемый вообще может исчезнуть без следа. А со стороны это будет выглядеть как бегство из страха разоблачения. А «подозреваемого» задержим мы, люди незаинтересованные, «со стороны», что еще больше может убедить того же Баранова в его виновности. Не исключено, что для этого нас и «познакомили» с Барановым. Слушай, а ведь это мысль…

— Доля истины в этом есть, — согласился Разумовский. — Еще неизвестно, есть ли этот клад или нет, а вот гарантированное алиби настоящий преступник получит. Заманить человека туда не так уж и сложно. Но в этом случае получается, что Белов причастен к убийству?

— Похоже на то. Тем более что если Белов будет работать в те ном контакте с Барановым, то эта фирма сможет принести еще немалый доход. У Баранова есть неплохие связи и есть талант бизнесу. Хотя и «особого рода». Белов сможет стать полновластным хозяином фирмы, а это немалый капитал. Что же делать нам?

— Ехать туда все равно придется, — сказал иерей. — Это «обязательная» часть. А все остальное… Остальное нам придется pешать на месте.

— Обязательная часть? — переспросил я. — Обязательная часть? Интересно… Да, обязательная часть!

Разумовский с интересом посмотрел на меня:

— Появилась какая-то идея?

— Кажется, да, — подтвердил я и, схватив телефонную трубку, принялся накручивать диск. — Дарья Михайловна? Это вас Куницын беспокоит. Я недавно был у вас с отцом Владимиром, помните? Дарья Михайловна, вы не можете припомнить сейчас, когда Виктор должен был получить эти кредиты, иностранные кредиты? Когда?.. Понятно. И скажите мне вот что: у Виктора была еще одна квартира? Помимо той, в которой вы живете? А особняк? Понятно… Он коллекционировал что-нибудь дорогостоящее? И недвижимости за рубежом не было? А счета?.. Нет, я знаю, что есть счета фирмы, но меня интересуют его личные… Нет, к сожалению, сейчас я не могу сказать вам всего, но думаю, что у нас появился шанс. Да, завтра будем у вас. Обязательно. Всего доброго.

— Что ты делаешь? — возмутился иерей, когда я положил трубку. — Зачем ты пожилую женщину заставляешь нервничать да еще вводишь в заблуждение? А если мы ничего не узнаем? Шанс мизерный. Белов вполне мог позвонить нам без злого умысла. А Дарья Михайловна все же не двадцатилетняя девочка, чтоб ее так волновать.

— Другого выхода не было, — оправдывался я. — Мне нужно

было кое-что срочно узнать. Я тебе сейчас все расскажу, только дай мне сперва сделать еще один звонок.

Я достал визитку, врученную мне Барановым, и набрал номер его сотового телефона.

— Игорь Викторович? Куницын беспокоит. Да, срочное… Если еще хочешь получить убийцу Дудченко, срочно выезжай в «Клуб ветеранов» по адресу… Хотя нет, это будет слишком большой риск — и тебя, и твои машины знают слишком хорошо.

подъезжай к ДК имени Первой пятилетки, знаешь, где это? И захвати с собой на всякий случай пару крепких ребят вроде того «динозавра», что подходил к нам с «приглашением» от тебя. Нет, стрелять не придется, оружие оставьте. И никому не говори об этой поездке. У тебя есть человек, хорошо разбирающийся в замках?.. Да, именно для этого. Захвати его с собой. Я буду ждать у ДК через тридцать минут. Вот так, — повернулся и к Разумовскому. — Теперь и мы готовы. Надеюсь, что готовы…

— И зачем ты все это сделал? — хмуро спросил иерей. — Хочешь, чтоб там труп появился? Или плохо бандитов знаешь?

— Я это сделал для того, чтоб труп как раз не появился, — подчеркнул я. — А на милицию в данном варианте надеяться не приходится. Из-за одной особенности… Ты так и не понял, что происходит? Нас обвели вокруг пальца, как детишек, вознамерившихся поиграть в Тома Сойера и Геккельбери Финна. Поймали на сказку о кладе. Единственное, чего я сейчас страстно желаю, так это прибыть на место с некоторым запасом времени. Л для этого нам нужно очень и очень поторопиться. Поехали, я все объясню тебе по дороге…

—

* * *

Осторожно раздвинув занавески, я выглянул на улицу. Широкоплечая фигура сидевшего на скамейке в сквере Разумовского в тусклом свете желтых петербургских фонарей была видна отсюда просто отлично. Как и моя фигура. Точнее, не моя, но весьма похожая и одетая в мою кожаную куртку. Я удовлетворенно кивнул и, подойдя к стенному шкафу, постучал по его дверце костяшками пальцев.

— Не сопи так, тебя и на улице слышно.

— Жарко, — глухо отозвался голос запертого в шкафу «динозавра». — И дышать нечем.

— Потерпи, недолго осталось. Тихо! Идут…

Я скользнул за оконную штору и замер, боясь пошевелиться. Со стороны входной двери послышался тихий скрежет — кто-то возился с замком. Секундой позже дверь заскрипела, и тихий голос спросил:

— Есть здесь кто?

«Никого», — мысленно заверил я.

— Никого? — переспросил вслух Белов. — Проверим.

В щель между занавесками я увидел, как он достал спрятанную под курткой резиновую дубинку и на цыпочках обошел всю комнату, дергая ручки шкафов и заглядывая под столы. Я задержал дыхание, когда он остановился в двух шагах от меня. Выглянув в окно, Белов некоторое время рассматривал сидевшие на скамейке фигуры и повернулся, только когда от двери донес осторожный оклик:

— Вы здесь?

— Да, проходи, — сказал Белов вновь вошедшему и быстро, спрятал дубинку в рукав куртки. — Проходи, проходи, не бойся, Нет здесь никого.

— А где эти? — услышал я голос Крутина. — Поп и этот, второй

— Ты же видел их машину, — ответил Белов. — Вон они, н скамейке сидят, в скверике.

Крутин пересек комнату и выглянул в окно.

— Где?

— Да вон же, чуть левее, — указал Белов и, отступив на шаг, вытащил из рукава дубинку.

— Ага, вижу, — сказал Крутин. — А почему…

Дубинка взметнулась над его головой. В ту же секунду я, срывая шторы, бросился вперед и успел перехватить руку Белова уже в тот момент, когда она опускалась вниз. Это спасло Крутина от гарантированного пролома черепа. Дубинка скользнула чуть правее и обрушилась на плечо завизжавшего от боли директора.

— Ко мне! — заорал я, пытаясь удержать извивающегося, как уж, Белова. — Скорее!

Дверцы стенного шкафа с грохотом разлетелись, и красный от удушья и усердия «динозавр» с ходу врезался в беднягу Крутина, едва не довершив работу Белова.

— Не того! — заорал я, чувствуя, как преступник выскальзывает из моих рук. — Вот этого! Быстрее!

Белову удалось высвободить руки и схватить меня за горло.

В этот момент на нас обрушилась такая страшная тяжесть, что я едва не потерял сознание. С трудом выбравшись из-под навалившегося на Белова «динозавра», я отполз к стене и перевел дыхание.

— Держишь? — спросил я.

— Ну, так, — лаконично отозвался «динозавр».

— Только не придуши ненароком, — предостерег я и, откинув штору, помахал Разумовскому рукой.

Через пару минут иерей уже входил в комнату в сопровождении угрюмого Баранова и двух здоровенных, коротко остриженных парней.

— И что все это значит? — спросил Баранов, оглядывая «поле битвы». — Кто мне объяснит? М-м?..

Скорчившийся на полу Крутин тоненько заскулил и попытался свернуться в еще меньший комочек.

— Держу! — отрапортовал в наступившей тишине голос «динозавра». — Крепко!

— Я не тебя спрашиваю, — отмахнулся Баранов. — Кстати, подними его. Только нежно. Мне с ним поговорить необходимо. И так, что все это означает, Паша?

Белов угрюмо молчал. Я подошел и, распахнув на нем куртку, извлек из-за поясного ремня шестизарядный хромированный «Таурас».

— Вот из этой штуки и был застрелен Дудченко, — сообщил я. — И этот же пистолет должен был оказаться в руках мертвого Крутина.

— Сволочь! — простонал все еще лежащий на полу Крутин. — Подлец! Мерзавец!

— Ну, ты-то и сам не многим лучше, — огрызнулся Белов. — Это была его идея. Его…

— Врет! — взвизгнул Крутин и зашипел от боли в потревоженном плече. — Врет! Это все он! Его идея!

— Но вы же принимали активное участие, Анатолий Владимирович, — напомнил я. — И были отнюдь не против идеи Белона. Все то же самое вам мешала сделать трусость. Только трусость. Потому Белов и взял на себя роль организатора, а вы довольствовались ролью сообщника.

— Так они заодно? — удивился Баранов. — А какой в это смысл?

— Деньги, — ответил я. — «Люди гибнут за металл». Столетия бегут, а люди не меняются. Дело в том, что в скором времени Дудченко должен был получить денежный кредит из Гер мании.

— Да, я слышал об этом, — кивнул Баранов. — Западные инвесторы…

— Какие «западные инвесторы», Игорь Викторович? — по морщился я. — Это же один из самых распространенных способов в российском бизнесе: прятать деньги от нашей нестабильной и непредсказуемой жизни в надежных зарубежных банка Ты в статистику загляни: кто наши самые главные «инвесторы»? Германия и Швейцария. Бизнесмены вывозят туда деньги, а когда в них возникает необходимость или на несколько месяцев у нас в стране возникает долгожданное затишье и можно хоть как-то прогнозировать развитие бизнеса, эти деньги переправляются в Россию как «помощь от зарубежных партнеров». Дудченко не исключение. Я думал, что ты знаешь… Впрочем, не удивительно. О некоторых вещах не говорят даже жене, не то что друзьям- коллегам. Вот на эти деньги господа Белов и Крутин решили покуситься. Сумма там весьма немалая, вы сами говорили, что хотите расширить бизнес. Только обычное убийство могло повлечь за собой не самые приятные последствия. Не у каждого бизнесмена в друзьях числится «авторитет» преступного сообщества. Вот и пришлось воспользоваться семейной легендой о спрятанных сокровищах. Они знали, что Дудченко почти всеми секретами делится со своей матерью, и придумали новую трактовку старой легенде. Скорее всего, это была идея Белова, он выдвинул ее с дальним расчетом. Навел Дудченко на мысль, что ключ к тайне не в словах на обороте фотографии, а в ориентире за спиной его предка. Версия оригинальная, а с учетом того, что Дудченко принимал желаемое за действительное во всем, что касалось этой легенды, то и убеждать его было особо не надо. Он сообщил матери, что стоит на пороге разгадки тайны, на следующий день Белов сообщил ему адрес этого клуба и предложил съездить туда… Так это было, господин Белов?

Убийца угрюмо молчал. Я подождал немного и ответил сам:

— Так. А в машине он его застрелил. Вот и все. Просто, как бамбуковая трость. Для «закрепления» версии кто-то из них посетил Дарью Михайловну, зная, что старуха не встает с постели. Покопались несколько минут в комнате, расшвыривая вещи.

Продемонстрировали полное пренебрежение к деньгам и украшениям, намекая, что причина убийства носила иной характер, и убрались восвояси. Я думаю, если б их интересовала фотография, они не пожалели бы и старуху. Дарью Михайловну удалось убедить без особого труда. А для самых умных и дотошных господин Белов устроил инсценировку взлома в клубе. Ты, Игорь Викторович, правда, оказался менее доверчивым. Но Белов, на правах твоего старого знакомого, заверил тебя в интенсивности падения следствия, и ты на время успокоился. А в дальнейшем ожидала вторая часть этого спектакля, но наше появление поневоле скорректировало и даже несколько упростило первоначальный план. Господин Белов недвусмысленно навел меня на мысль об ориентировке на фото. Помните, Белов, вы встали у окна в той же позе, что и Игонин на фото? Я «клюнул». Удостоверившись, что мы съездили в это место, Белов подстраховался, сведя меня с тобой, Игорь Викторович, и отзвонился мне сам, заманивая сюда этой же ночью. Он понимал, что я поеду сюда в любом случае. Мы были его алиби и перед милицией, и перед тобой. Но это была ошибка. Игра стала слишком явной, грубой, поспешной… У вас, Белов, видимо, нервы сдали, и захотелось побыстрее миновать опасный участок плана. Мы должны были засвидетельствовать, что вы вошли в этот клуб порознь с Крутиным, а уж здесь… Я полагаю, что вы сказали бы, что застали господина Крутина за поиском тайника, потребовали от него объяснений, он выхватил пистолет, и вы были вынуждены ударить его палкой.

Я поднял валявшуюся на полу дубинку и взвесил на руке.

— Насколько я понимаю, внутри находится свинчатка? В том, что Крутин — преступник, убедило бы оружие, найденное возле его тела. Именно из этого пистолета был убит Дудченко. Вы ведь специально хранили этот пистолет, не так ли? Господин Крутин, вы были заранее обречены, еще до смерти Дудченко. Ну не стали бы с вами делиться — как вы этого не понимаете? А без вашего участия было бы трудновато. Дело не окончено, а следовательно, всегда есть шанс попасть под подозрение. Да и нелегко начальнику службы безопасности получить кредит. Это в компетенции директора. Много было и других, менее крупных, но важных моментов. Чтоб вас не заподозрили в сговоре, вы изображали людей, недолюбливающих друг друга. Так вам было легче «обелять друг друга. «Враг» врать не станет и выгораживать не будет. Белов защищал Крутина от Баранова, отводя подозрение, а Крутин «работал» с Дарьей Михайловной и дожидался получения вожделенного кредита. Он должен прийти на этой неделе…

— А как ты догадался о кредитах? — спросил Баранов. — Даже я не знал.

— Это старая оперативная привычка — считать чужие деньги, — пошутил я, — особенно расходы и доходы. Дудченко был неплохим коммерсантом и в деньгах недостатка не испытывал. Но жил так, как живет коммерсант весьма средней руки. А ведь львиную долю своего состояния он зарабатывал на «левых» сделках, которые прокручивал с тобой, Игорь Викторович. Ту долю, о которой не знала налоговая инспекция. Вот я и задался вопросом: а где же эти деньги? Замков-вилл-яхт-роковых страстей Дудченко не имел, все в меру… Где же скрытая часть айсберга? Разумеется, в надежном месте, — ответил я сам себе, вспоминая о любви «новых русских» к иностранным банкам. А оттуда уже и до кредита было недалеко. Так появился мотив, и натолкнул меня на эти размышления звонок Белова. Раньше я был одержим «болезнью века» — «золотой лихорадкой». Ну скажите на милость: зачем было ставить меня в известность о своей догадке? Догадался и догадался, молодец. А набиваться в партнеры, да еще довольствуясь «второстепенной ролью»… Нет, не верю. Я попытался поставить себя на его место и понял, что мы там очень нужны, но только в роли зрителей, Пришлось принимать срочные меры, превращая трагедию в фарс. Такая вот картина. Я могу ошибаться в деталях, но в целом, полагаю, ошибок нет. А это, — я достал из внутреннего кармана злосчастную фотографию и протянул Баранову, — можно оставить на память об «основном инстинкте» конца двадцатого века — жадности. Пойдем, Андрей, — повернулся я к терпеливо ожидавшему у стола Разумовскому. — Нам здесь больше делать нечего.

— Нет, я задержусь, — покачал головой иерей.

Удивленный, я покосился на иерея, но промолчал, решив не вдаваться в подробности.

— Как же так, Паша? — спросил Баранов. — Тебе денег на жизнь не хватало? Дети голодные по лавкам пищали? Ты кушал один раз в день, да и то не досыта? С хлеба на воду перебивался?

— Тебе легко говорить, — глухим голосом отозвался Белов. — Ты себе капитал уже составил. Причем на том же самом, только размахнулся побольше. А теперь можешь позволить себе быть гневным и разумным, удивленным и обличающим. С такими «бабками» можешь себе это позволить. Хотя прекрасно знаешь — почему.

— А ты, Крутин? — повернулся Баранов к директору. — Что ты скажешь?

— Это он, — кивнул на Белова директор. — Это все он, сволочь. Его идея. Я ничего не делал. Ничего.

— Да заткнись ты, придурок! — с отвращением сказал Белов. — С кредитами-то твоя идея была. Раза четыре намекал мне так, что и корова догадалась бы. Я только план разработал, а «двигателем» и инициатором твоя жадность была. Я и знать не знал про эти кредиты.

— Врешь! — взвизгнул Крутин. — Врет он все! Врет! Я вообще ничего не делал!

— Кстати, как он тебя сюда заманил? — полюбопытствовал я. — Предложил разыграть спектакль и сыграть в азарт кладоискателей? Косвенно подтвердить версию истовой веры в существование сокровищ? Не думаю, что ты пошел бы с Беловым в безлюдное место в одиночку… Белов сказал, что это мы тебя приглашаем?

— Сказал, — всхлипнул Крутин. — Сказал, что надо последний раз подыграть, а дальше и делать ничего больше не придется.

— Дурак ты, — с чувством сказал я. — Ведь версия убийства из-за клада предусматривает только двух подозреваемых — тебя и его. Эта мысль тебе в голову не приходила? Все заслонило желание получить желанный кредит?

— Что-то не похожа эта комната на фотографию, — неожиданно заявил разглядывающий фото Баранов. — Здесь ли это вообще снимали?

— Конечно, здесь, — даже удивился я. — Вон, из окон вид. Вот здесь он стоял. У этого окна посередине.

— Не похоже, — повторил Баранов. — Капитальный ремонт, наверное, был.

Я взял у него фотографию и сравнил с оригиналом. Окно как окно, ничуть не изменилось за эти годы, только слой краски стал, толще. Вид из окна точь-в-точь, как на фотографии. Обои другие, ну так это вполне естественно. Занавески появились. Но Баранов был прав: что-то неуловимое не позволяло констатировать «фотографическую точность».

— Детская загадка, — пробормотал я, отступая на пару шагов. — Найти пять отличий в картинках… знаете, чего здесь не хватает? Точнее, лишнее? На фотографии под подоконником есть ниша, в ней-то и стоит эта ваза. А сейчас этой ниши нет. Замурована. — Я подошел к подоконнику и постучал по каменной кладке.

— Добротно замуровано, — признал я. — На века.

В комнате воцарилась та тишина, которую принято называть «мертвой». Все смотрели на замурованную нишу.

— Да нет, не может быть, — покачал головой Баранов. — Ерунда какая-то…

— Конечно, не может быть, — подтвердил я. — Чушь все это. Сказки…

Мы с Барановым переглянулись и в один голос постановили:

— Ломать!

— Мы в чужом помещении, — напомнил Разумовский. — Без спроса, тайком… Мы и так чересчур далеко зашли.

— Мы будем тихо ломать, — решил Баранов. — Сева, давай.

Уже знакомый мне «динозавр» подошел к стене, наклонился, зачем-то потрогал ее, словно выдавить надеялся, и, повернувшись к шефу, сообщил:

— Без инструмента не обойтись.

— Так найдите что-нибудь подходящее! — нетерпеливо приказал Баранов. — Только поживее, уже светает. Времени совсем нет.

В одном из стенных шкафов отыскался небольшой ящик с инструментами. «Динозавр» Сева выбрал себе гвоздодер, еще один бритоголовый «ископаемый» завладел молотком и зубилом, и работа закипела. «Тихо» взломать стену не получилось. От грохота и скрежета дребезжали стекла, но, на наше счастье никто из соседей не заинтересовался причиной аврала. А может, просто побоялись. Но так или иначе, а через десять минут в кладке была проделана дыра, достаточная для того, чтобы «динозавр» Сева смог засунуть туда обе руки.

— Ну?! — не выдержал Баранов. — Что там?

— Не вылезает, — отозвался Сева.

— Так значит, есть что-то?

— Не вылезает, — подтвердил Сева и рывком извлек на свет круглую шляпную коробку.

— Фантастика! — признал я. — Если б своими глазами не увидел — ни за что бы не поверил!

— Это все? — было видно, что глаза у Баранова блестят даже и полумраке комнаты.

— Там еще не вылезает, — пропыхтел Сева и выдернул одну за другой еще четыре коробки. — Все. Больше нет.

Баранов поднял одну из коробок и в предвкушении покачал се на руках:

— Тяжелая… Очень тяжелая…

Поставил ее на край стола и победно оглядел присутствующих. Все, включая забывшихся на мгновение Белова и Крутина, подались вперед, боясь пропустить тот незабываемый миг, когда крышка коробки будет снята.

— Это что такое? — озадаченно спросил Баранов, разглядывая содержимое. — Это что, какую-то ценность представляет?..

Я протиснулся к столу и заглянул в коробку. Она была заполнена разнообразными по форме и весу кусочками чуть тронутого окисью серебристого металла. Взяв один из них в руку, я подкинул его на ладони, пытаясь определить вес, повертел в луче падающего с улицы света, поскреб ногтем…

— Алюминий, — сказал я уверенно. — Это все — куски алюминия…

Баранов уже срывал одну за другой крышки с коробок, вываливая на пол холодно позвякивающее содержимое.

— Не понимаю, — беспомощно бормотал он, стоя посреди груды разбросанных по полу кусочков металла. — Что это за прикол такой? Это что — клад? Вот это все — клад?!

— Похоже на то, — согласился я. — Во всяком случае, судя по окислению, эти коробки не вынимали отсюда лет сто… Значит, это и есть легендарный клад купца Игонина…

— Морду бы ему набить за такой «клад»! — выразил свое желание Баранов. — А я-то, старый дурак… На какой-то миг я даже поверил.

— Знаете, что это такое? — задумчиво глядя на кучу металла, спросил я. — Это и впрямь клад… То есть это было кладом сто лет назад. Какой металл был самым ценным в те годы? Вот этот. Алюминий. Дороже золота. Его получение было сложнейшим процессом, за это он и ценился. Помните, Менделееву подарили невероятно дорогой подарок — алюминиевый кубок? А история про экстравагантного миллиардера, построившего себе яхту из алюминиевых пластин и додумавшегося скрепить эти пластины медными болтами? В результате самая дорогая яхта мира благополучно пошла на дно. Так что перед нами наиболее драгоценный металл тех лет. По ценам того времени здесь миллион, не меньше. Миллион, не стоящий теперь и рубля. Бывает и так.

— Но… Может быть, какая-то историческая ценность? — не сдавал своих позиций Баранов. — Может быть, это все… кому-то принадлежало? Или как-то собирается в единую фигуру… Статуя или какая-то конструкция.

— Не принимай близко к сердцу, Игорь Викторович, — посоветовал я. — Бывает так, что не ждешь и ржавого гвоздя, а находишь такое, что полстраны диву дается, а иногда полжизни на поиски тратишь, а результат… Вот такой. Я уже слышал истории, когда находили подобные тайники, битком набитые давно утратившими ценность предметами. Ни материальной, ни исторической ценности они уже не представляют. Но куда более интересен тот факт, что клад действительно существует… А какой был момент, когда Сева вытаскивал эти коробки из тайника?

— У меня в глазах искорки от рубинов и изумрудов плясали, — грустно признался Баранов. — Знаешь, такие маленькие, разноцветные огоньки на груде драгоценных камней. Он хотя бы в тайник пару червонцев золотых положил, что ли… На память. Эх, как обидно! Но делать нечего. Пора уходить. Сева, переложи этот металл в сумки и отнеси в машину, захватим с собой. Я все же надеюсь, что… А вдруг в них что-то спрятано? Внутри?

— Нет, — покачал я головой. — Нет там ничего, это же ясно. Но если возникло желание поработать лобзиком, то… «Пилите гири, Шура, пилите. Они золотые».

— Складывайте металл в сумки, — распорядился Баранов. — Берите этих подонков и…

— Подождите, — неожиданно шагнул вперед иерей. — Что вы собираетесь с ними делать?

— Какая разница? — удивился Баранов. — Они вам что, родня? Найдем, что делать. Они меня на такие «бабки» подсадили, что фантазия у меня будет хорошо работать. Что-нибудь придумаю.

— Я не могу вам этого позволить, — сказал Разумовский.

— Не понял? — опешил Баранов. — В каком смысле?

— Так нельзя, — сказал иерей. — Вы увозите их, чтобы судить но тем законам, которые не приняты между людьми. Я уже не говорю о том, что уподобляться им и самим становиться убийцами нельзя. Каждый человек имеет шанс на раскаяние. Даже самый отпетый негодяй. Нельзя лишать их этого шанса. Есть официальные органы, преступников нужно передать в руки правосудия, а уж там… Их судьба будет зависеть от них самих. Исправятся они, приняв наказание от людей и, раскаявшись перед Господом, или же не затронет их души страх перед наказанием иным, высшим, но этого шанса отбирать у них нельзя. Не нам их судить. Не так.

— Он что — спятил? — спросил меня Баранов. — Какое «искупление»? Какое «раскаяние»? Какие «людские законы»?

Закусив губу, я посмотрел в упрямые глаза иерея и вздохнул:

— Во всяком случае, он в это верит… насколько я помню, в Библии есть притча о заблудшей овце, отыскав и вернув которую пастух радуется больше, чем обо всем прочем не потерявшемся стаде. Я-то в это не верю, но, говорят, бывает и такое. Редко, но бывает.

— Да не хочу я его слушать! — возмутился Баранов. — Берите этих подонков и тащите их в машины…

— Нет, — сказал иерей и сделал еще один шаг вперед. — Так нельзя. Я не могу позволить вам сделать это. Нельзя так.

— Да что происходит?! — разозлился Баранов. — Кто вас вообще спрашивает? Вы у себя командуйте, а здесь моя территория, мои законы и моя власть. Ведите их в машину, я сказал!

Разумовский заслонил собой побледневших убийц и отрицательно покачал головой. Мысленно я трижды назвал себя идиотом, трижды нарек так Разумовского и встал радом с ним. Бандиты нерешительно топтались на месте, переводя взгляд с креста на груди священника на красного от злости Баранова.

— У меня и так терпение на пределе, — с угрозой предупредил он. — Вы нам помогли. Я вам благодарен. Зачем портить отношения? И из-за кого?! Из-за них? Вы ведь сейчас сами себя рядом с ними поставили, вы хоть это понимаете?

— Между вами, — невинно поправил я. — Мы на одинаковом расстоянии между ними и тобой. Такие вот дела… Игорь Викторович, я ведь его знаю, он упрямый — не уступит. Неужели тебе эти двое так уж нужны? Они и без того понесут наказание, к чему тебе лишнее дело на себя вешать? А так ты… это… благое дело сделаешь, во! Благое дело, значит, своего сердца послушав. Вот блин! Батюшка, говори лучше ты, я в этом ни фига не смыслю…

— Я тоже, — хмуро сообщил Баранов. — Это у вас блажь в голову ударила. Какая милиция? Вы о чем говорите? Это меня обокрали! Меня предали! Меня подставили!

— Дело к рассвету идет, — напомнил я, показывая на сереющее небо за окном. — Никуда они не денутся, не волнуйся. Получат все, что заслужили. А вот если выкрутятся, все отрицать начнут, адвокатов и суд умаслят и на свободу «чистыми» выйдут, вот тогда все в ваших руках.

