Ванесса Диффенбах

Язык цветов

Мох считается символом материнской любви, потому что, подобно этой любви, утешает сердце с наступлением невзгод зимы, когда летние друзья нас покидают.

Генриетта Дюмон, «Язык цветов»

I. Совершеннолетие

1

Восемь лет мне снился огонь. Я проходила мимо деревьев – и они вспыхивали; пылали океаны. Во сне волосы пропитывал сладкий дым, и, когда я вставала, его аромат облаком оседал на подушке. Но в день, когда загорелся мой матрас, я, вздрогнув, проснулась. Резкий химический запах был совсем не похож на сахарную дымку моих снов, как жасмин желтый не похож на жасмин низкий: первый символизирует разлуку, второй – привязанность. Их нельзя перепутать.

Встав посреди комнаты, я увидела источник пламени: аккуратный ряд спичек у подножия кровати. Они загорались одна за другой: пылающий заборчик у окантованного края матраса. Глядя, как они горят, я почувствовала страх, несоразмерный маленьким дрожащим огонькам, и на мгновение замерла: мне снова было десять, и снова я была исполнена отчаяния и надежды, каких не испытывала ни прежде, ни потом.

Но, в отличие от чертополоха поздним октябрем, голый синтетический матрас не вспыхнул. Он задымился, а потом огонь погас.

В тот день мне исполнялось восемнадцать.

На продавленном диване в гостиной сидели девочки. Пробежавшись по моему телу, их глаза остановились на босых ногах, на которых не было следов ожога. На лице Аманды нарисовалось облегчение; Клер казалась разочарованной. Кто-то засмеялся. Мои глаза шарили по дивану, отыскивая источник звука, но безуспешно. Ближе к краю одна девочка притворялась, что спит, другая смотрела нагло, без страха. Рядом незнакомая рыжая изучала ногти.

Если бы мне предстояло остаться здесь еще хотя бы на неделю, я бы запомнила каждое из этих лиц. И отплатила бы, воткнув ржавые гвозди в подошвы туфель или подмешав мелкую гальку в тарелки с чили. Однажды я прижгла плечо спящей соседки по комнате раскаленной металлической вешалкой – за проступок куда менее серьезный, чем поджог.

Но через час меня здесь не будет. И они об этом знали – все до единой.

Клер встала. Пересекла маленькую комнату, пока не оказалась всего в паре дюймов от меня. Она была высокого роста и относилась к тому типу красивых девушек, что встречался здесь редко: осанка правильная, кожа чистая, одежда новая. Не знаю, где она ее брала. Может, крала, а может, выпрашивала у мужчин, которые у нее не переводились и были намного старше нее. Ценники болтались у нее под мышками неделями, прежде чем исчезнуть в недрах огромного стирального автомата в подвале.

Она подошла ближе, и я наклонилась, выжидая, хватит ли ей смелости коснуться меня.

– Пожар, – сказала Клер, – это привет от Оливии.

Оливия. Не помнила я никакую Оливию. Среди тех, что на диване, ее точно не было. Наверное, одна из тех, с кем я жила лет в двенадцать-тринадцать – годы после Элизабет, мой самый злой и агрессивный период.

– Тогда поблагодари ее от меня, – ответила я.

Девчонки рассмеялись, и это вывело Клер из себя. Она накинулась на них.

– Что? – воскликнула она. – Позволите ей так просто уйти?

Смех сменился молчанием. Девочки на диване заерзали. Одна подняла капюшон, другая плотнее завернулась в одеяло. Утреннее солнце осветило ряд опущенных глаз, и они вдруг показались совсем юными и беспомощными. Из детского дома вроде этого было три пути: побег, совершеннолетие, тюрьма. Детей старше четырнадцати уже никто не усыновляет, дом они находят крайне редко, почти никогда. Эти девочки знали, что их ждет. Их глаза не выражали ничего, кроме страха: они боялись меня, боялись Клер, жизни, которая была им дана, и жизни, которую заслужили. Мне вдруг стало их жаль. Я уезжала, а у них не было выбора, кроме как остаться.

Я попыталась оттолкнуть Клер, но та придвинулась ближе, к самому моему лицу.

– Вали, – прошипела я.

Из кухни выглянула Эбби, работавшая в ночную. Ей, наверное, и двадцати еще не было, и меня она боялась больше других в этой комнате.

– Клер, – умоляюще проговорила она, – это же ее последнее утро. Отпусти.

Клер задержала дыхание, втянув живот и сжав кулаки. Я с готовностью ждала. Но она лишь кивнула и отвернулась.

До приезда Мередит оставался час. Открыв входную дверь, я вышла на улицу. Стояло обычное для Сан-Франциско туманное утро, цементное крыльцо холодило босые ноги. Я остановилась и задумалась. Я намеревалась сделать что-то в ответ, оставить для них что-то, что свидетельствовало бы о моей ненависти и готовности обидеть, но, как ни странно, во мне возникло желание простить. Может, потому, что сегодня мне исполнялось восемнадцать и для меня наконец все оставалось позади, – оттого их преступление и пробудило во мне великодушие. Перед отъездом мне захотелось как-то одолеть страх в их глазах. Сказать им, чтобы держались, пока не выберутся отсюда, а тогда уж я буду их ждать. Не буду, конечно. И никто не будет. Но напоминать им об этом было бы подло.

Спустившись по улице Фелл, я свернула на Маркет. Оказавшись на оживленном перекрестке, замедлила шаг, засомневавшись, куда идти. В любой другой день я нарвала бы однолетников в парке Дюбос, прополола заросшую клумбу на углу Пейдж и Бьюкенен и наворовала бы трав с местного рынка. Вот уже почти десять лет я тратила каждую свободную минуту, запоминая значения и научные описания цветов, но мои знания по большей части не к чему было применить. Ведь я все время использовала одно и то же: букетик бархатцев – печаль; ведерко чертополоха – мизантропия; щепотка сушеного базилика – ненависть. Символ менялся лишь изредка: красная гвоздика, подаренная судье, когда я поняла, что больше не вернусь на виноградник, пионы для Мередит так часто, как удавалось найти. И вот, высматривая цветочный магазин на Маркет-стрит, я листала воображаемый справочник.

Через три квартала мне встретился винный магазин, под зарешеченными окнами которого в ведрах вяли завернутые в бумагу цветы. Я замедлила шаг. Букеты были в основном смешанные, а их смысл противоречив. Выбор монобукетов был небольшим: стандартные розы, красные и розовые, подвядший пучок бахромчатой гвоздики и рвущиеся на свободу из бумажного конуса шапочки пурпурных георгинов. Достоинство. Я сразу же поняла, что именно это хочу сегодня сказать. Повернувшись спиной к угловому зеркалу над дверью, я спрятала букет под пальто и побежала.

Добежав до дома, я совсем запыхалась. В гостиной было пусто; я шагнула в комнату и развернула георгины. Цветки напоминали сноп разорвавшихся фейерверков – несколько слоев пурпурных лепестков с белыми кончиками раскрывались из тугой сердцевины. Раскусив резинку, я распутала стебли. Хотя моим соседкам никогда было не понять, что значат эти георгины (да и значение их было неоднозначным способом поощрения), ступая по длинному коридору и подсовывая цветки под закрытые двери спален, я ощущала несвойственную мне легкость.

Оставшиеся цветы достались Эбби. Она застыла под окном кухни так неподвижно, что я с трудом ее заметила.

– Спасибо, – растерянно проговорила она, когда я протянула ей букет. И потерла жесткие стебли меж ладоней.

Мередит приехала в десять, как и обещала. Я ждала на крыльце, качая на коленях картонную коробку. За восемнадцать лет из вещей у меня накопились почти одни лишь книги: «Цветочная энциклопедия» и «Справочник Петерсона по дикорастущим цветам тихоокеанских штатов» – эти прислала Элизабет через месяц после того, как я уехала из ее дома; учебники по ботанике из библиотек всего Восточного залива; тоненькие книжечки викторианских стихов в бумажных обложках, украденные из тихих книжных лавочек. Поверх книг лежала сложенная одежда – какие-то вещи я нашла, какие-то украла; некоторые были мне впору, другие – нет. Мередит должна была отвезти меня в общежитие, временное жилище в районе Сансет. В тамошнем листе ожидания я числилась с десяти лет.

– С днем рождения, – сказала она, когда я поставила коробку на заднее сиденье ее муниципальной машины. Я не ответила. Мы обе знали, что, возможно, сегодня вовсе не мой день рождения. В моем первом судебном отчете был указан возраст около трех недель; место и дата рождения неизвестны, как и личности биологических родителей. Первое августа выбрали не для праздника, а чтобы было ясно, в какой день от меня можно будет наконец избавиться.

Я скользнула на сиденье рядом с Мередит, закрыла дверь и стала ждать, когда она отъедет. Ее акриловые ногти стучали по рулю. Я пристегнулась. Машина по-прежнему не трогалась. Тогда я повернулась к Мередит. На мне по-прежнему была пижама, и я подтянула к груди коленки во фланелевых брюках и укутала их пальто. Изучая капот машины, я ждала, пока Мередит заговорит.

– Ну что, готова?

Я пожала плечами.

– Это все, понимаешь? – сказала она. – С этого момента начинается твоя жизнь. Теперь некого будет винить, кроме себя.

Мередит Комс, сотрудница социальной службы, на чьей совести были все те семьи, что удочерили меня, а потом отдали обратно, решила поговорить со мной о чувстве вины.

Прижавшись лбом к оконному стеклу, я уставилась на тротуар, который ехал мимо.

2

Дорога к Элизабет была долгой. В машине Мередит пахло сигаретным дымом, а на ремне безопасности виднелись застарелые пятна от еды, которой угощали других детей. Мне было девять лет. Я сидела на заднем сиденье в ночной рубашке, со спутанным гнездом коротких волос. Мередит совсем не того ожидала. Специально для этого случая она купила платье – струящееся, светло-голубое, с вышивкой и кружевом. Но я отказалась его надевать.

Мередит сосредоточенно смотрела на дорогу. Она не видела, как я расстегнула ремень, открыла окно и высунула шею, повернувшись и заглядывая на крышу. Подставив ветру лицо, я стала ждать, когда она осадит меня и велит сесть. Она заметила, но промолчала. Ее губы так и остались сжатыми, а выражения глаз за темными очками не было видно.

Я так и висела в окне, каждую милю высовываясь еще на чуть-чуть, пока Мередит не нажала кнопку на своей двери, отчего окно без предупреждения поднялось на дюйм. Толстое стекло впилось мне в шею. Я вернулась на место, попрыгала на сиденье и сползла на пол. Мередит подняла окна, и свист ветра в салоне сменился тишиной. Она так на меня и не взглянула. Лежа на грязном половичке, я углядела под креслом детскую бутылочку с протухшим молоком. Швырнула в Мередит. Бутылка отскочила от ее плеча и бумерангом вернулась ко мне; на коленях расплылась кислая лужа. Мередит и не поморщилась.

– Персиков хочешь? – спросила она.

От еды я не отказывалась никогда, и Мередит это знала.

– Да.

– Тогда сядь на место, пристегнись, и, когда будем проезжать лоток с фруктами, куплю тебе все, что захочешь.

Я забралась на кресло и натянула ремень поперек груди.

Через пятнадцать минут Мередит притормозила на обочине. Купила мне два персика и полфунта черешни. Я ела и считала ягоды.

– Не надо бы тебе об этом говорить, – начала Мередит. Слова она произносила медленно, фразы растягивала для пущего эффекта. Замолчав на минутку, она взглянула на меня. Я отвернулась, прислонилась щекой к стеклу и стала смотреть в окно, не реагируя на ее молчание. Наконец она продолжила: – Но мне кажется, ты заслуживаешь того, чтобы знать. Это твой последний шанс. Последний, Виктория, слышишь? – Я не отреагировала на вопрос. – С десяти лет ты попадешь в категорию детей, не подлежащих усыновлению, и даже я больше не стану уговаривать семьи взять тебя. Если на этот раз не выйдет, тебя ждут детские дома до самого совершеннолетия – пообещай, что подумаешь об этом.

Я опустила окно и стала плеваться черешневыми косточками против ветра. За час до этого Мередит забрала меня из первого в моей жизни детского дома. Мне пришло в голову, что, возможно, меня поместили туда нарочно – чтобы подготовить к этому самому моменту. Я не сделала ничего, чтобы у прежней приемной семьи появился повод меня вышвырнуть, и пробыла в детском доме всего неделю, прежде чем приехала Мередит и повезла меня к Элизабет.

Вполне в духе Мередит, подумалось мне, заставить меня страдать, чтобы доказать свою правоту. Работницы детского дома были извергами. Каждое утро повариха заставляла толстую темнокожую девочку есть, задрав рубашку до самой шеи и обнажив круглое брюхо – чтобы не забывала, что наедаться нельзя. После завтрака начальница, мисс Гейл, выбирала одну из нас, и мы по очереди вставали во главе длинного стола и объясняли, почему наши семьи от нас отказались. Меня она выбрала всего однажды, и, поскольку меня бросили в младенчестве, я легко отделалась, сказав, что моя мать не хотела детей. Другие же рассказывали об ужасных вещах, которые сотворили со своими родными братьями и сестрами, или о том, почему из-за них родители стали наркоманами. Почти все плакали. Но если Мередит рассчитывала, что в детском доме меня запугают и я стану лапочкой, то ее план не сработал. Несмотря на жутких теток, мне там нравилось. Еду я получала регулярно. Спала под двумя одеялами, и никто не пытался притворяться, что любит меня.

Я съела последнюю черешню и выплюнула косточку, целясь Мередит в голову.

– Просто подумай, – повторила она. И словно подкупом желая заставить меня задуматься, она остановилась у окошка закусочной и купила горячую рыбу с картошкой и шоколадный коктейль.

Я ела быстро и неопрятно, глядя, как пыльные и жаркие холмы Ист-Бей сменяются душным хаосом Сан-Франциско, как раскрывается передо мной бесконечный широкий залив. К тому моменту, как мы въехали на мост Золотые Ворота, к пятнам от персиков и черешни на моей ночнушке добавились кетчуп и мороженое.

Мы миновали сухие поля, цветочную ферму, пустую парковку и, наконец, подъехали к винограднику. Бескрайние холмы были расчерчены ровными полосами, засаженными лозой. Мередит резко нажала на тормоз, свернула влево, на длинную грунтовую дорогу, ведущую к дому, и увеличила скорость, подскакивая на кочках, словно не могла дождаться того момента, когда наконец сможет от меня избавиться. Мы ехали мимо столиков для пикников и ухоженных виноградников, где толстые лозы ползли по низко натянутой проволоке. На повороте Мередит слегка замедлила ход, потом снова набрала и, оставляя за собой клубы пыли, двинулась к высоким деревьям в центре участка.

Когда она остановилась и пыль развеялась, я увидела белый деревенский дом. В нем было два этажа, увенчанные остроконечной крышей, а на окнах висели кружевные занавески. Справа от дома был припаркован небольшой металлический прицеп, а также стояло несколько накренившихся сараев, заваленных игрушками, инструментами и велосипедами. Мне уже приходилось жить в трейлере, и сразу возник вопрос: есть ли у Элизабет раскладушка или придется спать в ее комнате? Мне не нравилось слушать, как люди дышат.

Мередит не стала ждать, пока я сама выйду из машины, а расстегнула мой ремень, схватила за подмышки и потащила к крыльцу большого дома, хотя я вырывалась. Мне почему-то казалось, что Элизабет должна выйти из трейлера, поэтому я встала спиной к крыльцу и не увидела ее, пока она не положила мне на плечо тонкие пальцы. Вскрикнув, я дернулась, босиком побежала к багажнику машины и спряталась за ним, присев на корточки.

– Ей не нравится, когда ее трогают, – с нескрываемым раздражением объяснила Мередит. – Я же вам говорила. Теперь придется ждать, пока она сама к вам подойдет.

Меня взбесило, что Мередит это обо мне знает. Прячась за машиной, я вытерла подмышки там, где она меня держала, стирая следы ее пальцев.

– Подожду, – ответила Элизабет. – Как я и сказала, я готова ждать и намерена сдержать слово.

Мередит принялась перечислять стандартный список причин, почему она не может остаться, чтобы познакомить нас: больная бабка, ревнивый муж, боязнь вести машину в темноте. Элизабет слушала, нетерпеливо постукивая ногой у заднего колеса. Через минуту Мередит уедет и оставит меня на дорожке без укрытия. Я отползла, прижимаясь к земле, шмыгнула за грецкий орех, встала и побежала.

Когда деревья кончились, я спряталась за первым рядом винограда, выбрав для укрытия особенно густой куст. Дернув за свободно свисающие лозы, завернулась в них. Сидя в засаде, я слышала, что Элизабет приближается, а раздвинув виноградные лозы, увидела, как она шагает по проходу. Мой ряд она прошла, и я с облегчением опустила ладонь, которой зажимала себе рот.

Я подняла руку и сорвала виноградину с ближайшей грозди. Вонзилась зубами в толстую кожицу. Виноградина была кислая. Я выплюнула ее и раздавила остатки грозди ногой, выдавливая пальцами сок.

Я не увидела и не услышала, как подошла Элизабет, но когда принялась давить вторую гроздь, ее руки потянулись ко мне через заросли, схватили за плечи и выдернули из укрытия. Она приподняла меня на вытянутых руках. Мои ноги болтались в дюйме от земли, а она внимательно смотрела на меня.

– Я тут все детство провела, – заметила она. – Знаю все места, где можно спрятаться.

Я попыталась вырваться, но Элизабет крепко держала меня за руки. Она опустила меня на землю, но хватку не ослабила. Я пнула землю, запачкав ей ноги пылью, потом, когда она не отпустила, лягнула. Но она не отступила.

Зарычав, я клацнула зубами, целясь в ее вытянутый палец, но она увидела, схватила мое лицо и стала сжимать щеки, пока челюсть не ослабла, а губы не надулись. Боль заставила сделать резкий вдох.

– Не кусаться, – сказала она и наклонилась, словно желая чмокнуть мои сморщенные губы, но замерла в нескольких дюймах от лица, вперившись в мои глаза своими темными глазами. – А я люблю, когда меня трогают, – проговорила она, – так что привыкай.

И насмешливо улыбнувшись, выпустила мое лицо.

– Не привыкну, – отрезала я. – Никогда, никогда не привыкну!

Но сопротивляться я прекратила, позволив ей оттащить себя на крыльцо и в прохладный темный дом.

3

Свернув с бульвара Сансет, Мередит медленно поехала по Норьега, вчитываясь в дорожные знаки. Нетерпеливый водитель, ехавший позади, нажал клаксон.

С самой Фелл-стрит она говорила без умолку, и список причин, почему выжить в реальном мире мне не светит, тянулся по всему Сан-Франциско: школу не закончила, мотивации нет, друзей и родных нет, навыки общения на нуле. Она хотела знать, какой у меня план, и требовала, чтобы я задумалась о том, как самой себя обеспечивать.

Я ее игнорировала.

Между нами не всегда было так. В раннем детстве я с восторгом грелась в лучах ее оптимизма и болтливости, сидя на краю кровати, пока она причесывала мои тонкие волосы и заплетала их в косички, перевязывая ленточкой, прежде чем вручить меня, как презент, очередным мамочке с папочкой. Но с годами, глядя, как приемные семьи одна за другой меня возвращают, Мередит ко мне охладела. Некогда ласковая щетка стала резче, дергая волосы в такт нотациям. Наставления о том, как себя вести, удлинялись с каждым переездом, а я становилась все менее похожей на того ребенка, каким себя помнила. Мередит вела список моих недостатков в своей книжечке и зачитывала их перед судьей, как перечень судимостей. Замкнутая. Агрессивная. Неразговорчивая. Неисправимая. Я запоминала каждое слово. Но несмотря на все разочарования, Мередит от меня не отказалась. И не перевела из отдела усыновлений, даже в лето, когда мне исполнилось восемь и измученная судья предположила, что Мередит и так сделала все возможное. Та не колеблясь ответила «нет». В ту прекрасную и удивительную минуту я подумала было, что причина – в ее скрытой привязанности ко мне, но, обратив взгляд на Мередит, увидела, что ее бледная кожа от стыда порозовела. Я была у нее на попечении с рождения; если меня во всеуслышание объявят безнадежной, значит, это ее промах.

Мы остановились у входа в общежитие – дома с плоской крышей и персиковой штукатуркой в ряду таких же персиковых и плоских домов.

– Три месяца, – объявила Мередит. – Ты лучше повтори это вслух. Хочу убедиться, что ты уяснила. Три месяца живешь здесь бесплатно, а потом или платишь – или катишься восвояси.

Я промолчала. Мередит вышла из машины и захлопнула дверцу.

Моя коробка на заднем сиденье во время пути опрокинулась, одежда вывалилась. Я запихнула вещи поверх книг и вслед за Мередит поднялась на крыльцо. Она позвонила в дверь.

Прошло больше минуты, прежде чем дверь открылась, и когда это произошло, на пороге я увидела стайку девчонок. Я крепче прижала коробку к груди.

Невысокая девица с толстыми ногами и длинными светлыми волосами открыла металлическую решетку и протянула руку.

– Ева, – представилась она.

Я не пожала протянутой руки, хоть Мередит и наступила мне на ногу.

Это Виктория Джонс, – сказала она, подталкивая меня вперед. – Ей сегодня восемнадцать.

Девочки невесело пробурчали «с днем рождения», а две обменялись понимающими взглядами.

– На прошлой неделе Алексис выселили, – сказала Ева, – будешь жить в ее комнате. – Она повернулась, чтобы показать дорогу, и я прошла за ней по темному, устланному ковром коридору, в конце которого виднелась открытая дверь. Проскользнув в комнату, я закрыла дверь и заперлась на замок.

Комната была ярко-белой. Пахло свежей краской, и стены, когда я потрогала их пальцем, были липкие. Маляр поработал неаккуратно. Ковер, некогда белый, как стены, но теперь в грязных пятнах, у плинтуса был заляпан краской. Я пожалела, что тот, кто красил стены, не догадался продолжить работу и покрасить весь ковер, а еще тонкий матрас и тумбочку из черного дерева. Белый цвет был чистым и новым, и мне нравилось, что до меня никто не видел эту комнату такой.

Из коридора меня позвала Мередит. Она постучала раз, потом еще. Я поставила на пол тяжелую коробку. Достав одежду, свалила ее в кучу на дно шкафа, а книги сложила на тумбочку. Когда коробка опустела, я разорвала ее на полоски, застелила ими голый матрас и легла сверху. Свет струился сквозь маленькое окно, отражаясь от стен, и грел кожу на лице, шее и руках. Я обратила внимание, что окно выходит на юг – хорошо для луковичных и орхидей.

– Виктория! – снова позвала Мередит. – Я должна знать, какой у тебя план. Скажи мне свой план, и я оставлю тебя в покое.

Я закрыла глаза, не слушая, как ее костяшки скребут по деревянной двери. Наконец она перестала стучаться.

Открыв глаза, я увидела конверт на ковре рядом с дверью. Внутри была купюра в двадцать долларов и записка: «Купи еды и найди работу».

На двадцать долларов, оставленные Мередит, можно было купить пять галлонов цельного молока. Каждое утро в течение недели я покупала его в лавке на углу и медленно пила его, гуляя по паркам и школьным дворам и распознавая местные растения. Так близко к океану мне жить еще не приходилось, и я думала, что ландшафт окажется незнакомым. Ожидала, что увижу густой утренний туман, зависший в нескольких дюймах от земли, и порожденные им невиданные экземпляры растений. Однако, не считая обширных зарослей алоэ у кромки воды, с красными цветами, тянущимися к небу, я обнаружила удивительное отсутствие новизны. В этом квартале бал правили все те же завезенные особи, что встречались мне в садах и оранжереях по всему заливу Сан-Франциско: вербена и бугенвиллеи, настурции и вьюнки. Лишь масштаб был другим. Плотно окутанные влагой побережья, лианы разрастались, цветы были ярче, а заросли – гуще, они полностью поглотили низкие заборы и пристройки.

Допив галлон молока, я шла домой, кухонным ножом разрезала пакет пополам и ждала ночи. Земля на клумбе у соседа была темная, рыхлая; я пересыпала ее в свои чудо-горшки суповой ложкой. Продырявив дно, ставила пакеты в центр комнаты, на ковер. Солнечный свет добирался до них лишь поздним утром, на несколько часов.

Я знала, что работу искать придется; знала, что это необходимо. Но впервые в жизни у меня была своя комната и замок на двери, и никто не указывал мне, где я должна быть и что должна делать. Так что я решила: перед тем как искать работу, у меня будет свой сад.

К концу первой недели я накопила десять горшков и прошерстила шестнадцать кварталов в поисках подходящих растений. Решив сосредоточиться на позднецветущих, я вырывала их с корнем на чьих-то дворах, уличных клумбах и детских площадках. Обычно я сразу шла домой, баюкая в ладонях грязные комья с корнями, но иногда терялась, оказываясь слишком далеко от общежития. В такие дни я тихонько садилась в переполненный автобус через заднюю дверь, локтями прокладывала себе путь к свободному месту и ехала до тех пор, пока улицы вокруг не становились знакомыми. Вернувшись в комнату, осторожно разделяла корни с налипшими комками плодородной земли и щедро поливала. Вода из пакетов стекала на ковер; шли дни, и из-под старого ковра проросли сорняки. Но я была на страже и выдирала упрямые стебельки прежде, чем те успевали пробиться к свету.

Мередит наведывалась каждую неделю. Судья назначил ее моим постоянным «контактом на чрезвычайный случай». Законодательство о достижении сиротами совершеннолетия требовало наличия такого контакта, а в моем деле никого, кроме нее, не откопали. Я старательно ее избегала. Возвращаясь с прогулок, сперва осторожно выглядывала из-за угла и шла к крыльцу, только если ее белая машина не красовалась на дорожке. В конце концов Мередит разгадала мою тактику, и как-то раз в начале сентября, открыв входную дверь, я обнаружила ее сидящей за обеденным столом.

– Где твоя машина? – спросила я.

– В квартале отсюда, – ответила она. – Я тебя больше месяца не видела, вот и решила, что ты, наверное, избегаешь меня нарочно. Есть причина?

– Нет. – Я подошла к столу, отодвинув чью-то грязную посуду, села и водрузила на поцарапанную деревянную поверхность между нами пригоршни лаванды, сорванной на чьем-то дворе в Пасифик-Хайтс. – Лаванда, – проговорила я и протянула ей веточку. – Недоверие.

Повертев веточку между большим и указательным пальцами, Мередит потеряла интерес и отложила ее.

– Работа есть? – спросила она.

– Работа?

– Ты ее нашла?

– А зачем мне ее искать?

Мередит вздохнула. Взяла лавандовый стебелек, что я ей подарила, и бросила цветком вперед. Тот тут же спикировал вниз, как неумело сложенный бумажный самолетик. Схватив его, я аккуратно разгладила смявшиеся лепестки большим пальцем.

– У тебя была бы работа, – процедила Мередит, – если бы ты ее искала и подала бы заявление, и тебя бы наняли. Если ты не сделаешь все это, то через шесть недель окажешься на улице, и никто тебе в холодную ночь дверь не откроет.

Я смотрела на входную дверь и думала, скоро ли она уйдет.

– Ты должна сама захотеть, – твердила она. – Я не волшебница. В конце концов, если ты сама не захочешь, ничего не поможет.

Захочешь чего? – всегда недоумевала я, когда она так говорила. Сейчас мне хотелось лишь одного – чтобы Мередит ушла. Хотелось выпить молоко с пометкой «ЛОРРЕЙН» с верхней полки холодильника и добавить пустой пакет к своей коллекции. Посадить лаванду у подушки и заснуть, вдыхая прохладный сухой запах.

Мередит встала.

– Приеду на следующей неделе, без предупреждения, и чтобы у тебя наготове была пачка анкет для трудоустройства, – заявила она. У двери остановилась. – Мне будет трудно выставить тебя на улицу, но ты же знаешь, я и это смогу.

Я не поверила, что ей это трудно.

Я подошла к холодильнику, открыла морозильник и делала вид, что ищу что-то среди яичных рулетов и обмороженных сосисок, пока входная дверь не захлопнулась.

Последние недели в общежитии я провела, пересаживая свой комнатный сад в Маккинли-сквер, маленький городской парк в конце квартала Потреро-Хилл. Я обнаружила его, шагая по улицам и высматривая объявления о найме, от которых меня и отвлекли этот парк и его идеальное сочетание солнца, тени, уединения и безопасности. Потреро-Хилл – один из районов с самым теплым климатом, и парк расположен в высочайшей его точке, откуда открывается свободный обзор во все стороны. В центре ухоженного квадрата лужайки была маленькая песочница, а дальше парк превращался в лес на склоне холма, поросшего непроходимым кустарником, с видом на центральную больницу Сан-Франциско и пивоваренный завод. И вот вместо того, чтобы искать работу, я по одному перетаскивала горшки в уединенное место, тщательно подбирая уголок для каждой посадки: тенелюбивые – под высокими деревьями, а те, что любят солнце, – в дюжине ярдов вниз по склону, куда не доберется тень.

В день, когда меня выселили, я проснулась до рассвета. Комната была пуста, ковер по-прежнему влажен и пятнист от грязи в тех местах, где стояли молочные пакеты. Я приняла неизбежную участь бездомной не сознательно, однако, вставая в тот день и одеваясь перед тем, как быть выброшенной на улицу, с удивлением поняла, что не испытываю страха. Вместо страха или злости было лишь нервное ожидание, сродни тому, что я испытывала маленькой девочкой накануне очередного «приема в семью». Теперь, когда я стала взрослой, мои надежды на будущее были просты: я хотела жить одна и быть окруженной цветами. Наконец у меня появился шанс получить желаемое.

Комната была пуста, не считая трех смен одежды, рюкзака, зубной щетки и книг, что подарила мне Элизабет. Лежа в кровати прошлой ночью, я слушала, как соседки роются в моих вещах, словно голодные звери, раздирающие падаль. В детских домах и приютах это было обычным делом: разворовывать пожитки, забытые плачущими детьми, которых вечно гнали с места на место. Достигнув совершеннолетия, мои соседки не избавились от детской привычки. Уже давно, почти десять лет, я не участвовала в мародерстве, но еще помнила радость, когда удавалось найти что-то съедобное, то, что можно продать в школе хоть за монету, либо какой-то непонятный или личный предмет. В начальной школе я собирала эти забытые безделушки, мои сокровища: серебряную подвеску с выгравированной буквой «М», бирюзовый ремешок от часов из фальшивой змеиной кожи, таблетницу, в которой лежал молочный зуб со следами засохшей крови. Я складывала их в полотняный мешочек на молнии, украденный из чьего-то чулана. По мере того как мешок наполнялся и тяжелел, из-под сетчатой ткани стали проглядывать углы лежавших в нем предметов.

Какое-то время я убеждала себя, что храню все эти вещи до той поры, пока снова не встречу их законных обладателей – но не чтобы вернуть, а чтобы выменять на еду или услугу, случись нам опять оказаться в одном приюте. Но чем больше копилось вещей, тем сильнее становилась моя любовь к своей коллекции, и снова и снова я пересказывала связанную с каждым предметом историю: вот память о том времени, когда я жила с Молли, девочкой, которая обожала кошек; вот презент от соседки, с которой сорвали часы и сломали руку; вот сувенир из подвальной квартиры, где Сара узнала правду о Зубной Фее. Моя привязанность к этим вещам происходила не из теплого чувства к обладавшим ими людям. Наоборот, я чаще избегала вспоминать о них, не помнила имен, обстоятельств, надежд, которые они питали на будущее. Со временем эти предметы стали цепочкой ключей к моему прошлому, тропинкой из хлебных крошек, и во мне зародилось смутное желание следовать по ней до того места, откуда начинались мои воспоминания. Потом, в хаосе и спешке очередного переезда, меня заставили бросить мешочек с сокровищами. С тех пор я всегда отказывалась собирать вещи, упрямо являясь в каждый новый дом с пустыми руками.

Я быстро оделась: кофта с капюшоном поверх трех футболок и двух маек, коричневые облегающие брюки, носки и ботинки. Коричневый шерстяной плед не лез в рюкзак, и, сложив его пополам, я обернулась им вокруг талии, как юбкой, заколов складки булавками через каждый дюйм. Низ присобрала и подколола, как кринолин, а сверху надела две юбки разной длины: длинную из оранжевого кружева и бордовую до колен. Изучив себя в зеркале в процессе умывания и чистки зубов, я, к своему удовлетворению, заключила, что выгляжу не привлекательно, но и не отталкивающе. Фигура надежно скрыта под одеждой, а благодаря очень коротко остриженным волосам (постриглась я сама, вчера вечером) ярко-синие глаза казались неестественно, почти пугающе большими, словно, кроме них, на лице ничего больше и не было. Я улыбнулась в зеркало. Бродяжкой я не выглядела. По крайней мере, пока.

На выходе из пустой комнаты я задержалась. Солнечный свет отскакивал от белых стен. Кто будет жить здесь после меня и что подумает, увидев сорняки, проросшие сквозь ковер у кровати? Вспомни я об этом раньше, оставила бы новенькой жиличке картонный горшок с фенхелем. Его перистые веточки и сладкий аромат лакрицы утешили бы ее. Но было слишком поздно. Кивком попрощавшись с комнатой, которая была уже не моей, я ощутила внезапную благодарность к тому, под каким углом сюда падало солнце, и к замку на двери, и ко времени и пространству, подаренным мне, хоть и ненадолго.

Я быстро вышла в гостиную и, выглянув в окно, увидела машину Мередит, припаркованную у дома с выключенным мотором. Мередит сидела, вцепившись в руль и изучая свое отражение в зеркале заднего вида. Я развернулась на сто восемьдесят градусов, вышла через заднюю дверь и села в первый попавшийся автобус.

Больше я Мередит никогда не видела.

4

Днем и ночью пивоваренный завод у подножия холма дымил мутным паром. Вырывая сорняки, я смотрела на белый дым, и капля отчаяния примешивалась к моему счастью.

Ноябрь в Сан-Франциско был теплым, а в парке Маккинли стояла тишина. Мои цветы, за исключением ранимого мака, успешно пережили пересадку, и ровно шесть дней я воображала, что смогу жить никем не замеченной, укрывшись под кровом деревьев. Работая, я прислушивалась, готовая бежать при первом звуке шагов, но ни одно живое существо не сворачивало в дебри с ухоженной лужайки; никто не заглядывал в лес, где я ползала на корточках. Даже на детской площадке не было ни души – лишь на пятнадцать минут перед школой под бдительным присмотром дети один, два, три раза качались на качелях и шли дальше к подножию холма. К концу третьего дня я знала их по голосам. Вот Дженна, послушная; Хлоя, любимица учителей; Грета, которая скорее позволит похоронить себя заживо, чем высидит еще один учебный день (милая Грета: если бы мои астры были в цвету, я оставила б ей в песочнице целую охапку, – таким отчаянным голосом она молила мать задержаться еще хоть на минутку). Они не видели меня, а я – их, но с каждым днем я все больше ждала их появления. А ранним утром размышляла о том, на кого из этих девочек я была бы похожа в детстве, будь у меня мама, которая водила бы меня в школу. Я видела себя скорее послушной, чем нет, улыбчивой, а не хмурой. Если бы все это было так, любила бы я по-прежнему цветы, стремилась бы к одиночеству? Вопросы без ответов вихрились, как струйка воды у корней герани, которую я поливала часто и щедро.

Когда от голода я теряла способность думать, то садилась в автобус и ехала в гавань, на Филлмор-стрит или в Пасифик-Хайтс, и там бродила по гастрономическим бутикам, с задумчивым видом стоя у мраморных прилавков и пробуя оливки, ломтики канадского бекона и треугольнички датского сыра. Расспрашивала продавцов о том, о чем спросила бы Элизабет: какое из оливковых масел нефильтрованное, насколько свежие сегодня тунец, лосось и камбала, сладкие ли первые мандарины. Брала на пробу дополнительные порции, делала вид, что никак не могу выбрать. А стоило продавцу обратить внимание на следующего покупателя – уходила.

Потом я гуляла по холмам и искала растения, которыми можно было бы пополнить мой растущий сад. Заглядывала не только в парки, но и на чужие дворы, проникая под завесы ипомеи и страстоцвета. Изредка склонялась над незнакомым видом, срывала и быстро несла в ресторан, где побольше народу. Садилась перед брошенной тарелкой с недоеденной лазаньей и ризотто и ставила поникший росток в запотевший стакан; его ослабшая зеленая шейка свисала за кромку. Глотая маленькие сочные куски, я листала справочник, изучая части растения и методично сверяясь: множественные или не множественные соцветия? Мечевидные листья растут из центра или же сердцевидные? Выделяет ли стебель млечный сок, есть ли завязь сбоку от цветка или же сока нет, а завязь из центра? Выяснив семейство и запомнив научное и общепринятное название, я клала цветок меж страниц справочника и забирала с собой остатки обеда.

Пять ночей я спала безмятежно, а потом настала шестая. Резкий запах текилы ворвался в мой сон. Была ночь с пятницы на субботу. Я открыла глаза. Над моей головой простирал игольчатые руки вереск, пересаженный с аллеи на Дивисадеро. Меж новой порослью и мерцающими колокольчатыми соцветиями проглядывали контуры мужской фигуры. Мужчина нагнулся и обломил стебель моего гелениума. При этом бутылка текилы накренилась, и жидкость выплеснулась на куст, за которым скрывалась я. Девушка за его спиной потянулась за бутылкой, села на землю ко мне спиной и запрокинула голову, глядя на небо.

Мужчина сорвал цветок, и в лунном свете я увидела, что он совсем юн – слишком юн, чтобы пить и чтобы гулять так поздно. Он провел лепестками по волосам девушки и ее щеке.

– Ромашка для моей малышки, – произнес он с сильным южным акцентом. Он был пьян.

– Это подсолнух, тупица, – со смехом ответила спутница. Ее волосы, перевязанные ленточкой под цвет блузки и плиссированной юбки, раскачивались перед моими глазами. Она выхватила у него цветок и понюхала. У маленького оранжевого соцветия облетела половина лепестков; она оборвала уцелевшие, пока не осталась одна сердцевина, одиноко покачивавшаяся на ночном ветру, и кинула цветок в чащу.

Парень присел рядом; сквозь дешевый одеколон пробивался запах пота. Девушка выбросила пустую бутылку в кусты. В ее смехе слышалась нервозность.

Потом мальчишка с хлюпаньем и чмоками стал целовать ее шею, лихорадочно нащупывая застежку лифчика. Так и не сумев ее расстегнуть, он попытался стянуть его через голову, и на уровне шеи лифчик застрял. Я надеялась, что он перекроет ей кислород и в панике я смогу сбежать незамеченной, но, глядя, как парень с голодным остервенением продолжает целовать ее лицо, засомневалась, что он заметит, даже если она потеряет сознание. Языком он проник ей в рот, и я подумала, что она подавится, но она лишь фальшиво застонала и схватила его за жирную шевелюру. Тут подавилась я; кусок салями двигался назад по пищеводу. Зажав одной рукой рот, а другой – глаза, я, тем не менее, все слышала. Их звуки были влажными и агрессивными и долетали до меня с чудовищной отчетливостью, как жадные лапы впиваясь в мои губы, шею, грудь. Я свернулась плотным комочком, и листья под тяжестью тела хрустнули. Но парочка продолжала целоваться.

Стоя на остановке следующим утром, я следила за высокой женщиной с ведром белых тюльпанов в руках. Та отперла дверь местной цветочной лавки, включила свет, и в большом окне зажглось слово «Бутон», сложенное из неоновых веток. Я перешла через дорогу и приблизилась к ней.

– Не сезон. – Я кивнула на тюльпаны.

Женщина взглянула на меня удивленно:

– Невестам все равно. – Поставив ведро на пол, она посмотрела на меня вопросительно, словно ждала следующей реплики.

Я подумала о влюбленных, сцепившихся под моим вереском. Ночью они придвинулись еще ближе, чем когда я заснула, и в темноте, не разобрав, я случайно наступила парню на плечо. Ни он, ни подруга даже не шевельнулись. Девушка лежала, прижавшись губами к его шее, словно заснула посреди поцелуя; он же спал, запрокинув голову и помяв мой спутавшийся гелениум, с видом полного счастья на лице. Мои мечты о безопасности и одиночестве растаяли вмиг.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила хозяйка и нетерпеливо пригладила торчащие седые волосы.

Тут я вспомнила, что забыла уложить волосы гелем с утра, и взмолилась, чтобы в них не было листьев. Неуверенно встряхнув головой, спросила:

– Вам помощники не нужны?

Она оглядела меня с головы до ног:

– Опыт есть?

Проведя носком ботинка по глубокой трещине в бетоне, я обдумала ответ. Банки из-под варенья с букетами чертополоха и ветки алоэ, прикрепленные к стене скотчем, вряд ли считаются за опыт в мире флористики. Еще я могла выдать название любого цветка на латыни и наизусть прочесть тенденции составления свадебных букетов из журналов десятилетней давности, но и это едва ли кого-нибудь бы впечатлило. Я покачала головой:

– Нет.

– Значит, нет. – Она снова взглянула на меня: взгляд у нее был немигающим, как у Элизабет. Мое горло сжалось, и я подхватила юбку из пледа, испугавшись, что булавки расстегнутся и у ног разольется коричневая шерстяная лужица.

– Дам пять долларов, если поможешь разгрузить машину, – сказала она.

Я закусила губу и кивнула. Наверное, в волосах все-таки были листья.

5

Ванна уже ждала. Мне стало не по себе при мысли, что Элизабет знала, что я приеду грязной.

– Помощь нужна? – спросила она.

– Нет.

Ванна сверкала белизной, а мыло лежало на зеркальной металлической тарелочке, среди морских ракушек.

– Оденешься – спускайся, и, чур, не копаться.

На белом туалетном столике ждала чистая одежда.

Подождав, пока она выйдет, я попыталась запереться, но выяснила, что замок сняли. Тогда я придвинула низкий стул, стоявший у комода, и подсунула спинку под ручку – так я, по крайней мере, услышу, что она идет. Раздевшись как можно скорее, я залезла в горячую воду.

Когда я поднялась наверх, Элизабет сидела за кухонным столом, не трогая еду и сложив на коленях салфетку. На мне была купленная ею одежда: белая блузка и желтые брюки. Элизабет уставилась на меня, видимо поражаясь тому, как велики вещи. Брюки я закатала на талии и снизу, и все равно они свисали так, что трусы были бы видны, если бы не рубашка до колен. Я была на голову ниже большинства девочек в третьем классе и за июнь похудела на пять фунтов.

Когда я рассказала Мередит, почему похудела, та обозвала меня врушкой, но из приюта все равно забрала, дав ход официальному расследованию. Судья выслушал мою версию, а затем миссис Андерсон. В своем заявлении та написала: я не позволю вам называть себя преступницей за то, что отказалась потакать капризной девчонке, которая ничего не хочет есть. В итоге судья признал, что мы обе в чем-то правы, все время не сводя с меня суровых глаз, говоривших «сама виновата». Но он ошибся. Миссис Андерсон лгала. Мои недостатки не уместились бы и в книжечке Мередит, но кем-кем, а привередливым едоком я не была никогда.

Весь июнь миссис Андерсон заставляла меня доказывать, что я действительно голодна, а не придуриваюсь. Все началось с первого дня, как я попала в ее приют, – дня окончания школьных занятий. Джеки еще несколько недель назад заявила, что отказывается от меня, но согласилась оставить до конца учебного года. В новой комнате миссис Андерсон помогла мне разобрать вещи и спросила добреньким голоском, чем сразу вызвала мое подозрение, что из еды я люблю больше всего и меньше. Пиццу и замороженный горошек, ответила я. В тот вечер на ужин она подала мне тарелку гороха, заледенелого, из морозилки. Если я действительно голодна, сказала она, то съем все как миленькая. Я ушла. Миссис Андерсон повесила замки на холодильник и все кухонные шкафы.

В течение двух дней я выходила из комнаты лишь в туалет. Запахи еды регулярно проникали под дверь, звонил телефон, телевизор шумел то громче, то тише. Миссис Андерсон не приходила. Через сутки я позвонила Мередит, но та так привыкла к моим жалобам на голод, что не перезвонила. Потея и дрожа, вечером третьего дня я вернулась в столовую. Трясущимися руками попыталась отодвинуть тяжеленный стул от стола, а миссис Андерсон наблюдала. Бросив попытки, я проскользнула в щель между столом и спинкой стула, благо была тоненькой, как лист бумаги. Из тарелки на меня смотрели сморщенные заледенелые горошины. На плите шкворчало масло, и миссис Андерсон, глядя на меня поверх кухонного полотенца, начала читать лекцию о том, как сироты едят, чтобы залечить душевные раны. Но еда не должна служить утешением, проговорила она, когда я сунула в рот первую горошину. Та скатилась по языку и камнем застряла в горле. С усилием сглотнув, я съела вторую, все время считая. Меня поддерживал лишь запах жира и жареной пищи. Тридцать шесть. Тридцать семь. На тридцать восьмой я выблевала все обратно в тарелку. Попробуй еще раз, сказала она, кивнув на полупереваренную жижу. А сама села на барный табурет и стала доставать из сковородки дымящиеся куски мяса, откусывала и не сводила с меня глаз. Я попробовала. Так продолжалось несколько недель, пока Мередит не приехала для ежемесячной проверки, но к тому времени от меня осталась лишь тень.

Когда я вошла на кухню, Элизабет улыбнулась.

– Какая ты красавица, – сказала она, даже не пытаясь скрыть удивление. – А то под кетчупом и не видно было. Тебе лучше?

– Нет, – ответила я, хоть это и была неправда. Я и не припоминала дом, где мне бы разрешили принять ванну; у Джеки была ванна наверху, но детям на второй этаж подниматься запрещали. А до того я жила в малогабаритных квартирах с узкими душевыми кабинками, загроможденными гелями и кремами и поросшими многослойной плесенью. Помыться в горячей ванне было очень приятно, но сейчас, глядя на Элизабет, я думала лишь о том, чем мне придется заплатить за это удовольствие.

Вскарабкавшись на стул, я оказалась за кухонным столом. Еды тут было, наверное, человек на шесть. Огромные тарелки с пастой, толстые ломти грудинки, маленькие помидорчики, зеленые яблоки, плавленый сыр в прозрачном целлофане, даже ложка арахисового масла на белой полотняной салфетке. Так много, что и не пересчитать. Мое сердце забилось на всю комнату, а губы я втянула так, что их стало не видно. Значит, сейчас она заставит меня съесть все, что лежит на столе! Впервые за несколько месяцев голод словно испарился. Я смотрела на нее, ожидая приказа.

– Все, что любят дети. – Она обвела стол робкой рукой. – Угадала?

Я не ответила.

– Но ты вряд ли голодная, – добавила она, поняв, что от меня ответа не дождешься. – Судя по пятнам на ночнушке, ты сегодня много чего съела.

Я вздохнула с облегчением, на секунду расслабившись. А оглядев стол, заметила маленький букетик белых цветов. Перевязанный сиреневой лентой, он лежал на краешке моей тарелки с макаронами. Бросив взгляд на нежные лепестки, я отщелбанила его с тарелки. В голову лезли истории, рассказанные детьми из приюта, страшилки об отравлениях и госпитализациях. Я осмотрелась, проверяя, открыты или закрыты окна: вдруг придется спасаться бегством? В комнате с белой мебелью и антикварной утварью окно было лишь одно: маленький прямоугольничек над раковиной, с подоконником, уставленным миниатюрными бутылочками из синего стекла. Закрыто наглухо.

Я кивнула на букетик:

– Ты не имеешь права меня травить, давать лекарства, если я не хочу, и бить, даже если за дело. Таковы правила. – Произнося эти слова, я сурово смотрела через стол, надеясь, что угроза дойдет по адресу. Я не одного родителя упекла за шлепки.

– Хотела бы отравить – дала бы наперстянки или гортензии, а может, анемонов, в зависимости от того, насколько безболезненной решила бы сделать твою смерть и что бы этим стремилась сказать, – ответила она.

Тут мою ненависть к общению пересилило любопытство.

– О чем это ты?

– А это болотник, – продолжала она. – Болотник – символ гостеприимства. Вручая тебе букет болотника, я приглашаю тебя в свой дом и в свою жизнь. – Намотав на вилку макароны в сливочном соусе, она посмотрела мне прямо в глаза, и я поняла, что она не шутит.

– А по мне, так обычные ромашки, – ответила я. – И я по-прежнему считаю, что они ядовитые.

– Не ядовитые и не ромашки. Смотри – лепестков всего пять, а кажется, что десять. Каждая пара в центре соединяется.

Я взяла маленький букетик и вгляделась в белое соцветие. У стебля лепестки срастались, и каждый был в форме сердца.

– Характерно для рода гвоздичных, – добавила Элизабет, увидев, что я поняла. – Мы многие цветы называем ромашками, из разных семейств, но у ромашек обычно больше лепестков, и растут они отдельно друг от друга. Важно знать отличие, иначе смешаются смыслы. Ромашка означает невинность, а это совсем не одно и то же, что гостеприимство.

– Все равно не понимаю, что ты несешь, – брякнула я.

– Ты доела? – спросила Элизабет, опустив вилку. Я лишь отщипнула кусочек грудинки, но согласно кивнула. – Тогда пошли со мной, я покажу.

Она встала и повернулась, направившись в другой конец кухни. Я тут же набила один карман макаронами, а в другой вывалила всю тарелку помидоров. У задней двери Элизабет остановилась, но не обернулась. Тогда я оттянула гольфы и обложила ноги ломтиками сыра в целлофане. А прежде чем спрыгнуть со стула, схватила ложку с арахисовым маслом и, медленно облизывая ее, проследовала за Элизабет. Четыре деревянные ступени вели в большой цветущий сад.

– Я имею в виду язык цветов, – объяснила Элизабет. – Этот язык родом из Викторианской эпохи, как и твое имя. Люди тогда общались посредством цветов. Если мужчина дарил девушке букет цветов, та бежала домой и пыталась расшифровать его как тайное послание. Алые розы означали любовь, желтые – измену. Поэтому цветы для букета молодым людям приходилось выбирать с умом.

– Что значит измена? – спросила я, когда мы свернули на тропинку, с обеих сторон обсаженную желтыми розами.

Элизабет остановилась. Подняв глаза, я увидела, что она погрустнела, и на мгновение решила, что ее задели мои слова, но потом поняла, что смотрит она на розы, а не на меня. Мне стало любопытно, кто их посадил.

– Это когда у тебя есть друзья… друзья, о которых никто не знает, – наконец ответила она. – И которых нельзя было заводить.

Я не поняла ее формулировку, но Элизабет уже ушла вперед, ухватив мою ложку с арахисовым маслом и тем самым увлекая меня за собой. Я вырвала ложку и зашагала за ней, свернув за угол.

– А вот розмарин – память. Я цитирую Шекспира – вы будете проходить его в старших классах. Водосбор – уныние, падуб – предвидение, лаванда – недоверие. – На развилке мы свернули, и Элизабет нырнула под низкую ветку. С наслаждением слизнув остатки арахисового масла, я выбросила ложку в кусты и подпрыгнула, повиснув на ветке. Она не качнулась.

– Миндаль. Его весенний цвет символизирует опрометчивость – качество, знакомое тебе не понаслышке. Но дерево красивое, – добавила она. – Думала устроить на нем домик. Попрошу Карлоса, он сделает.

– Кто такой Карлос? – спросила я, спрыгнув с ветки. Элизабет ушла далеко, и я вприпрыжку бросилась за ней вдогонку.

– Рабочий. Живет в трейлере между двумя сараями, но на этой неделе ты с ним не познакомишься – они с дочкой ушли в поход. Перле тоже девять. Она будет с тобой дружить, когда пойдешь в школу.

– Не пойду я ни в какую школу, – ответила я, еле успевая за ней.

Элизабет дошла до середины сада, двигаясь обратно к дому. Она по-прежнему перечисляла цветы и их значения, но шла слишком быстро, мне было за ней не угнаться. Тогда я побежала и нагнала ее у самого крыльца. Она села на корточки, и наши глаза оказались на одном уровне.

– В школу пойдешь со следующего понедельника, – проговорила она, – в четвертый класс. А домой тебя не пущу, пока не найдешь ложку.

С этими словами она повернулась и вошла в дом, заперев за собой дверь.

6

Сунув пять долларов, что дала хозяйка цветочного магазина, в пустоту под чашкой лифчика, я зашагала по кварталу. Было еще рано, и в Мишн-дистрикт работало больше баров, чем кафе. На углу Двадцать шестой и Алабамы я шмыгнула в розовую пластиковую кабинку и два часа ела четыре пончика, поджидая открытия маленьких магазинчиков на Валенсия-стрит. В десять подсчитала деньги – остался доллар восемьдесят семь – и пошла по улице, пока не нашла магазин тканей. Я купила пол-ярда белой атласной ленты и одну булавку с жемчужной головкой.

Когда я вернулась в парк, было уже около полудня; я кралась к своему саду по неподвижной траве. Я боялась, что та парочка так и лежит, распластавшись в моем цветнике, но их не было. Остались лишь отпечаток спины на клумбе с гелениумом и бутылка текилы, горлышко которой торчало из густого куста.

У меня был всего один шанс. Я видела, что хозяйке магазина нужна помощь, – лицо у нее было осунувшееся и все в морщинах, как у Элизабет за несколько недель до сбора урожая. Если бы я смогла показать ей, на что годна, она бы взяла меня на работу. На заработанные деньги я сняла бы комнату с замком и ухаживала бы за садом лишь при свете дня, когда любое вторжение не осталось бы незамеченным.

Сидя под деревом, я обдумала варианты. Было время осенних цветов: вербена, золотарник, хризантема, поздняя роза. На ухоженных городских клумбах вокруг парка было полно зелени разных текстур, но мало цвета.

Я взялась за работу, принимая во внимание высоту, плотность, текстуру и гармонию ароматов, аккуратными, как пинцет, пальцами обрывая смявшиеся лепестки. Из ложа снежной вербены взмывали вверх стебли белых хризантем, а по краям их окольцовывали множественные соцветия кустовой белой розы, головки которой свисали и за край плотно перевязанного букета. Все шипы я удалила. Букет получился белым, как свадьба, тая в себе упоминания о молитве, истине и не ведающем о ней сердце. Но никто все равно ничего бы не понял.

Когда я пришла, хозяйка уже закрывалась, хотя не было еще и двенадцати.

– Если надеешься заработать еще пять долларов, ты опоздала, – сказала она, кивнув на машину. Та была под завязку загружена тяжелыми цветочными корзинами. – А мне бы пригодилась помощь.

Я протянула ей букет.

– Что это? – спросила она.

– Опыт, – ответила я, вручая ей цветы.

Она понюхала розы и хризантемы, потрогала вербену и взглянула на кончик пальца. Он был чист. Зашагав вверх по улице к машине, она жестом поманила меня за собой. Из глубин фургона извлекла плотный букетик скучных белых роз, перевязанных розовой лентой. Положила два букета рядом. Они не шли ни в какое сравнение. Цветочница бросила мне букет из роз, и я поймала их одной рукой.

– Отнеси их в «Спитари», это дальше по улице. Спроси Эндрю и скажи, что это я тебя прислала. Он накормит тебя обедом в обмен на цветы.

Я кивнула, а она села в машину:

– Меня зовут Рената. – Она завела мотор. – Хочешь работать – приходи в субботу, в пять утра. Опоздаешь хоть на минуту – уеду без тебя.

Мне хотелось лететь по улице, так я была рада. Мне было все равно, что она пообещала работу всего на день, что денег хватит лишь на то, чтобы снять жилье на пару ночей. Это уже было достижение. И если я докажу, что годна, она наверняка позовет меня еще. Пошевелив пальцами в ботинках, я улыбнулась тротуару.

Рената выехала на дорогу, остановилась и опустила окно.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Виктория, – ответила я, подняв глаза и пряча улыбку. – Виктория Джонс.

Она коротко кивнула и уехала.

В следующую субботу я явилась в «Бутон» незадолго после полуночи. Я уснула в саду, прислонившись к секвойе, на страже, и меня разбудил хохот. На этот раз это была компания подвыпивших молодых людей. Тот, что стоял ближе всех ко мне – обросший, с волосами ниже подбородка, – улыбнулся так, будто мы с ним были влюбленными на свидании. Я отвела взгляд и быстро подошла к ближайшему фонарю, а потом спустилась с холма и направилась к цветочной лавке.

В ожидании утра я намазалась дезодорантом и гелем и принялась ходить по кварталу, заставляя себя не спать. К тому моменту, как из-за угла появилась машина Ренаты, я дважды осмотрела себя в зеркале чьих-то машин и трижды поправила наряд. И несмотря на все это, я знала, что начинаю выглядеть и пахнуть как бродяжка.

Подъехала Рената, открыла дверь с пассажирской стороны и пригласила меня внутрь. Я села от нее как можно дальше, так что, когда захлопнула дверь, та ударила мое костлявое бедро и задребезжала.

– С добрым утром, – сказала она, – ты вовремя.

Повернув на сто восемьдесят градусов, она двинулась по пустой улице в ту сторону, откуда появилась.

– Так рано, что даже говорить не хочется? – спросила она.

Я кивнула, потерла глаза, сделав вид, что только что проснулась. Мы молча выехали на развязку. Рената пропустила поворот и дважды описала круг. – Для меня тоже рановато, пожалуй.

Мы ехали по односторонним улочкам к югу от Маркет, пока наконец она не припарковалась на заполненной стоянке.

– Не отставай, – приказала она, выбралась из машины и вручила мне кучу пустых ведер, вложенных одно в другое. – Там полно народу, и я не буду тратить время и искать тебя. Сегодня в два часа свадьба; цветы нужно доставить к десяти. К счастью, это обычные подсолнухи – из них букеты делать недолго.

– Подсолнухи? – удивленно переспросила я. Ложное богатство. Будь это моя свадьба, ни за что бы не выбрала подсолнухи, подумала я, и тут же одернула себя, настолько дико звучали слова «моя свадьба».

– Знаю, сейчас не сезон, – ответила она. – Но на цветочном рынке можно купить что угодно и когда угодно, а когда молодожены бросаются деньгами, я обычно не жалуюсь. – Она протолкнулась сквозь тамбур при входе, где было полно людей. Я шла следом и вздрагивала, когда меня задевали чьи-то бедра, локти и плечи.

Внутри цветочный рынок был как пещера, длинная и без окон, с металлическим потолком и бетонным полом. Увидев море цветов в такой неестественной среде, вдали от земли и света, я занервничала. В крытых павильонах были сезонные – те, что цвели и у меня в саду, но только срезанные и в букетах. Некоторые торговцы специализировались на тропических цветах, орхидеях, гибискусе и прочей экзотике, названия которой я не знала, – все это росло в теплицах в сотнях миль отсюда. Когда мы пробегали мимо, я умыкнула цветок страстоцвета и заткнула его за пояс.

Рената выбирала подсолнухи, словно листала книжные страницы. Торговалась, уходила и возвращалась. Я невольно засомневалась, родилась ли она в Америке или была родом оттуда, где торговаться – норма жизни. У нее был едва заметный акцент, происхождение которого мне было трудно определить. Другие люди приходили, вручали продавцам кредитки и пачки наличных и уходили с охапками цветов. Но Рената продолжала спорить. Продавцы, видимо, к этому привыкли и отстаивали свое без особого энтузиазма. Как будто знали, что в конце концов она все равно одержит верх – и ведь так и было. Набив ведра охапками оранжевых подсолнухов на двухфутовых стеблях, Рената спешила к следующему лотку.

Когда я догнала ее, она держала в руках несколько дюжин калл; с их плотных розово-оранжевых бутонов капала вода. Мокрые стебли промочили тонкие рукава ее хлопковой блузки, и, как только я приблизилась, она бросила мне охапку цветов. Лишь половина попала в пустое ведро; я медленно наклонилась, чтобы подобрать оставшиеся.

– Первый день на работе, – обратилась Рената к продавцу. – Еще не понимает, что все нужно делать быстро. Пятнадцать минут – и все ваши каллы расхватают.

Сунув в ведро последний цветок, я встала. У торговца на прилавке были десятки видов лилий: тигровые, старгейзеры[1], гибриды де Графа[2], чисто-белые сорта Касабланка. Я смахнула крошку пыльцы с лепестка раскрытого старгейзера, слушая, как Рената торгуется. Она называла цифры гораздо ниже уплаченного другими покупателями, едва дожидаясь ответа, продолжала и резко замолкла, когда продавец согласился. Я подняла голову.

Достав кошелек, Рената помахала перед носом продавца тонким веером купюр, но тот их не взял. Он смотрел на меня. Его взгляд скользнул от моей всклокоченной шевелюры к лицу, задержавшись на ключицах, заставил вспотеть руки под длинными рукавами и, наконец, остановился на кончиках пальцев, испачканных липкой коричневой пыльцой. Этот взгляд вторгался в мое личное пространство. Я вцепилась в край ведра так, что костяшки побелели.

В неподвижной тишине Рената протянула руку, нетерпеливо помахав бумажными деньгами.

– Прошу, – сказала она.

Он потянулся за деньгами, но не перестал нагло оглядывать мое тело.

Его глаза скользнули вниз по многослойной юбке и принялись изучать полоску голой кожи между брючиной и носком.

– Это Виктория, – произнесла Рената, махнув рукой в мою сторону. Затем сделала паузу, словно ждала, что цветочник назовет свое имя, но тот молчал.

Он снова перевел взгляд на мое лицо, и наши глаза встретились. Было в его взгляде что-то беспокоившее меня, искра узнавания – вот что привлекло мое внимание. Я вгляделась в него пристальнее, и мне показалось, что передо мной человек, которому пришлось в жизни хлебнуть не меньше, чем мне, пусть опыт наш в чем-то и разнился. Он был старше меня лет на пять как минимум. Кожа пыльная, морщинистая – лицо трудяги. Видимо, он сам сажал цветы, ухаживал за ними и собирал. Труд сделал его тело стройным, мускулистым, и под моим изучающим взглядом он не дрогнул, но и не улыбнулся. Должно быть, его оливковая кожа была на вкус соленой. Когда я представила это, мое сердце застучало чаще, но не от гнева, как обычно, а от чего-то другого, эмоции, что была мне незнакома, но согревала все тело изнутри, от сердца к коже. Я закусила губу и, сделав над собой усилие, перевела взгляд на его лицо.

Он достал из ведра одну оранжевую лилию.

– Возьмите, – сказал он, протягивая ее мне.

– Нет, – ответила я, – я лилии не люблю. – Я же не королева, подумала я про себя.

– А зря, – проговорил он. – Они вам к лицу.

– А вам откуда знать, что мне к лицу? – Не думая, я обломила цветок, что он держал в руках. Шесть остроконечных лепестков упали, взгляд цветочника устремился на бетонный пол. Рената затаила дыхание.

– Ниоткуда, – ответил он.

– Так я и думала. – Я покачала перед собой ведром с цветами, проветривая разгорячившееся тело. Движение привлекло внимание к моим дрожащим рукам.

Я повернулась к Ренате.

– Пойдем, – сказала та, кивнув в сторону выхода.

Я ждала, что она скажет что-то еще, сжавшись от страха при мысли, что меня сейчас уволят – в течение первого же часа на первом в жизни рабочем месте. Однако Рената смотрела лишь на очередь у соседнего лотка, которая увеличивалась с каждой секундой. Оглянувшись и увидев, что я так и стою на месте, она растерянно нахмурилась.

– Что с тобой? – спросила она. – Иди и жди у машины.

Проталкиваясь сквозь плотную толпу, я пробиралась к выходу.

Руки ныли под тяжестью полного ведра, но я донесла его до парковки, не остановившись, чтобы передохнуть. У машины я поставила ведро на землю и устало опустилась на твердый бетон.

7

Элизабет следила за мной из темных окон. Я знала, что она смотрит, хоть контуров ее фигуры за стеклом не было видно. До темноты оставалось десять минут, не больше; потом придется искать на ощупь.

Меня не впервые выгоняли за запертую дверь. В первый раз, когда это случилось, мне было пять лет, и, со вздутым и голодным животом, я очутилась в доме, где было слишком много детей и слишком много пива. Сидя на кухонном полу, я пожирала глазами маленькую белую собачку чихуа-хуа, которая ела свой ужин из керамической миски. Умирая от зависти, я подползала к ней все ближе. Я вовсе не намеревалась есть собачью еду, но когда приемный отец увидел мое лицо всего в паре сантиметров от миски, он схватил меня за шиворот и вышвырнул на улицу. Хочешь вести себя, как собака, сказал он, так получай в ответ соответствующий прием. Прижавшись к раздвижной стеклянной двери, я пыталась согреться теплом, шедшим из дома, глядя, как семья готовится ко сну; я и не думала, что меня оставят на улице на всю ночь. Но они оставили. Я дрожала от холода и страха, и все вспоминала, как собачка тряслась, когда ее пугали, как вибрировали ее треугольные уши. Посреди ночи приемная мать прокралась вниз и сбросила мне из окна одеяло, но дверь до утра так и не открыла.

Сидя на крыльце дома Элизабет, я заглатывала макароны с помидорами из кармана и думала о том, стоит ли вообще искать эту ложку. Если я найду ее и отдам Элизабет, та все равно может заставить меня спать на улице. Выполнение приказов еще никогда не гарантировало, что я получу обещанное. Но по пути из ванной я успела заглянуть в предназначенную мне комнату, и та выглядела куда приветливей, чем ободранное деревянное крыльцо. Так что я решила попытаться.

Я медленно побрела в сад к тому месту, куда зашвырнула ложку. Встав на колени под миндалем, ощупала землю руками, потянулась в густые кусты и уколола пальцы шипами. Я раздвигала высокие стебли и обрывала лепестки в зарослях, срывала листья и злилась все больше. А ложка так и не находилась.

– Элизабет! – в отчаянии закричала я.

В доме было тихо.

Тьма опустилась плотной тяжелой завесой. Казалось, виноградники были повсюду, как море без берегов, и мне вдруг стало страшно. Обеими руками я нащупала ствол большого куста и ухватилась за него как можно крепче. Шипы вонзились в нежные ладони, но куст вырвался с корнем. Я двинулась дальше, вырывая все на своем пути, пока земля не стала голой. В раскорчеванной земле блестела в лунном свете одинокая ложка.

Утерев о штаны окровавленные руки, я взяла ее и побежала к дому, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова, но ни на минуту не выпуская из рук свою драгоценность. Взбежала на крыльцо и замолотила тяжелой металлической ложкой о дверь, не умолкая ни на секунду. Ключ повернулся в замке, и передо мной выросла Элизабет.

Мгновение мы глядели друг на друга молча – две пары распахнутых, немигающих глаз, – после чего я зашвырнула ложку в комнату со всей силой, на которую только была способна. Я целилась в окно над раковиной. Просвистев в дюйме от уха Элизабет, ложка описала дугу под потолком, отскочила от подоконника и с лязгом приземлилась в фарфоровую раковину. Одна из маленьких бутылочек голубого стекла закачалась на краю, упала и разбилась.

– Вот тебе твоя ложка! – выпалила я.

Элизабет, задохнувшись, бросилась на меня. Пальцы впились мне в ребра и, резко дернув, потащили к раковине, чуть не швырнули меня туда. Холодный край впился мне в бедра, а лицо оказалось так близко от разбитого стекла, что весь мир на минуту стал синим.

– Они принадлежали моей матери, – прошипела Элизабет, тыча меня в осколки. Она держала меня спокойно, но я чувствовала ее гнев в кончиках пальцев, которые грозились впечатать меня в стекло.

Рывком она подняла меня и усадила, отпустив прежде, чем мои ноги коснулись земли. Я упала на спину. Она наклонилась ко мне, и я приготовилась к удару. Достаточно одного. Мередит приедет быстрее, чем след от пощечины побледнеет, и настанет конец последнему эксперименту. Меня объявят негодной к удочерению, и Мередит бросит попытки найти мне семью; я была готова к этому, готова уже давно.

Но Элизабет опустила руку и выпрямилась, а потом отступила назад.

– Моей матери ты бы не понравилась, – сказала она и легонько толкнула меня большим пальцем ноги, чтобы я встала. – Теперь вставай и иди спать.

