Владимир Трофимович Клименко

… В среду на будущей неделе

«Как аукнется, так и откликнется…»

Павлик ногой распахнул калитку и выбежал со двора. Перед густыми зарослями кизиловника он вдруг остановился, обернулся и выкрикнул сердито и обиженно:

— Обманщик!.. Обманщик!.. Обманщик!.. Ухх!..

Стиснув зубы, тряхнул головой и помчался вниз, под обрыв. Ветки царапали шею, цеплялись за светлый чуб; он не обращал на это внимания: обида, которую ему только что причинили, была больнее всех царапин.

Сверху вслед ему несся встревоженный голос матери, но Павлик не откликался. Выбравшись на полянку, он бросился на разогретую солнцем траву и дал волю слезам.

В это время на тропинке, которая спускалась отсюда к морю, появилось двое ребят. Они прислушались. Потом осторожно раздвинули ветки и вышли на полянку. Ребята с любопытством смотрели на всхлипывающего незнакомца. В глазах рыжеволосого мальчишки в синих трусах, с боцманской дудкой на загорелой шее вспыхнули озорные искры. Он подмигнул своему чернявому дружку и начал подкрадываться к Павлику. Оказавшись рядом, рыжий нагнулся к самому его уху и что было силы свистнул в дудку.

Павлик ошалело завертел головой и вскочил на ноги. Перед ним, согнувшись, держась за животы, прыгали и звонко хохотали двое мальчишек. Слезы сразу высохли на глазах Павлика. Он сжал кулаки.

— А ну, чего надо?

Мальчишки захохотали еще дружней.

— Чего надо, говорю?

— Ну и потеха! — сквозь смех выкрикивал рыжий. — Как бодливый козел!

— На себя сперва глянь! — отпарировал Павлик. — Ржавый, как железяка!

Такое сравнение рыжему не понравилось. Сразу помрачнев, он недовольно произнес:

— Ну-ну, помягче! — и миролюбиво добавил: — Не ершись. Никто с тобой драться не собирается.

— Тогда проваливайте своей дорожкой, — не совсем твердо посоветовал Павлик, чувствуя, как уже остывает накал.

Рыжий усмехнулся.

— Это ты зря! — Он постучал босой ногой по земле. — Мы у себя дома, нам уходил, некуда. А ты — птичка залетная.

— Сам знаю, кто я, — буркнул Павлик.

— И на шутки в нашем краю не обижаются, — снова ухмыльнулся рыжий. — Или ты такое чучело, что не умеешь понимать шутки?

При слове «чучело» чернявый прыснул в кулак. А рыжий шепнул к Павлику и совсем уже по-приятельски протянул крепкую, в коричневых крапинках веснушек руку:

— Давай лучше знакомиться. Я — Игорь, он — Шурик.

Чернявый прыснул опять — неизвестно отчего.

Павлик решил выдержать характер до конца. Помялся, поморщился и лишь тогда сунул пятерню в ладонь рыжего.

— Павел, — произнес он с достоинством, но спохватился, что переборщил, и тут же поправился: — Пашка, значит.

Дальнейшее знакомство происходило на море. Ребята спустились с обрыва на каменистый берег, скинули майки и с шумом плюхнулись в тихую нежно-голубую воду. Павлик решил показать свое мастерство. Он первый нырнул с высокого и острого, как зуб, камня, хотя совсем не знал тут дна. В воздухе сделал «колесо» и с размаху ушел глубоко под воду. Игорь последовал его примеру. А Шурик, высмотрев, что за ним не наблюдают, прыгнул «солдатиком». Ребята возились, обдавали друг друга брызгами, отчаянно визжали. Павлик и Игорь плавали вольным стилем, легко и быстро, а Шурик колотил ногами и загребал «по-собачьи». Выдохся он быстрее всех и скоро завернул к берегу. Игорь и Павлик поплыли вслед за ним, улюлюкая.

На берегу Игорь шлепнул Шурика по мокрой спине и добродушно упрекнул:

— Эх ты, плавунец! — Повернулся к Павлику и с одобрением сказал: — А ты плаваешь мировецки! Где учился? У вас в городе, наверно, бассейн есть?

— У нас большая река за селом.

Ребята улеглись загорать под обрывом. Вдалеке, у песчаного мыска на городском пляже, стоял негромкий многоголосый гул, иногда прорывались выкрики и визг. Упираясь локтями в камни, Павлик весело посматривал на черные поплавки людских голов.

Проследив за его взглядом, Игорь вспомнил, должно быть, что их новый приятель тоже «курортник», и спросил:

— Ты у кого остановился? Ну, где живешь сейчас?

Павлик поскучнел, нехотя ответил:

— У папаниного брата, Егора Ивановича Крабова. Может, знаешь?

— Ого, как не знать! Мировейший рыбак! — с уважением воскликнул Игорь. — Самый рыболовный бригадир в нашем колхозе.

«Обманщик он, обманщик», — снова ожесточенно подумал Павлик и ничего не ответил Игорю.

Помолчали. Однако Игорь, видно, не мог долго сидеть спокойно. Встав на четвереньки, он пополз к своей майке, нашарил три окурка сигарет, кусочек терки и спичку. Один окурок ловко прилепил к нижней губе, другой бросил Шурику, а третий, самый большой, протянул новому знакомому.

— Закуривай!

Павлик отстранил его руку.

— Не курю.

— Совсем? Может, брезгаешь? — недовольно осведомился Игорь.

— Никогда в рот не брал. Противно!

— Здоровье бережет! — презрительно вставил Шурик. Он прикурил, глубоко (явно напоказ) втянул дым, но тут же закашлялся. На глазах выступили слезы. Чтобы их не замотали дружки, Шурик отошел к воде, отвернулся и принялся созерцать солнечную даль.

— Тоже мне куряка! Выбрось! — приказал Игорь.

— А зачем ты ему даешь? — с укором спросил Павлик.

— Клянчит, как не дашь! Я сам курю не взатяжку, да и то подальше от дома. Отец узнает — каюк.

— Строгий? — поинтересовался Павлик.

Игорь дернул плечом.

— Рыбак. А рыбаки все строгие. Понимаешь, штормы, ветрюганы… А твой батя — кто? Ну, где работает?

— На Енисее. Река такая.

— Знаю, что река. Кем работает?

— Лес сплавляет. Плотогон.

— Тоже на воде? Значит, тоже спуску не дает. Верно?

Павлик счел нужным неопределенно поморщиться, хотя отец у него был, кажется, самый добродушный человек на свете.

— Ты у Крабовых с батей гостишь?

— Не-е…

— А от кого ж тогда тебе влетело? — усмехнулся Игорь.

— И вовсе не влетело, — обиделся Павлик. — Так просто, от досады.

Игорь плутовато сощурился, — меня, мол, не проведешь, — но распалять нового приятеля не стал.

Шурик, откашлявшись, вернулся к мальчикам, улегся на гальке, глядя в накаленное солнцем чистое небо. Игорь долго вприщур глядел в морскую даль. Потом, отшвырнув окурок к воде, тряхнул рыжим чубом:

— Не нравится мне эта бунация!

Павлика заинтересовало незнакомое слово.

— Бунация — это по-какому? — спросил он.

— По-рыбацки! — с гордецой ответил Игорь. — Хочешь, объясню?

— Давай.

— Бунация — это самая тихая погода на море. Полный штиль. Вот сейчас полнейшая бунация. Видишь?

Море действительно было необыкновенно тихое. До самого горизонта — ни единой зыбинки. Солнечные лучи, отраженные зеркальным водяным простором, слепили глаза. Притихшие чайки белели на взморье, как бумажные кораблики.

Павлик не мог понять, отчего спокойное море не по душе Игорю.

— А почему тебе бунация не нравится? — спросил он.

— В бунацию, в мертвую бунацию очень неприятно по морю ходить, на соя тянет. Тоскливо как-то становится.

— А тебе-то что? Ты же на берегу сидишь.

— В том-то и дело, что мне не все равно. Я пока на берегу сижу. Понимаешь, пока! — сделал Игорь ударение на последнем слове. — Вечером уйду в море, — произнес он мечтательно.

— На путину, — добавил Шурик.

«Счастливчик!» — с завистью подумал Павлик и невольно проговорился:

— А меня обманули…

Игорь и Шурик принялись выпытывать, кто и как обманул, и Павлик рассказал им, наконец, о своей обиде.

Они с матерью приехали в Парусный из села Ильичевки, что на Енисее. Мать — лечить легкие целебным южным воздухом, а он, Павлик, так себе, сбоку припека.

Поселились у отцова старшего брата — Егора Ивановича Крабова. Павлику известно было, что дядя — рыбак, оказалось же, он еще и капитан-бригадир сейнера «Альбатрос».

И еще узнал Павлик, что дядя собирается через несколько дней на путину.

Путина! У мальчишки дух захватило, когда он услышал это слово! Павлик стал вслух рассуждать о том, что он желает каникулы провести не в беготне и хлюпанье в море, а как-нибудь толково, с пользой.

Егор Иванович намек племянника понял и подал надежду. Только предупредил, чтобы и оставшееся до отъезда на путину время не пропало даром. И кивнул в сторону сада.

Павлик, в свою очередь, отлично понял дядю. Он, как мартышка, лазил по деревьям, выискивая к столу первые сливы, подвязывал к проволоке тяжелеющие виноградные лозы, поил водой огурцы и помидоры, пропалывал грядки с луком, чесноком и укропом. Знал бы он, что все это зря!

В хлопотах неделя пролетела быстро. И вот настал долгожданный день. Сегодня дядя Егор вернулся о рыбацкого стана и объявил, что вечером отбывает на путину. «Отбываю!» — подчеркнул он многозначительно и виновато, как показалось Павлику, посмотрел на него. Павлика так и обдало морозом: «А как же я?!» Егор Иванович со вздохом ответил: «Очень сожалею, но тебе, племяш, придется и дальше заниматься садоводством. Начальство категорически запретило брать с собой несовершеннолетних».

В этом месте Игорь с возмущением перебил рассказ Павлика.

— Какой бессовестный твой дядька! — воскликнул он. — Почему же тогда это самое «начальство» разрешило бате взять меня? Почему, а? Врет дядька твой, ни больше, ни меньше. Такой известный рыбак, а врун оказался. Этого я от него никогда не ожидал!

— Обманщик! — вставил презрительно Шурик.

Откуда было знать мальчишкам, что Егор Иванович не по своей воле погрешил против истины. Причина была действительно вовсе не в «начальстве», а в Павликовой матери. Это она, боясь за сына, потребовала от Егора Ивановича, чтобы он нашел какой-нибудь предлог отказать Павлику в поездке.

Павлик же знал одно: обещал и обманул! И сейчас, пока Игорь и Шурик возмущались недостойным для такого «мирового» рыбака поступком, Павлик, совсем расстроившись, понуро молчал, разглядывая сизые голыши под ногами. Хоть он и оправдал перед ребятами свои недавние слезы, легче ему не стало. Наоборот, хуже еще: дядька-то, выходит, просто не захотел его брать с собой.

К его плечу притронулась осторожная рука рыжего Игоря.

— Ты, Паша, не тужи, — сочувственно произнес он. — Не вешай нос. Раз он тебя обманул, ты должен ему отплатить. Моя мать говорит: «Как аукнется, так и откликнется!»

— «Аукнется»… «Откликнется»… — уныло протянул Павлик. — Чем отплатить, когда он уже собрался в дорогу?

Игорь умолк, обдумывая, как бы насолить обманщику.

— Потопчи огурцы в огороде, — предложил Шурик.

— Огурцы? — встрепенулся Павлик. — Зачем их топтать?

— А чтоб знал. Ты их выращиваешь, ты их и сничтожь.

Нет, на такое Павлик пойти не мог.

— Тогда помидоры потопчи, — не унимался Шурик.

— И помидоры не я садил.

— Ну, сливы палкой посбивай.

Игорь сердито вытаращил глаза и прикрикнул на Шурика:

— Перестань чепуху молоть! Заладил, как попугай: потопчи да поломай. При чем здесь огурцы или помидоры? Тоже мне, ва́рвар объявился!

Шурик уловил что-то обидное в незнакомом слове и счел нужным бросить его обратно:

— Сам варва́ррр!..

Игорь опять задумался, но через минуту просиял и воскликнул:

— Идея! Ты его тоже обмани!

— Как — обмани? — поморщился Павлик.

— Очень просто. Вот послушай.

Игорь принялся объяснять свою «идею». Павлик внимательно слушал, и ему все больше нравилась затея рыжего приятеля. Он готов был уже согласиться, но тут его охладила тревожная мысль:

— Постой. А как же маманя?

Игорь запнулся.

— Маманя? Какая маманя?

— С моей маманей что будет?

Вопрос был вполне резонный. Игорь сразу не нашелся, что ответить. Он лишь замигал рыжими ресницами.

— Маманя… Маманя… — повторял он с неудовольствием, но тут его опять осенило: — Ах, маманя? Проще простого. Ты ей записку оставишь, Шурик отдаст. Я бы сам провернул, да не смогу — наша бригада раньше отчаливает. Ну, подходит?

На том и порешили.

Таинственный разговор в ночном море

Павлик затаился в кустах в стороне от тропинки, круто сбегавшей под обрыв, к рыбацкому причалу. Солнце спряталось за вершины гор, но было еще довольно светло. Сверху причал казался большой доской, брошенной на спокойное глянцевитое зеркало бухты. Бухта была овальной формы. Ее отсекали от моря два скалистых мыска, оставляя лишь узкий проход. На берегу, у самой воды, лежали перевернутые кверху днищами баркасы, высились прозрачные кубы донных неводов, а там, где круто обрывался левый мысок, тянулись приземистые постройки — рыбацкие балаганы.

Покусывая травинку, Павлик следил за Шуриком, который сновал в толпе женщин и детей, пришедших провожать своих близких. Игорь в «операции» не участвовал, так как перед заходом солнца ушел в море.

Под причалом стоял сейнер, весь белый, как лебедь. Четверо рыбаков переносили на него рыжие смолистые бухты[1] каната, огромные плетеные корзины, наполненные чем-то тяжелым. Еще пятеро стаскивали с причала сети и укладывали их горкой на кормовой площадке «Альбатроса». На судне было шумно. Доносились смех, крики, грохот.

Не тише было и на берегу, там, где теснились женщины в пестрых, нарядных платьях. Шурик толкался среди рыбачек, небрежно заложив за спину руки, и бесцеремонно разглядывал их. Он достойно выполнял поручение. Не найдя той, которой так опасался его затаившийся в кустах приятель, отошел под обрыв и, как было условлено, протяжно свистнул.

«Так, — с удовлетворением отметил Павлик. — Тети Лиды нет — значит, дядя Егор задерживается. Теперь хоть бы на минуту рыбаки ушли с «Альбатроса».

Но рыбаки не собирались покидать судно. Они продолжали неторопливо заниматься своим делом. Павлик ерзал животом по твердой каменистой земле: «Эх, ну что же это… Ведь с минуты на минуту нагрянет дядя Егор, тогда, считай, все пропало…»

Вдруг со стороны рыбацкого стана донесся тонкий протяжный крик. Павлик вздрогнул. Крик повторился. Павлик пристально всмотрелся, но никого не заметил. Женщина закричала в третий раз. Мальчуган насторожился: не маманя ли? Но голос был звонкий, сильный, и это успокоило Павлика: с больными легкими так не крикнешь.

Рыба́чки встревоженной толпой устремились на крик. В обгон им, бросив работу, помчались рыбаки.

Павлик выждал, пока вблизи никого не осталось, вихрем слетел с обрыва и ринулся к сейнеру. Встал на высокий борт судна, торопливо развязал несколько тесемок тента, которым была накрыта спасательная шлюпка, юркнул под брезент и затаился.

Сидеть было неудобно, мешала какая-то доска, упиравшаяся в затылок. Павлик сполз ниже, опрокинулся спиной на рассыпанную по днищу картошку. В шлюпке, где-то поблизости, лежал еще и лук; терпкий запах так и лез в ноздри.

Когда Павлик немного освоился, его стало разбирать любопытство; сквозь тент гул толпы доносился глухо, и он приподнял край брезента. Но хотя от сейнера до рыбацкого стана было не так уж далеко, отдельных слов разобрать не удавалось, только слышно было, что какой-то мужчина то и дело кричит: «Алло! Алло!»

Вдруг залаяла собачонка — лай был звонкий, приятный, точно колокольчик. На щенка накричали хором, он виновато взвизгнул и умолк.

Минут через десять вверху, на склоне горы, зарокотал мотор. Павлик в щелку увидел машину скорой помощи, которая осторожно спускалась по дороге к рыбацкому поселку.

«Что-то случилось», — подумал он.

Вскоре машина уехала. К сейнеру начали возвращаться рыбаки и рыбачки. Павлик опустил брезент. По причалу зачастили шаги. Рыбаки возбужденно говорили, о чем-то сокрушались. Кто-то задержался возле спасательной шлюпки, потрогал тент. «Наверно, Шурик. Хочет тесемки завязать, — подумал Павлик и встрепенулся, — да неужели он не понимает, что сейчас этого делать нельзя?! Раньше надо было! Раньше!» — чуть не выкрикнул он, но вовремя прикусил язык. Голос Шурика послышался где-то под обрывом. У шлюпки стоял, видно, один из рыбаков. Он снова потрогал тент и сердито позвал:

— Шкертик! Эй, кок!

Немного подождав, рыбак крикнул с раздражением:

— Шкертик! Оглох, что ли? Ступай сюда!

— Некогда, делом занят! — послышалось в ответ.

— Брось! Раз зову — значит, надо!

Зашаркали неторопливые шаги. Человек подошел, остановился около шлюпки:

— Что ты, Брага, раскричался? Зачем звал?

— Ты провизию клал в шлюпку? — строго спросил Брага.

— Ну, клал, — невозмутимо ответил Шкертик. — Лук и картошку клал. Я всегда такой продукт в шлюпке храню. А что?

— Почему тесемки не закрепил?

— Ты, боцман, зря не говори! — обиделся кок. — Я тесемки на удавки[2] завязал. Хорошо помню.

— «Помню!» — передразнил Брага. — Кто ж так вяжет? Может, поучить? — Он хмыкнул насмешливо и пошел прочь.

— Расшумелся!.. — бросил вдогонку рыбак. — Характер свой показывает!

Он закрепил тент и тоже ушел. Павлик перевел дух. «Чуть было не попался», — облегченно подумал он и почувствовал, как сразу расслабло все тело.

Павлик неподвижно лежал в темноте. В голове бродили какие-то обрывки мыслей. Как сквозь сон, пробивался невнятный говор людей, тихий шелест зыби. Постепенно все звуки смешались, слились в надоедливый, монотонный гул…

Разбудила Павлика боль, которой налились плечи, спина и поясница. Окружающая темнота испугала его. Но тут же он услышал под собой рокот мотора, вспомнил, где он, и успокоился. Как видно, вышли в море, можно вылезать. Но Павлик удержал себя: не рано ли? Сколько времени сейнер в пути — неизвестно. А что, если только что отошел от причала? Тогда весь придуманный рыжим Игорем и почти выполненный план может с позором провалиться.

Отстранясь к борту шлюпки, Павлик осторожно разгреб картошку. Потом нащупал в носовой части кранец — волосяную подушку, применяемую при швартовке[3] судна, и положил ее в изголовье. Едва он улегся, как над головой раздался приглушенный грубый голос:

— Ну, скоро ты там?

Кто-то тихо приблизился к шлюпке.

— Ишь, выжидает особого приглашения! — с укором прогудел бас. — Повтори, что на берегу бормотал?

— А ты не понял, что ли? — досадливо сказал подошедший.

— А я слушал? Кто на людях о таких делах болтает? Рохля! Нашел место! Ну, говори!

Павлик принадлежал к породе любопытных. Он насторожился. Интересно, какие тайны от товарищей у этих двоих?

Они разговаривали вполголоса.

— Утром выходил к теплоходу, — сказал тот, кого назвали Рохлей.

— Видел? — спросил первый.

— Толковали.

— Надежный?

— Кто — Коршун? Я его понаслышке знаю. Говорит — не ошибемся.

— Столковались?

— А как же!

Замолчали. Кто-то из двоих чиркнул спичкой. Крохотный лучик проник под брезент, уткнулся Павлику в зрачок и тут же погас.

— Как уговорились? — спросил первый. — Как он нас узнает, а мы — его? Там катеров будет уйма.

Рохля помедлил немного, потом сказал:

— Шаланда небольшая, канареечного цвета. Верхний клин паруса серый, нижний — голубоватый. Издали парус синий, почти черный.