— Нет, нет, нет! — запротестовал вцепившийся в рукав иерея Крутин. — Чистосердечно, все, как на духу, как на исповеди…

— Тьфу! — сплюнул Баранов. — Слизняки тошнотворные! И за таких вот вступаться? Уйдите с дороги!

Решившийся было «динозавр» Сева шагнул к нам.

— Стой! — окликнул его Баранов. — Шум будет, не понимаешь, что ли? Не грохать же всех четверых, право слово? Ну, мужики, ну, припомню я вам этот эпизод при случае. Последний раз спрашиваю: будем врагами расставаться или добром их отдадите?

— Лучше, конечно, добром расстаться, — вздохнул я. — И этих паршивцев для суда уберечь. Отдай их нам, Игорь Викторович… Отдай, а?

— Ненормальные! — скривился Баранов. — Блаженные! Эй мы, ублюдки! — окликнул он Белова и Крутина. — Не дай вам Бог попасться мне на глаза даже через пятнадцать лет! И я еще решения суда подожду. Надеюсь, что кто-нибудь из вас выкрутится. У Крутина, во всяком случае, точно шансы есть. Я буду ждать тебя, Толя.

— Нет! Чистосердечно… Как на духу! — заверещал тот. — Все, как было…

Баранов еще раз сплюнул и кивнул своим «динозаврам»:

— В машину, быстро!

Бандиты послушно потянулись к выходу.

— Зря вы так, — сказал нам Баранов. — Честное слово, зря. Могли бы по-доброму расстаться. Не боитесь с ними один на один остаться?

— Нет, — сказал Разумовский. — Они будут дожидаться милицию…

— Ну, смотрите, — сказал Баранов. — Вам жить… Но я буду следить за ходом дела. Если что не так — я их под землей найду, и тогда меня уже никто не остановит. Будете давать показания — меня забудьте. Не было меня здесь, понятно?

Он еще раз оглядел нас с ног до головы, раздраженно покачал головой и не прощаясь вышел.

— Как-то не везет мне с «авторитетами», — вздохнул я, через окно наблюдая за отъезжающими от дома машинами. — С «авторитетами» и священнослужителями.

— Спасибо, Коля, — серьезно сказал Разумовский.

— Угу, не за что, — отозвался я. — Подумаешь, едва не прирезали. Есть у них здесь телефон?

— В углу на столе, — услужливо подсказал Крутин. — Можно я сам в милицию позвоню? С повинной? Пожалуйста… ну что вам стоит?..

— Делайте, что хотите, — сказал я, поднимая одну из брошенных бандитами шляпных коробок. — Мне все это и так уже поперек горла стоит.

— Спасибо вам, — глухим голосом сказал Белов. — Я знаю, что вам на это наплевать. Но все равно — спасибо.

Он отошел к стене и утомленно опустился на пол, закрыв глаза. Крутин уже с азартом в голосе пытался объяснить дежурному по отделению, что он не шутник и не алкоголик, а честный и раскаявшийся убийца. Положив трубку на рычаг, он счастливо улыбнулся и сообщил:

— Поверили… Сейчас машина приедет.

— А клад-то все-таки был, — задумчиво сказал я вслух. — Был.

— Чудно все это, — отозвался иерей. — Алюминиевый клад.

Я с удивлением посмотрел на священника:

— Ты в школе учился?

— Разумеется, учился…

— Штаны ты там просиживал, а не учился, — обвинил я его. — На последней парте в морской бой играл. Говорила тебе мама: «Учись сынок, а не то священником станешь»? В каком году алюминий открыли?

— Хм-м… Кажется, в 1825, — припомнил иерей.

— А промышленное производство когда наладили?

— Не помню… Я давно это все изучал…

— Вот то-то и оно. В 1854 году, но тогда его производство было слишком дорогим. В 1888 году в Швейцарии открыли первый завод, а примерно в 1890–1895 годах алюминий был уже достаточно дешев.

— Ну?

— Гну! — рассердился я. — Фотография Игонина в каком году сделана?.. В 1907, когда производство алюминия было уже налажено в России.

— Интересно, — сказал иерей. — Но это значит, что Игонин положил эти куски металла в тайник, уже зная, что стоимость его невелика и будет падать год от года? А зачем? Пошутил? Или это какой-то особый сплав?

— Какие уж тут шутки, — улыбнулся я. — Да и никаким особым сплавом там не пахло. Алюминий как алюминий.

Я прислушался к быстро приближающемуся звуку милицейских сирен и похлопал по картонной коробке:

— Вот он — клад… А алюминий выполнял две функции: отвлекал дураков и охранял коробки от воздействия воздуха. Видишь, как сделан тайник? Надежно, добротно, без единой щели для доступа воздуха. А тот воздух, что был внутри, «съел» алюминий. Там был почти вакуум. Коробки сохранились идеально…

Две машины с «мигалками» на крышах остановились возле дома. Мускулистые ребята в форме неторопливо выбрались из них и, подойдя к окну, заглянули в помещение. Я приветливо помахал им рукой:

— Вход со двора. Там открыто.

— А дальше-то что? — заинтересованно поторопил меня иерей. — Какую ценность могут представлять эти коробки?

Я осторожно надорвал картон сбоку. Стараясь не повредить спрятанное между стенками содержимое, снял верхний слой бумаги и уронил на стол небольшой рулон спрессованных временем листов. Белов и Крутин, словно завороженные зрелищем, приблизились к столу.

— Рукописи, автографы, — представил я свою находку. — Дарья Михайловна упоминала о том, что Игонин собирал подобные раритеты… Вот это и есть легендарный клад, который в соответствии с надписью на обороте фотографии «оценит человек эрудированный»…

Белов посмотрел на входящих в комнату милиционеров и чуть слышно застонал.

— Сдается мне, я уже видел этот автограф, — сказал я, осторожно отделяя пожелтевший лист бумаги. — В детстве, когда меня водили в музей. А вот этот принадлежит…

— Вы нас вызывали? — спросил круглолицый сержант, обиженный проявленным к нему невниманием. — Что здесь происходит?

— Любишь Толстого, сержант? — спросил я. — А Чайковского? И Шаляпина любишь? Тогда иди сюда, тебе это будет интересно.

* * *

— Что это за гербарий у тебя? — удивился Разумовский, разглядывая разложенные мной травы. — Когда я в последний раз приезжал, ты клад искал, в этот раз какие-то листки-цветочки собираешь… Нашел тогда свою монетку?

— Нашел, — отозвался я. — В полном соответствии с законом подлости: как раз под четвертым камнем и всю изъеденную коррозией. Окислилась насквозь. А то, что осталось, не больше ногтя было да толщиной с газетный лист.

Я сидел на пригорке посреди цветущего луга и сортировал собранные травы, время от 'времени отгоняя не в меру любопытных пчел, заинтересованных разнообразием собранного мной гербария. Разумовский удивленно покачал головой и присел радом.

— Дарья Михайловна тебе привет передает, — сказал он, с опаской поднося к носу метровый стебель, украшенный на конце яйцевидным шаром и словно древняя булава ощетинившийся шипами. — Это что такое? Дурман?

— Дурман обыкновенный, — подтвердил я. — Одно из самых ядовитых растений на территории России. Но в медицинском применении — просто клад. Используется как противоспазматическое средство, особенно при бронхиальной астме. Дурманное масло можно применять наружно при невралгии и ревматизме…

— У тебя ревматизм? — удивился Разумовский.

— У меня невралгия, — ответил я. — После общения с тобой развилась. Шучу, не пугайся, это я недавно на чердаке у соседа целую связку книг по заготовке и применению лекарственных растений отыскал. Обалденно интересно! Только я пока еще на себе пробовать боюсь. Там особые правила приготовления — чуть ошибешься, и ничего уже не болит. Вообще ничего. Половина из них — ядовитая. Вот сейчас ты сел прямо на черную белену. Смертельно ядовита, но отличнейшее болеутоляющее средство — в зависимости от способа приготовления. Как известно, «лекарство отличается от яда лишь дозой». А слева от тебя — горец змеиный, его еще раковыми шейками называют. Обладает противовоспалительным, кровоостанавливающим и вяжущим действием. Применяется при воспалении слизистых оболочек и даже при желудочных расстройствах… У тебя с этим как? А то могу помочь…

— Нет, спасибо, — быстро ответил иерей, отодвигаясь от моей добычи. — Я, Божьей милостью, здоров… рановато ты уехал. Там знаешь какие страсти по поводу нашей коллекции разгорелись? Ого-го! Ученых налетело больше, чем пчел на твой «гербарий». Интереснейшие вещи рассказывали.

Я подобных ажиотажей не любитель, — признался я. — Да и город на меня плохо влияет. Все за «длинным рублем» рвутся, каждый свой клад ищет, чтоб зараз и на машину, и на квартиру, II на дачу, и на двадцать лет вперед хватило. Нет уж, лучше я буду здесь ржавые монетки под камнями искать. В городе все нервозно и дорого, а здесь все бесплатно и интересно. Я же «халявщик»… Ты, кстати, тоже. Я ему клад нашел, преступление раскрыл, а многомиллионное состояние кому досталось? Вот так всегда — кому-то миллионы, а кому-то за часы тяжелейшего труда моральное удовлетворение да монетка под камнем. — Это же все не мне предназначалось. Я лишь посредник. Исполнитель воли.

— Все равно, хоть бы спасибо сказал. Дождешься от тебя, как же… А я на одну только госавтоинспекцию месячную зарплату грохнул. Знаешь, что это такое? — показал я ему густую «метелку» из нескольких растений.

— Конечно знаю. Конский щавель.

— Удивительнейшая штука. В зависимости от дозы оказывает вяжущее, закрепляющее или слабительное действие. Лечит около дюжины недугов. А такой невзрачный на вид. Что с Беловым и Крутиным?

— Крепко держатся за свои показания. Следователи только диву даются. Я сейчас к тебе заходил, Лена просила передать, чтоб ты поторопился. Обед уже готов. Я тоже изрядно проголодался.

— Я тебе отвар из ольховидной крушины дам, — пообещал я. — Для поднятия аппетита. Могу также настой из свежеобработанной крушины предложить…

— Сам пей! — обиделся иерей. — Я во всех этих травках-муравках не сильно разбираюсь, но какое действие вызывает отвар из крушины, еще помню. Тем более из свежеобработанной.

— Да, — согласился я, — пургену тут делать нечего. Ты зачем приехал, а?

— Как зачем? — отвел глаза в сторону иерей. — Проведать вас… Живы ли, здоровы ли… Привет от Дарьи Михаиловны передать. Лене банку трехлитровую липового меда привез. Пирог с брусникой вам Алена передала. Рыбы вяленой привез…

— Рыбы? — переспросил я. — Вяленой?

— Вяленой, — подтвердил иерей. — Рыба, правда, не от меня… От Игната…

— Ах от Игната! — «обрадовался» я. — Ну тогда конечно. Раз от Игната. С Игнатом мы друзья с детства… Ты мне лапшу на уши не вешай! Кто такой Игнат? Я его знать не знаю. С чего это он мне рыбу передавать станет? С каких-таких интересов?

— Да без всяких интересов, — заверил Разумовский, клятвенно складывая руки на груди. — Целый мешок подарил. Я отбивался, как швед под Полтавой, но его же не переспоришь. Хороший мужик Игнат. Рыбак. Он в соседней деревне живет. А брат его в городе. Правда, помер его брат с месяц назад… Здоровенный мужик был и не болел никогда, а тут взял и помер. Жену оставил с двумя детьми маленькими. А у той тоже никого. Единственный кормилец муж был. В общем, бедствуют сейчас. Милиция говорит, что криминала не усматривает. Но очень уж странная смерть. Вот интересно мне: есть ли на свете такие травки, чтоб можно было ими человека отравить и следа в организме не оставить?

— След всегда есть, просто для этого нужно знать, что искать, — сказал я. — Есть такие отвары, которые могут любого судмедэксперта в недоумение привести. Я тебе сегодня за обедом один такой продемонстрирую.

— Вот я так и знал, что есть! — обрадовался Разумовский. —

А то уж больно подозрительно: после его смерти какие-то парни уже раз пять приходили, требуют отдать какие-то авизо или распрощаться с квартирой. А куда же ей с детьми-то малыми податься? Не на улицу же. Сроку ей две недели дали, так что не волнуйся, времени у нас еще много. Во всяком случае, отобедать, не торопясь, мы успеем…

ПРИВКУС «СЛАДКОЙ ЖИЗНИ»

…Он раздумывал над китайским проклятьем, на редкость невинным, пока не дашь себе труда в него вдуматься: «Чтоб вы жили в эпоху перемен». Последние полтора года составили такую эпоху. Он чувствовал — еще одна такая перемена лишит его остатков разума.

С. Кинг. «Воспламеняющая взглядом»

— За луку седла держись, — посоветовал Кузьмич, удерживая коня под уздцы. — Да за гриву… Теперь ногу в стремя… Перекидывай другую… Вот так, совсем другое дело. Словно всю жизнь в седле провел. Бери поводья, и — вперед.

— Нет, Кузьмич, ты мне сперва скажи, как тормозить, — попросил я, с опаской взирая с двухметровой высоты. — Прежде чем бегать, нужно научиться падать. Сейчас-то оземь брякнуться не страшно, а вот как на всем скаку?

— Натянешь поводья и скажешь «тпр-ру».

— Тпр-ру, — повторил я задумчиво. — И она поймет?

— Она посообразительней нас с тобой, вместе взятых, будет. Поймет.

— А рулить как?

— Что делать?

— Управлять. Сказать «вправо» или «влево»? Тоже поймет?

— Поводья тебе на что? Натянешь влево, пойдет влево, натянешь вправо, пойдет вправо.

— Как руль значит, ага… Ну ладно. Поехали, — сказал я лошади. — Слышишь? Поехали, говорю… Давай вперед, я кататься хочу!.. Не заводится, — пожаловался я Кузьмичу.

— Ты еще бензин в нее залей, — укорил меня Кузьмич. — Тебе бы сперва на баране потренироваться или на поросенке… Пришпорь ее, окликни. Лошадь-то смирная, голубь, а не лошадь.

— Смирная?.. — с сомнением пробормотал я. — Вон, зубы какие… А копыта?..

— Грива, хвост, — передразнил меня Кузьмич и сильно хлопнул лошадь по крупу: — Но-о! Пошла!

— Вау! — успел сказать я, и деревья у дороги слились в одну сплошную стену.

— На стременах привставай! — крикнул мне вслед Кузьмич.

Я попытался привстать на стременах, но амплитуда конского шага и моих робких приседаний была слишком разная, и через сто метров я был вынужден с болью отказаться от этой мысли. (Кто хоть раз ездил верхом, поймет это.)

— Кузьмич, я на карьеры! — крикнул я и потянул повод влево, направляя лошадь через поля. — Тебе не тяжело? — спросил я ее. — Я хоть и не Разумовский, но если бы у меня кто-нибудь на спине болтался да еще понукал…

Я расправил плечи и глубоко вдохнул веющий мне навстречу ветер. «Красота-то какая, — подумал я. — Даже воздух словно не воздух вовсе, а аромат… Травы к осени клонятся, весь свой дух торопятся отдать, расплескивая его вокруг себя…» Миновав редкую, какую-то убранную и опрятную дубовую рощицу, я натянул поводья, останавливая лошадь, и соскочил на землю.

— Спасибо, рыжая, — сказал я, разминая затекшие ноги. — Это было здорово. Яблоко хочешь?

Сняв с лошади загубник, я вынул из кармана яблоко и протянул ей. Теплые губы осторожно сняли его с моей ладони, и лошадь захрустела «наливом», кося на меня иссиня-черным глазом.

— А это мне, — сказал я, доставая второе. Лошадь потянулась к яблоку, но я спрятал его за спину и сообщил: — Я тоже хочу! У тебя трава есть, а у меня только яблоко. Сама рассуди, я же не могу траву жевать.

Она требовательно ткнулась мне в плечо.

— Я тебе огрызок оставлю, — пообещал я.

Лошадь презрительно фыркнула, обдав мое ухо жарким дыханием, и снова потянулась за яблоком.

— Да на, на… Жадина! — сдался я. — Но ты меня обратно повезешь, договорились? А то опять не заведешься… Хорошая ты животина, — погладил я жесткий волос гривы. — Да уж больно добрая. Нельзя быть такой доброй, поняла? На добрых ездят все, кому не лень, а уж коль совсем безотказная будешь, так и воду возить начнут, — я погладил доверчиво тянущуюся ко мне голо- ну и попросил: — Ты погуляй тут пока. А я посижу… Местами здешними полюбуюсь на прощание…

Я подошел к обрыву и сел на краю, свесив ноги вниз. Огляделся. Кругом, куда ни кинь взгляд, простирались леса. На горизонте они сливались с небом, словно растворяясь в нем и меняя цвет с ярко-зеленого на туманно — голубой. Высоко надо мной в небе застыл жаворонок. Зажмурившись от удовольствия, я откинулся назад, ощущая спиной пружинистую упругость трав. Скосил глаза вправо и посмотрел на испуганно застывшую на камне ящерицу. Серая, словно высеченная мастером-умельцем из кусочка гранита, она казалась маленькой статуей на огромном постаменте. Я показал ей язык. Она ответила мне тем же и соскользнула в траву — дразнить тех, кто сильнее, чревато. Сорвав травинку, я сунул ее в рот и уставился в бездонное небо, слушая деловитое гудение пчел и беззаботное стрекотание кузнечиков. Где-то в лесу начала свой отсчет кукушка.

— Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить? — спросил я.

Она досчитала до двадцати трех и смолкла.

— Эй! — возмутился я. — А еще полсотни накинуть?

Кукушка «накинула» еще тридцать три.

— Что ты как скупердяй-меняла в лавке? — пожурил я. — Я же не в долг у тебя прошу… Дай еще полсотни.

Она отсчитала еще тридцать два, помолчала, видимо, размышляя, добавила еще одно «ку-ку» и смолкла совсем.

— Будем считать, что это девяносто девять, — решил я. — Вполне терпимо… Но мало.

— А зачем тебе больше? — поинтересовался незаметно подошедший сзади Разумовский. — Это уже жадность.

— Жить здорово! — ответил я. — Жить, работать, любить… Посмотри, какая красота вокруг. Чудо, что за красота.

Иерей закрыл ладонью глаза от солнца и посмотрел вдаль.

— Березки желтеть начинают, — сказал он. — Скоро раскрасится все, запестреет… А зимой снегом укутается, каждая ветка словно из белоснежного мрамора будет вырезана… А пока все малахитовое… Какая силища в природе!.. Прощаешься?

— Да, — сказал я. — Настало время возвращаться.

Разумовский сел рядом, свесив ноги, и достал из кармана

румяное яблоко:

— Хочешь?

— Давай, — кивнул я. — Только незаметно, потому что…

Позади нас послышалось многозначительное пофыркивание.

Не оборачиваясь, я протянул яблоко, и теплые губы стянули его с моей ладони.

— Я знал, что ты в угро вернешься, — сказал Разумовский. — Если это твое призвание, то сложно делать вид, что это не для тебя, а?

— К слову сказать, благодаря тебе у меня такое ощущение, что я никуда и не уходил, — усмехнулся я. — Не знаю, как там насчет «призвания», но я просто хочу жить так, как считаю нужным. Делать то, что мне по душе… И есть один маленький, но важный момент, который мне никак покоя не дает. Помнишь, у китайцев есть проклятие: «Чтоб вы жили в эпоху перемен»? В России уже много лет длится именно такая эпоха. Меняются идеалы, нет ничего стабильного, нет уверенности в завтрашнем дне, да и вообще ни в чем уверенности нет. Все пенится, все бурлит… Можно отойти в сторону и наблюдать за всем этим «вспучиванием» со стороны, и хоть эти перемены все равно затронут тебя, но по крайней мере не так сильно, как тех, кто не понимает, что происходит. А можно попытаться самим собой стабилизировать это время, послужить для него опорой, каркасом, позвоночником… В такую эпоху люди тянутся к тому, что надежно. К вечным истинам, к надежным людям, к вещам простым и неизменно необходимым: книгам, искусству… к работе. Вот и я не могу сидеть на обочине и ждать. Самим собой быть перестаю… Пришла пора возвращаться. Я говорил с Леной. Она все понимает…

— Наверное, я тебя тоже удивлю, — сказал иерей, — но и я… возвращаюсь. В том смысле, что возвращаюсь к себе. Видимо, наступает такое время. Все время мы за что-то сражаемся, за что- то боремся. И каждый бьется за правду, за истину. До смертоубийства двое бьются за истину, не ведая, что у каждого из них правда своя, а значит, ее нет ни у одного. Каждый имеет свое представление о правде. И в девяти случаях из десяти это представление лежит далеко от истины. Если человек бьется за истину, значит, она ложна, потому что несет в себе воинственное начало. Это агрессия, а не истина. Недаром сказано: «Плод правды и мире сеется у тех, которые хранят мир». Правда находится и созидании, а не в разрушении. В миролюбии, доброжелательности, вере. Это — большее, и нет смысла разменивать это на меньшее… Говоря твоим языком, ты возвращаешься, чтобы останавливать тех, кто ведет к этому оврагу других людей, и вытаскивать из него уже оказавшихся на дне, а я должен предупредить о существовании таких вот обрывов, скрытых под водой камней, таящихся в траве змей… Да, наступает пора возвращаться к себе.

— Видимо, нам с тобой настала пора понять это, — поправил я. — Каждый понимает это в свой черед… И все же почудили мы славно, есть что вспомнить. Сколько было приключений, сколько позади и смешного, и страшного… А сколько еще впереди…

— Да-а, — протянул иерей и достал из кармана еще одно яблоко. — Хочешь?

— Отдай сразу ей, — кивнул я назад.

Разумовский протянул лошади яблоко и поднялся.

— Я сегодня в город еду, — сказал он. — Если хочешь, могу тебя захватить. Ты ведь сегодня ехать собирался?

— Сегодня, — подтвердил я. — Лену и сына еще три дня назад переправил, а сам здесь дела заканчивал. Вроде со всем управился. Даже лошадью управлять научился… По крайней мере теоретически… Пойдем…

Я взял лошадь за повод, и мы пошли в обратную сторону.

— Никитин, наверное, обрадовался? — спросил Разумовский.

— Плотоядной радостью, — усмехнулся я. — Чувствую, первые два-три месяца будет нелегко. Он мне прочел целую лекцию о дезертирах и методах их исправления и воспитания. Намекнул

о штрафных ротах и дисбатах. Ты ему расскажи о миролюбии, а то он окаянствует в праведном гневе… Кстати, он особо подчеркивал, что берет в угро одного, а не двух. Сложно мне будет убедить его, что ты одумался, отрекся и раскаялся. Мне и самому с трудом верится… Ты в город зачем едешь?

— Позвонила одна прихожанка…

— О-о!

— Нет, это другое…

— У-у!

— Тоже не то. Говорю тебе: просто надо поговорить с одной девушкой. Разобраться. Объяснить. Научить. Ее мать беспокоится. Говорит, что та сошлась с человеком, рядом с которым находится в постоянной опасности. Вроде бы это один из так называемых «новых русских». И у него в последнее время участились разного рода неприятности, связанные с его бизнесом. А отражается все на ней. Она его «слабое место», вот в нее и целятся. Два дня назад похитили…

— И ты, разумеется…

— Нет, ее уже вернули. Бизнесмен заплатил выкуп, и ее вернули. Сейчас с ней все в порядке, если не считать психологической травмы и постоянного ожидания опасности…

— Вернули? — удивился я. — Странно…

— Хорошо хоть вернули, могли бы и… Ты знаешь, как это обычно бывает. Вот и просила ее мать приехать, поговорить с дочерью, найти какое-то решение. Если так и дальше будет продолжаться — до дурного может дойти. У нее ведь только мать и бабка остались. Отец умер, когда она еще совсем маленькая была. Мужчины в доме нет, а ее мать просто извелась. Представляешь, каково для нее все это?.. Нужно съездить, посмотреть. Может быть, удастся найти какой-то выход.

— Хуже нет в чужие семейные дела лезть, — покачал я головой. — За них все равно никто ничего не решит.

— Ситуация сложная. Даже опасная. Ее мать очень беспокоим и, Коля. А я хочу просто разобраться…

— А как же все эти телохранители, охрана, служба безопасности? Если он действительно богат, а не «бизнесмен» «одним кооперативным ларьком…

— Зимин, — сказал иерей. — Михаил Глебович Зимин.

— Тот самый?! И это у него возникли такие проблемы? странно. Состоятельный предприниматель, владеющий | отпей торговых точек, банком, студией звукозаписи, заводом И кучей всевозможных предприятий, не может обеспечить безопасность своей девушки?.. Отправил бы ее куда-нибудь на Карибские острова — и дело с концом. С его деньгами, связями и возможностями он мог бы и роту ОМОНа нанять для ее охраны. Броневичок вместо «мерседеса» купить. Дом, надежный как форт Нокс, отстроить…

Всю жизнь под охраной ОМОНа ходить не будешь, а на каждый броневичок всегда найдется свой противотанковый комплекс «Фагот». Нет, Коля, у них тоже все не так просто. Чтобы получить что-то, нужно чем-то пожертвовать — гласит восточная мудрость. И иногда это больше, чем обычные трудности на пути к достижению цели. В данном случае — это безопасность близких. Можно максимально усилить охрану, прибрести новейшие средства защиты, нанять лучших специалистов, но даже с их помощью обеспечить свою безопасность не удастся. Я хочу своими глазами увидеть, что происходит, и, может быть, мне удастся найти ответ… А уж как они им воспользуются…

— Судя по тому, что я слышал о «новых русских»… тебе лучше вообще с ними не встречаться. Это все равно что цветы в пустыне сажать. Не приживаются — нет питательной среды.

— Не может такого быть, — уверенно возразил иерей. — В каждом человеке есть что-то хорошее. Изначально хорошее. Потом он заметает это хорошее — лживыми критериями, истинами, и взглядами, высушивает страстями, облучает пороками… Но если человек любит, эта любовь, как влага, орошает его душу, пробуждает к жизни сокрытые в глубинах зерна совести, нравственности, ответственности. Позволяет этим росткам пробиться на поверхность, расцвести… А богатство… Смотря как к нему относится. Вот если бы тебе начали платить за работу, как платят полицейским в Америке, то по нашим меркам ты был бы очень состоятельным человеком. Но работал бы ты только за деньги? Как бы ты вое принимал это богатство? Дело не в количестве, дело в отношении.

— Да-да-да! — завопил я так, что лошадь шарахнулась в сторону. — Я бы работал за деньги! Я бы относился к ним, как… как… О, как бы я к ним относился!

— Вот теперь вижу, что ты действительно становишься сами собой, — усмехнулся Разумовский. — Во всяком случае, производишь такое же впечатление, как и два года назад.