Так значит, разочарованно подумала я, это еще не конец. По телу разлился физический страх, тяжелый и затмевающий остальные чувства. Ведь конец неизбежен. Я не верила, что существует хоть малейшая возможность, что мое пребывание у Элизабет продлится сколько-нибудь долго, и мне хотелось покончить с этим прямо сейчас, без необходимости проводить в этом доме даже одну ночь. Я сделала шаг ей навстречу, упрямо выпятив подбородок и надеясь, что мой капризный вид выведет ее из себя.

Но момент был упущен. Элизабет смотрела поверх меня, ее дыхание было ровным. Я отвернулась и понуро зашагала прочь. Стащив со стола ломоть ветчины, взобралась по лестнице. Дверь в мою спальню была открыта. Я прислонилась к косяку, оглядывая то, что временно станет моим: мебель из темного дерева, круглый лоскутный ковер розового цвета, настольную лампу с перламутровым абажуром. Здесь все было новым: пухлое белое одеяло в пододеяльнике, такие же белые шторы, одежда, аккуратными рядками вывешенная в шкафу и сложенная стопками в ящиках комода. Забравшись в кровать, я стала мусолить ветчину, которая была соленой, с металлическим привкусом в тех местах, где я трогала ее окровавленными пальцами. Я откусывала кусок, замирала и слушала. Я жила в тридцати двух домах, и во всех было одно общее: шум. Шум автобусов, скрип тормозов, грохот проходящих товарняков. И внутри: многочисленные телевизоры, пытающиеся перекричать друг друга, сигналы микроволновок и нагревателей для детских бутылочек, дверные звонки, ругань, звук закрывающегося засова. Звуки, издаваемые другими детьми: плач младенцев, вопящие братья и сестры, которых разводят по разным комнатам, визг от слишком холодного душа, стоны спящего рядом, которому приснился кошмар. Но дом Элизабет был другим. Как в винограднике, засыпающем в сгущающихся сумерках, в доме было тихо. В окно проникал лишь слабый гул. Он напоминал жужжание электричества, но в сельской местности источник, наверное, был природным – например, водопад или пчелиный рой.

Наконец я услышала на лестнице шаги Элизабет. Натянув одеяло на голову, я закрыла уши, чтобы не слышать. Вздрогнула, когда она тихонько присела на край моей кровати. Я на дюйм отодрала одеяло от ушей, но лица не открыла.

– Моей матери и я тоже не нравилась, – прошептала Элизабет. Ее голос был мягким, словно она извинялась.

Мне захотелось выглянуть из-под одеяла, так отличался этот голос от того, что держал меня над раковиной; на мгновение я даже подумала, что это не она.

– Хоть что-то общее у нас есть. – Сказав это, она положила руку мне на спину, и я выгнулась дугой, вжавшись в стену, у которой стояла кровать. Лицо впечаталось в кусок ветчины.

Элизабет все говорила, рассказывала о том, как родилась ее старшая сестра Кэтрин, и о семи годах, когда у ее матери рождались только мертвые дети. Четверо, и все мальчики.

– Когда я родилась, мать сразу попросила унести меня. Сама я не помню, но отец рассказывал – до тех пор, пока я не научилась все делать сама, меня купала, кормила и одевала сестра, которой было тогда семь лет…

Элизабет все говорила и говорила, описывая болезнь своей матери, страдавшей депрессией, и преданную заботу о ней отца. Еще до того, как научиться говорить, рассказывала она, ей пришлось научиться ходить по коридору на цыпочках, чтобы старые половицы не дай бог не скрипнули. Мать не любила шум – любой шум. Элизабет говорила, а я слушала. Надрыв в ее голосе был мне интересен – ко мне редко обращались так, будто я способна понять чужие переживания. Я проглотила кусок ветчины.

– Во всем была виновата я, – продолжала Элизабет. – Болезнь матери – это была моя вина. Никто от меня этого даже не скрывал. Вторая дочь была им не нужна, ведь считалось, что у девочек нет вкусовых рецепторов, способных отличить хорошее вино от плохого. Я доказала, что они ошибались.

Элизабет похлопала меня по спине, и я поняла, что ее рассказ окончен. И прожевала последний кусок.

– Ну как тебе моя сказка на ночь? – В тишине дома ее голос звучал слишком звонко, а оптимизм, которого, я знала, она не испытывает, – фальшиво. Под одеялом я начала ковырять в носу, тяжело дыша.

– Не очень, – ответила я.

Элизабет рассмеялась.

– Мне кажется, и ты можешь всем доказать, что они ошибаются, Виктория. Твое поведение – просто выбор, который ты делаешь в данный момент; оно не имеет отношения к тому, кто ты на самом деле.

Если Элизабет действительно в это верит, подумала я, тогда ее ждет большое разочарование.

8

Почти все утро мы с Ренатой работали молча. Зал для покупателей в «Бутоне» был маленький, но сзади имелась более просторная подсобка для работы, с длинным деревянным столом и холодильной камерой, куда можно было зайти и закрыть за собой дверь. Вокруг стола стояли шесть стульев. Я выбрала тот, что был ближе всего к двери.

Рената положила передо мной книгу с названием «Тематическая свадьба: подсолнухи». Мне пришел в голову подходящий подзаголовок: «Как начать совместную жизнь, основываясь на материализме и обмане». Не прикоснувшись к книге, я сделала шестнадцать одинаковых цветочных композиций для стола с подсолнухами и лилиями, опутав их паутинкой спаржи пушистой. Рената составляла букеты для подружек невесты, а закончив, приступила к цветочной скульптуре в ведре из рифленого металла выше пояса. Каждый раз, когда раздавался скрип входной двери, Рената бежала в зал. Она знала по именам всех покупателей и для каждого подбирала цветы, уже зная, что нужно.

Завершив работу, я встала перед Ренатой и стала ждать, когда она посмотрит в мою сторону. Рената взглянула на стол, где выстроились вазы, полные цветов.

– Молодец, – одобрительно кивнула она. – Вообще-то, больше чем молодец. Ты меня удивляешь. Трудно поверить, что ты нигде этому не училась.

– Нет, – сказала я.

– Я знаю. – Она окинула меня изучающим взглядом, который мне так не нравился. – Загрузи машину. Я выйду через минуту.

Я перенесла вазы к стоянке на холме, по две за раз. Когда Рената закончила работу, мы вместе оттащили в машину большое ведро и осторожно погрузили его в уже полный кузов. Вернувшись в лавку, она вынула из кассы все деньги и закрыла ящик на ключ. Я ждала, что она мне заплатит, но вместо этого она вручила мне бумагу и карандаш.

– Заплачу, когда вернусь, – сказала она. – Свадьба рядом, на той стороне холма. Пусть магазин будет открыт, а клиентам говори, чтобы потом заплатили. – Дождавшись моего кивка, Рената вышла.

Оставшись в лавке одна, я не знала, что делать. Полминуты постояла за ручной кассой, разглядывая облупившуюся зеленую краску. На улице было тихо. Мимо прошла семья, не останавливаясь и не глядя на витрину. Я вытерла стол влажной тряпкой и подмела пол. Не в силах придумать другое занятие, я открыла тяжелую металлическую дверь холодильной камеры и заглянула внутрь. Там было темно и прохладно, вдоль стен стояли цветы. Это место притягивало меня, и больше всего мне хотелось отстегнуть свою юбку из одеяла и заснуть среди ведер с цветами. Я устала. Всю неделю я спала урывками по четыре часа; мой сон нарушали голоса, кошмары или и то и другое. Небо над головой всегда было белым, в клубах дыма из пивоварни. Когда я просыпалась, паника унималась лишь через несколько минут, полные дыма кошмары растворялись в ночном небе. Лежа неподвижно, я вспоминала о том, что мне восемнадцать лет и я одна; я уже не ребенок и терять мне нечего.

В пустой цветочной лавке я чувствовала себя в безопасности; хотелось только спать. Дверь за спиной закрылась, и я осела на пол, прижавшись виском к кромке ведра. Только я нашла удобное положение, как из-за двери холодильника кто-то негромко позвал:

– Рената?

Я вскочила и, наскоро пригладив короткие волосы, вышла в подсобку, щурясь от яркого света.

У прилавка, облокотившись и нетерпеливо постукивая пальцами, стоял седой мужчина.

– Рената здесь? – спросил он, увидев меня.

Я покачала головой:

– Повезла цветы на свадьбу. Чем я могу вам помочь?

– Мне нужен букет. Зачем бы я еще сюда пришел? – Он обвел руками комнату, словно напоминая мне, чем, собственно, я занимаюсь. – Рената никогда не спрашивает, что мне нужно. Я розу от редиски не отличу.

– А по какому случаю? – спросила я.

– Шестнадцатилетие внучки. Она не хочет праздновать с нами, я-то знаю, но мать ее заставила. – Он взял розу из голубого ведерка, вдохнул аромат. – Я не слишком-то рад встрече с ней. Такая бука стала, наша внучка.

Я вспомнила, какие цветы у нас в холодильнике, окинула взглядом зал. Букет на день рождения для угрюмой девочки-подростка: просьба старика была головоломкой, задачей не из простых.

– Белые розы хороши для юной девушки, – сказала я. – И ландыши, как вы думаете? – Я потянула за длинный стебель, и колокольчики цвета слоновой кости закачались.

– Вам лучше знать, – сказал он.

Я сделала букет, завернула его в коричневую бумагу – я видела, что Рената так делает, – и вдруг ощутила радость и удовлетворение, как в то утро, когда мне исполнилось восемнадцать и я подсовывала георгины под двери своих соседок. Странное чувство – волнение от того, что есть секрет, известный лишь мне, и удовольствие от осознания собственной полезности. Оно было мне так незнакомо и так приятно, что мне вдруг захотелось рассказать старику о цветах, объяснить их скрытый смысл. Ведь скорее всего, подумала я, он не воспримет меня всерьез, а вернувшись домой, и вовсе забудет наш разговор.

– Знаете, – сказала я, пытаясь говорить обычным дружелюбным тоном, но чувствуя, как слова застревают в горле от переполнявших меня эмоций, – считается, что ландыш способен вернуть былое счастье.

Старик наморщил нос; на его лице появилась смесь недоверия и нетерпеливости.

– Это было бы чудо. – Он покачал головой. Я вручила ему букет. – Я, кажется, не слышал, как моя внучка смеется, с тех пор, как ей было двенадцать, и поверьте, мне этого очень не хватает.

Он потянулся за кошельком, но я жестом остановила его:

– Рената сказала, чтобы вы заплатили в следующий раз.

– Хорошо, – ответил он и повернулся к выходу. – Передайте, что Эрл заходил. Она знает, где меня искать. – Он хлопнул дверью, и цветочные головки задрожали.

К тому времени, как пришла Рената, я сделала букеты для полудюжины клиентов. На листочке был полный отчет: их имена, виды цветов и их количество. Быстро проглядев список, Рената кивнула, точно знала заранее, кто придет, пока ее не будет, и какие цветы попросит. Положив листок в кассу, она достала стопку двадцатидолларовых банкнот и отсчитала три штуки.

– Шестьдесят долларов за три часа, – сказала она. – Идет?

Я кивнула, но не двинулась с места. Рената подождала, вздохнула:

– Ты, верно, хочешь спросить, нужна ли мне твоя помощь в следующую субботу?

– Нужна?

– Да, в пять утра. И в воскресенье, – добавила она. – Не знаю, кому это пришло в голову жениться в воскресенье в ноябре, но мне ли жаловаться? В низкий сезон заказов обычно мало, а в этом году вздохнуть некогда.

– Тогда до следующей недели, – сказала я и тихо закрыла за собой дверь.

Теперь, когда в моем рюкзаке были деньги, город казался другим. Я зашагала вниз по холму, с интересом заглядывая в витрины, читая меню и присматриваясь к ценам на дешевые комнаты в мотелях к югу от Маркет. По пути я вспоминала свой первый рабочий день: тихая холодильная камера, полная цветов, почти пустая лавка, прямолинейная, бесстрастная хозяйка. Для меня эта работа была идеальной. Лишь одно доставило неудобство: короткий разговор с цветочником на рынке. Я решила, что в следующий раз явлюсь подготовленной.

Я вышла из автобуса на Норт-Бич. Был ранний вечер, и над холмом расползался туман, в котором фары и габаритные огни расплывались желтыми и красными пятнами. Я шагала вперед, пока не нашла студенческую гостиницу, грязную и дешевую. Вручив деньги женщине за стойкой, стала ждать.

– Сколько ночей? – спросила она.

Я кивнула на банкноты:

– А на сколько хватит?

– Поселю тебя на четыре, – ответила она. – Низкий сезон. – Она выписала чек и указала на коридор. – Общая комната для девушек – справа.

Следующие четыре дня я спала, принимала душ и подъедала за туристами на Коламбус-авеню. Когда мои четыре ночи истекли, я вернулась в парк, испытывая раздражение при мысли о подростке-дегенерате и таких же, как он, но понимая, что у меня нет выбора. Я ухаживала за садом и ждала выходных.

В пятницу я снова не ложилась, опасаясь, что просплю и опоздаю к Ренате. Всю ночь бродила по улицам, а когда уставала, расхаживала взад и вперед перед клубом у подножия холма. Все вокруг содрогалось от громкой музыки, и я могла не бояться, что засну на ходу. Когда Рената приехала на машине, я стояла, прислонившись к запертой двери магазина, и ждала.

Рената подобрала меня, едва замедлив ход, и начала разворачиваться, не успела я закрыть дверь.

– Надо было вызвать тебя к четырем, – сказала она. – Забыла посмотреть в записную книжку. Сегодня нам нужны цветы на сорок столов, а гостей в церкви будет больше двадцати пяти. Что за невеста, у которой двенадцать подружек? – Я не поняла, был ли этот вопрос риторическим или она обращалась ко мне, поэтому промолчала. – На моей свадьбе не набралось бы и двенадцати гостей, – добавила она, – по крайней мере, в этой стране.

А на моей не набралось бы и одного, подумала я, в этой стране или в любой другой. На развязке Рената притормозила, с первого раза вспомнив, где поворот.

– Эрл приходил, – сказала она. – Велел передать, что его внучка счастлива. Сказал, что очень важно, чтобы я передала именно это слово – «счастлива». Заявил, что ты наколдовала что-то с цветами и от ее уныния следа не осталось.

Я улыбнулась и выглянула в окно. Значит, он все-таки не забыл. К своему удивлению, я не жалела, что решила поделиться своим секретом. Но мне не хотелось говорить о нем Ренате. Мне казалось, что язык цветов ее вряд ли заинтересует.

– Не знаю, о чем это он, – сказала я.

– Так я и думала. Эрл – старый чудак. На вид сердитый, но если присмотреться – добряк добряком. А вчера вот заявил, что за его век можно было в Боге разувериться, но потом образумиться и понять, что Он все-таки есть.

– И что это значит?

– Кажется, он думает, что ты советовалась со Всевышним, прежде чем выбрать для него цветы.

– Ха! – фыркнула я.

– Ну да, полная чепуха. Но сегодня он опять придет, и на этот раз просил тебя сделать букет для жены.

Меня пробрала дрожь, я разволновалась, узнав, что предстоит новое задание.

– А что она за человек? – спросила я.

– Очень тихая, – ответила Рената и покачала головой. – Пожалуй, и все. Эрл как-то говорил, что она была поэтессой, но теперь стала совсем неразговорчивой и больше не пишет стихов. Он дарит ей цветы почти каждую неделю – видимо, скучает по тому, какой она была когда-то.

Барвинок, тут же подумала я. Vinca minor. Выбор очевиден. Букет с ним составить будет трудно, но я что-нибудь придумаю. Обрамлю цветками с высоким, крепким стеблем.

На цветочном рынке было меньше народу, чем неделю назад, но Рената все так же летала от лотка к лотку, точно каждый букет роз был последним. Мы должны были купить пятнадцать дюжин оранжевых роз и столько пятнистых лилий, что всех ведер, которые я несла, не хватило бы. Я выносила цветы на улицу и возвращалась за следующей партией. Когда все покупки оказались запертыми в машине, я вернулась в шумное здание и стала искать Ренату.

Я нашла ее у прилавка, которого избегала; она торговалась за букет розовых садовых лютиков. Оптовая цена, начерченная на маленькой грифельной доске совершенно неразборчивым почерком, равнялась четырем долларам. Рената махала над охапками цветов однодолларовой бумажкой. Цветочник не реагировал и не смотрел в ее сторону. Он смотрел на меня: как я иду по проходу и останавливаюсь перед ним.

Наш разговор на прошлой неделе не давал мне покоя, и я прошерстила весь парк, прежде чем нашла подходящий цветок, чтобы сообщить ему о том, что его интерес нежелателен. Сняв рюкзак, я достала стебель со множеством листьев.

– Рододендрон, – проговорила я и водрузила срезанный цветок на фанерный прилавок. Гроздь пурпурных соцветий еще не раскрылась, и бутоны смотрели прямо на него, плотно свернутые и скрывающие яд. Предупреждение.

Он взглянул на цветок, затем на предостережение в моих глазах. Когда он отвернулся, я поняла, что он знает: мой цветок – не подарок. Зажав стебель большим и указательным пальцами, он выбросил его в мусорную корзину.

Рената по-прежнему торговалась, но цветочник прекратил торги нетерпеливым жестом. Берите свои цветы, говорили его пальцы. Он отмахнулся от нее. Рената повернулась к выходу, и я пошла за ней.

– Что это было, Виктория? – спросила она, когда мы отошли достаточно далеко. Я пожала плечами, не замедляя шаг. Рената оглянулась на цветочника, потом взглянула на меня, снова на него в полной растерянности.

– Мне нужен барвинок, – сказала я, меняя тему. – Срезанный не продают. Это почвопокровное.

– Я знаю, где его найти, – сказала она и кивнула в сторону дальней стены, где в кадках продавали растения с корнями. Она вручила мне пачку наличных и больше ни о чем не спрашивала.

Все утро мы с Ренатой вкалывали как проклятые. Свадьба была в Пало-Альто, богатом пригороде, расположенном в тридцати милях к югу от города, и Ренате пришлось ездить туда дважды, чтобы отвезти все цветы. Она повезла первую партию, а я работала над второй. На время ее отсутствия я заперла дверь и выключила свет в зале для покупателей. Те выстроились в очередь у входа, поджидая ее возвращения. А я в одиночестве и темноте наслаждалась покоем. Когда она вернулась, я оглядывала свою работу – выщипывала пропущенные тычинки, острыми ножницами подрезала выступающие листья. Осмотрев мои букеты, Рената кивнула на скопившуюся очередь.

– Я возьмусь за букеты для подружек невесты, а ты займись лавкой. – Она вручила мне закатанный в пленку прайс и позолоченный ключ от кассы. – И не думай, что я не знаю, сколько там денег. Пересчитано все до цента.

Эрл уже ждал у прилавка и махал мне рукой. Я подошла к нему.

– Букет для жены, – сказал он. – Рената ведь передала? У меня всего несколько минут. Пожалуйста, выберите для нее цветы, которые вернут ей радость жизни.

– Радость жизни? – Я окинула взглядом зал, цветы, которые у нас были. Увиденное меня разочаровало. – А поконкретнее можно?

Эрл склонил голову набок и на мгновение задумался.

– Знаете, а ведь она никогда не была особенно жизнерадостной. – Он рассмеялся. – Но в ней была страсть. Острота. Ей все было интересно. У нее обо всем было свое мнение, даже о тех вещах, в которых она ни капли не смыслила. Мне этого не хватает.

К такой просьбе я была готова.

– Понимаю, – кивнула я и взялась за работу. Обрезала побеги барвинка у самого корня, и те повисли длинными безжизненными нитями; потом взяла дюжину ослепительно-белых хризантем. Плотно обернув стебли хризантем барвинком, как лентой, при помощи проволоки придала почвопокровному барвинку форму причудливых завитков, обвивающих многослойный сноп хризантем. Получился эффект разорвавшегося фейерверка – ослепительного, грандиозного.

– Ну, на такое нельзя будет не отреагировать, – проговорил Эрл, когда я протянула ему букет. Он вручил мне двадцатку. – Сдачу оставь, дорогая. – Я сверилась с ценником, что дала мне Рената, положила двадцатку в кассу, а пять долларов взяла себе.

– Спасибо, – ответила я.

– Увидимся через неделю, – сказал Эрл.

– Возможно, – ответила я, но он уже вышел, громко хлопнув дверью.

Лавка гудела, и я повернулась к следующему покупателю. Я заворачивала розы, орхидеи, хризантемы всех оттенков, вручала букеты супружеским парам, пожилым женщинам, детям, которых послали за покупками. Работая, я думала о жене Эрла, пытаясь представить женщину, в которой когда-то был огонь, ее усталое, осунувшееся лицо. Всколыхнет ли ее мой неистовый букет из хризантем и барвинка, из истины и трогательных воспоминаний? Я была в этом уверена и представляла облегчение и благодарность на лице Эрла, когда он будет кипятить воду для чая и снова обсуждать политику или поэзию со своей энергичной женой, по которой он так скучал. Мысль об этом придавала сил моим пальцам и легкости шагу.

Рената закончила возиться с букетами для подружек невесты, когда в лавке никого не осталось.

– Грузи их в машину, – велела она. Я брала букеты охапками и относила так быстро, как только могла. Было уже почти два часа. Рената села за руль, сказала, что вернется через час, и приказала не закрывать лавку.

Вернулась она гораздо позже, чем ожидала, – в половине пятого, злобно шипя что-то про бутоньерки и бабочки. Я держалась тише воды ниже травы и ждала, когда она мне заплатит, чтобы можно было уйти. Сегодня я проработала двенадцать с половиной часов без перерыва и больше всего на свете хотела очутиться в запертой комнате, а может, даже принять ванну. Но Рената не спешила доставать кошелек.

Завершив свой раздраженный монолог, она открыла кассу, пересчитала скомканные банкноты, просмотрела чеки и бланки.

– Тут слишком мало денег, чтобы тебе заплатить, – сказала она. – По дороге домой заеду в банк. Поехали со мной. Поговорим о делах.

Я бы лучше взяла то, что есть, и скрылась в ночи, но вместо этого вышла за ней на улицу, осознавая всю безнадежность своего положения.

– Мексиканскую еду любишь? – спросила Рената.

– Да.

Она свернула на Мишн и заметила:

– Не слишком ты разговорчива.

Я кивнула.

– Я сначала думала, что ты просто не любишь рано вставать, – продолжала она. – Как мои племянники с племянницами – их до полудня вообще не слышно, зато потом хоть уши затыкай.

Она взглянула на меня, словно ждала ответа.

– Ясно, – сказала я.

Она рассмеялась:

– Их у меня двенадцать, но видимся мы редко. Знаю, надо быть хорошей теткой, но что-то не получается.

– Не получается?

– Нет, – ответила она. – Я их очень люблю, но общаться могу лишь в малых дозах. Мама всегда говорила, что материнский ген мне от нее не достался.

– Это как? – спросила я.

– Ну, знаешь, в некоторых женщинах биологически заложено: стоит увидеть малыша на улице, сразу начинают сюсюкать. Это не про меня.

Она припарковалась у такерии. Две женщины у двери склонились над коляской, словно в подтверждение ее слов.

– Иди закажи все, что хочешь, – сказала Рената. – Я съезжу в банк и заплачу.

Мы ужинали до восьми. Ей как раз хватило времени съесть тако и выпить три большие диетические колы, а мне – умять буррито с курицей, две сырные энчилады, тарелку гуакамоле и три корзинки кукурузных чипсов. Рената смотрела, как я ем, и на лице ее мелькнула довольная улыбка. Тем для разговора у нас не было, и, чтобы заполнить молчание, она рассказывала о своем детстве в России, о многочисленных братьях и сестрах, переехавших за океан, в Америку.

Закончив, я откинулась на спинку стула, чувствуя, как все тело отяжелело от сытости. Я и забыла, сколько еды способна в себя вместить; забыла и полную неспособность пошевелить даже пальцем, наступающую после переедания.

– Так в чем твой секрет? – спросила вдруг Рената.

Я пожала плечами.

– Как тебе удается не толстеть? – спросила она. – При том, что ты ешь как кашалот?

Секрет прост, подумала я. Будь нищей, не имей друзей и дома. Неделями питайся объедками или ходи голодной.

– Диетическая кола, – сказала она, не дождавшись ответа, словно и не хотела знать. – Вот мой секрет. Кофеин и пустые калории. Еще одна причина, почему мне никогда не хотелось детей. Какому ребенку нужна такая диета?

– Голодному, – ответила я.

Рената улыбнулась:

– Я видела сегодня, как ты говорила с Эрлом. Он ушел довольным. И мне кажется, теперь он будет приходить каждую неделю. К тебе.

А буду ли я на месте? – подумала я. Неужели Рената предлагает работать у нее постоянно?

– Так я свое дело и построила, – продолжала она. – Надо знать, чего хотят твои клиенты, даже если сами они пока этого не понимают. Нужно предвидеть. Делать букеты еще до того, как они пришли в лавку, знать, в какой день они будут спешить, а когда им захочется задержаться и поговорить. Кажется, у тебя тоже есть этот дар. Что ж, если хочешь, то тебе будет где применить свои способности.

– Да, – поспешно выпалила я, – хочу.

В тот момент я вспомнила слова Мередит – «ты должна сама захотеть». Об этом она твердила мне сотни раз, еще в общежитии. Ты должна захотеть стать дочерью, сестрой, подругой, школьницей, повторяла она снова и снова. А я не хотела быть никем, и ни обещаниями, ни угрозами, ни подкупом Мередит не удавалось побороть мое нежелание. Но сейчас я вдруг поняла, что хочу быть флористом. Хочу всю жизнь провести, выбирая цветы для незнакомых людей, вдыхая прохладный воздух холодильника и слыша, как со звоном закрывается касса.

– Буду платить тебе неофициально, – сказала Рената. – Раз в две недели, по воскресеньям. Четыреста долларов за сорок часов работы. Выходить будешь, когда скажу. Идет?

Я кивнула. Рената протянула руку, и я пожала ее.

На следующее утро Рената ждала меня, прислонившись к стеклянным дверям у входа на цветочный рынок. Я посмотрела на часы. Мы обе приехали раньше. В тот день свадьба, которую мы обслуживали, была скромной, без подружек невесты, а гостей за двумя длинными столами было меньше полусотни. Мы бродили по рядам в поисках разных оттенков желтого. Это было единственным, на чем настаивала невеста, – ей хотелось немного солнечного света на случай дождя. Небо было сухим, но серым. Замуж надо выходить в июне.

– По воскресеньям его не бывает, – сказала Рената, кивнув в сторону лавки таинственного цветочника.

Но когда мы подошли к его пустому прилавку, из глубины возник силуэт в капюшоне. Он сидел на табурете, прислонившись к стене. Увидев меня, он встал и перегнулся через ведра, в которых не было цветов. Его лицо отражалось в кругах безмятежной воды. Из кармана кофты он достал что-то зеленое, похожее на веретено. И протянул мне.

Рената поздоровалась, когда мы проходили мимо, я же ничем не показала, что вообще его вижу. Я шла, опустив глаза, но протянула руку и взяла то, что он для меня приготовил. И лишь свернув за угол и оказавшись вне поля зрения, заглянула в ладонь.

Овальные серебристо-зеленые листья на ветвистом стебле лимонного цвета; прозрачные ягоды, повисшие на ветках, как капли дождя. Стебелек умещался в ладони, и мягкие листья обжигали кожу.

Омела.

Я преодолеваю все препятствия.

9

За ночь раны от колючек покрылись корками и присохли к тонким хлопчатобумажным простыням. Очнувшись, я не сразу поняла, где жжет, и еще дольше вспоминала, как поранилась. Зажмурила глаза, подождала минуту, и все нахлынуло разом: шипы, ложка, долгая дорога, Элизабет. Рывком вытащив руки из-под одеяла, я оглядела ладони. Порезы открылись, из них сочилась кровь.

Было рано и еще темно. На ощупь я пробралась по коридору в ванную. Там, где мои руки касались стен, оставались кровавые полосы. В ванной была Элизабет. Она уже встала, оделась и сидела за туалетным столиком, словно собиралась накраситься, только вот косметики на столике не было – только полупустая баночка с кремом. Она зачерпывала крем безымянным пальцем с коротким гладким ногтем и наносила его под карими глазами, вдоль точеных скул и ровной переносицы. У нее не было морщин, и кожа сияла смуглым теплом лета. Я подумала, что на самом деле она намного моложе, чем кажется в своей рубашке, застегнутой на все пуговицы, с волосами, расчесанными на прямой пробор и собранными в тугой пучок. Увидев меня, она повернулась, четкий профиль отразился в зеркале.

– Как спалось? – спросила она.

Я шагнула вперед и поднесла ладони так близко к ее лицу, что ей пришлось отодвинуться, чтобы что-то увидеть. Она ахнула:

– Почему ты вчера ничего не сказала?

Я пожала плечами.

Элизабет вздохнула:

– Давай сюда руки. Еще не хватало, чтобы зараза попала.

Она похлопала по колену, приглашая меня сесть, но я попятилась. Достав из-под раковины маленькое блюдце, Элизабет налила в него перекись, взяла мои ладони и по очереди окунула их. Она ждала, что мое лицо скривится от боли, но я сжала зубы. Раны побелели и вспенились. Элизабет выплеснула перекись из блюдца, наполнила его снова и еще раз окунула туда мои руки.

– Не жди поблажек, – сказала она. – Но если бы ты честно пыталась найти ложку, не смогла и извинилась от чистого сердца, я бы тебя простила. – Ее лицо было суровым. В сонном тумане раннего утра я решила, что мне почудилась вчера прозвучавшая в ее голосе нежность.

Она снова окунула мои руки в перекись, глядя, как на ранах пузырится и шипит белая пена. Промыв мои ладони холодной водой, она вытерла их чистым полотенцем. Следы от шипов были глубокими и пустыми внутри, как будто перекись выжгла мясо. Элизабет медленно забинтовала мои ладони, от запястий к пальцам.

– Знаешь, – сказала она, – когда мне было шесть, я поняла, что единственный способ заставить мать встать с кровати – где-то набедокурить. Я вела себя ужасно с одной только целью: чтобы она встала и наказала меня. Но мне исполнилось десять, ей это надоело, и она отправила меня в интернат. С тобой такого не случится. Что бы ты ни сделала – я тебя обратно не отдам, что бы ни сделала. Можешь проверять меня сколько угодно, швыряться маминым серебром, если надо, но знай, моя реакция всегда будет одинаковой: я буду любить тебя, и ты останешься со мной. Ясно?

Я смотрела на Элизабет, сжавшись от недоверия; в тяжелом влажном воздухе ванной комнаты мне было трудно дышать. Я ее не понимала. Ее напряженные плечи, резкие, отрывистые фразы – она говорила с серьезностью, какой я раньше никогда не встречала. При этом за ее словами крылась необъяснимая нежность. Даже ее прикосновения были иными: когда она тщательно промывала мои раны, в ее движениях не было молчаливой покорности, как у других моих приемных матерей. Меня это настораживало.

Молчание затянулось. Элизабет заправила мне прядь за ухо и заглянула глубоко в глаза, словно в поисках ответа.

– Ясно, – наконец ответила я, так как знала: это самый быстрый способ закончить разговор и вырваться из жаркой тесной ванной.

Элизабет улыбнулась.

– Тогда пойдем, – проговорила она. – Сегодня воскресенье. По воскресеньям мы ходим на фермерский рынок.

Она развернула меня за плечи и отвела в спальню, где помогла вытащить обмотанные марлей ладони из рукавов ночной рубашки и просунуть их в проймы белого сарафана. Спустившись вниз, сделала яичницу-болтунью и скормила ее мне маленькими кусочками с точно такой ложки, как та, что я вчера швырнула через комнату. Я жевала и глотала, подчиняясь ее приказам и все еще пытаясь примирить в сознании ее разные голоса и непредсказуемые поступки. За завтраком Элизабет не пыталась со мной заговорить и лишь следила за тем, как яичница перемещается с ложки ко мне в рот. Закончив кормить меня, она позавтракала сама, вымыла и вытерла посуду и убрала ее в шкаф.

– Готова? – спросила она.

Я пожала плечами.

На улице мы перешли засыпанную гравием дорожку, и Элизабет помогла мне усесться в старый серый пикап. Сиденья, обтянутые искусственной кожей цвета морской волны, облезли по краям, ремней безопасности не было. Пикап резко рванул, пыль, ветер и выхлопные газы хлынули в кабину. Ехали мы всего минуту, а потом свернули на стоянку, которая была пустой, когда мы с Мередит проезжали мимо. Теперь она была забита грузовиками и фруктовыми лотками, а между рядов ходили семьи с детьми.

Элизабет переходила от прилавка к прилавку, даже не оглядываясь на меня, и в обмен на купюры получала тяжелые пакеты, набитые покупками: фасолью с пурпурно-белыми полосками, золотистыми тыквами, фиолетовыми картофелинами вперемешку с желтыми и розовыми. Пока она расплачивалась за нектарины, я откусила зеленую виноградину от грозди с соседнего прилавка.

– Пожалуйста! – воскликнул низенький мужчина с бородой, которого я не заметила. – Пробуйте! Вкусный, спелый виноград! – Оторвав целую гроздь, он вложил ее в мою забинтованную ладонь.

– Скажи «спасибо», – проговорила Элизабет, но мой рот был уже набит виноградом.

Элизабет купила три фунта винограда, шесть нектаринов и пакет сушеных абрикосов. Мы сели на скамью с видом на бескрайнее зеленое поле. Элизабет поднесла желтую сливу к самым моим губам. Я наклонилась и стала есть у нее из рук; сок стекал по подбородку и капал на платье.

Когда осталась только косточка, Элизабет выбросила ее в траву и вгляделась в дальний край рыночной площади.

– Видишь прилавок с цветами, последний в ряду? – спросила она. Я кивнула. В кузове пикапа сидел мальчик, болтая над асфальтом ногами в тяжелых ботинках. Перед ним стоял стол, а на столе – розы, связанные в большие пучки.

– Это лоток моей сестры, – продолжила Элизабет. – Мальчика видишь? Он уже почти стал мужчиной. Мой племянник, Грант. Мы с ним не знакомы.

– Что? – удивилась я. Из вчерашнего рассказа Элизабет я поняла, что они с сестрой близки. – Но почему?

– Долго рассказывать. Мы с сестрой не разговаривали пятнадцать лет, не считая споров за землю после смерти родителей. Кэтрин взяла себе цветочную ферму, а я – виноградник.

Мальчик спрыгнул с кузова и отсчитал покупателю сдачу. На лицо ему упали длинные каштановые волосы, и он откинул их, прежде чем пожать руку пожилому мужчине. Брюки были ему коротковаты. Длинные тонкие ноги и руки были единственной чертой, роднившей его с Элизабет… или единственной, которую можно разглядеть издалека. Судя по всему, он хозяйничал в лавке один, и я задумалась, почему с ним нет матери.

– Странно, – заметила Элизабет, следя за движениями племянника. – Именно сегодня, впервые за пятнадцать лет, я чувствую, что скучаю по ней.

Мальчик бросил последний букет проходившей мимо паре, и Элизабет повернулась, обняла меня и прижала к себе. Я дернулась, но она впилась пальцами мне в бок, удерживая на месте.

10

Веточка омелы лежала у меня на животе. Я смотрела, как она поднимается и опускается в такт моему неровному дыханию. С тех пор как я получила послание незнакомца, мое сердце так и не вернулось к нормальному ритму.

Я не помнила, как тащила ведра с желтыми цветами. Должно быть, я все-таки их донесла, потому что к полудню они стояли в кузове пикапа Ренаты. Букеты сияли, как солнце, и катили по шоссе на чью-то почти зимнюю свадьбу. Я же растянулась на рабочем столе. Рената попросила подежурить в магазине, но покупателей не было. В воскресенье лавка обычно закрыта, и я не стала запирать дверь, но свет выключила. Я выполнила указание Ренаты, но сделала все, чтобы лавка выглядела не слишком гостеприимной.

Лоб взмок от пота, хотя утро выдалось холодное, и я оцепенела от восторга, граничащего с ужасом. Годами мои полные смысла цветочные послания оставались непонятыми, и это было не очень-то приятно. Страсть, понимание, несогласие или отказ – все это невозможно почувствовать, когда говоришь на языке, которого никто не понимает. Но всего одна веточка омелы изменила все, если, конечно, тому, кто ее подарил, известно ее значение.

Я пыталась успокоиться, ища рациональное объяснение, внушая себе, что это просто совпадение. Омела считается романтическим растением. Наверняка он представлял, как привяжет веточку красной лентой к деревянной раме над своим прилавком и усядется под ней в ожидании поцелуя. Он не настолько хорошо меня знал, чтобы понять: я ни за что не стала бы с ним целоваться. Но хотя мы обменялись всего парой слов, я не могла отделаться от ощущения, что он понимал – поцелуи исключены.

Я должна ответить. Если он снова вручит мне цветок и смысл его снова попадет в точку – значит, я все поняла правильно. Трепеща, я слезла со стола и пошла в холодильник и, усевшись среди цветов, стала обдумывать ответ.

Вернулась Рената и начала гонять меня по холодильнику. У нас появился еще один небольшой заказ на нашей улице. Рената достала голубую керамическую вазу, а я собрала все желтые цветы, которые еще оставались.

– Сколько денег? – спросила я, потому что выбор цветов зависел от цены.

– Неважно. Но пусть вернет вазу. Я заеду за ней на следующей неделе.

Когда я закончила букет, Рената протянула мне листок с адресом.

– Отнеси ты, – сказала она.

Я направилась к выходу, обхватив руками тяжелую вазу, и почувствовала, как Рената что-то положила мне в рюкзак. Я обернулась. Она заперла дверь и шла к своей машине.

– Ты понадобишься мне только в субботу, в четыре утра, – сказала она и помахала на прощание. – Будь готова работать весь день без перерыва.

Я кивнула, глядя, как она садится в машину и уезжает. Когда она завернула за угол, я поставила вазу и открыла рюкзак. Там был конверт, а в конверте – четыре новенькие стодолларовые бумажки и записка: «Плата за первые две недели. Не подведи меня». Я сложила деньги и спрятала в лифчик.

Сверяясь с листком, который дала мне Рената, я очутилась у дома, похожего на офисное здание, всего в двух кварталах от нашего «Бутона». В стеклянной витрине было темно. То ли это был магазин, закрытый в воскресенье, то ли пустующее помещение. Я постучала, и металлические дверные петли задребезжали.

На втором этаже открылось окно, и я услышала голос:

– Одну минуту. Не уходите.

Я села на тротуар, поставила цветы у ног. Через десять минут дверь медленно отворилась, на пороге возникла запыхавшаяся женщина. Она потянулась за вазой.

– Виктория, – сказала она. – Я Наталья.

Она была похожа на Ренату: та же молочно-белая кожа и бледно-голубые водянистые глаза, только волосы были кислотно-розового цвета, и с них текла вода. Я протянула ей цветы и повернулась, чтобы уйти.

– Передумали? – спросила Наталья.

– Что?

Она отступила в сторону, точно хотела впустить меня в дом:

– Насчет комнаты. Я велела Ренате передать вам, что это чулан, но она, должно быть, считает, что вам все равно.

Комната. Деньги в рюкзаке. Рената все это подстроила и виду не показала, что понимает мое положение. При виде открытой двери инстинкт велел бежать, но реальность была неумолима: идти мне было некуда.

– Сколько? – спросила я, попятившись.

– Двести в месяц. Вы сейчас поймете почему.

Я огляделась по сторонам, не зная, что ответить. А когда вновь посмотрела на Наталью, та уже поднималась по крутой лестнице в глубине пустого зала.

– Идете или нет? – позвала она. – В любом случае, закройте дверь.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и шагнула в дом.

Однокомнатная квартира над пустующим торговым залом выглядела так, будто предназначалась под офис: тонкий, но прочный ковролин поверх бетонного пола, кухня с длинной барной стойкой и маленьким холодильником. Окно над стойкой было открыто и выходило на плоскую крышу.

– По закону я эту комнату сдавать не могу, – объяснила Наталья, указывая на низкую дверь в стене, рядом с диваном. Дверь выглядела так, будто за ней вентиляционная труба или чулан с маленьким водонагревателем. Наталья протянула мне кольцо с шестью пронумерованными ключами. – Номер один, – произнесла она.

Встав на колени, я открыла дверцу и пролезла внутрь. В комнате было так темно, что я не видела ровным счетом ничего.

– Выпрямитесь, – сказала Наталья. – У лампочки шнур.

Я растопырила руки в темноте и пошла вперед. Моей щеки коснулся шнур, и я дернула за него.

Голая лампочка вспыхнула и осветила пустую голубую комнату. Она была голубой, как кораблик, нарисованный посреди морской глади; как блестящая на солнце океанская вода. Ковер был из белого меха и, казалось, почти шевелился. Окон не было. Тут можно было вытянуться на полу, однако места для кровати или шкафа уже не оставалось, даже если бы нашлись такие, которые удалось бы протащить сквозь крошечную дверцу. На одной из стен один над другим висели металлические запоры; когда я пригляделась, то увидела, что они крепятся одним краем к стене, а другим – к двери в нормальный человеческий рост, из-под которой проникал свет. Наталья не лгала: это и вправду был чулан.

– Последний сосед был параноиком и шизофреником, – сказала Наталья, указав на многочисленные замки. – Это дверь в мою комнату. Вот ключи от всех замков. – Она указала на кольцо с ключами в моей руке.

– Я согласна, – проговорила я, высунув голову в гостиную, и положила на подлокотник дивана две стодолларовые купюры. Потом закрыла игрушечную дверцу, повернула ключ в замке и улеглась посреди синевы.

11

На винограднике Элизабет небо казалось шире. Оно простиралось от одного конца низкого горизонта к другому, заливая синевой пыльные холмы и затмевая желтый цвет лета. Отражалось в рифленой крыше сарая, пузатых стенах металлического трейлера и зрачках Элизабет. Его цвет присутствовал во всем и давил на меня, как молчание Элизабет.

Я сидела в шезлонге в саду и ждала, когда она вернется с кухни. В то утро она нажарила блинов с бананами и персиками, и я объелась ими так, что упала на стол, не в состоянии шевельнуться. Элизабет, вместо того чтобы донимать меня вопросами, на часть которых я отвечала, а часть игнорировала, как-то странно притихла. Выдернув из блинчика длинную поджаристую полоску персиковой мякоти, она медленно прожевала ее, потом встала и выплюнула в мусор. В раковине лязгнула посуда. Но вместо звуков текущей воды, которые обычно за этим следовали, я услышала, как щелкнул и повернулся телефонный диск. Подняв глаза, я увидела Элизабет, прижимавшую к груди старомодный телефонный аппарат. Накручивая на палец провод, идущий к трубке, она смотрела на диск так, словно забыла номер. Через некоторое время снова принялась набирать. Набрав шестую цифру, остановилась, скривила рот и резко бросила трубку. Громкий звук эхом отозвался в моем раздувшемся животе. Я застонала; Элизабет повернулась. Она смотрела на меня с удивлением, точно неудавшийся телефонный звонок захватил ее до такой степени, что она забыла о моем существовании. Выдохнув, она стащила меня со стула и вывела в сад.

Вскоре она вновь вышла из дома, сжимая в одной руке грязную лопату, а в другой – дымящуюся кружку.

– Выпей, – сказала она, протягивая кружку мне, – живот перестанет болеть.

Я взяла кружку перебинтованными руками. С тех пор как Элизабет промыла и забинтовала мои раны, прошла неделя, и я успела привыкнуть к своей беспомощности. Элизабет готовила и убирала, а я целыми днями бездельничала. Когда она спрашивала, зажили ли руки, я отвечала, что мне только хуже. Подув на чай, я осторожно глотнула и тут же выплюнула.

– Гадость какая, – выпалила я, переворачивая чашку, чтобы вылить чай на тропинку у шезлонга.

– А ты попробуй еще раз, – сказала Элизабет. – Привыкнешь. Цветки мяты означают теплоту чувств.

Я сделала осторожный глоток и на этот раз подержала чай во рту чуть дольше, прежде чем выплюнуть на подлокотник.

– Теплоту гадости, – сказала я.

– Нет, теплоту чувств, – поправила меня Элизабет. – Это такое покалывание в груди, которое появляется, когда видишь человека, который тебе нравится.

Я никогда не чувствовала такого покалывания.

– Теплоту рвоты, – настаивала я.

– Язык цветов неоспорим, Виктория. – Элизабет отвернулась и надела садовые перчатки. Потом взяла лопату и начала перекапывать землю в том месте, где я повыдергивала кусты, когда искала ложку.

– Что значит «неоспорим»? – спросила я, глотнула мятного отвара и поморщилась. Подождала, пока буча в животе утихнет.

– Это значит, что у каждого цветка может быть только один смысл и одно значение. Как у розмарина, который означает…

– Память, – вспомнила я. – Это Шекспир сказал, хоть я и не знаю, кто это такой.

– Да. – Элизабет взглянула на меня с удивлением. – А водосбор…

– Уныние.

– Падуб?

– Предвидение.

– Лаванда?

– Недоверие.

Элизабет отложила садовые инструменты, сняла перчатки и встала передо мной на колени. Ее взгляд был таким пронзительным, что я стала отклоняться назад и едва не опрокинула шезлонг. Элизабет успела схватить меня за ногу.

– Почему Мередит сказала, что ты необучаема? – спросила она.

– Потому что это правда, – ответила я.

Элизабет взяла меня за подбородок и повернула лицо так, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Нет, – просто ответила она. – Мередит предупреждала, что за четыре года в начальной школе ты не научилась читать по слогам. Сказала, что тебя нужно отправить в школу для отсталых, что в обычной ты не продержишься.

Из четырех лет я два года просидела в первом классе и два – во втором. Я не притворялась тупой, меня просто никогда не спрашивали. К концу первого года репутация угрюмой бунтарки закрепилась за мной намертво, и в каждом новом классе я сразу же оказывалась изгоем. Буквам, цифрам и простым математическим задачкам меня учили копии страниц из учебника. Я стала читать, подбирая книжки с картинками, выпавшие из рюкзаков одноклассников, и те, что воровала с книжных полок.

Был один месяц, когда я поверила, что школа может быть другой. В первый день, сидя за маленькой партой в аккуратном ряду таких же парт, я вдруг поняла, что пропасти, разделяющей меня и других детей, не видно невооруженным глазом. Моя первая учительница, мисс Эллис, произносила мое имя мягко, с упором на средний слог, и относилась ко мне, как ко всем. Она посадила меня с девочкой, которая была меньше меня, и ее крошечные ручки касались моих, когда мы шеренгой шли из класса на площадку и обратно. Мисс Эллис считала, что ум нужно подпитывать, и каждый день после большой перемены ставила на каждую парту бумажный стаканчик, на котором лежала сардина. Съев рыбку, мы переворачивали стаканчик и видели на дне букву. Тот, кто мог назвать букву и звук и придумать слово на эту букву, получал вторую рыбку. За первую же неделю я выучила все буквы и звуки и всегда получала вторую сардину.

Но через пять недель Мередит нашла для меня новую семью в другом районе, и каждый раз, когда я вспоминала ту жирную сардину, меня охватывал гнев. Мой гнев опрокидывал парты, резал шторы и крал коробки с завтраками. Меня наказывали, исключали и снова наказывали. К концу первого класса меня списали со счетов как абсолютно неуправляемую; о моем образовании забыли.

Элизабет сжимала мой подбородок, ее глаза требовали ответа.

– Я умею читать, – выдохнула я.

Элизабет по-прежнему смотрела мне в глаза, словно намеревалась вытрясти из меня всю неправду, которую я когда-либо говорила. Я зажмурилась и сидела так, пока она не отпустила меня.

– Что ж, рада слышать, – проговорила она, встряхнула головой и вернулась к своему занятию. Она надела перчатки и принялась сажать в неглубокие ямки кусты, которые я вырвала. Я наблюдала за тем, как она присыпает стволы землей, слегка утрамбовывая ее. Закончив, она подняла глаза.

– Я пригласила Перлу поиграть с тобой. Мне нужно отдохнуть, а тебе не помешает с кем-нибудь подружиться перед школой.

– Мы с Перлой не подружимся, – заявила я.

– Ты ведь даже не видела ее! – раздраженно воскликнула Элизабет. – Откуда ты знаешь, подружитесь вы или нет?

Я знала об этом, потому что ни разу за девять лет у меня не было друга. Должна же была Мередит сказать ей об этом. Всем остальным моим приемным матерям она первым делом сообщала об этом, и те предупреждали других детей, чтобы ели быстро и прятали подаренные конфеты поглубже в наволочки.

– Пойдем. Она, наверное, уже ждет у калитки.

Элизабет провела меня по саду к низкой белой изгороди в дальнем углу. Перла ждала, облокотившись на изгородь. Она стояла достаточно близко и должна была слышать каждое слово из нашего разговора, однако не выглядела расстроенной, а была полна радостного ожидания. Всего на дюйм или два выше меня, кругленькая и мягкая. Футболка была ей мала и коротковата. Лимонно-желтая ткань натягивалась на животе, кофта кончалась выше, чем пояс брюк. В тех местах, где резинки рукавов стягивали руки, прежде чем задраться и потеряться в подмышках, остались глубокие красные вмятины. Перла одернула рукава, сначала один, потом другой.

– Доброе утро, – сказала Элизабет. – Виктория, моя дочь. Виктория, познакомься с Перлой. – При слове «дочь» у меня снова заболел живот. Я пинала пыль носками ботинок, стараясь попасть в Элизабет, пока та не наступила мне на ноги и не схватила сзади за шею. От ее прикосновения у меня загорелась кожа.

– Привет, Виктория, – робко проговорила Перла, взяла тяжелую черную косу, покоившуюся на ее плече, и стала жевать кончик, который был уже весь мокрый.

– Ладно, – сказала Элизабет, словно тихое приветствие Перлы и мое упрямое молчание свидетельствовали о том, что между нами возникло некое подобие дружбы. – Я пойду в дом и отдохну. А ты, Виктория, будь на улице и играй с Перлой, пока я тебя не позову.

Не дожидаясь ответа, она направилась в дом. Мы с Перлой стояли, опустив глаза. Затем она робко вытянула руку и коснулась толстым пальцем моей забинтованной руки.

– Что с тобой случилось?

Я стала рвать марлевый бинт зубами: мне вдруг страшно захотелось, чтобы руки снова обрели свободу.

– Разверни, – приказала я, вытянув ладони.

Перла потянула за концы бинта, и я легко стряхнула ослабшую повязку. Кожа под ней была бледной, сморщенной, а на месте ран засохли маленькие кружки.

– Это я у нее в саду поранилась, – объяснила я и сковырнула коросту. Та легко отодралась и, как осенний лист, полетела на землю.

– Ты завтра в школу первый раз идешь? – спросила Перла. Я не ответила. Это Элизабет думает, что я пойду в школу.

А еще она думает, что я стану ее дочерью и что меня можно заставить с кем-то подружиться. Но она ошибается. Я пошла к сараю. Тяжелые шажки Перлы послышались за спиной. Я не знала, что собираюсь сделать, но мне вдруг захотелось, чтобы Элизабет ясно поняла, как глубоко ошибается на мой счет. Взяв с полки у сарая нож и секатор, я крадучись обогнула сарай.

Миновав миндальное дерево, я очутилась на дорожке, обсаженной суккулентами с серыми и зелеными листьями, которые вдали сливались с гравием. Там, в самом конце, в том месте, где пыльная проселочная дорога встречалась с пышным садом, рос огромный узловатый кактус. Он был больше, чем машина Мередит, его коричневый ствол был весь изранен, точно собственные колючки не раз впивались в него. Ветки напоминали ладони, растущие одна из другой – вправо, влево, и снова вправо, прямо и ровно вверх.

Тут я поняла, что надо сделать.

– Нопалес, – сказала Перла, когда я показала ей кактус. – Колючая груша.

– Что?

– Колючая груша – видишь плоды на верхушке? В Мексике такие на рынке продают. Вкусные, только кожицу нужно снять.

– Срежь, – приказала я.

Перла замерла:

– Что? Все дерево?

Я отрицательно покачала головой:

– Да нет же, только ту ветку, с плодами. Хочу угостить Элизабет. Только ты сама срежь, а то я поранюсь.

Перла по-прежнему стояла неподвижно, но теперь смотрела на кактус, который был вдвое ее выше. Огненно-красные плоды на ветках-ладонях были похожи на опухшие пальцы. Я сунула ей нож, ткнув тупым концом в живот.

Перла протянула руку, проверила пальцем остроту лезвия, подошла ко мне ближе и взяла нож за рукоять.

– Где резать? – тихо спросила она. Я указала место: чуть выше коричневого ствола, там, где из него вырастала длинная зеленая рука. Перла прижала нож к ветке, зажмурилась и надавила всем телом. Оболочка была твердой, но стоило прорезать ее, как нож пошел как по маслу, и ветка упала на землю. Я указала на плоды, и Перла срезала их по одному. Они лежали на земле, истекая красным соком, как кровью.

– Жди здесь, – приказала я и побежала туда, где бросила грязную марлю.

Когда я вернулась, Перла стояла там, где я ее оставила. Обернув плод марлей, я взяла нож и аккуратно срезала шипы колючей груши, словно снимая шкуру с мертвого животного. Потом протянула грушу Перле.

– Бери, – сказала я.

Та непонимающе взглянула на меня:

– Но они же тебе самой нужны. Для Элизабет.

– Ну так отнеси ей, если хочешь, – ответила я. – Мне нужно вот это. – Я завернула в бинт полоски мякоти с шипами. – Теперь иди домой, – приказала я.

Зажав грушу в ладонях, Перла медленно зашагала прочь, тяжело вздыхая, словно ждала большей награды за свое послушание.

Но мне было нечего ей дать.

12

Наталья оказалась младшей сестрой Ренаты. Всего сестер было шестеро. Рената – вторая по старшинству, Наталья – самая младшая. Понадобилась целая неделя, чтобы выяснить все это, и я была рада, что информация поступает постепенно. Обычно Наталья спала до обеда, а когда просыпалась, говорила мало. Как-то она сказала, что не хочет понапрасну тратить голос. То, что разговор со мной считался напрасной тратой голоса, меня ничуть не задевало.

Наталья пела в панк-группе, которая была популярной лишь в радиусе двадцати кварталов от ее дома. В Мишн у них была целая куча фанатов, в Долорес-Парк – меньше, ну а в других частях города о них не слышал никто. Репетировали они внизу. В этом районе были только офисы; одни сдавались, другие пустовали, но после пяти вечера все было закрыто. Наталья дала мне затычки для ушей и гору подушек, благодаря которым музыка превращалась в звуковые вибрации под пушистым ковром. И становилась слышна еще лучше. Обычно репетиции начинались после полуночи, так что до пробуждения у меня оставалось всего несколько часов, которые проходили в попытках забыться.

На работу мне надо было лишь в следующую субботу, но всю неделю я каждое утро кружила по улицам вокруг цветочного рынка, глядя, как нагруженные цветами фургоны задним ходом заезжают на переполненную стоянку. Я не искала таинственного цветочника намеренно. По крайней мере, убеждала себя в том, что это не так. Но, увидев его, шмыгала в переулок и бежала, пока хватало дыхания.

К субботе я продумала ответ. Львиный зев. Вероятность. Я явилась на рынок к четырем утра, за час до Ренаты, сжимая в ладони пятидолларовую купюру и натянув на лоб новую желтую вязаную шапочку.

Цветочник перекладывал охапки лилий, роз и ранункулюсов в белые пластиковые ведра и не видел, как я подошла. Воспользовавшись случаем, я, как он сам в первый день нашей встречи, беспардонно оглядела его с головы по ног, от самого затылка до рабочих сапог. На нем были та же кофта с капюшоном, что в первый день, только на этот раз она была еще грязнее, и замызганные белые рабочие брюки с петлей для молотка на поясе, только вот молотка не было. Когда он выпрямился, то оказался лицом к лицу со мной и охапкой львиного зева. Я потратила на него все свои деньги: пяти долларов хватило на шесть букетов по оптовой цене, со смешанными фиолетовыми, розовыми и желтыми цветками. Я держала цветы высоко, чтобы нижний край шапки кончался как раз там, где начинался букет, и лица не было видно.

Он взялся руками за основания стеблей, слегка коснувшись моих ладоней. Его кожа была холодна, как воздух ранним ноябрьским утром. Мне вдруг захотелось согреть его руки – не своими, которые были ненамного теплее, а шапкой или носками, чем-нибудь, что можно было бы оставить ему. Он взял цветы, и я осталась незащищенной, чувствуя, как краска приливает к лицу. Быстро повернувшись, я ушла.

Рената ждала у двери, раскрасневшаяся и нетерпеливая. Еще одна большая свадьба, и невеста попалась, как из голливудского блокбастера – капризная, взбалмошная. Она вручила Ренате список на нескольких страницах, где были указаны все цветы, которые она любила и которые не любила, образцы оттенков и длина с точностью до сантиметра. Разорвав список пополам, Рената вручила мне одну его часть и конверт с деньгами.

– Торгуйся! – крикнула она вслед, когда я бросилась к прилавкам. – Говори, что это для меня!

На следующее утро Рената отправила меня на рынок одну. Мы до пяти вечера делали букеты для свадьбы, которая должна была состояться в шесть, и от переутомления она слегла. Теперь по воскресеньям она держала лавку открытой, даже повесила новую вывеску и всем постоянным клиентам сказала, что я буду там. Дала мне деньги, карточку на оптовую скидку и ключ. И приклеив к кассе бумажку с домашним телефоном, приказала ни под каким предлогом ее не беспокоить.

Когда я пришла на рынок, еще не рассвело, и я едва приметила его справа от входа. Он стоял неподвижно, склонив голову, но выжидающе подняв глаза, и в руках его не было цветов. Я шла ко входу целеустремленным шагом, вперив взгляд в металлическую дверную ручку. Внутри было шумно и суетливо, но снаружи тишина была почти абсолютной. Когда я проходила мимо, он поднял руку и протянул мне свиток, перевязанный желтой ленточкой. Я схватила его, как эстафетную палочку, не замедляя шаг, и отворила дверь. Шум обрушился на меня, как рев толпы на трибунах. Я украдкой оглянулась, но его уже не было.

Его лавка была пуста. Скользнув за прилавок из елового дерева, я села на корточки, развязала ленту и развернула свиток. Бумага была старой, пожелтела и обтрепалась по краям. Распрямляться она не хотела. Я наступила на нижние углы, а верхние крепко держала руками.

На бумаге был выцветший карандашный рисунок, но не цветка, а ствола дерева с рельефной, слоящейся корой. Я провела по ней кончиком пальца, и хотя бумага была гладкой, рисунок был настолько реалистичным, что казалось, шероховатости почти проступают над ней. В нижнем правом углу шрифтом с завитушками было написано:

Тополь белый

Тополь белый. Об этом дереве я ничего не помнила. Сняв рюкзак, я достала ботанический словарь. Сперва посмотрела на букву «Т», потом на «Б», но ни белого тополя, ни тополя белого там не значилось. Если у этого растения и был смысл, в моем словаре об этом ничего не было сказано. Я свернула свиток и перевязала лентой, но вдруг остановилась.

С обратной стороны ленточки неряшливым почерком, который я уже видела на ценниках, нацарапанных на грифельных досках, было написано:

Понедельник, 17.00, угол 16-й и Мишн.

Пончики на ужин.

Черные чернила на шелке расплылись, и букв было почти не видно, но время и место я разобрала.

В то утро я покупала цветы, не думая, не торгуясь, и, когда через час открыла лавку, сама удивилась тому, что набрала.

Утром торговля шла медленно, но я была только рада. Сидя на высоком табурете у кассы, я листала пухлый телефонный справочник. На автоответчике библиотеки Сан-Франциско было записано длинное сообщение. Я прослушала его дважды, записала на руке часы работы и адрес. Главный зал по воскресеньям закрывался в пять, как и «Бутон». Придется ждать до понедельника. Тогда, основываясь на расшифровке, я и решу, состоится ужин с пончиками или нет.

В конце рабочего дня, когда я уже перенесла цветы из витрины в холодильник, открылась входная дверь. На пороге стояла женщина, растерянно оглядывая пустой зал.

– Чем могу помочь? – спросила я, чувствуя нетерпение, потому что уже собиралась уходить.

– Виктория – это вы? – спросила она.

Я кивнула.

– Меня Эрл прислал. Просил передать, что ему нужно то же, что и в прошлый раз, – чтобы было в точности так. – Она протянула мне тридцать долларов. – Сдачу велел оставить.

Положив деньги на прилавок, я пошла в холодильник, вспоминая, сколько белых хризантем у нас осталось. А увидев огромную охапку, что купила тем утром, засмеялась. Оставшиеся барвинки, всеми забытые, стояли на полу – там, где я оставила кадку на прошлой неделе. Рената их не поливала, и они подвяли, но не умерли.

– Почему Эрл сам не пришел? – спросила я, приступая к букету.

Глаза женщины заметались между букетом и окном. В ней чувствовалась скрытая энергия, как у птицы в клетке.

– Хотел, чтобы я с вами познакомилась.

Я ничего не ответила и не подняла глаз. Но боковым зрением увидела, как она приглаживает медно-каштановые волосы; у корней под краской виднелась проседь.

– Он решил, что вы сможете сделать для меня букет – особенный букет.

– По какому поводу? – спросила я.

Она замялась и снова посмотрела в окно:

– Я одинока, но хочу, чтобы это изменилось.

Я огляделась. Эрлу я помочь сумела, и это вселило в меня уверенность. Этой женщине нужны были алые розы и сирень, но ни того, ни другого у меня не было: этих цветов я старалась избегать.

– Сможете прийти в следующую субботу? – спросила я.

Она кивнула:

– Господь свидетель, ждать я умею. – Она подняла глаза к потолку. Потом она молча смотрела, как мои пальцы порхают вокруг хризантем. А когда вышла через десять минут на улицу, ее шаг как будто стал легче. Она бежала по улице вприпрыжку, словно сбросила десять лет.

Наутро я на автобусе поехала в библиотеку и, стоя на ступенях, дожидалась, когда ее откроют. Я быстро нашла то, что искала. Книги, посвященные языку цветов, лежали на верхней полке, приютившись между сборниками викторианской поэзии и внушительной подборкой садоводческой литературы. Их оказалось больше, чем я ожидала. Были среди них и старые, в твердой обложке, вроде словаря, который я всегда носила с собой, и иллюстрированные, в мягкой обложке, – их легко было представить на антикварном кофейном столике в чьей-нибудь гостиной. Но у всех было общее: они выглядели так, будто к ним не прикасались годами. Элизабет говорила, что язык цветов когда-то знали все, и меня поражало, что в наши дни это знание практически утрачено. Я набрала столько книг, сколько смогла унести в дрожащих руках.

За ближайшим столом я открыла том в кожаном переплете; название, некогда вытисненное позолотой, превратилось в россыпь золотой пыли. На библиотечной карточке во внутреннем кармане стояли штампы – последний раз эту книгу читали до моего рождения. В ней описывалась полная история языка цветов – от первой цветочной энциклопедии, изданной во Франции девятнадцатого века, включая длинный список королевских особ, ухаживавших за своими избранниками на языке цветов, и подробные описания букетов, которыми они обменивались. Я пролистала книгу до конца, где был краткий указатель. Ни слова о белом тополе.

Я просмотрела еще полдюжины книг, и с каждым томом мое беспокойство росло. Я боялась узнать, что означает ответ незнакомца, но еще больше боялась не найти значения и так никогда и не понять, что он хотел сказать. Через двадцать минут поисков я наконец обнаружила то, что искала: одинокая строчка между толстянкой и трехкрыльником. Тополь белый. Время. Я вздохнула, чувствуя и облегчение, и растерянность.

Закрыв книгу, я уткнулась лбом в прохладный переплет. Время в ответ на вероятность: куда более абстрактно, чем я надеялась. Что это значит? Время покажет? Или дай мне время? Его ответ был расплывчатым; он явно учился не у Элизабет. Я открывала одну книгу за другой, надеясь отыскать более подробное толкование белого тополя, но, перерыв все, больше не нашла упоминания о нем. Неудивительно. Тополь белый, дерево. Не самое подходящее растение для романтического общения. Нет ничего романтического в том, чтобы дарить друг другу палки или куски коры.

Я уже собиралась вернуть книги обратно на полку, когда мое внимание привлек томик карманного формата. Вся обложка была расчерчена на квадраты, и в каждом изображен цветок, а внизу мелким шрифтом написано его значение. В нижнем ряду были розы – всех оттенков, и удивительно тщательно нарисованные. Под выцветшей желтой розой только одно слово: ревность.

Будь это любой другой цветок, я, может, и не обратила бы внимания на то, что тут указано не то значение, которое мне было известно. Однако грусть, мелькавшую на лице Элизабет всякий раз, когда она смотрела на свои желтые розовые кусты, и тщательность, с которой весной она обрезала все бутоны до единого, забыть было невозможно. Мне было четырнадцать, когда я поняла значение слова «измена» – и вспомнила подсказки, которые Элизабет дала мне, сама того не желая. Значит, тут замешан мужчина, подумала я тогда. И желтые розы – единственное, что осталось от их отношений. Однако ревность вместо измены все переворачивала с ног на голову. Мысль, а не действие. Открыв книжку, я пролистала ее, затем отложила и раскрыла другую.

Проходили часы, а я все впитывала новую информацию. Сидела не двигаясь, лишь книжные страницы шелестели. Проверяя все цветы один за другим, я сравнивала те значения, что знала наизусть, с указанными в библиотечных словарях.

И вскоре поняла. Элизабет ошиблась насчет языка цветов – так же горько, как и на мой счет.

13

Элизабет сидела на крыльце, опустив ноги в таз с водой. С автобусной остановки, где я стояла, она казалась совсем маленькой, а ее лодыжки – бледными.

Когда я приблизилась, она подняла голову. Я занервничала, потому что знала – она со мной еще не закончила. В то утро крик Элизабет и последовавший за ним глухой удар деревянного каблука о линолеум возвестил мне, что кактусовые шипы дошли по адресу. Я встала, оделась и побежала вниз, но когда зашла на кухню, Элизабет уже сидела за столом и, как ни в чем не бывало, ела овсянку. Она не взглянула на меня, когда я вошла в комнату, и ничего не сказала, когда я села за стол. Отсутствие реакции меня разозлило. Что мне за это будет, закричала я, и ответ Элизабет пригвоздил меня к полу. Кактус, сказала она, означает страстную любовь, и хотя ее ботинки, похоже, испорчены навсегда, она благодарна мне за признание. Я бешено замотала головой, но Элизабет напомнила о том, что объяснила в саду, – у каждого цветка только одно значение. Тогда я схватила рюкзак и бросилась к двери, но Элизабет подошла сзади и ткнула в меня букетом. Не хочешь узнать, каков мой ответ? – спросила она. Развернувшись, я уткнулась лицом в крошечные пурпурные лепестки. Гелиотроп. Непоколебимость чувств.

Даже не переведя дыхание, я выпалила яростным шепотом:

– Кактус означает, что я тебя ненавижу!

И хлопнула дверью ей в лицо.

За день в школе ярость утихла и стала отдаленно напоминать раскаяние. Но когда Элизабет увидела меня, она улыбнулась, лицо ее было приветливым, словно она напрочь забыла мое признание в ненависти к ней, сделанное всего несколько часов назад.

– Как первый день в школе? – спросила она.

– Ужасно, – ответила я и взбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я хотела обойти Элизабет, но ее тонкие пальцы сомкнулись на моей лодыжке.

– Сядь, – велела она. Пальцы держали крепко, надежды сбежать – никакой. Я повернулась и села на ступеньку за ее спиной, чтобы не смотреть ей в глаза, но она взяла меня за воротник и повернула лицом к себе.

– Так-то лучше, – сказала она и протянула мне тарелку, на которой лежали ломтики груши и кекс. – Ешь. У меня для тебя задание, которое, возможно, займет целый вечер; начнешь сразу же после обеда.

Готовила Элизабет хорошо, и это было невыносимо. Она так меня закармливала, что я даже не притронулась к сыру, который еще в первый вечер припрятала в ящик своего стола. Груша на тарелке была очищена от кожицы и семечек, а в кексе попадались теплые кусочки банана и расплавленные сгустки орехового масла. Я съела все до крошки. Закончив, обменяла тарелку на стакан молока.