— Кличка?

— Чья?

— Ну, шаланды, понятно! — вскипел обладатель баса.

— «Маня». Нет, «Манечка». Чтоб на чужака не напоролись, установили пароль и сигналы.

— Хоть это сообразил! Говори пароль!

Рохля заговорил быстро, еще больше понизив голос. Павлик даже дыхание затаил, чтобы не пропустить ни единого слова, но ничего разобрать не мог.

По мере того, как шипел Рохля, мальчуган все больше волновался. Что за люди и что они затевают? Черный парус… Коршун… Как у бандитов или диверсантов. Но откуда они возьмутся на «Альбатросе»? Вдруг шепот заговорщиков перебил чей-то выкрик:

— Эге-гей, кто там? Будите Лобогрея! Моя вахта кончилась!

Рохля сердито огрызнулся:

— Пяток минут перестоишь — не пропадешь!

— Буди-и!

— Ладно, ступай, — приказал бас Рохле. — Потом покалякаем насчет сигналов.

Они ушли, не подозревая, что тайна, предназначенная только для двоих, стала известна третьему.

А Павлик, оставшись наедине с темнотой, торопливо соображал, что же он должен делать. Выбраться из шлюпки и бежать к дяде Егору? Небось только увидит племянничка, так и обомрет, а то и поколотит за самоуправство. Игорь-то говорит — рыбаки все строгие. А если сейнер еще недалеко от Парусного отошел, чего доброго, повернет назад и… что будет дальше, Павлик не хотел и в мыслях держать.

Но если спокойно рассудить, зачем поднимать шум ночью, сейчас? Куда в открытом море эти двое денутся? Тем более, что они должны где-то с кем-то встретиться. С этой самой желтой «Манечкой» под черным парусом… «Манечка»… Коршун… Ох, скорее бы наступило утро!

Неприятная неожиданность

Павлика обнаружили глубокой ночью. Он пролежал на картошке все бока, к тому же в открытом море было прохладно; влажные струи воздуха били откуда-то из-под брезента прямо в темя. Сонный Павлик начал ворочаться, шарить возле себя, ища, чем бы накрыться. Эту возню услышал щенок, дремавший под килем шлюпки. Песик сперва чутко повел ушами, потом зарычал и, наконец, пугливо отпрянув к надстройке, разразился тревожным лаем. Вахтенный прикрикнул на него из окна штурвальной рубки, но щенок, приняв это за одобрение, залился еще пуще.

Павлик очнулся, дернулся и уперся головой в тугой тент. Он не сразу сообразил, что происходит. Мальчуган выставил из-под брезента голову. С надстройки, мутно блестевшей окнами рулевой рубки, падал на палубу зеленый свет. Щенок злым клубочком катался у противоположного борта, безудержно звеня.

Голову Павлика заметил вахтенный. Бросив штурвал[4], он куда-то побежал. Вскоре перед шлюпкой выросла темная фигура, как показалось Павлику, огромного человека. С крыши надстройки ударил слепящий луч прожектора. Павлик прищурился.

— Это что еще за новость? — загудел густым басом человек. — Ты чей? Откуда взялся?

Павлик потупился и молчал. «Сейчас позовут дядю Егора», — думал он, поглядывая в проход между бортом и надстройкой, откуда, по его предположению, должен был появиться капитан сейнера.

— Ну, чего молчишь? — наседал великан. — Как ты попал в шлюпку?

Павлик пошевельнул непослушным языком:

— По-позовите… дя-дядю… Е-егора…

— Какого такого дядю Егора?

— Кра… Кра… Кра…

— Ты что, заика? Что за дядя Егор, спрашиваю? — Великан протянул руку к Павликову плечу. — А ну, пошли!

Он привел мальчугана в каюту с левой стороны надстройки, толкнул на винтовой стул и прихлопнул дверь. Сам стал напротив, громадный, неуклюжий, как медведь.

Лицо у великана было квадратное, крепкое, короткие волосы торчали смолистым ежиком. Великан был в трусах и майке, руки и ноги его бугрились мускулами.

— Как ты попал на сейнер? А? Как ты очутился в шлюпке? А? — сыпал он вопрос за вопросом, все больше раздражаясь.

В каюту кто-то заглянул. Павлик увидел молодое лицо с тонкими черными бровями. Рыбак мельком оглядел его, подмигнул и обратился к великану:

— Алло, Глыбин! Подмени меня на минутку.

— Некогда, — сердито отмахнулся Глыбин. — К боцману ступай! — И он перед самым носом рыбака захлопнул дверь.

Во время этого разговора Павлик украдкой осмотрелся. На столике в углу каюты в квадратном ящичке он увидел барабан, оклеенный розоватой, испещренной линиями и цифрами бумагой. Внутри него тикал часовой механизм. По барабану ползла тонкая стальная стрелка с чернильным желобком на конце, вычерчивая на бумаге жирную ломаную линию. Сверху, на крышке ящика, сверкала медная планка с крупной надписью: «Барограф».

«Морской барометр», — догадался Павлик.

— Значит, будем в молчанку играть? — спросил Глыбин. Он отошел к противоположной стенке, пододвинул ногой складной табурет и сел. Павлик опасливо покосился на него и снова робко попросил:

— Позовите капитана…

— Капитана? — переспросил Глыбин. — Зачем он тебе понадобился?

Павлик выпрямился и произнес горделиво:

— Это мой дядя!

— Дядя?! — изумился Глыбин. — Хм. До сих пор не знал, что у меня племянники имеются.

Что же это такое?! Дядя Егор говорил, что работает капитаном… даже не капитанам, а капитаном-бригадиром на «Альбатросе», а оказывается… Павлику стало не по себе. Неужели он угодил на другой сейнер?

Глыбин смотрел на мальчугана с интересом.

— Так, говоришь, твой дядя капитан?

— Да.

— Какого же катера?

— «Альбатроса». Егор Иванович Крабов.

— A-а, вон оно что! — захохотал Глыбин. — Значит, ты хотел с ним в прятки поиграть? В честь чего?

— Он обещал меня на путину взять, а сам обманул. Я тоже хотел его обмануть.

— Ишь ты! — только и произнес Глыбин.

Павлик рассказал, как все получилось. Ошибиться сейнером он не мог, потому что название «Альбатрос» видел собственными глазами и на носовой части судна, и на спасательной шлюпке. А может, в рыбколхозе два «Альбатроса»?

— Нет, угодил ты по адресу, — сказал Глыбин, выслушав Павлика. Он медленно встал, сокрушенно вздохнул: — Что же мне с тобой делать? Ведь хватятся тебя…

— Отведите к дяде Егору, — подсказал Павлик.

— На берег, что ли? — криво усмехнулся Глыбин. — Он в Парусном остался, твой родич.

Павлик опешил.

— Остался? Почему? Вы шутите, может быть?

Лицо у Глыбина снова стало недовольным.

— Я тебе не клоун, чтобы шутки шутить! — сердито сказал он. Шагнул к легкой белой шторе, свисавшей от потолка до пола, и отдернул ее в сторону. За шторой оказались две койки — одна над другой.

— Ложись, спи. Вон тряпка, протри ноги и лезь наверх. Только живо, живо! — приказал он. — Мне отдыхать надо.

Но Павлик не унимался.

— Почему дядя на берегу остался? Ну, скажите, что вам стоит? — не отставал он.

Глыбин озлобился.

— Потом узнаешь. Некогда мне с тобой разговоры разговаривать. Лезь на место! Ну, кому говорю?

Он протянул руку к стене и клацнул выключателем. В каюте стало темно.

Бригадный кок

Павлик лежал на койке с раскрытыми глазами: сон совсем не брал его. И хотя тревога улеглась, на душе было муторно. Егор Иванович по неизвестным причинам остался на берегу, в далеком теперь поселке. А он, Павлик, неожиданно очутился среди чужих людей, И еще неизвестно, как отнесутся к нему эти люди. Чего, например, хорошего можно ожидать от Глыбина или от тех двух, которые шушукались у спасательной шлюпки?

При воспоминании о таинственных шептунах мысли Павлика переключились на них. Рохля… Звучит-то как противно! А какой он из себя, этот Рохля? И как узнать второго, который говорил таким суровым басом?

Павлик перевернулся со спины на бок и посмотрел в темно-лиловый круг иллюминатора, пересеченный пополам черной чертой горизонта. Чуть выше этой черты тускло блестела одинокая звездочка. Стало еще тоскливее. Затерянная в небесном океане, эта звездочка напоминала сейчас Павлику его самого, такого одинокого среди морских просторов.

Глыбин громко храпел на нижней койке, широко разбросав руки и ноги. Он храпел так же сердито, как и разговаривал. Простыня оползла с него и белым пятном выделялась на полу. «Почему он такой злой?» — подумал Павлик. В книгах люди с богатырским телосложением всегда бывают добродушными, неловкими, словно их смущает собственная сила… А голос у него какой грубый, совсем как у одного из тех шептунов. И не только голос. Манера разговаривать, тон… Стой-ка, стой-ка, неужели он?! Да нет, диверсанты — в книгах так пишут — стараются быть незаметными, тихонькими или добиваются, чтобы их уважали и любили, а этот…

В темном кругу иллюминатора появился золотой челнок — месяц. Он наискосок прочертил иллюминатор и исчез. На смену ему пришло темно-фиолетовое облачко с огнистыми краями. В каюту пробился бодрый, радостный возглас чайки. И как будто по сигналу темнота, облепившая со всех сторон сейнер, начала таять. Заря над морем разрасталась быстро и неудержимо. Сначала засеребрилась вода неподалеку от «Альбатроса», потом блеск побежал дальше, к горизонту, и вдруг вся даль вспыхнула лилово-золотистым трепетным сиянием.

На палубе раздались шаги. Кто-то шел со стороны носового кубрика. У каюты человек остановился, со звоном сбросил крючок, удерживающий дверь приоткрытой, шагнул через высокий порог, но зацепился за него и недовольно проворчал:

— Через такой комингс только сигать надобно…

В каюте было сумеречно, и Павлик ничего не мог разглядеть, кроме синеватых усов на лице вошедшего.

— Макар, а Макар! — сказал усач, наклонясь над Глыбиным и тормоша его.

Глыбин заворочался, заворчал:

— Ну, чего тебе, Шкертик?!

— Что хлопцам на завтрак готовить? — спокойно спросил усач. — С вечера зеленый борщ заказывали, а у нас скоропортящихся продуктов много: белуга свежая, камбала, колбаса ливерная…

Глыбин возмутился:

— Нашел ради чего будить! Привыкли по пустякам к Крабову приставать. Заказывали! Здесь не ресторан. Нажарь белуги, вскипяти водицы — и хватит. Ну, все, что ли?

— Все. Только ты не рычи! — Усач переступил комингс и уже с палубы добавил: — Не успел на место Егора Ивановича сесть, а уже на начальственных струнках затренькал.

Вторым, с кем познакомился на «Альбатросе» Павлик, оказался как раз бригадный кок с чудной фамилией Шкертик. Старик был маленького роста, щуплый, вовсе не такой, каким представлял себе мальчуган каждого человека, связанного с морем. Худощавое его лицо освещали серые добрые глаза; нос, усевшийся на паутину глубоких морщин, напоминал крупную шишку.

Знакомство с коком произошло перед завтраком, когда Павлик вышел из каюты на поиски умывальника. Он наткнулся на Шкертика у двери камбуза и нечаянно вышиб у него из рук миску с нарезанной рыбой. Павлик растерянно топтался перед стариком. «Простите, простите, — повторял он. — Я не нарочно…» Потом спохватился и принялся поднимать с палубы разлетевшиеся во все стороны куски рыбы. Шкертик с молчаливой улыбкой следил за ним. Принимая последний кусок, старик удержал руку мальчугана.

— А мне и не доложили, что бригада на человеческую единицу выросла! — лукаво сощурился кок. — Ты чей? Да успокойся, ничего страшного не произошло. Палуба у нас чистая, хоть скатерку стели.

Спокойствием, ласкою старик сразу же привлек к себе Павлика. Он рассказал, каким образом «бригада выросла на человеческую единицу».

Выслушав его, старый рыбак неодобрительно крякнул:

— Значит, Егор Иванович тебе отказал, а ты… — Шкертик взял Павлика за плечи (они были почти одного роста) и легонько подтолкнул к площадке с неводом. Здесь возвышался квадратный столик, вокруг которого вместо скамеек были установлены ящики из-под овощей. Старик усадил Павлика на один ящик, сам опустился на другой.

— Как же тебя звать-величать? — спросил Шкертик.

— Пашка.

— Гм, Пашка… — Кок подергал себя за кончики усов, явно недовольный ответом. — Пашка… Неправильно! Пашки только у босяков бывают. А у тебя дядя культурный человек. Стал быть: Павлик, Павлуша. Ага?

Мальчуган смущенно улыбнулся. А Шкертик продолжал:

— У меня, Павлуша, таких, как ты, хлопчиков семеро единиц. Внуки, понятно. Все грамотные, с красными галстуками ходят.

— Пионеры, — сказал Павлик.

— Как же, пионеры-ленинята. Все ребятки будто ничего, смышленые, вежливые. А вот один от меньшей дочки, сорви-голова — и только. Никах культура к нему не пристает. Как ляпнет что-либо, так хочь падай от стыда. Таких словечек да прозвищ набрался, что боже упаси. — Шкертик сделал небольшую паузу и продолжал: — Я это к чему тебе говорю? Вижу: парнишка ты вроде бы настоящий, а у нас на катере тоже люди всякие имеются. Так ты подальше от них держись. Угу.

— А какие они? — спросил Павлик.

— Птицу по полету видно, — неопределенно ответил кок. Он внимательно посмотрел Павлику в глаза и спросил сам: — А что это ты про дядю не интересуешься? Знаешь, что его на катере нету?

— А почему он дома остался? — насторожился мальчуган.

— Заболел наш Егор Иванович, — вздохнул старый рыбак.

— Как заболел? Я его перед отплытием совсем здоровым видел.

— Болезнь внезапная получилась… Шел на берег, а его аппендицит цапнул. Хорошо, что сторожиха рядом оказалась. Теперь, наверно, вырезали. Угу.

Павлик сразу же вспомнил о вчерашней суматохе на берегу. Вот, оказывается, почему кричала женщина! «Бедный дядя Егор», — подумал мальчуган.

Рядом со Шкертиком Павлику было хорошо, как-то по-особенному уютно. Вспомнилась далекая родная Ильичевка на крутом речном берегу, представился слепой дедушка, маманин отец, сидящий на широком пне среди таежного леса, пронизанного солнечными лучами. Дедушка и этот добрый усатый Шкертик чем-то похожи друг на друга. Не внешностью, не сединой, а чем-то, что невозможно ни увидеть, ни объяснить, а только почувствовать.

Шкертик посмотрел на чайку, пронесшуюся над самой мачтой «Альбатроса», перебросил взгляд на синий морской простор, осыпанный солнечными блестками.

— Вот ты около большой реки живешь, — сказал он, — а настоящие штормы на той реке бывают?

— Ветры сильные дуют, но волн таких, как на море, нет.

— А тебе откуда известно? — сощурился Шкертик. — Ты же сам давеча говорил, что впервой на море.

Павлик секунду подумал, потом ответил:

— Кино видел и сравнил.

— А сам ты шторм, ну, хотя бы речной, нюхал?

— Как это — нюхал? — удивился Павлик. — Разве шторм можно нюхать?

— Ну, чтоб яснее, в шторм попадал?

— Нет. Да я бы не испугался!

— Кхм.

— Честное слово не испугался бы! — повторил Павлик запальчиво. — Ни за что не струсил бы!

Шкертик осуждающе покачал головой:

— А это ты зря сказал! Угу. Тут уж хвастовством пахнет. Я весь свой век на море, а и то дурно бывает, когда погода настигнет. А ты… В общем я тебе один случай расскажу…

Но рассказать Шкертику помешали. На палубе появились рыбаки, зашаркали босыми ногами по прогретым доскам. Все они были загорелые, жилистые, как спортсмены. И одеты по-спортивному — в трусы и безрукавки.

— Ладно, опосля расскажу, — пообещал Шкертик. — Видишь, какая армия шагает? Надо насытить. А ты покуда сбегай в «два нуля», умойся. «Нули» там, с левого борта, вторая дверь в аккурат.

Шкертик скрылся в камбузе, а рыбаки, увидев мальчугана, окружили его. Начались расспросы, изумленные восклицания.

Среди взрослых людей Павлик почувствовал себя как-то неловко. Особенно смущал его один, коренастый, мрачного вида, рыбак. Глаза у него были медленные и неласковые. Павлик на мгновение представил рыбака ночью у спасательной шлюпки. Интересно, какой у него голос?

Шкертик появился на палубе с двумя мисками жареной рыбы и поставил их на столик рядом с хлебницей. Вкусный запах отвлек внимание рыбаков от мальчика. Павлик воспользовался этим и поспешил в туалетную.

Наскоро умывшись, Павлик утер лицо нижним краем майки. Но выходить не спешил: пусть разойдутся рыбаки. Стоя в дверях, он прислушивался к их голосам, среди которых, к своему неудовольствию, обнаружил еще два баса.

Завтрак длился недолго. Павлик пошел к площадке и остановился за углом надстройки. За столиком сидел рыбак с неласковыми глазами. Шкертик, глядя на него, нервничал и ворчливо повторял:

— Тягун. Тягун и есть. Не зря, Никифор, тебе Мыркин эту кличку пришлепнул…

На воркотню кока рыбак отвечал невозмутимым спокойствием. Наконец, Шкертику удалось выпроводить и этого медлительного едока.

Павлик подошел к столику. Кок пододвинул ему миску с двумя большими кусками кефали. Мальчуган с завидным усердием принялся за еду.

Когда Павлик допивал последние глотки компота, пришел Глыбин в сопровождении толстого, брюзглого рыбака. На его круглой, как глобус, голове небрежно сидела мичманка со сломанной тульей. Одет он был в синие просторные трусы и полосатую майку, сделанную из матросской тельняшки.

— Корми начальство, Кок Кокич, — сказал толстяк сиплым голосом. Ухмыльнулся, подмигнул Павлику, как давнишнему знакомому, и уселся напротив, с левой руки Глыбина.

— Ты, Брага, вместе со всеми являйся, — проворчал Шкертик, сердито оглядывая толстяка. — Ради тебя одного я не намерен печку смалить… Угу.

— Но-но! — замигал маленькими глазками толстяк. — С боцманом препираешься? За такие посулы ты у меня целую ночь будешь палубу скоблить. И не шваброй, а ножичком кухонным! — Брага хихикнул, довольный своей остротой, и заискивающе заглянул в лицо Глыбину.

Павлику стало не по себе. Особенно неприятно было ощущать на своем лице взгляды толстяка. Глыбин мальчугана вовсе не замечал. Он жевал шумно, будто голодал по меньшей мере два-три дня.

Глыбин и Брага опорожнили по кружке компота и ушли, даже не поблагодарив за завтрак.

Павлик проводил их взглядом и спросил старого рыбака:

— Дедушка, это вы на них давеча намекали?

— Понятливый парнишка! — с одобрением сказал кок.

— Вы давно с ними ходите? — спросил Павлик, нарочно подставляя вместо слова «плаваете» — «ходите», чтобы блеснуть знанием «морских» слов. Но, к его огорчению, Шкертик понял не так, как он хотел.

— Ты откуда взял, что Митрофан Ильич с ними дружбу водит? — выпучил глаза кок, и у него даже задергался ус.

Павлик поспешил исправить свою оплошность.

— Дедушка Митрофан, я не про дружбу, — сказал он смущенно. — Я хотел спросить: давно вы с ними работаете, рыбу ловите? Просто неправильно выразился.

Митрофан Ильич подобрел.

— Это другое дело, — произнес он ворчливо и в то же время добродушно. — Уж я думал было руками замахать. А ежели просто про них интересуешься, скажу, куцоватей постараюсь… С Брагой, с ним с малолетства росли. Соседями доводимся. Правда, приятельничать ни тогда не могли, ни сейчас не можем, характеры разные. Брага деньги легкие любит, они его на плохую дорожку тянут. Егор Иванович, правда, боцмана твердо держит, да и мы спуску не даем, ну все ж таки… А насчет Глыбина — этот пришлый, нам мало известный. Откуда-то с Мурманска к нам взялся. Капитанил там либо бригадирствовал, мне точно не известно. Слышал только, будто у него справка на сей счет имеется. По справке и подсунул его председатель колхоза нашему Егору Ивановичу в помощники. Месяца три как с нами. Скажу тебе по душам: при Егоре Ивановиче он тихий был, а со вчерашнего вечера… Стал у власти и стал зубастей. Вот тебе и рохля!