— Как я могу относиться к деньгам? С точки зрения русского человека, экономящего на всем? В милиции служат обычные люди, которые едят то же, что и большинство остальных, одеваются в то же, во что и остальные одеваются, и так же относятся к происходящим в стране «реформам», как и большинство других людей. Не могу я отрешенно воспринимать деньги. Я на них живу.

— Вот про отношение я и говорю, — сказал Разумовский. — Если у человека есть призвание и цель, идеалы и убеждения, то деньги для него все же второстепенны. Почему о человеке сразу нужно думать плохо? Ты же обижаешься, когда какой-нибудь недалекий человек считает всех сотрудников милиции взяточниками и лентяями? А почему всех состоятельных людей надо считать тупицами? Откуда в нас это? Откуда какой-то судейский взгляд на других? Кто имеет право осуждать? И откуда это обывательское чувство всезнания? Любовь к сплетням? Осуждать можно только себя. И совсем не с точки зрения: «Прощаю тебя, мой любимый. Я бы на твоем месте сделал все то же самое. Я нахожу себе оправдание». В большинстве своем с правильной точки зрения на свои поступки смотрят только перед смертью. Но ведь никто не знает, когда и где она подкараулит…

— Капитала честным образом не сделаешь, — напомнил я. — Я могу предположить, что это за девочка. Длинноногая, с кукольным личиком, большущими амбициями, может быть, работавшая манекенщицей или фотомоделью. Не знаю, как там насчет любви, а вот сделкой здесь очень попахивает. Тело в обмен на деньги.

— У тебя жена красивая, — сказал иерей, — а между тем денег у тебя нет.

— Это исключение. И как раз потому, что нет денег…

— Кажется, я начинаю догадываться, почему ты все это говоришь, — прищурился Разумовский. — Тебе хочется посмотреть на все это своими глазами.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да. Но я тебя и не приглашаю. Когда дело касалось помощи и расследовании, я просил тебя о помощи и ты помогал мне…

— Это ты помогал мне, — насупился я. — То есть ты просил меня о помощи, а потом делал вид, что помогаешь.

— Пусть будет так. Льсти себе сколько угодно, — усмехнулся вредный иерей. — Но в любом случае, в этом деле все иначе. Здесь нужна помощь иного рода, совет. Поддержка. А ты с твоим подходом к делу можешь только обидеть людей и усложнить ситуацию.

— Да у меня здравого смысла в десять раз больше, чем у тебя. И кто сказал, что совет такого человека, как я, отлично разбирающегося в разного рода проблемах, может пойти во вред? Я-то сужу с точки зрения реальной действительности, а не с религиозной и приемлемой далеко не для каждого… И не спорь. Религиозная мораль предназначена для всех, а вот жить в соответствии с ней способен далеко не каждый.

— Ты же говорил пять минут назад, что в личную жизнь других людей лезть нельзя? А давать советы — дело неблагодарное?..

— Но нас же зовут?

— Не нас, а меня.

— Что ты понимаешь в «новых русских»?! — возмутился я. Это не твоя компетенция. Твое дело — люди бедные, обиженные обманутые, ищущие спасения, кающиеся и обездоленные. А богатство — это другая сторона жизни. Здесь спасением и покаянием не пахнет.

— Каждый идет к Богу. Только каждый — своей дорогой. Нельзя закрывать двери храма перед кем бы то ни было. Нельзя отвергать человека только потому, что он беден или богат, болен или оступился, не понят и отвержен обществом…

— Вот потому-то церкви и построены на деньги убийц и пала чей. Они так пытаются «откупиться». Это у них в привычку вошло — откупаться.

— Тебе-то что? — рассердился иерей. — Это я туда еду, а не ты. У людей беда, и я приглашен туда матерью девушки.

— Вот то-то и оно…

— Все, не буду я брать тебя в попутчики. Я на тебя рассердился. Вот на этой лошади до города и добирайся.

— Во мне бушует классовая неприязнь, — гордо пояснил я. — Мир хижинам, война дворцам! Землю крестьянам, фабрики рабочим, воду морякам, каждой женщине по мужу, сексуальные меньшинства признать сексуальными большинствами!

— Ну-ну-ну… Про церковь еще что-нибудь скажи.

— Не скажу! Бить будешь…

— Давно пора, — согласился иерей. — Разошелся, как на трибуне. Последний раз спрашиваю: едешь со мной?!

— Можно подумать, ты «первый раз» спрашивал, — проворчал я. — Вообще-то у меня еще есть пара-тройка дней, пока готовятся мои документы… Но столько времени я тебе уделить не смогу. День. Даже меньше. Полдня. Да, полдня хватит… Хочется посмотреть, как живут «новые русские». Малиновые пиджаки золотые цепи в два пальца толщиной, «мерседесы», Гавайи, сауны, манекенщицы… Да, полдня на это потратить можно.

Мы подошли к моему дому. Кузьмич, ожидавший моего возвращения сидя на крылечке, принял у меня поводья и полюбопытствовал:

— Понравилось? То-то же… Нынче про лошадей забывать стали, все на других «коней» пересели. А ведь раньше все на них держалось — и хозяйство, и почта, и коль доехать куда требуется… И на войне не подводили. А уж лучшего друга и не сыскать… — Вот на ней у меня и заканчивается пора «тихой жизни», — сказал я, поглаживая теплую шею лошади. — Сейчас пересяду ион на ту «кобылу», — я кивнул на стоящую у обочины «пятерку» Разумовского, — и поеду в чадящий, шумный, грохочущий железом и голосами, суетливый город смотреть «сладкую жизнь»… Вот ведь как: из города сюда рвешься, на природу, к рекам, лесам, полям, а отсюда в город тянет. Но там сейчас дел много. Работы невпроворот. А как свое сполна отдам, так сюда и вернусь. Насовсем.

— Эти места покой дают, — сказал Кузьмич. — Силы возвращают. Юг, он что ж… Юг — это тоже неплохо, но силы он не дает. Силы своя земля дает. От всех невзгод и напастей лечит. А все эти заграницы — они для экскурсий хороши. Подивиться, попробовать, сравнить… Развлечение. А сила вот где, — он поднял комок земли и растер ее в суховатых, но не по-старчески крепких руках. — Вот здесь она таится. Отсюда ее и черпают… Посидим, покурим на прощание?

Он вынул кисет с самосадом, ловко скрутил «козью ножку» и протянул мне. Затем так же ловко свернул для себя. Мы сели на крылечке и закурили.

— Возвращаешься, значит, — кивнул Кузьмич. — Знать, набрался сил?

— Набрался, — подтвердил я. — Теперь я это чувствую… Я возвращаюсь… Возвращаюсь…

* * *

— Располагайтесь, пожалуйста, — сказала миловидная девушка в кружевном белоснежном фартучке. — Прошу вас… Вот кофе, коньяк, сигары. Хозяин сейчас выйдет к вам. Еще что-нибудь хотите?

— Нет, спасибо, — поблагодарил иерей.

Я промолчал. Я был занят тем, что крутил головой, разглядывая убранство особняка. За свою оперативную деятельность мне приходилось бывать в разных квартирах и загородных дачах, так что повидал я немало, но такого…

— Это же Пикассо, — шепнул я иерею, глазами указывая на стену. — В подлиннике… А еще через две картины висит что-то, очень похожее на Ренуара… Но этого же просто не может быть… Посмотри, какие полотна! Я не знаю, кого он нанял для составления такой галереи, но у этого парня отменный вкус… Ох, даже шея заболела. Не свернуть бы ненароком. Что это за коньяк? «Багратион», — прочитал я на этикетке. — Неплохо… Вот оно, преддверье «сладкой жизни». Если б не взвод церберов у ворот, я бы сказал…

Резные двери распахнулись, и в зал стремительно вошел широкоплечий круглоголовый человек. На вид ему можно было дать лет тридцать пять, и по росту и мощи он едва ли уступал Разумовскому. Короткий ежик волос над чистым, выпуклым лбом, круглые голубые глаза, тяжелый волевой подбородок… Первое впечатление он производил благоприятное и располагающее. Но вот секундой позже…

— Поп! Живой! — с радостным удивлением заорал богатырь, подбегая к поднимающемуся ему навстречу Разумовскому и бесцеремонно оглядывая его со всех сторон. — Живой поп, это надо же, а? Нет, ну ни фига себе!

Я поперхнулся коньяком и закашлялся. Разумовский вежливо постучал меня по спине, едва не сломав позвоночник. Видимо, он тоже был несколько ошарашен началом приема.

— Отец Владимир, — представился иерей. — А это мой друг и, если так можно выразиться, помощник Николай Иванович Куницын.

— Тоже поп, что ли? — с удивлением посмотрел на меня Зимин. — А чего без этой… Ну, как ее?.. Без рясы, во!

— Нет, я бывший… и будущий офицер угро, — сообщил я. — Просто…

— A-а, уголовный розыск, — разочарованно протянул он. — ну, оперов я уже видел… А вот попов, да еще так близко… Нет, ну здорово, да?!

Он интенсивно затряс руку Разумовского, подмигнул мне и хлопнул по плечу так, что я упал обратно в кресло.

— Да вы садитесь, мужики! — жизнерадостно проорал он. — располагайтесь, не тушуйтесь. Я все равно в этих манерах не смыслю ни чер… кх-м… ничего не смыслю, так что давайте по-простому, по-русски… Меня Мишей зовите. А вы, значит, отец Владимир и Колян…

— Николай Иванович, — поправил я.

— Коля, — кивнул Зимин. — Мама Таня мне уже звонила, предупреждала, что вы придете… Нет, ну надо же — живой поп… Мыс мужиками тоже как-то хотели пригласить на одну презентацию этого… Как его?.. Митрополита! Но он не смог — на презентацию к политикам поехал. У них в тот день тоже тусовка была. У нас-то пореже эти дела бывают, мы все же за свои «бабки» что-то строим, а у политиков этих презентаций по пять штук На дню бывает. Так вот, мне потом рассказывали мужики, они на той презентации так «нахрюкались», что…

— Михаил Глебович, — быстро сказал иерей, — мы к вам вот по какому делу прибыли…

— Да знаю я, знаю, — замахал руками Зимин. — Мама Таня говорила…

— Это вы Татьяну Петровну «мамой Таней» зовете? Но ведь мы вроде как с Оксаной еще не расписаны и не обвенчаны?

— Как люди живут, так и мы живем, — пожал плечами бизнесмен. — А ее мать мне как родная… Хотите коньяку?

— Нет, спасибо, — поблагодарил иерей. — Михаил Глебович, Оксанина мать несколько обеспокоена последними событиями, происходящими у вас. Поймите ее правильно — все эти угрозы, покушения, похищения… Это не только пугает, это приводит в ужас. Оксана — ее единственный ребенок, а опасность, которой она подвергается, может травмировать человека с куда более крепкой психикой, чем у пожилой одинокой женщины.

— Но ведь все кончилось благополучно, — несколько помрачнел жизнерадостный верзила. — Отдал я им «бабки» — пусть подавятся, сволочи… Денег-то не жалко, я себе еще заработаю а вот за Ксюху я и сам перепугался…

— Если не секрет, сколько вы отдали? — полюбопытствовал я,

— Двести тысяч, — безразлично махнул он рукой. — Куда было хуже то, что эти деньги потребовали привезти в мелких бумажках. У меня все работники бегали, разменивали. Дело-то в выходные было…

— Двести тысяч… долларов?! — переспросил я. — Двести тысяч?!

— Ты пей коньяк-то, — подвинул он ко мне бутылку. — Хороший коньяк. Специально стоит… Я тут пока еще с попом поговорю. В жизни так близко не видел… Надо же — настоящий…

Я с трудом удерживал улыбку, гладя на растерявшегося Разумовского. Священник явно не знал, как себя вести: то ли одернуть не в меру разошедшегося чудака в малиновом пиджаке, то ли махнуть рукой — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы информацию исправно давало.

— Михаил Глебович, как вы думаете, что послужило причиной начатой против вас кампании? — спросил иерей. — Вы подозреваете кого-нибудь? Может быть, группу людей? Организацию? Группировку?

— Да если бы я подозревал кого-то, — нахмурился он, — то эта компания уже давно стояла бы аккуратными рядами бочек на дне Невы. В «цементных пиджаках»…

Разумовский долго кашлял, а я гулко барабанил его кулаком по спине. Бизнесмен удивленно посмотрел на нас и придвинул коньяк еще ближе:

— Да вы пейте коньяк-то… Хороший коньяк. Специально тут стоит… Может, че другое заказать? Что-то вы уж больно скукоженные сидите. Словно не в своей тарелке. Давайте, мужики, не стесняйтесь. Я тоже с вами за компанию «дрынькну»…

Он налил себе на три пальца коньяка и залпом выпил, поморщившись, словно от самогона.

— Врут все дегустаторы, — просипел он, закусывая лимоном, посыпанным сверху сахаром и кофейным порошком. — «Глоточками, глоточками…» Нет, с водкой все куда проще. Я уже все, о чем только слышал, — перепробовал. Все эти ликеры, шампанское, коньяки-арманьяки… Точно вам говорю, мужики: лучше водки, да под хорошую закуску, нет! Особенно если под шашлыки… Ну и соответственно на природе. Чтоб компания была, охота, рыбалка… Хотя лично я рыбалку не люблю. Сидишь полдня, как дурак, и ждешь, пока вот такая «блоха» тебе на крючок нацепиться изволит! Нет, по мне проще осетра в магазине купить. И комары не кусают, и червяки не расползаются, и улов куда более реалистичный и ощутимый. Я как-то раз зафрахтовал рыболовное судно. Поехали мы тогда с мужиками «по-большому» порыбачить. Ну и взяли, значит, с собой пару ящиков водки, шампанского ящиков этак…

— Михаил Глебович, а что вы в дальнейшем намерены предпринять? — спросил пришедший в себя Разумовский.

— В каком смысле? Ах, вы про это… Найду их и головы поотрываю — только и делов. Причем самолично.

— На поиск уйдет время. А пока вы их ищете?

— Отправлю Ксюху на Кипр, если вас это интересует. Пусть отдохнет, расслабится. Маленькую напугали, ей силы восстановить нужно, в себя прийти. Месяца два-три позагорает, покупается, музыку послушает, а там, гладишь, и я со своими проблемами разберусь. Я уже маме Тане это говорил… Она, конечно, боится. А что же нам делать? Разбегаться? Не хочу я ее бросать. И Ксюха от меня уходить не хочет. Здесь вариант только один: нужно этих засранцев найти и… уговорить больше не баловаться.

— Но ведь могут появиться еще «доброжелатели», — заметил я. — И еще, и еще…

— Это не я такой, это время такое, — надул щеки бизнесмен. — У людей от «бабок» голова кругом пошла. Любимое занятие — в чужом кармане деньги считать. Нет чтобы самим работать, надо обязательно отобрать там, где уже есть, и потратить, чтоб вообще нигде не было.

— Не у всех есть возможность зарабатывать, — сказал я. — Бывает так, что и мозги есть, и руки, а вот возможности нет.

— Возможностей нет… Но совесть-то есть? Или тоже нет? Почему я в чужом кармане не копаюсь? Ведь есть люди богаче меня. Куда богаче. Здесь дело не в разрыве между богатыми и бедными, а в зависти. В жадности. Людям не хватает двухсот долларов в месяц. Хочется больше. И может быть, необходимо больше, потому что при этом уровне жизни трудно прожить семьей на двести-триста долларов. Но ведь если человек работает на государство, оно должно его обеспечивать. Я же обеспечиваю тех, кто на меня работает. У меня высококлассные специалисты. И кстати, в большинстве своем они пришли ко мне из госструктур. У них превосходные мозги, у них опыт, у них такие руки, что позавидовать можно. Но они были нищие. А я хорошо им плачу. Хорошо работают — хорошо получают. Вот и вся разница между моим отношением к работникам и отношением государства. Но те, кто работает на государство, злятся на таких, как я. За что? За то, что я богат? Или за то, что я своим работникам плачу куда больше, чем государство — своим? Или за те причуды, которые я изредка себе позволяю? Так я тоже сколько лет ничего не имел. Родители мои ничего не имели. А стал работать и заработал. И я хочу увидеть в своей жизни все, что не видел, и попробовать то, что никогда не пробовал. Я хочу в Альпах с гор покататься. От пирамиды Хеопса кусочек отковырнуть. Крокодила за хвост потаскать. «Вдову Клико» попробовать. Я не хочу есть мерзопакостные продукты, которые выпускает сейчас наше производство. Это не колбаса. Это бумага. Она невкусная. Я ел настоящую колбасу и сравнивал. У нас на фабриках экономят, не докладывают, воруют или занижают норму так, что пельмени уже не пельмени, а какие-то овечьи катыши. Как можно экономить на качестве? Рынок этого не предусматривает. Я очень люблю пельмени. Но наши пельмени я покупать не стану. В них мясо синее, и тесто тянется, как жвачка. И после этого меня убеждают покупать отечественные продукты и поднимать экономику? У нас и впрямь есть очень качественные товары, рядом с которыми западным просто нечего делать. Но они дорогие. Они для тех, кто может позволить себе заботиться о своем желудке. И отдыхать я хочу не в душном городе, в собственной квартире, потому что у меня нет денег куда-нибудь выехать. Я много работаю и сильно устаю. У меня голова часто болит. Я становлюсь нервный и дерганый. И я хочу поехать туда, где мои нерпы успокоятся, где я отдохну так, что, вернувшись, смогу взяться за работу с полной самоотдачей. В рестораны я хожу? Да, хожу. Я туда друзей вожу. Девушку свою вожу. Если у тебя есть друзья, разве ты не стараешься сделать им приятное? Если у тебя нет денег, ты встречаешь их простым застольем, чаепитием… Но если они есть, неужели вы не пригласили бы своих друзей туда, где весело и красиво? Посидеть, поболтать, отдохнуть?..

— Дело в суммах, — сказал я. — Есть машина для того, чтоб на ней ездить, а есть машина за тридцать тысяч долларов… Наверное, для того, чтобы смотреть на нее.

— У меня машина за два «лимона», — обиделся бизнесмен. — Ручная сборка, индивидуальный заказ, ей даже наши совдеповские дороги — тьфу! Вездеход, а не «джип». А Ксюхе я «ягуар» подарил. Новейшая марка. «Ягуар МК-шесть»… Не слышали?! Ну, вы даете! Это же машина по варианту «МК-пять», маленький такой, заднеприводной, симпатичный. Этакая «женская радость». Только-только появился. Там пимпочки всякие — разные, блестит нее, сверкает… Но это — дело десятое. Главное — качество! Качество! А что касается суммы… Понимаете, я никогда не выброшу и кабаке все, что имею. Я, конечно, могу нахрюкаться и загудеть так, что наутро вспомнить стыдно… Но с кем хоть раз в жизни такого не бывает? Только если какой-то мужик, которого в кабак занесло, на это всю свою получку бросает, оставляя жену и детей без хлеба до конца месяца, то я никогда там и сотой части своих денег не выброшу. Я не стану экономить на своих родных для того, чтобы накопить на машину. Если я не могу ее купить — я буду работать до тех пор, пока ее покупка мне станет не накладна. Соотношение, понимаете? Я живу по средствам. Я не покупаю то, что не могу… Вот сейчас я замок в Англии приглядел, но купи его все еще не могу. Дорого. Еще как минимум год работать надо.

Теперь мы с Разумовским закашлялись уже одновременно Я едва себе горло не разодрал, пытаясь как-то определиться с застрявшим в нем коньяком. Проклятый напиток никак не мог разобраться, куда хочет идти — вперед или назад. Наконец я справился с этой бедой и, вытерев навернувшиеся на глаза слезы, прохрипел:

— Хватит, сдаемся… У нас разные весовые категории. Ты лупишь крупнокалиберными снарядами. Это травмирует.

— Что здесь такого? — пожал плечами Зимин. — По-моему, все очень просто. У меня никогда не было высшего образования… Я диплом потом купил. Но у меня мозг на зарабатывание денег настроен. Я где-то читал, что Пушкину его стихи давались без особого труда… Нет, конечно, работал он — дай Бог каждому, но для нашего уровня… Короче говоря, у него мозг был настроен на рифмовку. Он был гением, и ему создание таких стихов казалось нормальным и естественным, наверное, он удивлялся, почему и другие так не могут. «Наверное, не хотят…» Понимаете? А у меня башка на зарабатывание денег повернута. Я на что ни смотрю, сразу прикидываю — как на этом можно деньги сделать. И любую возможность использую. Я знаете как начинал? Не на России, а на Америке деньги делал. У них там есть вещи, которые на вывоз стоят значительно дешевле, чем для продажи внутри страны. Берешь партию такого экспорта и тут же ввозишь его им обратно. И продаешь. Но уже по «внутренним» ценам. Причем рекламу этому товару они делают сами, хоть и для той части, которая внутри страны продается. Американцы этот товар знают, качеству доверяют и покупают. У них нет таких законов, чтоб купленное нельзя было обратно ввозить. Злятся, конечно, но… Вот я этот момент подметил и воспользовался. Взял кредит — тогда еще кредиты легко давали — и купил партию товара. Сначала все подсчитал на бумажке — сошлось… А дальше уже легче было. У людей был голод на разные зарубежные товары — и надо, и не надо — все сгребали с прилавков. Я поначалу техникой занимался. Сначала перепродавал, а теперь и сам произвожу… Я в этой стране деньги в оборот пускаю, да и западные инвестиции привлекаю. У меня несколько совместных предприятий есть. Наша экономика от этого крепнет? По крайней мере, должна крепнуть, а уж почему она разваливается, так это с других ребят надо спросить, с тех, которые ничего не производят, но карманы за счет тех законов, которые сами придумывают, набивают плотно… А я произвожу. У меня даже завод свой есть. Маленький, но в России таких всего два. Один мой, а другим один артист известный владеет. У меня две фирмы занимаются электроникой. Даже три фермы есть… Но чем это плохо? Стыдно в нищей стране быть богатым? Стыдно. А что делать? У каждой вещи должен быть хозяин, который будет за ней следить, ремонтировать, заправлять. У квартиры должен быть хозяин, который будет ее убирать, благоустраивать. И у предприятия должен быть хозяин, который будет его расширять, совершенствовать. Я согласен и даже хочу работать на благо России, но… сейчас у меня не возникает желания даже платить налоги. Да, я укрываю налоги и не скрываю этого. Потому что то дерьмо, которое вешают нам на уши, несколько отличается от того дерьма, которое я вижу. Я не верю, что мои деньги доходят до места назначения полностью. Я вижу плохие дороги. Я вижу нищих пенсионеров, собирающих милостыню… Им пенсию отдали, которую должны были отдать, но задерживали по полгода? И еще хвастаются этим, ставя себе в заслугу! Милые мои, вы обязаны были это сделать! Причем без задержек. А теперь они что, ждут, пока им за это спасибо скажут? Да за эти задержки морду бить нужно. Когда прижало, нашли рычаги и надавили на нужные кнопки. Так что ж вы раньше этого не сделали? Это каждый месяц делать нужно. И голодных людей не интересует, куда делись те деньги, которые они заработали… Я вижу бедственное положение образовательных учреждений. Я вижу, как бедствует армия. И я не верю нашим чиновникам. Я не хочу кормить несколько сотен дармоедов, которые зарабатывают деньги не трудом, а хитростью. На благотворительные цели я трачу больше, чем отдаю на уплату налогов. А если б я верил тем, кому отдаю деньги, то вполне мог бы платить налоги даже больше, чем сейчас. Но я лучше отдам деньги в сумасшедший дом, чем в Кремль. Там хоть людей лекарствами нужно лечить, и они действительно несчастные, потому что больные. А болезнь жадности своими деньгами я лечить не собираюсь. Это принципиально. Не знаю, как там с точки зрения экономики и «высших интересов», но с точки зрения здравого смысла я не хочу работать на благо России с теми, кому не верю. Может быть, при таком мировоззрении мне и нужно было бы уехать в ту же Америку, где на политиков есть хоть какая-то управа, но… Я не хочу отсюда уезжать. Я здесь родился, я люблю эту страну. А если все же заставят уехать… Они ничего не выиграют. Скорее наоборот… Но пока я не хочу уезжать. А на меня здесь смотрят с ненавистью и презрением и душат всеми возможными методами и средствами…

— Богатые тоже плачут? — улыбнулся я.

— Тот, кто что-то делает, всегда сталкивается с какими-то трудностями, — заметил бизнесмен. — Их нет только у тех, кто вообще ничего не делает. А большие дела — большие трудности. Вот у вас возникает желание со мной на какое-то время местами поменяться? А восхождением к этой цели? Работой по двенадцать— четырнадцать часов в день? Не надо путать бизнесменов с политиками и бандитами… Хотя, если вдуматься, большинство капитала у нас политизировано и криминализировано. Те, кто сейчас стоит у власти, владеют огромными концернами, компаниями, холдингами. А яхты, машины, квартиры и самолеты у них куда покруче, чем у нас… А мы, в отличие от них, строим, а не разрушаем. Я хочу, чтобы мои дети получили лучшее образование и вернулись сюда, чтоб продолжить мое дело. Я хочу, чтоб дети тех, кто работает на меня, получили хорошее образование и вернулись в этот концерн, который стал бы действительно их концерном — зависел бы от них, расширялся, шел к благополучию благодаря им. Или открыли бы свои предприятия… Я не хочу, чтоб мои родители жили впроголодь, поэтому много работаю. Мужик должен содержать семью, на то он и мужик. Я хочу, чтоб моя девушка хорошо одевалась, хорошо питалась и хорошо отдыхала. Это нормальное желание… Ну нот, когда я ответил вам на все вопросы, извините меня, но мне нора идти. Работа, знаете ли, дела! — неожиданно резко закончил он. — Вы заходите еще, мужики. А то я как-то все в одиночку болтал… А мне ведь тоже интересно у вас что-нибудь узнать. Я с живым попом в жизни не разговаривал… Надо же — живой поп! С ума сойти!..

— A-а… Э-э… — замешкался Разумовский. — Но мы еще не…

Бизнесмен вскочил с кресла и, схватив его за руку, бешено

затряс:

— Нет, ну здорово, что вы зашли, мужики! Вы еще заходите! Давайте, к субботе подтягивайтесь… В баньку сходим. Водочки выпьем, попаримся, поболтаем… Добро? Ну, бывайте… И заходите еще…

— Михаил Глебович, а как бы нам Оксану повидать? — спросил я, видя, что на растерявшегося иерея рассчитывать не приходится.

— Она отдыхает, — сказал бизнесмен и жизнерадостно улыбнулся. — Вы еще заходите, тогда и Ксюха к нам присоединится. Посидим, поболтаем… Толя! Лысенко!..

На пороге бесшумно появился атлетически сложенный парень с выбритой до зеркального блеска головой. Прищуренные глаза впились в нас с холодным интересом оценивающего свой обед зверя.

— Проводи моих друзей до машины, — сказал Зимин. — Надеюсь, ее помыли?

— Все в полном порядке, — кивнул бритоголовый. — Колесо одно заменили, там диск был сильно погнут, и вмятины на бампере устранили. Вы уж простите нас за эту вольность…

— М-м… Спасибо, — растерянный Разумовский выглядел даже трогательно. — До свидания…

— Вы обязательно заходите, — еще раз пригласил бизнесмен. — Обязательно!