– Ну вот, – сказала Элизабет. – Теперь ты полна сил и можешь трудиться столько, сколько понадобится, чтобы достать все колючки из моих ботинок. – Она вручила мне кожаные перчатки, которые оказались велики, пинцет и фонарик. – Когда закончишь, наденешь их сама и трижды поднимешься и спустишься по лестнице, чтобы я убедилась: все сделано на совесть.

Я швырнула перчатки вниз, и они упали в грязь, как отрубленные руки. Сунула голую руку в недра ее ботинка, нащупывая шипы. Нашла первый и, ухватившись как следует, выдернула и бросила на землю.

Элизабет спокойно смотрела, как я выдергиваю колючки сперва из подошв ботинок, затем из боковых частей и носка. Сложнее всего было с тем ботинком, в котором она наступила на кактус, – под ее весом шипы ушли глубоко под кожу. Я вынимала их пинцетом, неуклюже, как хирург-недоучка.

– Так что это, если не страстная любовь? – спросила она, когда я почти закончила. – Что, если не вечная преданность и глубокая привязанность ко мне?

– Я же тебе сказала перед школой, – буркнула я. – Кактус значит, что я тебя ненавижу.

– Нет, – решительно отрезала Элизабет. – Если хочешь, я покажу, какой цветок означает ненависть, однако слово «ненависть» слишком абстрактно. Она может быть горячей или холодной, ее причиной может стать отвращение или страх. Если ты как можно точнее опишешь, что чувствуешь ко мне, я подберу цветок, который действительно передаст то, что ты хочешь сказать.

– Ты мне не нравишься, – ответила я. – Мне не нравится, когда меня оставляют на улице или кидают на раковину. Я не люблю, когда ты трогаешь меня за спину, хватаешь за лицо и заставляешь играть с Перлой. Не люблю твои цветы, твой язык и костлявые пальцы. Мне ничего в тебе не нравится, и во всем мире тоже.

– Вот это намного лучше! – Казалось, Элизабет искренне обрадовал мой полный ненависти монолог. – Цветок, который тебе нужен, зовется чертополохом обыкновенным и символизирует мизантропию. Мизантропия – это ненависть и недоверие к людям.

– Ко всем людям?

– Да.

Я задумалась. Мизантропия. Никому еще не удавалось описать мои чувства одним-единственным словом. Я стала повторять его про себя, пока не запомнила.

– А у тебя есть этот… полох?

– Есть, – ответила она. – Заканчивай работу, и пойдем поищем. Мне еще нужно позвонить, я пока буду на кухне. Вот сделаем свои дела и пойдем рвать чертополох.

Элизабет проковыляла в дом, и, дождавшись, когда дверь с москитной сеткой закроется, я подкралась к окну и села под ним на корточки. Мои пальцы ощупывали мягкую кожу ботинок в поисках колючек. Если Элизабет намерена сделать тот самый звонок, что пытается уже несколько дней, я должна это услышать. Меня очень интересовало, что же именно она никак не может сказать, хотя умеет так точно подбирать слова. Осторожно заглянув в окно, я увидела ее. Сидя на кухонном столе, она набрала семь цифр очень быстро, услышала первый гудок и повесила трубку. Потом снова медленно набрала номер и поднесла трубку к уху. Я почувствовала, что она затаила дыхание. Она долго слушала.

Наконец Элизабет заговорила:

– Кэтрин. – Зажав трубку рукой, она издала судорожный звук – нечто среднее между вздохом и всхлипом. Вытерла уголки глаз. И снова поднесла трубку к губам. – Это Элизабет. – Она снова замолчала, а я слушала не дыша, пытаясь расслышать голос в трубке, но безуспешно. Элизабет дрожащим голосом продолжила: – Я понимаю, что мы не разговаривали пятнадцать лет, и знаю: ты думала, что никогда обо мне не услышишь. Я и сама так считала. Но теперь у меня есть дочь, и я не могу перестать думать о тебе.

В этот момент я поняла, что Элизабет говорит с автоответчиком, а не с живым человеком.

Она заговорила быстрее, слова лились как поток.

– Знаешь, – сказала она, – все мои подруги рассказывали, что после рождения детей первым делом бросались звонить матери – им хотелось, чтобы она была рядом. Даже тем, кто свою мать терпеть не мог. – Она рассмеялась и расслабила плечи, которые до этого были напряжены и подняты. Она накручивала провод на палец. – И теперь я понимаю, почему это так. Все стало иначе. Но родителей уже нет в живых, и у меня осталась только ты, и я думаю о тебе постоянно – просто не могу думать ни о чем другом. – Элизабет замолчала, думая, что сказать дальше и как сказать. – Это не маленький ребенок, хотя я собиралась усыновить маленького. В общем, я удочерила девятилетнюю девочку. Как-нибудь расскажу тебе все по порядку, когда увидимся. Ведь мы увидимся? И когда ты познакомишься с Викторией, ты поймешь… У нее глаза, как у дикого зверька. Как у меня, когда я была маленькой, – они стали такими после того, как я поняла, что единственный способ вытащить нашу мать из комнаты – поджечь плиту или перебить все банки с заготовленным на зиму персиковым компотом. – Элизабет снова рассмеялась и вытерла глаза. Я видела, что она плачет, однако она не выглядела расстроенной. – Помнишь? Так что… я звоню сказать, что прощаю тебя за то, что случилось. Это было так давно, как будто в прошлой жизни… Я должна была давно тебе позвонить, и мне жаль, что я не сделала этого раньше. Надеюсь, ты мне перезвонишь или придешь повидаться. Я по тебе скучаю. И очень хочу познакомиться с Грантом. Пожалуйста. – Она замолчала, слушая, затем тихо опустила трубку, так, что я едва услышала щелчок.

Скатившись по ступенькам, я села и начала сосредоточенно разглядывать ботинки Элизабет, надеясь, что она не догадается, что я подслушивала. Та наконец вышла из кухни и хромая спустилась по лестнице. Ее глаза были вытерты насухо, но все еще блестели, и выглядела она счастливее, спокойнее и воздушнее, чем когда-либо на моей памяти.

– Проверим, хорошо ли ты старалась, – проговорила она. – Надевай.

Я надела ее ботинки, потом сняла и выдернула шип под большим пальцем, который пропустила. Снова надела. Трижды поднялась и спустилась по лестнице.

– Спасибо, – сказала она, надела ботинок на здоровую ногу и довольно вздохнула. – Так намного лучше. – Она медленно встала. – Пойди на кухню, возьми пустую банку из шкафчика, где стаканы. И еще полотенце и ножницы – они на столе.

Я все сделала, как Элизабет просила, а когда вернулась, она стояла на нижней ступеньке, осторожно пробуя наступить на больную ногу, и переводила взгляд с дороги в сад и с сада на дорогу, точно решая, куда пойти.

– Чертополох растет везде, – проговорила она. – Видимо, поэтому люди так неутомимо ненавидят друг друга. – Сделав первый шаг по направлению к дороге, она поморщилась. – Придется тебе мне помочь, или я никогда не сдвинусь с места. – Она протянула руку, чтобы ухватиться за мое плечо.

– А палки у тебя нет? – увернувшись, спросила я.

Элизабет рассмеялась:

– Нет, а у тебя? Я не старая, хотя тебе, наверное, так кажется.

Она потянулась ко мне, и на этот раз я стояла спокойно. Она была очень высокого роста, и, чтобы опереться о мое плечо, ей пришлось согнуться в три погибели. Мы медленно зашагали к дороге. Плечо под ее ладонью горело.

– Ну вот, – сказала Элизабет, когда мы оказались на дороге. Она села на гравий, прислонившись к деревянному столбику, поддерживавшему почтовый ящик. – Оглянись. Он повсюду. – Она указала на канаву, отделявшую шоссе от виноградников. Глубиной канава была примерно в мой рост и чуть шире меня. Она вся заросла колючими сухими растениями без единого цветочка.

– Никаких цветов не вижу. – Я была разочарована.

– А ты спустись вниз. – Я повернулась и съехала по земляной стенке канавы. Элизабет вручила мне ножницы и банку. – Ищи цветы размером с мелкую монету – когда-то они были фиолетовыми, но сейчас, скорее всего, жухло-коричневые, как все в Южной Калифорнии в это время года. Они колются, поэтому поосторожнее, когда найдешь.

Я взяла банку и ножницы и полезла в колючие дебри. Они были густыми, золотистыми и пахли как конец лета. Я срезала сухой стебель у корня. Со всех сторон окруженный сорняками, он выстреливал прямо в небо. Разобрав опутывавшие его стебли, я бросила его на колени Элизабет:

– То?

– Да, но здесь нет цветов. Ищи лучше.

Я забралась повыше, чтобы было лучше видно, но по-прежнему не узрела ни капли фиолетового. Разозлившись, взяла камень и бросила его со всей силы. Он ударился о противоположную стенку канавы, отскочил и полетел в меня, так что мне пришлось отпрыгнуть.

Элизабет расхохоталась.

Спрыгнув в кусты, я стала перебирать сорняки руками, осматривая каждый стебель.

– Вот! – наконец воскликнула я, срезав бутон размером с цветок клевера и бросив его в банку. Он был похож на маленькую рыбу-шар золотистого цвета, чью голову венчал выцветший фиолетовый хохолок.

Я выбралась из канавы и продемонстрировала Элизабет цветок, который прыгал в банке, как живой. Чтобы он не убежал, я накрыла ее рукой.

– Чертополох! – провозгласила я, вручая банку Элизабет. – Мой тебе подарок, – добавила я. И, смущенно протянув руку, разок хлопнула ее по плечу. Это был первый раз в моей жизни, когда я сама прикоснулась к другому человеку – по крайней мере, других я не помнила. Мередит рассказывала, что в младенчестве я ко всем липла, вытягивала ручки, хватала всех за волосы, уши и пальцы, стоило только дотянуться жадными розовыми кулачками, а если не получалось, дергала ремни детского кресла. Но я не помнила этого, так что этот жест – мимолетное соединение моей ладони с плечом Элизабет – ошарашил меня. Я отпрянула, гневно глядя на Элизабет, словно это она заставила меня прикоснуться к ней.

Но та лишь улыбалась.

– Не знай я, что значит цветок, была бы рада, – ответила она. – Самый добрый твой поступок по отношению ко мне, и все ради чего – чтобы показать, как ты ненавидишь людей и ни капли им не веришь.

Во второй раз за сегодняшний вечер ее глаза наполнились слезами, но, как и в прошлый раз, она совсем не казалась расстроенной.

Она протянула руки, чтобы обнять меня, но не успела: я выскользнула, как головастик, и нырнула в канаву.

14

Твердое сиденье стула подо мной начало стекать на пол. Подчиняясь инстинкту, я улеглась на пол библиотеки, разложив книги полукругом. Чем больше я читала, тем больше чувствовала, что понимание Вселенной от меня ускользает. Водосбор теперь символизировал не только уныние, но и глупость; мак – не только воображение, но и расточительность. Цветущий миндаль в справочнике Элизабет означал неумение хранить секреты, а в других словарях – надежду, а где-то и жестокосердие. Значения не просто были разные – порой они противоречили друг другу. Даже чертополох обыкновенный, основа моих отношений с миром, оказался символом мизантропии лишь в некоторых словарях, а в большинстве считался символом аскетизма.

Солнце поднималось, а вместе с ним и температура в библиотеке. К середине дня я вся покрылась потом и вытирала лоб мокрой ладонью, точно пыталась стереть воспоминания из переполненного информацией мозга. Я дарила Мередит пионы: гнев, но еще и стыд. Признаться, что мне стыдно за себя, было все равно, что извиниться перед Мередит, чего я никогда бы не сделала. Если кому и должно быть стыдно, так это ей; это она должна бежать ко мне с охапками пионов, усыпать ими мою постель и украшать торты. Если и пион неоднозначен, сколько раз и скольким людям я сообщала не то, что намеревалась? При мысли об этом в животе стало нехорошо.

Все мои ответы цветочнику окрасились тревожной двусмысленностью. Значение рододендрона – предостережение – упорно повторялось во всех справочниках, однако откуда мне знать, сколько их еще, этих справочников, – сотни, а может, быть тысячи. Теперь я не знала, как он истолковал мои послания и о чем думает сейчас, сидя в пончиковой. Пять часов уже миновало. Он наверняка ждет, глядя на дверь.

Я должна пойти. Оставив книги на полу, я пролетела четыре лестничных пролета и вышла в предзакатный город.

Когда я добралась до пончиковой, было уже почти шесть, но я знала: он будет ждать. Распахнув двойные стеклянные двери, увидела его в кабинке. Одного. В розовой коробке на столе лежало шесть пончиков.

Я подошла, но не села.

– Рододендрон, – требовательным голосом спросила я, как когда-то Элизабет.

– Предупреждение.

– Омела?

– Преодоление всех препятствий.

Я кивнула и продолжила:

– Львиный зев?

– Вероятность.

– Тополь белый?

– Время.

Я снова кивнула и высыпала на стол несколько цветков чертополоха, которые собрала по пути.

– Чертополох обыкновенный, – проговорил он. – Мизантропия.

Я села. Это был экзамен, и он его сдал. Мое облегчение было огромным, несоизмеримым с этими пятью простыми ответами. Вдруг почувствовав страшный голод, я взяла из коробки пончик с кленовым сиропом. За день я не проглотила ни крошки.

– Но почему чертополох? – спросил он и тоже взял себе один, с кремовой начинкой.

– Потому что, – ответила я с набитым ртом, – это все, что тебе нужно знать обо мне.

Дожевав пончик, он принялся за другой. Потом покачал головой:

– Это неправда.

Я достала из коробки пончики с глазурью и сахарной пудрой и положила на салфетку рядом с собой. Он ел так быстро, что я побоялась, что коробка опустеет раньше, чем я доем первый.

– Есть другое значение? – спросила я, продолжая жевать.

Он молча пристально взглянул мне в глаза.

– Где ты была эти восемь лет?

Его вопрос заставил меня вздрогнуть.

Я перестала жевать и попыталась проглотить все, что было во рту, но куски были слишком большими. Тогда я выплюнула коричневый комок в салфетку и подняла взгляд.

И сразу увидела. И остолбенела. Мы снова встретились. Я не могла в это поверить, как и в то, что не сразу узнала его. Он стал мужчиной, но остался мальчишкой. Глаза по-прежнему были бездонными, тело окрепло, он так же сутулился, стремясь спрятаться от мира. Я вспомнила, как увидела его в первый раз: худой подросток грузит охапки роз в фургон.

– Грант.

Он кивнул.

Мне сразу захотелось сбежать. Я столько лет пыталась забыть о том, что сделала, не вспоминать о том, что потеряла. Но как бы мне ни хотелось поскорее скрыться, желание узнать, что стало с Элизабет, с виноградником, было сильнее.

Я закрыла лицо руками. Они пахли сахаром. Я прошептала вопрос, даже не надеясь, что он ответит.

– Элизабет?

Он молчал. Я посмотрела на него сквозь пальцы. Он не выглядел рассерженным, как я ожидала, но мой вопрос поверг его в некоторое смятение. Он подергал себя за прядь волос.

– Не знаю, – ответил он. – Не видел ее с тех пор, как…

Он осекся, посмотрел в окно и на меня. Я опустила руки, ища следы злости на его лице, но он по-прежнему выглядел лишь расстроенным.

– Тебя мать научила? – спросила я, указав на цветки чертополоха.

Он кивнул.

– Она умерла семь лет назад. Твой рододендрон был первым цветком со смыслом, который я получил с тех пор. Удивился, что не забыл значение.

– Жаль твою маму, – сказала я.

Слова прозвучали плоско, но Грант, кажется, не заметил. Лишь пожал плечами.

– А тебя Элизабет научила?

Я кивнула.

– Всему, что знала, – проговорила я. – Но оказывается, она знала не все.

– Почему?

– «Язык цветов неоспорим, Виктория», – передразнила я суровый голос Элизабет. – А сегодня в библиотеке я узнала, что, оказывается, цветущий миндаль имеет целых три значения, и все они противоречат друг другу.

– Неумение хранить секреты.

– Да. И нет. – Я рассказала Гранту о том, что тополя белого в моем словаре не оказалось, о своем походе в библиотеку и желтой розе, случайно попавшейся на глаза.

– Ревность, – ответил он, когда я описала картинку на обложке книги.

– Именно, – сказала я. – Но меня учили совсем другому. – Доев последний пончик, я облизала пальцы и достала из рюкзака потрепанный словарь. Открыв его на Р, нашла розу желтую. И показала пальцем.

– Измена. – Его глаза расширились. – Вот это да.

– Это же все меняет, правда?

– Да, – ответил он. – Это все меняет.

Он полез в рюкзак и достал книгу в красной полотняной обложке с форзацем зеленого цвета, как стебли травы. Открыв страницу с определением желтой розы, положил справочники рядом. Ревность и измена. Это простое расхождение и то, как оно изменило наши жизни, встало между нами в полный рост. Возможно, Грант знал обо всем подробнее. Я не знала и не спрашивала. Достаточно того, что он рядом. У меня не было никакого желания копаться в прошлом.

И у него, видимо, тоже. Грант закрыл пустую коробку из-под пончиков.

– Есть хочешь? – спросил он.

Я хотела есть. Но главное, не хотела прощаться. Грант не сердился на меня, и рядом с ним я чувствовала, что прощена. Мне хотелось купаться в этом чувстве и забрать его с собой, встретив следующий день чуть менее истерзанной воспоминаниями, чуть более открытой.

Я сделала глубокий вдох:

– Умираю с голоду.

– Я тоже. – Он захлопнул обе книги и подвинул мне мою. – Давай поужинаем и сравним. Это единственный способ.

Мы с Грантом отправились ужинать в круглосуточное кафе. Нам предстояло сравнить сотни страниц цветочных справочников, и каждое несоответствие мы оспаривали, выбирая более подходящее значение. Тот, кто не сумел отстоять свою точку зрения, должен был вычеркнуть старое значение из словаря и вписать новое.

На первом же цветке мы застряли. В словаре Гранта акация значила дружбу, в моем – скрытую привязанность.

– Скрытая привязанность, – отрезала я. – Пошли дальше.

– Дальше? Так просто? Где твои аргументы?

– Растение с шипами и иностранное. Только посмотрю, как оно качается, и сразу приходят на ум подозрительные типчики из супермаркетов, что шныряют глазами.

– А какая связь между подозрительными типчиками и скрытой привязанностью? – спросил Грант.

– А что тут непонятного? – отозвалась я.

Грант не знал, как ответить, и выбрал другой подход:

– Акация. Подвид: мимозовые. Семейство: бобовые. Бобовые питательны и обеспечивают организм энергией, легко насыщают. Хороший друг делает то же самое.

– Ерунда полная, – отрезала я. – У акации пять лепестков. Но такие маленькие, что большая тычинка их почти закрывает. Они скрыты, – с нажимом произнесла я. – Скрытые лепестки. А тычинка символизирует плотскую любовь. – Когда я вымолвила эти слова, мое лицо вспыхнуло, но я не отвернулась. Грант тоже.

– Твоя взяла, – сказал он и потянулся за черным несмываемым маркером, что лежал на столе между нами.

Так продолжалось часами. Мы ели и спорили. Грант был единственным человеком из всех, кого я когда-либо встречала, чей аппетит мог сравниться с моим. Он, как и я, никогда не наедался. К восходу мы оба съели по три полных обеда и дошли только до середины буквы «В».

Грант смирился с моим значением водосбора и захлопнул свой словарь. Я ни разу не позволила себя переспорить.

– Похоже, на рынок я сегодня не иду, – сказал он, виновато глядя на меня.

Я посмотрела на часы. Шесть утра. Рената уже там, удивленно смотрит на его пустой прилавок. Я пожала плечами:

– Ноябрь – не сезон, а вторник – не выходной. Возьми отгул.

– И что я буду делать? – спросил Грант.

– Откуда мне знать? – Я устала и уже хотела остаться в одиночестве.

Я поднялась, потянулась, убрала в рюкзак свой словарь. И, подвинув Гранту счет, вышла из ресторана, не попрощавшись.

II. Водонапорная башня

1

Мне было трудно забыть Элизабет, а Гранта еще труднее. И дело было не столько в том, что наше прошлое пересекалось, и не в рисунке белого тополя, который открыл мне правду о языке цветов. Дело было в самом Гранте, в серьезности, с которой он относился к цветам, и в тоне его голоса, когда он спорил, – одновременно решительном и сомневающемся. В ответ на сожаления о смерти его матери он лишь пожал плечами, и это тоже меня заинтриговало. Его прошлое, за исключением того, что я видела буквально краешком глаза, оставалось для меня загадкой. Девочки из интерната безжалостно откровенничали о своем прошлом с кем ни попадя, и в редких случаях, когда встречался человек, не горевший желанием обсуждать свое детство, я обычно испытывала облегчение. Но с Грантом все было иначе. Мы провели вместе всего один вечер, но мне уже хотелось знать о нем все.

Лежа на полу голубой комнаты, я физически ощущала опасность, которую таили расхождения в наших словарях. Я встала рано и провела утро и день в библиотеке, сравнивая описания. Набрав гладких камушков из витрины японского чайного домика в парке Золотые Ворота, чтобы использовать их как пресс-папье, я разложила справочники на двух столах, раскрыв их все на одной букве и прижав камнями края страниц. Переходя от одной книги к другой, сравнивала описания цветок за цветком. И стоило наткнуться на противоречие, устраивала долгие и нудные мысленные дебаты с Грантом. Иногда я разрешала ему себя переспорить.

В субботу я пришла на рынок раньше Ренаты и протянула Гранту результат своей работы – список значений вплоть до буквы «Е», в котором были и уточнения списка, составленного нами накануне. Когда через час мы с Ренатой подошли к его прилавку, Грант все еще читал. Увидев Ренату, которая перебирала розы, он поднял глаза.

– Свадьба? – спросил он.

Рената кивнула:

– Две. Но маленькие. Одна у моей старшей племянницы. Выходит замуж втайне, но мне сказала – хочет, чтобы букеты делала я. – Рената закатила глаза. – Одним словом, использует меня, бессовестная.

– Значит, закончите сегодня не поздно? – спросил Грант и посмотрел на меня.

– Виктория быстро работает, – ответила Рената. – Сегодня хочу закрыться в три. Все равно в это время года народу мало.

Грант завернул выбранные ею розы и дал больше сдачи, чем полагалось. Рената уже перестала с ним торговаться – в этом не было необходимости. Мы повернулись и собрались к выходу.

– Значит, увидимся? – крикнул он нам вслед.

Я обернулась и вопросительно взглянула на него. Он жестом показал: в три.

Я задохнулась. Рыночный зал вдруг показался мне светлее, чем обычно. Сосредоточившись на вдохах и выдохах, я автоматически следовала указаниям Ренаты. Мы загрузили цветы в фургон, и только тут я вспомнила о своем обещании.

– Подожди, – сказала я и выскочила из машины, хлопнув дверцей.

Я бросилась обратно и начала искать сирень и алые розы. У Гранта того и другого были целые ведра, но я прошла мимо его прилавка не поднимая глаз. А на обратном пути снова прошла мимо. Спрятав лицо в пене белой сирени, выглянула одним глазом. Он снова поднял три вытянутых пальца и робко улыбнулся. Мои щеки вспыхнули. Я надеялась, что он не подумает, будто цветы в моих руках предназначаются ему.

Целый день я работала как в тумане, взбудораженная. Открывались и закрывались двери, входили и выходили покупатели, но я ни разу не подняла глаз.

В половине второго Рената убрала прядь волос с моего лба, и, когда я подняла голову, ее глаза были всего в нескольких дюймах от моих.

– Эй, – сказала она, – я тебя три раза позвала. Там к тебе женщина.

Достав из холодильника сирень и розы, я вернулась в зал. Женщина стояла у двери, словно собиралась уходить, ее плечи были опущены.

– Я не забыла, – сказала я.

Она обернулась:

– Эрл сказал, что не забудете.

Она смотрела, как я работаю, окружая розы сиренью так, что красного стало почти не видно. Стебли я обвила веточками розмарина, который, как я вычитала в библиотеке, может означать не только память, но и преданность. Ветки розмарина были молодыми и сочными и не сломались, когда я завязала их узлом. Добавив белую ленту для прочности, я завернула букет в коричневую бумагу.

– Любовь, истинная любовь и преданность, – сказала я, вручая ей цветы. Она протянула мне сорок долларов. Я отсчитала сдачу, но, когда подняла голову, женщина уже ушла.

Я вернулась к рабочему столу, где Рената с улыбкой на меня посмотрела:

– Чем это ты там занимаешься?

– Даю людям то, что им нужно, – ответила я, закатив глаза, точь-в-точь как Рената в день нашей первой встречи, когда она стояла на тротуаре с охапками несезонных тюльпанов.

– Лишь бы довольны были, – пожала плечами она и срезала ряд острых шипов со стебля желтой розы.

Желтая роза для свадьбы племянницы – племянницы-беглянки, которая выходит замуж тайно и к тому же бессовестно использует родную тетку. Ревность, измена… Пожалуй, в данном случае смысл не так уж важен, подумала я. Исход этого дела и так не предвещает ничего хорошего. Закончив последнюю корзину для украшения стола, я взглянула на часы. Пятнадцать минут третьего.

– Пойду загружать машину, – сказала я и взяла столько ваз, сколько смогла унести. Они были переполнены, вода выплеснулась через край на мою рубашку.

– Не спеши, – сказала Рената. – Грант уже два часа ждет на крыльце. Я сказала ему, чтобы не сидел там и не отпугивал клиентов, а он в ответ предложил помочь с погрузкой.

– Он согласился помочь?

Она кивнула.

Я опустила вазы. Надев рюкзак, помахала Ренате, стараясь не смотреть ей в глаза. Грант сидел на тротуаре, прислонившись к нагретой солнцем кирпичной стене. Когда я вышла из дверей, он вздрогнул и вскочил.

– Что ты здесь делаешь? – Я сама удивилась тому, как обвиняюще прозвучал мой вопрос.

– Хотел отвезти тебя на ферму. Кое-что в твоем списке меня не устраивает, но ты лучше поймешь, если цветы будут перед глазами. Сама знаешь, какой из меня спорщик.

Я оглядела улицу. Мне хотелось пойти с Грантом, но рядом с ним я нервничала. Когда он был рядом, мне казалось, что мы делаем что-то неположенное. Может, то были отголоски моей жизни с Элизабет, а может, наши отношения просто слишком напоминали дружбу или романтическую привязанность – две вещи, которых я всегда старалась избегать. Я села на тротуар и задумалась.

– Ладно, – ответила я с видом королевской особы, принявшей решение государственной важности. Он протянул мне ключи от машины и кивнул на противоположную сторону улицы. – Можешь подождать в фургоне, пока я гружу цветы. Я купил нам поесть.

При упоминании о еде мне сразу удалось преодолеть нерешительность. Я схватила ключи. В фургоне на пассажирском сиденье лежал белый бумажный пакет. Я взяла его и села в машину. Внутри все было усеяно останками цветов; обрезки стеблей покрывали пол, а завядших лепестков было столько, что не видно было обивки сидений. Утонув в мягком кресле, я открыла пакет. Там был сэндвич из целого французского батона: индейка, бекон, помидор и авокадо с майонезом. Я начала есть.

На противоположной стороне улицы Грант носил вазы по две за раз. Он остановился лишь однажды и глянул на меня, сидевшую в припаркованной машине. Улыбнулся и прошептал одними губами: «Вкусно?»

Я спрятала лицо за бутербродом.

2

Водитель отпрянул, когда я зашла в школьный автобус. Выражение на его лице было мне знакомо: жалость и неприязнь, но отчетливее всего – страх. Сев на пустое место, я швырнула рюкзак на соседнее сиденье. Единственная причина, по которой меня можно пожалеть, подумала я с яростью, – то, что всю дорогу до школы мне приходится смотреть на его уродскую лысую башку. Перла села по другую сторону прохода и сразу отдала мне свой бутерброд с ветчиной, я даже не успела его отнять. Мы учились вместе два месяца, и порядок она быстро усвоила. Отрывая большие куски, я запихивала их рот и думала о том, как Элизабет тем утром спешила выйти из дома, оставив меня одну. Мне пришлось самой положить обед в рюкзак и найти туфли. Я не хотела в школу и молила, чтобы она разрешила мне остаться дома в первый день сбора урожая. Но она проигнорировала мои мольбы, даже когда я разбушевалась. «Если бы ты меня любила, то хотела бы, чтобы я осталась дома!» – крикнула я, швырнув ей в голову учебник по математике, когда она выбегала из двери. Но я не успела. Элизабет сбежала со ступенек крыльца, даже не обернувшись, когда учебник ударился о дверь. Я поняла, что она не думает обо мне. И все утро не думала. Сбор урожая слишком занимал ее, и она хотела, чтобы я не мешала, не мельтешила перед глазами. Впервые я понимала Элизабет и в гневе крикнула ей вслед, что она ничем не отличается от остальных моих приемных матерей. Надувшись, я шла к остановке, не обращая внимания на взгляды рабочих, приезжавших на виноградники в грузовиках.

Водитель автобуса зыркал на меня в зеркало заднего вида, наблюдая, как я терзаю бутерброд, хотя должен был смотреть на дорогу. Я открыла рот и показала ему пережеванную пищу. Он скривился от отвращения.

– Так не смотри! – закричала я и вскочила на ноги. – Чего пялишься, если тебе так не нравится?

Я схватила рюкзак, смутно представляя, как сейчас выпрыгну из едущего автобуса и остаток пути до школы пройду пешком. Но вместо этого замахнулась и треснула водителя рюкзаком по лоснящейся лысине. Раздался приятный звон – это мой металлический термос ударился о его череп. Автобус занесло, водитель выругался, а дети завизжали так, что я чуть не оглохла. Сквозь шум я слышала голосок Перлы, умолявший меня прекратить; потом она заплакала. Когда автобус со скрипом притормозил на обочине и водитель выключил двигатель, ее всхлипы были единственным звуком, нарушавшим тишину.

– Пошла отсюда, – процедил водитель.

На его голове набухла большая шишка; он накрыл ее одной рукой, а другой потянулся за рацией. Я надела рюкзак и вышла. Дорожная пыль поднималась вокруг меня клубами. Я стояла и смотрела в открытые двери.

– Фамилия матери, – потребовал водитель, тыча в меня пальцем.

– Нет у меня матери, – ответила я.

– Тогда опекуна.

– Штат Калифорния.

– С кем живешь, чучело? – От его шипения аж рация затрещала, и он ее выключил. Теперь тишина в автобусе была полной. Даже Перла перестала реветь и сидела неподвижно.

– Элизабет Андерсон, – ответила я. – Телефона и адреса не знаю.

Все детство я нарочно не запоминала телефоны, чтобы не надо было отвечать вот на такие вопросы.

Водитель в ярости швырнул рацию на пол. Он смотрел на меня убийственным взглядом, но я нагло его выдержала. Я надеялась, что он уедет и бросит меня на обочине одну. Лучше уж остаться здесь, чем ехать в школу; к тому же меня грела мысль, что этот инцидент будет стоить лысому уроду его работы. Он стучал пальцами по гудку, а мое предвкушение тянулось бесконечно, как безлюдная дорога.

А потом Перла встала и подошла к нему.

– Можете позвонить моему папе, – пролепетала она. – Он за ней приедет.

Я злобно прищурилась. Перла отвела взгляд.

В итоге за мной приехал Карлос. Усадил в фургон, выслушал версию водителя и молча отвез меня на виноградник. По пути я смотрела в окно, запоминая каждую мелочь, словно видела все в последний раз. После такого Элизабет ни за что не разрешит мне остаться. Под ложечкой засосало.

Но когда Карлос рассказал ей, что я наделала, все время держа на моей шее грубую ладонь, тем самым заставляя смотреть ей в глаза, Элизабет рассмеялась. Ее смех был столь неожиданным и коротким, что, едва она замолкла, мне показалось, будто то была слуховая галлюцинация.

– Спасибо, Карлос, – сказала Элизабет, и лицо ее посерьезнело. Она пожала ему руку. Рукопожатие было кратким и выражало одновременно благодарность и желание поскорее от него отделаться.

Карлос тут же повернулся к выходу.

– Рабочим ничего не нужно? – спросила Элизабет. Он покачал головой. – Тогда я приду через час, может, чуть позже. Пригляди там, пока меня не будет.

– Сделаю, – ответил он и скрылся за сараем.

Элизабет сразу направилась к машине. А когда обернулась и увидела, что я не пошла за ней, вернулась к тому месту, где я стояла.

– Со мной, – приказала она. – Быстро.

Она сделала шаг мне навстречу, и я вспомнила, как всего два месяца назад она втащила меня в дом. С тех пор я выросла и набрала потерянный вес, но все же не сомневалась, что она сумеет, если захочет, зашвырнуть меня в машину. Послушно забравшись в кабину, я представляла, что сейчас будет: вот она везет меня в социальную службу. Белый зал ожидания. Элизабет уходит раньше, чем дежурный соцработник зарегистрирует меня в системе. Все это я уже проходила. Сжав кулаки, я смотрела в окно.

Но когда мы выехали на дорогу, Элизабет меня удивила.

– Мы едем к моей сестре, – сказала она. – Тебе не кажется, что вражда чересчур затянулась?

Я вся сжалась. Элизабет взглянула на меня, точно ожидала ответа, и я напряженно кивнула, только теперь осознавая значение ее слов.

Она не собиралась сдавать меня обратно.

Глаза наполнились слезами. Злоба, которую я испытывала к ней в то утро, испарилась, на смену ей пришло потрясение. Когда Элизабет сказала, что ничто не заставит ее от меня отказаться, я не поверила ей ни на секунду. А теперь смотрите – вот я, всего через несколько минут после того, как меня отправили домой из школы, и наверняка теперь отстранят от занятий, если вовсе не исключат, – а Элизабет толкует о своей сестре! Растерянность и что-то незнакомое – облегчение, а может, даже радость – кружились во мне вихрями. Я закусила губу, сдерживая улыбку изо всех сил.

– Кэтрин с ума сойдет, когда узнает, что ты треснула водителя по башке, когда он вел автобус, – проговорила она. – И знаешь почему? Ведь я в свое время сделала то же самое! Только, кажется, было это во втором классе. Уже не помню. Так вот, он ехал, ехал, а потом давай зыркать на меня в зеркало заднего вида. Ну, я не удержалась, вскочила и заорала: «На дорогу смотри, жирный козел!» А он, правда, был жирный, без шуток.

Я начала хохотать, и как начала, так уж не могла остановиться. Я сложилась пополам, прижав лоб к приборной доске, и хохот вырывался из груди сдавленными хрипами, похожими на рыдания. Я закрыла лицо руками.

– Наш не жирный, – сказала я, когда успокоилась и смогла говорить. – Зато урод.

Тут я снова начала смеяться, но молчание Элизабет заставило меня прекратить.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто я тебя хвалю, – заметила она. – Ты поступила неправильно, не сомневайся. Но я чувствую себя виноватой, что проигнорировала твой гнев и послала тебя в школу в таком состоянии. Надо было объяснить тебе лучше, поделиться с тобой.

Элизабет все понимала.

Я подняла лоб от приборной доски и положила голову ей на колени, вдруг впервые в жизни почувствовав себя не так одиноко. Руль был всего в паре дюймов от моего носа. Затылок давил ей в живот. Возможно, Элизабет удивило мое внезапное проявление нежности, но если это и было так, она не подала виду. Только отпустила руль, положила руку мне на висок и начала гладить мое лицо и нос.

– Надеюсь, она дома, – сказала Элизабет, и я поняла, что она снова думает о Кэтрин. Она включила поворотник и стала ждать, пока несколько автомобилей проедут мимо, а потом свернула на шоссе.

Все недели перед урожаем Элизабет думала о сестре. Я знала об этом, потому что она ей звонила – десятки раз, и каждый раз говорила с автоответчиком. Ее первые монологи были похожи на те, что я подслушала под окном: разрозненные воспоминания, убежденное желание оставить все в прошлом. Но в последнее время она разговорилась, разболталась, и иногда говорила так долго, что время на автоответчике кончалось и приходилось перезванивать. Она все описывала и описывала нашу каждодневную жизнь буквально до минуты, бесконечно рассказывала, как пробует виноград и чистит баки для сбора. Часто она рассказывала, что готовит, в процессе готовки, обмотавшись проводом и бегая от плиты к полке со специями и обратно.

Чем больше времени Элизабет говорила с Кэтрин, а точнее, с ее автоответчиком, тем отчетливее я понимала, как мало она говорит с другими. Она выходила из дома только на рынок, в бакалейную лавку, хозяйственный магазин и изредка на почту, но лишь чтобы получить растения, заказанные по каталогу для садоводов. Письма никогда не отправляла и не получала. Я видела, что со всеми немногочисленными местными жителями она знакома: она просила мясника передать привет жене, а когда проходила мимо прилавков на фермерском рынке, всех продавцов называла по имени. Однако она не разговаривала с этими людьми. Мало того, за все время, что я с ней жила, я ни разу не слышала, чтобы она вообще с кем-то разговаривала. Ее общение с Карлосом имело сугубо практический характер и касалось только выращивания и сбора винограда – от этой темы они никогда не отклонялись.

И вот, пока мы ехали к Кэтрин, я лежала у Элизабет на коленях и сравнивала свое тихое нынешнее существование со всем, что мне раньше представлялось обычной жизнью: большими семьями, шумными домами, службой соцобеспечения, суетливыми городами, истерикой и агрессией. Возвращаться ко всему этому не хотелось. Я поняла, что Элизабет мне нравится. Нравятся ее цветы, виноград, сосредоточенное внимание. Наконец я нашла место, где мне действительно хотелось остаться.

Свернув на обочину, Элизабет припарковалась и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы.

– Что она тебе сделала? – спросила я. Их отношения вдруг стали интересны мне, как никогда раньше.

Элизабет мой вопрос не удивил, но ответила она не сразу. Погладила меня по лбу, щекам и плечу. А когда наконец заговорила, то шепотом:

– Она посадила желтые розы… – С этими словами она нажала на тормоз и потянулась к двери. – Пойдем, – сказала она, – пора познакомиться с Кэтрин.

3

Грант ехал по городу, на резких поворотах и оживленных перекрестках замедляя свой большой фургон.

– Грант, – сказала я.

– Что?

Я заглянула в мятый бумажный пакет – не осталось ли крошек? – но ничего не нашла.

– Я не хочу встречаться с Элизабет.

– И что?

Его ответ был как белый тополь – в нем не было определенности.

– Что «что»?

– Не хочешь, так не встречайся.

– Она не приходит на ферму?

– С того дня, что вы вместе приезжали, больше не приходила, а это было когда? Почти десять лет назад? – Грант посмотрел в окно на воду, и лица его я не видела, но говорил он тихо. – Она и на похороны матери не пришла. Ты решила, что она придет сегодня, потому что ты там будешь?

– А она знает, что я к тебе еду? – похолодела я.

– Да откуда ж ей знать? – Он опустил окно, и между нами стеной вырос ветер.

Грант не общался с Элизабет. Он сказал мне об этом за пончиками, но я не поверила. Наверняка Грант знал правду, а если так, что мешало ему рассказать Элизабет? Остаток пути я пыталась найти какое-то объяснение, но, когда Грант остановился у запертых металлических ворот, так ничего и не придумала. Он заехал в открытые ворота.

При виде цветов я забыла о своих раздумьях. Выскочила из машины и упала на колени у дороги. Где-то должен был быть забор, но его не было видно, и цветочное поле тянулось до самого горизонта. На табличке было написано неизвестное мне латинское название, семейство и вид ближайшего цветка. Словно увидев воду после многодневного скитания по пустыне, я взяла маленькие желтые цветы в ладони и поднесла к лицу. Щеки запачкались в пыльце, лепестки дождем посыпались на грудь, живот и ноги. Грант рассмеялся.

– Оставлю тебя одну, – сказал он и сел в фургон. – Когда будешь готова, приходи за дом. – Поднимая пыльные клубы, его фургон подскакивал на вмятинах.

Я легла на землю между клумбами и исчезла из виду.

Гранта я нашла позади дома: он сидел за старым столом для пикников. На столе стояли два стакана с молоком, лежали коробка шоколадных конфет и список, что я вручила ему утром. Я села напротив и показала на листок:

– Что тебе не нравится?

Я заглянула в коробку и стала выбирать конфету. Почти все были из темного шоколада с орехами и карамелью. То же, что выбрала бы я.

Грант провел пальцем по списку, на одной строчке задержался и показал слово, но я не могла прочесть его вверх ногами.

– Лесной орех, – сказал он. – Примирение. Почему не мир?

– Потому что традиционно семейство березовые веками было разделено на два: березовые и лещиновые. Лишь недавно они стали подгруппами одного семейства, – объяснила я. – Что это, если не примирение?

Грант опустил взгляд, и по его выражению я поняла, что он и без меня знает историю этих семейств.

– Тебя не переспоришь.

– Не пытайся, – ответила я. – А ты меня за этим пригласил?

Он перевел взгляд на дом и на поля.

– Нет, – признался он, – не за этим. – Набрав целую пригоршню конфет, он встал. – Доедай. Я сейчас приду, и пойдем прогуляемся.

Я выпила молоко. Когда Грант вернулся, на его шее висел фотоаппарат – тяжелый, черный, на вышитом ремешке. Как и язык цветов, он явно был из Викторианской эпохи.

Он снял его и протянул мне.

– Это для твоего справочника, – сказал он, и я тут же поняла, что он имеет в виду. Я сделаю свой справочник, с иллюстрациями из его цветов. – Подаришь мне экземплярчик, – сказал он, – и между нами больше не будет недоразумений.

Да вся эта ситуация сплошное недоразумение, подумала я, забирая у него фотоаппарат. Я не катаюсь на машине с молодыми людьми и не сижу с ними за столиками для пикника, угощаясь шоколадными конфетами. Не пью молоко, обсуждая семейства растений, цветы или что угодно.

Грант шел впереди, а я за ним. Он вывел меня на проселочную дорогу, ведущую к западу; перед нами за холмы садилось солнце. Небо было то оранжевым, то голубым; надвигались грозовые тучи. Я поежилась и отстала. Грант указал влево, где тянулся длинный ряд деревянных сараев, запертых на висячие замки. Раньше здесь было производство сухоцветов, объяснил он, но, когда мать заболела, он перестал этим заниматься. Мертвые цветы его не интересовали. По правую руку тянулись акры теплиц с подсветкой; сквозь щели в открытых дверях были протянуты длинные шланги. Грант подошел к одной из них и открыл дверь. Я проскользнула внутрь.

– Орхидеи, – сказал он и обвел рукой полки, на которых стояли горшки с подпорками. – К продаже еще не готовы. – Ни одна не цвела.

Мы вышли из теплицы и продолжили свой путь по тропинке, вьющейся вверх по холму через перевал и спускающейся вниз с обратной стороны, через огромные площади, уставленные теплицами, к открытым полям цветов. Наконец мы очутились у деревенского дома.

По пологому холму мы спустились в розарий. Он был маленьким, ухоженным и скорее напоминал розовый садик перед каким-нибудь особнячком, чем на ферме. Грант случайно коснулся меня рукой, и я отошла на шаг.

– Дарила кому-нибудь красную розу? – спросил он. Я взглянула на него так, будто он пытался отравить меня наперстянкой. – А розу столистную? Мирт? Гвоздику? – допытывался он.

– Признание в любви. Любовь. Чистая любовь, – уточнила я, чтобы убедиться, что нет расхождения в смыслах.

Грант кивнул:

– Ответ: нет, нет и нет.

Я сорвала бледный бутон цвета стыдливого румянца и один за другим принялась отрывать лепестки.

– Я скорее чертополохо-пионово-базиликовая девушка, – сказала я.

– Мизантропия, гнев, ненависть? – ответил Грант. – Хм…

Я отвернулась:

– Сам спросил.

– Парадокс получается, тебе не кажется? – Грант смотрел на розы, окружавшие нас со всех сторон. Все цвели, и ни одна не была желтой. – Ты так интересуешься языком романтического общения, созданным для влюбленных, чтобы высказывать свои чувства, однако используешь его для того, чтобы выражать враждебность.

– Почему все розы цветут одновременно? – спросила я, проигнорировав его наблюдение. Для роз сезон был поздний.

– Мать научила подрезать их во вторую неделю октября, чтобы на День благодарения всегда были розы.

– До сих пор готовишь ужин в День благодарения? – спросила я и посмотрела на дом. Окно в башенке так и было разбито, хотя прошло столько лет. Кто-то заколотил его фанерой.

– Нет, – признался он. – Мать готовила, когда я был маленьким, еще до того, как все дни стала проводить в кровати. Я всегда подрезал розы так, как она меня учила, надеясь, что вид из окна выманит ее на кухню. Сработало только раз – на День благодарения в год ее смерти. Теперь продолжаю по привычке.

Я попыталась вспомнить, был ли уже в этом году День благодарения или только будет, на следующей неделе. Праздники меня мало интересовали, хотя в цветочном бизнесе без знания праздников не обойтись. Наверное, все-таки только будет. Когда я подняла голову, Грант смотрел на меня, словно ждал ответа.

– Что? – спросила я.

– Что с твоей матерью?

– У меня ее нет, я же тебе говорила. – Он стал спрашивать о чем-то еще, но я его оборвала: – Нет, серьезно. Не трать зря время. Я, как и ты, ничего о ней не знаю.

Я отошла, опустилась на колени и посмотрела в видоискатель. Щелкнула первое попавшееся, не наводя резкость, – сучковатое старое дерево, верхушки корней, уходящих глубоко в землю.

– Камера ручная. Знаешь, как снимать?

Я покачала головой. Грант объяснил мне, зачем нужны все эти кнопки и колесики, разъяснил значение фотографических терминов, о которых я никогда не слышала. Меня же занимало лишь то, на каком расстоянии от камеры на моей шее он держит руку. Стоило ему приблизиться к моей груди, как я отступала на шаг.

– Попробуй, – сказал он, закончив объяснять. Я снова подняла камеру и повернула колесико влево. Раскрытый розовый бутон превратился из нерезкого в неузнаваемый.

– В другую сторону, – сказал Грант.

Я снова повернула колесико влево, вздрогнув от того, как близко у моего уха раздался его голос. Его рука накрыла мою, и мы вместе стали вращать колесо влево. Его пальцы были мягкими и не обжигали при касании, как обычно со мной случалось.

– Да, – сказал он, – правильно.

Другую мою руку он положил на верхнюю часть фотоаппарата и нажал круглую металлическую кнопку моим указательным пальцем. Сердце остановилось и заколотилось снова. Открылся и закрылся объектив.

Грант убрал руки, но камеру я не опустила. Не доверяла своему лицу. Не знала, что он увидит в моих глазах – блаженство или ненависть? Страх или удовольствие будут написаны на моих раскрасневшихся щеках? Я не понимала, что чувствую. Дыхание перехватило.

– Отмотай пленку и сделай еще кадр, – велел Грант. Я не шевельнулась. – Хочешь покажу?

Я сделала шаг назад:

– Нет. Достаточно.

– Хватит для первого раза? – спросил Грант.

– Да, – ответила я, сняла камеру и отдала ему. – Для первого раза чересчур.

Мы пошли к дому. Грант не пригласил меня зайти, а сразу подошел к машине, открыл дверь со стороны пассажира и протянул мне руку. Я замерла, а потом взяла ее. Он помог мне забраться в фургон.

Обратно в город мы ехали в тишине. Пошел дождь. Сначала он накрапывал, а потом неожиданно хлынул с ослепляющей яростью. Другие водители съезжали на обочину, чтобы переждать ураган, но он лишь усиливался. Это был первый дождь в году, и земля раскрылась перед долгожданной влагой, высвободив металлический запах. Грант ехал медленно, ведомый скорее памятью о поворотах, чем зрением. Мост Золотые Ворота был пуст. Вода накатывала с залива волнами и низвергалась с неба с одинаковой силой. Я представила, как она заливается в машину и уровень ее все растет, покрывая наши стопы, колени, живот и подступая к горлу.

Когда мы подъехали ко входу в «Бутон», ливень продолжался. Я не видела, помахал мне Грант на прощание или нет, – окна были скрыты за пеленой дождя.

Я вошла домой, Наталья и ребята из ее группы устанавливали инструменты. Они кивнули мне. Я незаметно поднялась по лестнице и, достав ключи из рюкзака, открыла игрушечную дверь, заползла внутрь и свернулась на полу калачиком. Одежда промокла, и влага пропитала мех; весь мир стал влажным, голубым, прохладным. Я поежилась с раскрытыми глазами. В ту ночь я не спала.

4

– Готова? – спросила Элизабет.

Я удивилась тому, как мало мы ехали. Элизабет припарковалась перед запертыми металлическими воротами, на дорожке. По правую руку была стоянка, где по выходным работал фермерский рынок, а за ней – виноградники. Где-то там, за пределами большой асфальтовой площадки, границы двух поместий наверняка соединялись.

Элизабет вышла из грузовика и достала из кармана плоский ключ. Вставила его в замок, и ворота распахнулись. Я ждала, что она вернется в машину, но она поманила меня рукой.

– Пойдем пешком, – сказала она, когда я вышла. – Давно я не ходила по этой земле.

Она медленно зашагала по дорожке к дому, останавливаясь, чтобы оборвать головки увядших цветов или потрогать, влажная ли земля, запустив в нее палец на дюйм. Здесь, в окружении цветов, я неожиданно осознала, насколько серьезна была ссора между сестрами. Мне трудно было представить, что могло разозлить Элизабет до такой степени, что она многие годы отказывалась видеть не только сестру, но и эти бесконечные цветочные просторы. Должно быть, это было страшное предательство.

Подходя к дому, Элизабет ускорила шаг. Дом был меньше нашего и желтый, но той же формы – с остроконечной крышей. Когда мы подошли к крыльцу, я обратила внимание, что дерево было мягким, точно не до конца просохло от весенних дождей. Желтая краска у входной двери отслаивалась большими кусками, а низко прибитый желоб нависал над верхней ступенью. Элизабет пригнулась, чтобы не задеть его лбом.

Она взошла на крыльцо и встала у двери, выкрашенной в голубой цвет, с узким прямоугольным окошком посередине. Элизабет заглянула в него. Встав на цыпочки, я прислонила лицо к стеклу под подбородком Элизабет. Мы смотрели внутрь. Стекло было грязным и кривым, и создавалось впечатление, будто смотришь из-под воды. Края мебели расплывались, фотографии в рамах точно парили над каминной доской. Тонкий ковер с цветочным рисунком растворялся под паром нашего дыхания. Я внимала пустоте, царившей в этой комнате; в ней не было людей, тарелок, газет – никаких признаков человеческой деятельности. Однако Элизабет все равно постучала: сперва тихо, затем громче. Она ждала, и когда никто не вышел, начала стучать беспрерывно, вкладывая в этот звук все свое нетерпение. Но никто не открыл.

Тогда Элизабет повернулась и спустилась по лестнице. Я шла за ней на цыпочках, представляя, как ступени пружинят под ногами. Пройдя десять шагов, Элизабет повернулась и посмотрела на дом. Показала пальцем на башенку. Окно было закрыто, но не занавешено.

– Видишь то окно? – спросила она. – Это чердак, в детстве мы там играли. Когда меня отправили в интернат – мне было десять, а Кэтрин, наверное, семнадцать, – она сделала там студию. Она была очень талантлива. Могла бы поступить в любой художественный институт, где угодно, в любом штате. Но ей не хотелось оставлять мать одну. – Элизабет замолкла, и мы обе посмотрели на окно. Стекло было в пыли и грязных потеках. Что происходит внутри, мы не видели.

– Она там, – сказала Элизабет. – Я точно знаю. Как думаешь, может, она не слышала, как мы стучимся?

Если Кэтрин была в доме, она не могла не слышать, как мы стучались. Дом был невысоким, всего два этажа. Но в глазах Элизабет теплилась надежда, и я не могла сказать ей правду.

– Не знаю, – ответила я, – может быть.

– Кэтрин! – выкрикнула Элизабет. Окно не открылось, и я не видела движения внутри. – Может, она спит?

– Давай просто уйдем, – сказала я и потянула Элизабет за рукав.

– Не уйдем, пока она не поймет, что мы здесь были. Если она увидит нас и не спустится, ее чувства будут мне ясны.

Элизабет повернулась и стала носком ботинка рыть землю у ближайшей клумбы. Наклонилась и взяла камень – круглый, шероховатый, размером с грецкий орех – и легко бросила, целясь в окно. Камень отскочил от черепичной крыши и упал на землю всего в нескольких шагах от нас. Она снова подняла его и снова бросила, и опять промахнулась.

Мне надоело, я выхватила у нее камень и бросила в окно. Он попал в цель и пробил стекло как пуля; в центре окна образовался ровный круг. Повернувшись к Элизабет, я увидела, что она закрыла уши руками, сжала губы и зажмурилась.

– Ох, Виктория, – проговорила она. – Ты слишком сильно кинула. Слишком, слишком сильно!

Она открыла глаза и посмотрела на окно. Я проследила за ее взглядом. В окне показалась тонкая бледная рука; пальцы сомкнулись на шнурах. За разбитым окном опустились жалюзи. Элизабет вздохнула; ее глаза были по-прежнему обращены туда, где только что мелькнула рука.

– Пойдем, – сказала я, взяла ее за локоть и потащила к дороге. Ее ноги переступали медленно, точно по песку, и я тихонько увлекала ее вперед. Помогла ей сесть в машину, повернулась и закрыла металлические ворота.

5

Всю неделю я не спала, и на работе от меня не было никакого толку. Меховой пол никак не высыхал, и каждый раз, когда я ложилась, влага проникала под рубашку, как руки Гранта – постоянное напоминание о его прикосновении. Когда заснуть все же удавалось, мне снилось, что объектив фотоаппарата направлен на мою голую кожу и снимает мои запястья, шею, соски. Я ходила по пустым улицам и слышала щелчки затвора; оглядывалась, ожидая, что Грант стоит позади. Но его не было.

Моя внезапная неспособность связывать слова во фразы и обращаться с кассой не ускользнула от Ренаты. Стояла неделя перед Днем благодарения, и лавка гудела, но Рената отправила меня в подсобку с охапками оранжевых и желтых цветов и яркими сухими осенними листьями. Она вручила мне книгу с фотографиями праздничных композиций, но я ее даже не открыла. Мое состояние нельзя было назвать бодрствованием, однако составлять букеты я могла бы и во сне. Рената приносила заказы, наскоро записанные на листке бумаги, и возвращалась, когда они были готовы.

В пятницу, когда праздничный переполох остался позади, Рената отправила меня в подсобку подметать пол и чистить стол шкуркой, поскольку тот уже начал коробиться и трескаться – много лет во время работы его заливали водой. Когда через час она пришла проверить, как идут дела, я спала на животе, упав на стол и прижавшись щекой к грубой поверхности дерева.

Она встряхнула меня. Я так и уснула со шкуркой в руках, и подушечки пальцев стали шероховатыми в тех местах, где к ней прижимались.

– Если бы покупатели не хотели видеть именно тебя, я бы тебя уволила, – сказала Рената, но в голосе ее звучала смешинка, не гнев. Наверное, думает, что я влюбилась. Правда, однако, намного сложнее. – Вставай, – добавила она. – К тебе та же дама, что и в прошлый раз.

Я вздохнула. Красные розы кончились.

Женщина стояла, облокотившись на прилавок. На ней был яблочно-зеленый плащ, а рядом с ней, в таком же плаще с поясом, только красном, стояла другая. Она была моложе и красивее. Их черные сапоги промокли. Я выглянула на улицу. Дождь вернулся, стоило моей одежде и комнате просохнуть с прошлой недели. Я поежилась.

– Вот она, знаменитая Виктория, – сказала моя знакомая, показывая на меня. – Виктория, это моя сестра Аннемари. Меня зовут Бетани. – Она протянула руку, и я пожала ее, чувствуя, как кости трещат от ее мощной хватки.

– Как вы? – спросила я.

– Лучше не бывает, – ответила Бетани. Сестрица покачала головой и отвернулась. – День благодарения я провела с Рэем. Мы никогда не готовили праздничный ужин, вот и остались с непрожаренной индейкой и томатным супом из банки. Но как было здорово, – мечтательно вздохнула она. По ее лицу было ясно, что она имеет в виду не только суп. Сестрица застонала.

– А кто такой Рэй? – спросила я. В дверях возникла Рената с метлой, и, увидев ее вопрошающий взгляд, я отвела глаза.

– Знакомый с работы. Раньше мы только жаловались друг другу на неудобные стулья, а тут в прошлую среду он вдруг подошел ко мне и пригласил на свидание!

Завтра Бетани планировала провести время с Рэем и просила букет для украшения квартиры – что-нибудь соблазнительное, сказала она, зардевшись, но не вызывающее.

– Не орхидеи, – сказала она, словно орхидея, символ утонченной красоты, имела какое-то отношение к сексу.

– А для вашей сестры? – спросила я.

Аннемари замялась, но, когда ее сестра принялась описывать подробности ее личной жизни, протестовать не стала.

– Она замужем, – сказала Бетани таким тоном, точно самим этим словом все проблемы в жизни Аннемари легко объяснялись. – Но переживает, что муж потерял к ней интерес. А вы только посмотрите на нее – разве такое может быть? И тем не менее они… ну, вы понимаете. Не занимались этим уже давно.

Аннемари смотрела в окно, не говоря ни слова в защиту своего мужа или брака.

– Ясно, – проговорила я. – Тогда завтра?

– К двенадцати, – ответила Бетани. – А потом весь день буду убираться.

– Аннемари, – сказала я, – как вам двенадцать, подходит?

Аннемари ответила не сразу. Она понюхала розы и георгины – остатки желто-оранжевого изобилия. А когда подняла глаза, в них была пустота, которую я знала так хорошо. Она кивнула.

– Да, – ответила она. – Пожалуйста.

– Тогда до завтра, – сказала я, и они ушли.

Когда дверь закрылась, я повернулась к Ренате. Та все еще стояла в дверях с метлой.

– «Знаменитая Виктория», – передразнила она. – Она дарит людям то, что им нужно.

Я пожала плечами и прошла мимо нее. Сняв пальто с крючка, повернулась к выходу.

– Завтра приходить? – спросила я. У Ренаты не было четкого расписания. Я работала, когда она мне велела.

– В четыре утра, – ответила она. – Днем свадьба на двести человек.

Весь вечер я просидела в голубой комнате, обдумывая просьбу Аннемари. Я была знакома с противоположностью интимности, как никто другой: гортензия, безразличие, давно была моим любимым цветком. Она цвела в ухоженных садах Сан-Франциско шесть месяцев в году и очень помогала держать на расстоянии соседок по комнате и сотрудниц детского дома. Но интимность, близость, сексуальное наслаждение – то были вещи, которыми я никогда не интересовалась. И вот в поисках нужных цветов я часами сидела под голой электрической лампочкой, заливавшей желтым светом разбухшие от воды страницы моего справочника.

Там был липовый цвет, символ супружеской любви, но это значение казалось мне не совсем подходящим. Оно скорее относилось к прошлому, чем к будущему. Кроме того, сложно было найти липу, сорвать маленькую веточку и объяснить Аннемари, с какой стати она должна ставить на обеденный стол ветку, а не букет цветов. Нет, решила я: липовый цвет не подойдет.

Внизу группа Натальи приступила к репетициям, и я достала беруши. Книжные страницы на коленях завибрировали. Я нашла цветы, обозначавшие преданность, чувственность, удовольствие, но понимала, что ни одного из них по отдельности недостаточно, чтобы справиться с этой пустотой в глазах Аннемари. Отчаявшись, я дошла до последнего цветка в книге и обратилась к началу. Грант наверняка знает, подумала я, – но разве я могу его спросить? Это слишком интимно.

Пока я читала, мне пришло в голову, что я могла бы просто вручить Аннемари яркий, дерзкий букет, соврав про значение. Ведь не цветы сами по себе делали реальными абстрактные понятия. Куда вероятнее, что Эрл, а вслед за ним и Бетани принесли букеты домой, настроившись на перемены, и одной лишь верой в то, что это возможно, осуществили преображение.

Уж лучше завернуть герберы в коричневую бумагу и объявить их символом сексуальности, чем советоваться с Грантом.

Я закрыла книгу, закрыла глаза и попыталась уснуть.

Через два часа я встала и оделась, чтобы идти на рынок. Было холодно, и, надевая куртку, я поняла, что не смогу вручить Аннемари герберы. Язык цветов был единственным в моей жизни, чему я была предана, и если бы я соврала и на этот счет, в ней не осталось бы ничего прекрасного, ничего настоящего. Я поспешила на улицу и пробежала двенадцать кварталов по холоду, надеясь успеть раньше Ренаты.

Грант был на стоянке, разгружал машину. Я подождала, пока он даст мне ведра, и помогла их отнести. В его лавке был всего один табурет; я села на него, а Грант встал, облокотившись о фанерную перегородку.

– Что-то ты рано, – сказал он.

Я посмотрела на часы. Начало четвертого.

– И ты.

– Не спалось, – ответил он. Как и мне, но я ничего не сказала.

– Я тут с одной женщиной познакомилась, – заговорила я и подвинула табурет так, чтобы быть лицом к покупателям, хотя на рынке почти никого не было.

– Да? – сказал Грант. – Кто она?

– Клиентка, – ответила я. – Приходила вчера в магазин. На прошлой неделе я помогла ее сестре. Эта женщина сказала, что муж больше ее не хочет. Ну, понимаешь… – договорить я не сумела.

– Хм… – сказал Грант. Я спиной ощущала его взгляд, но не обернулась. – Задача не из легких. Не забыла, что язык цветов появился в Викторианскую эпоху? О сексе тогда не слишком много говорили.

Об этом я не подумала. Мы молча наблюдали, как рынок заполняется людьми. В любую минуту появится Рената, и следующие несколько часов я смогу думать лишь о чужих свадебных букетах.

– Желание, – наконец проговорил Грант. – Я бы выбрал желание. Точнее не скажешь.

Я не знала, какой цветок обозначает желание.

– А что за цветок?

– Жонкилия, – сказал Грант. – Разновидность нарцисса. Дикорастущий цветок из южных штатов. У меня есть несколько луковиц, но зацветут они только весной.

До весны еще несколько месяцев. Непохоже, что Аннемари будет ждать так долго.

– А другого способа нет?

– Можно ускорить рост луковиц в теплице. Обычно я этого не делаю; эти цветы так прочно ассоциируются с весной, что до конца февраля на них нет спроса. Но можем попробовать, если хочешь.

– И долго это будет?

– Недолго, – ответил он. – Зацветут к середине января.

– Я спрошу, – сказала я. – Спасибо. – Я поднялась и собралась уйти, но Грант коснулся моего плеча. Я обернулась.

– Как насчет сегодняшнего вечера? – спросил он.

Я вспомнила о цветах, его фотоаппарате и своем справочнике.

– К двум управлюсь.

– Я за тобой заеду.

– Я буду голодная, – сказала я уже на ходу.

Грант рассмеялся:

– Знаю.

Когда я сказала Аннемари, что ее букет будет готов в январе, та была не огорчена, а скорее рада. Январь – прекрасно, сказала она, январь ее более чем устраивает. В праздники вечно суматоха, и месяц пролетит – не заметишь. Она дала мне свой номер телефона, покрепче завязала пояс, запахнув плащ, и вышла из лавки вслед за Бетани, которая уже успела убежать вперед на полквартала. Я сделала ей букет из ранункулюсов.

Грант пришел рано, как и неделю назад. Рената пригласила его в лавку. Он сидел за столом, глядя, как мы работаем, и ел карри с цыпленком из дымящегося пластикового контейнера. Второй, закрытый, стоял рядом. Когда я закончила корзины для стола, Рената сказала, что отпускает меня.

– А бутоньерки? – спросила я, заглядывая в коробку, где штабелями были уложены букеты подружек невесты.

– Сама сделаю, – ответила она. – Времени еще много. А ты иди. – Она махнула рукой, чтобы я быстрее уходила.

– Можешь поесть здесь, – сказал Грант и дал мне пластиковую вилку и салфетку.

– Лучше в машине. А то начнет темнеть.

Рената с любопытством взглянула на нас, но не стала допытываться, чем мы собираемся заниматься. Таких деликатных людей, как она, я никогда не встречала и, направляясь к двери, почувствовала к ней что-то вроде нежности.

По пути к дому Гранта от карри и нашего дыхания стекла в машине запотели. Мы ехали в тишине, слушая лишь ровный гул стеклообогревателя. На улице шел дождь, но небо прояснялось. Когда Грант открыл ворота и проехал мимо дома, оно стало голубым. Он пошел за фотоаппаратом, и, к своему удивлению, я увидела, что вошел он не в дом, а в квадратное трехэтажное здание.

– Что это? – спросила я, когда Грант вернулся.

– Водонапорная башня, – ответил он. – Я ее обустроил для жилья. Хочешь зайти?

– Свет, – ответила я, глядя на солнце, которое уже снижалось над горизонтом.

– Да.

– Давай потом.

– Ладно. Поучить тебя еще? – спросил он, сделал шаг мне навстречу и надел ремешок фотоаппарата мне на шею. Его руки и ремешок скользнули по моему затылку.

Я покачала головой.

– Выдержка, диафрагма, резкость, – проговорила я, вращая колесики и повторяя слова, которым он научил меня неделей раньше. – Сама научусь.

– Ладно, – ответил он. – Я в дом пойду. – Повернувшись, он пошел к башне.

Я подождала, пока на третьем этаже зажжется свет, и лишь потом углубилась в сад.

Я решила начать с белой розы – для начала идеально. Присев на корточки под цветущим кустом, достала из рюкзака чистый блокнот. Буду учиться фотографии, отмечая свои успехи и неудачи. Если на следующей неделе проявлю пленку и пойму, что лишь одна фотография получилась хорошей, мне надо знать, что я сделала правильно, чтобы снимок удался. Я написала на листке цифры от одного до тридцати шести.

В меркнущем свете я фотографировала один и тот же полураскрывшийся белый бутон, а затем описательно, нефотографическими терминами фиксировала значения экспонометра и точное положение различных колесиков и рычажков. Записывала глубину резкости, угол положения солнца и теней. Измеряла расстояние от объектива до цветка длиной ладони. Когда свет и пленка кончились, я остановилась.

Грант сидел за кухонным столом. Дверь в башню была открыта; внутри стоял такой же холод, как снаружи. Солнце скрылось, и с ним ушло тепло. Я потерла ладони друг о друга.

– Чаю? – спросил Грант. В руках у него была чашка, от которой поднимался пар.

Я вошла и закрыла дверь:

– Да, пожалуйста.

Мы сели за старый стол для пикников, точно такой, как на улице. Он стоял у маленького окна, из которого вся ферма была видна как на ладони: поросшие цветочным ковром холмы, сараи, теплицы и брошенный дом. Грант встал и поправил крышку на рисоварке, которая плевалась жидкостью через маленькое отверстие. Он открыл шкаф, достал соевый соус и поставил его на шатающийся стол.

– Ужин почти готов, – сказал он. Я взглянула на плиту. Кроме риса, ничего не было. – Показать тебе, что у меня тут?

Я пожала плечами, но встала.

– Здесь кухня.

Шкафы были светло-зеленые, а столешницы – из серого пластика с серебристыми полосками. Доски для резки не было, и вся поверхность столов покрылась царапинами от ножа. Еще здесь была допотопная бело-хромовая газовая плита с откидной полкой, на которой стояли пустые вазы из зеленого стекла и лежала одна деревянная ложка. На ней был белый ценник с выцветшими цифрами, что навело меня на мысль, что ложкой или никогда не пользовались, или ни разу ее не мыли. В любом случае, пробовать готовку Гранта не хотелось.

В углу была черная металлическая винтовая лестница, уходившая в маленький квадратный люк в потолке. Грант полез наверх, а я за ним. На втором этаже была гостиная, такая тесная, что в ней умещались лишь двухместный оранжевый диван с бархатной обивкой и книжный шкаф от пола до потолка. Открытая дверь вела в ванную, выложенную плиткой, с ванной на кривых ножках. Телевизора и радио не было. Даже телефона я нигде не видела.