При этом слове Павлик вздрогнул. Мысли завертелись колесом. Рохля… Но ведь эту кличку должен носить человек с тонким голосом. А у Глыбина бас. Как бы расспросить старого рыбака, не вызывая никаких подозрений? Или уж рассказать о ночном разговоре? Нет, успеется. Павлик сначала сам попытается во всем разобраться. Это — его право, раз он первый обнаружил… Эх, если бы Игоря сюда!

Митрофан Ильич собрал со стола посуду. Миски и кружки он опустил в большую эмалированную кастрюлю, которая стояла возле надстройки и была до половины налита теплой водой. Плетенку с хлебом унес в камбуз. Вернувшись к столу, Митрофан Ильич смахнул в ладонь крошки хлеба, рыбьи кости и выкинул все это за борт. Потом принялся куском сетки протирать посуду.

Павлик наблюдал за коком, терпеливо ожидая, когда тот освободится.

— Чем теперя заниматься намерен? — спросил Митрофан Ильич, не поднимая головы и бренча посудой.

Павлик не успел ответить, так как в это время из-за угла надстройки вывернулся загадочно улыбавшийся толстяк и поманил его пальцем. Павлик послушно пошел на зов. Боцман привел ого в «два нуля» и так же молча, будто онемел, показал глазами на пол, где по коричневому линолеуму расползлись тонкие струйки воды. Павлик взял в углу швабру, протер пол. Брага опять поманил его пальцем, привел в каюту и отдернул штору. Нижняя койка была заправлена, а с верхней свисал край простыни. Павлик заправил свою койку. После этого боцман повел его на бак — носовую часть судна. Тут, возле якорной лебедки, Павлик увидел пачкотню, оставленную щенком, и от возмущения у него зарделись щеки. Было обидно до слез, но пришлось подчиниться.

После выполнения столь низкой обязанности Павлик хотел поскорей уйти от вредного толстяка, однако тот удержал его за локоть и только теперь раскрыл рот:

— Запомни, — просипел он, — пока ты будешь на катере, наши правила касаются и тебя. Тут ни мамочек, ни нянечек нет. Понял, милочек?

Павлик вернулся на корму «Альбатроса» удрученный.

— Что это он водил тебя? — спросил Митрофан Ильич.

Кок уже успел вымыть посуду. Сидя на кнехте[5], он чистил картошку.

— Убирать заставил, — хмуро ответил Павлик. — Я в умывалке пять капель брызнул, койку забыл заправить.

— A-а! Тут ничего не скажешь. Морской закон — после себя убирай сам. Только ты старайся, чтобы Брага к тебе больше не приставал. Хорошо, Павлуша?

Павлик промолчал. Ох, если бы заглянул в эту минуту Митрофан Ильич в его душу, он бы, наверно, поразился тому, что в ней творилось.

— Привыкай, Павлуша, — ласково сказал кок, стараясь успокоить мальчугана. — Ежели что и забудешь, я тебе подскажу, а то и сам подсоблю. Морской закон, Павлуша.

— А разве это по закону, — не выдержал Павлик, — щенок нагадил, а почему-то я должен убирать?

Митрофан Ильич укоризненно покачал головой:

— Ты маненько не того, не прав. Насчет Малька у нас так: поскольку щенок гуртовый, ну, чтобы яснее, общий, мы все по очереди за ним убираем. Сегодня, значится, ты очередь начал, завтра, к показу, я буду убирать, послезавтра третий, потом четвертый… Понял, Павлуша?

Когда Митрофан Ильич ушел в камбуз за луком. Павлик пошел по проходу между бортом и палубной надстройкой. Под спасательной шлюпкой он заметил щенка, остриженного под львенка, незлобиво погрозил ему кулаком. Малек, словно понимая, что им недовольны, виновато помахал кисточкой на кончике хвоста.

Радиограмма с берега

Павлик ходил по палубе «Альбатроса», шаря вокруг любопытными глазами. Вверху, между мачтами, он увидел золотистую полоску антенны, подумал: «Радиостанция есть. Значит, с берегом связь держат». Ниже с перекладины свисали бурые ожерелья лука, витки колбасы, два окорока. Павлик заглянул в машинное отделение. Из узкого коридорчика с крутым трапом в лицо ему пахнуло сухим жаром раскаленного железа и масла. Около гудящей машины хлопотал механик. Он затягивал торцовым ключом гайку на ручке большого насоса. Обнаженная его спина лоснилась от пота.

«Как он такую жарюку переносит?» — сочувственно подумал Павлик, отстраняясь от двери. Он осмотрел вход в носовой кубрик, потрогал крепящие мачту туго натянутые тросы. На «Альбатросе» все было интересно, и Павлику невольно на ум пришла мысль: «Хорошо бы дневник завести, обо всем записывать». Но у него с собой ничего не было — ни бумаги, ни карандаша. Майка и трусы, — вот и все. Павлик вспомнил о добряке коке и поспешил к нему.

— С катером знакомился? — спросил Митрофан Ильич, вытирая передником руки. От него вкусно пахло жареным луком.

Утвердительно кивнув головой, Павлик спросил:

— Дедушка Митрофан, у вас, случайно, не найдется какой-нибудь тетради?

— Тетради? Гм. К чему она тебе?

— Хочу записать и зарисовать все, что увижу. Потом в школе ребятам покажу. А то не поверят, что в открытом море плавал.

Митрофан Ильич сказал, что, к сожалению, тетради у него нет. Она ему просто ни к чему, потому что в грамоте он «ни в зуб ногой, ни кукареку». Когда был таким, как Павлик, учиться не пришлось. Какая там учеба, когда «в пустом пузе лягушки квакали». После революции тоже не привелось. Подростком ушел на гражданскую войну, а после фронта в школу соваться было совестно — стал переростком.

— Так и остался неучем, — продолжал Митрофан Ильич. — А ведь сглупил, как сглупил! Моего возраста парни учились, а я совестился. Теперя только жалеть приходится. Угу. — Старый рыбак задумчиво подергал кончик уса. — Значит, тебе тетрадку надобно? Где бы это нам ее раздобыть? Разве у механика спросить? Спит, кажись. Ночную вахту стоял, будить жалко. Так, так… Ага, у нас двое заглазников есть! Эти без бумажек не могут. Угу.

— Заглазники? — удивился Павлик.

— Ну да, заглазники! А чтобы понятней — парни учатся не в школе, не на уроках, а сами по себе, за глаза.

— Заочники! — догадался Павлик. — У меня папами тоже заочник. Работает, а сам в институте учится.

— Так, значится, — неопределенно сказал Митрофан Ильич. — У этих, стал быть, спросить? Э-э, не выйдет! У них толстые, общие, не станут портить. А знаешь, у кого мы с тобой разживемся? Правильно, этот последнюю рубашку с себя сымет… Айда, потопали к радисту!

В радиорубке — так называлась тесная каюта с правой стороны надстройки — на столе стояли черные блескучие аппараты: приемник и передатчик. Светловолосый радист, совсем молодой, загорелый и сухощавый, сидел в мягком вращающемся кресле, прикрепленном к полу короткой медной цепочкой. Уши его прикрывали два сиреневых резиновых кружка. Радист быстро водил острым карандашом по синему квадратику бумаги, на котором чернели буквы: «Радиограмма». А из наушников сыпался какой-то писк, трескотня.

Павлик с завистью глядел на радиста. Как он ухитряется в этом тарараме выбрать нужные, адресованные только ему одному звуки? Лицо Митрофана Ильича выражало такие же мысли.

Внезапно писк оборвался. Сразу же под столиком взвыл моторчик, и на передатчике между двумя приборами с пляшущими стрелками быстро-быстро замигала красная лампочка. Потом что-то щелкнуло в передатчике, утих моторчик, и в рубке наступила тишина. Радист взял листок и прочел.

— Вот, значит, какая штуковина, — задумчиво пробормотал он. — Ну и женщина! Всю обедню мальцу испортила!

Павлик тотчас смекнул, что принятая только что радиограмма касается его и что она принесла ему неприятность. Ясное дело, маманя прочла его записку и приняла срочные меры.

Радист, все еще не замечая посторонних, повторял нараспев:

— Нехорошо-о… Нехорошо-о…

— Что ты лопочешь? — нетерпеливо сказал Митрофан Ильич, заметив перемену в настроении Павлика. — Что — нехорошо?

Радист дернул головой, повел искристыми глазами.

— A-а, Павчик! — воскликнул он обрадованно. Повернулся вместе с креслом, встал и шагнул к комингсу. Лицо у него было коричневое от веснушек, глаза синие-синие, будто омытые раствором ультрамарина. Радист взял Павлика за руку и потянул к себе. — Входи, малец. Садись, вот тут, в кресло садись. Хорошо, что пришел. А я хотел тебя искать.

Павлик умостился в кресле. Украдкой скосил глаза на бланк радиограммы, стараясь разобраться в торопливых закорючках, рассеянных по нему. Митрофан Ильич спросил:

— Юрок, с берега пищали?

— С берега, — с огорчением произнес радист. — Очень никчемное напищали, очень…

«Насчет его?» — глазами спросил кок, неприметно кивая на Павлика.

— Насчет его. Я сообщил председателю, что малец у нас, что он жив и здоров, что он превосходно себя чувствует, а Николай Тимофеевич… Словом, предлагает прямым курсом в Доброславский порт чапать. Мамаша, нервная женщина, истерику закатила…

— Заболела?

— Да нет! Просто беспокоится. Как все мамаши.

У Павлика что-то оборвалось внутри. «Все, конец, — подумал он, ерзая в кресле. — Эх, маманя!»

— Гм. А мы пришли тетрадку просить, — вздохнул Митрофан Ильич.

— Какую тетрадку? — поднял золотистые брови радист. — Зачем?

Старый рыбак покосился на Павлика:

— Павлуша хотел про наше житье прописать. А оно, видишь, как погано получилось!

Над Павликовой головой что-то скрипнуло. В переборке, рядом с круглыми часами, открылась дверца. В темном проеме сверкнули чьи-то глаза, и раздался густой бас:

— Мыркин! Свяжись с поисковым самолетом!

— Для чего? — кисло усмехнулся радист.

— Как — для чего? Нужно же знать, каким курсом на рыбу идти!

— А я и так знаю, — сказал радист, — Курс прямой — Доброславский порт!

— Это что еще за насмешки?! — вскипел Глыбин. — Ты мне брось шутки шутить. Делай, что велено!

Мыркин сердито схватил радиограмму, поднес ее к окошку.

— Вовсе не шутки. Вот полюбуйся!

Павлик прижался спиной к переборке, чтобы его не заметил Глыбин.

— Этого еще недоставало! — загудел Глыбин. — Чтоб ему! Все дело поломал!

Павлик замер. Митрофан Ильич понял его состояние и сказал Глыбину с укоризной:

— Что за мода — рычать по всякому поводу? Будто духовая труба…

— Не твоего ума дело! — огрызнулся Глыбин. И обратился к радисту: — Ты понимаешь, какая оказия получается? Нет, ты понимаешь?

— Странный вопрос! — сказал радист и кивнул на радиограмму: — Тут ясно сказано: идти в Доброславский порт, высадить хлопчика и после этого выйти на лов.

— Вот именно «после этого»! — подхватил Глыбин. — А сколько времени мы зря ухлопаем? Сколько, а?

— Пару денечков. Ну, от силы три. Ведь нашего пассажира надо на теплоход посадить, а самый ранний теплоход будет только послезавтра.

— Три дня насмарку! Где этот шалопай? Я с ним поговорю! Я с ним потолкую.

— Погоди бушевать-то, — перебил радист. — Прежде скажи, что Парусному отвечать, если запросят? У меня через двадцать минут новый сеанс назначен.

Глыбин отстранился от окошка, что-то ворчливо сказал рулевому. Павлик сидел не шевелясь, ожидая нового раската глыбинского баса.

— Так что отвечать? — настаивал радист.

В проеме снова загудело:

— Ничего не отвечай! С Парусным вообще связь прекрати. Следи за самолетом.

Павлик заметил, как от слов Глыбина растерялся радист. Он испуганно оглядел аппаратуру, потом упрямо мотнул головой:

— Связь прекращать не имею права! За такие фокусы по головке не погладят.

— Ничего, обойдется. По этому вопросу я отчитаюсь сам!

— Да нельзя же так делать! — запротестовал Мыркин. — При исправной рации — и в молчанку играть.

— По этому вопросу буду отчитываться я? — повторил Глыбин. — Ты выполняешь приказ капитана. Ясно тебе?

— Ясно, как в тумане. Зачем все-таки эта молчанка нужна?

— Меньше пустопорожней болтовни будет! Все!

Глыбин резко захлопнул дверцу.

— Мда-а, делишки закручиваются! — вздохнул радист. Он немного постоял в раздумье, почесывая ногтем за оттопыренным ухом. — Мда-а, — опять повторил он нараспев. Взял из ящика стола вахтенный радиожурнал, раскрыл его и карандашом сделал размашистую запись на странице: «Связь с береговой радиостанцией прекратил на неопределенное время. Основание — распоряжение временно исполняющего обязанности капитана-бригадира счс «Альбатрос» М. Глыбина. Мотивы…» Дальше радист писать не стал, а взял журнал и постучал в окошко.

— Алло! Мистер капитан!

Дверца открылась. Мыркин втиснул журнал в проем и подал карандаш.

— Прошу прочесть. И расписаться для формальности. Не забудь мотивировочку приписать.

Но вместо глыбинского баса раздался мягкий смеющийся баритон:

— Не по адресу попал, Юрчик! От моей подписи мало проку.

— Это ты, Андрей? — узнал Мыркин шахтенного рыбака. — А куда девался кэп-бриг?

— Ушел. Кажись, в дрейф залег.

— Ну ладно, потом подсуну. Такие дела я на себя брать не намерен.

Павлик следил за Мыркиным, а сам думал: и радисту явно не по душе Глыбин. Да и за что его уважать? С кем ни заговорит — все с рыком да бранью, будто в таком огромном теле нет даже капельки человеческой теплоты. Для всех самые обидные слова выбирает.

«Все-таки это он — тот бас», — подумал он, но тут же вспомнил, что таким же точно густым голосом разговаривают еще двое рыбаков. Нет, похожий голос — еще не доказательство.

Радист заглянул в посерьезневшее лицо Павлика и весело сказал:

— Не тужи, малец! Не всякая тучка дождем поливает. Авось какая-нибудь случайность клюнет на наше счастье, и ты останешься на сейнере. Ну, подними нос, держи его по ходу судна!

— Ты ему тетрадку дай, — напомнил Митрофан Ильич.

— Дам, дам, а то как же! — пообещал радист. — Правда, тетрадки, как таковой, у меня лишней нет, но мы ее организуем. Верно, малец? — И сам себе ответил: — Верно, а то как же!

Мыркин порылся в ящичке стола, вынул из него тонкую стопку синих листков и подал мальчугану. «Не нужна мне теперь тетрадь», — подумал Павлик, но листки все-таки взял.

— Побудь здесь, — сказал Мыркин, — а я за иголкой махну.

Он вышел из рубки и вскоре вернулся. Митрофан Ильич ушел в камбуз, а Мыркин и Павлик принялись прокалывать листки иголкой. Через пять минут тетрадь была готова. Радист заточил карандаш и дал его Павлику.

— Теперь у тебя все необходимое есть, — улыбнулся он, — лезь на спардек и начинай творчество.

Павлик встал и нерешительно затоптался у комингса.

— A-а! Тебя смущает слово спардек? — догадался Мыркин. — Спардек — это крыша палубной надстройки. — Он ткнул пальцем вверх. — Понял? Ну и добре. У нас таких словец много, привыкай.

Новая неприятность

Павлик взбежал на крышу палубной надстройки по короткому трапу, натертому ногами до блеска. Спардек со всех сторон был огражден железными поручнями, с которых свисали серебристые гирлянды вяленой кефали. У большой скошенной к корме трубы, опоясанной широкой красной полосой, стоял пожарный ящик. За ним на возвышении мальчуган увидел колесо с множеством рукояток. Колесо, будто живое, вращалось то вправо, то влево. Рядом поблескивала бронзой неуклюжая тумба с колпаком, похожим на водолазный скафандр. Павлик поднялся на капитанский мостик, любовно потрогал штурвал — мечту всех мальчишек, и в груди его сладко заныло. Забыв обо всем на свете, он устремил горячий взгляд вперед, к манящему и никогда не досягаемому горизонту. Он перестал ощущать себя, стал легким, невесомым, точно мгновенно превратился в облачко или вон в ту чайку, зависшую над сияющей морской бирюзой.

Это длилось несколько мгновений. Вдруг с обеих сторон «Альбатроса» раздались шумные всплески, вслед за этим протяжное, гулкое чих-пах, чих-пах… и Павлик вернулся к действительности. Он ухватился руками за поручень и принялся внимательно вглядываться в нежно-голубую, с солнечными прожилками воду. Под самым бортом сейнера, пузыря глубину, метались три черные продолговатые тени. Тени скользили так стремительно, что за ними трудно было уследить. Но вот они начали разрастаться, выходить из глубины, и в воздухе блеснули смолистые спины огромных рыбин. «Ухх!» — невольно вырвалось у Павлика. Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть морских акробатов, но успел лишь заметить хвосты, мелькнувшие в пенных султанах.

Кто-то крикнул снизу, с палубы:

— Пашок! Беги сюда, тут лучше видно!

За спасательной шлюпкой Павлик заметил рослого рыбака, который махал ему книгой. Рыбак был крепкий, жилистый, может быть, только чуть слабее Глыбина. На его добродушном открытом лице лучились большие глаза.

Павлик бросился к трапу и… с ходу оседлал чью-то шею. Карандаш и тетрадь выпали из рук и остались лежать на спардеке.

Брага в горячке просеменил по палубе, неся съехавшего ему на спину мальчика. Потом опомнился, затряс плечами. Павлик оказался у ног боцмана и не успел подняться, как его ухо стиснули цепкие пальцы.

— Ой, больно! — застонал Павлик, дернул головой и почувствовал, что ухо свободно. Хотел юркнуть в сторону, но споткнулся о мичманку и растянулся у борта.

— Ну постой же, — зашипел боцман, протягивая волосатую руку.

Но из-за надстройки выскочил рыбак, на лету перехватил руку боцмана и отвел ее за спину.

— Не смей! — выкрикнул он запальчиво.

На шум прибежали Митрофан Ильич, радист и смуглый, как араб, механик Чернобров. Старый рыбак и радист подхватили Павлика под мышки, поставили на ноги, а механик забегал перед Брагой, повторяя:

— В чем дело? В чем дело? В чем дело?

Павлик приложил к горящему уху ладонь и опустил голову. «Как же это я, раззява? — ругнул он себя. — Боцман подумает, что нарочно… Теперь он мне проходу не даст…»

— В чем дело? — еще раз повторил механик.

Брага поднял мичманку, хлопнул по ней рукой, стряхивая пыль.

— Растяпа! — процедил он сквозь зубы, бросил фуражку на голову и ушел за угол надстройки.

Когда боцман скрылся, Чернобров строго поглядел на Павлика и сказал:

— Извинился бы, раз так получилось.

Брагу Павлик нашел в штурвальной рубке. Он сидел на раскладном табурете, вытирая большим клетчатым платком красную лысину. Боцман, видимо, немного «отошел», потому что при виде Павлика только с укором покачал головой. Впереди него, держась обеими руками за штурвал, стоял молоденький, может, лет на пять старше Павлика, чернобровый рыбак. Глыбин облокотился на треугольный столик у противоположной двери и шагал циркулем по карте, разбитой на квадраты. Он мельком поглядел на Павлика, ухмыльнулся чему-то и снова углубился в вычисления.

Павлику было стыдно при всех обращаться с извинениями к Браге, и он робким голоском попросил его выйти «на минуточку».

Боцман поднялся с табурета, ворча и охая. На палубе, около брашпиля (якорной лебедки), остановился и принялся молча созерцать морскую даль. Клетчатый платок выглядывал уголком из кармана темно-синих брюк, будто дразнящий язычок.

Павлик, вспотевший не столько от жары, сколько от волнения, тоже молча смотрел на море.

Брага нетерпеливо поморщился:

— Это и все? Постояли, помолчали и разошлись добрыми друзьями?