Бритоголовый атлет проводил нас до выхода и даже распахнул перед нами двери. Машина стояла сразу за решетчатыми, узорными воротами, чистая и готовая тронуться в путь.

— Какой молодец! — восхитился я. — Ты все понял?

— Ничего я не понял, — признался Разумовский. — За машину ему, конечно, спасибо, но…

— Я не про машину говорю. Нас провели, как детей, продемонстрировав фантик от конфетки. А самой «конфетки» и в помине нет, — я указал Разумовскому на циферблат часов. — Он целый час рассказывал нам сказки. В результате мы наслушались о налогах, о ресторанах, об экономике и капиталовложениях, а по интересующим нас вопросам не получили ровным счетом никакой информации. Ни-ка-кой. «Оксана отдыхает. Кто выступает против меня, не знаю. Я сам с этой проблемой справлюсь. Вы пейте коньяк-то. Он специально здесь стоит». И больше ничего. Он разыграл нас.

— Думаешь? — озадаченно оглянулся на особняк Разумовский.

— Уверен. Я сам так делаю, когда не хочу отвечать на какие- то вопросы. Прикинулся дурачком — и пусть на тебя смотрят, разинув рот и убегая мыслями подальше от неприятной мне темы. Слов много — вроде бы целая лекция, а смысла… Много говорить и не давать никакой информации могут только либо полные дураки, либо хорошие конспираторы. Если бы мы оказались понастойчивее и задержались там еще на часик, то уверен, что нам пришлось бы выслушать лекции о становлении бизнеса в России, о Савве Морозове и его братьях, о возможностях российского предпринимательства в настоящее время и его шансах на ближайшее будущее… Нас попросту вежливо выкинули, батюшка… Молодец! Держу пари, что и подборка картин, и дизайн самого дома — его личная заслуга. Он такой же «богатый тугодум», как я — балерина Большого театра. «Пейте коньяк, он специально здесь стоит…» Закройте рот и не мешайте мне погонять порожняком отпущенное для вас время — вот как это переводится.

— Но он же приглашал нас зайти на неделе еще раз.

— Я думаю, что к тому времени Оксана будет уже на Канарах… А может быть, и не на Канарах, а там, где ее ни одна живая душа не найдет. С чего это он будет нам доверять и рассказывать, Куда решил спрятать любимую девушку от опасности?

— Так он нас обманул? — догадался иерей.

— А вот тебе, батюшка, сейчас очень подошли бы малиновый пиджак и золотая цепь, свисающая на пузо, — съехидничал я. — Разумеется, он нас обманул. Причем крайне вежливо, чтобы не обидеть «маму Таню»… Интересно, почему он не женится на Оксане?

— Подождите, пожалуйста! — услышали мы за спиной и обернулись.

С крыльца нам махала рукой длинноногая блондинка в плотно облегающем стройную фигурку шелковом халатике. Из-за ее плеча выглядывал недовольный охранник Лысенко.

— Вернитесь, — попросила девушка. — Я хочу поговорить В вами.

— Вот это совсем другое дело, — удовлетворенно сказал я и повернул обратно.

— Вы не обижайтесь, — попросила она, когда мы подошли. — просто Миша очень не любит, когда кто-то пытается обсуждать паши отношения. Если бы это был просто посторонний человек, пн вообще не стал бы разговаривать, но так как вы приехали от моей мамы, он просто разыграл вас… Я была в спортзале, а он не сообщил мне о вашем прибытии. Он ведь к вам в малиновом пиджаке вышел, с «Ролексом» на запястье и во всем прочем «боевом снаряжении», да? И разыгрывал персонаж из анекдотов? "Пейте коньяк, он специально здесь стоит». Было такое?

— Было, — рассмеялся я. — Но мы не в обиде. Личная жизнь человека — это только его личная жизнь. И миру нет никакого дела до того, что делается в той или иной спальне, что бы ни утверждали журналисты с их пошловатым интересом или родственники с их заботливой неуклюжестью.

— Вообще-то Миша совсем не такой, — сказала она. — Он очень добрый и умный. Он очень любит меня. И мама зря боится. Миша очень мучается из-за всего этого. Но я не хочу с ним расставаться. Таких, как он, осталось совсем немного. Он из прошлого века. Он добрый, умный, сильный и щедрый… Вы проходи те, сейчас я напою вас кофе.

— Хозяин, наверное, будет не слишком рад нашему возвращению, — заметил я.

— Я его уже поставила перед фактом, — сказала она и распахнула двери, приглашая войти.

Мы вернулись в холл и сели в предложенные кресла.

— Толя, — попросила девушка охранника, — распорядись чтобы нам приготовили кофе и… Что вы еще будете?

— Только кофе, — сказал Разумовский. — Это Николаю.

А мне, если можно, чай. Холодный.

Охранник кивнул и скрылся за дверью.

— У меня к вам просьба, — сказала Оксана. — Попытайтесь успокоить мою маму. Я знаю, что она очень боится за меня, но… Все будет хорошо. Рядом с Мишей я ничего не боюсь. А вообще-то я ужасная трусиха. Я при виде пауков и то едва сознание не теряю. Один раз в жизни змею в лесу встретила, так меня потом полдня откачивали… А здесь — такое…

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как все это произошло, — попросил я.

— Вы имеете в виду мое похищение или всю эту страшную историю со звонками и угрозами?.. Вы знаете, что у богатых людей всегда были проблемы с безопасностью. Золото притягивает кровь. Большинство состояний выросло на крови, и этот привкус преследует владельцев богатства многие поколения спустя. И даже когда состояние нажито относительно честно, золото все равно притягивает к себе кровь. Оно манит жадность. Зовет насилие… Привкус крови — это привкус любой «сладкой жизни». Не были исключением и мы. Но так как служба безопасности у нас хорошая — Миша отбирает лучших специалистов, да и техника просто уникальная, — то всяческого рода неприятности, связанные с покушением на его деньги и на нас самих, удавалось своевременно сводить к минимуму… С бандитами Мише тоже удалось наладить вполне нормальные и даже выгодные отношения. Сейчас они уже не просто берут с фирм деньги, но и действительно оказывают кое-какие услуги. Миша говорит, что в скором времени вообще останутся одни «воры в законе», а все более или менее крупные бандиты перейдут на коммерческий уровень. Они срастаются с коммерцией и политикой и теряют свое первоначальное значение… Мы уже пытались выяснить хотя бы организацию, которая нам противостоит, но так и не сумели. Все это не похоже на работу конкурентов, не похоже на работу бандитов, не похоже на работу госструктур. Мы даже предположить не можем, откуда все это исходит. Последние полгода все это преследует нас, как наваждение. Угрозы по телефону, в письмах, в телеграммах, в записках… нам даже пришлось переехать из городской квартиры сюда, в загородный дом. Миша говорит, что здесь легче обеспечивать безопасность… Это ад какой-то… Каждый день, каждый час ждешь чего-то страшного. Это ожидание, наполненное неизвестностью, хуже смерти… Страх…

Она расплакалась. Разумовский было привстал, но она замахала руками:

— Не надо, не надо… Сидите. Это сейчас пройдет. Это нервы… Один раз дом даже обстреляли из автомата. К счастью, никто не пострадал. Стреляли по окнам первого этажа, а мы в это время находились на верхнем. В другой раз собаки спугнули человека, пытавшегося пронести на территорию особняка взрывное устройство… А сколько мы уже потеряли денег на всевозможных мошенничествах, осуществить которые можно было, только хорошо зная положение дел в концерне. Это долго рассказывать и очень тяжело вспоминать… Миша за последние полгода вымотался так, как не выматывался за все время становления концерна. И поверьте, никаких следов. А ведь расследованиями занимались и милиция, и служба безопасности, и частные детективы, и даже бандиты пытались вычислить «наводчика»… Ничего не удалось обнаружить. Это не противник, а призрак какой-то… знаете, сколько мы потеряли? За эти полгода одного только оборудования было испорчено на полмиллиона долларов. А общие убытки составили около десяти миллионов долларов. Фальшивые платежки, «липовые» заказчики, лопнувшие сделки. Кто-то продавал информацию о положении дел в концерне нашим конкурентам. За это очень хорошо платят. Многие крупные коммерческие структуры и даже группировки имеют свои разведывательные отделы. Они внедряют своих людей в конкурирующие фирмы и собирают информацию, которую можно выгодно использовать, Перехватывались заказчики, срывались сделки, налоговая инспекция обрушивалась в самый неподходящий момент и находила такие улики, которые можно было обнаружить только «по наводке». «Засветили» наших покровителей в госструктурах, и мм вынуждены были прервать с ними отношения. Уходила информация о потребностях в кредитах, распускались слухи о скором банкротстве фирмы. Если б не талант, едва не гениальность Миши в бизнесе, концерн давно пошел бы на дно. Чего ему стоит удерживать его на плаву и даже пытаться идти вперед — я могу только догадываться… А потом все внимание наших невидимых врагов сконцентрировалось на мне. Видимо, они поняли, насколько Миша привязан ко мне, и начали давить на него через меня. Звонки и угрозы сыпались уже и в мой адрес. Нам дали понять, что за мной пристально следят. Им было известно многое, очень многое… Мы вынуждены были поставить охрану у дома мамы и бабушки. Мишу выживают из бизнеса. Пока дело касалось только денег, он еще мог бороться, но теперь… Боюсь, что теперь нам придется уехать. Жизнь дороже денег. А с его талантом к бизнесу мы сможем прожить и за границей… И, наверное, даже лучше, чем здесь.

— А как получилось, что вас похитили? — спросил я. — У вас ведь полно телохранителей.

— Да, со мной постоянно находятся два мордоворота, — поморщилась она. — Но мне это не нравится. Такое ощущение, что я— вещь… Это сложно объяснить. К тому же этот постоянный контроль, чужие глаза, наблюдающие за каждым твоим шагом, жестом… Я предпочитала использовать в качестве телохранители кого-нибудь из тех, на кого я смотрю больше как на друзей, чем на сторожевых псов. И поболтать можно, скуку развеять, и не гак опасно… Но на этот раз я просчиталась. Я часто брала в сопровождающие Витю Дорохова. Это начальник службы безопасности, школьный Мишин друг и… и, если признаться, мой бывший парень. Сперва я познакомилась с ним, а потом, через него, с Мишей…

— И он позволял вам целые дни проводить вместе? — удивился я.

— Вы плохо знаете Мишу, — улыбнулась Оксана. — Это очень умный и проницательный человек. И то, что я осталась с Мишей, ничуть не испортило их отношений с Виктором. Они друзья, и они очень давно знают друг друга. Вите, конечно, было больно, но он настоящий мужчина и может взять себя в руки. Они даже продолжали работать вместе. Витя очень хороший специалист. Редчайший специалист.

— Продолжали? — заметил я. — В прошедшем времени?

— Тут есть некоторые сложности, — она украдкой оглянулась на дверь и придвинулась ближе к нам. — Они оба очень сильные и мужественные люди, но у Миши куда больше душевной и искренней доброты, которая и привлекла меня в Нем. Не подумайте, я очень хорошо отношусь к Дорохову, но… Медь Витя по-прежнему неравнодушен ко мне, хотя ведет себя как настоящий джентльмен, не позволяя даже неконтролируемого взгляда в мою сторону. Но я ведь женщина. Я все чувствую.

— И тем не менее вы брали его в качестве охраны?

— Он отличный боец. К тому же… Любящие люди охраняют женщин куда лучше наемников. Да и не могла же я избегать его? Это один из самых близких друзей Миши. И Миша верит ему. Вы бы видели, какие усилия Витя предпринимал, чтобы найти угрожавших мне людей. Он даже спал в машине возле особняки Мише приходилось насильно отправлять его домой. Нет, он был надежным охранником… В тот день он повез меня по магазинам, и мы заехали к двоюродному брату Миши, Дмитрию Петровичу Лопотову. Миша поручил ему возглавлять банк. Очень умный человек. А хобби у него — охота. И Миша достал для него ружье, какое-то очень ценное и редкое. Но сами они бывают заняты на столько, что не видятся неделями, и Миша попросил нас передать Лопотову это ружье. Дима как раз собирался в отпуск в следующем месяце: сентябрь — лучшая пора для охоты. Около полудня мы подъехали к дому Лопотова, Витя вышел из машины и вошел в подъезд…

— Почему вы не пошли вместе с ним? — спросил я.

— Лопотов — двоюродный брат Миши, а не мой, — чуть заметно нахмурилась Оксана. — Я стараюсь быть с ним обходительна на вечеринках и презентациях, но в жизни мы не очень ладим — какая-то беспочвенная взаимная антипатия… Это должно было занять пять минут, не больше, и я решила дождаться и машине. Витя как чувствовал — уговаривал меня подняться с ним, но я успокоила его, и он пошел один… А потом из подъезда выскочил какой-то человек, разбил стекло в машине, открыл дверцу… Откуда-то сбоку подбежали еще двое, запрыгнули в машину… Я пыталась закричать, но мне ткнули в лицо какую-то тряпку,

и я потеряла сознание…

— Эфир, — догадался я.

— Я очнулась, когда меня хлестали по щекам. Они отвезли меня в какую-то квартиру. Было очень страшно… А потом… Потом они сорвали с меня трусики… Меня не тронули. Просто взяли их с собой. Позже они переслали их Мише… Два дня они держали меня в квартире, потом завязали глаза, посадили в машину, довезли до какого-то пустыря, и там выбросили… Я добралась до ближайшего телефона-автомата и сразу позвонила Мише. Минут через двадцать он уже приехал… Нашу машину нашли позже в каком- то тупике, но отпечатков пальцев на ней отыскать не удалось — все стерли…

— А начальник службы безопасности? — спросил я. — Что сказал Дорохов?

— Он пропал, — девушка посмотрела на нас так, словно хоте- па что-то сказать, но не решалась. — Лопотов сказал, что он даже не заходил к нему. Просто исчез — и все.

— Вы приняли меры к розыску?

— Да, Миша сделал все, что от него зависело, но Витю так и не нашли.

— Но это же ваш шанс, — удивился я. — Если есть основание предполагать наличие «наводчика» в концерне, то следовало обратить самое пристальное внимание…

— Мы обратили, — вздохнула она. — В квартире у Вити нашли платежки, пропавшие из бухгалтерии три недели назад. По нескольким из них были получены деньги, а на банковском счету у Вити оказалась довольно приличная сумма. Миша проверил — за день до моего похищения эти деньги были переведены со счета фирмы на личный счет Вити…

— Чушь! — уверенно сказал я. — Этого не может быть. Так дела не делаются.

— То же самое сказал и Миша, — кивнула она. — Но факты… Факты, как известно, — вещь упрямая. Витя имел доступ к паролю и к номеру счета. Именно он был допущен ко всем самым сокровенным тайнам концерна. Именно…

— А зачем, собственно говоря, вам все это знать? — послышался от двери холодный голос.

Бизнесмен стоял у входа, скрестив руки на груди, и недовольно смотрел на нас. Малиновый пиджак заменил серый, очень элегантный костюм, а вместо толстой золотой цепи шею охватывал шелковый серо-красный галстук. Нельзя было не признать, что такие «доспехи бизнеса» шли ему куда больше. Укоризненно взглянув на нас, он полюбопытствовал:

— Мне казалось, что мы простились, разве нет?

— Это я попросила их вернуться, — заступилась за нас Оксана. — Я просто хотела объяснить, что беспокоиться нет смысла и я на этой неделе уезжаю из города.

Он хотел что-то сказать, но сдержался и даже улыбнулся нам:

— Теперь вы получили ответы на все вопросы?

— Да, — сказал я.

— Удостоверились, что я обеспечиваю Оксане максимальную безопасность? Даже если нам на некоторое время придется расстаться. И надеюсь, поняли, что остальные проблемы являются только проблемами концерна и моими личными проблемами?

— Это мы тоже поняли, — кивнул я. — Михаил Глебович, а эти картины вы подбирали для коллекции лично?

— Да, — удивленно оглянулся он на картины. — А что?

— Вы коньяк-то пейте, — придвинул я к нему бутылку. — Он специально здесь стоит.

Бизнесмен пристально посмотрел на меня и вдруг расхохотался.

— Еще тогда догадались? — спросил он уже благодушно.

— Тогда, — подтвердил я. — Я вообще не сторонник лезть в чужую личную жизнь, потому и понял. На себя примерил…

— В таком случае, я надеюсь, вы правильно оцените ситуацию и сможете успокоить Татьяну Петровну в отношении безопасности Оксаны. На следующей неделе ее уже не будет в этой стране, и если ситуация не разрешится, то я не стану рисковать, допуская ее возвращение туда, где ей грозит опасность. Так и передайте.

— Пусть мамочка не волнуется, — подтвердила Оксана. — Все будет хорошо. Я люблю Мишу и верю ему. Он не даст меня в обиду.

— Мы непременно это… — начал было я, но тут во дворе что- то громыхнуло так, что стекла в комнате волной брызнули на нас.

Зимин молниеносно сбил Оксану на пол, закрывая своим телом, а мы с Разумовским рухнули ничком, закрывая головы руками. Через минуту, заполненную страхом и растерянностью, дом взорвался криками перепуганных слуг, тревожными окриками охраны. Стряхивая с себя осколки, мы поднялись на ноги. Зимин крепко прижимал к себе бледную как полотно Оксану.

С пистолетом наизготовку в комнату ворвался Лысенко. Оглядел всех нас и, убедившись, что его хозяева не пострадали, спрягал пистолет в плечевую кобуру.

— Что это за дерьмо? — сквозь зубы осведомился бизнесмен. — Опять?!

— Машину взорвали, — сказал Лысенко, виновато отводя глаза.

— А на кой черт… простите, батюшка… вы тогда вообще здесь нужны?! — рявкнул Зимин. — Я вам за что плачу? Каким образом они проникли в гараж, миновав охрану?!

— Взрыв был за территорией особняка, — ответил охранник. — Машина стояла перед воротами. Они же сами оставили ее там…

— Веселая у вас жизнь, — обрел я дар речи. — Настоящая война. Если это и есть вкус «сладкой жизни», то уж больно терпкий вкус… Сорок тысяч на воздух подняли в один присест!

— Кто оставил ее там? — прищурился бизнесмен. — Кто оставил мою машину там?!

— Не вашу, шеф, — поскреб бритый затылок охранник. — В том- то и дело, что не вашу… Их машину взорвали, — кивнул он на нас.

— Нашу?! — мне показалось, что я ослышался. — А нашу-то за что?

Разумовский бросился к окну и застыл, скорбно разглядывая догорающий остов машины, вокруг которого суетились люди с огнетушителями.

— Это была моя машина, — обиженно сказал он. — Я ее любил… Зачем ее взорвали?

— Может быть, перепутали? — предположил я. — С той, «ручной сборки»?.. Как вы думаете, а?..

—

* * *

— А я говорю — возьмешь! — уверенно повторил Зимин и хлопнул о стол документы на машину.

— Не могу! — Разумовский даже руки за спину спрятал. — Не могу я принять такой подарок!

— Ты на машине ко мне приехал? — настаивал Зимин. — Значит, на машине и уехать должен. И уедешь на машине!

— У меня машина старая была, — защищался иерей. — А это Ц новая «девятка», да еще из Германии, ручной сборки. Она кучу денег стоит. При чем здесь вы? Вы к этому взрыву отношения не имеете.

— Ты законы кавказского гостеприимства знаешь? — напирал Зимин. — А закон гор?.. Вот и я не знаю. Так что бери — и баста!

— Не могу!

— Документы на тебя уже подписаны. Пока милиция тут возилась, мои ребята все оформить успели, а теперь ты предлагав ешь ее обратно продавать?

— Не могу я ее принять.

— Я ее сейчас разобью, не веришь?

— Твоя машина, делай с ней что хочешь.

— Нет, твоя! Я тебе ее подарил!

— А я не могу принять такой подарок!

— Толя, — скомандовал Зимин. — Мое ружье! Помповое! Я сейчас буду стрелять по машине из окна… Автоохота. Пустите ее катиться под откос, а я буду бить «влет». Пусть батюшке будет стыдно за то, что он толкнул меня на столь самодурный поступок.

— Стоп! — влез я в их спор. — По-моему, пришла пора спасать, машину. Кто-то из вас должен оказаться благоразумнее и сохранить ей жизнь.

— Он! — в один голос заявили Разумовский и Зимин, указывая друг на друга пальцами.

— Пусть рассудит жребий, — заявил я и вытащил из коробка две спички. — Сейчас я сломаю одну из них, и кто ее вытащит,1 тому и достанется машина, а уж как он с ней поступит — его личное дело… Тяни, Андрей.

— Я не играю в азартные игры, — сказал Разумовский и вытащил короткую спичку. — Это дело принципа…

— Судьба рассудила вас! — патетически провозгласил я и спрятал вторую сломанную спичку в карман. — Покоритесь

— Но это же «девяносто девятая», — с благоговейным восхищением произнес Разумовский. — Это же новая, дорогая, Красивая…

— Сначала я хотел иномарку купить, — сказал Зимин. — Но потом вспомнил про дорогие запчасти. А «троянского коня» вам дарить как-то… Так что берите, батюшка, и владейте. Без всяких отговорок и условий. Вы понимаете, что обижаете меня отказом?

— А вы понимаете, в какое положение меня ставите, делая такой подарок? — слабым голосом спросил Разумовский, не в силах оторвать взгляда от стоящей за окном машины.

— Не понимаю! — отрезал бизнесмен. — Я глупый. Мне на пальцах объяснять нужно… Все, мужики, заканчиваем спорить, давайте лучше отобедаем. Точнее, отужинаем, — поправился он, взглянув на часы. — А то вся эта суета: взрывы, милиция, протоколы… А я тем временем изрядно проголодался.

— Спасибо, Михаил Глебович, но нам пора ехать, — сказал я, видя, что Разумовский все еще не может свыкнуться с мыслью об обладании машиной. — На улице уже темнеет, а нам еще до дома добираться. Спасибо вам за все. И удачи.

— Не за что, — пожал плечами бизнесмен. — Просто у меня тут маленькие неприятности, а вы как раз к их разбору подоспели, вот свою порцию и отхватили… Но за Оксану не волнуйтесь, и справлюсь со всеми этими проблемами. Дело лишь во времени… Удачи и вам.

Мы простились и вышли. Разумовский потерянно обошел машину кругом и жалобно спросил у меня:

— Что делать?

— Садиться за руль, — посоветовал я. — Полагаю, ты не сомневаешься в том, что он и впрямь расстреляет эту машину, как н обещал? Это ведь не просто подарок. Это — компенсация. IIо мне, так справедливая… Садись за руль, батюшка, и с приобретением тебя… Поехали. Я так устал за сегодняшний день, что у меня просто нет сил тебя в чем-то убеждать…

— Быстро же они узнали о планах Зимина, — поразился я. — Ты уже говорил с ним?.. Когда будешь говорить, посоветуй хорошенько проверить особняк на предмет наличия «жучков». Хотя там наверняка все трижды проверено, но кто знает, насколько велики их возможности и когда был установлен последний «жучок». Ему следует искать «наводчика» где-то совсем близко от себя… Зачем ты звонишь мне и сообщаешь обо всем этом? Мы вчера поставили для себя точку в этом деле. Все, мы с ним закончили.

— Но Татьяна Петровна еще в большем страхе, чем раньше, — возразил Разумовский. — И я начинаю разделять ее опасения. Представляешь, какая сила действует против Зимина? И как близко она подобралась к нему?

— Пусть поторопится с отправкой девушки в безопасное место. И наймет лучших специалистов, способных внести ясность в это дело. Полгода — очень большой срок. Там должна остаться куча следов. И если его специалисты не в состоянии найти их, определить и сделать выводы, то их нужно гнать в три шеи. Так и передай.

— Коля, а может быть…

— Не может! — твердо возразил я.

— Я имею в виду проследить за безопасностью девушки до ее отъезда.

— Там взвод вооруженных до зубов телохранителей. Не лезь в чужое дело. Пока ты помогаешь нищим и старым, я это еще могу понять, но у этого парня столько денег, что он в помощи не нуждается. Он сам в состоянии разобраться со своими конкурентами, недоброжелателями, двоюродными братьями, начальниками службы безопасности и девушками. А у тебя есть огромное количество по-настоящему неотложных дел. У тебя есть те, у кого нет возможностей Зимина, его денег и связей.

— Но ведь нельзя отворачиваться от человека только потому…

— Все, я уже вновь заснул, — сообщил я и даже глаза прикрыл для достоверности. — Информацию я воспринял, усвоил, а теперь я хочу досмотреть остаток прерванного тобой сна. Передай от меня привет миллионерам. Пока.

Положив трубку на рычаг, я несколько минут сидел, недовольно сопя, потом запахнулся в халат и побрел обратно в комнату

— Что-нибудь случилось? — встревожено спросила проснувшаяся Лена.

— Разумовский сошел с ума. Ему подарили машину, и он звонил, чтобы похвастаться…

— Это Разумовский-то? — недоверчиво спросила она.

Я поцеловал ее в лоб и улыбнулся:

— Когда я в последний раз говорил, что очень люблю тебя?

— Давно, — сказала она. — Целая ночь прошла с тех пор…

— Ты чудо, малыш, — сказал я, прикладывая ее ладонь к своей щеке. — Ты светлое, прекрасное, нескончаемое чудо. Я очень люблю тебя. Не беспокойся ни о чем. Пока ты рядом, со мной ничего не случится… Спи, хорошая моя. Спи и ни о чем не заботься. Знай, что я люблю тебя.

Она улыбнулась мне, и я еще раз поцеловал ее. На этот раз в теплые, пахнущие медом губы. Потом подошел к серванту и, отыскав среди кипы старых бумаг и документов записную книжку, вернулся на кухню. Набрал нужный номер и, дождавшись, пока на другом конце провода снимут трубку, извинился:

— Прости, Женя, за столь ранний звонок. Разбудил?

— Ты же знаешь, что в такое время я еще не ложусь, — ответил мне Женя. — Я ночная птица, и забираюсь в гнездо только с первыми лучами солнца, чтобы с наступлением сумерек вновь быть готовым к охоте… Что-нибудь случилось?

— Увы, — подтвердил я. — Крупная операция. Взлом банка. Вирусная атака. Но не столь интересен сам факт, сколько возможность выйти через него на длинную череду преступлений. Кто-то ведет большую кампанию против одного моего знакомого. Если бы дело касалось только денег, я не стал бы беспокоить тебя по столь щепетильному поводу, но речь идет о жизни человека. Может быть, даже не одного. Помоги, Женя.

Разумовский наконец открыл дверцу и устроился за рулем, обживаясь на новом месте.

— Я думаю, что Зимин действительно справится со всеми этими проблемами, — сказал я. — Он прав — дело лишь во времени. Отправит Оксану в безопасное место и займется этим вплотную… Мы свое дело сделали: убедились, что они действительно любят друг друга, невзирая на богатство и следующие за ним неприятности. Как выражается Оксана, «привкус сладкой жизни». Вскоре она будет в безопасности. Можешь успокоить ее мать и забыть об этом деле. Ты помнишь, что обещал?