Грант вернулся на лестницу и провел меня на третий этаж, от стены до стены застеленный толстым поролоновым матрасом. Кое-где простыни сбились, и был виден крошащийся поролон. В двух углах была одежда: в одном аккуратно сложенная, в другом – сваленная кучей. На месте подушек лежали стопки книг.

– Моя спальня, – проговорил Грант.

– А где ты спишь? – спросила я.

– В центре. Обычно ближе к книгам. – Он прополз по матрасу и включил торшер. Держась за перила, я спустилась на первый этаж.

– Хорошо у тебя, – сказала я. – Тихо.

– Мне так нравится. Тут забываешь, где находишься. Понимаешь меня?

Я понимала. В водонапорной башне, при полном отсутствии автоматических и цифровых приборов, легко было забыть не только о месте, но и об эпохе, в которой мы жили.

– У меня дома внизу всю ночь репетирует панк-группа соседки, – заметила я.

– Ужас!

– Правда, ужас.

Он подошел к столу и разложил горячий клейкий рис по глубоким керамическим мискам. Протянул мне миску и ложку. От еды я сразу согрелась, и кроме того, рис оказался гораздо вкуснее, чем я ожидала.

– У тебя есть телефон? – спросила я, оглядываясь. Я думала, что в современном мире только у меня нет средства связи. Грант покачал головой. Я продолжала: – А другие родственники?

Он снова покачал головой.

– Отец ушел от нас, когда мне было семь. Вернулся в Лондон. Больше мы ничего о нем не слышали. Когда мать умерла, она оставила мне землю и цветы, больше ничего. – Он проглотил ложку риса.

– Скучаешь по ней? – спросила я.

Грант полил рис соевым соусом.

– Бывает. Скучаю по такой, какой она была, когда я был совсем маленьким. Тогда она готовила каждый вечер, а в школу давала бутерброды и украшала их цветами, которые тоже можно было есть. Но к концу жизни она стала путать меня с отцом. У нее начинался припадок, и она гнала меня из дому. Потом, когда понимала, что ошиблась, извинялась с помощью букетов.

– Ты поэтому здесь живешь? – спросила я.

Грант кивнул.

– А еще я всегда любил одиночество. Никто этого не может понять.

Я понимала.

Грант доел рис и положил себе добавки. Взял у меня пустую миску и положил мне тоже. Мы доедали молча.

Потом он встал, вымыл миску и поставил ее вверх дном в металлическую сушилку. Я сама вымыла свою и сделала то же самое.

– Готова? – спросил он.

– А пленка? – спросила я, взяла фотоаппарат с крючка, куда он его повесил, и протянула ему. – Я не знаю, как ее достать.

Он перемотал пленку и достал ее. Я сунула цилиндрик в карман:

– Спасибо.

Мы сели в фургон и тронулись. Только на полпути к городу я вспомнила о просьбе Аннемари и зажала рукой рот.

– Что? – спросил Грант.

– Жонкилия. Забыли.

– Я ее посадил, пока ты была в саду. В теплице, в картонной коробке, – пока листья не появятся, свет ей не нужен. В следующую субботу можешь посмотреть, как она там.

В следующую субботу. Словно свидание назначил. Я смотрела, как Грант ведет машину; его профиль был решительным, и он не улыбался. В следующую субботу я могу посмотреть на жонкилии. Простая фраза, но она меняла все так же кардинально, как и второе значение желтой розы, обнаруженное в справочнике.

Ревность, измена. Одиночество, дружба.

6

Когда я пришла ужинать, на улице уже стемнело. Но в доме было светло, и через освещенный дверной проем я увидела Элизабет, которая сидела за кухонным столом одна. Она сварила куриный суп, и его запах настиг меня еще на виноградниках, притянув домой как на аркане. Она сидела, согнувшись над тарелкой, словно рассматривала свое отражение в бульоне.

– Почему у тебя нет друзей? – спросила я.

Слова вылетели сами собой. Всю неделю я смотрела, как Элизабет с угнетенным, подавленным видом руководит сбором урожая, а сейчас, увидев ее за кухонным столом одну и такую одинокую, прямо и выпалила все что на уме.

Элизабет взглянула в мою сторону, тихо встала и вылила содержимое своей тарелки в кастрюлю с супом. Потом взяла спичку и зажгла голубое кольцо пламени под ней.

– А у тебя почему нет? – спросила она, поворачиваясь ко мне.

– Они мне не нужны. – Кроме Перлы, которая теперь, кажется, возненавидела меня с тем же пылом, что и я ее, я знала лишь детей из класса, которые обзывали меня детдомовкой, и эта кличка так прилипла, что даже учительница уже не помнила моего настоящего имени.

– Но почему? – допытывалась Элизабет.

– Не знаю, – раздраженно ответила я. Но я знала.

За нападение на водителя автобуса меня на пять дней отстранили от занятий, и впервые в жизни я не чувствовала себя ужасно. Я была дома, с Элизабет, и никто мне больше не был нужен. Каждый день она следила за сбором винограда, подсказывая работникам, какой поспел, а какому нужны еще день-два на солнце. Я ходила за ней как хвост. Она кидала виноградины мне в рот, а потом себе, и с ходу называла цифры, означающие степень зрелости: 74/6, 73/7, 75/6. А когда мы находили спелую гроздь, велела мне запомнить ее вкус. Точное соотношение было такое: сахар – 75, танины – 7. Это идеально спелый виноград для вина, вкус которого не сможет распознать ни автомат, ни непрофессионал. К концу недели я прожевала и выплюнула виноградины почти с каждой лозы, и цифры стали возникать чуть ли не до того, как ягоды попадали в рот, словно язык просто считывал их, как номер на почтовой марке.

Суп начал закипать, и Элизабет помешала его деревянной ложкой.

– Сними ботинки, – приказала она. – И умойся. Суп горячий.

На столе были две тарелки и две буханки хлеба размером с дыни. Я разорвала хлеб пополам и стала отламывать куски белого мякиша и окунать их в дымящийся бульон.

– У меня был друг, – проговорила Элизабет. – Моя сестра. У меня была сестра, работа и первая любовь, и во всем мире мне не нужно было больше ничего. А потом вдруг осталась лишь работа. Тому, что я потеряла, было невозможно найти замену. И вот я каждую минуту своей жизни посвящала тому, чтобы мое дело стало успешным, чтобы вырастить самый лучший виноград в регионе. Я поставила перед собой амбициозную цель, и на ее осуществление потребовалось столько времени, что ни минуты не осталось на то, чтобы размышлять о потерянном.

Но когда Элизабет взяла меня к себе, все изменилось. Я была постоянным напоминанием о семье, о любви. Я подумала – не жалеет ли она о своем решении?

– Виктория, – вдруг спросила она, – ты здесь счастлива?

Я кивнула, чувствуя, как заколотилось вдруг сердце. Мне и прежде задавали этот вопрос, но за ним всегда следовало что-то вроде: потому что если бы ты была счастлива, то понимала бы, как тебе повезло здесь оказаться, и не вела бы себя как неблагодарная маленькая тварь. Но когда Элизабет улыбнулась, ее лицо выражало лишь облегчение.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что я рада, что ты со мной. Между прочим, я даже не хочу, чтобы завтра ты возвращалась в школу. Дома с тобой так хорошо – ты немного раскрылась. Впервые за все время тебя что-то заинтересовало, и хоть я слегка и ревную тебя к винограду, приятно видеть, как ты тянешься к чему-то.

– Ненавижу эту школу. – Сглотнув комок, я рассказала ей, как они меня обзывают, сказала, что школа точно такая же, как все, куда я раньше ходила, где меня отделяют от всех, приклеивают ярлык, а потом только смотрят и ничему не учат.

Доев последний кусок хлеба, Элизабет отнесла свою тарелку в раковину.

– Тогда завтра же заберем тебя оттуда. Дома выучишь гораздо больше, чем в этой школе. Достаточно ты настрадалась, на одну жизнь хватит. – Она вернулась за стол, взяла мою тарелку и налила добавку до краев.

Я была так счастлива, что доела вторую тарелку, а потом и третью, и все равно не ощутила никакой тяжести, лишь легкость, которая закружила меня и заставила взлететь по лестнице и опуститься на кровать.

7

Мои фотографии были ужасны. Они оказались так плохи, что я отнесла это на счет экспресс-фотолаборатории, где их напечатали всего за час, и отдала пленку в профессиональную студию. На печать ушло три дня, и, когда я забрала снимки, лучше они не стали. А стали хуже. Мои ошибки были более заметны, нерезкость серо-белых пятен на мутном фоне стала более явной. Я бросила снимки в канаву и села на тротуар рядом с фотолабораторией, чувствуя себя неудачницей.

– Экспериментируете с абстракцией? – Я обернулась. Позади меня стояла молодая женщина и разглядывала разбросанные фотографии. На ней был фартук, и она курила сигарету. Пепел падал на снимки. Вот бы они загорелись, подумала я.

– Нет, – ответила я, – экспериментирую с безрукостью.

– Новая камера?

– Нет, это я новичок в фотографии.

– А чему хотите научиться? – спросила она.

Я подобрала один из снимков и протянула ей:

– Всему.

Наступив на сигарету, она рассмотрела снимок.

– Думаю, все дело в светочувствительности пленки, – сказала она и велела зайти в лабораторию. Подвела меня к полке с пленками и показала цифры в углу каждой упаковки, на которые я даже не обратила внимания. Еще я выставила слишком маленькую выдержку, сказала она, и светочувствительность пленки была недостаточной для мягкого предзакатного света. Я записала все, что она сказала, с обратной стороны фотографий и сунула их в задний карман брюк.

В следующую субботу мне не терпелось поскорее уйти с работы. Лавка была пуста, и свадьбы в тот день не было. Рената занималась документами и все утро не оторвала глаз от стола. Устав ждать, когда же она меня отпустит, я подошла к ней близко и стала постукивать ногой по бетонному полу.

– Ладно, иди, – сказала она, отмахнувшись от меня. Я повернулась и уже почти закрыла входную дверь, как услышала ее слова: – И завтра не приходи, и на следующей неделе, и на той, что потом, тоже.

Я замерла:

– Что?

– Ты в два раза больше отработала, чем я тебе заплатила.

Я за этим не следила. Все равно мне не светило найти другую работу. Ни высшего образования, ни опыта, ни даже диплома об окончании школы. Я думала, что Рената понимает это и потому платит столько, сколько ей захочется. Мне было все равно.

– И что?

– Возьми отпуск на пару недель. Заходи через субботу, и я заплачу так, будто ты работала – я тебе должна. В Рождество понадобится помощь, и в Новый год у меня две свадьбы. – Она протянула мне конверт с деньгами, тот, что должна была отдать завтра. Я положила его в рюкзак.

– Хорошо, – сказала я, – спасибо. Значит, через две недели.

Когда я пришла, Грант был на стоянке и загружал в машину ведро с цветами, которые никто не купил. Я подошла и показала ему размытые снимки, сложив их веером.

– Ну что, теперь хочешь учиться? – с усмешкой спросил он.

– Нет. – Я села в машину.

Грант покачал головой.

– Китайская или тайская еда? – спросил он.

Я читала заметки на обратной стороне неудачных фотографий и не ответила. Грант заехал в тайскую забегаловку. Я осталась в машине.

– Поострее, – попросила я, высунувшись в открытое окно, – и с креветками.

Я купила двенадцать цветных пленок разной степени чувствительности и решила начать со светочувствительности 100 при ярком дневном свете и постепенно увеличивать ее, дойдя до 800 сразу после заката. Грант сидел за столом для пикника с книгой, время от времени посматривая в мою сторону. Я же почти неподвижно сидела на корточках под двумя розовыми кустами. Все бутоны раскрылись; через неделю этих роз уже не будет. Как и на прошлой неделе, все кадры я пронумеровала и записала каждый угол, каждую настройку. Решила в этот раз во что бы то ни стало все сделать правильно.

Когда почти стемнело, я убрала камеру. Грант уже ушел. Сквозь плотный слой тумана видны были светящиеся окна водонапорной башни. Он готовил, а я умирала с голоду. Я положила в рюкзак двенадцать пленок и пошла на кухню.

– Проголодалась?

Под взглядом Гранта я застегнула молнию на рюкзаке и удовлетворенно вздохнула:

– Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ?

Грант улыбнулся. Я подошла к холодильнику и открыла дверцу. В нем были только йогурт и галлон[3] апельсинового сока. Я достала сок и стала пить прямо из коробки.

– Чувствуй себя как дома.

– Спасибо. – Я отхлебнула еще и села за стол. – Что готовишь?

Грант кивнул на шесть пустых банок из-под мясных равиоли. Я закатила глаза.

– Хочешь сама готовить? – спросил он.

– Я не готовлю. В детских домах повара, а потом я ела только в ресторанах.

– Ты всегда жила в детском доме?

– После Элизабет. А до того – с разными семьями, их было много. И кто-то готовил хорошо, а кто-то нет.

Он изучающе посмотрел на меня, словно хотел знать больше, но я не стала распространяться. Мы сели за стол с тарелками равиоли. На улице снова пошел дождь, настоящий ливень, грозивший превратить проселочные дороги в реки.

Когда мы доели, Грант вымыл свою тарелку и пошел наверх. Я села за кухонный стол и стала ждать, когда он вернется и отвезет меня домой, но его все не было. Тогда я стала пить сок и смотреть в окно. Вскоре снова проголодалась и начала рыскать по шкафам, пока не нашла закрытую коробку печенья и не съела ее всю. Гранта по-прежнему не было. Я поставила на плиту чайник и встала рядом, грея руки на открытом голубом огне. Чайник засвистел.

Наполнив две чашки, я достала чайные пакетики из коробки на столе и поднялась по лестнице. Грант сидел на оранжевом диване на втором этаже; на коленях лежала открытая книга. Я дала ему чашку и села на пол под книжным шкафом. Комната была такая крошечная, что при желании он мог бы коснуться моего колена пальцами вытянутой ноги, хотя я села от него как можно дальше. Я стала разглядывать шкаф. На нижней полке лежали большие тома: в основном справочники по садоводству и учебники по биологии и ботанике.

– Биология? – спросила я, взяв одну из книг и раскрыв ее на странице, где было нарисовано сердце.

– Изучал ее в бесплатном колледже. После смерти матери я собирался продать ферму и поступить в колледж, но недоучился и бросил. Не нравились мне помещения для лекций. Слишком много людей, слишком мало цветов.

Из сердца выходила толстая голубая вена. Я провела по ней пальцем и взглянула на Гранта:

– Что читаешь?

– Гертруду Стайн.

Я покачала головой. Никогда не слышала о такой.

– Поэтессу, – добавил он. – Ну, знаешь же наверняка: «Роза есть роза есть роза есть роза»[4]?

Я снова покачала головой.

– В последний год жизни мать с ума по ней сходила, – сказал он. – Всю жизнь читала викторианских поэтов, а когда открыла Гертруду Стайн, та стала для нее как глоток свежего воздуха.

– Что значит «Роза есть роза есть роза есть роза»? – спросила я, захлопнула учебник по биологии и увидела скелет на обложке. Потрогала пальцем пустую глазницу.

– Что вещи всего лишь то, чем они являются, – ответил он.

– И роза есть роза.

– Есть роза. – Он едва заметно улыбнулся.

Я подумала обо всех розах в саду, их разных оттенках и возрасте.

– Но не когда она желтая, – возразила я. – Или красная. Или розовая. Или закрытая. Или увядающая.

– Тоже так всегда думал, – ответил Грант. – Но пусть мисс Стайн все же попробует меня переубедить. – Он снова начал читать.

Я взяла другую книгу, которая стояла полкой выше. Тонкий поэтический сборник Элизабет Барретт Браунинг. Большинство ее стихов я узнала еще в отрочестве, когда открыла, что поэты эпохи романтизма часто использовали язык цветов в своем творчестве, и прочла все, что только смогла найти. Страницы этой книги были испещрены заметками на полях. Стихотворение, на котором книга открылась сама, состояло из одиннадцати строф, и все они начинались со слов «люби меня». Я удивилась. Я была уверена, что читала эти стихи, но не помнила такого частого упоминания слова «любовь», а помнила лишь цветы. Вернув книгу на полку, я взяла другую, потом еще одну. Грант молча переворачивал страницы. Я взглянула на часы: десять минут одиннадцатого.

Грант поднял голову, посмотрел на часы и в окно. Дождь по-прежнему шел.

– Хочешь домой?

Дороги размыло; ехать придется медленно. За два квартала пути от лавки до голубой комнаты я промокну до нитки, и группа Натальи сегодня репетирует. Рената завтра меня не ждет. Нет, поняла я, домой я не хочу.

– А что делать? – пожала плечами я. – Здесь с тобой я спать не буду.

– А я здесь и не останусь. Можешь лечь на моем месте. Или на диване. Или где хочешь.

Грант достал из кармана ключи и снял ключ от башни. Отдав его мне, спустился на первый этаж. Я пошла вслед за ним.

На кухне он достал из ящика фонарик и снял с крючка фланелевую куртку. Я открыла дверь, и он вышел на улицу, остановившись под навесом. За пределами крыльца дождь лил стеной.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– А запасной ключ? – спросила я.

Грант вздохнул и покачал головой, но по-прежнему улыбался. Он наклонился, поднял ржавую лейку, наполовину наполнившуюся дождевой водой. Вылив воду через клювик, словно хотел полить и без того мокрый гравий, он достал со дна ключ.

– Наверняка проржавел так, что толку от него никакого. Но раз уж так хочешь, бери. – Он протянул мне ключ, и мои пальцы коснулись его рук и влажного металла.

– Спасибо, – ответила я. – Спокойной ночи.

Он стоял неподвижно. Я закрыла дверь и повернула ключ в замке.

Вдохнув пустоту башни, я поднялась по лестнице. На третьем этаже сняла одеяло с кровати Гранта, спустилась на кухню и легла, свернувшись калачиком, под столом для пикника. Если дверь откроется, я услышу.

Но всю ночь я слышала только дождь.

Наутро Грант постучал в дверь в половине десятого. Я еще спала под столом. Прошло двенадцать часов, тело онемело, и поднималась я с трудом. Проползла через всю комнату, потащив за собой одеяло. Добравшись до двери, облокотилась о твердое дерево, потерла глаза, скулы, затылок. Встав, отворила дверь.

Грант стоял во вчерашней одежде и выглядел лишь слегка бодрее, чем я себя чувствовала. Пошатываясь, он зашел в кухню и сел за стол.

Ливень кончился. Я выглянула в окно и увидела безоблачное небо. Под ним блестели цветы. Идеальный день для фотографирования.

– На рынок съездим? – спросил он. – По воскресеньям я торгую здесь, а не в городе. Хочешь поехать?

Я вспомнила, что в декабре овощей и фруктов мало. Апельсины, яблоки, брокколи и капуста. Но даже если бы сейчас была середина лета, я бы не захотела на фермерский рынок. Не хотелось встречаться с Элизабет.

– Не очень. Но мне нужна пленка.

– Тогда поехали. Можешь подождать в машине, пока я продам то, что осталось со вчерашнего дня. Потом сходим в аптеку.

Грант переоделся наверху, а я почистила зубы пастой и пальцем. Обрызгав водой лицо и волосы, спустилась и стала ждать в машине. Когда через несколько минут Грант вышел, он был гладко выбрит, одет в чистую серую кофту с капюшоном и лишь немного грязные джинсы. Выглядел он по-прежнему усталым и, закрывая дверь водонапорной башни, надел капюшон.

Дорогу местами затопило, и Грант ехал медленно; фургон качался из стороны в сторону, как лодка на глубине. Я закрыла глаза.

Менее чем через пять минут Грант остановился, и, открыв глаза, я увидела, что мы стоим на битком забитой парковке. Я вжалась в сиденье, а Грант вышел из машины. Натянув капюшон на лоб, принялся разгружать ведра. Я дремала до его возвращения, прислонившись лбом к запертой двери.

– Готова? – спросил он.

Я кивнула. Грант отвез меня в ближайший магазин – местную аптеку, где продавались лекарства и рыболовные снасти. Я целеустремленно направилась к фотолаборатории, положила пленки в конверте на прилавок и протолкнула их через окошко.

– За час управитесь? – спросила я скучающую продавщицу в голубом фартуке.

– Меньше, – ответила та. – У меня заказов уже несколько дней не было.

Я нырнула в ближайший отдел. В магазине была распродажа футболок: три за пять долларов. Я взяла верхние три из высокой кучи и положила их в корзинку вместе с пленками, зубной щеткой, дезодорантом и гелем для волос. Грант стоял у барной стойки и ел шоколадку, глядя, как я расхаживаю по магазину. Я высунулась из-за полок и, когда увидела, что в магазине никого нет, присоединилась к нему у стойки.

– Позавтракаем? – спросила я. Грант кивнул. Я взяла шоколадку и выела из нее все орехи, пока не осталась одна липкая карамельная полоска.

– Самое вкусное, – сказал Грант, кивая на карамельную сердцевину. Я отдала остатки шоколадки ему, и он съел их быстро, словно я могла передумать и отобрать. – Видимо, я нравлюсь тебе больше, чем кажется, – с улыбкой проговорил он.

Дверь открылась, и вошла пожилая пара, держась за руки. Женщина вся скрючилась, а у мужчины одна нога была парализована, и казалось, будто спутница его тащит. Старик посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка была как у юноши и выглядела не к месту на его покрытом пятнами лице.

– Грант! – Он подмигнул Гранту и кивнул в мою сторону. – Молодец, сынок, молодец.

– Спасибо, сэр, – ответил Грант, потупившись. Старик, прихрамывая, прошел мимо, но через несколько шагов остановился и шлепнул жену ниже пояса. Потом обернулся и снова подмигнул Гранту.

Грант взглянул сначала на меня, потом на старика и покачал головой.

– Друг матери, – сказал он, когда старики отошли достаточно далеко. – Небось вспоминает себя шестьдесят лет назад, глядя на нас.

Я закатила глаза, взяла еще одну шоколадку, пошла к окошку фотолаборатории и стала ждать. Чтобы мы с Грантом держались за руки через шестьдесят лет? Это уже из серии «очевидное – невероятное». Продавщица отдала мне первую пленку – ее напечатали, порезали и положили в прозрачный конверт. Я разложила фотографии на ярко-желтом прилавке. Первые десять были смазаны. Не белые расплывшиеся пятна, как в первый раз, но все же смазаны. А вот начиная с одиннадцатого кадра, становились резче, однако гордиться все равно было нечем. Продавщица продолжала отдавать мне по одной пленке, а я по очереди раскладывала снимки на прилавке, тщательно соблюдая порядок.

Грант стоял и обмахивался пустыми обертками от пяти шоколадок. Я подошла к нему и показала снимок. Шестнадцатый на восьмой пленке – безупречный белый бутон, четкий, яркий, естественно обрамленный контрастным темным фоном. Грант наклонился, точно хотел понюхать фотографию, и кивнул:

– Молодец.

– Пойдем, – сказала я, заплатила за покупки и пять шоколадок и направилась к выходу.

– А как же остальные? – спросил Грант, оглядываясь на море снимков, брошенных мною на прилавке.

– Мне нужен только этот, – ответила я, сжимая в пальцах одну фотографию.

8

Прислонившись спиной к толстому стволу лозы, я слушала, как Элизабет выжимает швабру над ведром. Было время моей утренней прогулки, но гулять не хотелось. Элизабет открыла в доме все окна, чтобы впустить первый теплый весенний ветерок, и со своего места в винограднике, из ближайшего к дому ряда, я слышала каждое ее движение.

Уже полгода я сидела дома с Элизабет и постепенно привыкла к ее представлению о домашнем обучении. Парты у меня не было. Не купила Элизабет и грифельной доски, учебников и карточек. Вместо этого она повесила на холодильник расписание: тонкий листок рисовой бумаги с заворачивающимися к центру краями, исписанный ее изящным почерком и державшийся на дверце с помощью круглых серебряных магнитов. Я должна была выполнять задания и виды работ, перечисленные на листке.

Список Элизабет был утомительно подробным и точным, но никогда не менялся и не увеличивался. Каждый день после завтрака и утренней прогулки я делала записи в черном дневнике с кожаным переплетом, который она мне купила. Я писала хорошо и не делала орфографических ошибок, однако иногда нарочно ошибалась, чтобы Элизабет подольше была рядом, проговаривая слова вслух и исправляя страницу за страницей. После дневника я помогала ей готовить обед; мы отмеряли количество продуктов, переливали жидкости, умножали указанные в рецепте количества на два или делили пополам. Столовое серебро, аккуратно сложенное в ящике, стало моими дробями, а стаканы с сухой фасолью – понятием эквивалентности. При помощи календаря Элизабет следила за погодой и научила меня высчитывать среднее арифметическое, проценты и степень вероятности.

В конце каждого дня Элизабет мне читала. У нее целые полки были заставлены классикой детской литературы. Это были пыльные тома в твердых обложках с названиями, вытисненными золотыми буквами: «Таинственный сад»[5], «Полианна»[6], «Дерево растет в Бруклине»[7]. Но я предпочитала ее учебники по виноградарству: рисунки растений и химические реакции стали для меня ключом к пониманию окружающего мира. Я запоминала слова: нитратное выщелачивание, углеродная секвестрация, комплексное уничтожение вредителей – и использовала их в обычном разговоре с серьезным видом, чем смешила Элизабет.

Перед тем как лечь спать, мы с Элизабет отмечали каждый день в календаре на стене моей комнаты. И если в январе я просто ставила маленький красный крест в пустом окошке под каждой датой, то к марту уже записывала самую высокую и низкую температуру, как Элизабет в своем календаре, а также что мы ели на ужин и что сделали за день. Элизабет дала мне самоклеющиеся бумажки размером с клеточки календаря, и каждый день перед тем, как лечь спать, я исписывала их по пять-шесть штук.

Календарь был не только моим ежевечерним ритуалом; с его помощью я вела отсчет. Клеточка 2 августа была целиком закрашена в розовый. Черным фломастером Элизабет написала в ней: 11.00, 3-й этаж, кабинет 305. По закону я должна была прожить с Элизабет год, и лишь тогда будут оформлены все документы на удочерение. Мередит назначила нам визит в суд ровно через год после моего приезда.

Я посмотрела на часы. Еще десять минут – и Элизабет пустит меня в дом. Я прислонилась головой к голым веткам винограда. Из тугих почек появились первые ярко-зеленые листочки, и я стала рассматривать их – безупречные, с ноготок, копии того, чем им предстояло стать. Я понюхала один листок и пожевала его край, представив, как напишу в дневнике о вкусе виноградной лозы до появления винограда. Снова посмотрела на часы. Пять минут.

Тут в тишине послышался голос Элизабет. Он был отчетливым и уверенным, и на мгновение мне показалось, что она зовет меня. Однако, поспешив в дом, я замерла на полпути, поняв, что она говорит по телефону. Со дня нашего визита на цветочную ферму она ни разу не вспоминала о сестре, но я сразу поняла, что звонит она Кэтрин. Я потрясенно сползла на землю под окном и стала слушать.

– Еще один урожай, – говорила она, – пережил зиму. Я хоть и не любительница выпить, теперь понимаю папу. Как приятно проснуться и сразу хлопнуть виски, чтобы притупить страх заморозков, – так он говорил. Теперь я понимаю. – Она замолчала, но ненадолго, и я поняла, что она опять говорит с автоответчиком. – Ну да хватит об этом. Я знаю, что тогда, в октябре, ты меня видела. А Викторию? Правда, она у меня красавица? Ты явно не хотела встречаться со мной тогда, и из уважения к тебе я решила дать тебе еще время. Но теперь больше ждать не могу. Я буду снова тебе звонить. Каждый день. Даже чаще, чем раз в день, пока не согласишься со мной поговорить. Кэтрин, ты нужна мне. Как ты не понимаешь? У меня, кроме тебя, нет ни одного близкого человека.

Услышав слова Элизабет, я в ужасе зажмурилась. У меня, кроме тебя, нет ни одного близкого человека. Восемь месяцев мы были неразлучны, три раза в день ели за одним столом и вместе работали. Мое удочерение должно было состояться меньше чем через четыре месяца. А Элизабет по-прежнему не считала меня близким человеком.

Вместо грусти я ощутила ярость. Элизабет повесила трубку и выплеснула в раковину грязную воду. Я поднялась по ступеням, топая ногами, и стала молотить в дверь стиснутыми кулаками, пытаясь проломить ее. А кто же я тогда? – хотелось закричать мне. Для чего мы притворяемся семьей?

Но когда она открыла дверь и удивленно взглянула на меня, я заплакала. Не помню, чтобы такое когда-либо случалось со мной. Я чувствовала, что эти слезы – предатели. Они предали мой гнев. Я хлестнула себя по щекам, но лишь заревела сильнее.

Элизабет не спросила, почему я плачу, лишь оттащила меня на кухню. Села на деревянный стул и кое-как усадила меня к себе на колени. Через несколько месяцев мне исполнялось десять; я была слишком взрослой, чтобы сидеть на коленях, слишком взрослой для того, чтобы меня обнимали и утешали. И слишком взрослой, чтобы отдавать меня обратно. Меня вдруг обуял жуткий страх от того, что мне придется вернуться в детский дом, и в то же время удивление от того, что тактика Мередит сработала. Уткнувшись лицом в шею Элизабет, я плакала и плакала. Элизабет прижимала меня к груди. Я ждала, что она прикажет мне успокоиться, но она молчала.

Шли минуты. Зажужжал таймер на плите, но Элизабет не двинулась с места. Когда я наконец подняла голову, вся кухня пропиталась запахом шоколада. Элизабет сделала суфле, чтобы отпраздновать улучшение погоды; его аромат был сладким и густым. Я вытерла глаза о блузку Элизабет и села, выпрямившись и отпрянув назад, чтобы посмотреть ей в глаза. Когда наши взгляды встретились, я увидела, что она тоже плакала. У подбородка слезы останавливались ненадолго, а потом капали вниз.

– Я люблю тебя, – сказала Элизабет, и я снова заревела.

Шоколадное суфле в духовке начало подгорать.

9

Рано утром в понедельник Грант уехал на цветочный рынок, но я с ним не поехала. Проснувшись, я поняла, что на ферме не одна: с грядок доносились мужские голоса, а на влажной земле на корточках сидели женщины и вырывали сорняки. Я наблюдала за происходящим из окон. Рабочие черенковали, обрезали, удобряли и собирали цветы.

Мне никогда и в голову не приходило, что за огромной цветочной фермой ухаживал кто-либо, кроме Гранта, однако, увидев людей за работой, я поняла, как глупо заблуждалась. Работа требовалась колоссальная; дел было много. И хотя мне не нравилось чужое присутствие на своей территории, особенно в первый день, когда Грант оставил меня одну, я была благодарна рабочим, которые помогали цвести сотням видов цветов.

Я переоделась в чистую белую футболку, которая была мне очень велика, и почистила зубы. Взяла буханку хлеба и фотоаппарат и вышла на улицу. Рабочие кивком и улыбкой поздоровались со мной, но заговорить не пытались.

Я вошла в ту самую теплицу, что Грант показал мне во время первой прогулки. Здесь было множество орхидей, а целую стену занимали различные виды гибискуса и амариллиса. Здесь было теплее, чем на улице, и в тонкой футболке мне не было холодно. Я начала с верхней полки, слева от стены. Пронумеровав страницы блокнота, принялась фотографировать каждый цветок дважды и записывать его научное название вместо настроек камеры. Затем, сверяясь со справочником по садоводству, определяла общепринятое название цветка, записывала его на полях, открывала свой цветочный словарь и ставила крестик напротив тех цветов, что уже сфотографировала. Я отсняла четыре пленки и поставила в словаре шестнадцать крестиков. Вся неделя уйдет на то, чтобы снять все раннецветущие, и вся весна, чтобы дождаться тех, что цветут позднее. И даже тогда многих цветов будет не хватать. Отступив от стены на несколько шагов и глядя в видоискатель, я вдруг наткнулась на какой-то большой предмет в проходе. Посмотрев вниз, я увидела закрытую картонную коробку. На крышке толстым черным фломастером было написано одно слово: жонкилия.

Я заглянула в коробку. Шесть керамических горшков стояли в ней плотными рядами; песчаная почва была влажной, как будто их поливали утром. Я воткнула палец в землю на дюйм, надеясь нащупать пробивающийся росток, но увы! Закрыв коробку, я двинулась дальше, щелкая затвором и делая все новые и новые кадры каждый раз, когда натыкалась на незнакомое научное название уже раскрывшегося цветка.

Так шли дни. Грант уходил еще до того, как я просыпалась. Долгие дни я проводила одна в теплицах, к которым шла мимо приветливых крестьян. По вечерам Грант обычно привозил еду из забегаловок, но иногда мы подогревали супы из банок и ели их с целыми буханками хлеба и замороженной пиццей.

После ужина мы читали друг другу на втором этаже, а иногда даже сидели рядом на двухместном диване. В такие вечера я все ждала, когда же меня охватит всепоглощающая потребность в одиночестве, однако, как только комната начинала казаться тесной, Грант поднимался, желал мне спокойной ночи и исчезал наверху винтовой лестницы. Иногда примерно через час он возвращался, а бывало, что видела я его в следующий раз лишь вечером другого дня. Я не знала, куда он ходил и где спал, и не задавала вопросов.

Я прожила у Гранта уже почти две недели, когда однажды вечером он пришел и принес курицу. Сырую.

– И что мы будем с ней делать? – спросила я, взвесив на ладони холодную, завернутую в целлофан птицу.

– Жарить, – ответил Грант.

– Как это? – спросила я. – Мы даже не знаем, как ее чистить.

Грант достал длинный чек. На обратной стороне была инструкция, и он зачитал ее мне вслух. Она начиналась со слов «разогрейте духовку» и заканчивалась чем-то совсем непонятным, связанным с розмарином и молодой картошкой.

Я включила духовку.

– Моя часть работы. Дальше сам. – И села за стол.

Грант достал противень и вымыл картошку, порезал ее кубиками и присыпал розмарином. Уложив ее на противень вокруг курицы, натер тушку оливковым маслом, солью и приправами из маленькой баночки. Потом вымыл руки и поставил противень в духовку.

– Я попросил мясника дать самый простой рецепт, и он посоветовал этот. Неплохо, а?

Я пожала плечами.

– Но есть одна проблема, – добавил он. – Готовится она больше часа.

– Больше часа! – При мысли о том, что придется ждать так долго, у меня аж сердце заболело. Я не ела с завтрака, и желудок был такой пустой, что тошнило.

Грант зажег свечу и достал колоду карт.

– Это чтобы отвлечься, – заявил он, поставил таймер и сел напротив меня.

При свече мы играли в войну[8] – единственную карточную игру, которую оба знали. Она отвлекала нас ровно настолько, чтобы не упасть в обморок прямо за столом. Когда раздался сигнал таймера, я поставила на стол тарелки, а Грант порезал куриную грудку на тонкие ломтики. Я оторвала ножку золотисто-коричневой птицы и начала есть.

Курица получилась вкусной – даже не верилось, что, приложив так мало усилий, можно приготовить такое чудесное блюдо. Мясо было горячим и нежным. Я жевала и глотала большие куски, отломила вторую ножку, только Грант за ней потянулся, и съела сперва острую хрустящую кожицу.

На противоположном конце стола Грант ел ломтик куриной грудки вилкой и ножом, отрезая по одному кусочку за раз и медленно пережевывая. На его лице были заметны удовольствие от еды и гордость. Положив вилку и нож, он посмотрел через стол на меня, и я видела, что ему приятно наблюдать, как я со зверским аппетитом терзаю куриную ногу. Под его пристальным взглядом мне стало неуютно.

Я положила на тарелку вторую кость.

– Ты же знаешь, что ничего не получится? – сказала я. – Между нами.

Грант не понял.

– Та парочка стариков в аптеке, что подмигивали тебе, – нам это не грозит. Через шестьдесят лет ты не будешь знать, где я, – проговорила я. – Ты уже через шестьдесят дней не будешь этого знать.

– Откуда такая уверенность? – спросил он.

Я задумалась. Я действительно была в этом уверена и знала, что он это чувствует. Но объяснить было сложно.

– Я никогда и ни с кем не была знакома более пятнадцати месяцев, кроме ответственного за меня соцработника Мередит, которую я не считаю.

– И что происходило после этих пятнадцати месяцев? – спросил он.

Я взглянула на него, и в моем взгляде была мольба. Догадавшись, как я ответила бы на этот вопрос, и осознав неловкость ситуации, он отвернулся.

– Но почему мы не можем быть вместе сейчас? – Это был правильный вопрос, и, когда он задал его, я поняла, что знаю ответ.

– Я не знаю, на что способна, – ответила я. – Как бы ты ни представлял нашу совместную жизнь, все будет иначе. Я все испорчу.

Грант задумался, пытаясь мысленно преодолеть пропасть между моей убежденностью и своей картиной нашего будущего и построить между ними мост из надежды и самообмана. Его отчаянные попытки вызвали у меня смешанные чувства: мне было и жалко его, и стыдно за себя.

– Прошу, не трать зря время, – сказала я. – Не пытайся. Я как-то попыталась, и ничего у меня не вышло. Я просто не умею.

Когда Грант снова взглянул на меня, выражение его лица изменилось. Челюсти были сжаты, ноздри слегка раздулись.

– Неправда, – сказал он.

– Что? – Не такого ответа я ожидала.

Грант схватился за волосы надо лбом:

– Не ври мне. Лучше скажи, что никогда не простишь мою мать за то, что она сделала, и каждый раз, когда смотришь на меня, тебе противно. Но только не сиди и не ври мне в лицо, придумывая, что все это твоя вина и поэтому мы никогда не сможем быть вместе.

Я ковыряла куриные кости, отделяя жир от сухожилий. Я не смотрела на него: нужно было время, чтобы переварить сказанное. «Никогда не простишь мою мать за то, что она сделала»? Этому было лишь одно объяснение. В нашу первую встречу я искала гнев на его лице, а когда не нашла, решила, что он меня простил. Но в реальности все было иначе. Грант не злился на меня, потому что даже он не знал правду. Я не понимала, как он мог прожить столько лет с матерью и не узнать, но спрашивать не стала.

– Я не вру. – Единственный ответ, на который я была способна.

Грант уронил вилку, и та звякнула о керамическую тарелку. Он встал.

– Не у одной тебя вся жизнь покатилась к черту, – сказал он. И вышел из кухни в темноту.

Я закрыла за ним дверь.

10

В июле на фермерском рынке всегда было полно народу. Тележки, груженные товаром, и малыши со щеками, вымазанными персиковым соком, создавали в рядах заторы, а старики с сумками-колясками нетерпеливо подгоняли зазевавшихся матерей. Под ногами хрустели фисташковые скорлупки. Я бежала, чтобы успеть за Элизабет. Она искала ежевику.

Элизабет пообещала, что после обеда сделает ежевичный пирог и домашнее мороженое. Это была взятка, чтобы удержать меня в доме, подальше от рекордной жары и винограда, с каждым днем становившегося все спелее. Я неохотно согласилась. Всю весну мы с Элизабет трудились на винограднике бок о бок, и мне не хотелось оставлять мои растения теперь, когда делать уже было нечего, а надо было только ждать. Я скучала по долгим утрам, когда мы обрезали пасынки – новые побеги, выросшие из стеблей и мешающие лозе набирать силу. Скучала по кухонному ножу, который всегда носила с собой, когда ходила за маленьким культиватором, которым Элизабет рыхлила ряды; по сорнякам, которые нужно было удалять вручную, как она меня учила: сперва ослабив корни острым лезвием ножа, а затем выдернув стебель из земли. Я три месяца не расставалась с ножом, прежде чем сообщила Элизабет, что законом о защите детей запрещено давать ножи детям, находящимся под временной опекой. Но даже тогда она его не отобрала. Ты не ребенок под временной опекой, объяснила она. И хотя я действительно не чувствовала себя приемным ребенком (и вообще чувствовала себя совсем другим ребенком по сравнению с тем, что прибыл на ферму почти год назад, – разница была столь радикальной, что каждое утро, опаздывая на завтрак, я изучала свое лицо в зеркале, выискивая признаки физических изменений), это не было правдой. Я все еще была приемным ребенком и должна была остаться им до судебного разбирательства в августе.

Проталкиваясь сквозь плотную толпу, я наконец нагнала Элизабет.

– Ежевику будешь пробовать? – спросила она и протянула мне зеленую бумажную тарелку. На устланном красной тканью столе холмиками были насыпаны ежевика, малина, бойзеновая ягода и ежевично-малиновые гибриды[9]. Я взяла одну ежевичину и положила в рот. Она была сочной и сладкой, а на пальцах остался красный сок. Я кивнула.

Элизабет высыпала в пакет содержимое шести бумажных тарелок, заплатила и двинулась к следующему прилавку. Я шла за ней по жаркому рынку и тащила пакеты, не уместившиеся в набитую полотняную сумку. У молочного фургона она налила мне кружку молока из запотевшей стеклянной бутылки.

– Все? – спросила я.

– Почти. Пойдем, – сказала она и потащила меня к самому краю площадки.

Не успела она миновать последнего в ряду знакомого торговца абрикосами, как я поняла, куда она идет. Сунув скользкую бутылку под мышку, я подбежала к Элизабет, схватила ее за рукав и потянула назад. Но она лишь ускорила шаг. И не останавливалась, пока не оказалась у прилавка с цветами.

На столе лежали букеты роз. Приглядевшись, я поразилась их безупречности: все лепестки гладкие, плотные, прижатые друг к другу; кончики закручены тугой спиралью. Элизабет стояла неподвижно и тоже разглядывала цветы. Я ткнула пальцем в букет из разных цветов, надеясь, что она выберет его, заплатит и уйдет, не заговорив. Однако не успела она ничего сказать, как мальчик схватил цветы в охапку и бросил в кузов фургона. Глаза у меня стали как плошки. Он отказался продавать цветы Элизабет! Я по смотрела, как она отреагирует, но ее лицо было непроницаемым.

– Грант, – проговорила она. Мальчик не ответил и даже не взглянул на нее. Но она не сдавалась. – Я Элизабет. Твоя тетя. Наверняка же ты знаешь.

Склонившись над кузовом, Грант укрывал цветы брезентом. Он смотрел только на розы, однако его уши навострились, и он поднял подбородок. Вблизи он выглядел старше. Над верхней губой был легкий пушок, а на руках и ногах, которые издалека казались худосочными, виднелись мышцы. На нем была простая белая майка, и, когда он сдвигал лопатки, тонкая ткань натягивалась. Меня это заворожило.

– Собираешься меня игнорировать? – спросила Элизабет. Когда он не ответил, она заговорила другим голосом – каким говорила со мной в первые недели после моего приезда: строгим и терпеливым, но неожиданно срывающимся на ярость. – Тогда хотя бы посмотри на меня! Смотри, когда я с тобой говорю!

Но он ее не послушал.

– К тебе все это не имеет отношения. И так было всегда. Годами я издалека наблюдала, как ты взрослеешь, и больше всего на свете мне хотелось броситься к тебе и взять на руки.

Грант закрепил брезент веревкой; мышцы на руках напряглись. Трудно было представить, что его можно взять на руки, что когда-то он не был таким сильным. Затянув последний узел, Грант обернулся:

– Если вам так этого хотелось, что же вы ничего не сделали? – Его голос был холодным, лишенным эмоций. – Вам бы никто не помешал.

– Неправда, – ответила Элизабет, качая головой. – Ты не понимаешь. – Она говорила тихо, и в ее голосе я уловила низкие вибрации, знакомые мне по общению с предыдущими приемными родителями: они предвещали угрозу. Но она не набросилась на него, как я ожидала. Вместо этого она сказала такую неожиданную вещь, что мы с Грантом оба рассмеялись. – Сегодня Виктория печет ежевичный пирог, – прошептала она. – Приходи в гости.

11

Лицо Гранта, полное отчаяния и разочарования, стояло перед глазами, не давая мне уснуть. Перед рассветом я бросила и пытаться, села за кухонный стол и стала ждать, пока услышу звук мотора. Но вместо этого раздался тихий стук в дверь, заставивший меня вздрогнуть. Когда я открыла, Грант сонно прошел мимо и поднялся по лестнице. Из ванной донесся звук льющейся воды. Я поняла, что сегодня воскресенье, и мне вдруг захотелось вернуться в голубую комнату, к Ренате, к работе и грядущей предпраздничной суете. Слишком долго я жила у Гранта. Но в город он сегодня не поедет. Я села на нижнюю ступеньку и стала думать, как убедить его в выходной проделать путь длиной в три часа.

Я все еще ничего не придумала, когда Грант толкнул меня ногой между лопаток. От неожиданности я сползла со ступеньки на кухонный пол. Кое-как поднялась.

– Вставай, – проговорил он. – Я везу тебя домой.

Эти слова были мне знакомы. Перед глазами пронеслась эта фраза в различных ее вариациях – мне годами приходилось слышать ее снова и снова. «Собирай вещи…», «Алексис больше не хочет делить с тобой комнату…», «Мы слишком пожилые, чтобы возиться с детьми…». Но чаще всего никто ничего не говорил, просто приезжала Мередит; изредка это сопровождалось неловким «очень жаль».

И я ответила Гранту то же, что и всегда:

– Я готова.

Я взяла рюкзак, который заметно потяжелел – теперь в нем лежали камера и несколько десятков пленок. Села в фургон. Грант быстро ехал по все еще темным проселочным дорогам, выезжая на встречную, чтобы обогнать пикапы, нагруженные фруктами и овощами. Свернув на юг на первом повороте, он выехал на мост, а на развязке остановился на обочине. Автобусной остановки вблизи не было. Не шевелясь, я оглядела улицу.

– Мне надо на рынок, – сказал он, не глядя на меня. Выключил мотор и обошел фургон. Открыл пассажирскую дверь и потянулся за рюкзаком, который лежал у меня на ботинках. Его грудь коснулась моих колен, и, когда он выпрямился, холодный порыв декабрьского ветра остудил жар между нами. Я вышла из машины и схватила рюкзак. Так все и кончается, подумала я: пленками с фотографиями цветочной фермы, куда я не вернусь никогда. Я уже скучала по цветам, но скучать по Гранту себе не позволила.

Я вернулась в Потреро-Хилл на четырех автобусах, но лишь потому, что села на тридцать восьмой не в ту сторону и укатила в Пойнт-Лобос. В «Бутон» я явилась около девяти; Рената как раз открывалась. Увидев меня, она улыбнулась.

– Две недели ни работы, ни тебя, – проговорила она. – Чуть не сдохла со скуки.

– Почему никто в декабре не женится? – спросила я.

– Голые деревья и серое небо – разве это романтично? Все ждут весны и лета, голубого неба, цветов и отпусков.

Я лично считала, что голубой так же неромантичен, как и серый, и яркий солнечный свет портит фотографии. Но у невест не было логики; если я чему и научилась у Ренаты, так хоть этому.

– Когда тебе нужна помощь? – спросила я.

– В Рождество большая свадьба. А потом – каждый день до первых январских выходных.

Я кивнула и спросила, во сколько приходить.

– В Рождество? Можешь поспать. Свадьба вечером, а цветы я куплю накануне. Только не позже девяти.

Я снова кивнула. Рената достала из кассы конверт с деньгами:

– С Рождеством тебя.

Позднее, в голубой комнате, я открыла конверт и увидела, что она заплатила мне вдвое больше, чем обещала. Будет на что купить подарки, подумала я, мысленно скривившись, и сунула деньги в рюкзак.

Почти всю премию я потратила на ящик пленки на оптовом складе фототоваров, а что осталось – в магазине для художников. Я решила, что мой словарь будет не книгой, и купила две обтянутые тканью коробки для фотографий – оранжевую и голубую, – черные карточки для картотеки, пять на семь дюймов, клей для фотографий с распылителем и серебряный фломастер.

До Рождества оставалось десять дней. В занятиях фотографией я сделала перерыв, снимала лишь свой запущенный сад в парке Маккинли. Вереск и гелениум выжили, невзирая на плохую погоду и отсутствие ухода. У Гранта я отсняла двадцать пять пленок, и все десять дней ушли на то, чтобы проявить пленку, отсортировать фотографии, наклеить их на картон и подписать. Под каждым снимком я написала общепринятое название, затем латинское, а на обороте – значение цветка. Для каждого цветка я изготовила карточки в двух экземплярах и положила по одной в обе коробки.

В канун Рождества картотека была готова. Наталья с группой уехали туда, куда люди обычно уезжают в праздники, и в квартире воцарилась роскошная тишина. Я отнесла вниз коробки с картотекой и разложила снимки на полу пустой репетиционной аккуратными рядами, оставив между ними промежутки, чтобы можно было ходить. Карточки из оранжевой коробки положила картинками вверх, а из голубой – картинками вниз. Часами я ходила по комнате, сперва раскладывая в алфавитном порядке цветы, а затем – значения. Потом убрала карточки в коробки и открыла цветочный справочник, принадлежавший Элизабет, чтобы насладиться проделанной работой. Середина зимы, а мой иллюстрированный словарь был готов наполовину.

В пиццерии в начале квартала почти не было клиентов. Заказав пиццу навынос, я съела ее на кровати Натальи, глядя на пустую улицу. Доев, легла на пол голубой комнаты. Хотя в доме было тихо, тепло и темно, мои глаза то и дело открывались. Полоска бледного белого света от уличного фонаря, светившего в комнату Натальи, пробивалась сквозь щель в двери бывшего чулана. Она была тонкая, как карандаш, и рисовала линию на стене, освещая центр коробок. Голубая была точно такого цвета, как стены, а оранжевая стояла сверху, и создавалось впечатление, будто она парит в воздухе. В этой комнате она выглядела лишней.

Эта коробка должна была стоять в книжном шкафу Гранта напротив оранжевого дивана. Я нарочно выбрала такой цвет, хоть и не желала себе в этом признаваться. Но Гранта не было. Необходимость избегать разночтений в языке цветов отпала, но я все равно купила лишнюю коробку, оранжевую коробку, и изготовила набор в двух экземплярах. Отперев игрушечную дверь, ведущую в гостиную, я выставила коробку в другую комнату.

12

Грант не пришел на ежевичный пирог. А зря, подумала я, вылизывая дно формы для выпекания следующим утром. Пирог был вкусный.

Я поставила форму в раковину, и тут дверь черного хода открылась и вбежала раскрасневшаяся Элизабет. Ее волосы были распущены, и я вдруг поняла, что ни разу не видела ее без тугого пучка, хотя прошел почти год. Она улыбалась, а глаза так и лучились счастьем. Такой я ее никогда не видела.

– Я все поняла! – воскликнула она. – И странно, что мне раньше в голову не пришло.

– Что? – спросила я. Увидев ее такой радостной, я почему-то занервничала. Слизывая с ложки загустевший ежевичный сок, я наблюдала за ней.

– Когда я училась в интернате, мы с Кэтрин писали друг другу письма – а потом моя мать стала их перехватывать.

– Пере… что?

– Забирать себе. Она все их читала – не доверяла мне, думала, что мои письма каким-то образом плохо повлияют на Кэтрин, хотя я была ребенком, а Кэтрин в то время уже почти взрослой. И вот много лет мы совсем не переписывались. Но вскоре после того, как сестре исполнилось двадцать, она нашла на полке у деда старый цветочный словарь Викторианской эпохи. И стала присылать мне изображения цветов с аккуратно выписанными латинскими названиями в нижнем правом углу. Она послала несколько, а потом отправила короткую записку, в которой говорилось: «Ты поняла?»

– И ты поняла?

– Нет, – ответила Элизабет и покачала головой, точно сокрушаясь, какой глупой была в юности. – Я всех библиотекарей и учителей расспросила, но лишь через несколько месяцев прабабушка моей соседки как-то приехала ее навестить и увидела на моей стене рисунки. От нее я и узнала про язык цветов. Тогда я нашла словарь в библиотеке и сразу же отправила сестре записку, вложив в нее цветы, а не нарисовав их, потому что рисовать никогда не умела.

Элизабет пошла в гостиную, вернулась со стопкой книг и разложила их на кухонном столе.

– В течение нескольких лет мы общались только таким способом. Я писала стихи и рассказы, нанизывая сухие цветы на ниточки и перемежая их словами на кусочках бумаги: и, если, он. А моя сестра присылала рисунки, иногда целые пейзажи с десятками видов цветов, и все они были подписаны и пронумерованы, чтобы я поняла, какой прочесть первым, и могла установить последовательность событий и переживаний. Ради этих писем я жила, по десять раз в день проверяя почту.

– Но как это поможет тебе заслужить ее прощение? – спросила я.

Элизабет направлялась к саду, но, услышав мой вопрос, резко обернулась.

– Это она должна просить у меня прощения, – сказала она. – Не забывай. – Сделав глубокий вдох, она продолжала: – Я скажу тебе, как это поможет. Кэтрин вспомнит, как близки мы были; вспомнит, что я понимала ее лучше, чем кто-либо другой в целом мире. Допустим, подойти к телефону ей не позволяют угрызения совести, но цветами она ответит. Я точно знаю.

Элизабет вышла на улицу. И когда вернулась, в руках у нее был букет из трех разных цветков. Она взяла разделочную доску, поставила ее на кухонный стол и положила цветы и острый нож сверху.

– Я тебя научу, – сказала она, – а ты мне помогай.

Я села за стол. Элизабет все время учила меня чему-то новому про цветы и их значения, но бессистемно, без определенного распорядка. Например, вчера мы увидели на рынке кошелек из ткани с рисунком из белых цветов. Кто же украшает кошельки символом бедности, сказала Элизабет и покачала головой. А потом показала мне белые цветы и рассказала подробно про клематис.

Сейчас, сидя рядом с Элизабет, я буквально ерзала от предвкушения урока. Подвинула стул как можно ближе. Она взяла темно-фиолетовый цветок размером с грецкий орех, с солнечно-желтой серединой.

– Примула, – проговорила она и покрутила цветок, как колесико, зажав стебель большим и указательным пальцами. Затем лепестками вверх положила его на свою гладкую белую ладонь. – Детство.

Я склонилась над ее рукой, держа нос всего в паре дюймов от цветка. У примулы был сильный запах сладкого спирта и духов, которыми душились матери других детей. Я отдернулась и сильно выдохнула через нос.

Элизабет рассмеялась:

– Мне тоже не нравится запах. Слишком сладкий, как будто цветок пытается спрятать свой настоящий, не слишком приятный аромат.

Я кивнула.

– Итак, если бы мы не знали, что перед нами примула, как бы мы это выяснили? – Элизабет отложила цветок и взяла книгу карманного формата. – Это справочник североамериканской дикорастущей флоры с разделением на цвета. Примула относится к сине-фиолетовым. – Она протянула мне книгу.

Я открыла раздел сине-фиолетовых цветов и стала листать страницы, пока не нашла рисунок, очень напоминавший наш цветок.

– Примула кусикиана, – прочла я. – Семейство первоцветов, Primulaceae.

– Хорошо. – Она взяла второй цветок из трех: крупный, желтый, с шестью остроконечными лепестками. – Лилия. Величие.

Я поискала в желтых цветах и нашла рисунок, соответствовавший нашему цветку. Ткнула в книгу мокрым пальцем и стала смотреть, как на странице расплывается пятно. Элизабет кивнула.

– Теперь давай представим, что картинку ты не нашла или не уверена, что это та самая. Именно тогда пригодятся знания о частях цветка. Цветочный справочник – как книга, где ты сама выбираешь, что случится с героями. Все начинается с простых вопросов: есть ли у цветка лепестки? сколько? И каждый ответ ведет к новым вопросам, все более сложным.

Элизабет взяла кухонный нож и разрезала лилию пополам. Лепестки рассыпались по доске. Показав на завязь, она прижала кончик моего пальца к липкому торчащему рыльцу.

Мы сосчитали лепестки и описали их форму. Элизабет объяснила, что такое симметрия, в чем разница между нижней и верхней завязью, как цветы располагаются на стебле. И проэкзаменовала на примере третьего цветка – фиалки, маленькой, подвядшей.

– Молодец, – сказала она, когда я ответила на пулеметную очередь ее вопросов. – Умница. Быстро учишься. – Она отодвинула мой стул, и я сползла с сиденья. – Теперь иди в сад, пока я готовлю ужин. Перед каждым знакомым цветком останавливайся и задавай себе те же вопросы, которые мы только что обсуждали. Сколько лепестков, какого цвета и формы? Если видишь розу, подумай – что делает ее розой, а не подсолнухом?

Элизабет по-прежнему перечисляла вопросы, а я бежала к двери.

– Выбери что-нибудь для Кэтрин! – крикнула она.

Я сбежала по крыльцу и скрылась в саду.

13

Рената удивилась, увидев меня сидящей на тротуаре в семь утра; сама она парковала машину на пустой улице. Я всю ночь не спала, и по мне это было видно. Она вскинула брови и улыбнулась.

– Ждала Санта-Клауса? – спросила она. – Тебе так и не рассказали о нем правду?

– Нет, – ответила я. – Как-то не случилось.

Вслед за Ренатой я зашла в холодильник и помогла вытащить ведра с алыми розами, белыми гвоздиками и гипсофилой. Мои самые нелюбимые цветы.

– Надеюсь, это не ты?.. Это по просьбе спятившей невесты?

– Она угрожала меня прикончить, – ответила Рената. Мы обе терпеть не могли красные розы. Рената вышла и вернулась с двумя стаканчиками кофе. Я к тому времени сделала уже три корзины для свадебного стола.

– Спасибо. – Я взяла бумажный стаканчик.

– Не за что. И не гони так. Чем быстрей закончим, тем больше времени мне придется провести на рождественском сборище у матери.

Я взяла розу и принялась, как в замедленной съемке, срезать шипы, раскладывая их на столе в аккуратную линию.

– Уже лучше, – сказала Рената. – Но можно еще медленнее.

Все утро мы работали нарочито медленно, но все равно управились к полудню. Рената взяла список и дважды проверила букеты.

– Все?

– Да, – ответила она. – К сожалению. Только доставка и рождественский обед у мамы – кстати, ты идешь со мной.

– Нет, спасибо, – ответила я, отхлебнула холодного кофе и надела рюкзак.

– Думаешь, у тебя есть выбор? Не-а.

Я могла бы начать спорить, но чувствовала себя в долгу за премию, к тому же праздничный обед с кучей еды – это было по мне, пусть даже я не знала, что такое праздничное настроение. Русскую кухню я никогда не пробовала, но все равно она наверняка лучше, чем ветчина, которую я планировала съесть прямо из банки.

– Ладно, – ответила я. – Но в пять у меня дела.

Рената рассмеялась. Наверное, ей тоже казалось невозможным, что у меня могут быть какие-то дела в Рождество.

Мать Ренаты жила в Ричмонд-Дистрикт, и мы отправились туда самым долгим путем.

– Моя мать – стихийное бедствие, – сказала Рената.

– В каком смысле? – спросила я.

– В любом, – ответила она.

Мы притормозили у дома, выкрашенного в ярко-розовый. На деревянном столбе развевался рождественский флаг, а крыльцо было уставлено светящимися пластиковыми фигурками: ангелы, олени, бурундуки в колпаках Санта-Клауса и пингвины в вязаных шарфах.

Рената толкнула дверь, и нас обдало волной жара. На подушках, подлокотниках и спинке единственного дивана сидели мужчины и женщины; мальчики и девочки школьного возраста валялись на пушистом ковре, а через их худые ноги переползали младенцы. Я вошла и сняла куртку и свитер, но дорога к гардеробу, возле которого Рената разговаривала с девушкой моего возраста, была полностью перегорожена чьими-то маленькими руками и ногами.

Так я и стояла у двери, когда, проталкиваясь сквозь толпу, ко мне подошла копия Ренаты, только постарше и покруглее. В руках у нее был большой деревянный поднос с нарезанными апельсинами, орехами, сушеным инжиром и финиками.

– Виктория! – воскликнула она, увидев меня, всучила поднос развалившейся на диване Наталье и перешагнула через детей, перегородивших путь. Когда она обняла меня, мое лицо оказалось у нее под мышкой и широкие рукава серого шерстяного свитера накрыли мне спину, как крылья живого существа. Она была высокой и крепкой, и, когда я наконец вырвалась из ее объятий, она схватила меня за плечи и подняла мое лицо, чтобы рассмотреть его получше. – Прекрасная Виктория, – сказала она, и ее длинные волнистые седые волосы колыхнулись и защекотали мне щеки. – Мои дочери так много о тебе рассказывали, что я полюбила тебя еще до того, как увидела!

От нее пахло примулами и яблочным сидром. Я отодвинулась.

– Спасибо, что пригласили, миссис… – Тут я остановилась и поняла, что Рената так и не сказала мне свою фамилию.

– Марта Рубина, – ответила она. – Но отзываюсь я только на мамашу Марту. – Она потянулась ко мне, словно хотела пожать руку, но вместо этого расхохоталась и снова задушила в объятиях. Хорошо, что мы стояли в углу и массивные оштукатуренные стены не давали мне упасть.

Она подтолкнула меня в комнату, обняла за плечи и провела по кругу. Дети разбежались, а Рената, сидевшая на складном стуле в углу, наблюдала за нами с удивленной улыбкой.

Мамаша Марта проводила меня на кухню и усадила за стол, поставив передо мной две тарелки, доверху заполненные едой. На одной лежала целая запеченная рыбина со специями и какими-то корнеплодами. На второй – бобы, горох и картошка, посыпанная петрушкой. Она вручила мне вилку, ложку и вдобавок – тарелку грибного супа.

– Мы все давно поели, – сказала она, – но я тебе специально оставила. Рената сказала, что ты будешь голодная, а мне только дай кого накормить. Любимое дело.

Мамаша Марта села напротив, очистила мне рыбу от костей, ткнула пальцем горох и бросилась его подогревать, крича, что он слишком остыл. И на ходу знакомила со всеми, кто заглядывал в кухню: дочерьми, зятьями, внуками, подружками и бойфрендами разных членов семьи.

Я смотрела на них, молча кивала, но ни разу не опустила вилку.

Я заснула у мамаши Марты. Не нарочно. После ужина улизнула в пустую комнату для гостей, и тут плотный обед и вчерашняя бессонница меня доконали – не успела я прилечь, как отключилась.

Наутро меня разбудил запах кофе. Я потянулась и стала бродить по коридорам, пока не нашла ванную. Дверь была открыта. За прозрачной пластиковой шторкой мамаша Марта принимала душ. Увидев ее, я развернулась и бросилась прочь по коридору.

– Да заходи ты! – крикнула она мне вслед. – Ванная-то только одна! На меня не обращай внимания.

Рената была на кухне и разливала кофе. Она протянула мне чашку.

– Твоя мать принимает душ, – сказала я.

– С открытой дверью небось? – зевнула она.

Я кивнула.

– Ну извини.

Я налила себе кофе и встала, облокотившись о раковину.

– В России мама была акушеркой, – пояснила Рената. – Поэтому ей не привыкать видеть женщин голыми буквально через секунду после знакомства. Америка семидесятых пришлась ей по вкусу, и, кажется, она даже не видит, что времена изменились.

Тут на кухню вошла мамаша Марта в ярко-красном махровом халате:

– Что изменилось?

Рената покачала головой:

– Отношение к голому телу.

– А я считаю, что отношение к голому телу не менялось с рождения первого человека, – возразила ее мать. – Изменилось лишь общество.

Рената закатила глаза и повернулась ко мне:

– Мы с мамой спорим на эту тему с тех пор, как я научилась говорить. В десять лет я заявила, что не заведу детей, потому что никогда больше не хочу появляться перед ней голой. И пожалуйста, мне пятьдесят, детей нет.

Мамаша Марта разбила яйцо, и оно зашипело на сковородке.

– Я помогла появиться на свет всем своим двенадцати внукам, – гордо проговорила она.

– Вы и сейчас акушеркой работаете? – спросила я.

– Неофициально, – ответила она. – Но люди со всего города по-прежнему звонят в два ночи. И я никогда не отказываю. – Она протянула мне тарелку с яичницей-глазуньей.

– Спасибо, – сказала я. Съев яичницу, я пошла в ванную и заперла за собой дверь.

– В следующий раз предупреждай, пожалуйста, – попросила я Ренату, когда мы ехали в «Бутон» чуть позже тем утром. Впереди была целая неделя свадеб, и мы обе хорошо отдохнули и были сыты.

– Если бы я тебя предупредила, – ответила она, – ты бы не поехала. Сон и еда явно пошли тебе на пользу. Не станешь же ты это отрицать.

Я не стала.

– Мама – легенда в акушерских кругах. Она всякого повидала на своем веку, и роды у нее всегда удачнее, чем в современных больницах, даже если прогноз плохой. Со временем ты к ней привыкнешь, даже полюбишь. Почти все привыкают.

– Почти все, – повторила я, – но не ты?

– Я отношусь к матери с большим уважением, – задумавшись, ответила Рената. – Но мы слишком разные. Обычно люди считают, что между матерью и детьми существует биологическая совместимость, но так бывает не всегда. Ты не знакома с моими остальными сестрами, но взгляни на Наталью, мою мать и меня.

Она была права: эти трое были словно с разных планет.

Весь день, обрабатывая заказы, составляя списки цветов, записывая, сколько и чего нам понадобится для предстоящих свадеб, я думала о матери Гранта. Вспомнила бледную руку, высунувшуюся из темноты в тот день, когда мы к ней приезжали. Что за детство было у Гранта? Совсем один, рядом только цветы; мать то и дело проваливается в прошлое, блуждая по комнатам большого дома. Если Грант когда-нибудь со мной заговорит, обязательно спрошу его об этом.

Но Гранта не было на рынке всю неделю. И всю следующую неделю тоже. Его прилавок был пуст и выглядел заброшенным, белая фанера местами расслоилась. Вернется ли он или перспектива увидеться со мной навсегда отпугнула его? Поглощенная мыслями об отсутствии Гранта, я стала хуже работать. Тогда Рената начала садиться рядом со мной за рабочий стол и, нарушив обычную тишину, рассказывала длинные смешные истории про мать, сестер, племянниц и племянников. Я слушала вполуха, но постоянная болтовня помогала сконцентрироваться на цветах.

Новый год пришел и ушел в водовороте венчаний и букетов с серебряными колокольчиками. Грант по-прежнему не появлялся на цветочном рынке. Рената дала мне недельный отпуск, и я заперлась в голубой комнате, выходила лишь поесть и в туалет. Стоило мне вылезти из полудвери, как я натыкалась на оранжевую коробку, и непонятное чувство утраты захлестывало меня с головой.

Ренате моя помощь была не нужна до следующего воскресенья, но в субботу после обеда в дверь постучали. Я высунула голову и увидела недовольную Наталью в пижаме.

– Рената звонила, – сказала она. – Ты ей нужна. Велела принять душ и приехать как можно скорее.

Принять душ? Странная просьба. Наверное, хочет, чтобы я вместе с ней доставила цветы клиентам, и подумала, что я всю неделю провалялась в кровати и не мылась. В общем, так и было.

Я не спеша приняла душ, намылившись, вымыв голову и почистив зубы водой такой горячей, что еле вытерпела. Вытерла полотенцем покрасневшую, скрипящую чистотой кожу. Надела свою лучшую одежду: черные брюки и свободную белую блузку с манишкой, как у старомодных рубашек под фрак. Перед выходом из ванной подровняла волосы с неспешной тщательностью и феном сдула обрезки волос с рубашки.

У «Бутона» на пустом тротуаре сидела знакомая фигура с картонной коробкой на коленях. Грант. Так вот почему звонила Рената. Он повернулся ко мне и встал. Мы шли друг к другу, делая одинаковые короткие шаги, пока не встретились посередине крутого склона. Грант стоял выше меня. Мы все еще были далеко друг от друга, и я не видела содержимого коробки, которую он держал под подбородком.

– Выглядишь мило, – сказал он.

– Спасибо. – Я бы тоже сделала ему комплимент, но было не за что. Он все утро работал: это было видно по запачканным коленям и мокрой глине на ботинках. И пахло от него не цветами, а грязным человеческим телом: на треть потом, на треть дымом и на треть землей.

– Я не переоделся, – сказал он, вдруг устыдившись своего внешнего вида. – Надо было.

– Неважно, – сказала я. Мне хотелось, чтобы это прозвучало по-доброму, но получилось равнодушно. Лицо Гранта поникло, и я вдруг разозлилась – не на него, а на себя за то, что так и не научилась вкладывать в тон голоса нужные ноты. Я подошла к нему на шаг – неловкая попытка извиниться.