Еще помявшись, Павлик наконец сказал:

— Простите, Фрол Антонович, я не нарочно… Так получилось. Хотел дельфинов посмотреть…

Слова прозвучали настолько жалобно, что способны, кажется, были растопить айсберг. Брага подобрел, глазки его заулыбались.

— Ладно, что так обошлось, — сказал он и ушел в рубку.

У Павлика будто гора с плеч свалилась.

Курс остается прежним

Павлик вспомнил о своей самодельной тетради и карандаше, оброненных на спардеке. «Сегодняшние события нужно записать», — решил он и направился к трапу. Однако наверху ни карандаша, ни тетради не оказалось. А под площадкой он увидал листки, изорванные в мелкие клочья; тут же, у кнехта, валялся изгрызенный карандаш. Павлик сообразил, что его «журналистские принадлежности» сдуло со спардека и они угодили в зубы маленькому злодею с черной метелочкой на самом кончике остриженного хвоста. Он нашел щенка под площадкой. Малек кончал терзать последний листок и продолжал это занятие даже тогда, когда Павлик схватил его за заднюю лапу. Щенок виновато зажмурил глаза, ласкаясь, потянулся сиреневатым язычком к Павликову носу.

— Три злодейства в один день — это чересчур! — сказал Павлик нарочито строго. Засмеялся и принялся почесывать шею песика. — Но ты не бойся, — продолжал он ласково. — Разве стану я обижать кроху? А дневник… Все равно завтра меня высадят на берег.

Малек почувствовал в Павлике друга и стал играть с ним, притворно рыча и хватая мелкими белыми зубами майку, трусы. Павлик охотно принимал участие в веселой возне. За этим занятием и застал их чернобровый рыбак, которого Павлик видел в штурманской рубке.

— Иди, кэп-бриг зовет, — с хорошей улыбкой сказал посыльный.

Павлик абсолютно ничего не понял. Что за кэп-бриг?

Чернобровый пояснил:

— Кэп-бриг — это сокращенно капитан-бригадир. Так мы привыкли называть Егора Ивановича, твоего дядю. А теперь этого приходится.

Павлик опустил щенка на палубу. «Кажется, гроза только начинается», — подумал он.

На этот раз ему пришлось удивиться.

Глыбин встретил Павлика улыбкой. В огромном, точно боксерская перчатка, кулаке синели два точно таких листка, из каких была сшита Павликова тетрадка. Он усадил его на табурет, на котором недавно сидел боцман. Сейчас Брага отсутствовал.

— Можешь радоваться! — сказал Глыбин и пошуршал перед носом у Павлика бланками радиограмм. — Тут про твою милость написано. Скоро матушку увидишь. Мда-а. Покатался по морю, а теперь и домой можно вертаться. Ну, чего молчишь? Или тебя это не трогает?

Глыбин взял Павлика за плечо и наклонился, заглядывая, ему в лицо. Павлик опасливо отпрянул. Чернобровый рыбак, который позвал его сюда, заговорщицки подмигнул.

— Струхнул? А почему струхнул? — заметив пугливое движение мальчугана, прогудел Глыбин. — Понимаешь, что виноват, вот почему. Напрасно, не такой я человек, чтобы… Ты — дитя, а ради вашего брата я могу на стомильную прогулку катер сгонять… Вот тебя сейчас катаю. Верно, что ли, я говорю?

Павлик промолчал. Он старался понять: что нужно от него Глыбину?

— Почему молчишь? Может, его стесняешься? — кивнул кэп-бриг на рыбака, который стоял перед штурвалом.

Павлик опять ничего не ответил.

— Ступай, Никита! — сказал Глыбин рыбаку. — Пока без тебя обойдемся. Я потом позову.

Чернобровый, пожав плечами, вышел из рубки. Глыбин прикрыл дверь и занял его место.

— Ну, теперь нас двое, — сказал он. — Давай спокойно покалякаем. Видишь, какое дело… — Глыбин передохнул и продолжал, тыча поочередно указательным пальцем в бланки, которые рядышком разложил на столике. — Вот тут написано, чтобы я твою милость домой отправил, так как от твоей родительницы никому там покоя нету. А эта радиограмма от самолета рыбразведки… В общем, скажу короче: одна бумажка прямым курсом идти предлагает к рыбе, а другая вправо тянет, от рыбы. Какую же из них во внимание взять, а какую отбросить? Как бы ты поступил на моем месте? Пока еще мы прежним курсом идем, на рыбу. Как по-твоему, правильное у нас направление?

— Правильное! — убежденно сказал Павлик.

Глыбин, не ожидавший, видимо, такого ответа, резко поднял голову.

— Правильное, говоришь? Ишь ты! Почему же правильное?

— Из-за меня вам незачем время терять, — поспешно ответил Павлик. — Лучше по пути высадите в каком-нибудь порту, а оттуда я и сам доберусь до поселка. Маманя потерпит…

Глыбин взглянул на компас, крутнул штурвал вправо, влево и неуверенно проговорил:

— А по-моему, курс надо менять. Нет по пути таких портов, куда нужные теплоходы заходили бы.

Павлик продолжал горячо возражать:

— Не надо менять курс. Из-за меня курс менять! Я же виноват, а не вы…

— Вина то твоя, — согласился Глыбин, — а взгреют меня, если что.

— А вы скажите… — пролепетал Павлик и запнулся: кто его знает, что же сказать Глыбину в свое оправдание?

— Что говорить?

Павлик молчал, напряженно думая.

— Нечем будет оправдываться.

Павлик вдруг выпалил:

— Да вы к тому времени что-нибудь придумаете!

— Вот как! — изумился Глыбин. — Тебе охота по морю покататься, а я за тебя должен мозгами ворочать. Хитрован ты, как я на тебя погляжу!

— И ничуть не хитрован. Я же для пользы дела.

— Для пользы дела… — задумчиво повторил Глыбин. Он немного помолчал, вздохнул и спросил: — А что я рыбакам скажу? Радиограммы все читали. Будут настаивать.

— Рыбаков я сам уговорю, — сказал Павлик.

Глыбин посмотрел на него внимательно, качнул головой:

— Ну уж ладно… Ладно… Уговаривай.

Павлик хотел уйти, думая, что разговор окончен.

— Погоди, — остановил его Глыбин. — А ты знаешь, сколько времени тебе придется обходиться без мамаши? Думал об этом?

— А чего тут думать? Я не маленький, по два месяца в тайге бывал. Тут хоть людей полно, а там…

— Ишь ты! Людей полно. Взрослые — это тебе не пацаны, быстро наскучат. Ваш брат любит побегать, а тут — палуба: не разгуляешься. Потом ныть начнешь. Самая работа пойдет, а тебе вдруг домой приспичит.

— Не беспокойтесь!

— Я нытья не люблю. Сорвешь нам путину…

— Не сорву! Я вам слово даю.

— А что мне твое слово — так, пустой звук.

— Не сомневайтесь. Я вас очень прошу, очень! Вы увидите, какой я…

— Вот положение, — развел руками Глыбин. — С берега приказ есть…

— А вы пообещайте, что, как только можно будет, отправите…

— От мамаши обещаниями не отделаешься.

— Вы дяде Егору. А он…

— Разве что с ним? — повел бровями Глыбин. — Ладно, попробую. — Он посидел немного в раздумье, усмехнулся и мотнул головой: — Ну и настойчивый ты! Никому еще не удавалось уломать меня, а ты… а вот ты… — Кэп-бриг опять помолчал и добавил уже строгим тоном: — Теперь заруби у себя на носу вот что: поскольку вся ответственность за твою милость легла на меня, ты должен подчиняться мне беспрекословно. Словом, делать все только с моего ведома и согласия. Ясно? И когда бываешь на палубе, не разевай рот. Не ротозейничай! — намекнул он на случай с боцманом. — Можешь шагать.

Павлик не знал — то ли ему радоваться, то ли горевать. Жаль, конечно, маманю… А впрочем, сам же на это шел, когда забирался в спасательную шлюпку. Он даже почувствовал какую-то гордость: один, без помощи дяди не только проник на «Альбатрос», но и будет участвовать в путине. Хорошо, что все так кончилось!

Павлик весело оглядел палубу и наткнулся глазами на прикрытую тентом шлюпку. Вот тебе раз! С этими переживаниями он совсем забыл о заговорщиках! Но теперь у него будет достаточно времени выследить их. Все идет как надо.

«Якоимение»

Вечерело. С наступлением сумерек стало прохладней. Митрофан Ильич дал Павлику свой пиджак, и, запахнувшись в него, мальчик стоял около борта, глядя на вечернее море. Такого заката Павлик еще никогда не видел.

Солнце нырнуло в море, оставив на поверхности веер живых, двигающихся лучей, переливающихся всеми цветами. Водную ширь пересекали черные складки вперемежку с серебристыми бликами. В синих сумерках сонно перекликались чайки. Крики птиц, замирая, как бы торопили темноту. Медленно затягивала она небосвод, гася последние отблески на одинокой далекой тучке.

Где-то там, может быть, под той тучкой, — твердая земля. Так дорога́ вдруг стала она Павлику сейчас, когда вокруг него — шуршащие солоноватые сумерки и вода, вода без конца и края. Недаром дядя Егор говорил: «Если ты настоящий моряк, не можешь, любя море, не мечтать о береге». Но вспомнились и другие его слова: для настоящего моряка стоянка в порту не Что иное, как нудное времяпрепровождение, гнетущее безделье. Сердце, наполненное ветром, рвется на простор!

Задумавшись, Павлик не заметил, как кто-то остановился позади него. Это был Митрофан Ильич. Старый рыбак не хотел мешать, он понимал состояние мальчугана. Однако Павлик скоро почувствовал присутствие человека.

— Помешал? — тихо спросил Митрофан Ильич.

— Нет, что вы!

— О береге затосковал, Павлуша?

— Да… с непривычки. Но я скоро привыкну, вот посмотрите! — добавил Павлик, спохватясь. — Я… Мне… Знаете, мне эта бунация не нравится.

— Чего-чего?

— Бунация, — повторил тихо Павлик и запоздало подумал: «Зря я ляпнул про бунацию. Митрофан Ильич, кажется, этого слова не знает, а рыбак ведь. Игорь, наверно, подшутил надо мной».

Старый рыбак заглянул Павлику в лицо.

— Ты не тушуйся, — добродушно сказал кок. Правильно, есть у нас такое словечко — бунация. И к этой погоде оно впопад. Так почему тебе бунация не по душе? Никакой тебе качки, тихо, приятно…

— В сон клонит, — вяло потянулся Павлик.

— А ты иди и спи.

— Я не то хотел сказать. От этой тишины как-то, знаете… Вот если бы шторм! — вдруг выпалил он.

— Хм. Шторм… Это еще успеется.

— Как успеется? На этом море, говорят, летом шторма не бывает.

— Бывает, — заверил Митрофан Ильич. — Реже, чем зимой или осенью, но бывает.

— Эх, меня бы застал! — мечтательно произнес Павлик.

— Не приведи-помилуй! — замахал руками Митрофан Ильич. — Ты не знаешь, что это такое. Все нутро наизнанку воротит. В голове гул, как в котле.

— Неужели вы не привыкли? Столько лет на море, — разочарованно произнес Павлик.

— Я не о себе беспокоюсь. Я привыкший. Мои внутренности уже устоялись. Угу. А тебе не дай бог в крутоверти очутиться!

— Не-ет, дедушка! — возразил Павлик. — Я очень хочу! Очень! А знаете, почему? Вот я с вами буду рыбу ловить, плавать. Так по тихому морю любой поплывет. Что тут такого? Как в автобусе по асфальту. Еще хуже — не трясет, не качает…

— Хм.

— А что, не так? Точно! — убежденно воскликнул Павлик и продолжал: — Конечно, не плохо, что я настоящую морскую путину увижу. Еще никому из наших ребят не было такого счастья. Хотя нет, — признался Павлик, — там у нас один Тарас появился, с Байкала он, этот Тарас… У него отец рыбак. Ох и чудес он нам нарассказал! Знаете, как все Тараса слушали?!

— Ну-ну. Продолжай.

— Только он про Байкал рассказывал, про озеро. А я вот с моря вернусь, с настоящего моря. Меня тоже будут расспрашивать: как да что? Ну, про путину я расскажу, об этом и Тарас рассказывал, ну, про морских чаек еще… Может, теплоходы большущие увижу…

— Увидишь, — заверил Митрофан Ильич. — Много их по нашему морю сновает.

— Это не плохо, — согласился Павлик. — Только меня сразу вот о чем спросят: «Ты в открытом море плавал? Плавал. А скажи: как себя во время шторма чувствовал? Как себя вел?». Что я отвечу? Извините, мол, на том море летом штормов не бывает. Кто мне поверит? Засмеют! Море — и вдруг без штормов? А я ведь председатель отряда. Меня ребята уважать перестанут…

— Стоп! — остановил Павлика Митрофан Ильич. — Ишь куда понесло! У тебя, оказывается, хвастливая струнка бренчит. За авторитет беспокоишься. Ради этого и шторм тебе подавай, и всякие страхи… Эге-ге! Все это, Павлуша, словечки, а словечки не конях, далеко не ускачешь. Угу. — Он секунду помолчал и спросил с лукавинкой в голосе: — Ты мне вот что окажи: как по-школьному «я» называется?

— «Я»? — переспросил Павлик недоуменно. — Так и называется — «Я». Буква «я».

— Эге, да я не о том речь веду, — усмехнулся Митрофан Ильич. — Мне и самому ведомо, что «я» — это буква. А как она, эта буква, еще называется? Ну, к показу, есть там у вас глаголы, подставки, предлагательные всяческие…

Павлик едва не расхохотался, но сдержался, чтобы не обидеть старика.

— Вы неправильно выражаетесь, — сказал он. — Подставок в грамматике нет, есть приставки. Это части слов, стоящие перед корнями. Предлагательные — тоже неверно. Прилагательные. При-ла-га-тель-ны-е! — произнес он значительно. — А еще есть существительные, числительные, местоимения… А вам зачем все это? Вы разве русский язык изучаете?

— Ух ты ж, куда хватил! — покачал головой Митрофан Ильич. — С моими мозгами стариковскими — да в грамматику! — Он хитро прищурился. — А ты на мой вопрос так толком и не ответил, вокруг да около крутишься… Про какие штуки ты только что говорил? Еще разок повтори.

Павлик пожал плечами и принялся перечислять:

— Ну, существительные… числительные… местоимения…

— А якоимений нету? — перебил его Митрофан Ильич.

Павлик осекся. Он понял подвох кока.

— Ну, бывают якоимения? — настаивал Митрофан Ильич. — Говори, не стесняйся. Это для пользы дела…

— Нету, — смущенно ответил Павлик.

— То-то и оно! — воскликнул, торжествуя, Митрофан Ильич. — Я это к чему? Ты вот давеча: я бы да я бы! Зачем это? Человека по делам узнают, Павлуша. А то зачастую так случается: на язык — акула, а на деле — захудалый пескарь. Угу. Зря, Павлуша, не надо якоименничать. Пока еще мал, слезай с рысачка яковой масти, а не то он тебя с правильной дороги унесет, на дремучие тропки затащит… Ты меня понимаешь, Павлуша? Я хочу тебе помочь.

— Я все понял, — прямодушно сказал Павлик.

— Вот и хорошо! — обрадовался Митрофан Ильич.

На корму пришел высокий худой рыбак. Он зажег переносную лампочку, свисавшую со стрелы мачты над самой площадкой, взял ведро и зачерпнул за бортом воды. Павлик и Митрофан Ильич молча за ним наблюдали.

— А переноску ты, Мо́ченый, зря запалил, — сказал кок рыбаку. — Неужто тебе плафона мало, чтобы ноги помыть? Она много тока пожирает, а у механика аккумуляторы чахлые. Мотор нечем будет пустить.

— Я слеповат, ты же знаешь, — ответил рыбак.

— Прости, Ван Ваныч, — извинился Митрофан Ильич. — Я совсем запамятовал.

Рыбак помыл ноги, протер их какой-то пестрой тряпкой, надел шлепанцы, погасил переноску и ушел.

Павлик проводил его взглядом, потом обратился к старому рыбаку:

— Дедушка Митрофан! А почему этого рыбака Мо́ченым называют? У него такая нехорошая фамилия?

— Ну и любопытства у тебя! — усмехнулся кок добродушно. — Ну да хорошее любопытство только на пользу. А фамилия у Ивана Ивановича не Моченый, а Гундера. Гундера — это чисто рыбацкое название.

— А что оно обозначает?

— Гундера — по-нашему столб. Ты, небось, заприметил в поселке среди моря столбы, а на них сетка держится?

— Видел.

— Так вот, сетка как раз на гундерах и держится. Невода ставные без гундер не могут стоять. А Ван Ванычу еще в давние времена фамилию Гундера дали. Он еще малолетним парнишкой к нам попал, беспризорник был, без всякой фамилии проживал. Попервах, пока маленький был, просто Ванюшкой называли, а подрос, вытянулся, ему и присвоили эту Гундеру за высокий рост.

— А Вы что же его Моченым прозвали?

— Как раз якоименничал много. Правда, на другой манер, чем ты, но было. Угу. Помнишь, я тебе случай обещал рассказать? Так вот, это про нашего Ван Паныча. Слухай же. Только наперед тебя хочу предупредить: теперешний Ван Ваныч на прежнего ничуть не смахивает. Чтобы ты на него не того, не поглядывал кособоко… Ладно?

— Хорошо.

Митрофан Ильич крякнул и начал:

— Было это давненько-давно. Доверили мы тогда Ван Ванычу пойманную рыбеху сдавать, деньжонки за нее получать. Уполномочили. Так он наше доверие возьми да на свой манер и перекувырни: загордился. Только и слышно: «Я — уполномоченный! Я — уполномоченный!» До того дошел, что перед нами, своими товарищами по работе, стал гусаком ходить. Голову по-начальнически задрал и сорочит: мо́ченый да мо́ченый. Что-либо спроси у него, так он губы скривит: «Некогда, мол, мне советничать, дел у меня много, потому как я уполномоченный». Решили мы тогда все сообща норов ему остудить. Угу. Собрали бригадное собрание и ну его чехвостить. А покойный Руковеров, прямой души человек был, говорит: «Эх, Ванюха! Подмочил ты свою репутацию дальше некуда. Сам твердишь, что моченый. Так вот я и предлагаю: посуши ты эту мокроту в рядовых рыбаках, а там поглядим-увидим…» После разжалования Ван Ваныч сперва дичился всех, переживал. Потом постепенно привыкать стал. Пригляделись мы — совсем другой человек: скромности набрался, не якает и советы наши во внимание берет. Года через четыре после разжалования мы его опять уполномоченным назначили. Теперь худого слова о нем не скажешь. А вот кличка так и осталась за ним навечно.

Старый рыбак умолк. А у Павлика, находившегося под впечатлением его рассказа, перед глазами встал высокий мокрый столб, на котором четко выделялась большая буква «Я».

На баке вдруг разразился хохот. Тишина мгновенно отпрянула в сумрак моря. Кто-то из рыбаков, перекрывая всех, вывел фальшивым тенором слова веселой песенки. Незадачливому певцу не дали закончить. Вскинулся насмешливый свист, и вслед за этим раздался сердитый окрик. Шум моментально схлынул.

— Кто свистел? — услышал Павлик знакомый бас Глыбина.

Молчание.

— Кто свистел? — повторил кэп-бриг еще строже.

В ответ виноватое:

— Я-а.

«Чернобровый», — узнал по голосу Павлик.

— Печерица? — пренебрежительно удивился кэп-бриг. — Ты разве не знаешь, что на катере свистеть не полагается?

— Забыл.

— Смотри у меня! Я тебе не Крабов.

Рыбаки зашумели, вступаясь за товарища.

— Почему на судне свистеть нельзя? — спросил недоуменно Павлик у Митрофана Ильича.

— Гм, — помялся старый рыбак, — ну, толки такие есть… Издавна толки эти. Ну, чтобы яснее, свистеть — значит ветер вызывать… А кому он нужен, ветер? Кто ему рад?

Этого объяснения Павлику было мало. Он снова спросил:

— А почему тогда боцманам разрешается в дудки свистеть?

— Так то в дудки, не губами. И у них получается не свистение, а свиристение. Угу.

— Какая разница? — пожал плечами Павлик. Ему действительно было трудно понять: как это может быть, чтобы в наше время, в пору космических полетов, на советском судне могли верить в какие-то древние приметы?

— Это же просто выдумки, — после короткой паузы сказал Павлик.