— Помню, — нехотя признался Разумовский. — Постараюсь успокоить Татьяну Петровну… И все же я задержусь в городе до тех пор, пока Зимин не отправит девушку в безопасное место. Ведь некоторым образом я беру на себя обязательства, ручаясь за безопасность Оксаны перед ее матерью.

— Дело твое, — согласился я. — А сейчас отвези меня домой, к жене. Я попытаюсь объяснить ей, как я умудрился угробить два чемодана вещей, лежавших в багажнике твоей машины… А это несколько сложнее, чем твое объяснение своей жене, каким образом ты умудрился поменять старую «пятерку» на новенькую «девятку»… И не забывай про свое обещание. С плохими новостями и бедами своих прихожан даже близко ко мне не подходи. Мы поставили на этом деле точку. Помни об этом…

* * *

Разумовский позвонил мне в семь утра. Вытряхнув спящего кота из шлепанца, я обулся, натянул халат и, подхватив телефон, побрел на кухню, спросонья натыкаясь на стулья и двери.

— Я только в три ночи заснул, — у меня не было сил даже ругаться. — Что ты еще от меня хочешь? У меня нет больше чемоданов, которые можно было бы взрывать…

— Тут небольшая проблема образовалась, — смущенно пояснил иерей. — У Зимина опять беда.

— Ну и что? — зевнул я. — У него последние полгода каждый день — беда… А вот у меня второй день проблемы. С тобой. Что опять случилось?

— Хакерская атака.

— Какая?! — у меня даже левый глаз приоткрылся.

— Им удалось проникнуть в компьютерную систему банка. Главный сервер вынужден был отключить сразу всю сеть, блокируя ее. Но потери были нанесены немалые.

— Послушай… Я еще могу понять, когда ты помогаешь нищим и убогим, но у этого парня столько людей и денег, что в нашей с тобой помощи они вряд ли нуждаются…

— Но нельзя же отталкивать человека только потому, что он…

— Все! Я уже сплю. Информацию услышал, воспринял, усвоил, а теперь попробую досмотреть остаток прерванного тобой сна. Пока.

Положив трубку на рычаг, я еще несколько минут сидел, недовольно сопя, потом запахнулся в халат и побрел обратно в комнату.

— Что-нибудь случилось? — встревожено спросила Лена.

— Разумовский сошел с ума. Ему подарили машину, и он звонил похвастаться.

— Это Разумовский-то? — не поверила она.

Я поцеловал ее в нос и улыбнулся:

— Когда я последний раз говорил, что люблю тебя?

— Давно, — сказала она. — Целая ночь прошла с тех пор.

— Ты — чудо, малыш, — сказал я, прикладывая ее ладонь к своей щеке. — Ты — светлое, прекрасное, нескончаемое чудо… Спи, хорошая моя. Спи, и ни о чем не беспокойся. Я люблю тебя.

Она улыбнулась и я еще раз поцеловал ее. На этот раз в теплые, пахнущие медом губы. Потом подошел к столу и, оттискав записную книжку, вернулся на кухню. Набрал нужный номер, извинился:

— Прости Женя, за столь поздний… или ранний?.. звонок. Разбудил?

— Ты же знаешь, что в такое время я не сплю, так что извинения излишни, — ответил мне Евгений Шкуридин. — Я — ночной хищник… Что-то случилось? Раз звонишь мне — хакеры?

— Увы, — подтвердил я. — Взлом банковской системы. Пытаются уничтожить одного хорошего человека… Помоги, Женя.

— Что ты хочешь узнать? Ты же понимаешь, что операции такого масштаба не афишируются. Обычно подобные акции проводят специалисты высокого уровня, а для них репутация стоит намного дороже денег. Вряд ли кто-то захочет признаться в участии, а уж тем паче давать какую-то информацию.

— Я знаю, — вздохнул я. — Но дело может оказаться весьма гнилым. Ты все же попробуй узнать. Ты все же сам хакер и вертишься в кругу таких же фанатиков «мерцающего экрана». Вдруг произойдет чудо? Мне просто больше не к кому обратиться. Само собой, за оплатой информации дело не станет.

— Это ты мне, что ли, предлагаешь деньги?

— Нет, не я. Ты можешь послать так далеко, что, когда я туда доберусь, информация будет уже не нужна.

— Правильно соображаешь, — усмехнулся Женя. — Но если все же произойдет что-то невероятное и возникнет разговор об оплате информации, какими суммами я могу оперировать в разговоре с информатором?

— Любыми, — заверил я. — В зависимости от полезности и объема информации. Речь вдет о весьма состоятельном человеке. Бизнесмены «средней руки» банками не владеют.

— Хакеры «средней руки» тоже банки не взламывают, — в тон мне ответил он. — Хорошо, Коля, все, что могу — сделаю. Но ничего твердо не обещаю. Сам понимаешь, здесь не все от меня зависит.

— Я знаю, — сказал я. — И все же буду надеяться. Позвони мне, как только что-нибудь появится по этому делу. Удачи тебе… И спасибо.

Я отодвинул телефон и, наполнив чайник, поставил его на плиту. Заснуть я уже не рассчитывал.

* * *

Зимина я застал сидящим в глубоком мягком кресле у декоративного камина с пузатой бутылкой в руке. Галстука на бизнесмене уже не было, а рубашка была расстегнута до живота, открывая могучую волосатую грудь. Он даже умудрился взъерошить короткий ежик своих волос, что теоретически казалось невозможным. Вытянув ноги, он прихлебывал прямо из горлышка и, заметив меня, устало махнул рукой в сторону свободного

кресла:

— Садись… Что, опять Татьяна Петровна беспокоится?

— Нет, я сам по себе, — сообщил я, располагаясь в предложенном кресле. — Хочу кое-что обсудить.

— Будешь? — он протянул мне бутылку. — Только предупреждаю сразу — отвратительное пойло. Хуже нашего самогона…

— Нет, мне хотелось бы иметь сегодня трезвую голову. Вам гоже не мешало бы прийти в себя, Михаил Глебович. Есть разговор.

— Я всегда «в себе», — отмахнулся он. — Разве это пойло способно свалить меня под стол? Сок, а не виски… За что же все это на меня свалилось, а? Говорят, что все беды идут от денег. А по-моему, так Виктор Гюго прав, утверждая, что зло исходит от нищеты. И пороки, и преступность, и худшие помыслы, и зависть… Не от богатства, а от нищеты. От отношения к деньгам. Нежелание думать, зависть, бездуховность, невоспитанность и необразованность рождаются в трущобах. Если сравнить мое отношение к деньгам и отношение к ним тех, кто мне завидует, то можно делать выводы… Вот скажи честно: тебе мое состояние чем-нибудь мешает? Плохо тебе от того, что я богатый?

— Финансовое состояние не мешает, а вот алкогольное — очень. Мне поговорить с вами необходимо…

— Давай перейдем на «ты»? — предложил Зимин. — И если я не ошибаюсь, то мы с тобой занимаемся сейчас как раз тем, что говорим… Ну почему ко всем бедам обычных людей я награжден еще и кольцом жадности и озлобленности вокруг моей шеи? И нищета счастье разрушает, и богатство портит… Что же делать? Ну уеду я отсюда, но счастья-то от этого никому не прибавится… А мне ведь придется уехать. Я не хочу потерять Оксану. Я не хочу, чтоб она жила в страхе, окруженная злобой, завистью и с вечным чувством непонимания… За что? За что все это?

— Ну, ты тоже не особо обобщай, — попросил я. — Ты соприкасаешься с этой частью проблемы и невольно проецируешь ее на всех и на все. Богатство раздражает и вызывает зависть только у тех, у кого что-то подгнило в душе. Неважно, от чего — от хронической нищеты или личной ненасытности. Знаешь, говорят, что богат не тот человек, у которого много денег, а тот, кому хватает того, что у него есть… Но я пришел не по этому поводу. Кажется, появился небольшой шанс внести ясность в это дело. Насколько мне стало известно, сегодня утром на твой банк была произведена вирусная атака? Мне удалось найти специалиста, который руководил этой операцией…

— Где эта сволочь?! — взревел Зимин, пытаясь подняться из кресла, расплескал на костюм виски и замысловато выругался.

— Одну минуту, я еще не закончил, — попросил я. — Дело в том, что этот человек — обычный наемник. Он специалист по компьютерам, так называемый «хакер». Он входит в сотню лучших хакеров России, потому его и наняли для этой операции. Заказчика он не знает. Ему оплатили работу, оплатили оборудование, обеспечили охрану, сняли квартиру для работы, но человека, который организовал все это, он и в глаза не видел… Но! Этот парень может очень сильно помочь нам, если получит гарантию неприкосновенности. По большому счету, он ведь — простое оружие, а какой смысл срывать свою злость на оружии, если есть шанс добраться до руки, направлявшей его? Это редчайший случай. Я сам не верил до тех пор, пока не встретился с ним. Нам невероятно повезло, что он согласился иметь с нами дело. Я еще не слышал ни одного подобного примера. И этот шанс надо использовать.

— А какой будет тогда толк от этого самого харь… хакера, если он заказчика не знает? На кой ляд он мне тогда вообще сдался? Не трогать его только потому, что он соизволил во всем сознаться? Это что, такая форма «выгодного раскаяния»?

— Весьма вероятно, что он сможет дать ключ к этой истории. Дело в том, что он запустил в твой банк не простой вирус. Это был шифрованный вирус. Несколько разновидностей… А такой

вирус подлежит дешифрации. Отличить шифрованный вирус от «белого шума» очень сложно, поэтому мы могли бы никогда не узнать об этом. Информацию можно восстановить. Я даже могу предположить, что парень действовал с дальним прицелом, поэтому и «засветился» так легко, выйдя на контакт с нами. И теперь он может восстановить информацию, введя программу дешифратора и уничтожив вирус… Правда, не бесплатно.

— Двурушничает? — прищурился Зимин. — Вдвойне сволочь… Скажи, а пароль ему сообщили или он подобрал сам?

— Сообщили, — сказал я. — Ему сообщили все входные пароли. Но не это сейчас самое важное. Я не думаю, что такая огромная операция ставила перед собой только цель вредительства. Месть можно осуществить куда более дешевыми и простыми способами. Я заметил одну особенность во всей череде событий. С любого направленного против тебя акта твои противники имеют деньги. Прикрываются они желанием выжать тебя из города, а может быть, и из страны, но они планомерно выкачивают у тебя деньги. Не думаю, что этот случай — исключение. Скорее возможно предположить, что подобным образом кто-то хотел скрыть изменения в банковских счетах.

— Хм, — задумался Зимин. — Разумеется, при определенном желании и некоторых возможностях… Почему бы и нет? Общую сумму на счетах оставить нетронутой, а произвести изменения в частных случаях, перебросив деньги с одного счета на другой. И когда банк откроется вновь, нужно срочно позвонить в банк и остановить любую выдачу денег.

— Банк и так не работает, — напомнил я. — А вот на эти изменения было бы очень интересно посмотреть. И хоть они наверняка записаны на подставных лиц, но через них можно выйти и на «ключевые» фигуры. Я думаю, деньги с этих счетов уже сняли, но информация-то об этих «вкладчиках» должна остаться?

— Это шанс, — согласился Зимин. — По крайней мере, надо попытаться его реализовать… Где и когда я смогу встретиться с этим хап… хам… хакером?

— Он здесь. Я оставил его ожидать у входа… Но я надеюсь…

— Все будет нормально, — заверил он меня уже вполне трезвым голосом. — Черт с ним и с его жадностью. Дам я ему денег и отпущу к… куда захочет. Лишь бы появился шанс разобраться, что к чему и кто затеял со мной всю эту игру. Что это за крыса, что бесчинствует в моих закромах да еще укусить пытается?.. Сколько он хочет за информацию?

— Семь тысяч долларов.

— Что ему нужно для работы?

— Сейчас узнаем, — я подошел к окну, распахнул его и, высунувшись на улицу, позвал: — Арслан!

Из-за деревьев вышел высокий, черноволосый и очень худой парень в джинсах и клетчатой рубашке навыпуск. Я помахал ему рукой:

— Проходи… Михаил Глебович, распорядись, чтобы охрана его пропустила.

— Толя! — позвал Зимин, и бритоголовый охранник возник тут же, словно под дверью подслушивал. — Проводи вон того дистрофика ко мне…

Парой минут спустя Арслан вошел в комнату.

— Ну что, сговорились? — весело спросил он. — Все тип-топ?

— Ты можешь восстановить информацию? — сухо спросил Зимин.

— Пришел бы я сюда иначе! — ухмыльнулся хакер. — Всю восстановить вряд ли удастся, но процентов на восемьдесят, думаю, что реанимирую. Программа у меня с собой. Спросите у любого хакера, вам скажут: если Арслан Тавхаев обещал разделать компьютер под орех, то он его разделает. Я сам составлял эту программу, я сам смогу ее и дешифровать.

— Послушай, эксперт по пакостям, — нахмурился Зимин. — Я забуду про ту свинью, которую ты мне подложил, я дам тебе денег и обеспечу условия для работы… Но учти, что я могу дать в три… нет, в пять раз больше, если сразу скажешь мне, кто тебя нанял или хотя бы как он выглядит.

— Я не видел этого типа, — пожал костлявыми плечами Арслан. — Мы с ним только по телефону говорили. Он с автомата звонил, во всяком случае, АОН ничего не показывает. «Бабки» он вперед перечислил, почему бы и не поработать было? Пароли он дал, квартиру для работы снял, оборудование предоставил… Сплошной кайф, а не работа. Ребенок бы справился…

— Что тебе нужно для работы?

— Прежде всего отдельная комната в банке и чтобы в нее никто не входил во время работы. Во-вторых, чтобы мою работу никто не контролировал. Дело в том, что это моя программа, мое личное изобретение, и я не хочу, чтобы кто-нибудь ею воспользовался. Я сам имею на нее виды. Вы предоставляете мне возможность для работы — я даю вам конечный результат. Обещаете?

— Обещаю, — кивнул Зимин.

— Мне сказали, что вашему слову можно верить. И вот еще что… Как там с моим гонораром?

— Получишь по окончании работы.

Арслан взглянул на наручные часы и, пожевав нижнюю губу, сообщил:

— Часикам к семи вечера готовьте деньги.

— Значит, где-то к полуночи мы будем знать, оправдались ли наши надежды, — подсчитал Зимин. — Ну что ж, тогда начнем… Толя! — крикнул он, и охранник вновь возник в комнате, как чертик из коробки. — Отвези парня в банк. Предоставь все, что потребует. Когда он закончит, позвони мне на радиотелефон. Никого не ставь в известность. Никого, ты понял? Даже Диму Лопотова. Скажешь — мой приказ.

Охранник кивнул и отступил в сторону, пропуская Арслана вперед.

— Не волнуйтесь, все сделаю в лучшем виде, — заверил хакер. — Только скажите своим ребятам, чтобы время от времени мне пивка подвозили.

Зимин дождался, пока они выйдут, и покачал головой:

— Отвратительная рожа. Скользкий, как слизняк… Знаешь, что? Поехали куда-нибудь развлечемся, пока эта волосатая вешалка свою похабщину исправит? Не могу я здесь сидеть.

На меня стены давят. У меня тут неподалеку есть биллиардная, там же можно перекусить, выпить.

— Хорошо бы иметь светлую голову к получению результатов, — заметил я.

— Я трезвею быстро… Да и пить-то особо не собираюсь, просто вся эта нервотрепка требует какой-то разрядки. Обычно я занимаюсь фехтованием. Три раза в неделю посещаю спортзал и беру уроки фехтования на саблях. Раз в неделю — конный спорт. Но в последнее время все кувырком полетело… Какое уж тут фехтование…

— Конный спорт — это хорошо, — согласился я. — Я тут тоже иногда… к-хм… поддерживаю форму.

— У тебя есть лошадь? — удивился Зимин. — Какая порода?

— Э-э… Нижнесобачинская трясучая.

— Не слышал, — признался бизнесмен. — Странно… У меня- то что попроще. Преимущественно орловские. Красавцы… Эти сволочи недавно пытались конюшню подпалить. Хорошо, ребята вовремя спохватились, погасили, — нахмурился он, вспоминая недавние неприятности. — Уж, казалось бы, животных-то за что?.. Они такие доверчивые, ласковые… Поехали в биллиардную.

— А Оксана? Где она сейчас?

— С ней-то все в порядке будет! — неожиданно рассмеялся Зимин. — Ее твой поп охраняет. Ни на шаг не отходит. Уже полдня здесь сидит… Ты разве не знал?

— Догадывался, — вздохнул я. — Ну что ж, поехали…

—

* * *

— Я тебе говорю, попробуй! — убеждал меня Зимин, размахивая папкой с меню. — Такой вкус незабываемый! Такие ощущения!

— Да, но все же как-то… непривычно, — сомневался я. — Ни рыба ни мясо… Лягушки… Пусть и в тесте, но…

— Это же не простые лягушки! — заверял Зимин. — Не те жабы, что у нас в прудах живут. Их специально выводят и специально привозят. Это — нежнейшие лягушачьи лапки. Прекрасно приготовленные прекрасным поваром. Мясо по вкусу, как у крабов… Ну, решайся!

— Давай, — сдался я. — Рискнем, где наша не пропадала.

— А мне антрекот, — сказал Зимин официанту. — Хорошо прожаренный. И грамм по двести вина. Красного.

— Михаил Глебович, я все же рискну задать тебе некорректный вопрос. Почему ты не хочешь официально зарегистрировать свой брак с Оксаной? Что-то мешает? — спросил я.

— Нет, ничего не мешает. Я ее люблю и верю ей… Дело во мне. Это какой-то комплекс, какая-то поганая закономерность. Мне очень не везет с женщинами. Правда. Есть такие ребята, которым победа над женщинами достается без всякого труда. У них ничего нет — ни денег, ни связей, ни каких-то особенных талантов… И это, наверное, хорошо. Ведь любят не за что-то. Никто из тех, кто по-настоящему любит, не сможет сказать, за какие такие качества или заслуги любит он другого человека и за что другой человек любит его… А таким, как я, — не везет. Если в компании не знают, что я богат, — ко мне ни одна девушка сама не подойдет. А если подхожу сам, то стоит появиться кому-то более раскрепощенному, не загруженному своими проблемами, менее «правильному»… В общем, не везет, и все. Я слишком серьезно все воспринимаю. Я даже познакомиться стараюсь с девушками, представляясь грузчиком или шофером. Но при моей-то жизни это не проверка… Девчонок у меня было много, может быть, даже больше, чем нужно, потому что ни в одной я не чувствовал к себе страсти. Такого волчьего голода по любви… А у меня накопилось сполна и того, что могу отдать, и огромной жажды что-то получить из самой души… У меня была когда-то девушка, которую я любил, но это было до «перестройки». А потом в считанные дни словно безумие какое-то в страну вползло. Все словно помешались на деньгах… Знаешь, что она мне тогда сказала? Что я — неудачник, что таким, как я — место на обочине дороги, а она не хочет смотреть, как красивая жизнь пролетает мимо. Я не смог ее удержать, хотя очень старался. До унижения старался… А потом в этот сумасшедший мир блесток и мишуры с головой бросился… Поначалу очень тяжело было. Столько вытерпеть пришлось, столько нахлебался… Ты знаешь, что такое — работать на износ? По десять — двенадцать часов каждый день, без выходных? И по год, не два… У меня после нее было много девушек. Я думал, ч то уже никогда не смогу любить так, как прежде… А любить хоте лось, потому что я уже знал, что это такое — любить… Только я никогда не знал, как это — быть любимым?.. Женщины часто упрекают меня в том, что я слишком мягкий, слишком добрый, слишком спокойный… Но это же по отношению к ним. Видели бы они меня на работе, может, и не считали бы так. А я не могу быть грубым с женщиной. Нравится им это или не нравится, но не могу. Я не могу жить с мазохисткой, которая любит, когда па нее орут или отвешивают оплеухи. Я не могу жить с борцом, который в личной жизни ищет «острых ощущений», жаждет схватки, хочет на мне «разрядиться»… Не люблю я всего этого. «Войны» мне и на работе хватает. В общем, не получается у меня с ними. Наверное, потому что любят все же не меня самого, такого, какой я есть, а то, что есть у меня… Потом я встретил Оксану. Мне с ней повезло. Невероятно повезло. Она понимает меня Ей ничего не надо объяснять, ничего не надо растолковывать. Но знаешь, что-то удерживает меня… И самому стыдно, и перед ней неловко, но… Это какое-то чувство, которому и названия-то я подыскать не могу. Видимо, я боюсь приобщать ее к деньгам, Я хочу оставить ее рядом с собой, а не с деньгами. Я стою сейчас между ними, и все, что касается денег, идет к ней через меня, Я слишком эмоционально говорю? Слишком витиевато?

— Нет, смысл я понял, — кивнул я. — Ты боишься, что, если закрепишь этот брак официально, что-то может измениться., У многих это бывает. Люди внушили себе, что брак проводит какую-то черту, делящую весь процесс отношений на «до» и «после», и живут в соответствии с этим… Самое странное, что именно у таких людей брак разрушается в первую очередь. А ведь все зависит от вас самих. От ваших отношений.

— А я все равно боюсь, — признался он и сильным ударом разбил «пирамиду» из шаров. — Может быть, когда-нибудь… Даже очень скоро, я и смогу… Но не сейчас. Мы с ней уже больше года вместе. Это самое прекрасное время в моей жизни, и я боюсь что- нибудь менять… Даже понимая, что это глупо и… подло по отношению к ней. Но она понимает и не обижается. Конечно, это ей неприятно, я вижу это… Но она понимает, что рано или поздно я найду в себе силы избавиться от этого страха. Я столько получал оплеух от жизни, что сейчас боюсь менять даже самое незначительное. Я словно замер, наслаждаясь этим мигом и боясь спугнуть его…

Официант принес поднос с пирамидкой тарелок и ловко сервировал стол. Я в очередной раз промахнулся мимо лузы и со вздохом отложил кий.

— Наверное, этому все-таки учиться надо, — сказал я. — С первого раза почему-то не получается.

— Я этому месяца три учился, а уж в один день еще никому даже азы постигнуть не удавалось, — сказал Зимин. — Со временем получится… Ты пробуй лапки-то, пробуй… Ну как?

— М-м… на куриное мясо похоже, — оценил я. — Но на такое… экстравагантное… К этому привыкнуть надо.

— Вкусно? — с любопытством осведомился Зимин.

— Вроде ничего, — я с подозрением покосился на него. — А ты сам разве не пробовал?

— Я?! — возмутился он. — Да упаси боже! Я как этих жаб представлю… Мне просто было интересно посмотреть на человека, который ест лягушек… Сколько слышал, а вот видеть до этого не доводилось.

Я закашлялся и сообщил:

— Я начинаю чувствовать классовую вражду. Сегодня же сажусь за Маркса. У меня еще со школьной поры его «Капитал»

Остался.

— Официант! — позвал Зимин. — Приготовьте моему другу антрекот. И принесите нам еще вина… Это я пытаюсь спасти тебя от мучений, несравнимых с лягушачьими лапками, — пояснил он мне. — Я как-то раз заглядывал в этот «Капитал». Для того, чтобы это понять, нужно обладать совершенно больным воображением. Или же заполучить его, осилив этот труд до конца. Там души нет. Не читай его, Коля, не надо.

Тонко запищал радиотелефон.

— Слушаю, — поднес его к уху Зимин. — Так… Так… Ну что ж, неплохо. Дай ему семь тысяч долларов и отпусти. Затем срочно подымай банковских специалистов, пусть работают в режиме аврала. Они знают, что делать. Привлекай всех. Как только найдете что-нибудь, срочно связывайся со мной. И постарайтесь сохранить хотя бы минимальную секретность… Я знаю, что это тяжело при таких объемах работ, но я надеюсь на твою расторопность. Постарайся, Толя. Все, отбой… Сумел восстановить, — пояснил он мне. — Теперь дело за расторопностью моих специалистов… Как думаешь, есть шанс?

— Шанс давно есть, — уверенно сказал я. — Только почему-то его реализовать не хотят. Я ни за что не поверю, чтобы за полгода интенсивных действий, направленных против вас, не осталось никаких следов. Это невозможно. Даже полное отсутствие следов — само по себе четкий и характерный след, и, если пойти по нему, отрабатывая это направление, рано или поздно выйдешь на преступника. Это означает, что против тебя работает кто-то, кто находится совсем рядом с тобой, совсем близко. Он знает все секреты, знает твой характер, твои привычки и распорядок. И я даже могу предположить, что это не один человек. Одному не под силу осуществить такой сбор информации, ее обработку и реализацию. Чувствуется коллективный труд. Кто-то медленно разоряет тебя, перекачивая себе в карман часть твоих денег, жертвуя при этом большей частью, как «вынужденной потерей». Это не конкуренты, Миша, это свои. Но чтобы разобраться в деталях, нужно подробно изучить и проанализировать все происшедшие инциденты. Где-то здесь «подводные камни».

— Боюсь, что ответ лежит как раз на «поверхности», — вздохнул Зимин. — В деталях я уже копался. Ни по отдельности, ни все вместе они не дают ответа. Такое ощущение, что против меня работает настоящий аналитический центр, настолько не поддаются диагностике все происшедшие события. Не прослеживается даже стиль. То грубо, то высокопрофессионально, то примитивно зло, то изящно авантюрно. Поджоги и мошенничество, угрозы и похищения, подлоги и шантаж… Знал бы ты, как я устал. Они просто вымотали меня. Я должен заниматься бизнесом, а вместо этого взваливаю на себя задачи службы безопасности, нанимаю специалистов по анализу и сыску, трачу огромные деньги на спецтехнику, и все это — зря. Мне дают на блюдечке способ совершения преступления, его структуру и последствия, но ни одной нити к центру, из которого исходит угроза… Может быть, его нет? Может быть, это не одна цепь, а не связанные между собой случайности? Но почему тогда до сих пор не задержали ни одного преступника? Что это за невидимки? Это вирусы какие-то, а не враги. Наподобие тех, что впустили сегодня утром в компьютерную систему моего банка. Только каким образом расшифровать их? Такое ощущение, что против меня играю я сам. Только я настолько хорошо знаю самого себя и могу выбрать оптимальные возможности для того, чтобы обмануть, перехитрить, запутать. Иногда кажется, что я схожу с ума… Я даже пытался действовать «от противного», меняя свой взгляд на события, но… Это как игра в поддавки. Хорошо, предположим, что ты прав и против меня работают сразу несколько людей из моего окружения, и каждый из них владеет какой-то частью информации, объединяя которую они легко переигрывают меня, путая и разоряя. Но ведь я привлекаю специалистов со стороны. Почему они ничего не находят? Не могут же быть куплены и заинтересованы все? Это уже мания преследования. Я пытался давать ложную информацию, о которой знал только я один, но кто-то догадывался о ловушке и избегал ее. Я забросил все дела и сосредоточился на защите корпорации, но… Ты видишь результат. Хочешь, я скажу тебе, что мы сейчас получим? Если счета действительно изменены, то деньги окажутся переведены на имя Дорохова, Лопотова, Оксаны или даже на мой личный счет… Я знаю, о чем ты думаешь, но молчишь, боясь обидеть меня. Нет, Коля, она непричастна. Мои телефоны тоже прослушиваются. В комнате охраны стоит пульт, и на нем постоянно работает оператор. Квартира и загородный особняк регулярно проверяются на наличие «жучков»… Я верю ей. Верю…

— Да, непростая ситуация, — согласился я. — Вирусы, говоришь… Что ж, может быть, это и «вирусы». Но мы сумеем найти вакцину. Не раскрываемых преступлений не бывает. А уж столь интенсивно следующих друг за другом… Разберемся.