– Знаю, – ответил он. – Но я зашел, только чтобы отдать тебе цветы – для твоей знакомой. – Он опустил коробку, и я увидела шесть керамических горшочков с жонкилиями, чьи желтые цветы бодро тянулись к небу, раскрываясь из сердцевины. От них исходила головокружительная сладость.

Я потянулась и достала горшки, попытавшись взять все шесть в охапку. Мне хотелось захлебнуться в этих желтых лепестках. Я зарылась носом в лепестки. Лишь секунду они были у меня в руках, а потом центральные два выскользнули и упали на тротуар. Посыпались осколки, луковицы вывалились, а стебли согнулись под неестественным углом. Грант встал на колени и стал собирать цветы.

Я прижимала к груди выжившие четыре горшка, опустив их так, чтобы наблюдать за ним из-за соцветий. Зажав луковицы в сильных ладонях, он распрямил стебли и обвил их длинными заостренными листьями в тех местах, где они согнулись и ослабли.

– Куда поставить? – спросил он и посмотрел на меня.

Я присела на колени:

– Сюда. – Я велела положить цветы поверх тех, что держала. Он раздвинул стебли и положил луковицы на землю горшка, сломанные цветы среди живых. Руки он не убрал. Он дышал медленно и ровно, и я поняла, что он собирается уходить.

Тогда я разомкнула руки, и горшки сползли с моих колен, как в замедленной съемке, опустившись на наклонный тротуар. Руки Гранта упали мне на колени. Я взяла их и поднесла к лицу, прижала к губам, щекам и векам. Положила его руки себе на шею и притянула его ближе. Наши лбы соприкоснулись. Я закрыла глаза, и мы поцеловались. Его губы были полными и мягкими, хотя верхняя меня царапала. Он затаил дыхание, и я поцеловала его снова, на этот раз сильнее, как голодный набрасывается на еду. Я ползла по тротуару на коленях, опрокидывая цветочные горшки и желая быть ближе к Гранту, целовать его крепче, дольше, желая показать, как мне его не хватало.

Когда мы наконец разомкнули губы, то увидели, что один из горшков скатился вниз по склону. Цветок торчал из него прямо, высоко, и почти ослеплял желтизной в свете зимнего солнца.

Что, если я ошиблась, подумала я, глядя, как соцветия колышутся на ветру. Что, если суть и смысл каждого цветка содержатся в самом его крепком стебле, в нежном букете из лепестков?

Аннемари понравятся жонкилии, я была в этом уверена.

14

Сидя на крыльце, я просеивала сквозь пальцы горстку крошечных цветков ромашки. Пятифутовые бусы соединяли нас с Элизабет; с обеих концов была иголка. Мы работали быстро, втыкая иглу в мягкую желтую сердцевину и сдвигая цветы к центру. Через каждые несколько минут меня отвлекало какое-нибудь насекомое или деревянная щепка, но Элизабет не делала пауз. Через час все было готово, и нас соединила нежная, унизанная цветами нить.

– Значение? – спросила я.

Элизабет согнулась пополам, нанизывая на конец бус квадратный листок бумаги. Я разглядела слово «август» и цифру «2», а также многократно повторявшееся слово «молю» и фразу, которая поразила меня своей лживостью: «Без тебя я не смогу».

Элизабет свернула цветочную нить в кольцо:

– Сила для преодоления препятствий.

Ничто не передавало ее нынешнее настроение точнее ромашек. С тех пор как Элизабет решила общаться с сестрой посредством языка цветов, она постоянно что-то делала: сажала семена, поливала их, проверяла, как ведут себя полураскрывшиеся бутоны, и ждала, ждала ответа, причем даже ожидание было деятельным, динамичным, с непрерывным хождением по дому.

– Пойдем, – сказала она, села в фургон и положила между сиденьями бусы из ромашек.

Мы поехали к Кэтрин. Выпрыгнув из машины, Элизабет, не выключая мотор, обвила цветочной нитью деревянный столбик почтового ящика и сунула в ящик записку. Потом вернулась в фургон и двинулась по дороге дальше, в противоположную винограднику сторону.

– Куда мы едем? – спросила я.

– В магазин, – ответила Элизабет. Ветер развевал ее волосы, и она раздраженно стянула их резинкой, зажав коленями руль. А потом хитро мне улыбнулась.

– В какой? – спросила я. Меньше чем в миле от нас был супермаркет, где Элизабет купила мне осеннюю куртку и ботинки для работы в саду, но мы ехали совсем в другую сторону.

– На Честнат-стрит, – сказала она, – в Сан-Франциско. Там целая улица детских бутиков, тех, где продаются бархатные комбинезончики для новорожденных за двести долларов и бальные платья для грудничков из шелковой органзы. Такая вот чепуха. Одно только платье на день твоего удочерения обойдется мне как две тонны винограда – но такой случай бывает раз в жизни. Тебе десять лет, и на следующей неделе ты станешь моей маленькой дочуркой, но тебе недолго осталось быть маленькой. Поэтому, пока могу, буду наряжать тебя в пух и прах. – Она снова улыбнулась, и эта улыбка была приглашением.

Я придвинулась ближе и положила ей голову на плечо. Элизабет научила меня сидеть в машине прямо и подальше от нее, чтобы нас не остановили за нарушение закона об использовании ремней безопасности, но сегодня, говорила ее улыбка, можно было сделать исключение. Она ехала, опустив на руль одну руку, а другой обнимая меня и крепко прижимая к себе. Меня никогда не возили в магазин за новой одеждой, ни разу, и мне казалось, что лучшего способа начать новую жизнь и не придумаешь. Мы ехали через мост по направлению к городу, я подпевала старым песенкам по радио, и мы обе боролись с противоречивыми чувствами: хотели, чтобы день длился вечно, но одновременно кончился побыстрее, и два следующих дня тоже. До визита в суд оставалось всего два дня.

На Честнат-стрит Элизабет припарковалась, и я вошла за ней в открытую дверь. В магазине не было никого, кроме продавщицы, которая стояла за стеклянным прилавком и украшала бриллиантовыми клипсами деревце из фетра.

– Чем могу помочь? – спросила она и улыбнулась, как мне показалось, с искренним интересом. – Ищете что-то особенное?

– Да, – ответила Элизабет. – Платье для Виктории.

– Сколько же тебе лет, лапочка? Семь? Восемь?

– Десять.

Девушка смутилась, но ее слова меня не обидели.

– А ведь меня предупреждали никогда не пытаться угадать возраст, – сказала она. – Пойдемте покажу, что у нас есть вашего размера.

Я пошла за ней в дальний зал, где напротив зеркала с деревянным балетным станком висели платья. Элизабет встала у станка и сделала низкое плие, раздвинув колени и стопы в стороны. Она была худой и острокостной, как настоящая балерина, но ее движения нельзя было даже близко назвать изящными. Мы обе рассмеялись.

Я перебрала все платья раз, потом второй.

– Если ничего не нравится, – сказала Элизабет, – пойдем в другой магазин.

Но проблема была не в этом. Мне нравились все эти платья – все до единого. Я ухватилась за бархатные ленты одного из них и, стянув платье с вешалки, приложила к себе. Оно было всего лишь восьмого размера, но длиной мне ниже колен. Светло-голубой верх от узорчатой юбки отделяла коричневая бархатная лента, завязывающаяся сзади бантом. Но больше всего мне понравился рисунок широкой юбки: коричневые бархатные цветы на голубом фоне. Концентрические лепестки напоминали махровые розы или хризантемы. Я взглянула на Элизабет.

– Примерь, – велела она.

В маленькой примерочной я разделась. Стоя перед зеркалом в белых хлопчатобумажных трусах – Элизабет сидела сзади, – я оглядела свое бледное отражение. Моя кожа была светлой, без родинок, талия невыраженная, бедра узкие. Элизабет смотрела на меня так гордо, словно я была ее биологическим ребенком и все мои конечности появились из ее собственного живота.

– Руки подними, – скомандовала она и надела на меня платье через голову. Потом завязала ленты на шее и на поясе. Платье село идеально. Я смотрела на себя, неуклюже раскинув руки по сторонам от пышной юбки.

Я поймала взгляд Элизабет, ее лицо выражало столько чувств одновременно, что я не могла понять, заплачет она сейчас или засмеется. Она обняла меня, схватив за подмышки и прижав ладони к груди. Я уткнулась затылком ей в живот.

– Ты только посмотри на себя, – прошептала она. – Моя малышка.

И в тот момент я по необъяснимой причине поверила ее словам. Действительно, у меня возникло смутное чувство, что мне очень мало лет, я почувствовала себя почти новорожденной, которую обнимают и баюкают. Словно детство, что я прожила, принадлежало кому-то другому, ребенку, которого больше не существовало. Теперь вместо него была эта девочка в зеркале.

– Кэтрин тебя полюбит, – сказала Элизабет. – Вот увидишь.

15

Перед началом свадебного сезона Рената наняла меня на полный день. Предложила процент от продаж или премию – но только что-то одно. Я прекрасно себя чувствовала и устала просить Гранта подвезти меня на цветочную ферму и обратно, поэтому взяла премию.

Барабанщик из группы Натальи продал мне свой старый хетчбэк. Мол, новая барабанная установка (которая звучала гораздо громче старой) не помещается в салон. И вот он обменял свою развалюху на мою премию. Мне казалось, что сделка выгодная, хотя я понятия не имела, сколько стоят машины. К тому же у меня не было прав, и водить я не умела. Грант отогнал машину на буксире, прицепив ее к фургону, в котором возил цветы, и неделями не разрешал мне выезжать за ворота фермы. А когда все же позволял, то лишь в аптеку и обратно. И даже через несколько недель я страшно боялась автомобиля. Лишь через месяц набралась храбрости выехать в город одна.

Той весной я работала в «Бутоне» по утрам, а после обеда искала оставшиеся цветы для справочника. Сфотографировав все экземпляры на ферме Гранта, переместилась в парк «Золотые ворота» и на океанский берег. Северная Калифорния сама по себе была ботаническим садом: дикие цветы росли между полосами оживленных асфальтовых шоссе, ромашки выглядывали из трещин на тротуарах. Иногда Грант составлял мне компанию: он хорошо определял виды растений, но быстро уставал от маленьких, симметрично спланированных городских парков и загорающих с идеальными фигурами.

По выходным, если нам с Ренатой удавалось закончить вовремя, мы с Грантом шли на прогулку в лес к северу от Сан-Франциско. Прежде чем выбрать маршрут, мы долго сидели на стоянке и смотрели, в какую сторону идет меньше всего людей. В лесу мы оказывались одни, и Грант мог часами наблюдать, как я фотографирую, попутно в подробностях рассказывая о каждом виде растений и его месте в экосистеме. Рассказав все, что знает, он прислонялся к стволу кедра и смотрел сквозь ветви на бледное небо. Между нами повисала тишина, и я все ждала, что он заговорит о Кэтрин, или Элизабет, или о том вечере, когда обвинил меня во лжи. Я все время размышляла над ответом, над тем, как объяснить ему, что произошло на самом деле, не отпугнув навсегда. Но Грант не говорил о прошлом ни в лесу, ни где-либо еще. Казалось, его вполне устраивает наша жизнь, в которой есть только цветы и настоящее.

Я часто ночевала в водонапорной башне. Грант всерьез взялся за готовку, и на кухонном столе появились стопки кулинарных книг с иллюстрациями. Я сидела, читала, смотрела в окно или рассказывала об очередной безумной невесте, а Грант резал овощи, сыпал приправы, помешивал. После обеда он целовал меня, всего один раз, и ждал, как я отреагирую. Иногда я отвечала, и тогда он обнимал меня, и мы стояли в дверях и целовались целых полчаса. Иногда мои губы оставались холодными и неподвижными. Я сама не знала, как отреагирую в тот или иной день. Страх и желание одолевали меня в равной степени. Но каждый раз в конце вечера Грант уходил спать – куда, я не знала, – а я запирала за ним дверь.

Как-то в конце мая, после того как наш ежевечерний ритуал повторялся уже несколько месяцев, Грант наклонился, чтобы поцеловать меня, но задержался в дюйме от моих губ. Опустив руки мне на талию, он притянул меня к себе так, что наши тела соприкоснулись, но не губы.

– Думаю, пора, – сказал он.

– Что пора?

– Пора мне снова начать спать в своей постели.

Я щелкнула языком и выглянула в окно.

– Чего ты боишься? – спросил он, когда я долго не отвечала. Я задумалась над ответом. Я знала, что он был прав и страх не давал нам сблизиться, но что именно меня пугало?

– Не люблю, когда меня трогают, – проговорила я, повторяя давнишние слова Мередит. Но даже не успев договорить, поняла, что это абсурд. Мы прижимались друг к другу всем телом, но я же не отдернулась.

– Тогда я не буду тебя трогать, – сказал он. – Если сама не захочешь.

– Даже во сне? – спросила я.

– Тем более во сне.

Я знала, что он говорит правду.

Я кивнула.

– Можешь спать у себя. Но я буду на диване. И если проснусь и увижу, что ты лежишь рядом, сразу уеду домой.

– Этого не будет, – сказал он. – Обещаю.

В ту ночь я лежала без сна на диване, пытаясь не заснуть раньше Гранта, но он тоже не спал. Я слышала, как он ворочается наверху, поправляет одеяла, натыкается на стопки книг. Наконец, после долгого молчания, когда я уже думала, что он уснул, в потолок над головой тихо постучали.

– Виктория? – донесся шепот из колодца винтовой лестницы.

– Да?

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – улыбнулась я, уткнувшись в оранжевую бархатную обивку.

К концу сезона жонкилий Аннемари стала другим человеком. Каждую пятницу утром она приходила за новым букетом; на щеках появился румянец, а под тонкими хлопчатобумажными свитерами виднелись мягкие округлости ее фигуры, больше не затянутой в пальто с поясом. Она рассказала, что Бетани уехала на месяц в Европу с Рэем, откуда собиралась привезти обручальное кольцо. В ее голосе была уверенность, точно это уже произошло.

Аннемари приводила подруг, многие из которых держали за руки разодетых в оборчатые платьица маленьких девочек. Все они были несчастливы в браке. Они ложились локтями на прилавок, пока их дети выдергивали из ведер цветы выше своего роста и кружились по комнате. Свои отношения они описывали в подробностях, пытаясь свести проблемы к одному-единственному слову. Я объяснила, как важна в моем деле конкретность, и дамы хорошо усвоили мои слова. Эти разговоры были грустными и смешными, и как ни странно – полными надежд на лучшее будущее. Упорство, с которым эти женщины пытались исправить свою жизнь, было мне незнакомо; я не понимала, почему они просто не бросят все.

Я знала, что, будь я на их месте, мне не составило бы труда вычеркнуть из жизни мужчину или ребенка. Но впервые в жизни эта мысль не приносила облегчения. Я стала замечать разные способы, при помощи которых отгораживаюсь от людей. Были среди них очевидные, такие как комната-чулан с шестью замками, и менее очевидные – например, работая, я всегда становилась с противоположной от Ренаты стороны стола и общалась с покупателями через прилавок, стоя за кассой. Одним словом, при любой возможности я отгораживалась от окружающих стенами, массивными деревянными столами или тяжелыми металлическими предметами.

Но каким-то чудом за шесть месяцев осторожной работы Гранту удалось пробиться сквозь эти преграды. Я не только разрешала ему прикасаться к себе, но и ждала этих прикосновений, и начала думать, что, возможно, и я смогу измениться. Я начала надеяться, что смогу перерасти привычку отрезать людей, как переросла детскую ненависть к луку и острой пище.

К концу мая мой справочник был почти завершен. Оставшиеся редкие цветы я сфотографировала в оранжерее парка «Золотые ворота». Напечатав снимки, я наклеивала их на карточки, подписывала и ставила крестики в цветочном словаре, а затем просматривала страницы, чтобы узнать, сколько цветов осталось. В конце концов остался лишь один: сакура. Я разозлилась на себя, что упустила его. На берегу залива Сан-Франциско росло много деревьев сакуры, в одном лишь японском чайном саду – около двенадцати разновидностей. Но период цветения был коротким – от пары дней до недели с небольшим в зависимости от года, – а я весной была слишком занята, чтобы запечатлеть это краткое прекрасное мгновение.

Но Грант наверняка знал, где найти сакуру даже сейчас, когда период цветения давно миновал. Написав название единственного недостающего цветка на листке бумаги, я приклеила его к крышке оранжевой коробки. Настало время отдать коробку ему.

Я поставила ее на заднее сиденье машины и пристегнула ремнем. Было воскресенье, и я подъехала к башне раньше, чем Грант вернулся с рынка. Открыв дверь своим ключом, я достала из шкафа булочку с изюмом и начала есть. Ярко-оранжевая коробка на старом деревянном столе казалась гораздо больше, чем на самом деле. В крошечной кухне с ее спокойной мебелью и антикварной посудой и плитой она кричала о себе слишком громко и выглядела неуместно новой. Я уж собиралась отнести ее наверх, как услышала хруст гравия под колесами его фургона.

Грант открыл дверь и тут же подошел к коробке. Улыбнулся.

– Это то, что я думаю? – спросил он.

Я кивнула и вручила ему листок бумаги с названием недостающего цветка.

– Но осталось еще кое-что.

Грант выпустил из рук бумажку, и та упала на пол. Он открыл крышку коробки и стал просматривать карточки, любуясь моими снимками и разглядывая каждый по очереди. Я перевернула одну из карточек и показала значение, написанное с другой стороны, затем вернула карточку на место и закрыла крышку, прищемив ему пальцы.

– Потом посмотришь, – сказала я, подняла бумажку с пола и помахала у него перед носом. – Сейчас мне нужно найти это.

Грант взял бумажку, прочел название недостающего цветка и покачал головой:

– Сакура? Придется ждать до следующего апреля.

Я постучала по столу фотоаппаратом:

– Почти целый год? Я не могу так долго ждать.

Грант рассмеялся:

– А что ты от меня хочешь? Чтобы я пересадил сакуру в теплицу? Она и тогда не зацветет.

– И что делать? – спросила я.

Он задумался на минуту, понимая, что легко я не сдамся.

– Посмотри в моем учебнике по ботанике, – предложил он. Я сморщила нос и склонилась, точно хотела его поцеловать, но не сделала этого, а лишь потерлась носом о его щетинистую щеку и куснула его за ухо.

– Ну, пожалуйста!..

– Что – пожалуйста?

– Пожалуйста, придумай что-нибудь получше картинки из учебника.

Грант посмотрел в окно. Казалось, он мысленно сам с собой спорит. Можно было подумать, что у него в кармане как раз завалялся цветок поздней сакуры и он решает, можно ли мне верить и достойна ли я его получить. Наконец он кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – иди за мной.

Он вышел на улицу. Я повесила камеру на шею и пошла за ним, ступая шаг в шаг. Мы пересекли усыпанный гравием двор и взошли на крыльцо большого дома. Достав из кармана ключ, Грант отпер дверь черного хода. Мы очутились в прачечной, где на сушилке под сквозняком колыхалась светло-розовая женская блузка, и прошли в кухню. Шторы были задернуты, а столы и полки покрылись пылью и потемнели. Все бытовые приборы были выключены из розеток, а не издающий ни единого звука холодильник действовал на нервы.

Распахнутая дверь вела из кухни в гостиную. Обеденный стол был сдвинут в угол, а посреди комнаты на деревянном полу лежал спальный мешок. Я узнала кофту с капюшоном, рядом с которой валялись скомканные носки.

– Это когда ты выгнала меня из собственного дома, – с улыбкой проговорил Грант, указывая на кучу на полу.

– Разве у тебя нет своей комнаты?

Грант кивнул.

– Но я в ней уже лет десять не спал, – ответил он. – Вообще-то, я поднимался наверх только один раз после смерти матери.

Слева высилась массивная лестница с широкими деревянными перилами, закругляющимися к середине комнаты. Грант направился туда.

– Пойдем, – сказал он. – Хочу показать тебе кое-что.

Добравшись до верхней ступени, мы оказались в длинном коридоре, по обе стороны которого были закрытые двери. В глубине виднелись пять ступеней, ведущих наверх. Поднявшись, мы нырнули в низкий дверной проем.

В маленькой мансарде воздух нагревался сильнее, чем в остальном доме. Пахло пылью и сухой краской. Еще даже не увидев заколоченное окно, я поняла, что мы в комнате Кэтрин. Когда глаза привыкли к свету, я оглядела стены, обитые деревянными панелями, длинный чертежный стол и полки, уставленные принадлежностями для рисования. На верхней стояли полупустые стеклянные банки с фиолетовой краской, а окаменелые кисти лежали в застывших лужах лавандового и сине-фиолетового. По периметру комнаты была натянута веревка, на которой висели рисунки, пришпиленные деревянными прищепками: крупные, детально прорисованные графитом и углем изображения цветов.

– Мать была художницей, – сказал Грант и обвел рукой комнату. – Каждый день она сидела здесь часами. И сколько себя помню, рисовала только цветы: редкие, тропические, цветущие всего пару дней в году, или хрупкие. И страшно боялась, что не найдется цветка, чтобы выразить то, что она чувствует в ту или иную минуту.

Он подвел меня к картотеке из дуба в углу комнаты и выдвинул средний ящик, помеченный «Л – Т». В нем были папки с названиями растений, и в каждой – рисунок: петрушка, пассифлора, перечная мята, петуния, пион. Грант пролистал папки под буквой «Т» и нашел «тополь, белый». Достал папку и открыл: она была пуста. Этот рисунок лежал в голубой комнате, по-прежнему перевязанный шелковой лентой с расплывчатой чернильной надписью, знаменовавшей день и время нашей первой встречи.

Грант еще раз просмотрел картотеку и достал рисунок сакуры. Положив его на чертежный стол, он вышел.

Я села, любуясь этим произведением искусства. Линии были решительны и точны; тени прорисованы глубоко, в сложных подробностях. Цветок занимал весь лист и был так прекрасен, что у меня потемнело в глазах. Я закусила губу.

Вернулся Грант и стал следить за выражением моего лица, пока я разглядывала рисунок.

– А значение? – спросил он.

– Образованность, – ответила я.

Он покачал головой:

– Преходящая природа вещей. Красота и недолговечность жизни.

И на этот раз я не стала спорить. Он был прав.

Грант взял молоток и отодрал приколоченную к раме доску. Сквозь разбитое окно в комнату хлынул свет, как луч прожектора. Грант положил рисунок в прямоугольник света и сел на край стола.

– Снимай, – сказал он, дотронувшись до камеры и до моей груди под ней.

Под его пристальным взглядом я достала камеру из футляра и склонилась над рисунком. Я сфотографировала его со всех углов: стоя на полу, на стуле, у окна, загородив собой резкий свет. Я настраивала выдержку и резкость. Грант не отрывал глаз от моих пальцев, лица, стоп, когда я взгромоздилась на стол и села на корточки. Я отсняла всю пленку и зарядила вторую, а потом и третью, и все это время Грант не переставал разглядывать меня. От этого взгляда у меня кожа натягивалась, точно все мое тело тянулось к нему без позволения мозга.

Закончив, я положила рисунок на место. Завтра отдам проявить пленку, и справочник будет готов. Я навела объектив на Гранта, который сидел на столе неподвижно, и изучила его в видоискатель. Солнце освещало его профиль. Я сделала несколько кругов вокруг стола, снимая его в тени и при полном свете. Камера щелкала вокруг него, от макушки головы по линии роста волос к воротнику рубашки. Я закатала ему рукава и сфотографировала его руки, жесткую выступающую мышцу на запястье, большие пальцы и землю под ногтями. Сняв с него ботинки, сфотографировала стопы. Когда пленка кончилась, я сняла фотоаппарат.

Потом расстегнула блузку и сняла ее тоже.

Мурашки исчезли у меня, но появились у Гранта. Я залезла на стол.

Грант сел на пятки и повернулся ко мне лицом. Опустив руки мне на живот, он замер. Я глубоко дышала животом, и его вытянутые пальцы поднимались и опускались. Мои же вцепились в край стола и побелели.

Он скользнул руками мне за спину и аккуратно расстегнул лифчик, сначала один крючок, потом другой. Отклеив мои пальцы от края стола, он спустил с моего плеча одну бретельку, а потом другую. Я снова потянулась к краю стола и схватилась за него, как утопающий, который пытается удержать равновесие в раскачивающейся лодке.

– Ты уверена? – спросил Грант.

Я кивнула.

Он уложил меня на стол; голова уперлась в твердое дерево, и он подложил под нее ладонь. Сняв с меня оставшуюся одежду, разделся сам. Лег рядом и стал целовать мое лицо. Я повернула голову к окну, боясь, что его нагота меня отпугнет. Прежде я видела голой лишь мамашу Марту, и ее мокрая обвислая плоть потом месяцами стояла у меня перед глазами.

Пальцы Гранта умело изучали мое тело. Он был со мной осторожен, словно я была хрупким деревцем, а я пыталась сосредоточиться на его касаниях, на том, как кожа под его пальцами становилась теплее, как сплетались наши тела. Он хотел меня, и я знала, что он ждал этого момента давно. Но прямо под окном был розарий, и, хотя мое тело отвечало ему, мысли в это время находились там, в тридцати футах, среди цветов. Грант лег на меня. Розы были в цвету, тяжелые бутоны распускались. Я принялась считать кусты и распределять их по категориям, начав с красных и двигаясь дальше по рядам: шестнадцать, от светло-красных до темно-алых. Губы Гранта, влажные и раскрытые, оказались у моего уха. Розовых роз я насчитала двадцать две, если не относить розово-оранжевые в отдельную категорию. Грант убыстрил темп, наслаждение оказалось сильнее осторожности, и я от боли зажмурилась. Под закрытыми веками замаячили белые розы, число которых мне было пока неизвестно. Я затаила дыхание и не дышала, пока Грант не скатился с меня и не лег рядом.

Я повернулась к окну, и Грант прижался ко мне со спины. Позвоночником я чувствовала биение его сердца. Я сосчитала белые розы, яркие в свете закатного солнца; их было тридцать семь, больше, чем любого другого цвета.

Я сделала глубокий вдох, и легкие наполнились разочарованием.

16

Три дня мы оставляли Кэтрин отчаянные послания: заостренные листья алоэ – печаль, – приклеенные скотчем к окну ее кухни, как живая изгородь; кроваво-красные анютины глазки – думай обо мне – в стеклянной баночке на крыльце; веточки кипариса – траур, – вплетенные в металлические прутья кованых ворот.

Но Кэтрин не подавала виду, что вообще получала их, и ничего не присылала взамен.

17

Моя одежда перекочевала к Гранту в багажник машины. Вслед за ней переехала обувь, коричневое одеяло и, наконец, голубая коробка. Больше у меня ничего не было. Я по-прежнему вносила арендную плату за комнату первого числа каждого месяца и периодически приходила вздремнуть посреди дня на белом меховом ковре после работы, но по мере того, как лето близилось к середине, наведывалась в голубую комнату все реже.

Работа над цветочным справочником была закончена. Снимок рисунка Кэтрин завершил мою коллекцию, и цветочный словарь Элизабет вместе с энциклопедией цветов отправился влачить пыльное существование на верхнюю полку книжного шкафа. Голубая и оранжевая коробки стояли на средней полке; в коробке Гранта цветы располагались по названиям, в моей – по значениям. Два-три раза в неделю мы с Грантом украшали стол цветами или оставляли на подушке стебелек со смыслом, но в коробки почти не заглядывали. Мы оба хранили в памяти все карточки до единой и больше не спорили из-за значений, как в первые встречи.

Мы вообще не спорили. Моя жизнь с Грантом была тихой и мирной, и могла бы даже быть приятной, если бы не затмевающее все остальное ощущение, что все это скоро кончится. Ритм нашей совместной жизни напоминал мне те несколько месяцев перед процедурой удочерения, когда мы с Элизабет старались не ссориться, а просто радоваться друг другу. То лето с Элизабет выдалось жарким, и наше лето с Грантом тоже. В водонапорной башне из-за плохой вентиляции воздух стал похож на жидкость, и по вечерам мы с Грантом растягивались на полу на разных этажах, чтобы хоть немного подышать. Влажность была как тяжесть невысказанного между нами, и не раз я шла к нему с намерением признаться, что все это было великой ошибкой.

Но не могла. Грант любил меня. Его любовь была молчаливой, но неустанной, и каждый раз, когда он признавался мне в этом, голова кружилась от удовольствия и чувства вины. Я не заслуживала его любви. Если бы он узнал правду, то возненавидел бы меня. В этом я была уверена, как ни в чем другом. Хуже всего, что я привязалась к нему. Мы с каждым днем становились все ближе друг другу, целовались при встрече и расставании и даже спали рядом. Он гладил мои волосы, щеки и грудь за обеденным столом и на всех трех этажах водонапорной башни. Мы часто занимались любовью, и я даже научилась получать от этого удовольствие. Но шли месяцы, мы лежали рядом обнаженные, я видела на его лице выражение нескрываемого счастья – и знала, даже не глядя в зеркало, что мое лицо выражает совсем другое. Моя истинная, недостойная сущность была далека от его крепких объятий и скрыта от его восхищенного взгляда. Мои чувства к Гранту тоже были скрыты глубоко, и в голове у меня возник образ сферы, твердой и блестящей, которой окружено мое сердце, как ядро лесного ореха скорлупой, и пробиться внутрь невозможно.

За внешней близостью Грант, казалось, не замечал моего отчуждения. А если временами мое сердце и казалось ему недостижимым, мне он никогда ничего не говорил. Мы встречались и расставались согласно предсказуемому распорядку. По будням наши пути пересекались по вечерам примерно на час. По субботам почти весь день мы проводили вместе, утром один из нас отвозил другого на работу, а после мы ехали куда-нибудь обедать или шли в лес или смотреть на воздушных змеев у пристани. Воскресенья проводили отдельно. Я не ездила с ним на фермерский рынок и к его возвращению всегда уходила – обедать в ресторане у залива или гулять по мосту в одиночестве.

Но я всегда приходила домой к воскресному ужину, чтобы отведать сложные блюда, которые готовил Грант. Он колдовал на кухне весь день. Когда я возвращалась, на столе меня всегда ждали закуски. Грант понял, что, если подкормить меня, я не буду раздражать его вопросами, когда же будет готово основное блюдо, – бывало, что не раньше девяти.

В то лето Грант превзошел даже авторов кулинарных книг, которые потом отнес наверх и сунул под диван. Он начал изобретать блюда сам. Не сравнивая полученный результат с фотографией в книге, он чувствовал себя свободнее, признался он мне. И его блюда действительно были вкуснее приготовленных по рецепту, вкуснее всего, что я ела с тех пор, как уехала от Элизабет.

Во второе воскресенье июля я ехала домой после долгой прогулки на пляже, и была голоднее, чем обычно. Живот болел, но не только от голода. Сегодня я проходила мимо своего старого общежития и увидела девушек в окне. Ни одной из них я не знала. Тут живот и заболел. Я знала, что их жизни не будут такими, как в мечтах. Я понимала это даже сейчас, когда моя собственная жизнь шла лучше, чем я могла надеяться, если бы когда-нибудь позволяла себе надеяться. Я была исключением, и хотя сейчас мне везло, я была уверена, что это всего лишь проблеск на долгом, тяжелом и одиноком пути.

Грант оставил мне багет, начиненный мягким сыром, а может, и чем-то более изысканным, с мелко нарезанными травами, оливками и каперсами. Ломтики были выложены рядами на квадратной керамической тарелке. Начав с одного конца, я съедала по ряду за раз, отправляя куски в рот целиком. Прежде чем съесть последний, подняла голову и увидела, что Грант смотрит на меня с улыбкой.

– Хочешь? – спросила я, протягивая ему последний кусок.

– Нет. Тебе нужно поесть, чтобы дождаться следующего блюда: ребрышкам осталось еще минут сорок пять.

Проглотив последний кусок, я заворчала:

– Так долго ждать не смогу:

Грант вздохнул.

– Ты так каждый раз жалуешься. А потом все время говоришь, что подождать стоило.

– Неправда, – возразила я, но он был прав. Я упала на стол и закрыла глаза.

– Все нормально?

Я кивнула. Грант замолчал, а я уснула на столе. Когда наконец проснулась, передо мной стоял дымящийся бифштекс. Я перекатилась на локоть.

– Порежешь? – спросила я.

– Да.

Грант помассировал мне голову, шею и плечи и поцеловал в лоб, а потом взял нож и разрезал мою порцию на кусочки. Мясо было с кровью в середине, как я любила, с перченой корочкой. В соусе плавали китайские грибы, красный картофель и репа. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

Однако мой желудок был не согласен с оценкой, выставленной блюду вкусовыми рецепторами. Стоило мне проглотить всего несколько кусков, как я вдруг поняла, что ужин ненадолго задержится во мне. Взбежав по лестнице, я заперлась в ванной, и содержимое желудка выплеснулось в унитаз. Я спустила воду и включила кран и душ, надеясь, что их шум заглушит звуки рвоты.

Грант постучал в дверь, но я не открыла. Он ушел и вернулся через полчаса, но я по-прежнему не открыла на его тихий стук. В ванной было тесно, и растянуться на полу в полный рост не получалось, поэтому я легла на бок, упершись ногами в дверь, а спиной – в стенку керамической ванны. Скользя кончиками пальцев по шестиугольной плитке, я рисовала цветы с шестью лепестками. Я вышла лишь после одиннадцати; в щеку и плечо глубоко впечатался плиточный узор.

Я надеялась, что Грант ушел спать, но он сидел на диване с выключенным светом.

– Переела? – спросил он.

Я покачала головой. Я не знала, что со мной, но от переедания мне не бывало плохо никогда.

– Бифштекс был просто объедение.

Я села рядом, наши колени в одинаковых темно-синих джинсах соприкоснулись.

– А что тогда? – спросил он.

– Заболела, наверное, – ответила я, избегая смотреть ему в глаза. Я не верила, что заболела, и он тоже не верил. В детстве меня тошнило, когда кто-то приближался ко мне слишком близко, прикасался или собирался коснуться. Приемные родители, которые засовывали мои упрямые руки в рукава куртки, учителя, срывающие шапку с моей головы, чьи пальцы застревали в моих спутанных волосах слишком надолго, – все это вызывало в желудке спонтанные конвульсии. Однажды, вскоре после того, как я поселилась у Элизабет, мы обедали в саду. Я, как всегда, переела, не могла пошевелиться и потому позволила ей отнести меня в дом. Но не успела она поставить меня на крыльцо, как меня вывернуло через перила.

Я взглянула на Гранта. Он уже несколько месяцев трогал меня, и, сама того не осознавая, я ждала, когда это случится.

– Я сегодня на диване посплю, – сказала я. – А то заразишься.

– Не заражусь, – ответил он, взял меня за руку и повел наверх. – Пойдем.

Я сделала, как он велел.

18

Я проснулась на рассвете. Встала, огляделась и прислонилась к прохладной стене, прижав к груди подушку и уткнувшись в нее подбородком. Свет лениво проникал в окно, и мягкие лучи падали на комод и открытую дверь шкафа. Во многом комната выглядела так же, как год назад: та же мебель, белое одеяло, стопки вещей, большинство из которых мне были по-прежнему велики. Но при этом меня окружали приметы той новой девочки, которой я стала: стопки библиотечных книг – «Ботаника на вашей тарелке» и «Энциклопедия самодельных удобрений для сада», – наша с Элизабет фотография, которую сделал Карлос, где мы стоим рядом, прижавшись раскрасневшимися на морозе щеками; целая мусорная корзина рисунков, которые я все забраковала, – цветы для Элизабет. Последнее мое утро здесь в качестве приемыша. Я оглядела комнату привычным взглядом – как будто все находящееся здесь мне не принадлежало. Завтра, подумала я. Завтра все будет иначе. Я проснусь, оглянусь по сторонам и увижу комнату – и жизнь, – которая будет моей и никто никогда ее у меня не отнимет.

Тихо шагая по коридору, я прислушалась. Хотя было еще рано, я удивилась, что в доме тишина, а дверь в комнату Элизабет закрыта. Я думала, что ей тоже не спится, как мне. Вчера вечером, лежа без сна в темноте, я волновалась больше, чем во все кануны Рождества, вместе взятые. Наверное, она тоже не спала всю ночь и теперь наверстывает упущенное.

В ванной, за дверью, на крючке висело платье, которое мы вместе купили. Я умылась и причесалась, а потом стащила его с крючка. Без помощи Элизабет одеться было сложно, но я уже решила, что так сделаю. Мне хотелось увидеть ее лицо, когда она выйдет, а я буду сидеть за столом одетая и ждать. Хотелось, чтобы она поняла: я готова. Сидя на краю ванны, я натянула платье задом наперед, застегнула молнию и стала поворачивать его, пока молния не оказалась на спине. Ленты были из плотной ткани и плохо завязывались. После нескольких неудачных попыток я завязала их некрепким двойным узлом на шее и так же – на талии.

Когда я спустилась, часы на плите показывали восемь. Открыв холодильник, я окинула взглядом заставленные полки и выбрала маленький ванильный йогурт. Открыла его, воткнула ложку в слой густых сливок, но голода не почувствовала. Меня вдруг охватила тревога. За весь год, что я знала Элизабет, та никогда не спала так долго. Целый час я просидела на кухне, не отрывая взгляда от часов.

Ровно в девять поднялась по лестнице и постучала в дверь ее комнаты. Узел на шее ослаб, и лиф платья сполз. Я знала, что выгляжу совсем не так шикарно, как в магазине. Когда Элизабет не открыла и не ответила, я повернула ручку. Дверь была открыта. Тихо толкнув ее, я вошла.

Элизабет лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок. Когда я подошла к кровати и встала рядом, она не повернула голову.

– Девять часов, – сказала я.

Элизабет не отвечала.

– В одиннадцать надо быть в суде. Нам разве не пора выходить, чтобы отметиться сначала?

Элизабет по-прежнему не обращала на меня внимания. Я подошла ближе и наклонилась, подумав, что вдруг она спит, хоть и с открытыми глазами. Однажды у меня была соседка по комнате, которая спала так, и каждый вечер я ждала, когда она уснет первой, и опускала ей веки. Не нравилось ощущение, будто на меня смотрят.

Я стала легонько ее трясти. Она не моргала.

– Элизабет, – шепотом проговорила я. – Это Виктория.

Я приложила пальцы к точке меж ее ключиц. Пульс был ровным и, казалось, отсчитывал секунды до моего удочерения. Вставай, взмолилась я про себя. Мысль о том, что мы пропустим судебное разбирательство, что его отложат на месяц, неделю, даже день, была невыносимой. Я начала трясти Элизабет, вцепившись ей в плечи. Ее голова болталась на шее.

– Хватит, – сказала она наконец едва слышно.

– Ты почему не встаешь? – спросила я срывающимся голосом. – Мы разве не пойдем в суд?

Из ее глаз текли слезы, но она не поднимала руку, чтобы их утереть. Мои глаза проследили за ручейками на щеке, и я увидела, что подушка в том месте, куда они стекали, вся промокла.

– Я не могу, – сказала она.

– Что значит не можешь? Давай я тебе помогу.

– Нет, – повторила она, – я не могу. – И замолчала на долгое время. Я наклонилась так близко, что, когда она снова заговорила, ее губы коснулись моего уха. – Это не семья, – тихо проговорила она. – Мы с тобой, вдвоем в этом доме… это не семья. Я не могу так с тобой поступить.

Я села на кровать. Элизабет лежала неподвижно и больше не заговорила, но я все равно сидела там все утро и ждала.

19

Тошнота не прошла, но я научилась ее скрывать. Каждое утро меня рвало в душе, пока не засорился сток. После этого я душ не принимала, а бежала к машине еще до того, как Грант успевал проснуться, сваливая все на Ренату и невозможное количество летних свадеб. Весь день меня мутило. От запаха цветов на работе становилось хуже, и лишь в прохладном холодильном шкафу я чувствовала облегчение. Там я спала среди ведер сирени. Не знаю, долго ли бы это продолжалось, но однажды Рената наткнулась на меня в холодильнике. Тяжелая металлическая дверь закрылась за ней с громким треском, и в темноте она расшевелила меня ногой.

– По-твоему, я не догадываюсь, что ты беременна?

Сердце ударилось о твердую скорлупу. Беременна. Слово, которое я не желала слышать, повисло между нами. Мне хотелось, чтобы оно проскользнуло в щель под дверью, вылетело на улицу и залетело в рот кому-нибудь, кто в нем нуждался. Мало ли женщин мечтает о материнстве? Мы с Ренатой явно были не из их числа.

– Я не беременна, – сказала я, но это прозвучало не так уверенно, как я рассчитывала.

– Можешь сколько угодно заниматься самообманом, ну а я оформляю тебе страховку, пока не родила прямо у меня в витрине.

Я не шевельнулась. Рената снова легонько толкнула меня ногой, попав в бок, который с недавнего времени заметно округлился.

– Вставай, – сказала она, – и садись за стол. Тебе надо кучу бумаг подписать, это весь день займет.

Я встала и вышла из холодильника, не глядя на ворох документов на рабочем столе, прошла через подсобку и вышла на улицу. Почувствовав тошноту, склонилась над канавой, потом побежала. Рената звала меня, с каждым разом все громче. Я не оглянулась.

Добежав до бакалейной лавки на углу Семнадцатой улицы и Потреро-Хилл, я запыхалась и окончательно выбилась из сил, упала на тротуар, и меня вырвало. Какая-то старушка с полными руками продуктов вышла из лавки и положила руку мне на плечо, спросила, все ли у меня в порядке. Я ударила ее по руке, и она уронила свои пакеты. Собралась толпа, и в последовавшем хаосе я незаметно скользнула в лавку. Купила упаковку тестов на беременность из трех штук и вернулась в голубую комнату.

Наталья спала; дверь в ее спальню была открыта. Она перестала закрывать ее несколько месяцев назад, когда я практически прекратила появляться, и с треском захлопывала каждый раз, когда я возвращалась. Тихо закрыв ее дверь, я заперлась в ванной.

Помочившись на все три теста, я выложила их на раковине в ряд. Результат должен был проявиться через три минуты, но понадобилось даже меньше.

Открыв окно ванной, я выбросила тесты на улицу. Они отскочили от козырька и упали на плоскую крышу всего в футе под окном, так, что я даже теперь могла увидеть две полоски. Сев на унитаз, я схватилась за голову. Меньше всего мне хотелось, чтобы узнала Наталья; Рената – и то плохо. Если мамаша Марта узнает, она и вовсе поселится со мной в голубой комнате и будет закармливать яичницей ночью и днем и каждый час мерить давление.

Я пошла на кухню и залезла на стол. Наталья с группой часто забирались на крышу таким способом, но я никогда не пробовала. Окно над раковиной было узким, но все же пролезть в него было вполне возможно даже теперь, когда я слегка растолстела. На крыше валялись окурки и пустая бутылка водки. Я переступила через нее, подобрала тесты и положила в карман. Потом медленно выпрямилась; голова закружилась от переутомления и высоты. Я огляделась.

Вид с крыши открывался потрясающий – мне показалось так отчасти потому, что я прежде никогда этого не замечала, и отчасти потому, что это действительно было так. Крыша была длинной, длиной в целый квартал, а вокруг нее тянулась низкая бетонная стена. За стеной простирался город, который весь был как на ладони – от центра до моста через залив и Беркли, идеальная картинка, движущиеся фары на шоссе, сливающиеся в красные хвосты. Я подошла к краю и села, дыша этой красотой и забыв на мгновение, что моя жизнь вот-вот должна была измениться – опять.

Кончиками пальцев я ощупала себя от шеи до лобка. Мое тело больше мне не принадлежало. В нем поселился житель, другое существо. Я этого не хотела, но у меня не было выбора: ребенку придется расти в животе. Я не смогла бы сделать аборт. Не смогла бы даже пойти в клинику и раздеться, встать голой перед незнакомым человеком. Мысль о наркозе, о том, что буду без сознания, пока врач станет делать с моим телом все, что заблагорассудится, была абсолютно недопустимой. Я рожу ребенка, а потом решу, что с ним делать.

Ребенок. Я снова и снова повторяла это слово про себя, ожидая, когда же нахлынет тепло или хоть какая-то эмоция, но не почувствовала ровно ничего. Я была словно парализована, но сквозь оцепенение четко понимала лишь одно: Гранту нельзя знать об этом, и он никогда не узнает. Блеск в его глазах, мечты о нас как об одной счастливой семье – все это мне было не под силу вынести. Я прекрасно себе представляла, как все будет: я сижу за обеденным столом, жду, пока Грант тоже сядет, чтобы сдавленным голосом произнести слова, которые изменят нашу жизнь. Я начну плакать, не успев произнести «ребенок», но он и так все поймет. И захочет его. То, как засияют его глаза, будет доказательством его любви к нашему еще нерожденному ребенку, а мои слезы докажут мою полную неспособность быть матерью. Зная заранее, что я его предам (но не зная, как это случится или когда), я не смогу разделить его радость и оценить его умение любить. Я должна была уйти быстро и тихо, пока он не догадался о причине моего ухода. Ему будет больно, но не больнее, чем когда придется смотреть, как я собираю вещи и навсегда увожу от него его ребенка. Его мечты о жизни со мной были нереальны. Пусть лучше никогда не узнает, как близко мы подошли к их осуществлению.

20

В четыре часа дня Элизабет по-прежнему лежала в постели. Я сидела за столом и ела арахисовое масло пальцем из банки. Думала было приготовить ей обед, куриный суп или чили, что-нибудь с волшебным ароматом. Но я пока умела делать только десерты: пирог ежевичный и персиковый, шоколадный мусс. А есть десерт без обеда было как-то неправильно, особенно сегодня, когда праздновать было нечего.

Отставив банку в сторону, я стала рыться в кладовой, когда, к своему удивлению, услышала стук в дверь. Даже не глядя в окно, я поняла, кто это. Этот стук я слышала столько раз, что он уже успел впечататься мне в подкорку. Мередит. Она застучала сильнее. Еще через минуту толкнет дверь и увидит, что она не заперта. Я нырнула в кладовую и в темноте услышала, как хлопнула входная дверь. Фасоль и рис подпрыгнули в жестяных банках.

– Элизабет? – позвала Меридит. – Виктория?

Пройдя через всю гостиную, она очутилась на кухне. Обошла стол кругом и встала у окна. Я затаила дыхание, представив, как она выискивает малейшие признаки движения в винограднике. Ничего она там не увидит. Карлос с Перлой отправились в поход, как каждый год. Наконец я услышала, как она повернулась и стала подниматься по лестнице.

– Элизабет! – позвала она опять. И чуть тише: – Элизабет? С вами все в порядке?

Тихонько поднявшись по лестнице вслед за Мередит, я замерла на верхней ступени и прислонилась к стене, так, чтобы она меня не увидела.

– Я отдыхаю, – раздался тихий голос Элизабет. – Я что, не заслужила отдых?

– Отдыхаете? – спросила Мередит. Видимо, ответ Элизабет ее чем-то разозлил, потому что ее тон вместо встревоженного стал обвиняющим. – Сейчас четыре часа дня! Вы пропустили судебное разбирательство. Мы с судьей сидели, пялились друг на друга и ломали голову, куда вы с Викторией… – Она осеклась на полуслове. – Где Виктория?

– Была здесь всего минуту назад, – вяло ответила Элизабет. Несколько часов назад, захотелось прокричать мне. Я была там несколько часов назад, а в двенадцать ушла, потому что поняла: ни в какой суд мы не пойдем. – На кухне смотрели?

Когда Мередит заговорила, ее голос был ближе.

– Смотрела, – ответила она, – но посмотрю еще раз. – Я встала и на цыпочках стала спускаться, но было слишком поздно. – Виктория, – велела Мередит, – а ну-ка иди сюда.

Я повернулась и вслед за Мередит пошла в свою комнату. Еще раньше я сняла платье и надела шорты и футболку, а платье оставила на столе. Мередит села и провела рукой по бархатным цветам на юбке. Я выхватила платье, скомкала его и сунула под кровать.

– Что происходит? – строго спросила Мередит тем же обвиняющим тоном, каким говорила с Элизабет.

Я пожала плечами.

– Не думай, что можно вот так стоять и молчать! Все идет лучше некуда, Элизабет тебя любит, ты счастлива – и вдруг вы не приходите на процедуру удочерения? Что ты натворила?

– Ничего я не натворила! – закричала я. Впервые в жизни я говорила правду в ответ на этот вопрос, но у Мередит не было причин мне верить. – Ты же слышала: Элизабет устала. Оставь нас в покое. – Я залезла под одеяло и отвернулась лицом к стене.

Громко и раздраженно вздохнув, Мередит встала.

– Что-то не так, – проговорила она. – Или ты натворила дел – а я думаю, именно так оно и было, – или Элизабет не способна быть матерью. Как бы то ни было, я не уверена, что тебе стоит и дальше здесь находиться.

– Не вам решать, что стоит и не стоит делать Виктории, – раздался тихий голос Элизабет. Я села на кровати и взглянула на нее. Она стояла, облокотившись о стену, точно без ее поддержки рухнула бы на пол. На ней был светло-розовый халат. Спутанные волосы сосульками падали на плечи.

– Как раз мне и решать, – ответила Мередит, шагая навстречу Элизабет. Она не была ее ни выше, ни сильнее, но нависала над поникшей фигуркой Элизабет, как гора. Удалось ли ей ее запугать, подумала я? – Если бы вы явились в суд сегодня в одиннадцать, действительно, решать было бы не мне, и поверьте, я готова к тому, чтобы снять с себя ответственность за этого ребенка. Но, видимо, не судьба. Так что она натворила?

– Ничего, – ответила Элизабет.

Мередит кивнула:

– Так я и думала. – Она двинулась к выходу из спальни и прошла мимо Элизабет. – Договорим в гостиной. Виктории не стоит слышать, о чем пойдет разговор.

Я не пошла за ними: не хотела слушать. Мне хотелось лишь, чтобы все стало, как вчера, когда я действительно верила, что Элизабет меня удочерит. Перевернувшись на другой бок, я порыскала под кроватью и нащупала скомканное платье. Положила его рядом, прижимая к груди, уткнувшись лицом в бархатную ткань. Платье по-прежнему пахло магазином, полированным деревом и средством для чистки стекол, и я вспомнила, как Элизабет крепко взяла меня за подмышки, вспомнила ее взгляд, когда наши глаза встретились в зеркале.

С первого этажа доносились обрывки спора, в основном голос Мередит – она говорила на повышенных тонах. У нее есть или вы, или ничего, услышала я. Твердить, что вы хотите для нее большего, – полный бред.

Оправдание. Неужели Элизабет не понимала, что мне никто, кроме нее, не нужен? Что я никого больше не хочу? Я укрылась одеялом с головой и стала мокнуть и задыхаться от жары. Нечем было дышать.

Мне дали шанс, последний шанс, и каким-то образом я, сама того не желая, все испортила. Я ждала, что Мередит поднимется по лестнице и скажет то, что я уже надеялась не услышать никогда: Элизабет отказано в опеке. Собирай вещи.

21

В воскресенье утром я ела соленые крекеры и ждала, пока пройдет тошнота. Но она не проходила. Тогда я села в машину и стала колесить по городу. Три раза пришлось останавливаться: меня выворачивало в канаву. Притормаживая у очередного стока, я недоумевала, как это люди до сих пор не перестали размножаться.

Гранта не было дома, как я и думала. Он сейчас стоит у фургона и продает срезанные цветы выстроившимся в очередь местным жителям. Я отсутствовала всего три дня, что случалось и раньше. Наверняка он сейчас спешит закончить работу поскорее и планирует, что бы такого особенного приготовить на ужин. Ему и в голову не пришло бы, что я способна пропустить воскресный ужин. Но я его предупреждала, подумала я, отпирая дверь ржавым запасным ключом. Если он забыл, сам виноват.

Я быстро собрала вещи. Взяла все, что принадлежало мне, и многое из чужого: например, сумку Гранта, большую, полотняную, защитного цвета, – никто не увидит ее в вересковых зарослях. Напихала в нее одежды, книг, взяла фонарик, одеяло и всю еду, которая была в шкафу. Прежде чем закрыть сумку, бросила туда нож, открывалку для консервов и деньги, которые он хранил в холодильнике. Бросив вещи на заднее сиденье машины, вернулась за голубой коробкой с фотографиями, цветочным словарем Элизабет и ботанической энциклопедией. Положила их на переднее сиденье и пристегнула ремнем безопасности, а потом снова поднялась наверх по винтовой лестнице. Достала с полки оранжевую коробку Гранта. Открыв ее, пролистала карточки, раздумывая, забирать ее или нет. Я ее сделала, и все ее содержимое принадлежало мне, однако мысль о том, что дубликат моего справочника будет храниться в надежном месте, грела душу, особенно с учетом того, что следующие несколько месяцев моей жизни вряд ли будут безопасными. И если что-то случится с голубой коробкой, я всегда смогу вернуться и забрать оранжевую.

Я поставила коробку в центре комнаты на полу и достала из рюкзака маленький квадратик бумаги. Сложила пополам и поместила на коробку, как именную карточку для гостей на званом ужине. В центр наклеила маленький снимок белой розы из числа забракованных, аккуратно обрезав края, чтобы остался только цветок. А под фотографией, там, где обычно значилось научное название, написала фразу несмываемыми чернилами:

Роза есть роза есть роза есть роза.

Грант поймет, что это конец, а может, и смирится с этим.

III. Мох

1

Я решила вернуться в голубую комнату и родить ребенка в ее водянистых стенах. Я была уверена, что так будет, и уверена, что Грант меня ищет, и хоть у меня не было тому доказательств, сомнений быть не могло. Грант не знал, где голубая комната, но знал достаточно, чтобы ее найти. И пока он не отчаялся отыскать ее, мне нельзя было туда возвращаться. Это могло занять несколько месяцев или большую часть года, но я была готова ждать.

Пьяные подростки меня больше не смущали, и я снова переехала в парк Маккинли-сквер. Теперь у меня был нож, и я знала, что такое секс; они не могли сделать ничего, что не было уже сделано. Да и вряд ли кто-то захочет, думала я, рассматривая себя в зеркале бензоколонки. Мне было плевать на мое меняющееся тело и положение бездомной, и я перестала принимать душ, не переодевалась и не совалась в престижные кварталы. Через пару недель это стало понятно по моему внешнему виду.

Сумку я спрятала под кустом вереска, который в мое отсутствие вытянулся в высоту и разросся. Семена вереска могут лежать в земле месяцами, годами, даже десятилетиями, прежде чем дать новые побеги; мой старый знакомый утешил меня, когда я со своей сумкой свернулась калачиком в тени его веток. Другие вещи я оставила в машине, и каждый день ставила ее на разных улицах. Если бы Грант увидел ее, то узнал бы сразу, хотя я сняла номер и хорошо спрятала голубую коробку под вещами. Поэтому я оставляла машину подальше от Потреро-Хилл, в Бернал-Хайтс или Глен-парк, а иногда даже совсем далеко, в Хантерс-Пойнт. Потом все утро шла к ней пешком и порой часами кружила по улицам в поисках безопасного места, где можно было бы бросить машину на сутки.

В середине августа я сидела на горке в Маккинли-сквер и увидела Гранта. Он шел по Вермонт-стрит, вверх по улице, и разглядывал современные здания с лофтами и старые викторианские дома. Один дом был в лесах, и он остановился и что-то сказал маляру. Бирюзовая краска капнула с кисти и упала на подстеленную ткань прямо рядом с ботинком Гранта. Тот наклонился и потрогал пятно мокрой краски. Он что-то крикнул маляру, и тот пожал плечами. Грант стоял в трех кварталах от вершины холма, и я не слышала его слов, но видела, что он не запыхался даже после крутого подъема.

Я продралась сквозь кусты, застегнула сумку и побежала через улицу, в лавку на углу. Вернувшись в Маккинли-сквер, я сказала хозяину лавки, что скрываюсь от домашнего насилия, и попросила спрятать меня, если брат явится на поиски. Он отказался, но шло время, я покупала еду в его лавке, где никогда никого не было, и знала, что на него можно рассчитывать.

Когда я вбежала с тяжелой сумкой, хозяин взглянул на меня, все понял и открыл дверь черного хода. Я обежала прилавок, нырнула в дверь и поднялась по лестнице на второй этаж. Упав на колени, подползла к окну маленькой квартиры, где почти не было мебели. Деревянный пол был липким и пах лимонным маслом. Стены выкрашены в ярко-желтый цвет. Грант если и посмотрит наверх, то лишь один раз.

Сидя на корточках под эркерным окном, я выглянула из-под подоконника. Грант поднялся по лестнице в парк и прошел мимо качелей на детской площадке; пустые, они раскачивались на ветру. Он вдруг обернулся, и я пригнулась, а когда снова подняла голову, он стоял там, где кончалась лужайка и толстый слой зеленого дерна встречался с диким лесным кустарником. Грант уперся ногой в кедровый ствол, а потом ступил на мягкую подстилку из прошлогодних листьев и сел на колени перед кустиком белой вербены. Затаив дыхание, я наблюдала, как он окидывает взглядом склон холма, боясь, что заметит примятый куст вереска и под ним очертания моего тела и округлившегося живота.

Но Грант у вереска даже не остановился. Он вернулся к вербене и склонил голову. И хотя издалека я не видела тонкие лепестки соцветий и не слышала его шепот, я знала, что он читает молитву.

Прислонившись лбом к стеклу, я чувствовала, что меня тянет к нему сила желания. Я скучала по его сладкому землистому запаху, его еде и прикосновениям. Когда он клал ладони мне на щеки и смотрел мне в глаза, его руки пахли землей, даже если он только что их вымыл. Но я не могла пойти к нему. Он станет обещать мне всякое, а я – повторять его слова, потому что мне хотелось верить в его мечту о нашей жизни, но со временем мы оба поймем, что мои слова пусты. Я подведу его. Это единственный возможный конец.

Закрыв глаза, я заставила себя отойти от окна. Плечи опустились, живот давил на бедра. Солнце грело спину. Умей я молиться, помолилась бы вместе с Грантом, за него, за его доброту, преданность, любовь, которой нет равных. Я молилась бы о том, чтобы он перестал искать, отпустил меня и начал новую жизнь. Может, даже о том, чтобы простил.

Но молиться я не умела, поэтому так и осталась сидеть на полу в чужой комнате и ждать, пока Грант устанет, забудет обо мне и пойдет домой.

2

– Шесть месяцев, – проговорила Элизабет.

Я смотрела, как Мередит выруливает на дорогу. Два месяца она еженедельно приезжала и наконец назначила новую дату судебного разбирательства: через шесть месяцев.

Элизабет положила на бутерброд второй кусок бекона и поставила передо мной тарелку. Я взяла его, откусила и кивнула. Элизабет не отказали в опеке, как я думала, но со дня несостоявшегося удочерения она изменилась, стала нервной и постоянно извинялась.

– Время быстро пройдет, – успокоила меня она. – Урожай, потом праздники – не заметишь.

Я снова кивнула и проглотила непрожеванный кусок, утирая глаза, отказываясь плакать. За время, прошедшее с того дня, что мы не явились в суд, я взялась беспрестанно проигрывать в голове эпизоды из прошлого года и думать, что же я сделала не так. Список получился длинный: срезала шипы у кактуса; ударила по голове водителя автобуса; не раз признавалась Элизабет, что ее ненавижу. Но мне казалось, что она простила мои гневные срывы. Поняла, почему я так себя веду. И я пришла к выводу, что ее внезапные сомнения вызваны тем, что в последнее время я липла к ней, как прилипала, и часто плакала. Чувствуя, как глаза снова наполняются слезами, я зажмурилась и закрыла лицо руками.

– Прости меня, пожалуйста, – тихо проговорила Элизабет. Я слышала от нее эти слова уже сто раз за прошедшие несколько недель, и у меня не было причин ей не верить. Она действительно раскаивалась. Во что я не верила совсем, так это в то, что она по-прежнему хочет быть моей матерью. Я знала, что жалость отличается от любви, а судя по подслушанным обрывкам разговора в гостиной, Мередит ясно дала ей понять: у меня не было никого, кроме нее. И я решила, что Элизабет не отказалась от опеки лишь потому, что чувствовала себя обязанной. Доев бутерброд, я начисто вытерла руки о джинсы.

– Доела? – спросила Элизабет. – Подожди меня у трактора. Вымою посуду и приду.

Я вышла на улицу и прислонилась к огромной шине, окидывая взглядом виноградник. Год сулил быть хорошим; мы с Элизабет проредили и удобрили виноград ровно настолько, насколько нужно, и оставшиеся ягоды были крупными и начали набирать сахар. Всю осень мы с Элизабет бок о бок работали на винограднике. Еще я писала сочинения из трех параграфов про времена года, типы почв и виноградарство, учила наизусть ботаническую энциклопедию и виды растений. По вечерам, как и год назад, вместе с Элизабет отправлялась пробовать виноград.

Я посмотрела на часы. Нам предстоял долгий вечер, и мне не терпелось начать дегустацию. Но Элизабет все не шла, и через пять минут и через десять ее по-прежнему не было. Я решила вернуться в дом. Выпью молока, подожду, пока она закончит уборку.

Взобравшись на крыльцо, я услышала ее голос; в нем были и гнев, и мольба. Она говорила по телефону. Я сразу поняла, зачем Элизабет отправила меня ждать у трактора, – и так же внезапно пришло осознание, что я ни капли не виновата в том, что мы тогда не пошли в суд. Во всем виновата Кэтрин. Если бы она увиделась с нами, если бы ответила словами или цветами, не бросила бы Элизабет одну, все было бы иначе. Элизабет встала бы с постели, завязала бы ленты на моем платье, и мы все вместе поехали бы в суд – мы с ней и Грант с Кэтрин. Чувствуя, как во мне закипает злость, я ворвалась на кухню.

– Ненавижу эту дуру! Ненавижу! – закричала я.

Элизабет подняла голову и закрыла рукой трубку. Но я бросилась и вырвала у нее телефон.

– Ты мне жизнь разрушила, сука! – крикнула я и швырнула трубку.

Звонок прервался, но трубка отскочила, ударилась о деревянный пол и повисла в дюйме от него на проводе. Закрыв лицо руками, Элизабет облокотилась о стол. Я ждала, когда она заговорит, но она долго молчала.

– Виктория, я знаю, что ты злишься, – наконец сказала она. – Имеешь право. Но не надо злиться на Кэтрин. Это я все испортила. Можешь винить во всем меня. Ведь я твоя мать, а матери для этого и нужны, верно? – Уголки ее губ слегка поползли вверх – усталая, горькая улыбка, – и она взглянула мне в глаза.

Сжав кулаки, я раскачивалась на пятках, сражаясь с желанием на нее броситься. Но даже в припадке ярости я четко осознавала, что больше всего на свете хочу остаться с Элизабет.

– Нет, – отвечала я, когда немного успокоилась и смогла говорить. – Ты мне не мать. Могла бы стать ею, но Кэтрин все разрушила.

Я побежала наверх и вдруг застыла, увидев в окне движение. К дому ехал фургон. За рулем сидел Грант. Раздался визг тормозов, камушки разлетелись во все стороны, и он остановился у дома.

Я бросилась наверх, и в ту же минуту на крыльце послышались шаги Гранта. Наверху я прислонилась к стене, спряталась. Грант не постучался и не стал ждать, пока Элизабет откроет.

– Вы должны прекратить, – сказал он; дыхание его было сбивчивым.

Элизабет подошла к двери. Я представила, как они стоят напротив и смотрят друг на друга через москитную сетку.

– Нет, – сказала она. – Не прекращу, и рано или поздно она поймет, что я прощаю ее. Она должна.

– Нет. Вы не знаете, какая она стала.

– Что это значит?

– Вы ее теперь не знаете.

– Не понимаю, – прошептала Элизабет; ее было почти не слышно из-за беспрестанного стука. Грант стучал то ли ногой о крыльцо, то ли костяшками пальцев о раму сетки. Нервный, нетерпеливый звук.

– Я приехал лишь затем, чтобы попросить вас: не звоните больше. Пожалуйста.

Между ними повисла тишина.

– Ты не можешь просить меня забыть о ней. Она моя сестра.

– Может, и так, – проговорил Грант.

– «Может, и так?» – Элизабет вдруг повысила голос. Я представила ее раскрасневшееся, пылающее лицо. Неужто Элизабет преследует не того человека? Может, Грант вовсе и не ее племянник?

– Я имею в виду, она уже не та, какой вы ее знали. Поверьте мне, пожалуйста.

– Люди меняются, – ответила Элизабет. – Но любовь – никогда. И семья – никогда.

Снова последовало молчание, и я пожалела, что не вижу их лиц. Сердитые они или равнодушные – или вот-вот заплачут?

– Нет, – наконец проговорил Грант, – любовь тоже проходит. – Я услышала его шаги и поняла, что он уходит. Когда он снова заговорил, его голос раздался издалека. – Она разливает бензин по банкам из-под варенья. Грозится поджечь ваш виноградник.

– Нет. – Не шокированным и не испуганным голосом Элизабет произнесла это «нет»; она просто ему не верила. – Она никогда этого не сделает. Даже если за пятнадцать лет она изменилась до неузнаваемости, на такое она не способна. Она любит этот виноградник так же сильно, как я. Всегда любила.

Он хлопнул дверью грузовика.

– Я просто решил, что вы должны знать, – сказал он.

Завелся мотор, тихо загудел и так и работал вхолостую, пока он стоял у дома. Я представила, как они смотрят друг другу в глаза, доискиваясь правды.

Наконец Элизабет сказала:

– Грант, не уезжай. После ужина много чего осталось, я всегда тебе рада.

Гравий захрустел под колесами.

– Нет, – ответил он. – Мне нельзя было приезжать, и это было в первый и последний раз. Она никогда не узнает.

3

Я прождала месяц и еще один, на всякий случай, подсовывая деньги за аренду под дверь Натальи в нужные дни. К концу октября меня уже не так сильно тошнило. Тошнота усиливалась лишь тогда, когда я голодала, а это случалось редко. Денег на еду у меня было достаточно. Украденное у Гранта и мои собственные накопления помогли бы мне продержаться до конца беременности, но я знала, что так долго ждать не придется.

К началу листопада я поняла, что Грант отчаялся искать. Мысленно заглядывая в окна водонапорной башни, я видела, как он убирает сборники поэзии эпохи романтизма в глубину шкафа и накрывает оранжевую коробку плотной тканью – предсказуемые действия человека, желающего забыть о прошлом. Я убеждала себя в том, что у него это скоро получится. На цветочном рынке много женщин, куда более красивых, экзотичных, сексуальных, чем я когда-либо стану. Если он уже не нашел себе кого-нибудь, то обязательно найдет. Но убеждая себя, я видела Гранта в кофте с капюшоном, надвинутом на лоб, и вспоминала, что он ни разу не взглянул ни на одну из женщин, проходивших мимо.

В день, когда ребенок толкнулся в первый раз, я вернулась в голубую комнату. Я тащила сумку через весь город туда, где оставила машину, а потом поехала к дому Натальи. Открыв входную дверь, в три приема отнесла вещи наверх. Дверь в комнату Натальи была открыта, и я встала над ее кроватью, глядя, как она спит. Недавно она покрасила волосы, и на белой наволочке расплылись розовые пятна. Она пахла сладким вином и гвоздикой и не шевелилась. Тогда я ее растормошила.

– Он был здесь? – спросила я.

Наталья прикрыла глаза рукой и вздохнула:

– Да, недели три назад.

– Что ты сказала?

– Что тебя нет.

– Не соврала.

– Да уж. А где ты была?

Я не ответила.

– Ты сказала, что я продолжаю платить за квартиру?

Сев на кровати, она покачала головой.

– Я не была уверена, что деньги от тебя. – Она положила мне руку на живот. Если еще пару недель назад меня можно было принять просто за толстую, теперь я выглядела определенно беременной. – Рената мне сказала, – проговорила она.

Ребенок снова толкнулся. Его пальцы и стопы уперлись в мои внутренние органы, царапая стенки печени, сердца и селезенки. Почувствовав рвотные позывы, я бросилась на кухню, и меня стошнило в раковину. Я опустилась на пол. Тошнота подступала и уходила в такт движениям ребенка. Я думала, что ранний токсикоз уже позади, и также надеялась, что давно преодолела отвращение, возникавшее каждый раз, когда меня кто-то касался. Видимо, одна из причин все еще действовала.