— Выдумки? Гм, — нахмурился кок. — Ну, выдумки или не выдумки, а оно лучше, конечно, не свистеть. Нехорошо это, некультурно.

В проходе появилась темная фигура. Вблизи Павлик узнал Мыркина.

— Айда к трюму! — сказал радист. — Сейчас кое-что увидишь. Между прочим, твой земляк, — шепнул он в самое ухо Павлику. — Какой «земляк»?

— Узнаешь. Беги!

Земляком оказался телевизор. Павлик только взглянул на коричневый квадратный ящик с рукоятками и светло-голубым окошком, сразу узнал: «Енисей». Правда, земляк! Вот здорово! Посреди моря — и вдруг телевизор.

Аппарат стоял возле трюмной горловины, совершенно новый, сверкающий полировкой. Его недавно приобрели на бригадные деньги. Мыркин не мог дождаться минуты, когда вспыхнет голубой экран. Как только телевизор перенесли на сейнер, радист сразу же начал мастерить антенну: паял, пилил, гнул медную трубку в петлю. И только сегодня утром он закончил монтаж антенны, которую приспособил на высокой носовой мачте. Испытать телевизор и антенну в работе Мыркин не успел, так как бригада собиралась в долгий и далекий путь и дела были более срочные и необходимые. Радист решил испытать телевизор во время движения сейнера.

Мыркин долго возился около «Енисея», крутил ручки, поглядывая на экран. Изображение было, но его перекрывала широкая пляшущая помеха, звук прерывался. Сколько ни бился Мыркин, ничего не получалось. Наконец, Лобогрей подсказал ему: помеха, очевидно, возникла от электрогенераторов машины.

— Ладно, на стоянке где-нибудь передачу посмотрим, — пообещал радист, выключая телевизор. А механика упрекнул: — Коллекторы тебе надо почистить, искрят.

На том и разошлись, не солоно хлебавши.

На лову

Утром чуть свет бригада была на ногах. К восходу солнца сейнер пришел к месту. Наспех позавтракав, рыбаки выстроились шеренгой вдоль правого борта и принялись смотреть вперед, на едва видимую мутно-желтую полоску берега. Павлик привалился спиной к палубной надстройке и поглядел в ту же сторону.

Ночью, очевидно, прошел дождь: палуба была мокрая, прохладная. Кое-где к густо-синему небосводу клочьями ваты прилипли одинокие рыжие тучки. Море ярко искрилось под лучами большого оранжевого солнца. Вода была синяя, гладкая, без единой морщинки.

«Альбатрос» стоял. Мотор работал глухо, но палуба вздрагивала крупно, как в ознобе. От этой тряски воздух казался еще прохладнее. Павлик зябко кутался в пиджак Митрофана Ильича.

Рыбаки всем своим видом выказывали нетерпение. Митрофан Ильич молча, настороженно глядел вдаль. Мыркин, запахнувшись в матросский бушлат, умостился на неводе, свесив с площадки босые ноги с широкими ступнями. Чернобровый Печерица сидел на столбике кнехта рядом с Лобогреем, завернувшись в прорезиненную куртку. Брага, полосатый, как зебра, стоял около борта, держась рукой за стальной трос, идущий к макушке мачты. Боцман то и дело бросал выжидающие взгляды на капитанский мостик, где с биноклем у глаз замер огромный, неуклюжий Глыбин.

— Вот это косячок! — восторгался Печерица, азартно потирая смуглые ладони. — Центнеров на полсотни, не меньше! Смотри, смотри, какая густота! — толкал он локтем Лобогрея.

Мыркин скептически усмехнулся:

— Подумать только, уже на весах умудрился прикинуть! Курочка, как говорится, еще в гнезде, а он яички считает…

Павлик напрягал зрение, но ничего не видел, кроме гладкой водной поверхности, пересеченной полоской далекого берега. В одном месте кружились птицы.

«О какой рыбе они говорят? — недоумевал Павлик. — Где же она? Что они, сквозь воду видят?»

О борт «Альбатроса» тихо, как жеребенок, терся остроносый баркас. Павлик до этого видел его бегущим за кормой сейнера на длинном пеньковом буксире. В баркасе находились двое рыбаков: Гундера и Тягун. Иван Иванович недовольно морщился, кусал губы. А Тягун стискивал руками вальки весел и был напряжен так, словно готовился к прыжку.

— Тянет резину, тянет, — басовито ворчал Иван Иванович, поглядывая на Глыбина. — Чего тянет?

— Ждет, чтобы рыбешка села, — в тон ему вторил Тягун.

Начали роптать и остальные рыбаки. Только Глыбин был невозмутимо спокоен и неподвижен.

— Хватит уж волынкой заниматься! — крикнул Лобогрей.

Крик рыбака будто пробудил Глыбина. Он отнял от глаз бинокль и что-то сказал в переговорную трубу. Сощурился, глянул вперед и скомандовал:

— Приготовиться к замету![6]

Брага вмиг оказался на корме «Альбатроса» и проворно взлетел на площадку, словно его подбросила пружина. Мыркин метнулся за надстройку, а Митрофан Ильич, Лобогрей и Печерица схватили по увесистому булыжнику и замерли у борта. Иван Иванович, с виду спокойный, но с разгоряченным лицом, крикнул на палубу:

— Печерица! Эй, Печерица! Что ты камни хватаешь? Тащи пеламидные чучела! Да живее, живее! Вот рохля!

Павлика будто кто толкнул в плечо: «Рохля»! Печерица — тот самый Рохля?! Но, охваченному общей суетой и волненьем, ему некогда было сейчас ломать над этим голову. Мысль, молнией вспыхнувшая в мозгу, так же мгновенно пропала. Павлик бросился к трапу и замер на спардеке. Теперь и он заметил рыбий косяк. Правее форштевня[7] вода была покрыта легкими всплесками, будто в том месте капал невидимый дождь. Над косяком кружилось великое множество чаек. Птицы, складывая крылья, камнем падали вниз. Те, которым посчастливилось схватить неосторожную рыбешку, смешно дергали длинноклювыми головами, проглатывая добычу. Воздух дрожал от суматошных, голодных криков чаек.

— Внимание-е! — прогудел Глыбин. Сказал он это так, как будто пятерней выковырнул слово из самой груди. Занес над головой растопыренную руку, подержал ее немного возле уха, а потом резко бросил к бедру: — Отдавай!

Павлик оглянулся. Баркас сразу оторвался от сейнера и закачался на зыбкой кильватерной[8] дороге. С площадки бурой струей потек в воду невод.

Когда «Альбатрос», замкнув вокруг косяка кольцо невода, сошелся нос к носу с баркасом, на судне поднялся такой тарарам, какого Павлик в представить не мог. Рыбаки закричали, застучали чем попало по чему попало, лишь бы сильней нашуметь, чтобы отпугнуть рыбу в глубь невода, к пробковым поплавкам. В воду градом посыпались камни. Печерица орудовал серебристыми деревяшками, похожими на зубастую пеламиду. Митрофан Ильич тоже принес из камбуза такие фигурки и, бросая их поочередно под корпус сейнера, все время приговаривал:

— А-тю-тю! А-тю-тю! На тебе! На тебе!

Павлик скатился со спардека и принялся швырять за борт булыжники. Он видел в глубине золотистые молнийки скумбрии и старался изо всех сил. Рыба упрямо стремилась под гудящий корпус судна.

— Радист! Где радист, черт подери! — орал сверху Глыбин.

И тут за спиной у Павлика раздалось озорное:

— Полундра-а-а!

Вслед за этим выкриком из-за надстройки выскочил радист в маске аквалангиста. На спине у него краснели два маленьких баллончика с надписью «Кислород», а на ногах были надеты неуклюжие, разлапистые ласты. Мыркин взобрался на борт судна, крикнул: «Даешь!» и бросился в воду. Рыба пугливо отпрянула в глубь невода, заметалась в кольце желтых пробок.

Суматоха длилась минут десять. Когда лебедка вытянула из воды нижнюю часть невода — нижнюю подбору, рыбаки принялись отдуваться и утирать со щек липкий пот. Потом неторопливо, деловито растянули по борту сейнера сети и взобрались на опустевшую площадку.

Павлик, разгоряченный, охваченный азартом, тыкался в разные стороны, не зная, куда себя девать. С площадки его позвал Мыркин, который уже успел снять маску и очутиться рядом с товарищами:

— Лезай сюда, малец! Поглядишь на обитателей дна морского! Давай, давай, не стесняйся!

Ячея в нижней части невода была залеплена сизым тягучим илом. Попадались фиолетово-бурые пучки водорослей, корявые двустворчатые ракушки — мидии холодцеватые дымчато-сизые парашютики медуз. От всего этого струился острый до тошноты запах йода и соли.

Павлик с радостью помогал рыбакам очищать от «мусора» дель — так рыбаки называли сети. Водоросли и мидий бросал на палубу, чтобы потом более интересные отобрать для коллекции. «Вот позавидуют!» — думал он об ильичевских сверстниках. Павлик представил себя окруженным горластой ватагой ребят, слышал восхищенное: «Вот это да!» и видел завистливые любопытные глаза. «Ух и шуму наделаю!» — пело мальчишеское сердце.

Увлекшись, Павлик не замечал, как растет куча морских сувениров. Однако на это обратил внимание боцман. Встряхивая дель, Брага нравоучительно сказал:

— Ты бы сразу кидал за борт.

— Почему?

— А то только грязь размажешь…

— Я уберу, — пообещал Павлик.

— Ну-ну, посмотрим. А то пока носом не ткнешь…

— Да уберет он, — сказал Мыркин, толкая боцмана плечом, и тихонько добавил: — Парнишка все это для дела собирает, я знаю.

— Мне все равно. Лишь бы после себя убрал.

— Уберет. Ясное дело, уберет! — сказал Мыркин и весело подмигнул Павлику: дескать, не оплошай.

Сети принесли множество грязно-зеленых крабов. Крабы копошились, шевелили волосатыми лапками, выставленными из ячеи. Начала попадаться и скумбрия. Павлик схватил первую попавшуюся рыбину и принялся ее разглядывать.

Скумбрия была гладкая, без единой чешуинки и вся исполосована, как зебра. Полоски, густо-синие, почти фиолетовые на спинке, переходили в золотисто-серебряные под брюшком.

Рыба кончилась, а на смену ей пришло еще больше крабов. Они усеяли полотно живыми зелеными пятаками.

Глыбин недовольно крикнул сверху:

— Лучше дель очищайте! Вон сколько клещуков пропустили! Начнем опять сетку сыпать, только треск пойдет. Самим же потом штопать…

Наконец невод выбрали из воды. Рыбу по полотну выкатили на палубу, расстелили тонким слоем около шлюпки и накрыли брезентом. Улов был невелик — с полтонны. А для Павлика это было целым богатством. Ведь он впервые видел такое множество разной морской живности.

Мыркин посмотрел на добычу, потом перевел невеселый взгляд на Печерицу:

— Эй, предсказатель! Весы подремонтируй, а то барахлят.

С баркаса раздался ворчливый голос Гундеры:

— Каркала ворона — сто одна тонна, а вышло — хомут да дышло.

Но его голос заглушил глыбинский бас:

— По местам! Приготовиться к замету!

Плавучий холодильник

Второй улов оказался «симпатичней», как выразился Мыркин. А после третьего вся палуба по левому борту была завалена скумбрией. Павлик просто обалдел от счастья. Такая масса рыбы ему и во сне не снилась. Он совсем забыл о «диверсантах». И даже сварливый Брага казался не таким неприятным.

Глыбин обнаружил в море среди густых солнечных блесток черный утюжок какого-то судна и сказал радисту:

— Запроси по рации. Может, рефрижератор.

Митрофан Ильич хлопотал в камбузе. Приятный запах жареной рыбы витал над «Альбатросом», от него у Павлика в животе булькало, квакало.

Рыбаки принялись готовить немного рыбы для засола. Из трюма достали пузатую кадушку, поставили ее под надстройкой около трапа и налили забортной водой. Иван Иванович сделал тузлук: всыпал в кадушку два ведра соли, бросил картофелину и мешал палкой до тех пор, пока картофелина не всплыла. Лобогрей, Тягун и Печерица жабровали скумбрию, обмывали ее от крови. Ловчее всех жабровал Лобогрей. Он точным движением просовывал указательный палец под жаберную крышку и быстро вырывал жабры вместе с внутренностями. Руки его просто мелькали.

Павлик помогал жабровщикам. Но, по правде сказать, он сейчас больше думал о еде. Уж больно аппетитно пахло из камбуза! Нос так сам и поворачивался на запах, точно флюгер.

Пришел радист, заметил голодный блеск в глазах Павлика и крикнул Митрофану Ильичу:

— Кок Кокич! Мальца бы насытил!

Но тут появился боцман. Брага молча оттеснил радиста, хмурясь, взял за плечо Павлика и повел за собой. У капитанской каюты он указал глазами на кучу ракушек и водорослей:

— Это что?

Павлик сразу весь зарделся, как мак.

— Я сейчас, — виновато сказал он.

— Ты мне что говорил?

— Я сейчас, — засуетился Павлик. — Я быстро…

— Стой! — строго сказал боцман. — Поздно! Ну-ка… — И он указал глазами за борт.

— Фрол Антонович!

— За борт! — твердо повторил Брага. — В следующий раз будешь памятливее.

Павлик принялся убеждать его, что все подарки дна морского он собрал для коллекции, для школьной коллекции, что сейчас он унесет их… ну, скажем, на время положит в каюте.

— Что-о? — округлил глаза Брага. — Там еще не хватало всякой дряни! За борт!

Павлику стало ясно, что упрашивать боцмана бесполезно. В данном случае он, конечно, прав. Виноват лишь сам Павлик. Но все равно было нехорошо на душе. Павлик сгреб свои сокровища и бережно высыпал в море. Теперь он знал твердо, что они с Брагой — враги на всю жизнь.

Когда Павлик вернулся на корму сейнера, здесь, кроме радиста, никого уже не было. По удрученному виду мальчугана Мыркин понял, что того обидели. Павлик рассказал, что произошло.

— Твоя вина — это ясно. Да и он малость перегнул, нельзя так бездушно. Но ты не горюй, малец! — сказал радист весело. — Без этого добра я тебя домой не отпущу.

— Самому, своими руками хотелось…

— Времени еще впереди много! Да если и не сам соберешь, думаю, от этого ничего не изменится. Ладно, отставим этот разговор, не будем расстраиваться. Вон лучше куда погляди! Видишь башню полосатую?

Только сейчас Павлик заметил, что «Альбатрос» движется вдоль пологого песчаного берега. Над самой водой гордо, твердо, как моряк в полосатой тельняшке, возвышалась высокая, зауженная к макушке башня. Чуть поодаль белели домики, спрятанные под кронами редких деревьев. Еще левее тянулись приземистые бараки, вырисовывались пирамиды бочек, напоминающие пчелиные соты. Ящики были сложены огромными кубами.

Проследив за Павликовым взглядом, Мыркин сказал:

— Там промысел, приемный пункт. А башню узнал?

— Маяк, — ответил Павлик.

— Точно, — сказал Мыркин. — На самой косе стоит. Ночью его да-алеко видно! Название ему — Гнездиловский. По косе. А косу так назвали потому, что на ней чайки гнезда строят. Много гнезд.

— А почему мы тогда идем рыбу на рефрижератор сдавать? — полюбопытствовал Павлик. — Промысел-то вот он, рядышком!

— Напрямую, так рядышком. А на самом деле, чтобы к нему попасть, нужно большенный крюк сделать. Промысел ведь по ту сторону косы расположен. А рефрижератор… Вот он, гляди!

Черный утюжок превратился теперь в зеленоватое двухмачтовое судно. Если бы не надстройка на корме и не мачты, его можно было бы принять за гигантскую ванну. Справа и слева от рефрижератора белели вдалеке неподвижные угольники парусов.

К Мыркину и Павлику подошел Печерица.

— Очень кстати эта лоханка здесь оказалась, — радостно и в то же время пренебрежительно сказал рыбак, кивая на рефрижератор.

Павлик недружелюбно покосился на него. Тон, каким говорил Печерица, ему не понравился. Ему сразу же припомнилось, как Иван Иванович назвал его Рохлей.

Мыркин пристально всматривался в рефрижератор, почёсывая висок.

— Загружен до отказа, — разочарованно произнес радист. — По самую ватерлинию[9] сидит. Теперь понятно, почему на мой вызов по рации не отвечали. Думаю, придется нам к промыслу заворачивать.

— Примут, никуда не денутся, — уверенно сказал Печерица и подмигнул Павлику.

«Подлизывается», — подумал мальчуган.

Со спардека раздался зычный глыбинский бас:

— Приготовить швартовы!

Печерица опрометью кинулся на бак. Мыркин подхватил у ног тонкий капроновый канат, начал свивать его в кольца.

Павлик огляделся по сторонам. Он решил, что сейчас самый подходящий момент спросить у радиста о Рохле. Мыркин, полусогнувшись, набирал в левую руку конец, а сам неотрывно смотрел на приближающийся борт рефрижератора. Павлик колебался. Но что-то подстегивало его. Наконец, он решился.

— Дядя Юра, а дядя Юра!

— Да, малец?

— Я хочу у вас спросить…

— Спрашивай, — перебил Мыркин.

— Скажите, почему у Печерицы прозвище Рохля?

Радист рассмеялся:

— Ты думаешь, что рохлей одного величают? Как бы не так! В нашей бригаде это словцо самое ходовое. Рохлями все перебывали, и я в том числе. Дай срок — и тебя наделят. Постой, хлопче! А ты знаешь смысл этого слова? Нет? Так я тебе объясню. Рохля — это вялый, нерасторопный человек. Ну, такой… мямля, что ли. Понимаешь?

— Угу, — разочарованно буркнул Павлик и отошел в сторонку, чтобы не мешать радисту размахнуться. — «Вот тебе раз, — думал он растерянно, — оказывается, я и сам могу в рохли попасть. Что-то я, видно, напутал. А может, мне спросонок тогда все, и разговор этот, и все вообще почудилось?..»

«Альбатрос» между тем привалил к высокому борту рефрижератора. Рядом с ним он казался утенком, прильнувшим к утке-матери. Павлик поднялся на спардек, чтобы лучше видеть палубу незнакомого судна.

Иван Иванович, переодетый в холщовые брюки и серую рубашку, хотел перебраться на плавучий холодильник, но его остановил Глыбин:

— Я сам буду сдавать рыбу.

— Почему — ты? — удивился рыбак. — Я же уполномочен бригадой! Егор Иванович никогда не вмешивался, ты же сам знаешь.

— Рыбу буду сдавать я! — твердо произнес Глыбин, всем своим видом показывая, что он не Егор Иванович и что ему наплевать на порядки, установленные прежним капитаном. Кэп-бриг зашел в каюту и вскоре опять появился на палубе. На нем были белые брюки и такого же цвета китель. На голове ухарски сидел синий берет с хвостиком. «Как на морской парад вырядился!» — подумал Павлик.

Глыбину бросили с рефрижератора мягкий канатный трап. Кэп-бриг полез по нему наверх. Вслед за ним взобрался на рефрижератор Брага. Боцман направился к надстройке.

На рефрижераторе суетились женщины в синих рабочих халатах. Одни подносили пустые ящики, другие укладывали эти ящики низкими штабелями вдоль борта и на баке судна. В корпусе рефрижератора, где-то под надстройкой, постукивал движок.

Глыбин приветливо поздоровался с женщинами.

— Где приемщика найти? — спросил он, улыбаясь на все стороны. Такой добродушной улыбки Павлик никогда не ожидал от сердитого кэп-брига.

— Приемщика? — с веселым удивлением переспросила светлокудрая девушка. — А мы думали, что вы в наш магазин за покупками пожаловали. Приемщика-то искать не стоит.

— Это почему? — прогудел Глыбин, становясь сразу серьезным.

Девушка отдала укладчице ящик и объяснила:

— А потому, что мы рыбу не принимаем. У нас все отсеки забиты. Шли на базу, да сломался мотор. А так бы вы нашего следа даже не увидели. Советую на промысел поспешать, благо он недалече отсюда. — Она игриво мотнула кудрями и отошла к противоположному борту, где высилась беспорядочная горка пустых ящиков.

Глыбин прошел на середину палубы, заглянул в трюм.

— Ну да, тут места еще много, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Мимо кэп-брига проходила женщина с седоватыми волосами, скрученными на затылке улиткой. Глыбин обратился к ней.