— Хотелось бы, — вздохнул- он. — Дело не в деньгах, дело в принципе. Я никому не позволю столь грязно поступать с теми, кого я люблю. Они внесли в коллектив страх, недоверие, нервозность. Та информация, которая ко мне попадает, скорее напоминает клевету. Грубая и неприкрытая дезинформация, попытка скомпрометировать, запугать, запутать.

— Может быть, во всем этом есть какой-то скрытый смысл? — спросил я. — Не компрометация как самоцель, а попытка рассеять внимание, распределить его между несколькими людьми, в то время как требуется направленная концентрация? Они ведь догадываются, что находятся под подозрением, но вместе с тем и останавливаться на достигнутом не хотят…

— Ладно, чтобы не свихнуться от всего этого, вернемся на время к бильярду. Мой психоаналитик утверждает, что подобным образом очень полезно отвлекаться, азартом разряжая нервное напряжение. Вроде бы клин клином, но на коротком промежутке времени, да при невозможности полноценного и длительного отдыха, помогает относительно неплохо… Хочешь я научу тебя одному хитрому приему? Видишь те два шара? А теперь смотри внимательно, это делается так…

—

* * *

Второй раз радиотелефон запищал в тот момент, когда шар с треском провалился в лузу, возвещая мою первую победу.

— Неплохо, — похвалил Зимин, включая трубку.

— Куда уж лучше: двадцать к одному, — проворчал я.

— Для начала неплохо, — заверил Зимин и обратился к невидимому собеседнику: — Какие результаты?.. Так-так… Понятно… Сколько денег перевели?.. Понятно… Ждите нас минут через сорок-пятьдесят. Отбой.

— Обнаружили подлог? — спросил я. — И кто же это?

— Информация все еще обрабатывается, но среди тех, чьи счета проверены в первую очередь… Лопотов. Мой двоюродный брат. На этом счету оказалось свыше ста пятидесяти тысяч долларов… Но и это еще не все. По всей видимости, «испарилась» куда более значительная сумма… И это только предварительные расчеты. Представляю, что будет, когда проведем полную проверку… Кажется, меня все же добили…

— Поднимешься, — заверил я. — Главное, что появилась хоть какие-то проблески. С голоду все равно не помрешь, а деньги — дело наживное…

— Оставь, Коля, я не ребенок, чтобы меня утешать. Только вот то, что касается «просветов»… Такие «просветы» уже были. Только не дают они ровным счетом ничего.

— Информацию пытались стереть, — напомнил я. — Значит, это уже не компрометация. А это, в свою очередь, значит, что Лопотов причастен ко всем этим событиям. Кто же будет дарить человеку сто пятьдесят тысяч долларов? Это невозможно…

— Это не его работа! — решительно отверг Зимин. — В течение последних трех месяцев мне известен каждый его шаг. Он просто физически не мог все это провернуть, вот что парадоксально…

— Значит, кто-то действовал по его распоряжению, а он, зная о возможности контроля, ведет себя «паинькой»… Миша, этих улик хватило бы для любого суда. Что тебя смущает? Усиль контроль. Где-то должна быть щелка, через которую он общается со своими подельниками. Просто вы плохо искали. Нужно усилить работу именно в этом направлении. Он обязательно попадется.

— Некуда больше усиливать, — кисло сообщил Зимин. — Здесь уже все мыслимые и немыслимые возможности задействованы. Пустышка это.

— Да-а, — протянул я. — С подобным я еще не встречался. На первый взгляд вроде все ясно, как дважды два, а чем больше набирается информации, тем меньше толку… Факты показывают на пустое место… Но так же не бывает. Эх, найти бы твоего пропавшего начальника службы безопасности! Вот кто внес бы ясность в дело.

— Ничего бы он не внес, — вздохнул Зимин. — Только запутал бы еще больше… И искать его не надо. У меня он прячется…

— В каком смысле? — опешил я.

— В прямом, — пожал плечами бизнесмен. — После похищения Оксаны он прибежал ко мне и все рассказал. Я понял, что парня явно «подставляют», и посчитал наилучшим вариантом спрятать его до поры. Я снял ему квартиру, и он сейчас в ней живет… Только об этом никто не знает.

Я долго молчал, не в силах найти слов. Зимин посмотрел на мое растерянное лицо и развел руками:

— Что здесь такого? Если я вижу, что человека подставляют… Он мой друг, я знаю его с детства, и за помощью он прибежал именно ко мне. Если б он был виновен, то не стал бы лезть в самое пекло. А он пришел… И все рассказал…

— Миша, я понимаю, что ты не сыщик и не знаешь, как правильно вести расследования подобного рода, но ты побил все рекорды, — «похвалил» я его. — И таким образом ты хочешь найти злоумышленников?

— Прежде всего я не хочу унижать подозрением и недоверием невиновных людей, — сказал Зимин. — Я и без этого чувствую себя каким-то мелким негодяйчиком, подозревающим всех и вся и заглядывающим в чужую жизнь. Это мои друзья, и я их люблю, а мне приходится постоянно иметь в виду, что каждый из них может оказаться преступником. Подозревать всех, чтобы вычислить одного-единственного негодяя… Или не одного… Но самой сутью проверок я оскорбляю всех. Да, они все понимают, все терпят, но мне-то от этого не легче…

— Хорошо. — Я понял, что все доводы здесь бесполезны. — Что он рассказал о том дне?

— Я просил его передать ружье для Лопотова — самому все времени не было собраться да доехать до него. Три дня оно у меня лежало, а тут как раз Оксана по магазинам собралась, а Дорохов у меня сидел — дела кое-какие обсуждали. Вот он ей и составил компанию. Я отдал ему ружье, он провез Оксану по магазинам и на обратном пути заехал к дому Лопотова. Оксана не очень ладит с Димой, она почему-то вообразила, что он недолюбливает се, считая еще одной охотницей за моим капиталом. Я пытался переубедить ее, но не слишком-то успешно… Она не захотела подниматься к Лопотову в квартиру и осталась сидеть в машине. Витя взял ружье и понес его к Лопотову…

— Он отдал ему ружье?

— Дорохов говорит, что отдал. Они перемолвились с ним буквально парой слов, и Витя пошел вниз. А на втором этаже его уже ждали… Дом старой постройки, даже на лестнице множество коридоров и переходов. В одном из таких переходов и ждал его затаившийся там человек. Он напал со спины и ударил по голове чем-то тяжелым. Шишка у Вити была изрядная, чуть ли не с кулак величиной. Потом его оттащили в темный закуток и бросили там. Когда он пришел в себя и обнаружил, что ни Оксаны, ни машины нет, а на том месте, где стояла машина, лежит куча разбитого стекла, он быстро сообразил, что это значит и чем чревато. Он не стал подниматься к Лопотову за разъяснениями, а побежал прямо ко мне. Вызвал меня по телефону, мы с ним встретились в том месте, где нас никто не мог увидеть, и он все рассказал мне. Мы решили, что будет лучше, если все будут считать, что он испугался и скрылся… Витя доверился мне. Он понимал, каких дел я могу наворотить в ярости, узнав, что он не уберег Оксану, и все равно пришел. И я поверил ему… К счастью, с Оксаной ничего не случилось, — он невесело усмехнулся. — Если в данном случае можно так сказать… Я передал деньги, и ее отпустили. Разумеется, Лопотов попадал под подозрение, и все внимание мы сконцентрировали на нем. Под контролем был каждый его шаг — и во время передачи денег, и во все последующие дни. Но именно этот пристальный контроль и убеждает в его невиновности. Я знаю, как ведут себя виновные люди… Такое ощущение, что кто-то подставляет не одного из них, а двух сразу…

— Святой человек, — вздохнул я. — Я тебе поражаюсь…

— И все же я им верю, — упрямо покачал головой Зимин. — Я их слишком давно знаю, и мы вместе съели не один пуд соли.

— Люди имеют свойство меняться со временем, — сказал я, — как виноградный сок: кто-то превращается в вино, а кто-то в уксус… Когда ты собираешься отправить Оксану за границу? — напрямик спросил я.

Зимин на мгновение замешкался, изучающе глядя мне в глаза, но все же ответил:

— Завтра. Думаю, что теперь нет смысла скрывать это. Я уже подготовил все к ее отправке. Завтра в девять утра она улетает… В безопасное место… А до этого времени я усилил охрану. Твой друг священник тоже ни на минуту от нее не отходит, словно моей охраны недостаточно или же она не профессиональна. Завтра, после ее отъезда, я отложу все и займусь исключительно этой проблемой. Я не позволю им выжать меня ни из этого города, ни из этой страны. Я доберусь до них…

— Завтра? — задумался я. — И об этом никто не знает? С какого аэропорта намечен вылет?

— Ржевка, — сказал Зимин. — Только…

— Я понял, понял, — кивнул я. — Значит, Ржевка… Завтра в девять… И об этом еще никто не знает…

* * *

— Ты в этом уверен? — обеспокоенно спросил Разумовский, выслушав меня. — Но это мало реалистично. Охрана будет удвоена. Все опасные моменты предусмотрены и контролируемы…

— Завтра, — убежденно сказал я. — Этот день — кульминация. За ней последует развязка. И если я не ошибаюсь в своих подозрениях, то она никуда не полетит. Произойдет что-то, что отложит ее отлет или сделает его невозможным.

— Думаешь, ей грозит опасность?

— Боюсь, что нет…

— Как это понимать? — удивился иерей.

— Зимин любит ее, а ты заинтересован в ее безопасности, выступая в этом деле фактически с ее стороны… Вы — заинтересованные лица. А мне до этой девчонки нет никакого дела. Меня интересует суть проблемы, раскрытие преступления.

— Ты… Ты подозреваешь ее? — нахмурился Разумовский.

— Нет, не подозреваю. Я уверен в ее причастности, — заявил я, игнорируя его возмущенный взгляд. — Я в этом убежден. Только тебе и Зимину я ничего доказывать не собираюсь. Это бесполезно.

— Потому, что это глупость, — замотал головой Разумовский. — Как ты можешь так говорить? У людей беда. Девушка пережила такой ужас… Ее верность заслуживает восхищения, а смелость и преданность достойны всяческой похвалы. Ее мать просила меня поговорить с ней, чтобы Оксана была более предусмотрительна, более рассудительна, но я не могу даже советовать что- то, что может опорочить их чувства друг к другу. Зимин действует совершенно правильно, уводя ее с «линии огня». Завтра, когда девушка будет в безопасности…

— Не будет она завтра в безопасности.

— Завтра тебе будет стыдно! — укорил меня иерей. — Завтра, когда самолет оторвется от земли, ты даже не сможешь смотреть мне в глаза от стыда. И не вздумай хоть намеком, хоть взглядом выставить свои грязные подозрения перед ними. Если ты это сделаешь… Я даже разговаривать с тобой не стану!

— Я близко к ним не подойду до самого отлета, — заверил я. — Более того, они даже видеть меня не будут… По крайней мере, я постараюсь, чтобы они меня не видели.

— Как же ты можешь?! — Разумовский был оскорблен до глубины души, словно я только что обвинил его самого. — Как тебе могла прийти в голову такая идея?! Думаешь, я не ломал голову над всеми этими событиями? Или я глупее тебя? А может быть, Зимин недостаточно затратил сил и средств на расследование? Она не может быть причастна к этой истории. Это все и без того принадлежит ей. Ты же прекрасно понимаешь, что стоит ей только попросить, и он отдаст ей все, что она захочет… Ты видел хоть одного человека, который воровал бы сам у себя?! При этом устраивал собственные похищения и покушения на самого себя? Не обижайся, Коля, но ты заигрался…

— Вот так же и Зимин роет себя яму, — сказал я. — Так же рассуждали и все эти «независимые» эксперты и сыщики. Все, чем владеет Зимин, действительно принадлежит и Оксане Омичевой… Но только до тех пор, пока они вместе. И принадлежит ли он сам ей, а она — ему?..

— Ты имеешь в виду наивный страх Зимина перед браком? Они поженятся, уверяю тебя. Вся эта история значительно повлияла на его мировоззрение, отделяя истинное от ложного. Он понимает, насколько дорога ему Оксана, и понимает, насколько беспочвенны его надуманные подозрения.

— А я бы назвал это интуицией, — пошел я на обострение конфликта, чувствуя, как начинают потрескивать волосы на моей голове от наполненного огнем праведного гнева взгляда Разумовского. — Он отличный бизнесмен, и интуиция у него развита превосходно… Просто сам себе он объясняет это иначе, в очередной раз предпочитая обвинять себя, а не ее или своих друзей. Как ты мог бы уже заметить, Зимин все усилия направляет не на поиски улик, а на поиски оправданий для своих близких. Он хочет это так видеть, и он это так видит. Даже работу службы безопасности и частных детективов по выявлению агентов внутри корпорации он ставит себе в вину. Ему проще терять деньги, чем проводить непредвзятый анализ. Единственное, что его к этому подталкивает, — страх за жизнь и здоровье его близких. До поры до времени их не трогали, извлекая деньги иными способами, но сейчас положение дел изменилось, а стало быть, все близится к развязке. Это можно понять, анализируя последние события.

Я не знаю, кто затеял эту игру, и не знаю, каким образом они столь легко осуществляют схему «перекачки» денег, я не знаю, как им удается так ловко избегать подозрений и каким образом они намереваются завершить эту полугодичную серию преступлений, но я надеюсь разобраться в этом до наступления кульминации… Хотя времени до этой поры осталось не так уж и много. Я убежден, что завтра Оксана никуда не полетит…

— Ты можешь объяснить, что подтолкнуло тебя к столь… столь некрасивым подозрениям?! — ярился Разумовский.

— Могу. Но не хочу, — нахально заявил я. — Ты сейчас кроме своего возмущения и видеть ничего не хочешь. А уж те тонкости, которые заинтересовали меня сейчас, покажутся тебе возмутительными и смехотворными. Я рассказал тебе о своих подозрениях только потому, что завтра, когда события ускорятся, у меня просто не будет времени спорить с тобой. А мне потребуется помощник…

— Я не буду помогать тебе в этом, — решительно отказался иерей. — В этом — не буду! Ты хоть сам понимаешь, как твое поведение и твои подозрения выглядят со стороны? Возьми за пример Зимина. Честный и добрый человек. Ему такие подозрения даже в голову не приходят.

— Вот потому-то он и не может так долго найти ответ… А преступления и все, что их окружает, вообще грязное дело. И сыщики, копающиеся в «грязном белье», редко встречают одобрение. И это хорошо, потому что изначально человек настроен не на подозрительность и пакостность. Но ведь я не священник, Андрей. Я — сыщик. И подозрительность для меня не суть и естество, а рабочий инструмент.

— Опасный инструмент, — прищурился иерей. — А лекарство отличается от яда только дозой, если ты это еще помнишь.

— То же самое относится и к «благим намерениям», — напомнил я. — Если ты хоть на секунду сможешь отойти от предвзятости и предположить, что мои подозрения правильны, то ты сможешь увидеть, какой опасности будет подвергаться Зимин, если…

— Не могу! — перебил меня иерей. — Не могу я предположить это даже на секунду! Девушка находится под моей опекой. Речь идет о ее жизни и здоровье, а ты… ты…

— И все же подумай, — попросил я. — А когда подумаешь, подъезжай к воротам особняка Зимина. Завтра, в семь часов, я буду ждать тебя там. Только постарайся, чтоб тебя не видели. Мы проводим их до аэропорта.

— Завтра я буду провожать ее до аэропорта, — поднялся со стула иерей. — Но я буду находиться рядом с ней, а не следить, выглядывая из-за угла. Ты очень расстроил меня, Коля. Я не ожидал этого от тебя. Это не просто подозрения. Это поступок. Это позиция… Извини, я не хочу больше об этом говорить. Ни сейчас, ни потом… Мне пора идти. А тебе я искренне советую подумать над твоей позицией. С первого взгляда это может показаться незначительным, но все куда опасней, чем ты думаешь. Для тебя опасней…

Он вышел, а на кухню, где мы с ним сидели, заглянула обеспокоенная Лена.

— Вы поссорились? — тревожно спросила она. — Почему Андрей ушел такой расстроенный? Даже проститься забыл… Что у вас произошло?

— Позиция, — вздохнул я. — Видишь ли, я считаю, что человек, которого он взял под свое покровительство, — преступник. Андрей пытается защитить девушку от опасности, которой она подвергается, а я опасаюсь, что нужно защищать других людей, и как раз от нее. Ее мать попросила Разумовского убедиться в безопасности девушки, в том, что она находится в надежных руках, и может быть, дать какой-то совет, позволивший бы вывести ее из зоны риска, в которой она невольно оказалась, будучи влюбленной в очень состоятельного и неплохого человека, на которого в течение последнего полугода идет настоящая охота… Точнее, на его деньги… А у меня есть очень серьезные подозрения, что она и является источником этих бед.

— Ты убежден в этом? — спросила Лена.

— Иначе я не стал бы расстраивать Разумовского, — сказал я. — Я прекрасно понимаю, что он сейчас чувствует. Это ведь не простое расхождение мнений… Может быть, он прав, и это действительно позиция… Но сейчас тот редкий случай, когда я не могу уступить ему, как бы мне этого ни хотелось. Боюсь, что если я уступлю и приму желаемое за действительное, то эта ошибка может дорого стоить одному человеку. Вот ведь задача какая… Мне самому не очень нравится эта ситуация, и я догадываюсь, чем обернется «победа» моей позиции. Как воспримет это Разумовский, каким ударом это будет для Зимина… Он очень любит ее. Ему никогда не везло с женщинами, и вот… повезло. Она сейчас составляет смысл его жизни… Знаешь, мне хотелось бы ошибиться, и я даже не боюсь в этом случае выглядеть подозрительным, мелочным скептиком. Честное слово, это было бы для меня даже радостно… Но как я должен поступить сейчас, предполагая возможность весьма плачевного исхода? Здесь встают очень существенные различия между убеждениями Разумовского и принципами моей работы. До сегодняшнего дня, вопреки всем законам, эти противоположности уживались, объединенные желанием защитить и помочь. Но рано или поздно — все равно должно было произойти то, что произошло. Я прекрасно понимаю его, но уступить не могу. Сейчас дело не только в нас. Вопрос стоит о жизни постороннего человека. Может быть, мне действительно не стоило ему ничего говорить?

— Мне кажется, что дело в умении делать выводы, — сказала Лена. — Как воспринимать подобные случаи — как закономерность или как исключение. Строить мировоззрение на частности и жить с оглядкой на нее или сознательно отдавать себе отчет в существовании подобного, но четко определять это как частность…

— Я надеюсь, что Разумовский поймет. А мне уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным. С девушками, которые не верили, что влюбленный в них парень на самом деле является мошенником и аферистом. В свое время они наговорили мне немало весьма нелицеприятных слов, обвиняя едва ли не в злонамеренной клевете на хорошего человека с целью поднять за его счет уровень раскрываемости. С матерями, которые ходили по инстанциям, доказывая, что их сын не угонял автомашину, не избивал в пьяном угаре прохожего до полусмерти, не насиловал с друзьями малолетнюю девчонку в подвале. Родители и влюбленные… Они искренне не могут поверить и защищают свои убеждения изо всех сил, пуская в ход все способы и средства. Моего знакомого инспектора по делам несовершеннолетних раз в неделю обвиняют в избиении детей, в подвешивании их за ноги к потолку, в изнасиловании. Он научился даже но обижаться, но… Нелегко. Как нелегко и смотреть в глаза тех, чьи родные и любимые пострадали от этих людей. Приходилось выслушивать и обвинения родственников убитого, требования немедленной расправы над человеком, находящимся под следствием, а само расследование воспринималось ими как умышленное затягивание, следствие коррумпированности, продажности и попустительства. Можно легко дождаться пощечины или плевка в лицо от родителей изнасилованной девушки, не понимающих, как можно вести следствие, когда нужно рвать насильника на части… И это мы тоже понимали и научились не обижаться, но… Все равно нелегко. Каждый раз очень и очень нелегко… Поэтому и невозможно заниматься этой работой, как… как работой. Если ты не знаешь, что ты делаешь и для чего, а просто зарабатываешь себе таким образом на жизнь, то тебя ждет горькое разочарование… Вот и сейчас я меж двух огней. Я боюсь, что завтра-послезавтра может произойти большая беда, Лена… Отвык я немножко от роли «говнюка», — невесело усмехнулся я. — Пора вынимать этот костюм из сундука и стряхивать с него пыль…

Она села ко мне на колени и, взъерошив мои волосы, потерлась щекой о мою щеку.

— Так легче? — спросила она, нежно касаясь губами моей шеи, уха, виска. — А так?..

Я рассмеялся и, подхватив на руки, крепко прижал к себе.

— Ну вот и хорошо, — прошептала она. — А все остальное образуется… Обязательно образуется…

* * *

Я зябко поежился от утренней прохлады и плотнее запахнулся в плащ, безуспешно пытаясь защититься от всепроникающей сырости тумана. Больше всего мне сейчас хотелось развести огромный костер, завалиться на мягкий мох и тут же, в ласках исходящего от огня тепла, — спать, спать, спать…

— Едва документы на восстановление в розыске подал, а старые знакомые уже тут как тут, — проворчал я, пританцовывая на месте. — И недосыпание, и недоедание, и ожидание, и непонимание… Здравствуйте, родные…

— Знать, судьба твоя такая, — услышал я позади себя приглушенный бас. Разумовский вышел из-за деревьев и посмотрел в сторону выступающего из тумана особняка. — Все еще спят?

— Вроде как проснулись. Через час им выезжать. Если ничего не изменилось…

— Ты, это… Не обижайся за вчерашнее на меня, — смущенно попросил иерей. — Хорошо?.. Наверное, это от эмоций…

— Обычное дело, — пожал я плечами. — Нам, цыганам, кочевать, вам, оседлым, осуждать…

— Я и сейчас не верю, что она причастна к этим событиям, — сказал Разумовский. — Но я также знаю и то, что ты говорил все это не по злому умыслу или потому, что не веришь людям… Я знаю тебя и осуждаю себя за вчерашнюю вспышку… Но я надеюсь, что ты ошибаешься.

— Мне бы тоже этого хотелось, — от души сказал я.

— Я так и думал! — обрадовался иерей. — Потому-то я и здесь… Пошли в машину, там теплей. Я оставил ее метрах в пятидесяти отсюда, на проселке. Дорога все равно одна, мимо нас не проедут… Простуду подхватишь — кто ж тогда настоящих-то преступников ловить будет?

— И то правда, — согласился я.

Мы прошли к машине и, забравшись в салон, с удовольствием отогрели озябшие руки в теплом воздухе автомобильной печки. Минуты текли бесконечно медленно, и я почти задремал, разморенный теплом и убаюканный музыкой из приемника, когда Разумовский толкнул меня в бок: — Едут.

Мимо нас на большой скорости пронеслись две иномарки. Впереди шел темно-зеленый «джип» Зимина, а синяя «Вольво» следовала за ним по пятам. Я успел разглядеть широкоплечие фигуры телохранителей. Разумовский выждал пару минут и последовал за ними.

— Послушай, а на чем собирался ехать ты? — неожиданно повернулся он ко мне. — Ты же не рассчитывал преследовать их пешком?

— Конечно, не рассчитывал, — отозвался я. — На это есть твоя «девятка». Я знал, что ты приедешь.

Разумовский покосился на меня, но промолчал, ограничившись неопределенным похмыкиванием. Туман быстро рассеивался, тая под лучами солнца, и это позволяло нам не терять из виду машину Зимина, находясь, однако, на достаточном удалении.

— Полпути уже проехали, — сообщил Разумовский, победно поглядывая на меня. — До аэропорта нам осталось ехать минут двадцать-тридцать.

В этот раз предпочел отмолчаться я, пристально разглядывая обгоняющие нас машины.

— Минут пятнадцать, — вел свой отсчет иерей.

Мы выехали на узкую, ухабистую дорогу, настолько замысловато извивающуюся, что на версту приходилось куда больше пресловутых «семи загибов». Разумовский заметно приободрился, приосанился и даже намурлыкивал в усы какую-то нехитрую песенку.

— Минут десять осталось, — тем же довольным «мурлыкающим» тоном сообщил он, выразительно поглядывая на дорожный указатель, сообщающий количество километров, оставшихся до аэропорта. — Минут пять… Ну, что скажешь?

— Пока промолчу, — решил я. — За пять минут многое может случиться.

— Ну а теперь что скажешь? — снисходительно осведомился он, кивая на машину Зимина, въезжающую на территорию автостоянки. — Все. Аэропорт. К счастью, твои подозрения не оправдались. Подойдем, поздороваемся?

— Подождем еще немного, — попросил я. — Хотя бы до той поры, пока они не войдут в само здание…

— Что ж, давай подарим твоей подозрительности еще пять минут, — щедро согласился Разумовский. — Может быть, получив эту взятку, она и согласится тебя покинуть… Только эти пять минут уже все равно ничего не…

И тут ударила очередь из автомата. «Джип», из которого только что вышел Зимин, поддерживающий под руку одетую в джинсовый костюм Оксану, жалобно взвизгнул рвущимся железом и брызнул во все стороны крошками бьющегося стекла. Несколько пуль прошили колеса «Вольво». Кто-то из телохранителей вскрикнул, падая на землю и хватаясь за окрасившееся алым колено. Двое крепких, коротко стриженых ребят уже подхватили перепуганную Оксану под руки, едва ли не волоком оттаскивая ее под защиту будки охранника. Зимин с еще одним парнем, по всей видимости водителем, перетаскивали в безопасное место громко стонущего телохранителя. Противно верещали сигнализации машин, в которые угодили шальные пули. Истошно, на одной протяжной ноте вопила какая-то девица в ярко-красном тренировочном костюме, застывшая от ужаса у распахнутой дверцы только что припаркованной «восьмерки». Едва стихла последняя автоматная очередь, как из-за ограды вылетела незамеченная ранее серая «семерка» и, истошно визжа тормозами на крутых поворотах, помчалась по направлению к городу.

— За ней! — толкнул я в бок оцепеневшего от неожиданности Разумовского. — Да быстрей же! Быстрей.