Значит, Рената все рассказала Наталье. Если так, она могла рассказать и Гранту. Ухватившись за ящики шкафа, я поднялась, и меня снова вырвало в раковину.

В витрине «Бутона» висела новая табличка. Часы работы стали короче, а в воскресенье магазин не работал. Я приехала вечером, и в торговом зале было темно, дверь заперта, хотя должно было быть еще открыто. Я постучалась, и когда Рената не открыла, постучалась еще раз. Ключ был у меня в кармане, но я им не воспользовалась. Села на крыльцо и стала ждать.

Рената пришла через пятнадцать минут, неся в руке буррито в серебристой фольге. Свет отражался от блестящей поверхности, и по стенам домов, мимо которых она проходила, прыгали зайчики. Я не посмотрела ей в глаза, даже когда она встала напротив. Изучала свои ботинки, которые, к счастью, было еще видно под пузырем живота.

– Сказала ему? – спросила я.

– А он не в курсе?

Тон Ренаты был настолько потрясенным и осуждающим, что я откинулась назад, как от удара, и упала со ступеньки на тротуар. Рената поддержала меня, положив руку на плечо. Подняв голову, я увидела, что ее глаза добрее ее слов.

Рената кивнула на мой живот:

– Когда?

Я пожала плечами. Я понятия не имела, да и какая разница? Когда родится, тогда родится. К врачу все равно не пойду и в больнице рожать не буду. Рената, кажется, поняла меня без слов.

– Мама тебе поможет. Бесплатно. Она считает, что ради этой работы пришла на эту землю.

Я мысленно представила те же слова, только в устах мамаши Марты: та произносила их с более сильным акцентом, обнимая меня. Я потрясла головой.

– Тогда что тебе надо? – спросила Рената. В коротких, отрывистых словах скользило раздражение.

– Хочу работать, – сказала я. – И чтобы ты не говорила Гранту, что я вернулась и собираюсь рожать.

Рената вздохнула:

– Он заслуживает того, чтобы знать.

Я кивнула:

– Знаю. – Грант, в отличие от меня, заслуживал многого. – Но ты же не скажешь?

Рената покачала головой:

– Нет. Но врать ради тебя не стану. Я не возьму тебя на работу, если Грант будет каждую субботу спрашивать, не вернулась ли ты. Врать я никогда не умела, и учиться на старости лет не хочу.

Я села на тротуар, и Рената присела рядом. Я послушала пульс под ремешком часов – он был едва различимым. Другую работу мне не найти. Даже до беременности вероятность этого была ничтожна, а уж в нынешнем, с каждым днем все более заметном состоянии это невозможно. Накопления рано или поздно кончатся. Я не смогу себя прокормить, а дети, как известно, славятся тем, что уход за ними встает в копеечку.

– И что мне делать? – На место отчаяния пришла злоба, но Рената не дрогнула.

– С Грантом поговори, – ответила она.

Я встала.

– Подожди, – сказала она, открыла магазин и кассу. Подняв ящик, достала тонкий красный конверт и стопку двадцатидолларовых купюр.

Вышла на улицу и отдала мне деньги.

– Выходное пособие. – Я не сосчитала деньги, зная, что там намного больше, чем я заслуживаю. Когда я убрала их в рюкзак, она протянула мне конверт и буррито, который так и не открыла. – Белки, – сказала она. – Мама всегда говорила, что они нужны беременным. Так у ребенка развивается мозг. Или кости – точно не помню.

Я поблагодарила ее, повернулась и пошла вниз по улице.

– Удачи, – крикнула она мне вслед.

Остаток дня я просидела в голубой комнате, сражаясь с приступами тошноты под кувырки ребенка. Красный конверт на белом меховом ковре был похож на расплывшееся пятно крови; я сидела напротив него, скрестив ноги, и не могла решить, распечатать его или сунуть под ковер и забыть навсегда.

Наконец решила, что должна знать, что внутри. Будет трудно читать написанное Грантом, но еще труднее дожить до конца беременности, не зная, догадался ли он о причине моего внезапного ухода.

Но, открыв конверт, я увидела совсем не то, что ожидала. Это было приглашение на свадьбу Бетани и Рэя в первую неделю ноября на Оушн-Бич. Меньше чем через две недели. Я приглашена в качестве гостя, писала Бетани на обороте, но не соглашусь ли я также заняться цветами? Больше всего ей сейчас нужно постоянство, второе по важности – страсть. Сакура точно не подойдет, подумала я, поморщившись при мысли о том дне в комнате Кэтрин.

Внизу Бетани написала свой номер телефона и попросила позвонить в конце августа. Август давно прошел, наверняка она нашла другого флориста, но попытка не пытка, решила я. Свадьба Бетани была единственным возможным источником дохода в эту долгую бездеятельную зиму.

Бетани сняла трубку после второго звонка и, услышав мой голос, ахнула:

– Виктория! А я уже отчаялась. Нашла другую женщину, но теперь откажусь, и плевать на залог.

Они с Рэем готовы встретиться со мной завтра же, сказала она. Я объяснила, где живу.

– Надеюсь, ты придешь на свадьбу, – сказала она, прежде чем повесить трубку. – У нас все началось с твоего букета.

– Конечно, – ответила я. И подумала, что надо бы взять с собой что-то вроде визитных карточек.

Я спросила у Натальи разрешения принять Бетани и Рэя внизу, и та согласилась. Встав пораньше, пошла на блошиный рынок в южном Сан-Франциско и купила карточный столик и три складных стула. Они поместились в машину: откидную дверь я привязала веревкой. Кроме мебели я купила розовую хрустальную вазу, надколотую в незаметном месте, за доллар, и белую кружевную скатерть с розовой каймой – за три. Завернув вазу в скатерть, переулками поехала домой.

Перед приходом Бетани и Рэя я поставила карточный столик в пустой комнате. Накрыв его кружевной скатертью, водрузила в центр хрустальную вазу, полную цветов из моего сада в Маккинли-сквер. Рядом стояла голубая коробка с картотекой. В ожидании, когда дверь откроется, я несколько раз проверила, по алфавиту ли расставлены карточки. Наконец на пороге появились Бетани, более прекрасная, чем когда-либо, и Рэй, более красивый, чем я его представляла. Они будут видной парой, подумала я и представила длинные гроздья жимолости на белом песке.

Бетани бросилась ко мне с раскрытыми объятиями, и я позволила себя обнять. Живот, как мяч, встал между нами. Она посмотрела вниз, ахнула и положила на него руки. Я невольно подумала, сколько раз мне придется терпеть это в последующие месяцы, как от знакомых, так и от чужих на улице. Видимо, на беременных негласные правила этикета о личном пространстве не распространялись. Мне это не нравилось почти так же, как и ощущение, что меня трогают внутри тела.

– Поздравляю! – воскликнула Бетани и снова меня обняла. – Когда?

За эти два дня мне уже во второй раз задавали этот вопрос, и я поняла, что чем дальше, тем чаще буду его слышать. Я мысленно подсчитала месяцы.

– В феврале, – ответила я. – Или в марте. Врачи точно не знают.

Бетани познакомила меня с Рэем, и мы пожали друг другу руки. Я указала на стол и стулья и пригласила их сесть. Сама же села напротив и извинилась, что позвонила практически в последний момент.

– Но мы так рады, что ты все же позвонила, – проговорила Бетани, сжав мускулистую руку Рэя. – Я ему все про тебя рассказала.

Я придвинула голубую коробку к ним поближе. Под светом флюоресцентных ламп она сияла.

– Для свадьбы можно выбрать любые цветы. На цветочном рынке продается почти все, даже не в сезон. – Бетани открыла крышку, и я поежилась, словно она опять коснулась моего живота.

Рэй взял первую карточку. В последующие годы я не раз видела, как мужчины испытывают неловкость в присутствии моего цветочного справочника, а флюоресцентная лампа придает их лицам нездоровый оттенок. Но Рэй не был одним из них. Его рост и мускулатура производили обманчивое впечатление; он говорил об эмоциях так же свободно, как подружки Аннемари, был рад обсуждать их часами, не решаясь остановиться на конкретном значении. Первая же карточка – акация – вызвала разногласия, как и у нас с Грантом, но причины были другими.

– Скрытая привязанность, – сказал Рэй. – Мне нравится.

– Скрытая? – спросила Бетани. – Но почему скрытая? – Она притворилась обиженной, намекая на то, что он хочет скрыть их привязанность от мира.

– Потому что то, что между нами, скрыто ото всех. Когда мои друзья обсуждают своих жен или подружек, хвастаются или жалуются на них, я всегда молчу. У нас с тобой все по-другому. И я хочу, чтобы так и оставалось. Чтобы никто не мог к этому прикоснуться. Чтобы это оставалось скрытым.

– Мм… – задумалась Бетани. – Пожалуй, да.

Перевернув карточку, она принялась разглядывать снимок акации: воздушный золотистый цветок в форме сферы, свисающий на тонком стебле. В парке Маккинли акация росла повсюду. Надеюсь, она в цвету, подумала я.

– И что можно с ней сделать? – спросила Бетани.

– Зависит от того, что еще вы выберете. Акация – яркий цветок, центральный в букете. Я бы сделала букет в форме фонтана, чтобы стебли свисали и частично закрывали руки.

– Нравится, – кивнула Бетани и взглянула на Рэя. – Что еще? В конце концов они выбрали махровые розы цвета фуксии, бледно-розовую сирень, кремовые георгины, жимолость и желтую акацию. Решили, что от платьев подружек невесты придется отказаться – шелк цвета бургундского вина не гармонировал с цветами. Бетани была рада, что платья куплены в магазине, а не сделаны на заказ. Цветы – вот что главное, с уверенностью проговорила она, и Рэй согласно кивнул.

Когда они поднялись, чтобы уйти, я сказала, что привезу цветы в двенадцать, а в два вернусь на свадебный прием.

– В твой букет можем в последнюю минуту что-нибудь добавить, – пообещала я, – если еще чего-нибудь захочется.

Бетани снова обняла меня.

– Здорово, – сказала она. – Мне уже в кошмарах снится, что свадебная музыка играет, и розы вдруг взрываются. И ни счастья мне, ни свадьбы.

– Не волнуйся, – успокоила ее я. – Цветы сами собой не загораются. – Я переводила взгляд с Бетани на Рэя. Бетани улыбнулась. Я говорила о Рэе, а не о цветах, и она это поняла.

– Знаю, – ответила она.

– Можно я на свадьбе раздам визитки? – попросила я. – Начинаю свое дело. – Я обвела рукой белые стены.

– Конечно! – ответила Бетани. – Приноси. И приводи с собой друга, забыла сказать. – Кивнув на мой живот, Бетани подмигнула. Ребенок толкнулся; меня снова затошнило.

– Обязательно, – проговорила я. – Принесу визитки. Но друга не приведу. Спасибо большое.

Бетани смутилась, и Рэй покраснел и повел ее к выходу.

– Спасибо, – еще раз сказала она. – Правда. Никак не устану тебя благодарить.

Стоя за стеклянной дверью, я смотрела, как они идут по улице к машине. Рэй обнимал Бетани за талию. Я знала, что он успокаивает ее, убеждает, что странная одинокая молодая женщина, волшебно умеющая обращаться с цветами, вполне счастлива и без отца своего ребенка.

Но это было не так.

4

В магазине на Юнион-сквер я купила черное платье, а на Маркет-стрит – четыре дюжины фиолетовых ирисов. Платье делало менее заметным живот – так я рассчитывала отпугнуть наглые руки; ирисы должны были стать моими визитными карточками. Я порезала на квадраты лавандовую бумагу и проколола в каждом по дырочке. С одной стороны каллиграфическим, как у Элизабет, почерком написала: «Язык цветов». С другой – «Виктория Джонс, флорист», собственным обычным почерком. И добавила телефон Натальи.

Оставалась всего одна загвоздка, и преодолеть ее оказалось труднее, чем я думала. У меня по-прежнему была карточка оптовика, принадлежавшая Ренате, но пойти на цветочный рынок я никак не могла. Грант бывал там каждый день, кроме воскресенья, а купить цветы для субботней свадьбы в воскресенье, увы, было невозможно. Я даже думала съездить на ближайший оптовый рынок в Сан-Хосе или Санта-Розе, но потом узнала, что в северной Калифорнии наш рынок был единственным. Флористы приезжали за сотни миль и ехали всю ночь, чтобы купить цветы в Сан-Франциско.

Потом я решила купить цветы в розницу, но, подсчитав стоимость, поняла, что для меня тогда не будет никакой прибыли, а может, даже обойдется в убыток. И вот в пятницу, накануне свадьбы, я поехала в свое старое общежитие, поднялась по бетонной лестнице и постучала в тяжелую дверь.

Меня впустила худенькая девушка со светлыми волосами.

– Кому-нибудь нужна работа? – спросила я.

Светловолосая тут же ушла и больше уже не возвращалась.

Девчонки, сгрудившиеся кучкой на диване, смотрели на меня подозрительно.

– Я сама здесь раньше жила, – сказала я. – А сейчас работаю флористом. Завтра я обслуживаю свадьбу, и мне нужна помощь. Надо сходить на рынок за цветами. – Несколько девочек встали и сели рядом со мной за стол.

Вместо собеседования я задала каждой из них три вопроса, выслушивая ответы по очереди. Первый – есть ли у вас будильник? – был встречен уверенными кивками. Второй – знаете ли вы, как доехать до Браннана на автобусе? – отсеял невысокую полную рыжеволосую девушку в конце стола. Оказалось, она ни при каких обстоятельствах не ездит на автобусе. Я щелкнула пальцами, показывая, что разговор окончен.

Остались две претендентки. Я спросила, зачем им деньги. Первая, латиноамериканка по имени Лилия, перечислила целый список желаний, среди которых были как предметы первой необходимости, так и полная ерунда. У нее отросли корни волос, заявила она, почти кончился лосьон для тела и нет туфель, которые подходили бы к подаренному бойфрендом платью. И в самом конце, подумав, добавила, что нечем платить за жилье. Мне нравилось ее имя, но не ответы.

Глаза последней претендентки не были видны за длинной челкой. Когда она периодически смахивала ее с лица, то вместо челки закрывала лоб рукой. Но ее ответ на мой вопрос был простым и в точности соответствовал моим ожиданиям. Если она не внесет плату за жилье, ее выселят. На последнем слове ее голос дрогнул, и она спряталась под воротник водолазки, высунув только нос и глаза. Мне нужен был человек в отчаянном положении, которое заставит его, услышав звонок будильника в три тридцать утра, встать с кровати без лишних размышлений; я знала, что эта девушка меня не подведет. Я велела ей встретиться со мной в пять утра следующего дня на автобусной остановке в Браннане, в квартале от цветочного рынка, и ушла, не спросив ее имени.

Девушка опоздала. Не настолько, чтобы помешать мне завершить букеты вовремя, но достаточно, чтобы заставить меня волноваться. Плана Б у меня не было, и я скорее была готова бросить Бетани у алтаря без букета, чем рисковать увидеться с Грантом. Стоило мне подумать о нем, как все тело начинало ныть, а ребенок – кувыркаться. Но девушка пришла через пятнадцать минут после назначенного времени; она бежала и совсем запыхалась. Оказалось, уснула в автобусе и проехала остановку, но готова работать быстро, чтобы нагнать упущенное время. Я дала ей свою карточку оптовика, пачку денег и список цветов.

Пока она была в здании, я дежурила снаружи, опасаясь, что она сбежит с деньгами. На рынке было множество пожарных выходов; я надеялась, что они закрыты на сигнализацию. Однако через полчаса девушка вышла с охапками цветов и вручила их мне вместе со сдачей, а потом пошла за второй партией. Когда она вернулась, мы погрузили цветы в машину и в тишине вернулись на Потреро-Хилл.

Я застелила комнату внизу толстой малярной пленкой, и мы взялись за работу прямо на полу. В центре комнаты я выставила вазы, купленные за доллар на распродаже; в них уже была вода. Рядом лежали моток ленты и булавки. Я показывала помощнице, как снимать шипы у роз, удалять листья и под углом подрезать стебли. Она взялась подготавливать цветы, а я принялась за аранжировку. Мы работали, пока под тяжестью тела у меня не онемели ноги. Я поднялась наверх, потянулась и достала акацию, которую сорвала в парке. Она стояла на средней полке холодильника, рядом с упаковкой булочек с корицей и пакетом молока. Взяв все три веточки, я отнесла их вниз и протянула девушке булочки.

– Спасибо, – сказала она и взяла две. – Меня зовут Марлена. – Она встряхнула головой и подула; челка разлетелась и упала по обе стороны карих глаз. Я наконец увидела ее лицо целиком. Для своих восемнадцати она выглядела юно. Лицо у нее было круглое, кожа гладкая, без прыщиков. На ней была теплая кофта невообразимого размера, свисавшая почти до колен. В ней она была похожа на заблудившегося ребенка. Когда она доела булочку, челка снова закрыла лоб; она ее не смахнула.

– Виктория, – ответила я и протянула ей высокий ирис из вазы на столе. Она прочла надпись на карточке.

– Повезло вам, – сказала она. – Хозяйка своего дела, да еще и малыш на подходе. Не думаю, что большинство из нас сможет добиться того же, что и вы.

Я не стала рассказывать о месяцах, прожитых в парке, и о страхе, который я чувствовала каждый раз, когда вспоминала, что ворочающаяся масса внутри скоро превратится в ребенка – орущего, голодного, живого.

– Кто-то сможет, кто-то нет, – ответила я. – Как и везде. – Я тоже доела булочку и вернулась к работе. Шли часы, и время от времени Марлена задавала вопрос или делала мне комплимент по поводу букета, но я молчала. Когда мы закончили, она помогла отнести вазы в машину, а я достала деньги.

– Сколько тебе нужно? – спросила я.

Марлена уже приготовила ответ.

– Шестьдесят, – ответила она. – Плата за аренду, внести первого числа. Тогда смогу остаться еще на месяц.

Я отсчитала три двадцатки, задумалась и дала четвертую.

– Восемьдесят, – проговорила я. – Звони по номеру на визитке каждый понедельник. Я скажу, когда будет работа.

– Спасибо, – ответила она. Я могла бы отвезти ее домой – свадьба была всего в нескольких кварталах от общежития, – но меня утомило присутствие другого человека. Я подождала, пока она завернет за угол, села в машину и поехала на пляж.

Свадьба была идеальной. Розы не взорвались; гроздья жимолости не спутались. После церемонии я встала у входа на стоянку и стала вручать всем выходившим гостям по ирису. Мой живот никто не трогал. На прием я не пошла.

Я ничего не сказала Наталье про свой бизнес, поэтому редко выходила из дома и всегда брала трубку первой. «Слушаю», – говорила я вопросительно-утвердительным тоном. Друзья Натальи оставляли ей сообщения, и я приклеивала записки к ее двери. А мои клиенты называли свое имя и объясняли, почему ко мне обратились. Я уточняла, что именно им нужно, расспрашивая по телефону или приглашая на консультацию. Друзья Бетани были обеспеченными, и никто ни разу не поинтересовался о цене. Я брала больше, когда нуждалась в деньгах, и меньше, когда бизнес разросся.

Сидя у телефона и расписывая свой календарь по часам, я сделала еще две коробки. Мне было неприятно, что незнакомые люди будут сидеть за столом и трогать мою голубую коробку; к тому же нужна была картотека, составленная в алфавитном порядке по названиям цветов, как у Гранта. Я напечатала новые фотографии с негативов, наклеила их на простой белый картон и разложила по обувным коробкам, найденным на свалке. Один набор поставила на стол внизу, второй отдала Марлене и приказала выучить наизусть. А голубую коробку отнесла в комнату, где та надежно хранилась за шестью замками.

Я делала букеты для праздника в честь новорожденного в Лос-Алтос-Хиллз, дня рождения годовалого малыша в апартаментах с паркетными полами на Калифорния-авеню и предсвадебной вечеринки в гавани, напротив моей любимой лавки деликатесов. Для трех рождественских праздников и новогодней вечеринки у Бетани и Рэя. И куда бы ни шла, всегда брала с собой серебряное ведерко ирисов с карточками. К январю Марлена заработала на двухмесячную аренду собственной квартиры, а у меня было запланировано шестнадцать свадеб на лето.

На март я заявок не принимала, а те, что были на февраль, вызывали у меня дрожь. В углах голубой комнаты стояли четыре пластиковых контейнера с ясенцем белым[10], каждый емкостью в галлон. Без света ясенец никогда бы не зацвел; пытаясь отсрочить неизбежное, я не выносила его наружу.

Но, несмотря на мой ужас, ребенок продолжал расти. К концу января мой живот так округлился, что пришлось отодвинуть сиденье машины на максимум. И даже тогда между рулем и животом оставалось меньше дюйма. Когда ребенок выставлял локоть или стопу, это выглядело так, будто он хочет сам вести машину. Я носила мужские вещи, просторные и длинные футболки и кофты и спортивные штаны на резинке, спустив их под самый живот. Иногда меня принимали за толстуху, но чаще я все же становилась добычей для любопытных рук.

В последний месяц беременности я старалась как можно реже встречаться с клиентами и привозила цветы задолго до прихода гостей, оставляя ведро с ирисами на видном месте. Среди хорошо одетых женщин мой неряшливый внешний вид был неуместен, и я видела, что вызываю у них неловкость, хоть они и притворялись, что это не так.

Мамаша Марта все чаще наведывалась ко мне под разными предлогами, но не особенно старалась, чтобы они казались достоверными. В первый раз она заявила, что ей показалось, будто Наталья отощала, и потому она принесла ей запеканку с тофу. Мы с Натальей, которая вовсе не отощала, не съели ни кусочка. Тофу был одним из немногих продуктов, которые я не переваривала. Когда Наталья уехала на первые гастроли длиной в месяц – число ее фанатов увеличилось, – я выбросила запеканку прямо в стеклянной форме. Оставшись одна в квартире, я перед уходом стала выглядывать на улицу, и если мамаша Марта сидела на тротуаре внизу, шла в голубую комнату и запиралась на все шесть замков. Я знала, что это Рената рассказала матери о ребенке. Наталье бы не понравились частые визиты мамаши Марты, но Ренате по необъяснимым причинам с первой минуты нашей встречи было небезразлично мое положение – несмотря на то, что она меня уволила. По утрам, составляя букеты на первом этаже, я иногда видела, как она едет в лавку; фургон всегда был нагружен под завязку. Наши взгляды встречались, и она махала мне, а я иногда махала в ответ, но она всегда проезжала мимо, а я всегда оставалась сидеть на полу.

Готовясь к появлению ребенка, я купила самое необходимое для новорожденных: несколько одеял, бутылочку, молочную смесь, пижаму и шапочку. Что еще покупать, я понятия не имела. В тупом оцепенении я брала с полок вещи, не чувствуя ни радости, ни волнения. Родов я не боялась. Женщины рожали с начала времен. Матери и дети умирали; матери и дети выживали. Матери растили детей и бросали их, будь то мальчики или девочки, здоровые или больные. Я подумала обо всех возможных исходах, и ни один не казался привлекательнее остальных.

Двадцать пятого февраля я проснулась оттого, что плавала в воде, и вскоре после этого началась боль.

Наталья все еще была в отъезде, и слава богу. Я думала, что мне придется кусать зубами подушку, чтобы заглушить родовые крики, но в этом не было необходимости. Была суббота, соседние офисы не работали, и наша квартира была пуста. С первой схваткой, накатившей, как волна, я открыла рот и издала низкий рык. Я не узнавала ни собственный голос, ни обжигающую боль в теле. Когда все прошло, я закрыла глаза и представила, как плаваю в глубоком синем море.

Я плавала минуту или две, а потом боль вернулась и была сильнее прежнего. Перекатившись на бок, я почувствовала, что стенки моего живота стали как металл, что они надвигаются на ребенка со всех сторон и выталкивают его. Я хваталась пальцами за меховой ковер и выдергивала клочья мокрой шерсти, а когда боль проходила, в ярости била кулаками по образовавшимся проплешинам.

Запах ясенца и влажной земли как будто звал ребенка, и мне хотелось лишь одного – чтобы он поскорее вышел. Если бы я рожала на холодном бетонном тротуаре, среди машин и шума, было бы лучше. Ребенок сразу бы понял, что в этом мире не бывает мягко и нечего рассчитывать на теплый прием. Я пошла бы на Мишн-стрит, купила бы пончик, и от убийственной дозы шоколадной глазури ребенку бы поплохело, и он решил бы не рождаться. Я сидела бы на стуле из жесткого пластика и чувствовала, как проходит боль; разве могла она не пройти?

Я выползла из голубой комнаты и попыталась встать. Не смогла. Как низовое течение, схватки затягивали меня на глубину. Встав на четвереньки, я подползла к табуретке, стоявшей у барной стойки; свесила шею за металлическую перекладину. Может, она сломается, подумала я с некоторым воодушевлением. Может, голова моя отвалится, покатится по полу – и все на этом кончится. Когда накатила следующая схватка, я открыла рот и закусила металл.

Боль отпустила, и захотелось пить. Опираясь о стену, я доковыляла до ванной, склонилась над раковиной, включила кран и сложила руки, набирая полные пригоршни воды и отправляя в рот. Но мне было мало. Тогда я пустила воду в душе и легла в ванну; тонкий ручеек стекал мне в рот. Я заворочалась, позволяя воде проникнуть под одежду и промочить все тело. Так я лежала, прислонившись головой к стене и чувствуя, что поясница вот-вот сломается под давлением. Потом горячая вода кончилась, и я встала. С одежды капало на пол, я дрожала от холода.

Я вылезла из ванны, склонилась над раковиной и начала ругаться, громко и злобно. Мне казалось, что я возненавижу своего ребенка. Наверняка все матери втайне ненавидят своих детей за то, что те подвергли их родовым мукам, – простить такое просто невозможно. В тот момент я поняла свою мать так хорошо, словно только что познакомилась с ней. Представила, как она одна выходит из больницы и чувствует, что ее тело буквально раскололось надвое. Вот она бросает своего прекрасного запеленатого ребенка, на которого променяла свое некогда прекрасное тело и жизнь, в которой не было боли. Эту боль и эту жертву невозможно простить. Я не заслуживала прощения. Глядя в зеркало, я попыталась представить лицо матери.

Пронизывающая боль следующей схватки заставила меня согнуться пополам и прижаться лбом к металлическому крану с изогнутым носиком. А подняв голову и снова посмотрев в зеркало, я увидела лицо не своей матери, а Элизабет. Ее глаза подернулись поволокой, как во время выжимки винограда; в них были дикость и предвкушение.

Больше всего на свете мне хотелось быть с ней.

5

– Элизабет! – позвала я.

Мой голос был взволнованным, нетерпеливым. Луна над трейлером Перлы взошла рано, и низкий прямоугольный прицеп отбрасывал сумрачную тень на пригорок, где я стояла. Элизабет отозвалась сразу же, бросившись ко мне по границе тени. Она выныривала из темноты и снова скрывалась в ней, пока не очутилась рядом. Лунный свет серебрил седые волосы на ее висках. Ее лицо находилось частично в тени и, казалось, состояло из углов и черточек, объединенных в единое целое большими, тепло-карими глазами.

– Вот, – сказала я. Сердце билось так, что я сама его слышала. Я протянула ей виноградину, сперва протерев ее мокрой футболкой.

Элизабет взяла ягоду и посмотрела на меня. Ее рот то открывался, то закрывался. Она пожевала ягоду один раз, выплюнула косточки, снова пожевала, сглотнула и пожевала в третий раз. Тут ее лицо переменилось. Из него ушло напряжение, и сахар в виноградине точно разгладил ее кожу; она залилась юным румянцем, улыбнулась и без колебания заключила меня в объятия. Гордость за мое великое достижение наэлектризовала воздух вокруг нас, и взаимная радость окружила нас защитным пузырем. Я прижалась к ней – гордая, сияющая, обнимала ее за талию, ступни стояли неподвижно, а сердце выпрыгивало.

Взяв меня за плечи и держа вытянутыми руками, она заглянула мне в глаза.

– Это оно, – сказала она. – Наконец-то.

Почти неделю мы были в поисках первой спелой ягоды. Из-за внезапного потепления ягоды стали набирать сахар так быстро, что невозможно было оценить спелость тысячи лоз. Элизабет в отчаянии начала гонять меня по винограднику, словно я была ее вторым языком. Неохваченными оставались огромные пространства, но мы с Элизабет разделились и ряд за рядом пробовали, высасывали сердцевину, жевали кожицу и плевались косточками. Элизабет дала мне заостренную палку, и возле каждой лозы я должна была нарисовать О или Х, ее символы солнца или тени, а рядом проставить соотношение сахара и танинов. Я начала от дороги: О 71:5, затем двинулась к трейлерам: Х 68:3, и вверх по холму над винным погребом: О 72:6. Элизабет же пробовала в нескольких акрах от того места, где я, но в конце концов нагнала меня и прошла по моим стопам, дегустируя через ряд или два и сверяя свои результаты с моими.

Ей ни к чему было сомневаться в моих способностях, и теперь она это знала. Она поцеловала меня в лоб, и я качнулась вперед. Впервые за многие месяцы я чувствовала себя нужной и любимой. Сев на пригорок, Элизабет притянула меня к себе. Мы сидели в тишине, наблюдая восход луны.

Все наше внимание было направлено на предстоящий сбор урожая, и мы позабыли о предостережении Гранта. Не было времени думать о Кэтрин и ее угрозах. Но теперь, в окружении спелых ягод, когда сама кровь в наших венах пульсировала от любви друг к другу и виноградникам, слова Гранта снова пришли на ум. Я занервничала.

– Тебе не страшно? – спросила я.

Элизабет сидела тихо, задумавшись. Прежде чем заговорить, повернулась ко мне и убрала челку с глаз, погладив меня по щеке. Потом кивнула и ответила:

– За Кэтрин – да. Но не за виноградник.

– Почему?

– Моя сестра не в себе, – сказала она. – Грант не распространялся, но это было и не нужно. Он сам был в ужасе. Ты поняла бы, если бы видела его лицо – и знала мою мать.

– Почему? – Я не понимала, какое отношение покойная мать Элизабет имеет к нынешнему состоянию Кэтрин или страху на лице Гранта.

– Моя мать была ненормальная, – ответила Элизабет. – Последние несколько лет ее жизни я даже с ней не встречалась. Боялась. Она не помнила меня… или вспоминала только что-то ужасное, что я когда-то сделала, и винила меня в своей болезни. Это был ужас, но все равно нельзя было бросать ее – и бросать Кэтрин с такой ношей.

– А что ты могла сделать?

– Ухаживать за ней. Но сейчас слишком поздно говорить об этом. Она умерла почти десять лет назад. Но я все еще могу позаботиться о сестре, даже если она этого не хочет. Я уже говорила с Грантом, и он считает, что можно попробовать.

– Что? – Я замерла. Мы с Элизабет пробовали виноград по двенадцать часов в день; когда она успела встретиться с Грантом?

– Мы нужны ему, Виктория, и нужны Кэтрин. Их дом почти такой же большой, как у нас, – всем хватит места.

Тут я медленно начала мотать головой, а когда ее слова дошли до моего сознания, замотала быстрее. Волосы разметались и трепали меня по носу. Элизабет хочет, чтобы мы переехали к Кэтрин. Хочет, чтобы я жила и помогала ухаживать за женщиной, которая испоганила мне всю жизнь.

– Нет, – сказала я, вскочила и отбежала в сторону. – Можешь переезжать, но я не поеду.

Когда я посмотрела на нее, она отвернулась, и мои слова так и остались без ответа.

6

Я хотела видеть Элизабет.

Хотела, чтобы она обняла меня, как тогда, на винограднике, и вытерла мое промокшее от пота лицо и плечи бережно, но тщательно, как раны от шипов. А потом завернула в марлю и отнесла завтракать, и велела не лазать больше в кустах.

Но мне негде было ее взять.

А даже если удалось бы каким-то образом с ней связаться, она бы не приехала.

Меня вдруг вырвало в раковину, и я стала ловить ртом воздух. Но времени на вдохи не осталось. Схватки настигли меня, как стена воды, и я была уверена, что утону. Взяв трубку, я позвонила в «Бутон». Подошла Рената. Сквозь свои отчаянные хрипы я все же сумела понять, что она разобрала мои слова. Потом она бросила трубку.

Уже спустя пару минут она была в гостиной. Я уползла на четвереньках в голубую комнату и легла, высунув ноги из полудвери.

– Хорошо, что позвонила, – сказала Рената. Я затащила ноги в комнату и свернулась калачиком на боку. Когда Рената попыталась заглянуть внутрь, я захлопнула дверь перед ее носом.

– Позвони матери, – сказала я. – Пусть приходит и вытаскивает из меня этого ребенка.

– Позвонила уже, – ответила Рената, – и она оказалась рядом. Наверное, специально караулила. У нее нюх на такое. Сейчас будет.

Я закричала и вновь встала на четвереньки.

В следующую минуту мамаша Марта снимала с меня одежду – а я даже не слышала, как она вошла. Ее руки где только меня не трогали, снаружи и внутри, но мне было уже все равно. Главное, чтобы достала ребенка. Что бы она ни собиралась делать, я была готова. Даже если бы она достала нож и разрезала меня пополам, я бы продолжала смотреть.

Она поднесла к моим губам бумажный стаканчик с соломинкой. Я глотнула чего-то холодного и сладкого. Она утерла мне рот салфеткой.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – пожалуйста. Делайте что хотите. Только вытащите его.

– Это ты должна, – ответила она. – Только ты можешь его оттуда вытащить.

Голубая комната вспыхнула. Вода не должна гореть, и тем не менее я вдруг стала тонуть и пылать одновременно. Дышать не могла и ничего не видела. Не было ни воздуха, ни выхода.

– Пожалуйста. – У меня сорвался голос.

Потом мамаша Марта очутилась внутри голубой комнаты и встала на колени. Ее глаза оказались на одном уровне с моими, мы коснулись друг друга лбами. Она взяла меня за плечи, и я встала на ноги, точно она одна могла вытащить меня из горящей воды, но мамаша Марта не двигалась с места. Мы прижались к земле; она слушала.

– Ребенок уже выходит, – сказала она. – Это ты привела его сюда. И ты одна можешь довести дело до конца.

Только тогда я поняла, что она пытается мне сказать. И начала плакать. Я рыдала от стыда и чувства вины. На этот раз отступать мне было некуда. Я не могла отвернуться и уйти, не приняв последствия своих поступков. Был лишь один путь, и он лежал через боль.

Наконец мое тело сдалось. Я прекратила сопротивляться, и ребенок медленно и мучительно задвигался по родовому проходу навстречу распростертым объятиям мамаши Марты.

7

Это была девочка. Она родилась в полдень, через шесть часов после того, как отошли воды. Но мне казалось, что прошло шесть дней, а если бы мамаша Марта сказала, что шесть лет, я бы ей поверила. После родов меня окутало чувство безмятежной радости, и улыбка, что я увидела в зеркале через несколько часов, уже не принадлежала сердитому, злому на весь мир ребенку, охапками вырывавшему в канаве чертополох.

Мамаша Марта заявила, что у меня были идеальные роды и идеальный ребенок, и сказала, что я стану идеальной матерью. Она искупала малышку, пока Рената ходила в магазин за подгузниками, а потом впервые дала мне в руки тепленький сверток. Я думала, что девочка спит, но это было не так. Ее глаза были открыты, и она внимательно разглядывала мое усталое лицо, короткие волосы и бледную кожу. Потом она криво улыбнулась, и в этой бессловесной улыбке я увидела благодарность, облегчение и полное доверие. И мне отчаянно захотелось не разочаровать ее.

Мамаша Марта приподняла мне рубашку, сжала рукой грудь и приложила личико ребенка к моему сморщившемуся соску. Малышка открыла рот и начала сосать.

– Идеально, – снова повторила Марта.

А она и была идеальной. Я поняла это, как только она вышла из моего тела, белая, мокрая и кричащая. У моей дочери не просто было десять пальцев на ногах и руках, бьющееся сердце и легкие, вдыхающие и выдыхающие кислород, – вдобавок ко всему она умела кричать. Она знала, как заставить людей ее слушать. Умела тянуться и хватать. Знала, что ей необходимо для выживания. Я не понимала, как такое совершенство могло вырасти в моем несовершенном теле, но, когда смотрела на нее, с изумлением осознавала, что каким-то образом это произошло.

– А имя ей уже придумала? – спросила Рената, вернувшись из магазина.

– Нет, – ответила я, поглаживая бархатное ушко дочери, которая продолжала сосать грудь. Я об имени даже не задумывалась. – Еще не знаю.

Но я знала, что обязательно найду ей имя. И оставлю ее, и буду воспитывать и любить, даже если ей самой придется учить меня всему. Обнимая свою дочь, которой было всего несколько часов от роду, я чувствовала, что все в этом мире, что раньше казалось недостижимым, теперь находилось буквально на расстоянии вытянутой руки.

Это чувство длилось ровно неделю.

Мамаша Марта осталась со мной почти до полуночи, а наутро вернулась рано. За восемь часов, что я провела с дочерью наедине, я слушала ее дыхание, считала пульс и смотрела, как пальцы вытягиваются и сжимаются в кулачки. Я нюхала ее кожу, слюну и маслянистый белый крем, излишки которого скопились в сгибах ее ручек и ножек, незамеченные матушкой Рубиной. Я массировала каждый дюйм ее тела, и мои пальцы стали скользкими, покрывшись жирной пленкой.

Мамаша Марта сказала, что в первую ночь малышка проспит шесть или более часов, устав после родов. Это первый дар, который ребенок преподносит матери, сказала она перед тем, как уйти. Но не последний. Прими его и постарайся уснуть. Я пыталась, но ум не уставал изумляться существованию этого ребенка, которого всего день тому назад еще не было на свете, который появился из моего собственного тела. Глядя, как моя дочь спит, я понимала, что ей ничего не грозит и она это знает. Адреналин хлынул в голову при мысли о таком простом достижении. Когда наутро мамаша Марта повернула ключ в замке, я все еще ни на секунду не сомкнула глаз.

Марта затащила на второй этаж огромную акушерскую сумку и открыла ее у двери в голубую комнату. Малышка проснулась и пила молоко. Когда она оторвалась от моей груди, Марта послушала ей сердце и положила ее в полотняный слинг с металлической пружиной, который служил еще и весами. Увидев, сколько веса набрала малышка за первые двадцать четыре часа, акушерка присвистнула от удивления. Малышка захныкала и принялась разевать рот. Мамаша Марта приложила ее к моей второй груди и указательным пальцем проверила, хорошо ли та сосет.

– Ешь, ешь, большая девочка, – проговорила она.

Мы смотрели, как она сосет с закрытыми глазами; ее виски пульсировали в такт. Никогда в жизни не подумала бы, что когда-нибудь буду кормить ребенка грудью. Но мамаша Марта настояла, что так лучше для нас обеих: ребенок будет быстро крепнуть, между нами наладится связь, а мое тело скорее вернется в норму. Марта гордилась мной и повторяла мне это два-три раза в час. Не все матери терпеливы и самоотверженны, говорила она, но она знала, что я такая. Я ее не разочаровала.

Я тоже гордилась собой. Гордилась, что мое тело производит все, что нужно ребенку, что я способна вытерпеть хватку ее челюстей и чувство перетекания жидкости из глубин моего тела в глубины тела дочери. Она пила молоко больше часа, но я была не против. Кормление давало мне время изучить ее лицо, запомнить, как выглядят ее короткие прямые ресницы, открытый лоб, белые пятнышки, как от булавочных уколов, на носу и щеках. Когда ее глаза под дрожащими веками открывались, я смотрела в ее темно-серые глаза, выискивая в них карие или голубые крапинки. Я думала о том, на кого она будет похожа, не пойдет ли в родственников по материнской или отцовской линии, которых я никогда не видела. Пока ее лицо не вызывало никаких ассоциаций.

Мамаша Марта делала яичницу-болтунью, одновременно читая мне вслух книгу по уходу за новорожденными. Потом скармливала мне маленькие кусочки, попутно спрашивая о прочитанном. Я впитывала каждое слово и воспроизводила текст наизусть. Когда ребенок засыпал, Марта откладывала книгу и переставала читать, хоть я и просила ее продолжать.

– Спи, Виктория, – отвечала она, закрывая книгу. – Это самое важное. Послеродовые гормоны действуют как наркотик, искажающий реальность, если не разбавить их хорошей дозой сна. – Она вытянула руки, чтобы я отдала ей малышку. Хотя сон уже увлекал меня в свои глубины, мне не хотелось отдавать дочь. Я знала, что расставания бывают окончательными, и боялась этого. Удовольствие, которое мне приносили касания малышки, было незнакомым и зыбким: я боялась, что, когда ее отдадут мне обратно, эти прикосновения станут неприятны.

Но мамаша Марта не понимала причины одолевавших меня сомнений. Она потянулась, забрала ребенка, и не успела я сказать «нет», как меня сморил сон.

Мамаша Марта была не единственной, кто пришел ко мне в ту первую неделю. Через день после рождения малышки Рената купила перину и колыбель и в два захода отнесла их наверх. Каждый день после обеда она приходила и приносила обед нам обеим. Я лежала на новой перине с полуоткрытой дверью и ела лапшу или сэндвичи прямо руками, а малышка спала, прижавшись щекой к моей груди. Рената восседала на барном табурете. Разговаривали мы редко; ни ей, ни мне не было легко общаться, когда я лежала полуголая, но шли дни, и наше молчание стало более комфортным. Малышка ела, спала, снова ела. Пока она лежала, вытянувшись вдоль моего тела, все было хорошо.

Во вторник, когда мы с Ренатой, как обычно, ели в тишине, пришла Марлена. Я перестала отвечать на звонки, а на завтра у нас был запланирован юбилей. Рената впустила Марлену, и та пришла в восторг, увидев малышку. Она взяла ее на руки и стала баюкать и укачивать так умело, будто занималась этим всю жизнь, отчего Рената удивленно вскинула брови и покачала головой. Я попросила Ренату взять из моего рюкзака деньги и отдать Марлене; придется ей самой заняться цветами для юбилея.

– Нет, – сказала Рената. – Пусть с тобой побудет. А я все сделаю. – Она взяла деньги и мой календарь, в котором я уже составила список цветов и записала адрес ресторана. Рената пробежала календарь глазами. На следующие тридцать дней у меня ничего не было.

– Вернусь завтра с обедом и покажу тебе букеты, – сказала она. – Скажешь, годятся или нет.

Повернувшись к Марлене, она неуклюже пожала ей руку, просунув ее под спящий комочек.

– Рената, – представилась она. – Оставайся с ней как можно дольше, а завтра приходи опять. Я тебе заплачу столько, сколько она обычно платит.

– Мне что, просто держать малышку? – спросила Марлена.

Рената кивнула.

– Ладно, – ответила она. – Спасибо. – Марлена начала медленно вращаться, и малышка довольно вздохнула, не просыпаясь.

– Спасибо, – сказала я вслед Ренате. – Мне надо поспать.

Я толком не спала уже несколько дней – всегда была начеку, даже во сне следила, где малышка, не нужно ли ей чего. Видимо, материнского инстинкта я все же не лишена, подумала я, вспомнив, что говорила Рената, когда мы с ней ехали на первый совместный ужин.

Рената подошла к перине, где я лежала, высунув руку из игрушечной двери в гостиную. Она встала надо мной, точно раздумывая, как бы меня обнять, но, ничего не придумав, лишь легонько коснулась меня большим пальцем ноги. Я сжала ее ногу, и она улыбнулась.

– До завтра, – проговорила она.

– Хорошо.

Шаги Ренаты донеслись с лестницы. Лязгнула металлическая дверь.

– Как назвали? – спросила Марлена, поцеловав спящего ребенка в лоб. Она села на один из табуретов, но малышка зашевелилась. Тогда Марлена снова встала и начала ходить по комнате, медленно покачиваясь.

– Пока никак, – ответила я. – Я еще думаю.

Вообще-то, я пока даже не думала, но знала, что пора начинать. Хотя я не делала ничего, только кормила ребенка, меняла подгузники и пеленала, у меня почему-то не было сил, ни умственных, ни физических, на что-либо еще. Марлена пошла на кухню; малышка заерзала и уткнулась ей в грудь, прижавшись к плечу розовой щечкой. Марлена начала что-то готовить одной рукой. Как естественно у нее это получалось. Я готовить совсем не умела, а уж с ребенком в одной руке и подавно.

– Где научилась? – спросила я.

– Готовить?

Я кивнула.

– И с детьми обращаться.

– В одной из приемных семей был домашний детский сад. Мать не прогоняла меня, потому что я училась дома и помогала с малышами. Мне нравилось. Все лучше, чем школа.

– Ты училась дома? – удивилась я и сразу вспомнила список Элизабет на холодильнике; бессознательно взглянула на часы.

– Да, – ответила Марлена. – Последние несколько лет. Я так отстала от программы, что власти округа решили, что это поможет мне нагнать, но в результате я отстала еще больше. В восемнадцать забросила учебу и переехала в общежитие.

– Я тоже училась дома, – сказала я. Час дня. Элизабет в это время всегда вытирала и убирала в шкаф последнюю тарелку и спрашивала у меня таблицу умножения на восемь, а может, на девять.

Кастрюля на плите закипела, и Марлена посолила воду. Я удивлялась, как она умудрилась найти еду в наших вечно пустых шкафах. Малышка стала просыпаться, и она переложила ее на другое плечо таким образом, чтобы видно было кастрюлю, и прошептала что-то тихо – стихотворение, а может, молитву, я не разобрала. Малышка закрыла глаза.

– Сидеть с детьми у тебя лучше получается, чем букеты делать, – сказала я.

– Я только учусь, – ответила Марлена; кажется, мои слова ее не обидели.

– Да, – ответила я, наблюдая за ней, – я тоже. Марлена резала овощи, и головка младенца покачивалась в такт движениям ее руки.

– Вы бы поспали, – сказала она, – пока малышка спит. Скоро проголодается, и уже не сможете.

Я кивнула:

– Ладно. Разбуди, если что-нибудь будет нужно.

– Не волнуйтесь. – Марлена повернулась к плите.

Я закрыла полудверь и стала ждать, когда придет сон. Тихая колыбельная Марлены проникла сквозь щель между дверью и полом; ее мелодия была мне знакома. Уплывая за грань бодрствования, я попыталась вспомнить, пели ли мне эту песню в детстве; пела ли ее та, что не любила меня и намеревалась бросить.

В субботу утром, через неделю после рождения ребенка, пришла мамаша Марта и приступила к своим обычным делам. Она задала мне сто вопросов про кровотечения, послеродовые боли и аппетит. Проверила, ужинала ли я вчера, послушала сердцебиение малышки и взвесила ее в полотняном слинге.

– Восемь унций, – провозгласила она. – Прекрасно. – Она распеленала малышку и сменила подгузник.

И в этот момент пуповина, которую я никогда не трогала и на которую старалась даже не смотреть, вдруг отвалилась.

– Поздравляю, ангел мой, – прошептала мамаша Марта, склонившись над спящим лицом моей малышки. Та выгнула спину и потянулась, не открывая глаз.

Марта почистила ей пупок чем-то из баночки без этикетки. Затем крепко запеленала и отдала мне.

– Инфекций нет, ест, спит нормально, набирает вес, – отчиталась она. – Тебе кто-нибудь помогает?

– Рената принесла еду, – ответила я. – И Марлена была здесь последние пару дней.

– Хорошо. – Марта принялась ходить по комнате и собирать свои книги, одеяла, полотенца, бутылочки и тюбики.

– Вы уходите? – удивленно спросила я. Успела привыкнуть, что она сидит со мной почти все утро.

– Я тебе больше не нужна, Виктория, – проговорила она, села рядом на диван и обняла меня за плечи. Она притянула меня к себе так, что я уткнулась лицом ей в грудь. – Посмотри на себя. Ты стала мамой. Поверь, есть женщины, которым я сейчас нужна гораздо больше, чем тебе.

Я кивнула и не стала возражать.

Она встала и в последний раз обошла маленькую квартиру. Ее взгляд упал на коробку молочной смеси для искусственного вскармливания, которую я купила еще до рождения ребенка.

– Отдам нуждающимся, – проговорила она и сунула коробку в и без того набитую до отказа сумку. – Тебе это все равно ни к чему. Вернусь в следующую субботу, а потом каждую субботу буду приходить и взвешивать ребенка. Позвони, если что-нибудь будет нужно.

Я снова кивнула; акушерка медленно спустилась по лестнице. Своего телефона она мне не оставила.

Ты стала матерью, повторила я ее слова. Я надеялась, что они придадут мне сил, но вместо этого ощутила знакомую дрожь. Та началась внизу живота и, набирая силу, подкатилась к пустому месту, где раньше был ребенок.

Паника.

Я глубоко задышала, приказывая ей уйти.

8

Я пожалела о своем ультиматуме.

Выбирай: или я, или твоя сестра, потребовала я. Элизабет не побежала вслед за мной, тем самым четко обозначив свой выбор.

Всю ночь и почти все утро я плела паутину. Мое желание было простым: остаться с Элизабет, и чтобы мы были только вдвоем. Но я не знала, как ее убедить. Пресмыкаться и умолять было бесполезно. Помню, когда я стала просить ее дать попробовать сырое тесто для пирожных, она изумленно взглянула на меня и сказала: ты что же, совсем меня не знаешь? Прятаться тоже было бессмысленно: Элизабет меня бы нашла. Можно было бы привязать себя к кровати и заявить, что не двинусь с места, но в таком случае она бы просто отвязала меня и отнесла на руках.

Был только один выход, и он состоял в том, чтобы настроить Элизабет против сестры. Тогда она поймет, какая Кэтрин на самом деле: полная ненависти эгоистка, недостойная ее заботы.

И тут вдруг в моей голове составился ясный план. Сердце забилось так громко, что я чуть не оглохла, лежа неподвижно и разглядывая свою идею с разных углов, выискивая изъяны. Изъянов не было. Конечно, Кэтрин расстроила мое удочерение, но сама дала мне в руки оружие, применив которое я смогу остаться с Элизабет, и никто больше нам не помешает. Я выиграю битву, которую Кэтрин, сама того не зная, начала, и она даже не поймет, что происходит.

Я медленно встала, сняла ночную рубашку и надела джинсы и футболку. В ванной умылась холодной водой с мылом, яростно оттирая щеки; ногти царапали белое мыло, оставляя на нем бороздки. Взглянув на себя в зеркало, я стала искать на лице признаки страха, волнения, сомнения в том, что собиралась совершить. Но мои глаза были пусты, а подбородок неподвижен и решителен. Есть лишь один способ получить то, что я хочу. Нельзя упускать такую возможность.

На кухне Элизабет мыла посуду. На столе стояла тарелка с холодной овсянкой.

– Рабочие уже приехали, – сказала она и кивнула в сторону пригорка, где мы стояли вчера вечером. – Завтракай и надевай ботинки, а то останешься дома.

– Я не пойду, – ответила я. Элизабет опустила лопатки, и в этом движении было больше разочарования, чем удивления.

Я открыла кладовую и взяла с крючка пустой мешок.

На крыльце было тепло, невзирая на ранний час. Я медленно зашагала по дороге в сторону шоссе. Элизабет за мной не пошла. Я пожалела, что сегодня так жарко, пожалела, что не взяла еды. Буду сидеть в канаве напротив цветочной фермы и ждать, потная и голодная. Но не уйду. Буду сидеть, пока не уедет Грант, даже если придется всю ночь просидеть у дороги. Но рано или поздно его фургон промчится сквозь открытые ворота, и тогда в дом сможет зайти кто угодно.

И когда это произойдет, я зайду и возьму то, что мне нужно.

9

В субботу Рената не пришла. Не пришла и Марлена. Я просидела в голубой комнате, как мне показалось, весь день, кормила ребенка и спала, но когда полный мочевой пузырь и пустой желудок выгнали меня наружу, было всего десять утра.

Встав у барного табурета, я стала раздумывать, что сделать сначала: принять душ или приготовить еду? Малышка спала в голубой комнате, а я проголодалась, но запах собственного тела – кислого молока вперемешку с абрикосовым маслом – отбивал аппетит напрочь. Я решила помыться.

По привычке я закрыла дверь ванной на замок, разделась и встала под горячую воду. Глаза сами закрылись, и я виновато окунулась в краткий миг одиночества. Но, взяв кусок мыла, услышала пронзительный крик. Из-за запертой двери он казался тише, но все равно резал уши. Я вздохнула и продолжала намыливаться. Всего одна минута, подумала я. Приму душ очень быстро и вернусь. Подожди.

Но малышка не могла ждать. Ее крик набирал громкость и частоту, а потом сменился тихими отчаянными всхлипами. Я с бешеной скоростью намылила голову, позволяя воде затечь в уши и приглушить звук. Бесполезно. У меня возникло странное чувство, что, даже если я сейчас спущусь по лестнице, выйду на улицу и пройду полгорода, ее крик все равно никуда не денется; что я слышу его на гораздо более глубинном уровне, чем звуковые колебания. Я была ей нужна, необходима, как пища голодному человеку, и ее голод распространился и на меня.

Не в силах больше терпеть плач, я выпрыгнула из душа. Мыльная пена липла к волосам и белыми реками стекала вниз по ногам. Я побежала в голубую комнату и взяла на руки малышку, которая вся побагровела от крика. Приложила ее к намыленной груди. Она открыла рот и стала хватать воздух, давиться и причмокивать, повторяя все это два-три раза, прежде чем наконец успокоилась и взяла грудь. Вода в душе лилась в пустую керамическую ванну и уходила в сток.

Я сползла по стене и села в лужу, образовавшуюся у ног. Если бы у меня было чистое полотенце, я бы взяла его и вытерлась, но чистых полотенец не было, и не будет еще долгое время. Я не Марлена. Я не умела носить ребенка и мешок с грязным бельем через всю улицу и бросать четвертаки в гудящие стиральные автоматы, когда к моей груди прижат голодный рот. Я пожалела, что не подумала о том, как буду стирать, до рождения ребенка.

Я о многом не подумала, но теперь было поздно. Надо было купить подгузники, продукты, одежду для ребенка. Собрать меню из всех ресторанов на улице и запомнить наизусть телефоны доставки на дом. Найти ясли или няню или и то и другое. Купить книги об уходе за новорожденными и прочесть их от корки до корки. Выбрать имя.

Я не могла делать все это сейчас.

Поэтому нам с малышкой пришлось вытираться грязными полотенцами, спать на грязном белье и ходить в грязной одежде.

Мысль о том, что придется заняться чем-либо, кроме кормления и еды, была слишком невыносима, и я ее отбросила.

Мы пережили понедельник, вторник и среду одни, если не считать Ренату, которая пришла один раз и принесла еду. Весной заказов было много, а Рената так и не нашла мне замену. Позвонила Марлена и сказала, что уезжает на месяц к родственникам в южную Калифорнию. Вернется к апрелю и займется запланированными заказами. После этого телефон больше не звонил.

Во вторник малышка целый день ела. Проснулась для первого кормления чуть позже шести утра и с тех пор сосала без остановки, засыпая на груди каждые полчаса. Стоило мне попытаться оторвать ее от груди, как она просыпалась с оглушительным воплем. Она могла спать, лишь прижавшись лицом к моей коже, а когда я пыталась ее опустить, даже если мне казалось, что она спит крепко, она начинала плакать и требовать еще молока.

Забыв о собственном голоде, я все утро слушала звуки весны, проникавшие в квартиру сквозь открытое окно. Пение птиц, скрип тормозов, гул самолета, школьный звонок. Пока малышка спала, я гладила ее мягкое плечико и уверяла себя, что голод – невеликая жертва ради такого красивого ребенка.

Но день близился к полудню, и голод перекочевал из моего желудка в мозг. У меня начались галлюцинации, но не визуальные, а обонятельные: мне казалось, что на плите булькает соус и печется что-то шоколадное.

К середине дня я убедила себя в том, что на кухне меня ждет обед из нескольких блюд. Я вылезла из голубой комнаты с малышкой, приклеенной к груди. Увидев, что плита выключена, на горелках ничего не стоит и духовка холодная, я чуть не зарыдала. Положив малышку на кухонный стол, я рассеянно гладила ее, одновременно ища, что бы поесть. В глубине шкафа нашла две банки с супом. Малышка захныкала и начала плакать. Этот звук заставил мышцы моей руки ослабнуть, и я не смогла повернуть консервный нож. Сдавшись на полпути, я отогнула крышку ложкой и стала пить холодный суп, даже не останавливаясь, чтобы вздохнуть. Осушив банку до дна, я швырнула ее в раковину. Услышав резкий звук, малышка вздрогнула и прекратила плакать; паузы хватило, чтобы я успела прижать ее к груди. Потом я отнесла ее в голубую комнату; голод я так и не утолила.

Пятница началась так же, как четверг, только теперь я уже сутки не спала и была так же голодна, как мой неспособный насытиться ребенок. Она пила молоко, а я ела орешки в кровати. Мамаша Марта предупреждала, что малышка будет расти и расти, и я успокаивала себя мыслью, что так нужно. Наверняка это скоро кончится. Она и так уже выпила меня почти до дна, подумала я, просовывая палец под складку, которая когда-то была моей грудью.

В полдень я оторвала малышку от груди и увидела на ее губах кровь. Мои соски высохли и потрескались от постоянного сосания. Она сосала не только молоко, но и мою кровь; неудивительно, что я была без сил. Вскоре от меня вообще ничего не останется. Я аккуратно положила ее на кровать, взмолившись, чтобы хоть на этот раз она не проснулась. В морозилке осталась замороженная еда, приготовленная Марленой.

Но малышка проснулась, как только я ее отпустила, и потянулась подбородком к моему израненному соску. Я вздохнула. Не может быть, чтобы она еще не наелась; но я все равно взяла ее на руки и дала попытаться высосать хоть что-то из моей сдувшейся груди.

Она причмокнула всего два раза, после чего снова уснула с раскрытым ртом. Однако, как только я попыталась положить ее на кровать, проснулась тут же, заворковала, причмокнула и выпятила губы.

Тогда я приложила ее к груди с силой.

– Если хочешь есть – ешь, – раздраженно проговорила я. – Только не засыпай у груди.

Малышка поморщилась и присосалась. Я вздохнула, пожалев, что схватила ее так раздраженно.

– Молодец, большая девочка, – как попугай повторила я слова мамаши Марты. Но в моих устах они звучали неестественно, вымученно. Я погладила малышку по головке; над ее ухом торчал пушистый черный хохолок.

Когда она опять уснула, я медленно поднялась и понесла ее к колыбели. Должно же ей быть уютно в ограниченном, мягком пространстве, подумала я, опуская ее вниз буквально по миллиметру. Мне удалось положить ее, но едва я отпустила руки, как она снова заплакала.

Тогда я встала над ней и стала слушать ее плач. Я должна была поесть. С каждым голодным часом реальность все больше ускользала от меня, но слушать ее вой было просто невыносимо. У хорошей матери дети не плачут. Хорошая мать ставит интересы детей прежде собственных, а больше всего на свете мне хотелось быть хорошей матерью. Если я хоть раз сделаю все правильно, то я смогу компенсировать все зло, что причинила людям.

И вот я снова взяла малышку на руки и стала ходить с ней по комнате. Моим соскам нужен был отдых. Я баюкала ее, напевала и качала, как Марлена, но малышка не успокаивалась. Ворочая головой из стороны в сторону, она принялась сосать прохладный воздух, нащупывая сосок. Я села на диван и прижала к ее щеке мягкую круглую подушку. Но ее было не так легко обмануть. Она заревела в голос, заглатывая воздух, давясь и вытягивая над головой свои короткие ручки. Да не может быть, чтобы она хотела есть, подумала я, куда ей столько? Лицо малышки стало красным, как кровь, все еще сочащаяся из моего соска. Я подошла к колыбели и опустила ее на матрас.

На кухне я замолотила кулаками по столу, выложенному плиткой. Это я голодна, а не ребенок. Мне нужно было позаботиться о себе. Пусть подождет всего час, пока я не наемся, а мои соски не отдохнут. Хотя она лежала на другом краю комнаты, я видела ее лицо, ставшее фиолетовым от натуги. Ей нужна была я; она не понимала, что мое тело ей не принадлежит.

Я вышла из комнаты, подальше от шума, и встала у окна в спальне Натальи. Я больше не могла дать этому ребенку грудь после того, как кормила ее тридцать шесть часов без перерыва. Я была уверена, что она выпила все мое молоко и принялась сосать уже что-то совсем другое, куда более ценное, жидкость, без которой сердце и нервная система работать не смогут. И она не остановится, пока не сожрет меня всю, не высосет всю жидкость, помыслы и эмоции из моего тела. Я стану пустой раковиной, неспособной думать, а она все равно не насытится.

Нет, решила я, я не могу ей этого позволить. Мамаша Марта придет только завтра, и не похоже, что Рената явится сегодня. Я должна пойти в магазин, купить молочную смесь и кормить ее искусственно, пока соски не заживут. Пусть остается в колыбельке, а я быстро сбегаю на рынок и обратно. Тащить ее с собой в магазин слишком рискованно. Кто-нибудь может услышать ее голодный несчастный плач и понять, что я никчемная мать. И отнять ее у меня.

Схватив кошелек, я бросилась вниз по лестнице, пока не успела передумать. Побежала вверх по улице и спустилась с холма, не замечая ни машин, ни пешеходов. Я всех обгоняла. Мое тело, все еще не оправившееся от родов, словно раскалывалось надвое. Между ног горел огонь, распространяясь вверх по позвоночнику до самого затылка, но я все бежала. Вернусь, а малышка ничего не заметит, успокаивала я себя. Покормлю ее из бутылочки, и наконец, через столько дней, она наестся досыта.

На оживленном перекрестке Семнадцатой улицы и Потреро горел красный свет. Я остановилась и стала ждать. Сбивчиво дыша, я смотрела на машины и пешеходов, которые спешили во всех направлениях. Водитель засигналил и выругался, мальчик на оранжевом мопеде пел что-то громко и весело, собака на коротком поводке рычала на обнаглевшего голубя. Я слышала все это, но не слышала крика своей дочери. И хотя я отошла от нашей квартиры на несколько кварталов, меня это удивило. Расстаться с ней оказалось так просто, и, к моему потрясению, у меня возникло чувство, будто ее вовсе не существовало.

Сердце вернулось к нормальному ритму. Я стояла и смотрела, как на светофоре загорается зеленый, потом красный, потом снова зеленый. Мир продолжал работать по правилам, не замечая криков ребенка в шести кварталах отсюда, – ребенка, которого я родила, но чьи крики больше не слышала. Как и неделю назад, и две недели до того, наш район стоял на месте, словно ничего не изменилось с тех пор. Тот факт, что моя жизнь перевернулась вверх дном, был всем абсолютно безразличен, и вдали от источника волнений моя паника вдруг показалась необоснованной. С малышкой все в порядке. Она сыта и может подождать.

Когда в следующий раз загорелся зеленый, я пересекла улицу и медленно пошла по направлению к рынку. Там купила шесть упаковок молочной смеси, орехи и сухофрукты, полгаллона апельсинового сока и бутерброд с индейкой в кулинарии. Возвращаясь домой, я глотала изюм и миндаль горстями. Груди наполнились молоком и стали подтекать. Покормлю ее в последний раз, подумала я, и дистанция между нами, созданная мной, вновь наполнилась нежностью.

Я вошла в дом и поднялась по лестнице. В квартире было тихо, она выглядела нежилой, и в какую-то секунду мне даже показалось, будто я возвращаюсь после доставки цветов, чтобы вздремнуть в одиночестве. Я ступала по ковру бесшумно, но все равно разбудила ее; она словно почувствовала мое присутствие. И закричала.

Я достала ее из колыбели, и мы сели на диван. Малышка попыталась ухватить грудь через тонкую мокрую ткань моей футболки. Я задрала футболку, и она тут же присосалась. Морщинистые ручки сомкнулись вокруг вытянутого пальца моей руки, словно один сосок был недостаточным доказательством моего возвращения. Я кормила ее и ела бутерброд с индейкой. Кусочек индейки упал ей на висок и стал двигаться в такт ее лихорадочному сосанию. Я наклонилась, съела индейку прямо с ее лица и поцеловала ее. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Я ждала увидеть гнев или страх, но в глазах ее было лишь облегчение.

Больше не оставлю ее никогда.

10

Когда я вернулась к Элизабет, было темно.

В окнах наверху горел тусклый свет, и я представила ее за моим столом с толстыми учебниками; она ждала. Я никогда не пропускала ужин, наверняка она волновалась. Спрятав тяжелый мешок под крыльцо черного хода, я зашла в дом. Дверь с москитной сеткой скрипнула.

– Виктория? – позвала Элизабет со второго этажа.

– Да, – ответила я, – я дома.

11

Мамаша Марта вернулась в субботу, как и обещала. Села на пол у входа в голубую комнату. Я отвернулась. Меня терзали тяжелые мысли о том, что я сделала, и я была уверена, что Марта обо всем догадается. Женщина, которая едет на роды еще до того, как ей позвонили, наверняка чувствует, когда ребенок в опасности. Я ждала, когда же она предъявит обвинения.

– Дай мне ребенка, Виктория, – сказала она, подтвердив мои страхи. – Давай же.

Я просунула мизинец между грудью и деснами малышки, как учила Марта. Давление ослабло. Я вытерла ей рот большим пальцем, пытаясь стереть засохшую кровь с верхней губы, но мои старания не увенчались успехом. Я подала ей сверток через плечо, не оборачиваясь.

Мамаша Марта ахнула.

– Какая большая девочка, – заворковала она. – Как я по тебе соскучилась. – Я думала, она сейчас встанет, уйдет и заберет мою дочь, но вместо этого лишь услышала звук пружины весов. – Двенадцать унций! – восторженно объявила акушерка. – Ты мамочку всю выпила?

– Именно так, – пробормотала я. Слова впитались в стены, никто их не услышал.

– Вылезай, Виктория, – велела мамаша Марта. – Давай помассирую тебе ноги или сделаю бутерброд с расплавленным сыром. Если так возиться с ребенком, никаких сил не останется.

Я не пошевелилась. Я не заслуживала ее похвал.

Марта протянула руку и принялась гладить меня по лбу.

– Выходи, или я сама туда залезу, – пригрозила она. – Знаешь же.

Я знала. Смесь для искусственного вскармливания по-прежнему стояла у меня в ногах, в пакете, – улика преступления. Я запихнула ее подальше в угол, перевернулась и выползла ногами вперед. Сев на диван, стала ждать, когда мамаша Марта догадается. Но та вообще не смотрела на мое лицо. Она подняла мне рубашку и стала втирать какой-то крем из лавандового тюбика в мои потрескавшиеся соски. Крем был прохладный и смягчил жгучую боль.

– Оставь себе, – сказала она и вложила тюбик мне в ладонь. Потом повернула мое лицо к свету и посмотрела в виноватые, бегающие глаза. – Поспать удается? – спросила она.

Я вспомнила, что было вчера ночью. После того как я доела бутерброд, мы с малышкой пошли в голубую комнату, где она опять присосалась ко мне и закрыла глаза. Она сосала, глотала и засыпала, наладив изнурительную последовательность, и я позволяла ей все, смирившись с болью как с наказанием. Сама я не сомкнула глаз ни разу.

– Да, – соврала я. – Хорошо.

– Вот и славно, – ответила она. – Дочка у тебя очень крепенькая. Я так тобой горжусь.

Я выглянула в окно и не ответила.

– Ты голодная? – спросила Марта. – Тебе помогают? Хочешь, приготовлю что-нибудь?

Я умирала с голоду, но слышать похвалу за похвалой было невыносимо. Я покачала головой. Тогда акушерка отдала мне ребенка и убрала весы.

– Ну ладно, – проговорила она. Она смотрела на меня пристально, словно выискивая какие-то подсказки, и я отвернулась. Не хотела, чтобы она поняла.

Она встала и пошла, а я вдруг вскочила и побежала за ней. Мне вдруг стало не страшно, что она посмотрит на меня и увидит, что я наделала. Гораздо страшнее было то, что она уйдет, так ничего и не узнав, не поняв, что я натворила, и не запретив мне сделать это еще раз. Но акушерка лишь улыбалась и, прежде чем уйти, поцеловала меня в щеку.