— Где все-таки приемщик сховался?

Женщина махнула рукой.

— Напрасно вы его ищете. Никанор Иванович принимать все равно не станет. У него такой закон: план загрузки выполнил — и шабаш. Лишнего грамма в трюм не положит. Там, на лову, катеров десять к нам подходило, ни у кого не взял. А девчата сейчас утрясли принятую порцию и видно: кое-какие закоулки свободны.

— Так в чем же дело? Вашему Никанору Ивановичу скажите об этом.

— Да что толку говорить? Ссылается на капитана. А тому чем меньше груз, тем меньше риск в случае шторма. Капитан, конечно, прав по-своему. За людей, в случае чего, ему отвечать придется…

— Это верно, — согласился Глыбин. — А все-таки где Никанора Ивановича искать? Может, уломаю?

— Есть желание — пробуйте.

Женщина указала на сизую дверь в ярко-белой надстройке, над которой нависало правое крыло капитанского мостика.

— Как зайдете — налево. Около камбуза каютка.

— Добре, — сказал кэп-бриг и направился к надстройке. Павлик провожал его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за дверью.

Палуба большого незнакомого судна влекла Павлика. Он немного помешкал, а потом скатился со спардека «Альбатроса» и решительно полез по канату на рефрижератор, воспользовавшись тем, что поблизости никого из рыбаков не было.

Весь корпус рефрижератора занимал трюм, разделенный на три отсека. Две трюмные горловины были прикрыты брезентом, а из третьей, гулкой, пахло морозом и рыбой. Глубоко внизу рабочие двигали ящики со льдом по металлическим блестящим рейкам. Такими же ящиками была завалена палуба вокруг горловин.

Павлик пошел на бак по узкому проходу, образованному сложенными ящиками. Под мачтой он увидел корзину с мелко накрошенным льдом, из-под которой выползало множество тоненьких змеек воды, и сразу почувствовал невыносимую жажду. Павлик взял кусочек льда и положил на язык. Рот наполнился приятной прохладой. Эта прохлада моментально разлилась по всему телу.

Из-за мачты вышла полная женщина с сетчатой лопатой в руке, по-рыбацки — хваткой.

— Небось, по конфеткам соскучился, мальчик? — приветливо улыбнулась она.

Павлик хотел уйти, но женщина остановила его:

— Погоди. Нельзя быть дикаренком.

Она пошарила в кармане халата и протянула Павлику две барбариски.

— Бери. Угощайся.

Павлик поблагодарил добрую незнакомку и положил сразу обе конфеты на язык рядом с кусочком льда. Во рту стало еще приятней.

Женщина с жалостливой улыбкой с ног до головы оглядела худенькую фигурку Павлика, покачала головой:

— Тощенький ты какой… И не страшно тебе по морю кочевать?

Павлик ничего не ответил. Его обидела жалость незнакомки. Повернувшись, мальчуган быстро пошел прочь.

Павлик остановился у больших весов, на которых возвышалась железная бадья, вся усыпанная мелкими дырочками. Он пошаркал ладонью по горячим бокам бадьи, соскоблил ногтем несколько застарелых рыбьих чешуинок и отошел в сторону. Присев на планшир[10], стал следить за работой женщин.

Хлопнула дверь надстройки. На палубу вышел высоченный худосочный мужчина в мешковатом льняном костюме и желтой капроновой шляпе. Вслед за ним переступил комингс Глыбин. Кэп-бриг вытирал беретом потное лицо.

Приемщик заглянул в трюм.

— Васина! Фила! — позвал он.

— Да что вы, своим рабочим не верите? — говорил Глыбин, остановившись позади него. — Освободилось местечко, чего там! Рыбы-то у нас…

— Погоди, рыбак, — отмахнулся от него приемщик. — Сейчас сам узнаю. Васина! Эгей, Филицата!

Из глубины трюма донесся тонкий женский голос:

— Я здесь, Никанор Иванович! Я вас слушаю.

— О каком там свободном местечке речь идет? Откуда оно взялось?

— А в чем дело?

— Да вот тут рыбаки… Тонн пять скумбрии…

— Можно! — крикнула женщина. — На такое количество место найдем. Немножко утрясли, можно! Давайте, сейчас как раз лед под руками.

Приемщик посмотрел на Глыбина и сказал:

— У вас, оказывается, чутье хорошее… И счастье есть. Благодарите наших механиков, а то бы вы нас только и видели!

— Очень им благодарен! — усмехнувшись, раскланялся Глыбин. — И вам тоже.

— А ведь сумел-таки уломать Никанора Ивановича, — сказала седоволосая женщина. — Ну и пройдоха ты, рыбак!

Глыбин самодовольно ухмыльнулся, подмигнув женщине: мол, знай наших! Приемщик подошел к весам, на ходу извлекая из верхнего кармана на пиджаке блокнот и карандаш. Глыбин остановился около него и тоже достал записную книжку. Приемщик клацнул защелкой на шкале весов. Записав данные в блокнот, махнул рукой крановщице:

— Давай на погрузку!

Четыре женщины из тех, что укладывали ящики, начали спускаться по трапу на сейнер. Опережая их, на палубу «Альбатроса» упали четыре хватки. Мыркин и Лобогрей быстро стащили с рыбы парусину. Радист поймал руками качающуюся в воздухе бадью и нацелил ее на свободное место у горловины трюма.

Разгрузка началась. Сколько раз бадья с рыбой опускалась в трюм рефрижератора, столько раз Глыбин и приемщик делали пометки в своих блокнотах. У Глыбина цифры были написаны столбцом, у приемщика вместо них рябил частокол вертикальных черточек. Сидя позади Глыбина на штабеле ящиков, Павлик тоже считал бадьи, время от времени проверяя себя по записям кэп-брига и приемщика. Вот, наконец, пятьдесят первая, последняя бадья, тихо покачиваясь, медленно опустилась в трюм.

Павлик перебрался на «Альбатрос». Бесцельно потолкавшись по скользкой палубе, залез на спардек и улегся там под штурвалом.

Механик запустил движок. Рыбаки принялись поливать палубу из шланга. Мыркин орудовал брандспойтом, а Печерица и Лобогрей терли доски жесткими голяками-метелками.

У трапа на рефрижераторе появился Глыбин. Вслед за ним семенил Брага. Увидев на корме «Альбатроса» Митрофана Ильича, боцман весело крикнул ему:

— Эй, Шкертик! Держи продукты!

Митрофан Ильич сразу же подошел к трапу.

— Все купил? — спросил он, принимая от боцмана набитую сумку.

— Сахару нет, взял семь банок сгущенного молока.

— А подсолнечного масла купил?

— Полбутылки. Не хотел осадки брать.

— Ну ничего, обойдемся. Хлопчику взял сладостей?

Брага кивнул утвердительно. Он нашел глазами Павлика, подмигнул ему и крикнул:

— А это тебе, пацанок!

Павлик поймал синий кулек, в котором было печенье.

— Спасибо! — сказал он боцману, а сам подумал: «То строгий, ни в чем спуску не дает, то угощает печеньем… Странный какой-то!»

С рефрижератора кинули на сейнер швартовы, и «Альбатрос» начал медленно дрейфовать[11] в открытое море.

«От своих мозолей рыбешка аппетитней…»

Весь следующий день от зари до заката солнца «Альбатрос» бороздил морскую гладь, но никаких признаков рыбы нигде не было видно. Глыбин не сходил с мостика, даже ел там. На сейнере царило гнетущее молчание.

Мыркин запрашивал по рации невидимые судна экспедиции, надоедал самолету рыборазведки, но пилот твердил лишь одно: «Косяков скумбрии не наблюдаю. Следите за мной в начале каждого часа и прошу не приставать».

Так было и на другой день. И лишь под вечер третьего дня Глыбин в бинокль заметил косяк скумбрии далеко в море.

Однако замет получился неудачный. Что-то острое на дне в двух местах рассекло невод. В образовавшиеся дыры скопом валила скумбрия. Мыркин в акваланге метался от одной дыры к другой, но не успевал.

Невод выбрали из воды. Выпутанную рыбу перенесли в трюм и засолили в двух кадушках. Нехотя расстелили по палубе порванные сети и принялись чинить.

А вечер густел. Огромное лилово-красное солнце сползло с небес и, опираясь лучами, точно гигантскими веслами, на сине-фиолетовую зыбь, огненным кораблем поплыло за горизонт. Правее него, как предостерегающий темный палец, возвышалась башня Гнездиловского маяка.

Митрофан Ильич проводил солнце взглядом, понюхал воздух и сказал:

— Как бы завтра Мочилкин не расквасился…

Но дождь начался не завтра, а спустя два часа, и шел почти сутки. С берега прилетел душный, потный ветер, потом надвинулась иссиня-черная туча, набрякшая влагой, как губка. Туча блеснула гладкими, зализанными краями, ахнула раз, другой, и на палубу посыпался гулкий горох первых крупных капель. Потом капли сплелись в прерывистые дрожащие нити, соединившие тучу с морем.

Особенно сильно припустил дождь после полуночи. Казалось, что гром катается прямо по спардеку, как пустая железная бочка. Ветер выл в потемках. Павлик лежал на койке и пугливо косился на гудящий, грохочущий потолок. «Такой грозы на берегу не бывает», — думал он.

К утру трескотня, гул и вой затихли. Ливень перешел в мелкий, нудный, как туман, дождичек. А к полудню небо заулыбалось свежим, умытым солнышком. Над сияющим размахом воды замельтешили голубоватые паруса рыболовов-любителей.

«Альбатрос» снялся с якоря и рыскал по морю, точно ищейка. Все были наготове. Однако рыбы нигде не было видно. Даже любители-рыболовы поводили плечами, когда Глыбин спрашивал их о клеве. Рыбаки поняли, что принесенная береговыми потоками муть заставила скумбрию опуститься в донные, более чистые слои воды. Глыбин решил прекратить напрасные поиски, привел «Альбатрос» к самому берегу и приказал отдать якорь.

Услыхав грохот якорной цепи, Митрофан Ильич вышел на палубу. Кок был задумчив и блестел от обильного пота. Мутные капли стекали по его щекам, повисали на кончиках усов. Старик то и дело утирал их передником.

— С легким паром! — пошутил радист. Он сидел на влажном неводе, скрестив по-восточному ноги. На коленях у него лежала раскрытая книга.

Митрофан Ильич не обратил внимания на шутку радиста. Он отправился к Лобогрею и Ивану Ивановичу, которые сидели на планшире и вели тихий разговор.

Лобогрей говорил собеседнику, что, по его мнению, надо идти туда, где ведут лов все суда экспедиции. Гундера не возражал, но и не был в полном согласии с Лобогреем. В тени от площадки лежал на палубе Печерица. Рыбак опирался на локти и, уткнувшись лбом в поставленный на ребро учебник тригонометрии, полушепотом заучивал какую-то формулу. Павлик под стеной надстройки обливался из ведра забортной водой.

Остановившись перед Лобогреем и Иваном Ивановичем, Митрофан Ильич укоризненно произнес:

— Думаю, рановато на покой стали. Солнышко-то вон где, на самой макушке неба!

Лобогрей поглядел вверх, потом пробежал глазами по желтому от ила, как песчаная пустыня, морскому простору.

— Раненько, но что поделаешь? — вздохнул рыбак. — Скумбрия запряталась. Правильно сделали, что напрасные гонки прекратили.

— Мда-а, — неопределенно промычал Гундера, стаскивая с себя майку и повязывая ею голову.

— С такой работы пролежни можно нажить, — буркнул Митрофан Ильич.

— В этом вина не наша. Ты же сам говорил, что тут самое рыбное место. Вот мы…

— Погодь, — взмахнул рукой кок. — Ты послухай, что скажу, а тогда лопочи — наша вина, не наша.

— Ну-ну, говори, Шкертик, — пожал плечами Лобогрей.

И старый рыбак начал:

— Скажи: у нас камбальные сети есть?

Лобогрей переглянулся с Иваном Ивановичем и с улыбкой ответил:

— Ну, есть. А что?

— Ты не чтокай! Я спрашиваю: сети целые, для работы годные?

— Годные. Я сам их чинил.

— А на белугу сбруя имеется?

— Что за странный допрос! Будто сам не знаешь! Конечно же имеется!

— А крючья точеные? — не унимался Митрофан Ильич.

— Так точно, Кок Кокич, точеные! — за Лобогрея ответил Мыркин, который отложил книгу и прислушивался к вопросам кока. — Мы с Тягуном их навострили перед отходом сюда. Да ты ближе к делу!

Лобогрей уже смекнул, куда клонит Митрофан Ильич, и плутовато сощурился. Бросил зубрежку Печерица, оживился Иван Иванович. А Митрофан Ильич, приметив, что завладел вниманием товарищей, принялся запальчиво сыпать вопросы и сам же на них отвечать:

— Что же получается? Камбальные сети есть? Есть! Белужья снасть имеется? Угу, имеется! Все это находится на катере? На катере! Где покоится? В трюме! Так по какой такой причине полезные вещи должны в трюме валяться, а мы бока на солнышке морить? Мы прибыли сюда рыбалить или загорать?

Лобогрей не выдержал и громко воскликнул:

— А ведь ты прав, Шкертик! Честное слово, прав! Где-то по сетям да крючкам крупнокалиберная рыба тужит, а мы тут под солнышком кости прогреваем! Как курортники!

— Во-во, самые что ни на есть курортники!

Митрофан Ильич был доволен, что рыбаки его поддержали. Оставалось «утрясти вопрос» с Глыбиным. Как-никак, он в данное время замещал Егора Ивановича, следовательно, был на сейнере старшим по должности и нес ответственность за судно и бригадное имущество. Возложили эту миссию на Митрофана Ильича, поскольку он в вопросах дипломатии «стреляный воробей». Это, конечно, сказал шутник-радист.

Глыбин в это время находился в своей каюте. Разложив на столике карту залива, он внимательно изучал ее. Кэп-бриг был сосредоточен: видно, крепко над чем-то размышлял. Проскользив ногтем указательного пальцы, от Гнездиловского маяка к юго-западу в открытое море, кэп-бриг промычал себе под нос: «Тэ-экс», — хлопнул ладонью по карте и шагнул к двери.

На корме «Альбатроса» Глыбин очутился в тот момент, когда рыбаки шутливо голосовали за Митрофана Ильича.

— Что расшумелись, как галки на платане? — весело спросил кэп-бриг. Разморенно уселся на планшир, помял большим пальцем босой ноги вязкую колоску смолы между двумя досками палубы, запрокинул голову к небу и шумно вздохнул: — Ну и смалит светило!

Пришел Брага. Боцман остановился около Павлика, тоже пошаркал носком сандалия по доскам, покачал головой:

— Прохлаждаешься?

— Жарко. А что?

— Экий ты недогадливый! — досадливо поморщился Брага. — Палубу окати. Живо!

Павлик беспрекословно опустил ведро за борт, поднял его и принялся плескать воду на палубу. Делал он это механически, потому что сейчас его интересовало совершенно другое: хотелось услышать, как отнесется кэп-бриг к предложению рыбаков.

Брага следил за Павликом прищуренными глазами.

— Кто ж так делает — ворчливо сказал он. — Начинай от якорной лебедки.

— Я уже тут начал…

— Говорю: от лебедки начинай! — строго повторил боцман. — Склон оттуда.

Павлик недовольно поморщился, топчась на месте.

— Ишь, уши развесил! Иди, иди! Тут и без тебя обойдутся.

Бренча пустым ведром, Павлик поплелся на бак, недовольный. Позади себя он услышал голос Гундеры.

— Слышь, Макар! У нас к тебе разговор есть.

— Разговор? Какой разговор? — Глыбин устало вытянул ноги.

— Мы тут толковали… Надо бы камбальную и белужью посуды бросить. Что ж торчать на якоре, пока скумбрия захоронилась? Хоть себе на харч выудим!

Павлик оставил свое занятие и следил за кэп-бригом из-за угла надстройки: неужели заупрямится? Очень хотелось посмотреть, как ловят красную рыбу и камбалу, вкус которой он хорошо знал еще дома, в далекой Ильичевке. Правда, маманя покупала камбалу не свежую, а свежемороженую, привезенную с Дальнего Востока в вагонах-ледниках. Но одно дело — есть вкусную рыбу, а другое дело — видеть, как ее ловят, даже участвовать в этом лове.

Между тем Глыбин не говорил ни да ни нет. У него почему-то нервно перекатывались желваки под обветренной коричневой кожей. Отчего кэп-бриг нервничает, Павлик понял минуту спустя.

— Мда-с! А я сам как раз с этим сюда пришел, — наконец произнес Глыбин с сожалением. — Мозговал недавно в каюте. Даже местечко подходящее на карте выискал…

— Вот и прелестно! — обрадованно произнес Мыркин. — Так как же?

Глыбин подумал немного, затем сказал:

— Против камбальных сетей не возражаю. Есть охота — ставьте. А насчет крючьев — это вы перехватили. Чем их наживлять, позвольте поинтересоваться? Голые, что ли, белужка глотать стешет?

— Зачем — голые? — встрепенулся Митрофан Ильич.

— Разве что макаронами наживлять! — засмеялся Глыбин.

— Макаронами… — обиделся старый рыбак. — Макароны ты и сам за милую душу поешь. У нас скумбрия имеется. Давеча две кадушки засолили. Тузлучок слабенький делали.

— Тузлучок слабенький! Я, старче, о той скумбрии тоже маракувал…

— А чего, рыба как рыба! — вставил Мыркин, спрыгивая с площадки. — Для наживки в самый раз. Пахучая, за версту белуга учует.

Глыбин недовольно посмотрел на радиста, качнул головой:

— Без тебя знаю, что пахучая. Да только какой от нее запах, когда она соленые ванны приняла? Я еще не слышал, чтобы на соленую наживку ловить. Узнают, на все море смех поднимется. Как же, соленые рыбаки объявились!

— Умные смеяться не станут, а дуракам — потеха! — отчеканил Лобогрей, до этого не вступавший в разговор. — Над поисковыми эхолотами тоже посмеивались. А теперь поищи катер без эхолота. Как ты хочешь, а попытать счастья надо.

— Тэк-с, — почесал затылок Глыбин. По его виду можно было понять, что он держит в голове какую-то другую мысль, которую не решается высказать вслух. — Тэк-с, — повторил он и хлопнул себя по колену. — Насчет белуги у меня другая хорошая думка была…

Лобогрей настороженно уставился на кэп-брига.

— Договаривай, — сказал он.

Глыбин молчал.

— Говори, Макар! Может, думка толковая… — поторопил Иван Иванович.

Лобогрей поморщился, сказал:

— Я его думку знаю, он мне уже говорил о ней. И местечко на карте показывал…

Глыбин повел плечами, неторопко поднялся и уколол Лобогрея зрачками:

— Не ерепенься! Я не с тобой разговор веду! — И, отвернувшись от него, обратился к Моченому: — У меня вот какое предложение. Когда мы сюда шли, я в море буйки заметил. Флажки на них черные. Белужьи. Я на всякий случай то место на карте пометил.

— Поняли, какая у него думка? — не выдержал Лобогрей.

— Не мешай! — отмахнулся от него Глыбин. — По-моему, надо сходить туда, поднять посуду и… А потом опять бросить на место. Никто и знать не будет, кроме нас самих.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Митрофан Ильич. — Вот это намаракувал!

— Такое не пройдет! — твердо сказал Лобогрей. — За такие делишки под суд отдают. Кроме того, мы сами рыбаки и знаем, как белуга достается.

— Нет, воровать не гоже, милейший! — поддержал Лобогрея радист. — В воришках еще не ходил, да и не имею такого желания! От своих мозолей рыбешка куда аппетитней!

— На чужом горбу в рай не пустят! — подал свой голос Печерица.

Брага понял, что Глыбин попал впросак, и решил помочь ему.

— А мы всю белугу забирать не станем, — прошепелявил он, покашляв в кулак. — На котел парочку — и хватит. — Боцман угодливо покосился на Глыбина, но тот не обратил на него никакого внимания. Брага осекся и замолчал.

Убедившись окончательно, что номер не удался, Глыбин решил свое предложение перевести в шутку. Он вдруг неестественно загоготал, выкрикивая:

— Молодцы! Го-го-го. Ей-богу, молодчаги! Я в вашей честности нисколько не сомневался! Понятное дело, за такие фортели по головке не погладят. А ну — по местам! Белуга так белуга! Вира якорь!

Павлик отбросил ведро под шлюпку и с радостью метнулся к якорной лебедке, чтобы помочь вращать розмахи[12]. Теперь-то он наверняка узнает, как ловится «крупнокалиберная» рыба!