Пока мы разворачивались, увозящая преступника машина успела скрыться из виду, но пришедший в себя иерей компенсировал упущенное время на поворотах, на скорости входя в такие крутые виражи, что во время каждого из них перед моими глазами мелькала вся моя жизнь. Причем почему-то совсем не в лучшие ее моменты. Это мне не понравилось.

— Батюшка, — сказал я. — Я тут только что понял одну вещь… Я еще не готов к встрече с Создателем. Такое ощущение, что пока я напакостил на земле куда больше, чем принес хорошего. Давай- ка мы все же поймаем этого парня, может, это как-то зачтется при подсчете моих грехов и добрых начинаний… А если честно, то жить очень хочется… Сегодня по телевизору «Бальмонта» будут показывать… Да и сына вроде как воспитать надо.

— Я его возьму! — с холодной яростью пообещал иерей.

— Кого, сына? — удивился я. — Это вряд ли… Если сейчас мы вылетим на обочину, то хоронить нас будут вместе. В одной и той же коробке из-под обуви. Больше места мы не займем…

— Я его возьму! — кивнул на мелькнувшую впереди «семерку» иерей. — Вот увидишь, я его возьму!

— Пока что я вижу только задние габариты твоей машины, когда мы входим в очередной поворот, — сообщил я, из последних сил пытаясь уберечь макушку от столкновений с крышей машины. — Проклятые дороги! Трясет больше, чем на лошади… У тебя оружие есть?

— Ракетная установка в багажнике, — мрачно отозвался Разумовский. — Какое оружие у меня может быть? Если только духовное…

— Боюсь, что этого будет недостаточно, когда мы догоним этого парня с его автоматом, — вздохнул я. — Как в том анекдоте: когда мы его поймаем, он нас будет бить.

— В городе посты ГИБДД на каждом шагу. Остановят.

— Беда в том, что как раз на этом выезде из города ГИБДД нет, — напомнил я. — Да и с постами у них в этом районе негусто. Так что придется тебе «обновлять» свежеподаренную машину, идя на абордаж. Как в старые добрые времена…

— Поменьше бы таких «добрых времен», — проворчал Разумовский.

— Да? А я думал, тебе это нравится…

Мы въезжали в город. По всей видимости, наш беглец неплохо знал этот район. Через квартал он уверенно свернул на ремонтируемую дорогу, и гравий жалобно захрустел под колесами. Между машинами оставалось не более десяти метров, когда «семерка» неожиданно свернула на узкую боковую улочку. Разумовский крутнул руль, гравий волной плеснул из-под колес, и наша машина пошла боком, выходя из повиновения.

— Не привык я еще к ней, — сквозь зубы процедил Разумовский, пытаясь обрести контроль над машиной. — Ну же!.. Ну, ну…

Я посмотрел на стремительно приближающуюся канаву и закрыл один глаз. Второй я оставил, чтобы посмотреть, как душа будет отделяться от тела. Но «девятка» медленно снижала скорость, скользя к краю канавы. На мгновение она замерла, балансируя на краю, и… издевательски-неторопливо соскользнула вниз. Мягкий толчок известил о конце погони, и, рассматривая собственные ноги, зависшие у меня над головой, я заметил, что забыл почистить утром ботинки. Разумовский каким-то чудом извернулся и, одним рывком вырвавшись из салона, вскарабкался по краю канавы.

— Стой! — заорал он так, что у меня заложило уши. — Стой, подлец!..

— Да, и пусть уж заодно попросит прощения, — пробормотал я, путаясь в ремнях. — А если ему будет нетрудно, то и…

Грохот, донесшийся до меня сверху, оборвал мои пожелания на полуслове.

— Или это то, что я думаю, или я ошибаюсь, — уверенно предположил я и, наконец отстегнув ремень безопасности, ловко выпал из машины в грязь.

Выбравшись из канавы, я бросился вдогонку за мчавшимся со скоростью разъяренного носорога Разумовским. Завернув за угол, я на мгновение остановился, увидев перевернутую «семерку», покосившийся столб фонаря, вмятый в ее бок, и оранжевые язычки пламени, облизывающие покореженный корпус.

— Стой! — крикнул я Разумовскому, устремившемуся к распростертому возле машины телу. — Стой! Она сейчас взорвется.

Иерей даже не оглянулся. Добежав до лежащего на земле человека, он подхватил его под мышки и потащил прочь. Мне ничего не оставалось, как броситься ему на помощь. Мы успели оттащить тело метров на двадцать, когда раздался взрыв. Отпустив тело водителя, я сел прямо на асфальт и вытер ручьями струящийся со лба пот. Посмотрел на полыхающую машину, покосился на тяжело дышащего Разумовского и пожал плечами:

— Вообще-то, если вдуматься, ничего удивительного. Если верить легендам, некоторые могли приказать дождю прекратиться или, наоборот, пойти. А кое-кто и зверями повелевал… А машине скомандовать остановиться — это тьфу, а не приказ. Это и я бы смог… Если б захотел… Но, по-моему, ты перестарался…

— Песок там, на дороге, — указал иерей. — Небольшая кучка, ведра три-четыре, но, видать, неудачно налетел… Перевернуло и протащило… Посмотри, он жив?

Я посмотрел на вязаную шапочку с прорезями для глаз, закрывавшую лицо распростертого на земле человека, и покачал головой:

— Сложно жить со свернутой шеей. Я еще когда тащил его, понял, что парень свое отстрелял. Просто объяснять времени не было. Интересно, я его знаю?

Сняв с покойника маску, я посмотрел на обезображенное гримасой боли и страха лицо и кивнул:

— Знаю. Анатолий Лысенко, охранник Зимина. Сегодня у него выходной, после вчерашних трудов с банковским авралом… Вот и отдохнул…

— Стало быть, разрешилось все? — спросил Разумовский. — Вот, значит, кто «наводчик». И твои подозрения в отношении Оксаны ошибочны…

Я вновь натянул на лицо покойника маску и поинтересовался:

— А если так?..

— В каком смысле? — удивился Разумовский. — Ты намекаешь, что… Да нет, перестань… Зачем городить такие сложности? «Наводчик» перед нами — и это все объясняет…

Скрипя и громыхая железом, к нам из последних сил подполз желто-синий милицейский «уазик». Тяжело вздохнув, он остановился в пяти метрах от нас и даже как-то обмяк, беспомощно раскинув дверцы. Из него браво выскочил постовой, ростом примерно под метр пятьдесят и вряд ли более пятидесяти килограммов, если считать вместе с сапогами, рацией и резиновой дубинкой. Посмотрел на догорающую «семерку», на меня, на Разумовского, на труп у наших ног и многозначительно поиграл дубинкой.

— Так, — определился он. — Значит, все задержаны и никому не двигаться, иначе буду вынужден применить силу. Понятно?

— Понятно, — кивнул я и вновь повернулся к Разумовскому: — А я тебе говорю, что это объясняет, только когда вот так, — я снова стянул шапку с Лысенко. — А если оставить все вот так, — я надел маску, — то все выгладит так же, как раньше, и даже хуже…

Постовой подумал, склонился над покойником, снял с него маску, еще подумал, надел маску и скомандовал:

— Придется пройти в машину. Вам двоим. Труп можно оставить на месте.

— Но в нее же стреляли, — сказал мне Разумовский. — Ты сам видел…

— Я видел, что стреляли в машину, — возразил я. — А она как раз даже не поцарапана. Стреляли с расстояния в тридцать метров и промахнулись. А ведь этот парень не библиотекарем работал.

— Вы сами пойдете в машину или мне применить силу? — насупился мини-постовой и призывно махнул рукой водителю. Выбравшийся из «уазика» был на полголовы ниже постового и раза в два уже его в плечах. Я посмотрел на них, грустно вздохнул и поднялся…

* * *

— Ладно хоть машину помогли вытащить, — вздохнул Разумовский, осматривая помятый бампер и разбитую фару «девятки». — Но полдня потеряно безвозвратно. А беднягу Зимина до сих пор терзают.

— А знаешь, это хорошо, — задумчиво оглядываясь на зарешеченные окна отдела, сказал я. — Для нас это очень хорошо… Оксану отпустили уже давно, сейчас она в особняке, под охраной. Это наш шанс, Андрей. Нужно его использовать.

— Хочешь с ней поговорить? — спросил Разумовский. — Какой в этом смысл? Да и она сейчас в таком состоянии, что ее лучше не беспокоить…

— Нет, говорить с ней будешь ты, — решил я. — Ты приедешь и обрадуешь ее известием о том, что Толя Лысенко не погиб, а находится в реанимации. Мы успели вытащить его из машины, и это его спасло. Кое-какие слухи до нее доходили, так что это будет выглядеть вполне реалистично. По идее, это должно ее обрадовать, ведь это будет означать полное окончание дела и завершение их мучений, тянувшихся свыше полугода. Скажи ей, что жизнь Лысенко находится вне опасности. И несмотря на тяжелое состояние, врачи заверяют, что он быстро пойдет на поправку. Скажи, что мы постараемся сделать для его скорейшего выздоровления все возможное — найдем лекарства, лучших специалистов… А потом им займутся лучшие следователи.

Разумовский долго молчал, покручивая ус, потом вздохнул и спросил:

— Коля, а ты понимаешь, как мы будем себя чувствовать, если она невиновна?

— Плохо будем себя чувствовать, — заверил я. — Очень плохо. Но зато мы будем уверены, что все нити сходятся на Лысенко и больше им опасность не угрожает. Страшен враг «внутренний», а с врагами «извне» Зимин и сам справится. Но чувствовать мы себя будем плохо. Тебя это очень огорчает?

— Огорчает, — признался Разумовский. — Но если я буду уверен, что опасность у них позади, то как-нибудь переживу. Ты собираешься поставить «жучки» на ее телефон?

— Вряд ли это получится. Охрана сейчас находится в повышенной боеготовности… Есть куда более простой вариант. В помещении охраны находится комната с аппаратурой, контролирующей все телефонные переговоры. Мне про нее говорил Зимин. Лысенко, кстати, и занимался этой комнатой, имея возможность прослушивать все, о чем говорили хозяева дома. Вот там я и хочу провести часик-другой после того, как ты сообщишь Оксане о «воскрешении» Лысенко. Конечно, она может попросить кого- то из прислуги отнести записку в нужное место, но не думаю, что она пойдет на такой риск. Скорее всего, будет звонок по телефону. Я не рассчитываю на какую-то уликовую информацию, но меня интересует, куда она позвонит — Дорохову или Лопотову.

— Ты их подозреваешь?! — ужаснулся Разумовский. — Нет, Коля, для меня это точно последнее дело… Когда кто-то в опасности, когда кому-то требуется помощь, и я чувствую в себе силы повлиять на исход событий, я еще могу переломить себя и в чем- то пойти вразрез с законами, по которым я живу… Но это для меня слишком. Враг конкретный, опасный, угрожающий всегда находится на другой стороне, к нему испытываешь ужас и отвращение, пытаешься защитить от него тех, кто тебе дорог, кто нуждается в твоей помощи. Но чтоб вот так… Мне это не нравится.

— Мне тоже, — вздохнул я. — И я тебе давно твержу: сыск — это не работа в белых перчатках. Здесь столько грязи… Если не ставить себе цель в каждом конкретном случае помочь или защитить конкретного человека, а просто зарабатывать этим занятием себе на жизнь, то очень скоро притянешь к себе эту грязь, которая таится в любом из преступлений. Но милиция держится именно на тех, чье призвание — защищать, а не наказывать. Наказывать — это занятие для палачей и политиков. Может быть, еще для дьявола. Я вообще сомневаюсь, что кому-то, кроме подонков и душевнобольных, нравится подглядывать, подслушивать и подозревать. Это нравиться не может. Но очень редко преступник раскаивается и сам сознается в содеянном. Чаще приходиться доказывать. А доказать можно, только собрав достаточное количество улик. И оставлять на свободе насильников, убийц, извращенцев и садистов — нельзя. Значит, кому-то нужно их искать, останавливать и изолировать. Это моя работа, батюшка. Мое призвание, а не твое. Так что возвращайся-ка ты лучше к своим прихожанам и учй детишек, объясняя разницу между добром и злом, утешай нуждающихся в утешении, наставляй сбившихся с пути, остальное оставь мне. У тебя есть много полезной и светлой работы, вот ею и занимайся. А это — мое… Но к Оксане ты все же зайди. Расскажи ей о Лысенко и можешь с чистой совестью возвращаться в свой приход. Остальное — моя работа. Договорились?

— Я к ней зайду, — нехотя кивнул иерей. — Но пока ты занимаешься этим делом, я буду рядом. Иначе о чистой совести не может быть и речи.

— Как знаешь, — не стал спорить я. — Тогда давай не будем терять время. Я переговорю с охраной — благо Зимин меня им представил — и займусь телефонами. А ты составь компанию Оксане до возвращения Зимина… Вот вроде и все. Ты готов?

— Это — последнее дело, — убежденно сказал Разумовский. — Последнее…

* * *

— Зимин вернулся, — сообщил Разумовский, входя в комнату. — Все… У тебя что-нибудь есть?

Я протянул ему листок с перечнем звонков, принятых мной за последние полтора часа.

— Два раза звонили охранники, один раз — горничная, — прошелся взглядом по списку иерей. — Оксана звонила своему психоаналитику… Это я знаю. Это все?

— Все, — подтвердил я.

— Отлично! — повеселел иерей. — Просто замечательно! Теперь ты удовлетворен? Психологу она звонила при мне. Назначила встречу на шесть вечера. Больше ничего не говорила. Поедет она туда вместе с охраной, так что я не думаю, что здесь какой-то подвох. Охрана осмотрит кабинет, проконтролирует весь ход приема у доктора, не отходя от дверей кабинета ни на секунду. А у психиатра она постоянно консультируется. Это — нормально, особенно если учесть напряжение последних месяцев. И должен тебе сообщить, что она обрадовалась, узнав, что Лысенко жив и что в ближайшее время эта проблема наконец разрешится. И она, несмотря на огромный стресс, перенесенный сегодня утром, все же готовится завтра улететь за границу, чтобы успокоить этим мать и Зимина. Особенно теперь, когда она знает, что через короткое время все разрешится и ей не придется долго мучиться разлукой с женихом… Да, Коля, да! Зимин только что предложил ей выйти за него замуж. Он только что попросил ее руки. И по ее возвращении они распишутся. Так-то! Какое же сердце не тронет такая преданность и самопожертвование… С радостью должен сообщить тебе, что ты ошибался. Кстати, Зимин и тебя приглашает на свадьбу… А сейчас нам с тобой лучше уйти и не мешать им. Все, что мы могли, мы сделали, а счастье двух людей — это такая хрупкая вещь, что в нее нельзя лезть не только руками, но и взглядом… Пойдем, Коля, и отметим этот день. Я с удовольствием подниму бокал красного вина за их счастье и за счастье всех влюбленных на свете.

— За это я с удовольствием выпью, — согласился я. — Но вечером. Сейчас мне нужно успеть заехать еще в пару мест. Дела. Все же я устраиваюсь на работу, а собирание всех этих справок отнимает кучу времени. Часиков в семь, хорошо?.. Значит, Зимин все же сделал ей предложение?

— Да, — Разумовский светился так, словно женихом на свадьбе должен быть не Зимин, а он сам. — Он ее любит, Коля. Это такое счастье, когда люди по-настоящему любят друг друга… Как видишь, деньги не имеют власти над чувством и не могут стать для него препятствием. Настоящих влюбленных не в силах разлучить ни богатство, ни нищета. Любовь — это самое большое богатство на земле. Они богатые люди, Коля. По-настоящему богатые… Зимин счастлив, несмотря на события всех последних дней. Оксана счастлива… Знаешь, я тоже как-то даже… доволен, — расплылся он в улыбке. — Приятно видеть счастливых людей. От них словно свет исходит. Свет и тепло. Пусть они будут счастливы…

Я пристально посмотрел на священника, и тут мне в голову пришла одна сумасшедшая мысль.

— Да, — с облегчением подтвердил я. — Пусть они будут счастливы.

* * *

Я поднялся по узкой и полутемной даже в этот солнечный день лестнице на третий этаж, сверил номер на обитой кожзаменителем двери с номером в моей записной книжке и заглянул в электрощит. Диск электросчетчика бешено крутился.

— Дома кто-то есть, — констатировал я вслух. — И этот кто- то потребляет очень много электроэнергии. Значит, она ему очень нужна… Ох и вредный же я парень, — вздохнул я, поворачивая рубильник на щите вниз. — Лишь бы гадость какую-нибудь сделать… И откуда во мне это? Ладно, прости себя, любимого, — попросил я себя. — Ну навредил немножко, ну напакостил… значит, либо тебе это нравится, либо так надо. Либо ты совмещаешь оба этих варианта.

За дверью послышалось негромкое бормотание, судя по обрывкам доносившихся до меня фраз, состоящее из одних ругательств. Лязгнули замки, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтоб я успел сунуть в образовавшуюся щель ботинок. Дверь тут же попытались захлопнуть, но теперь это было уже не так-то просто. Распахнув ее настежь, я вошел в прихожую и поздоровался:

— Здравствуй, Арслан. Рад тебя видеть. Только вот огорчает твое пренебрежение безопасностью. Как же так? Сейчас на улице столько вредителей и злоумышленников, а у тебя полная квартира техники, да еще такой дорогостоящей… Наверное, торопился? Отключился компьютер? Беда. И что бы это могло с ним быть?.. Ну, приглашай гостя, а не то он сам войдет.

Я оттеснил ошеломленного Тавхаева плечом и вошел в квартиру.

— Что тебе нужно?! — испуганно-вызывающе завопил обретший дар речи Арслан. — Кто тебе дал право?! Это мой дом, немедленно покинь его! Я сейчас милицию вызову!

— Вызывай, — согласился я. — Как видишь, я пришел без нее, но если тебе угодно ее видеть — вызывай. Я подожду.

— Что ты хочешь? — спросил Тавхаев после минутного колебания.

— Неудобно разговаривать об этом на пороге, — решил я. — Проходи в комнату, не стесняйся.

Тавхаев пожал плечами и с деланно — безразличным видом прошел в комнату. Я последовал за ним. Комната вызывала восхищение. Скорее, это была даже не комната, а нечто среднее между секретным отделом какого-нибудь закрытого НИИ и центром управления космическими полетами. Два компьютера новейших моделей, спутниковая антенна, видеосистема, панели, колонки, аккумуляторы и какие-то ящики с торчащими во все стороны проводами, и многое, многое другое располагалось здесь в живописном хаосе.

— Иметь такое доходное хобби и заниматься преступлениями, — пожурил я его. — Или ты решил накопить на ЭВМ? А может быть, рассчитываешь в молодости позаботиться об обеспеченной старости?

— Не понимаю, — сказал Арслан. — О чем ты?

— У меня нет времени, — сказал я. — И я не могу позволить себе играть с тобой в обычные при таком деле игры. Мне придется действовать жестко, чтобы получить информацию, потому что отсчет пошел уже не на дни и даже не на часы, а на минуты. Час назад тебе звонила Оксана Омичева. Вообще-то она звонила в частную поликлинику, договариваться о приеме у психоаналитика, но почему-то набрала этот номер, и ответил ей ты. Она его стерла с АОНа, но я засек его несколько раньше, когда узнал твой голос. Она назначила время приема, и тебя это совсем не удивило. А теперь я хочу знать, что последовало дальше, с кем ты связался после этого, кому передал информацию и каким образом будет обеспечена встреча. Также неплохо было бы узнать, каким образом ты познакомился с этими людьми и как помогал им выкачивать деньги у Зимина.

Тавхаев молчал, видимо, собираясь с мыслями. Вытащил из пепельницы окурок «Беломора», долго чиркал спичками, ломающимися в его заметно дрожащих руках, наконец закурил и опустился на удобный регулируемый стул, единственный во всей комнате. Для меня места, откуда можно было бы вести неторопливую и хитросплетенную беседу, не нашлось, но оставаться в этой квартире долго я все равно не собирался.

— Хорошо, — вздохнул я после долгой паузы. — Тогда расскажу я. А ты уж подхватишь и поправишь меня при надобности. Ты действительно возглавил и осуществил удачную операцию по вирусной атаке на компьютеры банка. Но это была лишь первая часть задуманной операции. Шифровальный вирус был применен тобой не случайно, ты уже тогда рассчитывал на его дешифрацию. И ты ждал, пока служба безопасности банка будет искать встречи с тобой. По стечению обстоятельств, я вышел на тебя раньше, и ты с удовольствием «раскрылся». Меня тогда это сильно удивило: подобные операции обычно проводятся столь конспиративно, что выйти на осуществлявших их людей практически невозможно, а тут исполнитель едва ли не сам нарывается на встречу… Ты подменил счета во время восстановления информации, не так ли? Именно поэтому ты захотел работать в одиночку, бесконтрольно, а вовсе не потому, что боялся за свою программу. Я не знаю, какие именно счета ты заменил, но в одном уверен точно — в подмене счета Лопотова. Вы знали, что рано или поздно эта подмена обнаружится. Что это — компрометация или же «алиби от обратного», рассчитанное на доверчивость Зимина к своим друзьям? Проверки Лопотова и Дорохова были столь тщательны, что любой компромат скорее убеждал в невиновности, чем в преступных деяниях. А подставные лица все равно уже успели снять со своих счетов немалую сумму, переведенную тобой… Кто твой наниматель, Арслан? Дорохов? Лопотов? Зачем понадобилось Оксане участвовать в этом грязном фарсе, если деньги Зимина и без того принадлежат ей? Шантаж? Личная заинтересованность? Зачем взорвали нашу машину? Хотели, чтобы мы занялись этим делом и, как лица незаинтересованные, послужили гарантом достоверности какой-то информации для Зимина? Какой?..

Тавхаев выудил из пепельницы новый окурок и усиленно задымил, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Все не выкуришь, — посмотрел я на пепельницу. — У тебя их не меньше полусотни накопилось. А отвечать все равно придется. Нет смысла тянуть время. Я ведь минут через пять разозлюсь окончательно. Я и без того на тебя обижен. Ведь это я, лично я привел тебя к Зимину. И я помог тебе получить доступ к компьютерам банка. Значит, теперь мне все это и исправлять… Арслан, ведь ты не хуже меня знаешь, в какой опасности находится жизнь Зимина. Ты и сам догадываешься, что просто так прекратить эту историю с выкачиванием денег уже невозможно. А деньги немалые. Значит, будут трупы. По самым скромным подсчетам, за эти полгода Зимин лишился около полутора миллионов долларов… За такие деньги можно президента родного продать, не то что пару-тройку человек убить. Сам-то не боишься? Не думаю, что у тебя столь дружеские связи с организаторами этой затеи, чтоб они жертвовали своей безопасностью ради твоей жизни… Говорить будешь?

Вместо ответа Тавхаев потянулся за новым окурком.

— Ну что ж, — вздохнул я. — Вольному воля… Если тебе удобней говорить под принуждением, то так и быть, я тебе помогу… До отъезда Оксаны на прием к психоаналитику остался час, значит, у меня есть еще минут тридцать, не больше.

Я подошел к стеллажу, на котором были разложены блоки компьютерных дискет, и восхищенно покачал головой:

— Огромный объем работы. Наверное, составление такой коллекции заняло не один год? И уж наверняка здесь есть программы, над которыми ты работал лично. Долго, кропотливо и старательно…

Взяв одну из коробок с верхней полки, я вынул дискету и задумчиво покрутил ее в руках:

— Как ты думаешь, стоит она полутора миллионов долларов? Я думаю, что нет…

Дискета треснула в моих пальцах. Тавхаев дернулся всем телом, словно у него вырвали зуб, но усидел.

— А эта? — спросил я, вытаскивая следующую. — Вот эта стоит жизни человека?.. Хм-м, не стоит, — «удивился» я, глядя на две половинки, оказавшиеся в моих руках вместо целой дискеты. — А вот эта… Эта, наверное, оценивается в испохабленную и оплеванную жизнь честного и доброго человека… Ух ты, уже не оценивается… Будем искать…

Тавхаев ерзал на стуле, извиваясь всем телом от хруста ломающегося пластика, и даже закрывал глаза, но во мне проснулся чутко дремавший садист, и я «оценивал» одну дискету за другой. На третьей коробке Тавхаев «сломался» сам.

— Прекрати! — заорал он, бросаясь ко мне и выхватывая очередную дискету у меня из рук. — Прекрати! Это мое! Мое! Не дам! Я работал! Старался!

— Я знаю, — согласился я. — Но видишь ли в чем дело… У меня совсем нет времени на то, чтобы уговаривать тебя. А тебе необходимо тянуть его до встречи Оксаны с организатором… Но у меня есть маленькое преимущество: я еще не офицер угро и за честь мундира мне радеть не приходится. А сам по себе я далеко не гуманист и не боюсь показаться пакостником. Наверное, потому что я и есть пакостник. Пока мелкий. Но сейчас я выломаю вон из того динамика магнит и сразу стану крупным пакостником, пройдясь им по дискетам. На войне как на войне. Или, как говорят в Чикаго: ничего личного, приятель… Итак?

— Ты это не сделаешь, — простонал Тавхаев, сгребая дискеты в охапку. — Это мое!.. Мое…

Я сделал несколько шагов по направлению к динамику, и Тавхаев повис у меня на руке.

— Нет! — взвизгнул он. — Я скажу! Скажу… Я не знаю организатора…

Я сделал еще пару шагов.

— Подожди! Клянусь, что я его не знаю… Но он придет сегодня на встречу с девушкой в поликлинику… Только это не организатор. Это она все задумала… Она…

— Врешь! — не поверил я. — Этого не может быть.

— Незачем мне врать! — заорал в ответ перепуганный до отчаяния Тавхаев. — Я с ней постоянно дело имел. Это такая лиса хитрая! Ты смог бы столько времени играть так, чтобы это было незаметно не только окружающим, но даже человеку, который тебя любит?.. Это не просто актриса, ей за ее жизнь надо каждый год по паре Оскаров вручать… Толя Лысенко раньше в другой фирме работал, а я туда как-то через компьютер влез и кое-какие

данные увел. А он на меня вышел. Меня ему мой друг заложил. Но в милицию он меня сдавать не стал, а иногда моими услугами пользовался. А потом все это одно на другое накрутилось, и отступать уже поздно было. Они обещали, что это — последнее дело и я смогу заниматься чем хочу. Лысенко познакомил меня с Оксаной. Сказал, чтобы теперь я выполнял ее распоряжения. Они к тому времени уже изрядно у Зимина денег выкачали.

— Почему Лысенко стал работать с Оксаной? — спросил я. — Они были знакомы раньше? Их связывали какие-то отношения?

— Связывали, — буркнул Тавхаев. — Оба подонки, что один, что другая. Рыбак рыбака видит издалека, вот и сошлись. Сначала он был ее телохранителем, вот она его и охомутала. А потом охрану увеличили, и ей стало сложно встречаться со своим парнем…

— С парнем? — удивился я. — Ты хочешь сказать — с подельником?