Мне захотелось ей рассказать, выложить все и молить о прощении, но я не знала как.

– Мне тяжело, – выпалила я единственное, что пришло в голову. Мой шепот уткнулся ей в спину, когда она спускалась по лестнице. Эти слова ничего не объясняли.

– Знаю, милая, – проговорила она. – Но у тебя все получается. В тебе это есть, ты можешь быть матерью, и очень хорошей. – Она продолжала спускаться.

Нет, не могу, подумала я, разозлившись. Мне хотелось крикнуть ей вслед, что я никогда никого не любила, спросить, как женщина, неспособная любить, может стать матерью, тем более хорошей. Но я знала, что это неправда. Я любила, и не раз. Я просто не понимала, что это любовь, пока не сделала все, что в моих силах, чтобы ее уничтожить.

На нижней ступени Марта остановилась и обернулась. Она вдруг показалась мне маленькой невежественной женщиной, и мое доверие к ней испарилось. Просто старуха, которая лезет не в свое дело, подумала я. Внутри кто-то щелкнул переключателем, и злой ребенок вернулся. Теперь мне хотелось только, чтобы она ушла.

– Как назвала? – спросила она, задрав вверх голову. – Есть у нашей большой девочки уже имя?

Я покачала головой:

– Нет.

– Потом само придумается, – проговорила она.

– Нет, – резко отчеканила я, – не придумается.

Но мамаша Марта уже ушла.

После ее ухода я положила дочь в колыбель, и та чудом проспала спокойно почти все утро. Сама же я долго стояла под горячим душем. Меня наполняло почти физическое отчаяние – оно было как беспрестанное покалывание, – и я натирала тело губкой, словно раздражение было внешним и его можно было смыть вместе с водой. Когда я вышла из душа, кожа стала розовой, а местами расцарапалась и побагровела. Отчаяние ушло на глубину, туда, где его было хуже слышно. Я притворилась, что после душа чувствую себя обновленной, не обращая внимания на глухой непрерывный зуд. Надев свободные брюки и кофту с длинными рукавами, натерла кремом из лавандового тюбика содранную кожу на руках и ногах.

Потом я налила себе стакан апельсинового сока, села на пол и заглянула в плетеную колыбель. Когда малышка проснется, я ее покормлю, а когда наестся, мы пойдем гулять. Я отнесу колыбельку вниз, на улицу, и свежий воздух пойдет на пользу нам обеим. Может, я даже отнесу ее в Маккинли-сквер и поучу там языку цветов. Она мне не ответит, конечно, но все поймет. Когда ее глаза были открыты, мне казалось, что она понимает все, что я говорю, и то, что остается невысказанным. В ее глазах были глубина и загадка, точно они по-прежнему хранили связь с тем местом, откуда она появилась.

Чем дольше малышка спала, тем слабее становилось отчаяние, и мне почти удалось поверить, что я вырвалась из его тисков. Я поверила, что моя короткая отлучка в магазин не нанесла серьезного вреда и я, как не уставала повторять мамаша Марта, действительно справляюсь с задачей. Наивно думать, что у меня получится сразу изменить образ жизни, налаженный за девятнадцать лет. Срывы будут. Всю жизнь я ненавидела целый мир и жила сама по себе. В одночасье мне не стать любящей, преданной матерью.

Я легла на пол рядом с ребенком и стала вдыхать запах мокрой соломы, исходивший от колыбели. Я готова была уснуть. Но не успели глаза сомкнуться, как ее мерное дыхание сменилось знакомым причмокиванием раскрытых, ищущих губ.

Я заглянула в колыбель. Она смотрела на меня широко открытыми глазами; ее рот двигался. Она дала мне возможность поспать, а я ее упустила. Теперь другой не будет еще несколько часов, а может, и дней. Я взяла ее на руки. Глаза мои наполнились слезами, и когда ее челюсти сомкнулись, влага потекла по щекам. Я смахнула слезы тыльной стороной кисти. Она беспощадно вгрызлась в мою грудь, и отчаяние вынырнуло из недр на поверхность со свистом, подобным эху летящего снаряда, предвестнику чего-то большего.

Она сосала целую вечность. Я перекладывала ее от одной груди к другой, то и дело посматривая на часы. Прошел целый час, а она еще даже не собиралась перестать. Мои вздохи превратились в стоны, когда я почувствовала, как она присасывается сильнее. Отчаяние переросло в панику. Пальцы вцепились в диванные подушки, костяшки побелели; сон стал далеким, недостижимым миражом. Покормлю ее, и пойдем на улицу, пообещала я себе. Разгоним панику и вернемся домой с букетами силы и спокойствия, если я теперь вспомню, какие цветы для этого нужны, и смогу их найти.

Малышка сосала и спала, а потом присасывалась снова. Шли часы.

– Хорошо, – строго предупредила я, – почти закончили.

Она во сне зашевелилась и надула губы. Я сунула ей в рот мизинец, надеясь, что она не почувствует разницу, но она высунула острый язычок и недовольно заворчала.

– Нет, с меня хватит, – отрезала я. – Мне нужно отдохнуть.

Я положила ее на диван и потянулась. Недовольное ворчание переросло в мягкие всхлипы. Я вздохнула. Я знала, чего она хочет, знала, как удовлетворить ее желание. Со стороны все выглядело так просто. Может, и было просто – кому-то другому, но мне – нет. Я часами терпела ее близость, да что там, днями, неделями, и теперь мне необходимо было одиночество, хотя бы на пару минут. Я пошла на кухню, и малышка заревела в голос. Ее плач магнитом потянул меня обратно.

Я села и взяла ее на руки.

– Пять минут, – сказала я. – Потом мы уходим. Тебе больше не нужно.

Но когда через пять минут я положила ее в плетеную колыбель, она заплакала, точно я собиралась пустить ее по реке и расстаться с нею навсегда.

– Что тебе от меня нужно? – спросила я. Отчаяние в голосе граничило со злобой.

Я попыталась качать колыбель, как Марлена, но малышку тряхнуло, и она лишь сильнее заревела. Я не умела качать нежно. Я взяла ее на руки, покачала, похлопала, чтобы она срыгнула, и стала напевать в ухо тихо, без слов. Крик не прекращался.

– Ну не может быть, чтобы ты хотела есть, – умоляюще проговорила я, склонившись прямо к ее маленькому уху, чтобы она слышала меня через собственный рев.

Но она повернулась ко мне и попыталась присосаться к моему носу. Я издала истерический звук, фырканье, которое человек, не осведомленный о том, как близко я была к срыву, мог бы принять за усмешку.

– Ладно, – сказала я. – На. – Подняв рубашку, я сильно прижала ее голову к груди.

Под давлением моей ладони она не могла открыть рот. Когда у нее наконец получилось, она замолкла и начала сосать.

– Ну все, – сказала я. – Надеюсь, тебе хоть нравится. – В моем голосе слышалась угроза, он словно принадлежал другому человеку. Я испугалась.

Держа малышку одной рукой, я вползла в голубую комнату, взяла пакет с молочной смесью и вывалила его содержимое на ковер. Шесть банок высыпались мне под ноги. Я наклонилась и взяла одну; сосок выскользнул из ее рта. Несчастный крик возобновился.

– Да здесь я, – процедила я и положила ее на стол, но мои слова не успокоили ни меня, ни ее.

Она выкручивалась на холодном столе, а я тем временем перелила искусственное молоко из банки в бутылочку и закрутила соску. Приложив к ее губам пластиковый наконечник, я ждала, когда она откроет рот. Когда этого не произошло, разомкнула ей губы пальцами и сунула соску насильно. Она подавилась.

Я сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться. Поставив бутылочку на стол, шагнула назад. Моя дочь была голодна. Я должна была ее покормить. Ничего сложного. Я взяла бутылочку, села на диван и положила ребенка, поддерживая ее головку локтем. Поцеловала ее в лоб. Она снова попыталась ухватить мой нос губами, и тут я и сунула ей в рот бутылку. Она причмокнула один раз, затем отвернулась; искусственное молоко потекло изо рта. Она заорала.

– Значит, не голодная, – сказала я и поставила бутылку, треснув ей об пол со всех сил. Из соски брызнула тонкая струйка молока. – Если не хочешь молоко, значит, не голодная.

Я встала с ребенком на руках и принялась ходить по комнате. Подожду, пока она точно проголодается, и тогда опять дам ей бутылочку. Я попыталась представить, что я Марлена: легкость, с которой она перекладывала ребенка с одной руки на другую; быстрые, уверенные движения, которыми она пеленала малышку; мелодичное пение. Но все пеленки были грязные, а я не знала ни одной песни. Малышка замахала руками и начала царапать лоб и щеки, пока вся не покрылась царапинами. В отчаянии я уложила ее в колыбель. А сама пошла на кухню, запрыгнула на стол, вылезла в открытое окно и с треском опустила его.

Я слышала ее через тонкое стекло. Подойдя к краю крыши, я склонилась над низкой стеной и стала наблюдать за происходящим внизу, в мире. Машины на шоссе сливались в одну линию; вспыхивали фары, сигналили клаксоны. Потом они разом резко останавливались и снова бежали вперед. Крики ребенка из квартиры доносились в таком же нерегулярном ритме: они были то пронзительными, то тихими, то нарастающими, то затихающими, то вовсе замолкали, а затем снова резали слух.

Она все плакала и плакала, плакала и плакала.

12

– Я по тебе сегодня соскучилась, – сказала Элизабет, когда я вошла.

Она не спросила, где я была, и не попыталась угадать. Я залезла под одеяло, повернувшись к ней спиной.

Элизабет положила мне руку на плечо.

– Я люблю тебя, Виктория, – сказала она почти шепотом. – Надеюсь, ты знаешь это. – Когда она в первый раз произнесла эти слова, я ей поверила. Сейчас же они скользнули по сердцу, как вода по камню. – Нам всем в итоге будет хорошо, если мы переедем к Гранту и Кэтрин. Вот увидишь.

Я кивнула. Мне хотелось лишь, чтобы она ушла.

– Это значит «да»? – спросила Элизабет.

Я опять кивнула.

Элизабет вздохнула с облегчением, как будто долго задерживала дыхание и наконец получила возможность дышать свободно. Она легла рядом, положила одну руку мне на плечо и просунула ее в щель между кроватью и стеной.

– Спасибо, – прошептала она. Мне казалось, что мы лежали так часами; мои глаза были открыты, и я вся напряглась в ее нежных объятиях. Наконец она встала и на цыпочках вышла из комнаты. В ванной потекла вода, спустили унитаз. Дверь в спальню Элизабет закрылась, и наступила тишина. Я встала.

Спустившись вниз, я тихо прошла через кухню и выскользнула в дверь черного хода. Полотняный мешок лежал под крыльцом, где я его и оставила. Он был тяжелый, набитый под завязку. Не позволяя себе думать о том, что я собиралась сделать, я взяла его и прижала к груди. Стеклянные банки звякнули друг о друга.

Тем днем, сидя на корточках в канаве, я точно решила, куда пойду, поэтому сейчас быстро двинулась по направлению к дороге. Луны не было, но звезды ярко освещали виноградник. Я шла в его северо-западную часть. Здесь, между бетонной площадкой фермерского рынка и шоссе, виноград был пыльным, листья – постоянно сухими. Даже осенью, после созревания остального урожая, эти ягоды были еще кислыми.

Я отвинтила крышку первой банки. Бензин выплеснулся через край и потек по стеклу. Я медленно вылила его на ствол лозы, держа банку подальше от тела, чтобы не попало на голые ноги. Опустошив первую банку, открыла вторую и двинулась дальше вдоль ряда. Мешок казался бездонным, и я зашагала быстрее и стала расплескивать жидкость более небрежно, во все стороны, обрызгивая виноград фонтаном. Добравшись до конца ряда, вернулась обратно по своим следам, подбирая пустые банки, разбросанные по земле.

Я выставила банки в ряд на верхней ступени крыльца, в том самом месте, где мы с Элизабет когда-то сидели и вязали бусы из ромашек, и пошла на кухню за спичками.

Выйдя на улицу, я стала искать влажный бензиновый след. Он заканчивался у дорожки, ведущей к дому. Я сделала шаг назад. Зажав в кулаке несколько спичек сразу, я провела по широкой полоске сбоку коробка. Вспыхнула сначала одна, потом остальные, и в моей руке запылал шар трепещущего пламени. Огонь подбирался к кончикам пальцев, и я подождала, пока станет неприятно, а потом даже больно, и лишь тогда бросила спички на землю.

Возникла пауза, за которой последовали глухой шум, похожий на течение бурной реки, и серия громких хлопков. А потом мне стало жарко. Я повернулась и бросилась в дом, как и планировала, чтобы взять ведро воды. Но огонь оказался быстрее меня. Я глянула через плечо и увидела, что пламя несется в направлении от дома по невидимой колее, через кусты и виноград. Я думала, что оно охватит лишь тот участок, который был полит бензином, и будет гореть на одном месте, пока я не прибегу с ведром. Но огонь не стал меня ждать.

Я взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и бросилась на кухню. Положила спички на место и закричала, стала звать Элизабет. Та сразу же проснулась. Я слышала, как она бежит ко мне в спальню, выкрикивает мое имя.

– Я здесь, внизу! – позвала я. Я стояла у раковины и наливала воду в большую кастрюлю. Старые трубы зафыркали, вода полилась медленно, потом забила фонтаном под слишком большим напором.

Схватившись за ручки полной кастрюли, я побежала к двери, и в тот самый момент Элизабет спустилась по лестнице, и мы повернулись, плечо к плечу, и замерли, глядя на свет.

Небо стало багряным. Звезды исчезли. В считанные секунды пламя нырнуло в глубокую канаву, и четверть мили зарослей сухого чертополоха вспыхнули на наших глазах. Поднявшаяся стена огня закрыла половину неба. Все, что было за ее пределами, исчезло, и мы с Элизабет остались одни.

Как электричество по проводам, огонь бежал по винограднику.

13

От звука, который раздался, когда я открыла окно, чуть не лопнули перепонки. Мое сердце так сильно ухнуло, что я вывалилась обратно на крышу. Когда я поднялась, мелкие камушки впились мне в лоб и не отклеились, даже когда я встряхнула головой. Я вползла в квартиру через окно, склонилась над раковиной и плеснула в лицо холодной водой. Я так устала, что не сразу вспомнила, где оставила ребенка. Еще сложнее было вспомнить, где я бросила бутылку.

Ребенок должен научиться пить смесь. Кормление грудью я не вынесу. Я не смогу жить так постоянно, и если я намерена оставить этого ребенка себе, то должна понять, как быть матерью и при этом не умереть. Взяв малышку в точности как для кормления грудью, я подождала, пока она повернется лицом к моей промокшей рубашке. Когда это произошло, я сунула соску ей в рот. На этот раз она даже не причмокнула. Сразу отвернулась и начала реветь. Крик был голодный, глубокий и отчаянный. Я аккуратно положила ее в колыбельку. Пусть поплачет минуты две-три, чтобы не сомневалась: я не шучу. А когда снова возьму ее на руки, она уж точно схватит соску. Деваться будет уже некуда.

Но я ошибалась. Я дала ей поорать еще пять минут, потом десять. Пыталась качать. Кормить в колыбельке. Клала ее на перину, заталкивала соску прямо в глотку – все бесполезно: сосать она отказывалась. Наконец я отчаялась и захлопнула полудверь. Малышка осталась одна в голубой комнате, лежала в темноте и плакала.

Я же легла на пол в гостиной, и глаза закрылись сами. Плач раздавался издалека, он был неприятен, но уже не сводил меня с ума. Временами я даже забывала, откуда он и почему мне так хочется, чтобы он прекратился. Он омывал меня, как волна, и проплывал мимо. Туман моей усталости был слишком густым.

Лишь когда плач прекратился, я вздрогнула и проснулась. Сразу накатил страх, что я убила ребенка. Что, если три часа без еды в темной комнате смертельны для новорожденного? Я так мало знала о младенцах, о детях, о людях. Казалось чьей-то ужасной шуткой, что меня оставили наедине с ребенком, доверив мне чужую жизнь. Я распахнула дверь в голубую комнату, но не успела даже потянуться, чтобы пощупать пульс, как она начала плакать.

Нахлынули эмоции: облегчение, но и отчетливая досада, и сразу вслед за ней – стыд. Я взяла малышку, поцеловала ее головку, стараясь скрыть отчаяние, хотя скрывать его было уже невозможно. Я сунула бутылочку ей в рот, и на этот раз она попыталась присосаться, но губы ослабели от голода, и пластик был слишком жестким, неподатливым.

Должно быть, соска бракованная, подумала я. Этим легко объяснить, почему ребенок так упорно отказывается от нее. Из сотен бутылок на полке я выбрала самую дешевую. Я швырнула бутылку в сторону кухни, и, отскочив от стены, она упала на пол. Малышка закричала. Я положила ее в колыбель и ушла. Из груди капало на грязный дешевый ковролин, но я отказывалась кормить ее своим молоком. Я чувствовала, что с меня хватит. Куплю ей новую бутылочку, и она согласится из нее пить. Тогда мой страх утихнет.

Я сбежала вниз через ступеньку, и по мере того, как росло расстояние между нами, ее крик становился громче. Выбежав на тротуар, я рванула вверх по улице. Так быстро я не бегала никогда в жизни. Забыв о правилах движения, я перебежала улицу, двигаясь в том же направлении, что и вчера. Но оказавшись на Вермонт-стрит, свернула налево, а не направо. Я не думала о том, куда бегу, и не останавливалась, пока не очутилась у лестницы в парке Маккинли. Отяжелевшие ноги сами подкосились, и я упала на свежескошенную лужайку, зарывшись лицом в лепестки белой вербены. Отползла в свое укрытие под вересковым кустом и закрыла глаза. Пять минут. Отдохну всего пять минут и вернусь к малышке с новыми силами.

Когда я открыла глаза, было темно. И это были не сгущающиеся сумерки раннего вечера с наползающими тенями, а густая, тихая полуночная мгла. Краем сознания я ощущала, что что-то не так, возникло предчувствие смутной опасности. Оно раскачивалось на пустых качелях и ползало в траве, как маленький ребенок. Я не слышала его и не видела. Но знала, что оно там, и боялась. Закрыв голову руками, я стала нащупывать в темноте свое коричневое шерстяное одеяло, но его нигде не было. Сон снова потащил меня на глубину; во сне я чувствовала себя в безопасности, сон баюкал и укачивал. И постепенно я забыла обо всем, кроме одиночества, темноты и белых лепестков вербены, молившихся за меня и ребенка, о котором я запрещала себе вспоминать.

14

Руки затряслись, вода из кастрюли расплескалась, закапав Элизабет. Холодные брызги разогнали ее ступор. Она подбежала к телефону на кухне, а я выбежала на улицу, поскользнувшись о стеклянные банки и скатившись с крыльца.

Воды в кастрюле не хватило бы, чтобы спасти даже одну лозу. Глядя на огонь, я это понимала. И все же должна была попробовать. Горели акры виноградников, от жара кружилась голова. Надо было действовать немедленно, иначе пропало бы все, над чем Элизабет трудилась всю жизнь, и она осталась бы на выжженной земле, без дома, совсем одна. Я должна была потушить огонь. Если не получится, я никогда больше не смогу взглянуть Элизабет в глаза.

Даже не добежав до дороги, я выплеснула воду на горящий виноград. Если пламя и зашипело, если хоть одну искру удалось затушить, я не услышала этого и не увидела. Вблизи рев огня оглушал, запах дыма был сладким. Он напомнил мне яблоки в карамели, которые делала Элизабет, и тут я поняла, что так пахнет виноград – спелый, сладкий виноград, – обугливающийся на огне.

Элизабет звала меня. Я обернулась. Ее беспомощные глаза блестели, отражая пламя. Одной рукой она зажала рот, другой схватилась за сердце. Я отвернулась, и величина моей ошибки вдруг показалась удушающей, как дым в легких. То, что я не хотела причинить столько вреда, никому не покажется достаточным оправданием. То, что я сделала это, чтобы остаться с ней, потому что любила ее, никогда не оправдает меня в ее глазах. Я должна была потушить огонь. Если я этого не сделаю, то потеряю все. Не соображая, что делаю, я сорвала ночнушку и начала колотить пламя, пытаясь задушить огонь. Забрызганный бензином тонкий хлопок вспыхнул в моих руках. Элизабет в ужасе бросилась ко мне, стала кричать, чтобы я отошла дальше от огня, но я словно обезумела и размахивала над головой пылающей рубашкой. Искры летели во все стороны, и Элизабет пришлось пригнуться, когда она подбежала ко мне близко.

– Ты что, спятила? – закричала она. – А ну быстро в дом!

Но я лишь ближе подошла к огню; жар усилился, стал опасным. Искра попала в волосы, одна прядь загорелась, обжигая кожу головы. Элизабет хлестнула меня ладонью по пылающему виску; боль от пощечины была приятной, заслуженной.

– Я потушу! – выкрикнула я. – Оставь меня!

– Как? Голыми руками? – крикнула в ответ Элизабет. – Пожарные уже едут. Ты погибнешь, если будешь стоять здесь как дура и махать руками!

Но я не двигалась с места. Пламя облизывало землю рядом с моими ногами.

– Виктория, – проговорила Элизабет спокойно. Кричать она перестала, широко раскрытые глаза заблестели от слез. Мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее слова сквозь рев пламени. – Я не хочу потерять виноградник и дочь в один день. Этого не будет. – Когда я так и не пошевелилась, она бросилась ко мне, схватила за плечи и начала трясти. – Ты слышишь? – крикнула она. – Не будет этого!

Я вырвалась, но она схватила меня за руку и потащила к дому. Я сопротивлялась, но она лишь дергала сильнее, и я услышала, как хрустнуло в суставе плечо. Она ахнула и отпустила меня. Я упала на землю и притянула колени к голой груди. Жар окутал меня, как одеяло. Элизабет кричала, приказывая мне встать, хватала меня за ноги, пинала ногами под ребра. А когда попыталась вновь тащить меня к дому, я закричала и стала кусаться, как дикий зверь.

И в конце концов она меня отпустила.

15

Я проснулась с рассветом, проспав больше двенадцати часов. От сна тело затекло, на щеке отпечатались контуры листьев. Я поднялась, села, отодвинулась подальше от двух кружков примятой травы под вересковым кустом.

Город просыпался. С ревом заводились моторы, скрипели тормоза, пели птицы. На улице у подножия холма из автобуса вышла девочка школьного возраста. Она была одна и быстро шла по тротуару; в руках у нее был букет цветов, но каких – я не видела.

Я глубоко вздохнула. Больше всего на свете мне сейчас хотелось стать этой девочкой, снова стать ребенком и нести букеты крокусов, боярышника или живокости[11] вместо охапок чертополоха. Хотелось обыскать весь север залива Сан-Франциско, пока не найду Элизабет, и извиниться перед ней, молить о прощении. Начать жизнь заново и прожить ее так, чтобы она не привела меня сюда, в городской парк, где я проснулась одна, в то время как моя дочь лежала в одиночестве в пустой квартире. Сюда меня привели все решения, которые я когда-либо принимала, и мне хотелось все их изменить и сбросить ненависть, осуждение, агрессию. Хотелось сесть напротив десятилетней себя, озлобленной на весь мир, и предупредить ее, рассказав об этом утре и вручив цветы, указавшие бы ей другой путь.

Но пути назад не было. Было только сейчас, и сейчас я находилась в городском парке, а моя дочь ждала меня. При мысли об этом мне стало страшно. Я не знала, что увижу, когда приду домой. Будет ли она плакать или время, одиночество и голод закупорили ей легкие, как набегающая волна?

Я предала свою дочь. Меньше чем через три недели после ее рождения, предвещавшего великие перемены; я дала обещание ей и себе – и нарушила его, причем неоднократно. Замкнутому кругу нет конца. Обещания и предательство; мать и дочь; и так до бесконечности.

Когда я вернулась в квартиру, малышка лежала в колыбели с открытыми глазами и, моргая, смотрела в потолок. Увидев меня, она не заплакала. Я отыскала на кухне ее бутылочку, вылила старое молоко в раковину и налила в бутылку свежее, из новой банки. Склонилась над колыбелью и приложила соску к губам. Она открыла рот, но пить не стала. Тогда я сжала соску, и молоко тоненькой струйкой полилось по ее пересохшему языку. Сглотнув дважды, она уснула.

Я приняла душ и поела овсянки на крыше. Проходя мимо колыбели, я останавливалась и изучала лицо ребенка; если она открывала глаза, я прикладывала к ее губам бутылку. Медленно и покорно она научилась пить искусственное молоко, но делала это без голодной жадности, с которой пожирала мою грудь. Ей понадобился весь день, чтобы допить всего одну бутылку. Она не плакала. Даже не пискнула ни разу.

Прежде чем лечь спать, я сменила ей мокрый подгузник, но из колыбели не вынула. Ей там было уютно, и мне не хотелось рушить хрупкий покой, которого мы достигли. Я боялась, что, как только она закричит, я снова запаникую. Так что я подвинула колыбельку к дивану, и мы вместе уснули в прямоугольнике лунного света. Я дала ей новую бутылочку, и ее губы сомкнулись в идеальное кольцо, обхватив янтарную пластиковую соску. Со дна бутылки поднимались маленькие пузырьки, а вода, железо, кальций и белки поступали в ее организм сквозь микроскопические отверстия. Ее глаза были шире, чем когда-либо, – концентрические круги и треугольники белков, рыщущие по моему лицу. Когда она насытилась, резиновая соска выскользнула изо рта, и она потянулась ко мне крошечными пальчиками. Я наклонилась, и мой нос оказался всего в нескольких дюймах от ее руки; наши глаза встретились. В пустом пространстве между нами она раскрывала и сжимала ладонь, делая крепкие кулачки.

Лишь когда слеза скатилась по подбородку и упала ей на щеку, я поняла, что плачу. Скользнув по щеке, слеза упала ей в рот, и она удивленно надула красные губы. Я рассмеялась; слезы полились ручьями. Полное прощение и безусловная любовь в ее глазах пугали меня до смерти. Как и Грант, моя дочь заслуживала куда больше, чем я могла ей дать. Мне хотелось, чтобы она несла букеты боярышника, легко смеялась и любила без страха. Но я не могла дать ей все это и не могла научить тому, чего сама не умела. Вскоре мой яд отравит ее совершенство. Он вытечет из моего тела, как токсичные отходы, и она проглотит его с готовностью голодного младенца. Я причинила боль всем, кого знала, и мне отчаянно хотелось уберечь ее от опасности, которой она себя подвергла, став моей дочерью. Я решила утром же отнести ее Гранту.

Он сохранит ее доброту и научит всему, что нужно знать. Рената была права: Грант должен узнать, что у него есть дочь. Он заслуживает того, чтобы стать свидетелем ее невинности, красоты и безусловной преданности.

Когда я отстранилась, глаза малышки были закрыты. Я оставила колыбель на диване и заперлась в голубой комнате.

В ту ночь я чувствовала запах мха, сухих листьев и сырой земли, проникавший в квартиру сквозь цемент и штукатурку, хотя поблизости ничего не росло и не зеленело.

Утром я спешила скорее уйти. Покормив малышку остатками вчерашней смеси, отнесла колыбель в машину. Она не спала, пока мы ехали по городу. Вчера она спала всю ночь, а если и просыпалась, молчала. Мой же сон был глубоким и темным, но я проснулась взбудораженной и усталой. Тело болело, налившаяся молоком грудь горела огнем, и хотя утром было прохладно, меня кидало в жар. Я опустила окна, и на сильном ветру малышка поморщилась.

Направляясь на север, я проехала по мосту и свернула на первом выезде. Ехать в зеленый городской парк было некогда, но ничего: зима выдалась дождливой. То, что я искала, можно было найти в любом густом тенистом лесу. Я оставила машину на стоянке у панорамы залива и моста Золотые Ворота; в утреннем свете тот сиял оранжево-красным. Несмотря на раннее утро, здесь было полно гуляющих; они надевали ботинки и наливали воду в разноцветные пластиковые бутылки.

Это место я знала хорошо; сюда я любила приходить с фотоаппаратом Гранта. Взяв колыбель за плетеные ручки, я зашагала по тропе. У той было несколько развилок. Я вспоминала, какой из путей самый многолюдный, где больше всего цветов, а где больше тени. Выбрав тропинку, где было меньше всего солнца, я вздрогнула, ступив в холодный подлесок.

Перекладывая колыбель с руки на руку, я шла по извилистой тропе. Мимо проходили люди и, увидев ребенка, начинали сюсюкать; я свернула с главной тропы и пошла вслед указателю с надписью «Восстановление лесных массивов. Вход запрещен». Перебросив колыбель через толстую цепь, я скрылась из виду в кольце кедров.

Малышка не издала ни звука, когда я положила ее на землю. Ее безволосая макушка коснулась мягкой подушки из опавших листьев. Она смотрела на кроны кедров, сонными голубыми глазками изучая их высокие стволы и кусочки светлого серого неба, а может, и что-то еще, что моему взгляду было недоступно. Я в ней не сомневалась.

Достав из заднего кармана джинсов большой плоский нож, я принялась срезать пружинистый зеленый мех с кедровых стволов. Мох падал на землю длинными пушистыми кусками, которые я аккуратно укладывала на дно и стены корзинки. Самый мягкий и ароматный мох положила вместо подушки.

Когда колыбель заполнилась доверху, я убрала нож, взяла малышку, которая успела уснуть, и тихонько опустила на ложе из мха. Больше я ей ничего дать не могла.

Я надеялась, что однажды она меня поймет.

Ключ от двери Гранта лежал там же, где всегда: на дне ржавой лейки на крыльце. Я открыла дверь и внесла выложенную мхом колыбель на кухню, оставив ее в углу, под винтовой лестницей. С этого места малышка могла смотреть вверх на все три этажа, и это ее весьма занимало. Пока я ходила по кухне, зажигала огонь на плите и наливала воды в чайник, чтобы согреть чаю, малышка все время смотрела вверх, прищуривая глазки. Почти год прошел с тех пор, как я делала чай на этой кухне, но с тех пор здесь ничего не изменилось.

Сев за стол, я стала ждать, когда закипит чайник. Малышка лежала так тихо, что легко было про нее забыть и представить, будто я вернулась сюда, лишь чтобы устроить Гранту сюрприз, заварив ему чай на старом деревянном столе. Я скучала по нему. Сидя в водонапорной башне и глядя в окно, выходившее в сад, отогнать от себя это чувство я была не в состоянии. А скоро придется скучать и по ребенку. Вытолкнув эту мысль из головы, я принялась сосредоточенно разглядывать цветочные поля, тянувшиеся сколько хватало глаз.

Когда вода закипела, малышка издала звук, нечто среднее между вздохом и кряхтеньем. Окно кухни запотело. Можно ли детям мятный чай? Я подумала, что он будет полезен для ее желудка и нервов; к тому же я взяла бутылочку, но забыла смесь. Вылив в раковину свернувшееся старое молоко, я вымыла бутылку и наполовину наполнила ее кипящей водой, а наполовину – холодной из-под крана. Затем бросила в воду чайный пакетик и прикрутила соску. Попробовав чай, малышка удивленно сморщила нос, но голодный рот без капризов ухватил пластик. Нас окутал пар из кипящего чайника. Во влажном воздухе мох еще сильнее отливал изумрудом.

Я приставила бутылочку к краю корзины, чтобы малышка могла пить и без моей помощи, а сама налила в кастрюлю воды и зажгла вторую конфорку. Мне хотелось, чтобы мох не засыхал как можно дольше. Малышка пила чай, а башня тем временем наполнилась горячими клубами пара. Я отнесла колыбель наверх и поставила ее на кровать Гранта. Пока я взбиралась по лестнице, малышка уснула глубоким сном, который заставил меня занервничать и засомневаться, стоило ли давать ей чай. Опустив корзину в центре поролонового матраса, я легла рядом и склонилась над ней, пока не почувствовала ее быстрое дыхание на своей верхней губе. Мы почти касались друг друга носами, выдыхая одновременно.

Так я и сидела, пока солнце не поднялось в зенит, возвещая неминуемое возвращение Гранта. Я закрыла глаза и поднялась. Малышка принялась разевать рот и захныкала, как раньше, когда я отнимала у нее сосок. Я вспомнила об этом, и у меня заныла грудь. Оторвав маленький кусочек мха, я провела им по ее щеке, подбородку и вложила в складку, которая однажды, когда она научится держать головку, станет ее шеей. Мох задвигался в такт ее сердцебиению.

Оставив ее там, я спустилась вниз. Вода на плите почти выкипела. Я наполнила кастрюлю, поставила ее на огонь и тихо вышла на улицу.

Машина подпрыгивала на ухабах проселочной дороги. Я ехала к шоссе, не оглядываясь. Тупая боль, местонахождение которой поначалу определить было трудно, постепенно сконцентрировалась в левой груди. Стоило прикоснуться к соску, как кожу груди и позвоночник пронизывала боль. Я покрылась испариной. Окна были опущены, и я включила кондиционер, но жар не спадал. Глянув в зеркало заднего вида, я увидела пустое сиденье, где лежал ребенок. Сейчас там не было ничего, кроме тонкой полоски грязи и единственной нити зеленого мха, тонкой, как волос.

Я включила радио и переключала станции, пока не услышала оглушительный пульсирующий рев: одни ударные и бессвязные крики. Я сразу вспомнила группу Натальи. Я поехала быстрее, пролетела мост и развязку, не останавливаясь на желтый и красный. Мне нужно было скорее попасть в голубую комнату. Там я лягу, закрою глаза и усну, и выйду только через неделю, а может, и никогда.

С визгом притормозив у дома, я уперлась бампером в машину Натальи. Багажник был открыт. На тротуаре лежали коробки и чемоданы. Трудно было понять, приехала она или уезжает. Я тихо вышла из машины, надеясь, что удастся проскользнуть в голубую комнату и запереться изнутри на все замки, пока Наталья меня не заметила.

На цыпочках я подошла к лестнице и чуть не столкнулась с Натальей на первой ступени. Она не отошла в сторону. Я подняла голову и по ее лицу поняла, что мой жар – не просто ощущение, я еще и выгляжу больной.

– Ты в порядке? – спросила она. Я кивнула и попыталась обойти ее, но она не пошевелилась. – У тебя лицо краснее моих волос.

Она протянула руку, коснулась моего лба и отдернула ладонь, точно ошпарилась. Я оттолкнула ее и побежала вверх по лестнице, но на верхней ступеньке поскользнулась и упала. Встать я даже не попыталась; поползла дальше на четвереньках. Наталья пошла за мной. Рухнув на пол голубой комнаты, я закрыла за собой дверь.

Наталья постучала.

– Мне нужно ехать, – прошептала она испуганно. – Гастроли продлили, и я вернусь не раньше чем через полгода. Я вернулась, чтобы забрать вещи и сказать, чтобы жила в моей комнате, если хочешь.

Я промолчала.

– Мне уже очень нужно уходить, – сказала она.

– Так иди, – выдавила я.

Что-то громко ударилось об дверь – скорее всего, Наталья пнула ее ногой.

– Но я не хочу вернуться через полгода и найти тут твой гниющий труп, – проговорила она и снова пнула дверь. Потом я услышала, как она побежала по лестнице, как хлопнула дверь ее машины и мотор завелся со второго раза. Она уехала.

Позвонит ли она матери, подумала я? Или в полицию? Я надеялась, что в полицию; лучше уж отправиться в тюрьму, чем увидеть разочарованное лицо мамаши Марты. Тут я вдруг поняла, что Наталья ничего не спросила о ребенке, даже не заметила, что я больше не беременна и не таскаю с собой дышащий сверток. Наверное, решила, что ребенок умер. Что ж, бывает. Мать у нее акушерка, ей ли не знать.

Перевернувшись на бок, я улеглась на перину так, чтобы она поддерживала грудь, которая стала тугой, как резиновый мяч. Тело, казалось, больше мне не принадлежало и тряслось дрожью, которую нельзя было унять. Я мерзла. Надев на себя все кофты, которые у меня были, я накрылась коричневым одеялом. Когда и это меня не согрело, забралась под перину. Так я и лежала, еле дыша, и в теле моем и голове под тяжелой грозовой тучей бушевала ледяная буря. Холод стал черным и окружил меня со всех сторон, и на секунду я обрадовалась, что сон, в который я погружаюсь, будет вечным, станет забвением, из которого я никогда не вернусь.

Потом вдалеке раздались сирены; они выли все громче и ближе, и вскоре мне показалось, что они доносятся из комнаты Натальи. Полицейские огни мигали под дверью. Потом померкли.

На минуту комната стала черной и безмолвной, как смерть, а потом кто-то толкнул дверь, и я услышала шаги.

16

Я лежала в машине «скорой помощи», пристегнутая ремнями к застеленным белой простыней носилкам. На мне по-прежнему было одно нижнее белье, но кто-то прикрыл мне грудь больничной рубашкой.

Рядом сидела Элизабет и плакала.

– Вы ее мать? – услышала я чей-то голос и приоткрыла один глаз. Молодой мужчина в темно-синей форме сидел у моего изголовья. Через окно я видела мелькающие огни; они освещали его вспотевшее лицо.

– Да, – сквозь слезы ответила Элизабет. – То есть нет. Пока нет.

– Она под судебной опекой? – спросил он.

Элизабет кивнула.

– Тогда вы должны немедленно сообщить в полицию. Или это сделаю я. – В его голосе было сожаление, но Элизабет лишь зарыдала сильнее. Он протянул ей тяжелый портативный телефон, из которого тянулся закрученный провод, как у телефона Элизабет у нас на кухне. Я снова закрыла глаза. Мне казалось, что мы едем уже несколько часов, и все это время Элизабет плакала.

Когда машина остановилась, кто-то просунул мои руки в рукава рубашки. Открылись двери. В кабину ворвалась струя холодного воздуха, и, открыв глаза, я увидела Мередит; та уже ждала. На ней был плащ поверх пижамы.

Когда мы прошли мимо, она протянула руку и попыталась оттолкнуть Элизабет.

– Дальше я сама, – сказала она.

– Не трогайте меня, – прошипела Элизабет. – Не смейте меня трогать.

– Подождите в приемной.

– Я ее не оставлю.

– Или вы ждете в приемной, или я вызову охрану, – отчеканила Мередит. Сквозь растопыренные пальцы ног я смотрела, как Мередит оставила Элизабет стоять в приемной, а сама пошла вслед за мной в палату.

Меня осмотрела медсестра, записывая в карту повреждения. Ожоги головы и живота – расплавленная резинка трусов оставила на нем кольцевую отметину. Вывихнутая рука безвольно свисала вдоль тела, а грудь и спина в тех местах, куда Элизабет била ногами, превратились в сплошной синяк. Мередит записывала каждое слово медсестры в блокнот.

Элизабет хорошо меня обработала. И пусть, вопреки тому, что думала Мередит, это случилось не нарочно, результат был налицо. Синяки представляли собой неоспоримую улику. Их сфотографируют и вложат в мое дело. И если Элизабет расскажет, что пыталась спасти меня, бросавшуюся в самое пекло, ей никогда никто не поверит. Хоть это и правда.

И вдруг эти синяки подсказали мне безошибочный выход, план, который избавлял меня от необходимости смотреть в несчастные глаза Элизабет. Это был способ избежать чувства вины и сожаления, возможность никогда не возвращаться на сожженный виноградник. Я не могла взять на себя ответственность за причиненную Элизабет боль. И знала, что никогда не смогу. Дело было не только в пожаре; целый год я совершала один проступок за другим, и некоторые из них были незначительными, но остальные простить было нельзя. А Элизабет изменилась, став моей матерью. Через год после того, как я приехала в ее дом, она стала совсем другой, более мягкой и восприимчивой к боли. И если я останусь в ее жизни, она будет страдать всегда. А она этого не заслуживала. Ни на секунду.

Медсестра вышла в коридор. Мередит закрыла дверь тесной палаты, и мы остались одни.

– Она тебя била? – спросила она.

Я закусила губу до крови. Сглотнула кровь вперемешку со слюной. Мередит смотрела на меня не мигая. Я сделала глубокий вдох. Вперившись взглядом в дырочки на звукоизоляционных панелях, я дала единственно возможный ответ на ее вопрос – тот, который она ожидала услышать.

– Да, – ответила я.

Мередит кивнула и вышла.

Одно слово, и все было кончено. Элизабет пыталась пробиться ко мне, но я не хотела ее видеть. Мередит и медсестры оберегали меня.

В ту ночь мне впервые приснился огонь. Во сне надо мной склонилась плачущая Элизабет. Ее вой был почти звериным. Я пыталась бежать к ней, но ноги как будто приклеились к земле, словно вросли в почву. Она кричала, и в голосе ее была сплошная боль. Мое тело обуглилось дочерна, и я не успела понять, что она кричит «я люблю тебя», повторяя это снова и снова. И это было куда хуже, чем слышать ее плач.

Я проснулась в испарине, мокрая от пота.

17

Две недели я пролежала в больнице с маститом. Когда приехала «скорая», температура у меня была сорок с половиной. Она упала лишь через три дня, после курса антибиотиков. Когда я выздоровела, врачи сказали, что такого в их практике еще не было. Среди кормящих матерей мастит был распространенным и болезненным заболеванием, но легко излечивался. Однако в моем случае воспаление распространилось почти на все тело. Кожа на груди покрылась чешуйками и стала отслаиваться; то же случилось и с кожей рук, шеи и бедер. Мой случай был уникальным, сказали врачи. И велели поблагодарить Наталью за то, что та вызвала «скорую» и, возможно, спасла мне жизнь.

Но Наталья уехала, да если бы и нет, я вряд ли стала бы ее благодарить. Даже после того, как горячка прошла, тоска по дочери буквально сжигала меня изнутри, и я дважды просила врачей измерить мне температуру, прежде чем меня выписали из больницы. Я не верила, что показания термометра верны. Мое лицо, грудь, руки и ноги пылали от желания ее увидеть.

Я взяла такси, вернулась в пустую квартиру и вызвала мастера, чтобы тот сменил замки. Если Наталья вернется, сделаю ей ключ. Но до тех пор ни Марта, ни Рената, взявшие в привычку приходить без стука, не смогут зайти, если им в голову взбредет повидаться с ребенком. У меня не было сил признаваться в том, что я сделала.

Мамаша Марта пришла в тот же день. Она стучала так, что я уж подумала, стеклянная дверь не выдержит. Я выглянула из окна комнаты Натальи, но вниз не спустилась. Вечером пришла Рената; та барабанила в дверь еще сильнее и бросила в окно второго этажа камень. Я не подала виду, что дома кто-то есть. На следующее утро в дверь постучали по-другому, спокойнее, и, пробудившись ото сна, я поняла, что вернулась Марлена. Пора было снова браться за работу. Ей я решила сказать правду.

Спотыкаясь, я спустилась по лестнице и прищурила глаза на ярком свету. Марлена в нетерпении ворвалась в дом.

– Как она, наверное, выросла! – воскликнула она. – Как ты ее назвала? – Она взлетела по лестнице; я медленно шла следом. Поднявшись на второй этаж, я увидела, что Марлена кругами ходит по гостиной; постепенно до нее дошло, что в квартире пусто. Она взглянула на меня, и в глазах ее был один-единственный вопрос.

– Не знаю, как назвали, – ответила я на вопрос, что она задала прежде, вслух; однако невысказанный повис в воздухе. – Я ее никак не назвала. – Марлена так и смотрела на меня, и ее взгляд спрашивал все о том же: где она?

Я заплакала. Она подошла ко мне и ласково положила руку на плечо. Я очень хотела ей все рассказать. Объяснить, что малышка в безопасности, что ее любят и, возможно, она даже счастлива.

Прошли минуты, прежде чем я смогла заговорить, и тогда я рассказала обо всем просто, без прикрас. Я оставила дочь с отцом, который ее и вырастит. Я не смогла стать хорошей матерью, как хотела. Боль утраты была невыносимой, но я приняла лучшее решение в интересах дочери.

– Пожалуйста, – сказала я, закончив рассказ, – давай больше не будем о ней говорить. – В углу комнаты лежали коробка с салфетками и мой ежедневник. На листке бумаги я составила короткий список и отдала его Марлене вместе с деньгами.

– До завтра, – проговорила я. Мне хотелось, чтобы она осталась, но я не остановила ее, заползла в голубую комнату и заперла дверь.

Я облегчила душу, и это помогло мне быстро уснуть.

Наутро меня разбудил не тихий стук Марлены, а резкий – Ренаты. Я накрыла голову подушкой, но ее голос проник сквозь слой пуха.

– Я никуда не уйду, Виктория, – кричала она. – Я встретила Марлену на цветочном рынке – и знаю, что ты здесь. Если не откроешь, я буду сидеть под дверью, пока она не придет, и войду вместе с ней.

Мне ничего не оставалось, как выйти к ней. Я больше не могла прятаться. Спустившись на первый этаж, я отперла стеклянную дверь и приоткрыла ее на дюйм.

– Что тебе нужно? – спросила я.

– Я видела ее, – сказала Рената. – Утром, на рынке. Я думала, ты уехала и забрала ее, а нам не сказала куда. Но сегодня я увидела ее у него на руках.

Мои глаза заблестели от слез, и я подняла плечи, тем самым спрашивая, что она от меня хочет.

– Ты сказала ему? – спросила Рената. – И отдала ему ребенка?

– Ничего я ему не сказала, – ответила я. – И ты не говори. Никогда. – Я громко сглотнула слюну.

Рената, кажется, успокоилась.

– Она выглядела довольной, – проговорила она. – А Грант – усталым. Но…

– Пожалуйста, – сказала я и уменьшила щель в двери, – не рассказывай мне ничего. Я не вынесу.

Я закрыла дверь и заперла ее на замок. Мы с Ренатой в тишине стояли по разные стороны стекла. Оно было тонким и не препятствовало разговору, но мы все равно молчали. Рената посмотрела мне в глаза, и я не отвела взгляд. Я надеялась, что она увидит мою тоску, одиночество и отчаяние. Было тяжело отдать ребенка. Но если Рената будет постоянно рассказывать мне о малышке, станет еще тяжелее. Она должна понять, что я смогу пережить последствия своего выбора, лишь если постараюсь забыть.

Подъехала Марлена на моей машине; кузов был откинут, цветы еле умещались на заднем сиденье. Марлена принялась выгружать их и вдруг заметила нас с Ренатой.

– Все в порядке? – спросила она. Рената взглянула на меня; я отвернулась. Рената не ответила. Развернувшись, она зашагала вверх по улице, к «Бутону», руки ее безвольно свисали по швам.

IV. Примирение

1

К концу года число моих клиентов выросло в геометрической прогрессии. Я брала только наличные, стопроцентную предоплату, и полуподпольный характер моей работы привлек море поклонников, которые меня боготворили. Я не давала рекламу. Достаточно было раздать несколько дюжин ирисов с карточками, и мой номер разлетелся быстрее, чем если бы я оплатила сверкающий рекламный щит на въезде в Бэй-Бридж. Наталья не вернулась с гастролей, и я расположилась в ее квартире как дома, каждый месяц отсылая владельцу здания конверт с пачкой стодолларовых купюр. В январе я отнесла Ренате карточку оптовика, и та продлила ее, не сказав ни слова. Марлена по-прежнему работала моей помощницей: следила за распорядком, отвечала на звонки, заполняла формуляры заказов и доставляла цветы. Я же занималась букетами и встречалась с клиентами на складных стульях с блошиного рынка в пустом зале первого этажа, где под ярким светом флюоресцентных ламп стояли открытые коробки с картотекой.

Мои предсвадебные консультации пользовались не меньшим успехом, чем букеты. Пары относились к ним как к визиту к предсказателю или священнику. Они рассказывали мне, порой часами, какие надежды питают по поводу своих отношений, и делились проблемами. Я записывала лишь их собственные слова, делала заметки в блокноте или на листке прозрачной рисовой бумаги и, когда сеанс был закончен, отдавала им листок, скрученный в свиток и перевязанный лентой. И несмотря на то, что, выбирая цветы и сочиняя свадебные обеты, пары руководствовались написанным в свитке, они считали меня ответственной за благоприятный прогноз. Бетани и Рэй жили счастливо. Многие другие пары присылали мне открытки в день свадьбы, характеризуя свои отношения такими словами, как покой, страсть, счастье, и многими другими, все из которых были значениями цветов.

К следующей весне популярность «Языка цветов» в районе залива Сан-Франциско стала так велика, что я начала влиять на спрос, а следовательно, и предложение в общем масштабе. По всему городу флористы стали предлагать предсвадебные консультации по расшифровке языка цветов для невест, которые к нам с Марленой по тем или иным причинам не попали. Из-за этого спрос на пионы, бархатцы и лаванду упал ниже низкого, в то время как тюльпаны, сирень и страстоцвет уходили тоннами. Наиболее смелые невесты выбирали для свадеб керамические вазы с земляникой и несли перед собой ароматные пучки фенхеля, и никто не подвергал сомнению их эстетический вкус, а скорее восхищался простотой их желаний. Я часто вспоминала свой первый день в розарии Гранта – тогда он обвинил меня в том, что я использую язык цветов, чтобы сеять ненависть и злобу. Я больше не общалась с миром посредством языка цветов, но благодаря тому, что я делала, количество гнева, печали и недоверия, выращиваемого на Земле, значительно уменьшилось.

Делая этот маленький незаметный вклад в улучшение жизни на планете, я пыталась найти утешение. Каждый день я уговаривала себя, что этого достаточно. По вечерам, работая в оранжерее, которую соорудила на крыше из пластиковых трубок и пленки, ухаживая за сотнями растений в керамических горшках, расставленных на металлических решетках, я внушала себе, что благодаря небывалому успеху «Языка цветов» кто-то где-то сейчас испытывает меньше гнева и печали. Но я не верила в это, даже когда произносила вслух. Как я могла почивать на лаврах, гордясь усовершенствованием мира, когда все мои отношения с близкими неизменно заканчивались тем, что я кому-то причиняла боль? Я причинила боль Элизабет, когда сожгла виноградник и ложно ее обвинила, Гранту – когда бросила его и родила ребенка без имени…

И главное, как я обошлась с дочерью. Я не могла забыть о том, как поступила с ней, ни на секунду. Стоило утром проснуться одной на полу голубой комнаты, как я принималась считать, сколько ей сегодня месяцев и дней. Сидя напротив невест, щебечущих о своем, я вспоминала ее безволосые бровки, поднятые в изумлении, рот, который она ритмично открывала и закрывала. Со временем ее отсутствие в пустой квартире стало ощущаться почти физически. Оно дребезжало в пластиковых трубах оранжереи. Как свет, просачивалось в щель под дверью голубой комнаты. Барабанная дробь дождя о плоскую крышу напоминала ее голодное чмоканье. Каждую двадцать девятую ночь лунный свет отбрасывал прямоугольную тень на матрас, где мы сидели в последний раз, и каждый месяц я ждала, что каким-то чудом в эту ночь она ко мне вернется. Но луна освещала лишь мое одиночество, и я сидела, выпрямившись в ее бледном сиянии, и вспоминала дочь такой, какой она была, представляя, какой она стала. Хотя она была далеко, я чувствовала, как она меняется, растет и развивается с каждым днем без моего участия. Мне очень хотелось быть рядом, стать свидетелем этих изменений.

Когда тоска становилась невыносимой, я запиралась в голубой комнате на все шесть замков и спала, невзирая на встречи в календаре. Марлена всегда меня заменяла. Она кипятила чай для клиентов, и сквозь сон я слышала свисток. Замки оберегали мой покой. Они также удерживали меня от того, чтобы сесть в машину и поехать в водонапорную башню, взбежать на третий этаж и забрать моего ребенка. В моих фантазиях она так и лежала там, в корзинке, и смотрела на потолок. На самом деле ей было уже больше года, она научилась ходить и, может, даже сама забиралась наверх по лестнице.

Но как бы мне ни хотелось увидеть ее снова, я не могла поехать к ней. Желание воссоединиться с дочерью было эгоистичным. Оставив ее с Грантом, я совершила самый благородный свой поступок и ни минуты не жалела о нем. Без меня моя дочь была в безопасности. Грант любил ее так же, как меня, даря ей безусловную преданность и нежную заботу. Большего я для нее и не желала.

Я жалела лишь об одном, и к дочери это не имело отношения. Вся моя жизнь состояла из проступков, многие из которых были ужасными и принесли незаслуженный вред. Но сожалела я лишь о пожаре. О стеклянных банках в мешке, спичках в кулаке и неосмотрительности, из-за которой вспыхнул адский огонь, горевший еще долго после того, как потух последний язык пламени. Этот огонь стал причиной лжи, разлучившей нас с Элизабет, и драк на протяжении семи лет жизни в детских домах, а его тлеющие угли породили мое недоверие к Гранту. Я не могла поверить, что он любит меня или что не разлюбит, узнав правду.

Грант считал, что его мать стала причиной пожара, разрушившего наши жизни, и хотя он никогда не говорил об этом, я знала, что он так ее и не простил. Но она была не виновата. Это я подожгла виноградники, из-за меня Элизабет так и не переехала к Кэтрин, из-за меня Грант провел юношеские годы, один ухаживая за больной матерью. Я не знала, как развивалась ее болезнь, но то, как Грант относился ко мне – деликатно, оберегая от остального мира, – говорило о многом. Ему не меньше моего была нужна Элизабет.

А теперь было слишком поздно. Виноградник сгорел. Грант всю юность был один, за исключением шести месяцев, проведенных со мной. Я потеряла единственную женщину, которая пыталась стать моей матерью, и было слишком поздно что-то исправлять и пытаться спасти собственное детство. Но несмотря на это, меня преследовала навязчивая идея: мне хотелось вернуться к Элизабет. Больше всего на свете я мечтала быть ее дочерью.

Всю первую половину мая я просидела за замками в голубой комнате. Мысли прыгали между дочерью и Элизабет, и лишь с началом сезона свадеб я вышла из своей берлоги. Марлена делала копии нашего календаря и каждое утро просовывала мне под дверь листки, где каждый квадрат был чем-то занят. Через десять дней ответственность за накопившуюся работу пересилила апатию. Я взяла банан из вазы с фруктами, которую принесла Марлена, и спустилась вниз. Марлена сидела за столом и жевала колпачок ручки. Увидев меня, она улыбнулась.

– А я уж собиралась в наше старое общежитие, – проговорила она, – искать себе ассистентку.

Я покачала головой:

– Я здесь. Что у нас в первую очередь?

Она заглянула в календарь:

– До пятницы ничего срочного. Но после этого начнется полный завал – до восемнадцатого августа всего три свободных дня.

Я застонала, но на самом деле была рада. Цветы стали моей отдушиной. Пережить лето будет легче, чем зиму. И возможно, время залечит раны. Я так на это надеялась, однако пока не убедилась в справедливости этой истины. Со мной, казалось, происходило прямо противоположное: с каждым днем я чувствовала себя все более несчастной, а последствия принятых решений давили все сильнее. Я повернулась и шагнула к лестнице.

– Обратно в берлогу? – спросила Марлена. Кажется, она расстроилась.

– А что еще делать?

Она вздохнула:

– Не знаю.

Она замолчала, и я оглянулась. Кажется, она хотела что-то предложить, но не знала как.

– Рядом с «Бутоном» открылось новое кафе, – наконец сказала она. – Я подумала, что мы могли бы перекусить, а потом поехать покататься.

– Покататься? Куда?

– Ты знаешь куда. – Она посмотрела на улицу. – К ней.

Она имела в виду мою дочь. Но за долю секунду перед тем, как я догадалась, я подумала, что она говорит об Элизабет, и поняла, что сейчас мне нужно именно это. Я знала, где она живет, и знала, как туда доехать. Пусть уже поздно мне быть ее дочерью, но не поздно извиниться за то, что я сделала.

Когда я сразу не ответила, Марлена взглянула на меня, и в ее глазах была надежда. Но я покачала головой. Я просила ее не упоминать больше о моей дочери, и она почти год держала обещание.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я.

Марлена уронила голову на грудь, и на секунду шея у нее пропала, как у новорожденной.

– Увидимся в пятницу, – проговорила я, повернулась и пошла наверх.

Всю ночь я представляла, как поеду к Элизабет. Длинная пыльная дорога перед домом, первые листья, появляющиеся из почек, так и стояли у меня перед глазами. Я видела прямоугольную тень, которую отбрасывал белый дом с осыпающейся штукатуркой в свете вечернего солнца; слышала скрип ступеней под своими шагами. Элизабет в моих мечтах сидела за кухонным столом, сложив руки, как за партой, и смотрела на дверь, точно ждала меня все это время.

Но мои фантазии рассыпались, когда я поняла, что всего этого, возможно, больше нет. Не только виноградников, тянувшихся на сотни акров, но и стола на кухне, и двери с москитной сеткой, и всего дома. За все время, что я провела с Грантом, я ни разу не спросила, какой урон нанес пожар, и ни разу не ездила по дороге дальше ворот цветочной фермы. Я не хотела знать.

Нет, я не смогу поехать. Не смогу даже взглянуть на виноградники, не говоря уж о том, чтобы извиниться перед Элизабет. Но, загоревшись идеей, я не могла от нее отделаться. Ведь если я извинюсь перед ней, то, возможно, смогу наконец обо всем забыть. Кошмары прекратятся, и я начну спокойную жизнь в одиночестве, зная, что Элизабет приняла мое раскаяние. Свернувшись калачиком на полу голубой комнаты, я думала о том, как это осуществить. Проще всего написать письмо. Адрес я до сих пор помнила. Но я не могла написать обратный адрес на конверте, так как боялась, что Элизабет придет ко мне, а без обратного адреса она не смогла бы мне ответить. И хотя я не смогла бы жить, постоянно глядя в окно и ожидая, что у дома остановится ее старый серый фургон, мне очень хотелось знать, что бы она ответила. В письменной форме ее гнев и разочарование я бы вынесла. Возможно, это даже принесло бы облегчение после стольких лет терзаний и угрызений совести.

И вот с восходом солнца я придумала выход: напишу Элизабет письмо и укажу в качестве обратного адрес «Бутона». Хотя мы с Ренатой теперь виделись редко, она передаст мне письмо, если оно придет. Приоткрыв дверь голубой комнаты, я прислушалась, пытаясь определить, дома ли Марлена. В квартире было тихо. Я спустилась вниз, села за стол, как во время консультации, взяла листок рисовой бумаги и тонкий синий фломастер. Рука дрожала, держа фломастер над бумагой.

Сначала в правом верхнем углу я написала дату, как учила меня Элизабет. Затем дрожащей рукой – ее имя. Я не помнила, следует ли дальше поставить двоеточие или запятую, и на всякий случай поставила и то и другое; рука по-прежнему дрожала. Я взглянула на то, что написала. От волнения почерк стал неровным, он был далек от совершенства, к которому стремилась Элизабет. Скомкав первый листок, я бросила его на пол и начала сначала.

Через час бумага кончилась. Скомканные листки валялись по всей комнате. Остался последний, и я решила, что, как бы ни вышло на этот раз, его я и отправлю. При мысли о том, что черновиков больше не будет, рука задрожала еще сильнее, и мой почерк стал похож на детский, как будто я была не уверена, как пишется каждая буква. Элизабет будет разочарована. Но я продолжала, медленно и целеустремленно. И наконец написала одну строчку.

Это я устроила пожар. Прости меня.

Я жалею об этом каждый день.

Внизу я подписалась своим именем. Письмо вышло коротким, и я боялась, что Элизабет посчитает его наглым или неискренним, но больше мне сказать было нечего. Я положила листок в конверт, запечатала его, написала адрес и приклеила марку. На ней был изображен нарцисс – бело-желтый на красном фоне, а золотыми буквами было выведено поздравление с китайским Новым годом. Элизабет наверняка заметит.

Я быстро дошла до конца улицы, подняла тяжелую металлическую заслонку почтового ящика и опустила письмо, пока не передумала.

2

В начале июня я сидела на складном стуле в пустом зале, по привычке проверяя, разложены ли карточки по алфавиту, и поджидая клиентов. Я ждала пару, которая должна была пожениться в апреле следующего года, но непременно желала встретиться со мной сейчас. Невеста хотела все подобрать под цветы, от цвета салфеток до слов песни на первый танец. Мне много с кем пришлось работать за эти годы, но даже я впервые встречала невесту, которая хотела, чтобы цветы сочетались с музыкой. Встреча не предвещала ничего хорошего.

Я взглянула на часы. Без пятнадцати пять. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут, и пора было заваривать чай. Я пила лишь крепкий чай с хризантемой, который покупала в китайском квартале; в кипящей воде лепестки хризантемы раскрывались и плавали в темной жидкости. Это придавало консультациям особый шарм, да и клиенты рассчитывали увидеть нечто подобное.

На кухне я заварила чай и выпила чашку, прежде чем спуститься вниз. Невеста уже пришла и сидела на ступеньке под стеклянной дверью. Она была одна и смотрела то вправо, то влево. В ее напряженной осанке я увидела нетерпение. Жених опаздывал или не смог прийти. Плохой знак, и невесты это знали. Успех моего бизнеса был основан на том, что я помогала лишь тем парам, чей брак обещал быть крепким. Поэтому, взглянув на нее, я сразу стала придумывать причину для отказа. Я часто отказывала парам, которые устраивали язвительные споры, разглядывая картотеку, или опаздывали; у Марлены был лист ожидания, и мы всегда могли заполнить пустующий день в календаре.

Я поставила поднос и подошла к двери. Приложив ладонь к стеклу, я вдруг замерла. На улице скрипнули тормоза. А потом прямо перед моим носом промчался старый серый фургон. За рулем сидела Элизабет. На повороте стоял запрещающий знак, и она дала задний ход, а затем свернула на перекрестке и скрылась за холмом. Я повернулась и бросилась по лестнице в старую спальню Натальи. Там я села под окном и стала ждать ее возвращения.

Не прошло и пяти минут. Ехать с пригорка было легче, чем в гору, и она быстро свернула за угол и скрылась из виду. Я сбежала по лестнице через две ступеньки и вышла на улицу. Увидев меня, невеста встала.

– Извините, – сказала она. – Он придет с минуты на минуту.

Но я поняла, что она лжет. Ее извинения звучали отрепетированно, словно теми же словами она извинялась за своего жениха уже много лет.

– Нет, – ответила я, – не придет.

Может, это чай с хризантемой так подействовал, но мне вдруг захотелось, чтобы она узнала правду. Она раскрыла рот, точно хотела возразить, но выражение моего лица ее остановило.

– Вы не станете заниматься нашими цветами, да? – Она отвернулась, и я не ответила. Ответ был ей уже известен.

Я пошла вверх по улице и вскоре увидела, что Рената идет мне навстречу. Мы встретились на полпути, как с Грантом в тот день, когда он принес жонкилии. В ее руках был светло-розовый конверт. Я взяла его дрожащими руками, села на тротуар и положила на колени. Рената села рядом.

– Кто она? – спросила Рената.

Конверт жег колени, я положила его на асфальт и вгляделась в линии на своих ладонях, точно выискивая в них ответ на ее вопрос.

– Элизабет, – тихо проговорила я.

Мы обе замолчали. Рената больше ни о чем не спрашивала, но, когда я посмотрела на нее, ее лицо по-прежнему было полно непонимания, точно я ей так ничего и не ответила. Я снова уставилась на ладони:

– Она хотела быть моей матерью.

Рената прищелкнула языком. Опустив голову, она принялась ковырять коротко остриженным ногтем металлическую полоску, замурованную в асфальте, но та не поддавалась.

– Ясно, – сказала она. – И что ты натворила?

Этот вопрос мне часто задавала Мередит, но в устах Ренаты он звучал именно вопросом, а не обвинением.

– Устроила пожар.

Я впервые произнесла эти слова вслух, и они вызвали перед глазами такое живое воспоминание, что к горлу подкатил комок. Я зажмурилась.

– Маленькая поджигательница, – проговорила Рената. – И почему меня это совсем не удивляет?

Я повернулась и взглянула на нее. Она не улыбалась, но лицо было добрым.

– Почему? – спросила я.

Рената покачала головой и вздохнула. Убрала прядь волос, лезшую мне в глаза, и ее пальцы коснулись лба. Их кончики были мягкими – глядя на ее напряженные плечи и сильные тонкие руки, это трудно было представить. Мне захотелось положить ей голову на плечо.

– Помнишь то утро, когда мы познакомились? – спросила она. – Ты тогда стояла на моем крыльце, искала работу, а через несколько часов вернулась и показала, что умеешь? Тот букет ты вручила мне словно в знак извинения, хоть и не сделала ничего плохого, и это был самый совершенный свадебный букет, какой я когда-либо видела. В тот момент я поняла, что ты чувствуешь себя недостойной, ты веришь, будто в тебе есть изъян, который невозможно исправить.

То утро я помнила хорошо. Помню, как волновалась, что она поймет, что я бездомная, и догадается о моем прошлом.

– Тогда почему ты взяла меня на работу? – спросила я.

Рената повернулась и коснулась моей щеки. Ее прикосновение было мягким. Я взглянула на нее.

– Ты, правда, считаешь себя единственным человеком, у которого есть недостатки? Кого обидели так сильно, что, кажется, уже ничего нельзя исправить? – Она пристально смотрела на меня. А поняв, что я действительно так считаю, отвела взгляд. – Я могла бы нанять кого-нибудь еще. Кого-то, у кого меньше проблем или кто хотя бы умеет это скрывать. Но у них не было бы твоего таланта, Виктория. У тебя настоящий дар. Когда ты держишь в руках цветы, ты преображаешься. У тебя меняется лицо. Ты сосредоточенна, глаза блестят, пальцы касаются стеблей с бережным уважением, и невозможно поверить, что ты способна на насилие. Никогда не забуду день, когда впервые увидела тебя за работой. Когда ты делала букет из подсолнухов там, в подсобке, я словно увидела перед собой другого человека.

И я знала, о каком человеке идет речь. Этого человека я мельком видела в зеркале примерочной, когда мы с Элизабет пошли в магазин почти через год после моего приезда к ней в дом. Может, ему все же удалось выжить во мне, сохраниться, как засушенному в гербарии цветку, хрупкому, со сладким ароматом?

Рената взяла конверт и помахала им передо мной.

– Можно? – спросила она.

3

Услышав стук судейского молотка, я сдула со стола белые невесомые цветочки, которые разложила в ровную линию. Они рассыпались по полу. Элизабет встала.

Цветы лежали на столе, когда я вошла в зал суда: маленький букетик гипсофилы отражался в полированном дереве, мягкие круглые комочки расплывались, словно под водой. Когда я коснулась их, они были сухими и жесткими, точно Элизабет купила их еще в первое слушание, до того, как его перенесли, а потом переносили еще много раз. Гипсофила не вянет, не покрывается плесенью. Со времени она лишь твердеет, но внешне не меняется. К чему ей было покупать новую?

Пока Элизабет стояла перед судьей и упорно отрицала каждый пункт длинного списка обвинений, я разламывала бурые стебли на кусочки длиною в дюйм и строила из них птичье гнездо в центре стола. Возникла пауза; в зале суда повисла тишина. С опозданием я услышала слова Элизабет, произнесенные чуть ранее: прошу вас немедленно вернуть мне опеку над Викторией. Я не осмелилась поднять глаза, боясь, что они выдадут, как мне на самом деле хотелось этого. Когда судья заговорила, она попросила Элизабет вернуться на место. Ее просьба не заслуживала ответа. Она села.

Мередит сидела между мной и Элизабет за длинным столом; рядом сидели адвокаты. Мой адвокат был низкого роста и толстый. В костюме ему было неудобно, и, слушая речь судьи, он наклонялся вперед и оттягивал воротник своей рубашки. Его блокнот был пуст, и даже ручки у него не было. Под столом он все время поглядывал на часы. Ему не терпелось уйти.

Мне тоже не терпелось поскорее покончить с этим. Слушая вполуха, как Мередит с судьей определяют мое назначение, я возилась с сухими палочками на столе, раскладывая их в форме рыбы с тремя плавниками, затем короны и сердца, правда кривоватого. Кучка сухих стеблей не позволяла мне думать о том, как близко находится Элизабет, – всего в каких-то двух метрах. Детский приют десятой категории, приговорила судья, если там будет место. Мередит записала решение в моем деле и подошла к судье с ворохом документов. Та велела Мередит внести мое имя во все листы ожидания на дома временного проживания и подписала верхний лист. Через восемь лет, когда я достигну совершеннолетия, я по-прежнему буду одна. Судья выразилась более расплывчато, но ее слова предопределили мое будущее.