Но тут ему дорогу преградил Брага.

— Слушай, что ты за человек? — с укором сказал он. — Или ленивый или нарочно делаешь…

— Вы о чем, Фрол Антонович? — удивленно спросил Павлик и добавил: — Я же палубу окатил. Проверьте!

— Ну и пацан! — поморщился боцман. — Неужели ты и дома такой?

Павлик насупился.

— За что вы все время на меня нападаете? Стыдите…

— Ишь, притворщик! — сокрушенно покачал головой боцман. — Вроде не понимает. Ты куда ведерце швырнул?

— А-а! Так бы и сказали! Я сейчас! Я быстро! В одну минуту!

Он метнулся к шлюпке, достал ведро и отнес его в «два нуля».

Когда Павлик вернулся на бак, якорь уже выбрали из воды. Рыбаки разошлись по своим местам, а Брага ожидал его.

— Это бригадное имущество, — наставительно сказал боцман. — Если каждый будет так относиться… — Он помолчал и добавил с сожалением: — Хотел тебя на баркас взять, а теперь…

— Простите, Фрол Антонович! Я больше…

— Н-ет, хватит! Пеняй на себя.

— Ну, извините…

— Я Тебе много раз прощал.

— Это последний.

— Нет-нет! Сказал — значит, баста! Сам на себя обижайся.

— Какой вы бездушный! — с горечью вырвалось у Павлика. Он понуро опустил голову и медленно пошел от боцмана.

Радостная весть

Постановку камбальных сетей и белужьих крючьев Глыбин поручил Гундере, Лобогрею и Тягуну. Старшим на баркасе кэп-бриг назначил Брагу.

— По теченью сыпьте, — предупредил он боцмана, хотя прекрасно знал, что рыбаки в этом деле не новички.

Павлик суетился среди рыбаков, помогая им переносить тяжелые корзины с «посудой», надеясь, что этими стараниями заслужит себе прощение. Но Брага разгадал его тактику и старался отогнать подальше от борта сейнера, под которым стоял баркас. Однако Павлик проявил здесь удивительное упорство.

Он не скупился на слова, надеясь улестить боцмана. Называл Брагу и миленьким, и родненьким, но ничего не помогало: боцман оставался неумолим.

— Ну возьмите же, пожалуйста! Ну, что вам стоит, Фрол Антонович? — молил Павлик. — Я всю жизнь буду вас помнить! Весь век!

— Нет! Нет! Ты наказан! — отмахивался Брага.

Боцман стоял на баке баркаса, привязывая к белужьей снасти пробковый буек с ярко-черным флажком. Тягун и Лобогрей сидели на кормовой скамье, по-рыбацки — банке, и держались за отполированные руками вальки весел. Иван Иванович привязывал алый флажок к камбальным сетям, находившиеся в другой корзине.

По морю катились гладкие бирюзовые волны, баркас то плавно опускался вниз, то так же плавно поднимался до уровня борта «Альбатроса». На боцмана качка нисколько не действовала, точно он накрепко прирос к дубовому баку баркаса. Вот Брага прикрепил один буек, взял у ног второй и снова углубился в свое занятие.

— Отчаливай! — сказал он гребцам, не поднимая головы.

Павлика эта команда будто толкнула в пятки. Он изловчился и легко перепорхнул на корму баркаса, который Лобогрей тут же сильно оттолкнул от борта «Альбатроса». Рыбак оглянулся и одобрительно подмигнул Павлику. Мальчуган прятался за его широкой спиной до тех пор, пока не отгреблись довольно далеко от сейнера. Только теперь боцман заметил его и сурово пригрозил:

— Так ты еще и самоуправничать?! Ну погоди же…

Мимо баркаса проплывали медузы с фиолетовой окантовкой по краям купола, лениво шевеля дряблыми щупальцами. Лучи солнца, точно бронзовые прутья, пробивали голубую толщу воды и рассеивались в темно-синей глубине. Павлик принял рассеянный солнечный свет за песчаное дно и пристально всматривался, надеясь увидеть что-нибудь интересное. Но Лобогрей сказал, что его старания напрасны.

— Тут, Павчик, глубина метров двести, — говорил рыбак, сильно загребая веслом. — Сквозь такой слой водицы даже луч прожектора не пробьется. А ты думаешь глазами дно достать!

Павлику захотелось посмотреть на «Альбатрос» издалека. Сейнер он нашел в той стороне, куда устремлялась белая полоса течения. «Альбатрос» был похож на чайку, мирно дремлющую на голубом сверкающем шелку моря…

Впереди баркаса раздался шумный всплеск. На воде закачалось несколько желтых пробок, от которых во все стороны расходились мелкие круги. Флажка почему-то не было видно.

— Как же вы без флажка потом найдете? — спросил мальчуган у Лобогрея.

— Почему без флажка? Флажок на месте, — ответил рыбак. Он объяснил, что флажок поднимется над водой лишь после того, как «кошка» зацепится за грунт, а течение натянет капроновую шворку, идущую к буйку.

Брага возвышался на баке, широко расставив короткие ноги. Гундера пропускал между пальцами синий жгут сетей, который тянулся к боцману. А из рук Враги, точно трассирующие пули, вылетали желтые круглячки поплавков и устремлялись в глубину. Грузила гулко тараторили по форштевню баркаса. Снасть была связана из таких петель, сквозь которые можно было свободно просунуть голову. Баркас шел кормой вперед, гонимый веслами рыбаков и стремительным течением. Боцман изредка покрикивал на гребцов, чтобы не юлили из стороны в сторону.

Камбальные сети высыпали быстро. Брага бросил за борт вторую «кошку», потом буек. Гребцы налегли на весла, перегоняя баркас в другое место. «Альбатрос», словно конвой, следовал позади. Боцман и Гундера поменялись местами. Теперь Брага хлопотал над корзиной с крючьями, а рыбак стоял на баке, перебирая руками шворку, с которой свисали наживленные крючья.

Солнце еще не коснулось горизонта, когда в воду плюхнулась последняя «кошка». Лобогрей снял весла и принялся размахивать ими, подзывая сейнер.

Рыбаки сперва побросали на «Альбатрос» пустые корзины, потом перебрались сами. Павлик пошел по палубе и возле камбуза столкнулся с Мыркиным. По тому, как весело напевал радист, Павлик догадался, что тот чему-то очень рад.

Из двери камбуза выставил голову Митрофан Ильич.

— Чему радуешься? — спросил кок.

— Хорошей рыбе! — ответил радист бойко и шлепнул Павлика ладошкой по спине. — Ну, малец, с завтрашнего дня наши делишки веселей пойдут!

За ужином, когда рыбаки собрались на корме «Альбатроса», Мыркин громко сказал:

— Есть прелестная новость, братцы!

Рыбаки, как по уговору, дружно посмотрели на него.

Мыркин выжидательно молчал, чтобы больше распалить их любопытство.

— Да говори же! — не утерпел Лобогрей.

— Рыба пошла! — взмахнул рукой радист.

Тягун, сдирая с картофелины «мундир», хмуро буркнул:

— Она давно идет, да толку с того мало.

— На сей раз не такая! — Мыркин сел рядом с Павликом на ящик и взял из кастрюли картофелину. Глыбин, сидевший напротив, исподлобья взглянул на радиста, но ничего не сказал.

— Откуда у тебя такие сверхбыстрые сведения? — усмехнулся Печерица.

— Мартын на хвосте принес! — съехидничал боцман.

— Чудаки! Вот народец! — пожал плечами радист. — Я кем для вас являюсь?

— Двоюродный плетень моему забору, — шуткой ответил Лобогрей и добавил: — Ну ладно, не тяни! Знаем, кто: радист.

— То-то! — Мыркин обернулся к Браге. — А ты про какие-то летающие хвосты…

Глыбин опять пристально поглядел на сияющего радиста.

— Хватит умничать, — наконец произнес он. — Радиограмму получил, что ли?

— Так точно, словесную радиограмму! Только что с промыслом сеанс имел. Радистка говорит: такой рыбехи давненько не появлялось! Кишмя кишит!

— В каком месте?

— В аккурат на траверзе[13] Гнездиловского светильника!

Глыбин бросил в рот очищенную картофелину, спросил:

— Так и сказала — по маяку?

— Да. В миле от берега.

Глыбин оживился. Рыбаки тоже повеселели. Сообщение радиста отдало бригаду освежающим бризом.

— Не узнавал, кому еще растрезвонила? — через небольшую паузу опять спросил кэп-бриг.

— Интересовался. Говорит: никого больше дозваться не смогла. Рация у дивчины маломощная, дальше трех-четырех миль духу не хватает. Я пообещал завтра начальника экспедиции уведомить. А то в тех местах тоже не густо с рыбой. «Меркурий» жалуется — солнечные ванны надоели.

Ответ радиста пришелся явно не по душе кэп-бригу. Он нахмурился.

— Ну-ну, уведомляй…

Так, пасмурный, как дождливый день, Глыбин просидел весь ужин.

Когда рыбаки начали расходиться по кубрикам, он подозвал к себе Брагу.

— Сегодня твоя очередь на вахту заступать?

Боцман растерянно затоптался на месте.

— Почему — моя? Я недавно дежурил.

— Не имеет значения. Заступишь ты. Утрусятся рыбачки́, ко мне в каюту зайдешь.

Кэп-бриг выдает себя

И вот для бригады наступила жаркая трудовая пора. Желанная пора! Рыбаки в этот день успели сделать четыре замета, и каждый раз улов радовал душу. Работали быстро, с азартом. Мыркин носился, как заводной. Он успевал всюду: то в акваланге метался под килем судна, отпугивая рыбу, то вместе со всеми тащил из воды невод, то орудовал киталлом[14]. До самого вечера он даже не заходил в радиорубку.

Бригада «паслась» на рыбе одна, никто ей не мешал. Скумбрию теперь сдавали на Гнездиловский промысел, где рыбаков встречали радушно, как дорогих гостей. За один день альбатросцы выполнили недельное задание. У всех были восторженные лица.

Под вечер, когда произвели последний замет и можно было несколько расслабить гудящие мышцы, рыбаки принялись обсуждать события прошедшего дня. Удачному лову радовались все. Все, кроме радиста. Мыркину сейчас было не до того. Появилась такая уймища скумбрии, а он не имел возможности сообщить об этом другим колхозным бригадам, потому что испортилась радиостанция. Вернее, она не испортилась. Приемник работал нормально, в наушниках раздавался характерный шум, треск, только все эти звуки были почему-то слабые, глухие, будто цедились сквозь фильтр из ваты. На передатчике мигала красная лампочка, дрожали стрелки приборов, но никто не слышал «Альбатроса». От досады Мыркин терзал волосы на голове.

— Два сеанса в запасе было, — нервничал он. — Один уже насмарку… В чем же закавыка? Вчера рация работала, как часы. С гнездиловской радисткой переговаривался.

В радиорубку пришел Лобогрей. По виду Мыркина он понял, что у того что-то не ладится.

— Что случилось, Юрчик? — спросил рыбак.

— Рация заартачилась. Последний сеанс проходит.

— Завтра сообщишь, утречком, — успокоил Лобогрей.

— Надо же наладить!

— Это верно, — согласился рыбак и предложил: — Давай вместе покопаемся. Как-никак я в армии три года по связи работал, кое-что в радиоделе смыслю. Не возражаешь?

— Не возражаю! Только тебе отдыхать надо…

— Это дело важнее…

Вдвоем они быстро нашли причину неисправности радиостанции. И обнаружили ее не в радиорубке, где искал Мыркин, а наверху, на спардеке.

— Давай антенный ввод проверим, — предложил Лобогрей, проследив за работой передатчика. — Вводной штырь медный, мог окислиться, и рация работает вхолостую, без антенны. Видишь, как старается передатчик, а радиоволны дальше рубки не идут. У меня когда-то был такой случай.

— Я перед отходом сюда выдраил все контакты, — сказал Мыркин.

— Все же давай проверим. Не помешает. Для успокоения души, так сказать.

И предположения Лобогрея оправдались. Однако оправдались частично. Причина была именно в антенном вводе, но…

Когда отвинтили гайку, зажимавшую ушко антенного канатика, Мыркин и Лобогрей ахнули. Радист от удивления даже языком прищелкнул. Антенный ввод был обмотан тонкой резинкой, а значит, изолирован от антенны, и радиостанция как бы сразу оглохла и онемела.

— Вот так окисление! — воскликнул Лобогрей, выпучив и без того большие глаза.

— Ловко сработано, — зло прошептал радист, нервно сдирая изоляцию. — Но для чего сработано и кем? Чьих рук это дело? Что за шуточки!

Назавтра вся бригада знала о происшествии, все негодовали, возмущались, но искать виновного не было времени — рыба шла как по заказу.

По Павликовым подсчетам бригада сделала восьмой замет. Рыбаки, как обычно, шумно, с шутками выбирали из воды невод и укладывали его на площадку. Под бортом «Альбатроса» огромным золотисто-серебряным шаром вздулась дель с рыбой. Улов был редкостный или, как выразился Мыркин, рекордный. Все чувствовали себя на седьмом небе. Брата с благоговением поглядывал на Глыбина, который восседал на мостике, лениво дымя папироской.

Павлик оглядел крепкие загорелые плечи, широкие ладони кэп-брига. «Сидит себе и курит, — думал мальчуган. — Рыбаки надрываются, а он сидит. И как только совести хватает! Почему никто ему не говорит, чтобы шел работать?».

Рядом с Павликом кряхтел Митрофан Ильич, удерживая и руками и коленями дель, которая под тяжестью рыбы сползала за борт. На худых, высохших руках старого рыбака синими веточками вздулись жилы, обнаженная спина блестела от пота. Павлик вцепился в ячею, помогая Митрофану Ильичу. Даже вдвоем они не могли справиться. На помощь подоспел Лобогрей. Кок и «заглазник» собрали натянутую дель в жгуты, закрепили эти жгуты тоненькими капроновыми шворками с внутренней стороны борта.

Митрофан Ильич отдышался и с благодарностью сказал мальчугану:

— Спасибо, что подсобил, Павлуша! Староват уж я. Силенка не та, что прежде была.

Павлик кивнул на мостик:

— А почему он не помогает? У него-то силища какая!

— Бригадир! — с иронией ответил старый рыбак. — Его дело обловить рыбу, а тянуть сетку — наша обязанность. Оно, конечно, ежели человек с совестью, — добавил кок, — не утерпит, сложа руки сидеть не будет. Егор Иванович в такие моменты с нами мотался. Угу.

Рыбаки продолжали подбирать натянутое полотно, подсушивая рыбу. Под тяжестью улова баркас накренился настолько, что в любую минуту мог зачерпнуть бортом воду.

— Хватит подсушивать! — крикнул Глыбин. — Как бы не перестарались! Вычерпывайте рыбу!

Рыбаки спрыгнули с площадки и выстроились шеренгой вдоль борта. Мыркин принес плетеную корзину, к ручкам которой были привязаны два прочных конца. Один конец оставался в руке радиста, а за другой ухватился механик Чернобров. Они встали на планшир и бросили корзину в шумную гущу скумбрии. Тягун притопил корзину шестом.

— Давай тяни!

Радист и механик подняли корзину на борт. Рыба хлынула на палубу сверкающей струей. Печерица отгребал ее хваткой под стену надстройки. Ему то и дело приходилось отплевываться, закрывать ладонью лицо от мелких брызг, тучей повисших в воздухе.

— Из-под ног отгребай! — прикрикнул на него Глыбин. — Топчешься! Так от рыбы один форшмак останется.

В это время со стороны открытого моря донесся тяжелый гул. Под самым солнцем сверкнула серебристая точка самолета.

Глыбин встревоженно оглядел морской простор, потом успокоенно усмехнулся:

— Пусть летит, горе-разведчик! Рыбешка, на счастье, спряталась на глубину.

Но иначе повел себя Мыркин. Он передал конец Ивану Ивановичу, соскочил на палубу и направился в радиорубку.

Глыбин встревоженно закричал ему сверху:

— Не включай рацию! Слышишь, Юра?

— Почему? — растерянно спросил радист.

Глыбин мигом очутился на палубе и преградил ему дорогу.

— На кой он тебе нужен? — мягко сказал он. — Не включай рацию. Понимаешь, этого делать не следует.

Мыркин кивнул на самолет:

— Разве не видишь, крыльями качает?

— Ну и пусть качает! Может, ему поиграть захотелось.

— Летчик на связь зовет. Я обязан ему ответить.

— ТЫ лучше о своем заработке болей, — вкрадчиво сказал Глыбин. — Сейчас никто не должен знать, что мы на рыбе. Понимаешь, набегут, как шакалы, все море взбудоражат. А так никто рыбу не пугает. Наловимся вдоволь, а потом можно и звон поднять.

— Меня же ругать будут!

— За что?

— За то, что утаил. Сами план…

— Не беспокойся, — перебил Глыбин и самодовольно изрек: — За перевыполнение плана не судят, а возносят!

Двухмоторный самолет-разведчик пролетел над самой мачтой «Альбатроса», оглушив всех могучим гулом моторов. Удалившись в сторону косы, он сделал крутой разворот над маяком. Потом пролетел еще раз, еще. Минут десять рокотал над головой. Наконец от него отделилась белая ракета, лопнула в воздухе, брызнув множеством огненных капель.

— Зовет, на связь зовет! — простонал радист, ища поддержки у товарищей, слышавших его разговор с Глыбиным. Но те выжидательно молчали, отводя глаза в сторону. Мыркин понял, что желание больше заработать заглушило у них все остальные чувства. Глыбин как раз и рассчитывал на это.

Мыркин страдальчески морщился, следя за самолетом нетерпеливыми глазами.

— Уже третью ракету бросает! — снова вскрикнул он.

— Пусть себе потешится! — с издевкой прогудел кэп-бриг.

Заручившись молчаливой поддержкой рыбаков, Глыбин решил, что теперь можно приструнить радиста. Он хмуро поглядел на него и строго сказал:

— А ты перестань сознательность свою показывать! Подумаешь! Жалею, что лампы из передатчика не выдернул!

Мыркин ахнул. Из-за надстройки вышел Лобогрей. Он услыхал последние слова Глыбина и шагнул к нему.

— Это, значит, твоя работа — с антенной? Мы тебе руки выдернем, если еще раз сунешься к рации! — гневно сказал рыбак. — Жулик ты! Нащупал в сознании людей слабую струнку и уцепился за нее: заработок! заработок! Это тебе так не пройдет!

Глыбин весь напрягся, качнулся вперед, но сдержал себя. Пожав плечами, притворно тяжко вздохнул:

— Не для себя стараюсь. Для всех. В том числе и для вас с радистом.

— Это не старания, а жульничество! — Лобогрей прямо посмотрел в глаза кэп-бригу. — Сидеть на рыбе и никому об этом ни звука. Что может быть подлее? Что? Не знаю, как Юрка, а я бы тебя растерзал за то, что рацию глушил. Но ты все равно за это ответишь! Мы твои проделки без последствий не оставим! Вернемся в поселок, все Николаю Тимофеевичу расскажем. Пусть тебя на правлении колхоза пропесочат. Ишь, жульническими махинациями хочет себе славу нажить!

— Не стращай! — скрипнул зубами Глыбин. — Ты пока что не инженер, а всего-навсего захудалый студент. Кроме того — рыбак. А над рыбаками — даже если они и комсомольские главари — командую сейчас я. Да — я! А комсомольских нахлобучек я не боюсь, вышел из того возраста.

Самолет улетел в сторону заходящего солнца. Мыркин пошел в радиорубку, но связь установить не смог — его уже не слушали. Когда он вернулся, Глыбин встретил его словами:

— Погоди, я на тебе отыграюсь!

…Наутро Мыркин сунулся в радиорубку, но она оказалась заперта. Рядом с замком радиста висел другой крепкий замок.

Этот поступок Глыбина открыл глаза всем рыбакам, даже тем, которые еще вчера молчаливо поддерживали его. Возмущенные Иван Иванович, Чернобров, Лобогрей и Митрофан Ильич ворвались в капитанскую каюту. Глыбин лежал на койке, отвернувшись к переборке. Рыбаки растолкали его. Кэп-бриг сонно зевал, щурился. Разговор был горяч и краток.

— Ты зарвался, Макар! — гневно кричал Гундера. Рыбак, волнуясь, махал руками, с его горячих губ слова сыпались, как горох. Таким Ивана Ивановича еще никогда никто не видел. — Зарвался окончательно! Больно много себе позволяешь! Ишь, развел старомодные времена, когда капитаны делали, что им вздумается! У нас артель. И рация — это тебе не личный телефон: хочу — звоню, не желаю — пускай помалкивает!