— Если она по подельнику так сохнет, то с подельником, — ехидно отозвался Арслан. — Насколько я понял, это тоже еще тот гусь… Он же ее к этому бизнесмену в постель отпустил. Она хотела куда раньше дело свернуть, но он не давал: все мало ему было… Я-то его в глаза не видел. Изредка телефонные разговоры слышал, иногда кое-что передавал, вот и сообразил что к чему… Когда Зимин ее телохранителями окружил так, что и не вздохнешь без чужого взгляда, они решили из меня «почтовый ящик» сделать. Сначала звонит она и оставляет информацию, а потом перезванивает он и забирает сообщение.

Я покосился на телефон с определителем номера. Тавхаев перехватил мой взгляд и отрицательно покачал головой:

— С уличного автомата звонит. Иногда с обычного телефона, но обязательно с «антиАОНом»…

— Как она его называла?

— Никак не называла. Все время о нем в третьем лице говорила. Они мне особо не доверяют. Кто я такой? Временный помощник… И то — не добровольный. Кроме меня ведь и других «разовых» нанимали, посредников всяких… Но они еще меньше знали. С ними преимущественно я общался, реже — Лысенко. Меня они держали именно за это, — он похлопал ладонью по компьютеру. — Им нужен был человек, хорошо разбирающийся в технике. От компьютеров и до подслушивающих устройств… А я, на свою голову, разбираюсь.

— Ты хоть понимал, чем это может закончиться?

— Я понимал, чем это закончится, если я откажусь… Можно подумать, у меня выбор был. Да и она обещала «душещипательную развязку». Без всякого там кровопролития. Просто разойтись с Зиминым, сказав, что больше не может выносить всего этого.

— Каким образом они собираются осуществить встречу?

— Как обычно. Во врачебном кабинете есть два выхода: один в коридор, второй в соседний кабинет. Охрана проверяет кабинет, затем Оксана остается один на один с врачом, который отлучается на несколько минут, прося охрану не тревожить пациентку. Он, мол, ей комплекс успокаивающих нервы процедур назначил… Музыку там, лекарства на травах, массаж… Вот под эту «музыку» она со своим парнем и встречается. Вход в другой кабинет с угла, так что охрана входящих в соседний кабинет не видит. А врач заверяет, что вторая дверь надежна блокирована. Да и это было необходимо, только когда Оксану не Лысенко сопровождал, а кто-то из другой смены.

— Врач тоже задействован?

— Нет. Его дело маленькое: убраться из кабинета минут на десять-пятнадцать и по возвращении держать язык за зубами. Ему платят «бабки», а думать — не его забота. Он думает, что молодая жена просто ставит рога старому богатому мужу. Сейчас это не редкость.

— Бедняга Зимин, — покачал я головой. — Может быть, в делах он и «акула бизнеса», но в личной жизни… Слишком доверчив. Тот, у кого есть клыки, обычно не имеет рогов. А он доверяет ей всецело… Хотя, наверное, так и надо… Только так и надо. Это не его вина.

— Что ты собираешься со мной делать? — понуро спросил Тавхаев. — Отдашь Зимину?

— Нет, — ответил я. — Во-первых, Зимин не поверит ни мне, ни даже тебе. Он просто не захочет в это поверить. Нас выкинут из особняка, а Омичева получит возможность довести свой план до завершения. А если он и поверит… Я думаю, что это его сломает. Он очень сильный человек, но у каждого, даже самого жизнестойкого, есть стержень, на котором крепится вся его жизнь. Для него этот стержень — Оксана. Бизнес для Зимина не больше чем хобби, а вот она… Есть у меня одна сумасшедшая идея. И ты поможешь мне ее осуществить. У тебя есть подслушивающая аппаратура? Желательно с магнитофоном?

— Есть комплект, — ответил удивленный Тавхаев. — Довольно компактный. «Жучок» сантиметра на полтора, и сама аппаратура, умещающаяся в «дипломате»…

— Подойдет, — решил я. — Собирайся. Нам нужно успеть опередить Омичеву и поставить «жучки» в кабинете раньше ее посещения. Если тебе удастся записать их разговор… Не исключено, что тебе очень повезет… Нам всем очень повезет… Или почти всем… Машина у тебя есть?

— Да, «ауди». Старенькая, но на ходу… Ты хочешь сказать, что у меня еще есть шанс?

— Это будет зависеть от многих причин, в том числе и от того, как ты сможешь записать диалог в кабинете… Но я думаю, что есть. Только поторопись, мне надо еще успеть записаться на прием к психоаналитику, а с учетом ограниченного времени это будет совсем нелегко… Представляю, какой диагноз он мне поставит, — невольно усмехнулся я. — А если бы он знал, что я задумал, то клиника для душевнобольных была бы мне гарантирована…

* * *

— Готово, — сказал я ожидавшему меня в машине Тавхаеву. — Принимает?

— Слышимость отличная, — подтвердил Арслан, щелкая тумблерами спрятанной в «дипломате» аппаратуры. — Все будет в лучшем виде. У меня техника хоть и не новая, но до ума я ее собственноручно доводил — не подведет. Все прошло без накладок? Омичева с телохранителями вошла вовнутрь пять минут назад. Не столкнулись?

— Нет. Я увидел их в окно, поэтому и задержался — дожидался, пока они пройдут.

— Внимание! — вдруг насторожился Арслан. — Кажется, начинается.

— Сделай погромче, — попросил я.

Тавхаев покрутил ручку настройки, и я услышал чуть искаженные помехами голоса:

— …оставляю вас. Пятнадцати минут вам хватит?

— Лучше двадцать, — услышал я голос Оксаны.

— Я постараюсь, — заверил голос доктора. Скрип двери и лязг ключа в замке возвестили мне, что Омичева осталась одна.

— Хорошая аппаратура, — похвалил я Тавхаева. — Слышимость такая, словно сам в кабинете находишься.

— С расстояния в пятнадцать метров берет даже шепот, — горделиво заметил Арслан. — А ведь очень старая модель. Образец 1952 года — представляешь? Единственный недостаток — слишком большой микрофон, легко обнаружить. Сейчас существуют такие малютки, что невооруженным глазом и не заметишь, но дороги, очень дороги. Мне не по карману…

— Ты одна? — услышали мы тихий голос из динамика и замолчали.

Я удивился тому, что на этот раз не было ни скрипа двери, ни лязга открывающегося замка — видно, и петли, и механизм засовов были хорошо смазаны. Конспираторы!..

— Витя, у нас неприятности, — сказала девушка. — И по всей видимости, немалые… Что это у тебя в чехле?

— Ружье. Что бы ни случилось, но уже давно пришла пора поставить точку в конце этой истории… и чем быстрее, тем лучше.

— Это голос человека, который звонил мне, — сказал Тавхаев.

— Дорохов, — уверенно определил я. — Это его зовут Виктором… И, кажется, я знаю, что это за ружье и для чего.

— Нет-нет-нет! — запротестовала Омичева. — Все не так. Первоначальный план придется изменить. Нужно действовать иначе.

— Как «иначе»? — с сарказмом переспросил Дорохов. — Оставить его в живых? Конечно, он теленок еще тот, но не забывай, что он далеко не дурак. Нет, кисонька, его надо выводить из игры. Расклад такой: либо он, либо мы… Что у тебя случилось?

— Лысенко жив. Он неудачно провел покушение. Я не могла предвидеть, что эти двое… священник и этот, второй… будут следить за нами до аэропорта. Лысенко расстрелял «джип» и машину телохранителей, погони не должно было быть, но… Они погнались за ним, и сейчас он в реанимации.

— Чушь! — убежденно заявил Дорохов. — Он мертв, как полено. Мертвее не бывает. Я проверял информацию. Тебя провели, как последнюю идиотку. Знаешь, что это значит? Что ты под подозрением.

— Мертв?! Но это не Зимин придумал… Он по-прежнему любит меня, я это вижу. И он никому не поверит… Это те двое… О том, что Лысенко жив, мне сообщил священник. Почему я не уточнила у Зимина?! Я испугалась… Я побоялась задать лишний вопрос… Ох и дура! Дура я набитая!

— Точно, дура! — подтвердил Дорохов. — Твое счастье, что я просто-таки почувствовал, что дело близится к развязке… Сегодня мы его закончим и будем свободны… Мы снова сможем быть вместе и жить так, как захочется. Я устроил так, что Лопо- тову позвонили из налоговой инспекции и сейчас его квартира пуста. Через полчаса я привезу туда Зимина… А вот в отношении священника и его друга твоя идея обернулась против нас. Ты хотела привлечь их внимание, задействовав в игре, и вот теперь они уже не алиби для нас, а опасность… Лучше б ты никогда не отдавала приказа Лысенко взорвать их машину… А еще лучше вообще бы их не видеть… Но, надеюсь, они еще не успели добраться

до меня, а ты постоянно на виду. Хотят или не хотят, но будут говорить и делать то, что должны говорить и делать…

— Витя… Я думаю, что не стоит… э-э… реализовывать первоначальный план, — тихо сказала Оксана. — Не надо… Можно найти другую возможность…

— И что же ты предложишь? Оставить все как есть? Это исключено. Деньги слишком большие, да и ситуация зашла слишком далеко. Я не хочу рисковать. Нам с тобой повезло так, как мало кому везет в наше время. Многие даже мечтать не смеют о том, что нам удалось осуществить. И ломать это только потому, что в последнюю секунду тебя охватил мандраж, я не позволю. Тебе все равно делать ничего не придется. Дальнейшее — моя забота.

— Этого я как раз не боюсь. Я не из пугливых барышень, но ситуация изменилась.

— Я тебя не понимаю, — в голосе Дорохова появились неприкрытые нотки угрозы. — Как она может измениться?

— Витя, может быть… Может быть, тебе лучше уехать?.. Подожди, подожди, не перебивай… Я смогу устроить так, что Зимин даже забудет о продолжении расследования, удовлетворившись одной фигурой — Лысенко. Представляешь, у тебя будет полмиллиона долларов, и ты будешь полностью уверен в своей безопасности. Тебе не нужно будет рисковать…

— Послушай, ты… насколько я понимаю, ты просто хочешь отделаться от меня, сплавив подальше?! Нет, девочка, так не пойдет. Это была не моя идея, а твоя. Это ты была инициатором, и я не хочу, чтоб все стрелки переводились на меня одного. Я должен буду где-то скрываться, а ты будешь жиреть на его золотишке?!

— Не скрываться, а…

— Нет — скрываться! Называй вещи своими именами!

— Не кричи. Не кричи, пожалуйста. Тут же охрана у дверей… Пойми, Витя, тебе не придется скрываться. Мы все обдумаем и найдем выход. Если есть шанс закончить все без ненужного риска — им нужно воспользоваться. Не обидно тебе будет терять все, успев приобрести? У тебя в руках целое состояние…

— Не надо играть со мной — не советую. Эти уговоры и красивые слова оставь для Зимина. Нет, девочка моя, мы вместе начинали и заканчивать мы будем вместе. Я не хочу, чтобы у меня над головой дамокловым мечом висела возможность разоблачения. Интересно, что подтолкнуло тебя к этой идее? Что это у тебя такое произошло, что заставило тебя повернуть на сто восемьдесят градусов?

— Ничего…

— Не ври!

— Витя, не кричи… Нас же услышат…

— Не ври мне. Что произошло?

— Зимин предложил мне выйти за него замуж…

— A-а… Тогда понятно. Некоторое время пожить с этим денежным мешком, потом бросить его, оттяпав кучу «бабок», а я буду стоять в стороне.

— Но я вернусь к тебе.

— Не делай из меня идиота. Ты не сможешь вернуться ко мне. Это будет равносильно «чистосердечному признанию». А кроме того, ты и не захочешь вернуться, если тебе в руки попадут такие деньги. Я тебя слишком хорошо знаю.

— Вот что, Витя, — голос Омичевой окреп, стал повелевающим. — Я не собираюсь терять такую возможность только потому, что у тебя взыграла кобелиная натура и ревность вцепилась тебе в штаны. Мы с тобой уже давно поняли, что подходим друг другу только как партнеры. Неважно, какие — по сексу или по работе, но только как партнеры. И не претендуй на большее. Я никого никогда не любила и не люблю. Ты это знаешь. Но я не хочу упускать удачную возможность, и я настаиваю на том, чтобы…

— Хватит! Я слишком долго тебя слушал. У тебя даже не два, а дюжина лиц и личин. Ты можешь повернуть дело так, как тебе это выгодно, не заботясь о планах других. Но на этот раз…

Я повернул ручку настройки, заглушая доносившийся из динамика голос, и посмотрел на Тавхаева:

— Это все записалось?

— Да, и записывается дальше, — кивнул он. — Качество гарантируется.

— Если предположить, что я забуду о твоем существовании… Что бы ты стал делать?

— Я?! Я… Да меня через два часа уже не будет в городе. Меня здесь ничто не держит, и если ты дашь мне два часа, чтобы собрать технику и программы…

— Я сказал «предположим», — напомнил я. — Это зависит еще и от твоей памяти. Насколько она у тебя хорошая?

— Отвратительная! — клятвенно сложив руки на груди, заверил Тавхаев. — Совершенно не помню, что со мной было пять минут назад. Послушай, Куницын… Я уеду отсюда и все забуду. Я сам из маленького городка, и тех денег, что у меня есть, мне хватит на долгую и безбедную жизнь. Я не буду скрывать, что успел кое-что заработать… Отпусти меня, а?.. Я ведь не такой опасный преступник… Ты сам говорил, что еще не работаешь в угро.

— Это не имеет значения, — покачал я головой. — Дело не в том, успел я получить удостоверение или не успел. При других обстоятельствах этот момент меня бы ничуть не смутил, скорее наоборот. Нет, Арслан, тут несколько иная ситуация. Может быть, я делаю ошибку… Но я даю тебе эти два часа.

— Постараюсь уложиться в час, — торопливо заверил он. — Через час меня не будет в городе.

— Прощай, — я открыл дверцу, подхватил «дипломат» с аппаратурой и вышел. — Надеюсь, мы больше никогда не услышим друг о друге.

— Никогда, — кивнул Тавхаев и рванул машину с места так, словно боялся, что я передумаю.

Я огляделся и, выбрав свободную скамейку возле подъезда дома напротив поликлиники, направился к ней.

— Что ж, — сказал я, открывая «дипломат» и поворачивая ручку настройки. — Осталось дождаться возвращения Дорохова. Надеюсь, что мои аргументы заставят его уехать куда быстрее, чем аргументы Оксаны.

Но уже через мгновение я понял, что безнадежно опоздал.

* * *

— Что случилось? — встревожилась Лена, едва я переступил порог квартиры. — У тебя такой вид…

— Очень устал, — признался я. — Сегодня выдался отвратительный день… Пришлось делать выбор между «поступить неправильно и плохо» и «правильно, но еще хуже». А на такую задачу ответ найти сложно… Меня кто-нибудь искал?

— Разумовский телефон оборвал, — сообщила она. — За последний час раз шесть звонил. У них что-то случилось, и он просил срочно связаться с ним, как только ты появишься. Сейчас он находится…

Телефонный звонок не дал ей договорить.

— Не ошибусь, если предположу, что это опять он, — сказала Лена, указывая на телефон.

— Коля, у нас тут такое творится! — заорал иерей, едва я взял трубку. — В чем-то ты все же оказался прав: Лысенко действовал не один. Всем руководил Дорохов. Час назад он пытался совершить покушение на Оксану… Не волнуйся, к счастью, она жива… Видимо, он все же не мог простить, что она ушла от него к Зимину, и таким образом мстил им. А когда после смерти Лысенко лишился этой возможности и понял, что дело близится к развязке, решился на крайний шаг. Она была на приеме у психоаналитика, когда он проник в кабинет. Врач ненадолго отлучился, а охрана находилась снаружи, у дверей… Но там был и второй вход, ведущий в соседний кабинет. Вообще-то он постоянно закрыт, но Дорохов подобрал ключ. И как назло, в тот день в соседнем кабинете никого не было… Представляешь, как все обернулось? Единственный плюс — это то, что теперь все основные участники преступной эпопеи известны, и больше Оксане и Зимину ничего не угрожает… Бедная девочка в шоке — ей пришлось стрелять в человека… Сейчас она находится под наблюдением врачей, но они дают нам надежду, утверждая, что серьезных последствий для ее душевного и физического здоровья этот инцидент не принесет. Хороший, правильно организованный отдых сможет сгладить этот кошмар уже за два-три месяца. Зимин собирается отправить ее в кругосветное путешествие… У Дорохова нашли то самое ружье, которое Зимин передавал ему для Лопотова. Именно из него он и пытался застрелить Оксану… Ужас какой! Вынашивал планы, затаился, мстил… Страсти прямо по Шекспиру…

«По деньгам эти страсти, а не по Шекспиру, — устало подумал я. — Вот ведь ситуация, а? Как все было бы просто, если б… не было так сложно…».

— Ах, если б Зимин не был так доверчив! — продолжал свой эмоциональный монолог Разумовский, даже не замечая моего молчания. — Но Дорохов был его другом, а как ты знаешь, у Зимина совершенно особое отношение к друзьям… Этим и воспользовался негодяй, продумывая свой план…

— Как ей удалось завладеть этим ружьем?

— Я пока еще точно не знаю, — признался иерей. — Мне не удалось толком поговорить с ней — врачи просят ее пока не беспокоить… Но из того, что она сказала охранникам, следует, что, когда Дорохов ворвался в кабинет и направил на нее ружье, она успела отвести ствол в сторону, между ними завязалась борьба и…

— Понятно, — сказал я. — В процессе борьбы, значит…

— Это счастье, что все закончилось так благополучно, — басил Разумовский. — Ее мать не перенесла бы этого. События последних дней и без того изрядно подорвали ее здоровье… А Зимин… Зимин до сих пор ходит белый как мел. Охранников уволил, сам не отходит от Оксаны ни на шаг… Что им, бедным, пришлось вытерпеть! Но ведь сохранили себя друг для друга, не испугались, несмотря на все трудности, беды, препятствия, сберегли свое чувство… Но ничего, теперь у них все будет хорошо. Теперь все позади…

Я невольно потрогал лежавшую у меня во внутреннем кармане пиджака кассету и повторил:

— Теперь все позади… Но будет еще и завтра, а значит, решать надо уже сегодня.

— Ты о чем? — удивился иерей. — Что-то замысловатое ты сейчас сказал…

— Какая ситуация, такие и мысли, — вздохнул я. — Когда мы сможем ее навестить?

— Я постараюсь договориться с врачами и успеть повидать ее до отъезда… Только видишь ли в чем дело… Теперь для нее мы будем ассоциироваться с этими событиями, а следовательно, будем невольными «раздражителями». Со временем это пройдет, но пока…

— Я почему-то думаю, что и со временем мы все равно останемся для нее «раздражителями», — сказал я. — Поэтому лучше нам с ней больше не встречаться. Лично я ее просто… кх-м… очень не хочу расстраивать. Но один раз повидать просто необходимо. Ты постарайся добиться разрешения на встречу… А сейчас извини, у меня дела, — и не обращая внимания на возмущенные возгласы иерея, я положил трубку.

— Отвратительный день, — пожаловался я Лене. — Отвратительный день, и отвратительное настроение… Как ты думаешь, можно заставить женщину полюбить?

— Нет, — уверенно ответила она. — Можно заставить ее делать многое, но заставить полюбить — нельзя.

— А имитировать любовь?

Лена долго молчала, размышляя над такой возможностью, и нехотя призналась:

— Наверное, можно… Часто имитируют. Причем так, что и отличить невозможно. Любящий человек склонен идеализировать предмет своего обожания, «обелять» его, и может не заметить таких тонкостей, какие заметит человек, рассудительный в своем хладнокровии…

— Так в чем же разница?

— В чистоте. В искренности. В любви. И неизвестно, сколько времени можно имитировать любовь. Это очень нелегко. Это бьет в первую очередь по самому лжецу, словно расплата за ложь. Любящий человек при некоторых обстоятельствах до конца жизни может не заметить обмана, но вот сам обманщик… Расплата за такую ложь — жизнь под маской. Тяжелой маской, железной маской… Для этого должен быть очень серьезный стимул…

Я еще раз потрогал лежащую во внутреннем кармане кассету и вздохнул:

— Насильно мил не будешь… И если бы у меня было не столь дурное настроение, я бы добавил: «А придется».

* * *

— …Окончание вашего плана угадать несложно, — закончил я свой монолог. — Дорохов должен был заманить каким-то образом Зимина на квартиру Лопотова, там он застрелил бы его из этого злополучного ружья, а с вернувшимся Лопотовым разделался бы каким-нибудь иным способом… Во всяком случае, это поставило бы точку под всей этой затянувшейся историей. Все выглядело бы весьма правдоподобно, а с учетом наших с Разумовским показаний было бы просто бесспорно. Мы ведь должны были подтвердить, что Зимин прятал Дорохова у себя, а следовательно, верил ему… Но «негодяй» Лопотов успел выстрелить в Зимина раньше, чем Дорохов ему помешал. Нанимать профессионального убийцу вы побоялись — лишний след… Чуть позже вы получили бы возможность встречаться с Дороховым открыто, а денег, выманенных у Зимина, хватило бы не только вам, но и вашим детям…

— Что ты хочешь? — с опаской косясь на двери, спросила Оксана. — Сколько тебе нужно?

— За кассету? Возьми ее… У меня еще есть. На случай, если со мной «что-нибудь случится». А хочу я много. Очень много. Я хочу, чтоб Зимин никогда ничего не узнал. Ты смогла его обманывать в течение года, значит, сможешь обманывать и дальше. Разница лишь в том, что помимо «денежного стимула» у тебя появится еще один, и весьма весомый. На тот случай, если тебе придет в голову неожиданно «овдоветь»…

— Ты не можешь так со мной поступить, — убежденно заявила она. — Это… Это подло!

— Странно, но то же самое мне не так давно говорил Тавхаев, — припомнил я. — Вы вспоминаете об этом, когда дело касается вас лично… Знаешь, что было бы «не подло» и сняло бы с меня ответственность за подобный выбор? Сдать вас, к чертовой бабушке, в угрозыск и навсегда забыть о вашем существовании. Это самый простой и, может быть, самый безболезненный способ — переложить ответственность на других. Но тут есть один маленький момент…

— Зимин? — догадалась она. — Но ты же его почти не знаешь… То, что ты задумал, — блажь. Самодурство и блажь. А я предлагаю тебе деньги и…

Она многозначительно посмотрела на меня. После подобных взглядов сомнений обычно не остается. Но ведь я и не сомневался. И она поняла это.

— Это блажь и самодурство, — повторила она.

— А это — тюрьма, — указал я на кассету.

— Я все равно не понимаю, — сказала она. — Тебе-то что от этого? Зимин будет наслаждаться своим «телячьим счастьем»… Да, предположим, что я могу ему это устроить… Я буду при деньгах, в золоте, при «тачке», буду не вылезать из-за границ и менять шубы раз в неделю, даже летом… Знаешь, я особо страдать не стану. Я хотела все это получить, стремилась к этому, и вот… получила. Пусть даже и с «нагрузкой». Все довольны… А ты?

— А я буду просто счастлив от того, что у моего знакомого есть любящая, заботливая, верная, преданная жена! — отчеканил я.

На слове «верная» она заметно погрустнела, а на «преданной», кажется, наконец осознала, что «имитация искренней любви» будет полной.

— Ну ты и подонок! — с чувством сказала она.

— Да, — улыбнулся я. — Но я — «подонок с кассетой». А ты — «стерва без кассеты»… Честно говоря, если б я тогда мог хотя бы предположить, что ты доберешься до ружья… Но сделанного не вернешь. А отсчет с этой точки выглядит несколько иначе, чем с той, на которой у меня только-только зародились подозрения… Может быть, я ошибаюсь, но я все же возьму этот грех на душу.

— Хорошо, — глухо сказала она. — Только… Спрячь эту кассету подальше. И еще одно… Скажи, в чем я просчиталась? Я ведь очень тщательно все продумала. И играла я тоже хорошо. Я знаю Зимина лучше, чем он сам себя знает. А у других не было оснований подозревать меня. Все прекрасно понимали, что эти деньги и так принадлежат мне… Ну а то, что я не люблю ни Зимина, ни Дорохова и не могу с ними жить — кроме меня не знал никто… Где я ошиблась? Что дало для тебя основания подозревать меня? Что я недодумала?

— Взгляд, — сказал я и поднялся. — Я знаю, какие глаза у любящей женщины. А у тебя они были холодные и жесткие. Словно через прицел автомата смотрела…

— И это все?! — по-моему, она даже обиделась. — Глаза — и все?..

Я посмотрел на нее, пожал плечами и вышел…

* * *

— Теперь, когда ты отдохнул, — с широкой и сладкой улыбкой на лице Никитин «наградил» меня пачкой дел, — и, полный сил, можешь приступить к работе, — он поднатужился и положил сверху еще одну такую же «пирамиду» материалов, — я с огромной радостью постараюсь использовать твои свежие силы на благо родного розыска, — и, подпрыгнув, он забросил на эту «Эйфелеву башню» еще с десяток дел. — Знал бы ты, как я тебя ждал! — со страстью нетерпеливого любовника в голосе сообщил он. — Ну ничего, скоро узнаешь… Я от всей души поздравляю тебя с возвращением в наш славный отдел… Но для себя я поставил «галочку» напротив твоей фамилии: «Склонен к побегу». Еще одна попытка дезертировать — и я буду стрелять без предупреждения. А такое желание у тебя скоро появится — это я тебе обещаю…

Обнадеженный такой перспективой, я кое-как добрел до кабинета, пошатываясь под тяжестью многопудовой ноши, ногой открыл незапертую дверь и…

— И тебе долгих лет, — кротко сказал иерей, когда эхо с мучительным трудом закончило перечисление всех известных мне ругательств.

Я посмотрел на разлетевшиеся по всему кабинету бумаги, на приветливо улыбающегося Разумовского и вздохнул:

— Хорошо… Начнем все сначала… Пойми, наконец, что я — обычный маленький служащий маленького территориального отдела. Без связей, без денег, без каких-то особых способностей. Отнюдь не энтузиаст и не считаю себя «карой небесной» для преступников. Я не спортсмен, способный левой рукой раскидать дюжину головорезов, а правой из дробовика бить белку в глаз. Я и из пистолета толком стрелять не умею. Я загружен делами до предела и не могу заниматься еще и «общественной нагрузкой». Я даже не буду напоминать тебе твои клятвенные обещания раз и навсегда закончить с «крестовыми походами» в защиту твоих прихожан — наверняка в ответ у тебя приготовлена целая речь из аргументов и нравоучений. Я просто хочу, чтобы ты наконец понял, что на все твои бесконечные просьбы «последний раз помочь» я буду принципиально и твердо отвечать: «Не-е-ет!..»

1997 г. С.-Петербург.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

Content

Дмитрий Леонтьев
СЛЕДСТВИЕ ПО — РУССКИ — 2

СКАЗКИ НОВОЙ РОССИИ

Часть первая

Часть вторая

ВЕРНИТЕ ИЕРЕЯ!

ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА

ПРИВКУС «СЛАДКОЙ ЖИЗНИ»