Судья откашлялась. Мередит вернулась на место. В последовавшей тишине я поняла, что судья ждет, что я взгляну на нее, но я по-прежнему сидела опустив голову. Пальцем я пробуравила дыру в сердце из палочек, а потом и вовсе смахнула их и увидела отражение своего лица в полированной столешнице. Меня удивило, какой я выглядела взрослой и какой сердитой. Я по-прежнему не поднимала головы.

– Виктория, – наконец проговорила судья, – ты хочешь что-нибудь сказать?

Я не ответила. Рядом с моим адвокатом сидела прокурорша, постукивая длинными блестящими ногтями по столу; они были как красные овалы, которые воткнули в ее морщинистые пальцы. Прокурорша хотела, чтобы я выступила против Элизабет в уголовном суде, но я наотрез отказалась.

Я медленно встала и достала из карманов пригоршни красных гвоздик, которые оборвала с букета в больничной цветочной лавке. После пожара прошло два месяца, но я по-прежнему жила в больнице; из ожогового отделения меня перевели в психиатрическое, и там я ждала, пока Мередит подыщет мне место для жилья.

Я вышла из-за стола и подошла к судье.

– Я хочу, чтобы ты подумала о последствиях своего отказа, – проговорила судья, когда я оказалась рядом. – На карту поставлена не только твоя безопасность и дело правосудия. Речь идет о жизни других детей.

Все взрослые в этом зале считали Элизабет угрозой. Я чуть не расхохоталась, настолько абсурдной была эта мысль. Но я знала, что если начну смеяться, то в конце концов заплачу, а заплакав, не смогу остановиться.

Вместо этого я высыпала на судейский стол горсть красных гвоздик. Это был первый раз, когда я дарила цветы тому, кто не знал их значения. Этот подарок был знаком моего неповиновения и, как ни странно, возымел действие, невзирая на свою загадочность. Когда я повернулась, чтобы уйти, Элизабет встала. Мы оказались друг напротив друга, и на мгновение сам воздух между нами стал горячим, как разлучившее нас дыхание пламени. Я побежала. Судья забила молоточком; Мередит кричала, чтобы я вернулась. Но я распахнула двери зала суда и сбежала вниз на шесть лестничных пролетов, открыла дверь пожарного выхода и выбежала на улицу. Яркий свет ударил в глаза, и я остановилась. Неважно, в какую сторону я побегу, Мередит все равно меня поймает. Она отвезет меня в больницу, потом поместит в детский дом или отправит в тюрьму для несовершеннолетних. Восемь лет я буду переезжать с места на место по первому ее приказу. А потом, в восемнадцать, стану свободной и останусь одна.

Я поежилась. Стоял декабрь, было холодно, ясное голубое небо обманчиво навевало мысли о тепле. Я легла на землю там, где стояла, прижавшись щекой к нагревшемуся асфальту.

Как я хотела домой.

4

Прошло десять лет, и Элизабет по-прежнему хотела быть со мной.

Я сложила ее письмо несколько раз, пока не получился маленький квадратик, и сунула в лифчик. Оно грело кожу, пока я работала рядом с Марленой. Я подвела тебя, писала она. Я тоже жалею об этом каждый день.

А внизу, перед тем как поставить свое имя, она написала: прошу тебя, возвращайся домой. Два или три раза в час я доставала письмо и перечитывала эти короткие слова, пока не запомнила наизусть не только текст, но и форму каждой буквы. Марлена ни о чем меня не спрашивала, лишь работала усерднее, чтобы наверстать время, потерянное из-за моей рассеянности.

Я поеду к Элизабет. Я решила это, как только прочла письмо впервые, сидя на тротуаре с Ренатой. Но прошла неделя, а потом и месяц. Прошло лето, наступила осень, а я так и не поехала. Я оправдывала свое бездействие занятостью ввиду затянувшегося сезона свадеб. Осенью их стало столько же, сколько и в летние месяцы: капризные, суеверные невесты готовы были выходить замуж в воскресенье поздней осенью, лишь бы не обращаться к другому флористу. Капризных я ненавидела больше всего. Они были недостаточно богаты, чтобы перебить других в летние месяцы и спланировать шикарную свадьбу изящно и благородно, но достаточно богаты, чтобы вращаться в тех же кругах, испытывая муки постоянного сравнения. Мои осенние невесты были не уверены в себе, а мужчины, за которых они выходили замуж, слишком им потакали. Нам с Марленой не раз назначали консультацию в последнюю минуту, когда все, что мы спланировали, было отвергнуто, и приходилось начинать заново за день до свадьбы.

Но не одна лишь занятость мешала мне поехать к ней. Радость от того, что Элизабет по-прежнему хочет меня видеть, притупила боль последних десяти лет, и даже моя непрекращающаяся тоска по дочери слегка поутихла. К тому же, пока я не осуществила свое намерение, обещание, высказанное в ее письме, оставалось неприкосновенным. Но если бы я постучала в ее дверь, то рискнула бы столкнуться с совсем другим человеком. Наверняка она постарела, а может, впала в депрессию или озлобилась. Риск был слишком велик.

В пятницу утром в конце октября раздался звонок, которого я ждала: невеста, которой следовало отказать после первой же консультации. Каролина не знала, что ей нужно ни от меня, ни от своих отношений, и заливалась слезами всякий раз, как я задавала ей вопрос, ответа на который она не знала, то есть каждый раз, когда я спрашивала ее о чем-то более сложном, чем ее имя и дата свадьбы. Но мне нравился ее жених, Марк, и, может быть, поэтому я не отказалась от этой пары; он поддразнивал ее, но ласково, а не обидно.

Я ответила с первого звонка. И пока решала, попросить ли ее зайти или соврать, что занята, подошла к окну спальни и увидела, что она сидит на тротуаре напротив дома. Она смотрела на меня. Марк сидел рядом. Ее кулаки были сжаты. Разжав одной рукой пальцы на другой, она помахала мне. Я подняла окно и повесила трубку.

– Сейчас спущусь, – сказала я, совсем как Наталья, когда я впервые постучалась в дверь.

Как и Наталья, я спешить не стала. Было около десяти, я успела принять душ и одеться, поэтому пошла на кухню и приготовила чай, сварила яйцо и поджарила тост. Если мы сейчас займемся букетами – а я знала, что так и будет, – мне предстоит проработать почти сутки без остановки. Я не спеша поела, выпила два стакана молока и лишь тогда спустилась по лестнице.

Каролина обняла меня. Ей было около тридцати, но она заплетала волосы в две длинные косички и благодаря этому выглядела намного моложе. Когда она села за стол напротив меня, я увидела, что ее голубые глаза полны слез.

– Свадьба уже завтра, – сообщила она, как будто я могла об этом забыть. – И мне кажется, я все неправильно выбрала. – Она лихорадочно задышала и застучала по сердцу ладонью.

Марк сел с ней рядом и постучал ей кулаком по спине. Она рассмеялась и икнула.

– Сдерживает слезы, – объяснил он. – Если будет плакать перед свадьбой, на фотографиях глаза будут опухшие.

Каролина снова засмеялась, и по щеке скатилась слеза. Припечатав ее наманикюренным ногтем, как муху, она поцеловала Марка.

– Он не понимает, как это важно, – сказала она. – Он никогда не встречался с Алехандрой и Луисом и не знает, какие у них отношения.

Я кивнула, делая вид, что помню, о какой паре идет речь, и помню цветы, которые для них выбрала.

– Так чем я могу помочь? – спросила я как можно спокойнее.

– Знаете старую игру: если бы до конца жизни вы могли есть только пять блюд, что бы это было?

Я кивнула, хоть и не знала такую игру.

– Так вот, я все время об этом думаю. Ведь выбирать цветы для свадьбы – это все равно, что выбрать пять качеств, которые будут определять отношения всю оставшуюся жизнь. Представляете, как это сложно?

– Она говорит «всю оставшуюся жизнь», как будто речь идет о неизлечимой болезни, – сказал Марк.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Каролина принялась разглядывать свои ладони. Я же слушала их разговор вполуха и думала о том, какие пять блюд согласилась бы есть до конца жизни. Пончики – определенно. А нужно уточнять какие или можно сказать: с разными начинками? С разными начинками, решила я, но особенно – с кленовым сиропом.

Каролина с Марком спорили, выбрать ли им красные розы или белые тюльпаны – любовь или признание в любви.

– Если ты любишь меня, но не признаешься, как я пойму? – спросила Каролина.

– О, поймешь, поверь мне, – ответил Марк, вскинул брови и провел рукой от ее колена вверх по бедру.

Я выглянула в окно. Пончики, жареная курица, чизкейк, суп-пюре из тыквы с острым перцем. Осталось выбрать что-то одно. Если я намеревалась прожить больше года на этой воображаемой диете, надо было, конечно, добавить в нее фруктов и овощей, но я ни один фрукт не любила настолько, чтобы есть его каждый день. Барабаня пальцами по карточному столику, я смотрела в окно, за которым синело необъяснимо ясное небо.

И вдруг я поняла, какой пятый продукт выбрала бы, и поняла, что должна ехать немедленно и немедленно повидать Элизабет. Виноград созрел. Я считала теплые осенние дни, их было уже двенадцать подряд, и, глядя на пылинки, танцующие в солнечных лучах, проникавших в темную комнату, я поняла, что пора собирать урожай. Я также поняла, что Элизабет пока еще этого не знает. Как я догадалась – непонятно, но я была в этом уверена: говорят же, что мать с дочерью, некогда соединенные пуповиной, чувствуют, когда одна из них больна или в опасности, еще до того, как им скажут об этом. Я встала. Каролина с Марком обсуждали сравнительные достоинства гелиотропа и герани, но я прослушала, кто выиграл дебаты по поводу роз и тюльпанов.

– Зачем вы себя ограничиваете? – спросила я, и это прозвучало резче, чем я намеревалась. – Я никогда не говорила, что нужно ограничивать число цветов в букете.

– Но разве вы видели когда-нибудь невесту, которая несла бы букет из пятидесяти видов цветов? – спросила Каролина.

– Так станьте первой, – отвечала я. Каролина была из тех, кому понравилась бы идея стать законодательницей моды. Я достала блокнот на пружинах и ручку. – Просмотрите всю картотеку и запишите все качества, которые хотели бы видеть в отношениях. Мы все соберем вместе, – сказала я. – Но не ждите, что цветы подойдут к платьям подружек невесты.

– Они зеленые, – робко проговорила Каролина, словно купила их, предвидя этот момент. – К ним все подойдет.

Я уже была на середине лестницы. Нужно вызвать Марлену. Она сможет выполнить заказ без меня, и сделает это быстро и профессионально. Ее букеты не блистали красотой, но она знала значения цветов наизусть и не путала герань дуболистную с метельчатой. Репутация моего бизнеса была основана на содержании букета, а не внешнем его исполнении, а что касалось содержания, Марлене не было равных.

Она подошла после первого гудка. Видимо, тоже ждала этого звонка.

– Приезжай, – сказала я.

Марлена застонала. Я повесила трубку, не предупредив, что меня не будет, когда она приедет, и что Каролина с Марком в данный момент заняты составлением самого сложносочиненного букета в истории свадебной флористики Сан-Франциско. Ни к чему ее пугать.

Я взяла ключи и побежала вниз, прыгая через ступеньку.

– Марлена сейчас приедет, – бросила я Каролине и Марку, пробежала мимо и захлопнула за собой дверь.

Я ехала по проселочной дороге, как много раз до этого – с Грантом, без Гранта, потом, в последний раз, с малышкой. Проносясь мимо цветочной фермы, я приложила ладонь к виску, чтобы закрыть боковой обзор и не увидеть ни дом, ни водонапорную башню, ни цветы. Я набралась смелости, чтобы встретиться с Элизабет, но видеть Гранта и дочь в тот же день, даже мельком, – это было бы уже слишком.

Напротив дороги, ведущей к дому Элизабет, я остановилась на обочине. Мимо проехал школьный автобус, за ним – коричневый фургон, битком набитый людьми, с опущенными окнами, в которых громыхала музыка. Когда ее стало не слышно, я вышла на тихую дорогу и огляделась.

Виноградник был таким, каким я его помнила. Длинная тропинка перед домом и дом в центре, а виноград растет рядами параллельно шоссе. Я прислонилась к машине, выискивая следы причиненного мною ущерба, и постепенно увидела. В юго-восточной части стволы виноградных лоз были вполовину тоньше тех, что по другую сторону тропы. Листья молодого винограда были на один оттенок ярче старого, и ягод на лозе было заметно больше. Я подумала, дорос ли этот виноград до стандартов Элизабет.

Я зашагала к дому. Он не изменился, но сараев, что стояли рядом, больше не было – видимо, сгорели дотла. Трейлер Карлоса тоже исчез, хотя вряд ли расплавился – скорее всего, Элизабет просто избавилась от него, когда Карлос нашел другую работу или переехал. Без ветхих сараев дом был больше похож на мини-отель, чем на работающую винодельню. Белая краска была новой, безупречной, а на крыльце стояли два кресла из красного дерева. За кружевной занавеской в окне горел свет.

Помедлив на крыльце, я услышала звук, словно камень бросили в воду, а за ним последовал восторженный крик. Элизабет была в саду. Прилипнув к белой стене, я прокралась вокруг дома. Всего в паре шагов от того места, где я стояла, на корточках в грязи сидела Элизабет; она была босиком. Трещины в ее пятках были грязными, но когда она наклонилась, я увидела, что остальные стопы чистые и розовые.

– Еще горячего шоколада, пожалуйста, – сказала Элизабет. В руке у нее была кукольная розовая чашка.

Я отошла от стены, чтобы лучше рассмотреть сад. На тропинке у клумбы с желтыми розами стоял жестяной таз, наполненный грязной водой. Рядом стояла маленькая девочка с круглыми глазами и длинной деревянной ложкой помешивала его содержимое, сосредоточенно высунув язык. Зачерпнув воду розовым чайником, она подняла его и наполнила чашку Элизабет, расплескав по дороге половину. Вода перелилась через край и потекла по запястью Элизабет и ее руке. Девочка смотрела на Элизабет; та притворялась, что пьет.

– Вкуснее, чем в прошлый раз! – сказала она.

Малышка склонила голову набок и положила руки на голый живот; на лице появилась застенчивая улыбка. У нее отросли волосы: теперь над ушами и на затылке вились темные кудри. Кожа стала цвета кофе с молоком – видимо, от постоянного пребывания в саду, – а на месте скользких десен, по которым я когда-то проводила пальцем, выросли ровные зубы. Я бы и вовсе ее не узнала, если бы не глаза – круглые, внимательные, серо-голубые, те самые, в которых читался вопрос в то утро, когда я оставила ее в выложенной мхом колыбели.

Молча попятившись, я развернулась и побежала к дороге.

5

Сидя среди цветов, которым было по нескольку десятков лет, я разглядывала немногочисленные бутоны. Грант обрезал розы. На четверть дюйма ниже каждого среза из стебля пробивался плотный алый бутон, завязь нового цветка. Как и каждый год до этого, у Гранта будут розы на День благодарения.

Двадцать пять лет одиночества – и Грант снова начал общаться с Элизабет. Я была поражена до такой степени, что сразу поехала на цветочную ферму, бросив машину на дороге. Ключ я давно выбросила, поэтому перелезла через запертые ворота. Но вместо того, чтобы постучать в дверь водонапорной башни, пошла в розарий. Под закрытыми веками сияла застенчивая улыбка дочери; ее счастье, блестевшее, как вода в жестяном тазу, передалось и мне. Она была с Элизабет – и была счастлива. Тропинка из следов, которую я успела рассмотреть, убегая (глубокие, с утопленной пяткой – Элизабет, маленькие и плоские – моей дочери), сообщила мне, что она живет на винограднике постоянно. При мысли об этом я ощутила одиночество Гранта так же отчетливо, как счастье дочери.

Прошел час. У меня по-прежнему кружилась голова от того, что я увидела, и тут за спиной послышались шаги Гранта. Сердце заколотилось, как на цветочном рынке, когда мы впервые встретились, и я подтянула колени к груди, словно хотела заглушить этот звук. Грант встал вровень со мной и сел рядом, коснувшись меня плечом. Заткнул что-то мне за ухо. Я взяла и посмотрела. Белая роза. Поднесла ее к солнцу, и тень упала нам на лица. Мы долго сидели молча.

Наконец я повернулась к нему. Я не видела его два года. Время выгравировало морщины на его серьезном лице, но запах земли был таким же, каким я его помнила. Я придвинулась ближе.

– Какая она? – спросила я.

– Красивая, – ответил он. Его голос был тихим, задумчивым. – Сначала всегда стесняется. Но когда осмелеет, подходит, садится на колени и хватает за уши обеими руками – они у нее толстенькие, – и лучше этого ничего на свете нет.

– Ты ей объясняешь про цветы?

Грант кивнул.

– Слышала бы ты, как она говорит «онцидиум» и «ден дробиум»[12], стоя в оранжерее. Любит поливать орхидеи: ходит в одном подгузнике и таскает по теплице шланг.

Я представила ее мокрый голый живот, ножки, переступающие через тяжелый черный шланг.

– Я ее и ботанике тоже пытаюсь учить, – сказал Грант. Улыбка, заигравшая на его губах, была полна прекрасных воспоминаний. – Но пока получается не очень. Стоит завести историю семейства березовых, как она убегает. Не желает слушать о том, что мох растет без корней.

Мох растет без корней. Я замерла, когда услышала это. Всю жизнь я изучала биологию растений, но этот простой факт ускользнул от меня, а ведь, кроме него, больше и знать ничего было не нужно. Если бы я помнила об этом всегда, изменилась бы моя жизнь?

– Как ее зовут? – спросила я.

– Хейзел[13].

Примирение. Грант принялся вытягивать туго укоренившийся сорняк пырея, избегая смотреть мне в глаза.

– Я подумал, что, может быть, однажды она вернет мне тебя.

Она действительно помогла нам встретиться снова, но я знала, что, какие бы фантазии Грант ни питал насчет моего возвращения, было слишком поздно. Корень пырея оторвался, и Грант потянул за сухой отросток, нащупывая, куда он тянется под землей.

– Ты сердишься? – спросила я.

Грант долго не отвечал. Еще один корешок оборвался, и наконец он выдернул всю корневую систему и стал накручивать на палец сухую траву.

– Надо бы, – ответил он и замолчал, окидывая взглядом свои владения. – С тех пор как увидел Хейзел, я каждый день репетировал гневную отповедь. Ты ее заслужила.

– Знаю, – сказала я. – Так скажи мне. – Я посмотрела на него, но он отвел взгляд. И я поняла, что не услышу эти отрепетированные слова. Он не злился, хотя у него было на это полное право; он не хотел меня мучить. Такова была его природа.

Спустя минуту Грант покачал головой и вздохнул.

– Ты сделала то, что должна была сделать, – проговорил он. – И я сделал то же самое.

Я не ошиблась, предположив, что дочь живет на винограднике: Грант отдал ее Элизабет.

– Ужинать будем? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

– Ты будешь готовить? – спросила я.

Он кивнул. Я встала.

Я двинулась было к водонапорной башне, но Грант взял меня за руку и повел к крыльцу большого дома. Только тогда я заметила, что краска на доме новая, и окна тоже.

Стол в гостиной был накрыт; полированное дерево блестело, а с обоих концов были две подставки под тарелки, полотняные салфетки, начищенное серебро и стояли две тарелки из тонкого белого фарфора с крошечными голубыми цветочками вдоль ободка. Я села, и Грант налил мне из кувшина воды в хрустальный бокал, а потом скрылся в дверях, ведущих на кухню. Затем внес на серебряном подносе целую жареную курицу.

– Ты так много наготовил для одного себя? – спросила я.

– Иногда я так делаю, – ответил он. – Когда думать не могу ни о чем другом. Но сегодня я сделал ее для тебя. Когда увидел, как ты перелезла через забор, сразу пошел включать духовку.

Он отрезал обе ножки и положил их на мою пустую тарелку, после чего принялся нарезать ломтями грудку. Принес из кухни соусник с подливкой и длинный противень с запеченными овощами: там были свекла, картошка и разноцветный перец. Пока он накладывал овощи, я успела обглодать первую ножку до кости. Положила чистую кость в лужицу подливки, а Грант сел напротив.

У меня было море вопросов. Я хотела, чтобы Грант описал каждый день, прошедший с тех пор, как он нашел ребенка в выложенной мхом корзине. Хотела знать, что он чувствовал, когда впервые заглянул в глаза дочери, была ли это любовь или страх. Как случилось, что малышка теперь живет с Элизабет.

Мне хотелось расспросить его об этом, но я лишь ела курицу, яростно рвала ее зубами, точно голодала с тех пор, как Грант готовил для меня в последний раз. Я съела ножки, оба крыла и принялась за грудку. Вкус мяса в моей памяти был связан с Грантом, его поцелуями после ужина, его прикосновениями, на которые он осмеливался, лишь когда я сама просила – в мансарде большого дома и на всех трех этажах водонапорной башни. Я оставила его, его прикосновения и его ужины, и с тех пор ничто не могло мне их заменить. Когда я подняла голову, то увидела, что он смотрит, как я ем, точь-в-точь как раньше, и его взгляд говорил мне о том, что он тоже так и не смог найти мне замену.

Я доела, и курица на серебряном подносе превратилась в пирамиду костей. Я взглянула на тарелку Гранта. Трудно было сказать, притронулся ли он к еде. Я надеялась, что все-таки притронулся. Надеялась, что не умяла всю птицу целиком. Чувствуя ее вес в желудке, я позволила Гранту оттащить себя наверх. Открыв первую дверь в коридоре, он подвел меня к узкой кровати, стоявшей не вплотную к стене; над матрасом возвышалась белая деревянная перегородка. Я улеглась. Грант взял мою голову и уложил ее на подушку. Затем прошел мимо кресла и достал с книжной полки розовый альбом.

– Это Элизабет для нее сделала, – сказал он и открыл его.

На первой странице был рисунок Кэтрин: лесной орех в цвету. Его достали из папки наверху, заламинировали в прозрачный пластик и прикрепили золотыми уголками. Под ним изящным почерком Элизабет было выведено имя моей дочери – Хейзел Джонс Гастингс – и дата ее рождения: 1 марта (на самом деле она родилась в другой день). Грант перевернул страницу.

На фото Хейзел лежала в колыбели, выложенной мхом, – в точности как я ее оставила. Когда я вспомнила, как любила ее в тот момент – безграничной любовью, затмевающей все вокруг, – в животе ухнуло и глаза наполнились слезами. На следующей странице Хейзел выглядывала из-за плеча Гранта, сидя в рюкзаке; на голове у нее была белая шляпка, подвязанная лентами под подбородком. Из каждого месяца ее жизни в альбоме было по две-три фотографии: первые зубы, первая человеческая еда, первые шаги – все было запечатлено с любовью и вниманием. На снимке с первого дня рождения Хейзел сидела на высоком деревянном стуле, перед ней стоял розовый пластиковый поднос, а на нем – пирожное с одной свечой. Глазурь на пирожном была густая, с шоколадными прожилками и золотыми бусинами, в точности как на моем дне рождения, когда мы справляли его с Элизабет. У меня потекли слюнки.

Я закрыла альбом и вернула его Гранту. В нем было все, что мне нужно было знать.

– Это ее комната? – спросила я.

– Когда приезжает, – ответил он. – Обычно по воскресеньям, иногда в субботу вечером. Мне очень хочется, чтобы она здесь ночевала, но она слишком скучает без Элизабет.

Он перелез через перегородку и лег рядом со мной. Его тело было горячим, когда коснулось моей руки.

Я огляделась. Стены украшали рисунки его матери: бумажные квадраты фут на фут на белом фоне в розовых деревянных рамах. Мебель тоже была розовой, с узором из белых маргариток: кресло-качалка, прикроватный столик и книжный шкаф.

– Ты ее отдал? – спросила я, и это было не обвинение. Впервые тон моего голоса в точности передал мои эмоции: чистое любопытство без намека на осуждение.

Грант кивнул.

– Я не собирался. Я полюбил ее в ту самую секунду, как увидел. Я любил ее так сильно, что забыл о еде и о сне и забросил цветы на целый месяц.

Значит, с Грантом случилось то же самое, что и со мной: забота о ребенке поглотила его без остатка.

Он повернулся ко мне; его большому телу было тесно между мной и бортиком кровати. Он продолжил говорить, уткнувшись мне в затылок.

– Я так хотел, чтобы она была счастлива, – сказал он, – но все время делал что-то не так. Я то перекармливал ее, то забывал сменить подгузник, то слишком надолго оставлял на солнце, пока работал в саду. Она никогда не плакала, но чувство вины не давало мне уснуть. Мне казалось, что я подвел ее, и тебя тоже. У меня не получалось быть отцом, которым я хотел быть, в одиночку, без тебя. И я понимал, что ты не вернешься ко мне, даже когда давал ей имя.

Грант поднял тяжелую руку и погладил меня по голове. Прижался щекой к моему виску, и его щетина меня защекотала.

– Я отнес ее Элизабет, – продолжал он. – Это было единственное решение, которое пришло мне в голову. Увидев меня на пороге с корзиной в руках, она заплакала и пригласила нас на кухню. Я жил у нее две недели, а когда уехал, не взял малышку с собой. На руках у Элизабет Хейзел впервые улыбнулась; я не смог их разлучить.

Грант обнял меня и склонился к моему уху.

– Возможно, то был всего лишь предлог, чтобы ее оставить, – прошептал он. – Я не справился. Прости.

Я просунула руку под его грудь. Когда он притянул меня к себе, я не отстранилась.

– Я тебя понимаю, – ответила я. Я тоже не справилась, и он понял это без слов. Мы держались друг за друга, как утопающие, но не пытались плыть к берегу и лежали так долгое время – не разговаривая и еле дыша.

– Ты рассказал Элизабет обо мне? – наконец спросила я.

Грант кивнул:

– Она хотела знать все. Думала, что я должен помнить каждую секунду каждого дня с тех пор, как она видела тебя в последний раз в суде, и очень разозлилась, когда поняла, что я ничего не знаю.

Он рассказал мне, как сидел за ее столом, в духовке жарилось мясо, а Хейзел спала на его руках. Почему ты не спросил, сказала Элизабет, когда Грант не смог ответить, как я провела свой шестнадцатый день рождения, закончила ли школу, что любила на завтрак.

– Она рассмеялась, когда я вспомнил, что ты не любила лилии, и ответила, что ты и кактусы не слишком любила.

Я подняла голову и взглянула на Гранта. Он улыбался, и я поняла, что историю с кактусом он знает.

– Она тебе все рассказала? – спросила я. Грант кивнул. – А про пожар? – добавила я, уткнувшись ему в грудь; слова были еле слышны.

Он снова кивнул. Его подбородок давил мне на затылок. Мы долго молчали. Наконец я задала вопрос, который долго держала в себе:

– Почему ты не догадался, что тогда произошло на самом деле?

Грант ответил не сразу. А когда ответил, это было похоже на долгий вздох.

– Моя мать умерла. – Я решила, что эта фраза означает конец моим расспросам, и не стала продолжать. Но он помолчал некоторое время и снова заговорил: – Было уже поздно спрашивать ее о чем-то. Но кажется, она сама верила в то, что подожгла виноградник. К тому времени она даже меня почти не узнавала. Забывала есть, отказывалась пить лекарство. В ночь пожара она была в мансарде и смотрела на огонь. По щекам ее катились слезы. Она начала кашлять, потом задыхаться, точно в легкие попал дым. Я подошел к ней, обнял за плечи. Удивился тому, какой она оказалась хрупкой. Видимо, с тех пор, как я в последний раз ее обнимал, успел вырасти на две головы. Она плакала и повторяла одно и то же снова и снова: я не хотела, чтобы так вышло.

Я представила фиолетовое небо, силуэты Кэтрин и Гранта в окне, и отчаяние, впервые охватившее меня, когда пламя полыхнуло в лицо жаром, вернулось. Кэтрин тоже его чувствовала. В ту секунду мы с ней стали единым целым; нас обеих уничтожило ограниченное понимание реальности.

– А потом? – спросила я.

– Целый год она рисовала одно и то же: фиолетовый гиацинт. Карандашом, углем, чернилами, пастелью. Наконец начала рисовать красками – на всем, от огромных холстов до крошечных почтовых марок. Высокие стебли и сотни маленьких лепестков. И все картины отдавала мне. Ни одна не была достаточно хороша для Элизабет. Каждый день она начинала сначала.

Я вспомнила банки с фиолетовой краской на верхней полке ее мансарды.

– Это был хороший год, – вспоминал Грант. – Один из лучших. Она пила лекарство, пыталась есть. Когда я проходил под разбитым окном, кричала, что любит меня. Я до сих пор иногда смотрю вверх, когда прохожу там, – вдруг ее увижу?

Никогда, даже в болезни, Кэтрин не бросала Гранта. Без поддержки, одна, она сделала то, что не удалось ни мне, ни Гранту: вырастила ребенка, не отказавшись от него. Меня вдруг переполнило глубокое уважение к ней. Я взглянула на Гранта: чувствовал ли он то же самое? Его глаза, полные слез, рассматривали рисунки матери.

– Она любила тебя, – проговорила я.

Он облизнул верхнюю губу:

– Знаю.

Его голос казался удивленным, то ли оттого, что мать любила его, то ли оттого, что он наконец осознал глубину ее чувства. Она не была идеальной матерью, но Грант вырос сильным; он умел любить и стал прекрасным цветоводом. Иногда ему даже улыбалось счастье. Никто не смог бы упрекнуть ее в том, что она плохо его воспитала, – по крайней мере, она была ничем не хуже других матерей. Я ощутила прилив благодарности к женщине, которую никогда не встречала, к той, что родила мужчину, которого я любила.

– Как она умерла? – спросила я.

– Однажды просто не встала утром. Я подошел к ней, а она уже не дышала. Врачи сказали, намешала алкоголь с таблетками. Она знала, что пить ей нельзя, но часто утаскивала бутылку с собой в постель. В конце концов доигралась.

– Мне так жаль.

Я говорила правду. Мне было жаль Гранта, жаль, что я никогда не познакомлюсь с Кэтрин. Что Хейзел не увидит бабушку.

Я обняла его в последний раз и, высвободив руку, поцеловала в лоб.

– Ты хорошо позаботился о Хейзел, – дрожащим голосом проговорила я. – Очень хорошо. Спасибо тебе. – Я перелезла через него и встала.

– Не уходи, пожалуйста, – сказал он. – Оставайся со мной. Можешь жить в башне, а я по вечерам буду готовить ужин.

Я оглядела рисунки на стенах: крокус, примула, маргаритка – цветы для маленькой девочки. Я не могла взглянуть на Гранта, не могла думать о его ужинах. Если бы я еще раз посмотрела в его глаза или учуяла запахи из кухни, то осталась бы навсегда.

– Я должна, – ответила я. – Не уговаривай меня, пожалуйста. Я слишком люблю дочь, чтобы вмешиваться в ее жизнь сейчас, когда она счастлива, о ней заботятся и любят.

Грант тоже встал. Обняв за талию, он притянул меня к себе.

– Но у нее нет мамы, – проговорил он. – А ее ничто не заменит.

Я вздохнула. Его слова не были призваны всколыхнуть во мне чувство вины, в них не было пафоса или попытки меня убедить. Он просто говорил правду.

Я спустилась по лестнице, Грант шел следом. В гостиной он опередил меня и открыл передо мной дверь, как джентльмен из давно ушедшей эпохи. Я быстро прошагала мимо.

– Приходи на День благодарения, – сказал он. – Розы как раз расцветут.

Я пошла по дороге к воротам, но чем дальше уходила от крыльца, тем меньше мне хотелось ехать назад через мост и запираться в голубой комнате. Я подождала, пока он закроет входную дверь. И когда услышала щелчок, бросилась к ближайшей теплице.

Мне нужны были цветы.

6

Я помчалась к Элизабет, перевязав букет, собранный у Гранта, веточкой с листьями и положив его между колен. Припарковавшись у входа на виноградник, побежала по длинной дорожке к дому. Красный трактор Элизабет стоял там же, где всегда. Окно кухни сияло мягким оранжевым цветом. В поздний час в октябре я ожидала застать Элизабет за ежевечерней дегустацией винограда, куда она взяла бы и Хейзел, но, похоже, они еще ужинали. Я подумала о том, как Элизабет умудряется управляться с делами на винограднике и одновременно растить малышку, страдает ли от этого качество ягод. Я не могла представить, чтобы она такое допустила.

На крыльце я остановилась и заглянула в окно. Хейзел сидела за кухонным столом в деревянном стульчике, который я видела на фотографии. После игр в саду ее искупали и переодели. Мокрые волосы, которые от влаги потемнели и вились еще сильнее, были причесаны на пробор и заколоты. На шее был повязан зеленый слюнявчик, закапанный чем-то белым и сливочным, тем же, что Хейзел слизывала с пальцев. Элизабет стояла ко мне спиной и мыла посуду. Когда вода перестала течь, я отступила от окна и спряталась за закрытую дверь.

Склонив голову, я уткнулась в букет. Там были лен, незабудки и лесной орех. Белые и розовые розы, гелениум и барвинок, примулы и море колокольчиков. Между плотно сомкнутых стеблей я воткнула кусочки бархатного мха, которые были едва видны, и присыпала букет пыльцой живокости. Он получился огромным, но все же неспособным передать все мои чувства.

Я глубоко вздохнула и постучала.

Буквально через секунду Элизабет подошла и распахнула дверь. Хейзел сидела на ее руках, уткнувшись в плечо. Я протянула цветы.

Элизабет улыбнулась. Ее лицо выражало узнавание и радость, но не удивление, которое я ожидала увидеть. Она смотрела на меня, будто я ее дочь, только что вернувшаяся с каникул. А она все это время только напрасно обо мне волновалась. Только вот каникулами в летнем лагере стали все мои подростковые годы, совершеннолетие, бродяжничество, одинокое материнство. Нельзя сказать, что Элизабет волновалась зря. Но сейчас годы, которые я провела вне дома, казались короткими и далекими.

Открыв дверь с москитной сеткой, она не взяла букет, а потянулась ко мне и обняла рукой за шею. Я прижалась к ее плечу, не занятому Хейзел, и так мы и стояли в неловком молчании, пока Хейзел не начала сползать вниз. Элизабет подхватила ее получше, а я отстранилась и взглянула на них обеих. Хейзел прятала лицо, а Элизабет вытирала слезы.

– Виктория, – проговорила она и сомкнула пальцы на моем запястье, – как я по тебе скучала.

Мы держали букет вместе. Наконец она взяла его.

– Проходи, садись. Ты ела? У нас остался чечевичный суп, а еще мы с Хейзел делали ванильное мороженое.

– Меня Грант накормил, – ответила я. – Но от мороженого не откажусь.

– Мороженое, – пробормотала Хейзел и взглянула на меня одним глазом. – Мммм…

– Ты уже свою порцию съела, козявка, – сказала Элизабет, поставила малышку на пол и потрепала ее по голове. Та хихикнула и спряталась у нее в коленях. – Но поможешь накормить свою маму.

Когда Элизабет как ни в чем не бывало упомянула о моем материнстве, мое сердце забилось сильнее, но Хейзел ничуть не удивилась. Она взяла Элизабет за руку, потащила ее на кухню, открыла низкий шкаф и достала красную пластиковую тарелку и крошечную резиновую ложечку.

Элизабет рассмеялась.

– Не думаю, что Виктория захочет есть детской ложкой, – сказала она.

Хейзел закрыла лицо тарелкой и спряталась за ноги Элизабет.

– Вообще-то, я не против, – ответила я. Колени превратились в вату, когда я увидела, как Хейзел передо мной робеет. Мне хотелось сесть за стол, усадить ее на колени и сказать, что я готова есть хоть лопатой, если она решит меня ею накормить.

Хейзел выглянула из-за ног Элизабет и сделала шаг мне навстречу, потом еще один. Вытянув руку вперед, дала мне ложку. Я потянулась и взяла ее.

– Спасибо, – сказала я. – Эта ложка мне подходит.

Элизабет села рядом на стул, и Хейзел забралась ей на колени. Вместе они положили мне мороженого из морозильника и придвинули тарелку. Зачерпнув мороженое маленькой ложкой, я положила на язык холодную густую массу. А когда подняла голову, Хейзел смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и ждала. Ее красные губы были раскрыты. Я набрала целую ложку, медленно поднесла ее к губам, но в последний момент отправила ее в рот Хейзел. Та проглотила, улыбнулась и закрыла лицо ладонями. Потом убрала их и снова разинула рот.

Съев пять ложек, Хейзел сползла с колен Элизабет и села ко мне. Устроив свою шуршащую подгузником попу у меня на животе, она уткнулась затылком мне в подбородок. Я зарылась носом ей в волосы. Пахло от нее, как от Элизабет: оливковым маслом, корицей и цитрусовым мылом. Я вдохнула этот запах, обхватив ее за талию. Она ела сама, зажав ложку в кулаке. Мы с Элизабет не сводили с нее глаз; она сняла слюнявчик, и мороженое капало с ложки, пачкая ее льняное платье.

– Ты разве не поделишься с Викторией? – спросила Элизабет. Хейзел уже почти вылизала тарелку.

Она повернулась ко мне, и на лице ее возникло серьезное выражение, как у отца.

– Тория, хочешь? – спросила она.

Я покачала головой:

– Нет. Кушай.

Она вернулась к тарелке, отбросила ложку и начала есть растаявшее мороженое пальцами. Я окинула взглядом кухню. Обеденный стол и стулья, чистый кухонный стол, глубокая фарфоровая раковина – здесь ничего не изменилось. Единственным новым предметом была картина: фиолетовый гиацинт размером со спичечный коробок в рамке из синего стекла стоял на подоконнике рядом с синими стеклянными бутылочками ее матери.

– От Кэтрин? – спросила я, глядя на картину.

Элизабет покачала головой:

– От Гранта. Кэтрин умерла, так и не нарисовав гиацинт, который решилась бы мне преподнести. Но Гранту больше всего нравился этот, и он хотел, чтобы он был у меня.

– Прекрасная картина.

Элизабет кивнула:

– Я ее обожаю. – Она встала и принесла ее, поставила на стол между нами. Сотни маленьких соцветий прижались к высокому стеблю; их заостренные лепестки складывались в единое целое, как части головоломки. Это выглядело так естественно, что мне пришло в голову, что умение прощать должно приходить само по себе, – но в нашей семье, увы, все было по-другому. Я подумала о годах недопониманий, от желтых роз до пожара, о тщетных попытках простить и заслужить прощение.

Хейзел перевернула пустую тарелку вверх дном, потом подняла ее и принялась разглядывать след от мороженого на столе. Окуная в него пальцы, она стала рисовать круги, дикую абстрактную картину из сладкой массы на деревянной поверхности.

– Теперь все изменилось, – сказала Элизабет, точно прочитав мои мысли. – Мы с Грантом все обсуждаем. Мы любим друг друга и любим Хейзел. Не прячемся в своем одиночестве и в работе. Каждый день мы пытаемся простить себя.

Элизабет протянула мне руку, тем самым словно предлагая вернуться в эту семью, семью, которую я любила; вернуться и стать дочерью, любимой женщиной, матерью. Мысль об этом пугала меня, но я знала, что хочу именно этого. Я взяла ее руку. Хейзел положила сверху свою, липкую и теплую.

– Виноград вот-вот созреет, – проговорила я.

– Наверное. Я в последнее время не проверяла. В этом году я сдала виноградник в аренду; теперь это даже не мой виноград. Но я все еще пробую иногда, правда, больше по привычке.

– А можно мы попробуем? – спросила я, кивнув в сторону двора.

Элизабет взглянула на Хейзел, взяла влажное полотенце с сушилки и вытерла ей руки и лицо. Хейзел сползла с моих колен и встала на пол, прислонившись к моей ноге.

– Хочешь покататься? – спросила Элизабет.

Хейзел радостно закивала, села на пол там, где стояла, и стала ждать, пока Элизабет принесет ботинки.

Мы вышли на улицу и сели в трактор. Сначала Элизабет, потом Хейзел, которая вырывалась из моих рук, и, наконец, я. Хейзел сидела на коленях у Элизабет, обхватив ее за шею. Когда мотор трактора заревел, она уткнулась Элизабет в грудь, прижавшись ухом к ее подмышке, чтобы не оглохнуть. Мы двинулись вперед, проехали то место, где раньше стоял трейлер, и поднялись на холм, где в год пожара я отыскала первую спелую ягоду. Там Элизабет остановилась.

В винограднике было тихо. Хейзел приподнялась, оглянулась на ряды винограда, на дом. Ее сонные глаза скользнули по крыше и окнам второго этажа. Потом она взглянула на меня и вздрогнула, точно забыла, кто я такая. И, потянувшись ко мне, восторженно заверещала, и этот высокий звук пробил тонкую трещину в скорлупе моего сердца, которая лопнула, как тонкий хрустальный бокал.

Я притянула ее к груди. Мы сошли на землю и сели на корточки. Хейзел потянулась к грозди, и я вслед за ней. Сорвав одну ягоду, я прокусила ее и отдала половину ей. Она уже знала, что делать. Вместе мы прожевали кожицу, выплюнули косточки и стали катать на языке мягкую сердцевину.

Я улыбнулась. Виноград созрел.

7

Я поставила голубую коробку в книжный шкаф. Грант расчистил место рядом с оранжевой, и обтянутые тканью коробки с картотекой теперь стояли между учебником по ботанике и антологией викторианской поэзии – там же, где и тогда, когда мы жили вместе.

Я решила, что буду жить в башне одна. Затащив зеленую сумку на третий этаж, я поставила ее на поролоновый матрас и расстегнула молнию. Грант забрал вещи, не оставив в своей старой спальне ничего, кроме стопки чистого белья. К одной из стен он приколотил изголовье с полками, а на другую повесил крючки. Я принялась раскладывать по полкам свои джинсы, футболки и обувь, а рубашки и ремни развесила по крючкам.

Был День благодарения. Все утро я помогала Гранту – рубила овощи, взбивала картофельное пюре и срезала розы для украшения стола. Он лишь один раз спросил, уверена ли я, что хочу жить в водонапорной башне. Можно и в большом доме, сказал он. Но я хотела жить здесь и не чувствовать, что наши отношения перекрыли мне воздух. По опыту кормления грудью я знала, что значит целиком отдать себя чему-то, – знала, что это чревато катастрофой. Все лучше делать постепенно, шаг за шагом.

За окном скрипнули ворота. Элизабет вкатила коляску и вернулась, чтобы закрыть засов. Из коляски выглядывали лаковые туфельки Хейзел; козырек был опущен низко, чтобы укрыть ее от солнца.

Я достала из сумки свое единственное платье и встряхнула его. Быстро разделась и надела платье через голову. Оно было из черного хлопка, рубашечного покроя, с тонким поясом из той же ткани. На ноги я надела темно-красные туфли без каблуков, те самые, в которых любила расхаживать Хейзел.

Целый месяц я приезжала сюда каждые выходные, оставляя дела на Марлену. Субботу проводила с Элизабет, а воскресенье – с Грантом, ну а моя малышка была со мной оба дня. С каждым разом мне все меньше хотелось возвращаться в город. Неделю назад я пошла в свое старое общежитие и нашла жильцов в свою квартиру. Две девушки, которых я выбрала, были чересчур разговорчивыми, но работящими. Я сказала, что они смогут жить в квартире бесплатно, если станут помогать Марлене во всем. Теперь Марлена была очень рада их помощи.

Причесав короткие волосы рукой, я снова подошла к окну. Элизабет стояла у крыльца; откатив коляску в тень, она поставила ее на тормоз. Хейзел прищурилась от солнца. Она смотрела на башню, выискивая меня, и я помахала ей с третьего этажа. Она улыбнулась и помахала в ответ. Вылезла из коляски, споткнулась о подол зеленого бархатного платья и упала носом в грязь. Элизабет подхватила ее, помогла встать и отряхнула белые колготки, прежде чем взять что-то из-под коляски и вручить Хейзел.

Та показала мне, что было у нее в руках: рюкзак в виде божьей коровки. Я знала, что внутри лежат пижама, зубная щетка, подгузники и смена одежды. Лицо дочери было полно счастья и решимости; я знала, что на моем лице написано то же самое. Чувствуя, как меня распирает от любви, на которую я когда-то считала себя неспособной, я вспомнила о том, что сказал Грант в день, когда я вернулась к нему в сад. Если мох может расти без корней и материнская любовь возникает сама собой, словно из ниоткуда, то я ошиблась, считая себя недостойной растить свою дочь. Ничьи, нежеланные, нелюбимые могут научиться дарить любовь так же щедро, как все остальные.

Сегодня дочь останется со мной. Мы будем читать сказки и качаться в ее кресле. А потом попытаемся уснуть. Может, ей будет страшно, а мне опять покажется, что я задыхаюсь под грузом ответственности, но на следующей неделе все повторится, а потом повторится еще раз. Со временем мы узнаем друг друга, и я научусь любить ее, как мать любит дочь, беспричинно и не стремясь к совершенству.

Благодарности

Эта книга посвящена отношениям между матерью и дочерью, поэтому в первую очередь хочу поблагодарить свою собственную мать, Харриет Элизабет Джордж, сильную, мужественную женщину, научившуюся быть матерью благодаря собственному усердию, горячей любви и множеству друзей. Без нее не было бы ни моего неустанного оптимизма, ни веры в возможность изменить мир и себя к лучшему.

Также хочу поблагодарить всех женщин из моего окружения, которые меня вырастили: мою мачеху Мелинду Васкес, свекровь Сараду Диффенбах, бабушек: Вирджинию Хелен Флеминг, Викторию Васкез, Айрин Ботилл, Аделль Томаш, Кэролин Диффенбах и Перл Болтон. И всех отцов в своей жизни, которые помогли нам стать лучшими матерями: моего собственного, Кена Флеминга, моего отчима Джима Ботилла, свекра Даянанда Диффенбаха, деверя Ноа Диффенбаха и мужа, П. К. Диффенбаха. Без вашей любви и поддержки у меня не было бы ни знаний, ни уверенности, ни времени, нужных для написания этой книги.

Я благодарна тем, кто читал меня с самого начала моей писательской карьеры, и моим дорогим друзьям. Морин Уонкет верила в эту книгу и в меня с самой первой страницы, и ее вера оказалась заразительной; Таша Блейн прочла черновик и сказала мне правду – за это буду любить ее вечно; Анджела Букер сидела рядом и подбадривала меня, когда я переписывала концовку, переделывала ее несколько раз; Дженнифер Джейкоби и Линдси Серрао говорили со мной, обсуждая мое собственное неспокойное материнство, и вдохновляли своим счастливым примером; Полли Диффенбах научила анатомии цветка, использованию цветочной энциклопедии и не раз читала мне лекции по сложностям научной классификации; Дженнифер Олден поделилась опытом работы с людьми, страдающими нарушением привязанности; Присциллия де Мюизон рассказала чудесные, оживающие на глазах истории о детстве на винограднике; Джаней Суэйн ответила на мои нескончаемые вопросы о детях, находящихся под опекой в приемных семьях; Барбара Томаш сидела рядом у озера Папаши и выдумывала названия для глав; Рэчел Макинтайр раскрасила голубую комнату и поделилась секретами мира флористики; Марк Ботилл вдохновил своей проницательностью и юмором; Аманда Гарсия, Кэрри Маркс, Айзис Кейгвин, Эмили Олаварри и Триша Стерлинг прочли черновик и велели продолжать; Венди Эверетт, Венди Имаджире, Тами Тростель, Джози Бикинелла, Сара Галван, Сью Малан и Кассандра Гроссман обожали моих детей – благодаря им у меня появилось время писать; Кристи Спенсер плакала над сюжетом книги, изложенным вкратце, напомнив мне о том, какой силой обладает хорошая фабула.

Мой агент Салли Уоффорд-Джиранд – тот самый человек, который сумел разглядеть потенциал моих ранних черновиков и подтолкнул меня к самосовершенствованию. Никогда не устану благодарить ее за дальновидность, поддержку и преданность моей книге. Благодаря Дженни Феррари-Адлер я задумалась о динамике, героине и сюжете уже тогда, когда думала, что книжка закончена (оказалось, далеко не так!), а Мелисса Сарвер была нашим организатором и вдохновителем. Дженнифер Смит, мой блестящий редактор из «Баллантайн», тщательно вычитала книгу и внесла несколько мудрых поправок, чем намного улучшила ее. С ней было здорово работать с самого начала.

Еще хотелось бы поблагодарить моих учителей литературного мастерства, в том порядке, в каком они появились в моей жизни: Шарлотту Голдсмит – она учила меня писать письма в песочнице; Линду Холм – она вручила мне тетрадку и приказала вести дневник; Криса Перссона – тот прочел мой первый рассказ, сказал, что я писательница от Бога, и помог мне развить талант; и Кита Скрибнера и Дженнифер Рихтер – они не только научили меня всему, что я знаю о писательском мастерстве, но и помогли пережить годы учебы в колледже, впустив в свой мир, где их одолевали писательские, учительские и родительские заботы.

И наконец, хочу поблагодарить своих детей за то, что научили меня быть матерью и любили, несмотря на все ошибки. Спасибо Тревону, Грасьеле, Майлзу, Доновану, Шерон, Кристал, Вайнешии, Инфинити и Хоуп. И Меган, где бы ты сейчас ни была.

От автора

Когда я начала работу над книгой «Язык цветов», у меня была всего одна цветочная энциклопедия: «Язык цветов: знак преданности и уважения». Эта книга была написана в 1851 году Генриеттой Дюмон и представляла собой старый, разваливающийся на части том в твердой обложке с цветочным гербарием между страниц. Когда я листала ее, отыскивая значение того или иного цветка, из книги вылетали листки бумаги со стихами, принадлежавшие предыдущим владельцам, и, порхая, падали на пол.

Написав три главы про Викторию, я наткнулась на дилемму желтой розы. В самом начале прекрасной книги Генриетты Дюмон, в оглавлении, указано значение желтой розы – ревность. Но через сто страниц в той же книге желтая роза возникает снова, и на этот раз ее значение – измена.

Прочитав книгу более внимательно, я так и не нашла объяснения этому расхождению, поэтому стала искать другие энциклопедии в надежде найти «правильное» значение желтой розы. Однако вместо этого обнаружила, что такое расхождение в значениях есть у многих других цветов, помимо желтой розы; почти у каждого цветка значений несколько, и все они перечислены в сотнях книг на десятке языков и на многочисленных сайтах.

Словарь цветов, прилагаемый к этой книге, был составлен так же, как Виктория создавала свои коробки с картотекой. Я разложила многочисленные энциклопедии на столе в гостиной. «Ваза с цветами» мисс С. С. Эдгартон, «Язык цветов» Кейт Гринэуйэй, «Цветочный язык и эмоции» Джеймса Д. Маккейба, «Флористический лексикон» Кэтрин Х. Уотерман. Я сверяла значения и отбирала то, что больше соответствует научному описанию цветка – так сделала бы Виктория. Бывали случаи, когда научного объяснения не находилось, и тогда я выбирала то значение, которое встречается чаще, или то, что казалось мне более подходящим.

Моей целью было создать наглядный и понятный словарь для современных читателей. Я убрала из него те цветы, которые больше не являются широко распространенными, в отличие от Викторианской эпохи, и добавила те, что редко использовались в начале XIX века, но популярны сейчас. Оставила я и большинство растений, например пряных трав – так бы сделала и Виктория, – но убрала многие нецветущие деревья и кустарники, потому что, как сказала Виктория, нет ничего романтичного в том, чтобы обмениваться ветками или кусками коры.

Благодарю за помощь Стивена Зедроса из салона «Брэтл сквер флорист» в Кембридже и Лачезара Николова из Гарвардского университета. Без их обширных знаний и щедрой поддержки этого словаря бы не существовало.

Цветочный словарь Виктории

Абутилон (канатник) (Abutilon)… Размышления

Адиантум (Adintum capillus-veneris)… Скрытность

Азалия (Rhododenron)… Хрупкая, мимолетная страсть

Айва (Cydonia oblonga)… Искушение

Акант (медвежья лапа) (Acanthus)… Фальшь

Акация (Acacia)… Тайная привязанность

Аконит (Aconitum)… Рыцарство

Алоэ (Aloe vera)… Печаль

Альстромерия (лилия перуанская) (Alstroemeria)… Преданность

Амарант (Amaranthus)… Бессмертие

Амарант хвостатый (Amaranthus caudatus)… Отчаяние, но не беспомощность

Амариллис (Hippeastrum)… Гордость

Амми большая (Ammi majus)… Фантазия

Ананас (Ananas comosus)… Ты – совершенство

Анемон (Anemone)… Ты меня покинул

Анютины глазки (Viola)… Думай обо мне

Апельсин (Citrus sinensis)… Великодушие

Апельсинового дерева цветок (Citrus sinensis)… Ваша непорочность равна вашему очарованию

Армерия (Armeria)… Симпатия

Астра (Aster)… Терпение

Астра белая (Aster)… Терпение

Астра итальянская (Aster amellus)… Прощание

Багрянник (Cercis)… Предательство

Базилик (Ocimum basilicum)… Ненависть

Бальзамин (Impatiens)… Нетерпение

Барвинок (Vinca minor)… Нежные воспоминания

Бархатцы (Calendula)… Горе

Бегония (Begonia)… Будь осторожен

Безвременник осенний (Colchicum autumnale)… Мои лучшие дни позади

Бобовник (Laburnum anagyroides)… Печальная красота

Боярышник (Crataegus monogyna)… Надежда

Бувардия (Bouvardia)… Энтузиазм

Бугенвиллея (Bougainvillea spectabilis)… Страсть

Бузина (Sambucus)… Сочувствие

Василек голубой (Centaurea cyanus)… Счастье в одиночестве

Венерин башмачок (Cypripedium)… Капризная красота

Вербена (Verbena)… Молись за меня

Вереск (Calluna vulgaris)… Защита

Вероника (Veronica)… Верность

Вика (Vicia)… Я верен тебе

Виноградная лоза (Vitis vinifera)… Достаток

Вишня зимняя (Physalis alkekengi)… Обман

Вишня цветущая (Prunus cerasus)… Недолговечность

Водосбор (Aquilegia)… Уныние

Волчья ягода (Daphne)… Лишь на моих условиях мы будем вместе

Гамамелис (Hamamelis)… Чары

Гардения (Gardenia)… Изящество

Гвоздика (Dianthus)… Чистая любовь

Гвоздика (пряность) (Syzygium aromaticum)… Я любил тебя, а ты не знала

Гвоздика белая (Dianthus caryophyllus)… Очарование и прелесть

Гвоздика желтая (Dianthus caryophyllus)… Презрение

Гвоздика красная (Dianthus caryophyllus)… Мое сердце разбито

Гвоздика пестрая (Dianthus caryophyllus)… Я не могу быть с тобой

Гвоздика розовая (Dianthus caryophyllus)… Никогда не забуду тебя

Гвоздика травянка (Dianthus)… Спеши

Гвоздика турецкая (Dianthus barbartus)… Галантность

Гелениум (Helenium)… Слезы

Гелиотроп (Heliotropium)… Глубокая симпатия

Георгин (Dahlia)… Достоинство

Герань дикая (Pelargonium)… Верность долгу

Герань дуболистная (Pelargonium)… Настояшая дружба

Герань кроваво-красная (Pelargonium)… Глупость

Герань метельчатая (Pelargonium)… Находчивость

Гербера (Gerbera)… Веселье

Гиацинт белый (Hyacinthus orientalis)… Красота

Гиацинт голубой (Hyacinthus orientalis)… Постоянство

Гиацинт пурпурный (Hyacinthus orientalis)… Пожалуйста, прости меня

Гибискус (Hibiscus)… Изысканная красота

Гипсофила (Gypsophila paniculata)… Вечная любовь

Гладиолус (Gladiolus)… Ты пронзил мое сердце

Глициния (Wisteria)… Гостеприимство

Горечавка (Gentiana)… Большая ценность

Гортензия древовидная (Hydrangea)… Бесстрастие

Горчица (Brassica)… Мне больно

Гранат (Punica granatum)… Глупость

Гранатового дерева цветок (Punica granatum)… Зрелая элегантность

Груша (Pyrus)… Привязанность

Грушевого дерева цветок (Pyrus)… Утешение

Дельфиниум (Delphinium)… Ветреность

Драцена (Dracaena)… Вас собираются обмануть

Душистый горошек (Lathyrus odoratus)… Изысканные удовольствия

Душица обыкновенная (Origanum vulgare)… Радость

Душица (Origanum)… Румянец от смущения

Дягиль (Angelica pachycarpa)… Вдохновение

Ежевика (Rubus)… Зависть

Жасмин белый (Jasminum offi cinale)… Дружелюбие

Жасмин желтый (Gelsemium sempervirens)… Расставание

Жасмин низкий (Jasminum multifl orum)… Привязанность

Желтофиоль (Cheiranthus)… Верность в беде

Жимолость (Lonicera)… Преданность

Жонкилия (Narcissus jonquilla)… Желание

Заячья капуста (Sedum)… Спокойствие

Звездчатка (Stellaria)… Гостеприимство

Зверобой (Hypericum perforatum)… Суеверие

Земляника (Fragaria)… Совершенство

Злаковые (Poaceae)… Покорность

Золотарник (Solidago)… Осторожное поощрение

Иберийка (Iberis)… Безразличие

Имбирь (Zingiber)… Сила

Инжир (Ficus carica)… Ссора

Ипомея (Ipomoea)… Кокетство

Ирис (Iris)… Послание

Кактус (Opuntia)… Страстная любовь

Калла (Zantedeschia aetiopica)… Скромность

Калужница болотная (Caltha palustris)… Пожелание богатства

Калужница болотная (Primula veris)… Задумчивость

Камелия (Camellia)… Моя судьба в ваших руках

Камнеломка (Saxifraga)… Привязанность

Кампсис укореняющийся (Campsis radicans)… Популярность

Капуста (Brassica oleracea)… Выгода

Карпобротус (Carpobrotus chilensis)… Ты гипнотизируешь меня

Картофель (Solanum tuberosum)… Доброжелательность

Каштан (Castanea sativa)… Будь справедлив ко мне

Кервель (Anthriscus)… Искренность

Кизил (Cornus)… Любовь, не меркнущая пред лицом препятствий

Кипарис (Cupressus)… Траур

Кипрей (Epilobium)… Притязание

Клевер белый (Trifolium)… Думай обо мне

Клематис (Clematis)… Бедность

Клюква (Vaccinium)… Лекарство от разбитого сердца

Колокольчик (Campanula)… Стремление

Колокольчик (Trachelium)… Забытая красота

Колокольчик средний (Campanula medium)… Благодарность

Консолида (Consolida)… Легкомыслие

Кореопсис (Coreopsis)… Всегда веселый

Кориандр (Coriandrum sativum)… Скрытая ценность

Коровяк (Verbascum)… Мужайся

Космея (Cosmos bipinnatus)… Счастье в любви и в жизни

Крапива (Urtica)… Жестокость

Крокус (Crocus)… Оптимизм юности

Кувшинка (Nymphaea)… Чистота сердца

Кукуруза (Zea mays)… Богатство

Лаванда (Lavandula)… Недоверие

Лавр (Laurus nobilis)… Слава и успех

Лавровый лист (Laurus nobilis)… Лишь смерть изменит мои чувства

Ландыш майский (Convallaria majalis)… Возвращение счастья

Лантана (Lantana)… Оцепенение

Лапчатка (Potentilla)… Любимая дочь

Лен (Linum usitatissimum)… Я чувствую твою доброту

Лесной орех (Corylus)… Примирение

Лиатрис (Liatris)… Я попробую снова

Лилейник (Hemerocallis)… Кокетство

Лилия (Lilum)… Величие

Лилия африканская (Agapanthus)… Любовное письмо

Лимонового дерева цветок (Citrus limon)… Проницательность

Лимон (Citrus limon)… Пикантность

Липа (Tilia)… Супружеская любовь

Лиственница (Larix decidua)… Храбрость

Лишайник (Parmelia)… Уныние

Лобелия (Lobelia)… Враждебность

Лобулярия (бурачок) (Lobularia maritima)… Духовная красота

Лотос (Nelumbo mucifera)… Непорочность

Лунник (Lunaria annua)… Честность

Львиный зев (Antirrhinum majus)… Предположение

Льнянка (Polemonium)… Я сражен

Люпин (Lupinus)… Воображение

Лютик (Ranunculus acris)… Неблагодарность

Лютик (Ranunculus asiaticus)… Ты сияешь своим очарованием

Магнолия (Magnolia)… Гордость

Мак (Papaver)… Фантастическая экстравагантность

Малина (Rubus)… Раскаяние

Малькольмия приморская (Malcolmia maritima)… Ты будешь всегда

прекрасна для меня

Маргаритка (Bellis)… Невинность

Медуница (Pulmonaria)… Ты – моя жизнь

Мимоза (Mimosa)… Чувствительность

Миндаль цветущий (Amygdalus communis)… Неумение хранить секреты

Мирт (Myrtus)… Любовь

Молочай (Euphorbia)… Упорство

Молочай красивейший (Euphorbia pulcherrima)… Хорошее настроение

Молюцелла гладкая (Moluccella laevis)… Удача

Мох (Bryopsida)… Материнская любовь

Мята перечная (Mentha)… Теплота чувств

Наперстянка (Digitalis purpurea)… Лицемерие

Нарцисс (Narcissus)… Новое начало

Нарцисс (Narcissus)… Себялюбие

Настурция (Tropaeolum majus)… Патриотизм

Незабудка (Myosotis)… Не забывай меня

Овес (Avena sativa)… Волшебная, тонко чувствующая душа

Одуванчик (Taraxacum)… Житейская мудрость

Олеандр (Nerium oleander)… Предостережение

Олива (Olea europaea)… Мир

Омела (Viscum)… Я преодолеваю все препятствия

Орхидея (Orchidaceae)… Изысканная красота

Очный цвет полевой (Anagalis arvensis)… Перемены

Падуб (Ilex)… Предвидение

Папоротник (Polypodiophyta)… Искренность

Паслен жасминовидный (Solanum jasminoides)… Ты очаровательна

Первоцвет (Primula)… Доверие

Персик (Prunus persica)… Ваша привлекательность ни с чем не сравнима

Персикового дерева цветок (Prunus persica)… Я ваш пленник

Петрушка (Petroselinum crispum)… Радость

Петуния (Petunia)… Твое присутствие успокаивает меня

Пижма (Tanacetum)… Я объявляю тебе войну

Пион (Paeonia)… Гнев

Пиретрум девичий (Tanacetum parthenium)… Теплота

Плющ (Hedera helix)… Верность

Подснежник (Galanthus)… Утешение и надежда

Подсолнечник (Helianthus annuus)… Ложные богатства

Примула (Primula)… Детство

Примула вечерняя (Oenothera biennis)… Непостоянство

Пролеска (Hyacinthoides non-scripta)… Постоянство

Протея (Protea)… Отвага

Птицемлечник (Ornithogalum umbellatum)… Чистота

Пшеница (Triticum)… Процветание

Райское яблоко цветущее (Malus hupehensis)… Несдержанность

Ракитник (Cytisus)… Смирение

Ревень (Rheum)… Совет

Резеда (Reseda odorata)… Ваши достоинства превосходят ваше обаяние

Рододендрон (Rhododendron)… Берегись

Роза белая (Rosa)… Сердце, не знающее любви

Роза бледно-персиковая (Rosa)… Скромность

Роза бургундская (Rosa)… Ты не подозреваешь, как красива

Роза желтая (Rosa)… Неверность

Роза красная (Rosa)… Любовь

Роза махровая (Rosa)… Признание в любви

Роза оранжевая (Rosa)… Очарование

Роза пурпурная (Rosa)… Обаяние

Роза розовая (Rosa)… Изящество

Розмарин (Rosmarinus offi cinalis)… Воспоминание

Ромашка (Matricaria recutita)… Сила в трудные времена

Рудбекия (Rudbeckia)… Справедливость

Салат-латук (Lactuca sativa)… Бессердечие

Сирень (Syringa)… Зарождающаяся любовь

Скабиоза (Scabiosa)… Несчастливая любовь

Слива (Prunus domestica)… Сдержи свои обещания

Смолосемянник (Pittosporum undulatum)… Фальшь

Смородина (Ribes)… Твой хмурый взгляд убивает меня

Спирея (Spiraea)… Победа

Стефанотис (Stephanotis fl oribunda)… Счастливый брак

Страстоцвет (Passifl ora)… Вера

Стрелиция королевская (Strelitzia reginae)… Величие

Таволга вязолистная (Filipendula ulmaria)… Бесполезность

Тимьян (Thymus)… Деятельность

Тополь белый (Populus alba)… Время

Тополь черный (Populus nigra)… Бесстрашие

Триллиум (Trillium)… Скромная красота

Тубероза (Polianthes tuberosa)… Опасные удовольствия

Турнепс (Brassica rapa)… Милосердие

Тысячелистник обыкновенный (Achillea millefolium)… Лекарство от разбитого сердца

Тюльпан (Tulipa)… Признание в любви

Фенхель (Foeniculum vulgare)… Сила

Фиалка (Viola)… Скромные достоинства

Флокс (Phlox)… Наши души вместе

Форзиция (Forsythia)… Ожидание

Фрезия (Freesia)… Крепкая дружба

Фуксия (Fuchsia)… Смиренная любовь

Хойа (Hoya)… Чувствительность

Хризантема (Chrysanthemum)… Правда

Хурма (Diospyros kaki)… Похороните меня среди красоты природы

Целозия гребенчатая (Celosia)… Манерность

Цикламен (Cyclamen)… Робкая надежда

Цикорий (Cichorium intybus)… Экономность

Цинния (Zinnia)… Я оплакиваю твое отсутствие

Чернушка дамасская (Nigella damascena)… Недоумение

Чертополох обыкновенный (Cirsium)… Мизантропия

Чеснок (Allium)… Процветание

Чина широколистная (Lathyrus latifolius)… Длительное удовольствие

Чистотел (Chelidonium majus)… Предвестник радости

Шалфей (Salvia offi cinalis)… Хорошее здоровье и долгая жизнь

Шафран (Crocus sativus)… Опасайся излишеств

Шиповник красно-бурый (Rosa rubiginosa)… Простота

Штокроза (Alcea)… Честолюбие

Щавель (Rumex acetosa)… Родительская любовь

Эвкалипт (Eucalyptus)… Защита

Эдельвейс (Leontopodium alpinum)… Благородное мужество

Эрика (Erica)… Одиночество

Эустома (Eustoma)… Признательность

Эхинацея пурпурная (Echinacea purpurea)… Сила и здоровье

Яблоко (Malus domestica)… Искушение

Яблочный цвет (Malus domestica)… Предпочтение

Ясенец белый (Dictamnus albus)… Деторождение

Примечания

1

Розово-белая лилия, относящаяся к азиатским гибридам.

2

Американский лилиевод, который вывел ряд гибридов с широко открытыми цветками (Империал Голд, Империал Сильвер, Империал Пинк).

3

3,78 литра.

4

Строка из стихотворения Гертруды Стайн «Священная Эмилия» (1913). Первое слово «Роза» – это имя женщины. Как правило, цитату интерпретируют как подтверждение тождества вещей: они таковы, каковы есть.

5

Детская книга 1909 года англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Бернетт.

6

Детская книга 1913 года американской писательницы Элинор Портер.

7

Детская книга 1943 года американской писательницы Бетти Смит.

8

В этой игре колода делится на столько частей, сколько игроков; игроки вытаскивают карты не глядя, и тот, чья карта выше, забирает себе все. Выигрывает тот, кто соберет всю колоду. В эту игру обычно играют дети.

9

Бойзеновая ягода тоже является гибридом малины, ежевики и третьей ягоды – ежевично-малинового гибрида.

10

Значение: деторождение.

11

Значения: легкость, молодость, надежда.

12

Виды орхидей.

13

Лесной орех (англ.).

Content

Ванесса Диффенбах
Язык цветов

I. Совершеннолетие

II. Водонапорная башня

III. Мох

IV. Примирение

Благодарности

От автора

Цветочный словарь Виктории

Примечания