Глыбин держался невозмутимо. Он слушал, ехидно скривив губы. Когда рыбак выпалил все, что считал нужным, кэп-бриг сказал спокойно и вразумительно:

— Не кипятись, Моченый! Успокой свои нервы. Ты просто не понял моих действий. Я же хочу, чтобы нам никто не мешал. Дадим…

— Рыба не теленок, она к колышку не привязана, — сказал Митрофан Ильич. — Ждать не будет, покедова ты трюм напихаешь. Угу.

— …дадим два плана, — продолжал кэп-бриг, не обращая внимания на замечание кока, — а тогда пускай этот болтун хоть на все море шум поднимает… Разве вы не болеете за бригадный план? Или это вас не касается?

— Егор Иванович больше твоего болел за бригадный план, — сказал Лобогрей, — да так не поступал.

— Что вы мне все время своего Егора Ивановича тычете? Чем он вас так околдовал? — Глыбин вздохнул. — Впрочем, покойники, как говорится, все хороши…

— Отпирай рацию! — потребовал Митрофан Ильич.

— Какой грозный! — усмехнулся кэп-бриг.

— Снимай замок, Макар! — взмахнул рукой Чернобров. — А то мы его ломом сорвем!

Под дружным натиском возмущенных рыбаков Глыбин вынужден был снять свой замок с двери радиорубки.

Слепой лов

«Альбатрос» переменным курсом до полудня бороздил залив. Рыбы было много, но она держалась осторожно, и окружить ее неводом никак не удавалось. Как только сейнер приближался к косяку, скумбрия; словно чувствуя опасность, уходила вглубь, оставляя на поверхности лишь чешуйчатую зыбь.

— Умная стала, — сетовал Мыркин.

Митрофан Ильич советовал прекратить «побегушки», дать рыбе успокоиться, сбиться в «гурты».

— Целыми днями балабоним на все море, — говорил старый рыбак. — А ну, ежели над нашими головами тарахтеть беспрестанно в пустое ведро или кастрюлю…

— Тебе только кастрюли и снятся, — буркнул Гундера.

Такие разговоры, разумеется, не могли помочь делу. А рыбацкая душа, чуявшая где-то неподалеку добычу, жаждала деятельности.

Что скумбрия «поумнела», понимали все. Рыба перестала даже подниматься на поверхность. Но никто не хотел верить, что она перешла в другое место, потому что вслед за ней переместились бы и чайки. А птицы не покидали участок залива, примыкающий к косе. С голодными криками они неустанно носились над морем, сквозь толщу воды видя добычу, но не в силах добраться до нее.

Не менее упрямы были и другие охотники — рыбаки. Мыркин предложил пустить в дело эхолот[15], прибор, который был незаменимым помощником при лове нерасторопной хамсы и ставриды, но бездействовал, когда выходили на быструю кефаль или пеламиду. И рыбаки, и Глыбин сразу же уцепились за предложение радиста.

Включив прибор, Мыркин впился глазами в матовый экран. Часа два шарили по заливу безуспешно. Пугливая рыба не желала лезть под гудящий корпус сейнера. От помощи эхолота отказались.

Глыбин вывел сейнер мористей и распорядился, чтобы механик заглушил мотор. Все оставались на своих местах, готовые в любую минуту к замету. «Альбатрос» тихо дрейфовал вдоль берега.

Мыркин время безделья решил коротать по-своему. Он принес из радиорубки спиннинг, взобрался на площадку и закинул крючки под корму сейнера.

— Хоть на юшку поймаю, — говорил радист, дергая училище снизу вверх.

Павлик принес ведро с водой и умостился рядом с радистом на неводе.

Мыркин опускал крючки на разную глубину, шутливо шептал заклинания, но скумбрия не попадалась. Рыбаки посмеивались над радистом, но он не бросал своего занятия. Сидел, скрестив на восточный манер ноги, и бормотал, что на ум взбредет:

— Халды-балды, ходи рыба сюды. Ширы-широк, хватай крючок. Мы тебе солнышко будем показывать, по брюшку гладить, ножичком ладить. Аляй-валяй, сюда гуляй! Приходи в гости, унесешь кости. Ай, дорогой, почему вредный такой? Нехорошо-о, нехорошо-о… Как не стыдно меня подводить, как не совестно!

Павлика до слез смешили эти причитания. Один раз, расхохотавшись, он всплеснул руками и нечаянно задел ведро с водой. Вода брызнула на радиста, а ведро слетело с площадки. Однако Мыркин изловчился поймать его за дужку большим пальцем ноги. К счастью мальчугана, боцман был на баке и не видел ничего.

— Кончай комедию ломать! — крикнул радисту Иван Иванович.

Глыбин бросил беглый взгляд на незадачливого рыболова, но ничего не сказал.

Мыркин почесал за ухом.

— Придется сматывать удочки, — вздохнул он, намереваясь наматывать леску на барабан. И тут вдруг удилище дернулось в его руке, задрожало и начало клониться к воде. Еще бы мгновение радист помешкал, пришлось бы ему распроститься со спиннингом. Но Мыркин не растерялся. Он цепко стиснул левой рукой бамбуковую трость, а правой принялся вращать барабан. Вскоре на поверхности показалась большеголовая, пестрая, как попугай, рыбина. Радист, весь сияя, подтянул трепыхающуюся рыбу к краю площадки и осторожно перекинул ее на невод.

Павлик мигом вскочил и нерешительно топтался на месте, боясь приблизиться к незнакомому обитателю морских глубин.

— Ай да петушочек! Ай да милочек! — пел Мыркин, вцепившись обеими руками в голову своей добычи. — Послушался моих уговоров, голубочек. Эй, малец! Малец! — крикнул он Павлику, когда рыбина начала выскальзывать из его пальцев. — Да стукни ты ее чем ни то! Гляди, гляди, как выкручивается!

Но рыбина вдруг успокоилась, словно примирилась, наконец, со своей печальной участью, только поводила обмякшим хвостом.

— Вот так бы с самого начала! — радист разжал рыбине челюсти и указательным пальцем принялся извлекать из глубокой пасти крючки. — Ничего себе! Все шесть крючков как в прорву пошли.

Сошлись рыбаки поглядеть на мыркинскую добычу. Павлик наклонился, рассматривая плавники и радужный, как у настоящего петуха, хвост. Рыбина была гладкая, без чешуи.

— Эй, Кокич! — позвал Мыркин кока, не обнаружив его среди собравшихся. — Алло, Шкертик!

Митрофан Ильич выглянул из камбуза, подергал ус.

— Ходи сюда! — подмигнул радист старому рыбаку. Потом обратился к собравшимся: — Не зря я, братишки, пот мешками проливал! Супец с курятиной в награду! Уж Кок Кокич позаботится, я на него надеюсь! Принимай петуха морского. — И радист на протянутых руках преподнес рыбину улыбающемуся коку.

Митрофан Ильич унес ее в камбуз. Мыркин опять взялся за удилище.

— Эх, еще удачи попытаю! — сказал он, закидывая удочку.

На этот раз долго ждать не пришлось. Как только перестал вращаться барабан, Мыркин почувствовал, что крючки схвачены. Через минуту под кормой «Альбатроса» сверкнула на солнце золотисто-серебряная гирлянда скумбрии. Так повторилось несколько раз подряд. Видимо, сейнер дрейфовал над густым косяком скумбрии.

Лобогрей, наблюдавший за радистом, это разом смекнул. Он ринулся на спардек. Рыбак что-то горячо говорил кэп-бригу, который слушал его сперва рассеянно, но потом начал проявлять интерес. С лица Глыбина постепенно сходило ленивое выражение. Глаза ожили. Кэп-бриг взмахнул рукой, и над тихим разморенным морем, точно гудок парохода, разнесся протяжный бас:

— По места-ам! Приготовиться к замету-у!

Невод высыпали наугад, вслепую. Однако замет получался сверх всяких ожиданий: в сетях вперемежку с медузой оказалось много скумбрии. Рыбу поспешно вычерпали на палубу «Альбатроса» корзинами и до заката таким же способом успели сделать второй замет.

В этот день Гнездиловский промысел принял от рыбаков «Альбатроса» тридцать пять центнеров крупной, как на подбор, скумбрии, которую Мыркин любовно окрестил «качалочкой».

Цена неосторожности

Вечером, когда сдали улов и «Альбатрос» был поставлен на якорь с внешней стороны косы, рыбаки собрались на корме ужинать. Митрофан Ильич приготовил из морского петуха и картофеля блюдо необыкновенно аппетитный запах которого говорил сам за себя. Все рыбаки, будто сговорившись, просили добавки. Но Митрофан Ильич, хотя и был польщен лестными отзывали о его стряпне, никого не баловал. Даже Мыркину, поймавшему, как он выразился, причину для столь вкусного блюда, кок положил наравне с остальными.

— На ночь наедаться вредно, — говорил Митрофан Ильич улыбаясь. — Нельзя кишки огягощать. Угу.

Утром, чуть только над горизонтом показалось румяное лицо солнца, рыбаки уже были на ногах. Глыбин отвел «Альбатрос» мили на полторы от косы. Механик завел мотор. Решили действовать по вчерашнему методу.

До самого полудня «Альбатрос» дрейфовал по воле волн и течений, но крючья мыркинского спиннинга на скумбрию не натыкались. Несколько раз перегоняли сейнер с одного места на другое — все безуспешно.

Пока Мыркин орудовал спиннингом, Глыбин нес неослабную вахту на спардеке. Он не отводил окуляры бинокля от глаз, обшаривая море. Гонял сейнер вдоль косы, выходил мористей и снова возвращался к берегу. Рыба куда-то запропастилась, словно растворилась в воде. Исчезли и птицы.

Под вечер, разморенные жарой и бездельем, решили прекратить поиски. Гундера предложил поднять белужью и камбалью снасти, так как они «кисли» в море уже больше положенного срока. Рыбаки с ним согласились. Не возражал и Глыбин. Когда подошли к буйку от белужьей снасти, кэп-бриг, сославшись на недомогание, ушел в свою каюту. Браги среди рыбаков тоже не оказалось, он спал в носовом кубрике.

На баркас сели трое: Лобогрей, Гундера и Тягун. Павлик тоже намеревался пойти с ними, но на этот раз не разрешил Лобогрей.

— На подъем камбальных сетей возьмем, — сказал он огорченному мальчугану, — а на белужку опасно. Если эта рыбеха ненароком зацепит хвостищем, то, пожалуй, не очухаешься. Будешь с «Альбатроса» наблюдать, Пашок!

Баркас начал медленно удаляться от сейнера. Он скользил прямиком на оранжевый круг солнца, вокруг него вода сверкала, как расплавленный металл.

Павлик глядел вслед рыбакам до тех пор, пока не заслезились глаза. Печерица, который остался выполнять обязанности рулевого, перегнал «Альбатрос» в другое место с таким расчетом, чтобы солнце светило в спину. Сейнер дрейфовал метрах в тридцати от баркаса.

Тягун поймал буек с флажком. Вот он вытащил на поверхность четырехлапую «кошку» и передал ее Лобогрею, который стоял около корзины внизу. Гундера правил баркасом, гребя против течения изо всех сил.

В руках у Тягуна мелькнул первый крючок, потом второй, третий… Они вспыхивали на солнце, как искорки. Лобогрей принимал крючья и навешивал их на шворку, натянутую внутри корзины. Тягун проворно двигал руками, слегка накренясь влево. Павлик следил за ним, считая поднимаемые крючья.

Двадцать девятый крючок принес большой блестящий диск. Павлик никогда не видел такой рыбы. Она была иссиня-черная, гладкая и, вероятно, очень скользкая. От диска, точно плеть, свисал длинный, зауженный к концу хвост. Тягун поднимал рыбину, стараясь держать ее на расстоянии вытянутой руки. Мальчуган хотел спросить у Митрофана Ильича, почему так осторожничает рыбак, но кок хлопотал в камбузе, гремя кастрюлями. Возле площадки Павлик увидел механика. Чернобров лениво дымил сигаретой, следя за Тягуном.

— Знаешь, что за рыбу поймали? — спросил механик у Павлика.

— Скажите.

— Это скат. А по-рыбацки — морской кот. Приходилось тебе слышать такое название?

— Про ската слышал. А про то, что он морской кот, не знал.

— Хочешь о нем побольше узнать?

— Пожалуйста!

Механик выбросил окурок и начал:

— Морским котом ската назвали потому, что у него повадки домашнего кота: хитрый и ленивый. За добычей не гоняется, а ждет, чтобы сама к нему приблизилась. А вообще это хищная и очень опасная рыба. Любит глубоководье. Не брезгает никакой рыбьей шушвалью. Случается, и неосторожного белужонка подцепит, хотя тот в несколько раз сильнее. У ската, как и у всех глубоководных рыб, нет чешуи, нет даже шипов и колючек. Основное средство защиты и нападения — хвост. Заметил хвост? Он такой, в виде плетки. Так вот, на конце этой самой плетки имеется игла, которая начинена ядовитым веществом. Скат молниеносным ударом протыкает добычу, и та сразу затвердевает, как деревяшка.

— Он и на людей нападает?

— Нет, на человека скат напасть не может.

— Почему?

— Потому что сам никогда на поверхность носа не кажет. Света боится. Он опасен, когда его с крючка снимают. Вот тут-то не лови галок. Пырнет исподтишка иглой — и вместо ноги протез получится. Сразу тело дубенеет, будто горячим свинцом наливается. А боль — даже дохнуть невозможно.

— С вами это случалось, да?

— Было дело. Еще когда в юнгах ходил.

Пока они разговаривали, Тягун вытащил из воды коричневую рыбину с метр длиной, которая слабо шевелила дряблым хвостом.

— Это катран. Черноморская акула, так сказать, — объяснил Чернобров.

— Ну и акула! — разочарованно вырвалось у Павлика. Уж про акул он и слышал, и читал много. При слове «акула» сразу представлял себе огромную зубастую пасть и жадные острые глазища. А тут такое ничтожество — и акула! — Может, это детеныш?

— Нет, взрослый экземпляр. Катраны больше и не бывают. А на акулу катран все-таки здорово похож! В общем-то рыба никудышняя, непромысловая. Ни в какие косяки не сбивается.

От баркаса долетел голос Лобогрея:

— Опять какую-то дребедень тащишь!..

Камбалу Павлик узнал сразу: серо-зеленая, шипастая, она свисала с крючка, неуклюже трепыхая широким хвостом.

— Почему камбала — дребедень? — удивился Павлик. — Это же вкуснейшая рыба! Я ее ел.

Механик добродушно усмехнулся:

— Вкусная, не спорю, — сказал он. — Но по сравнению с белугой — сущая дребедень. Вот если выудим, заставим кока соус или котлеты сработать. Попробуешь! Ага, есть! Есть! — воскликнул механик с такой радостью, будто, потерпев кораблекрушение, вдруг неожиданно увидел спасительный берег. Чернобров показывал рукой под бок баркаса, где кипела, бушевала вода. — Видишь? Видишь? Ах, красавица! Умница ты моя!

Белуга была большая и сильная. Она металась из одной стороны в другую, то ныряла под днище, то вскидывалась за кормой или уходила вглубь, креня баркас. Тягун упирался обеими ногами в борт и водил шворкой, как вожжами. Лобогрей вскочил на бак, помогая одной рукой удерживать звенящую шворку, а другой, в которой был багор, водил вслед за рыбиной, выжидая удобного момента, чтобы зацепить ее острым стальным крюком — ганжой — на конце багра.

Спустя несколько минут белуга немного угомонилась. Тягун осторожно, сантиметр за сантиметром, подтягивал ее к поверхности.

— Цепляй! Ганжуй! — вдруг закричал он на Лобогрея.

Павлик заметил, как на мгновение мелькнула у борта широкая губастая пасть. Лобогрей резким коротким взмахом всадил крюк прямо под жабры. Белуга сильно ударила хвостом по воде, накрыв баркас тучей брызг. Иван Иванович тоже очутился на баке и заганжевал белужий хвост. Теперь, против трех взрослых людей, белуга была бессильна. Ее перевалили через борт, и она грузно ухнула на дубовую обшивку.

— Вот тебе и соленая наживка! — восторгался механик, потирал от удовольствия смуглые, блестящие от масла руки. — Удачный эксперимент! Тут уж ничего не скажешь!

Вторая белуга была спокойнее. Она, казалось, сразу поняла безнадежность своего положения и покорно шла навстречу жестокой судьбе.

Зато четвертая белуга, пойманная предпоследним крючком, оказалась коварной. Она позволила подтащить себя к самой поверхности, не подавая никаких признаков жизни. Тягун брезгливо морщился, небрежно выбивая шворку. Он стал менее осторожен к укачанной рыбе.

Это не понравилось Митрофану Ильичу. Старый рыбак выскочил из камбуза и тревожно замахал руками:

— Что ты делаешь? Шворку послабил! Она же притворяется! Хитрит же, окаянная! Гляди! Гляди-и!..

И тут произошло ужасное.

Почувствовав послабление, белуга вдруг резко вскинула над водой хвост и молнией устремилась в глубину. Крючок, который лежал на баке у ног Тягуна, от резкого движения подпрыгнул вверх и острием впился в руку рыбака выше локтя. Лобогрей испугался, отпрянул от борта, бросив на произвол судьбы корзину с крючьями. Тягун, стеная от невыносимой боли, ухватился правой рукой за впившийся в тело злополучный крючок. Белуга рванула еще раз. От этого толчка Тягун не смог удержаться на ногах. С воплем он полетел за борт и скрылся в пене.

Павлик от волнения прикусил губу. Митрофан Ильич, спрятав лицо в ладони, стонал.

На баркасе в первые мгновения тоже растерялись. Иван Иванович бросил весла, Лобогрей окаменело вцепился в корзину, которая уже переваливалась через борт.

Первым пришел в себя Митрофан Ильич. Старый рыбак закричал на баркас, чтобы немедленно выбирали шворку. Кок уверял, что хоть Никифор и захлебнулся, но он не пошел ко дну, а держится на крючке. Его необходимо как можно скорее поднять.

Иван Иванович ринулся на бак. Оттолкнув Лобогрея, он начал лихорадочно перебирать шворку, бросая ее прямо у своих ног. Рыбак спешил, и у него плохо получалось. Митрофан Ильич бранил Гундеру, в сердцах обзывая как попало, но потом понял, что этим вызывает у рыбака еще большую растерянность.

Сначала из воды показалась окровавленная рука. Лобогрей вцепился в нее и потянул на себя. Гундера резанул шворку ножом около крючка, торчащего из руки. Вторым взмахом он отсек шворку, идущую к «кошке». Тягуна вытащили на бак. Из рассеченной руки текла кровь.

Рыбака подняли на палубу «Альбатроса». Павлик с ужасом смотрел на утопленника, который так не походил на жилистого Тягуна. Сквозь смуглоту кожи проступал землистый оттенок. Механик вынул из руки пострадавшего крючок и делал искусственное дыхание. Митрофан Ильич легонько давил коленом на живот утопленника. Вскоре изо рта неподвижного Тягуна начала вытекать вода и он стал подавать признаки жизни. Кожа постепенно теряла зеленоватый оттенок. Механик обнаружил слабый пульс — включилось в работу сердце. И вот Тягун сделал первый слабый вдох. Потом он чуть приоткрыл синие веки. Спустя полчаса рыбак окончательно пришел в себя.

Митрофан Ильич тщательно забинтовал ему руку. Старик смочил скрученную жгутом марлю в растворе марганца, присыпал порошком белого стрептоцида и положил в глубокую рваную рану.

У Тягуна быстро поднялась температура. Механик дал самые высокие обороты машине. «Альбатрос» взял курс на маяк.

Впереди показался военный корабль. Он шел встречным курсом. Это обрадовало рыбаков. Они не сомневаюсь, что врач с корабля окажет необходимую помощь пострадавшему. И не ошиблись.

По сигналу с сейнера корабль сбавил ход. «Альбатрос» привалил к его крутому стального цвета борту. Через несколько минут врач был уже в капитанской каюте на «Альбатросе».

Рыбаки ожидали его выхода около двери. Врач пробыл у Тягуна минут пятнадцать. Наконец он вышел из каюты.

Митрофан Ильич бросился к нему.

— Доктор?!

Врач неторопливо скинул белый халат.

— Состояние вашего товарища неважное, — сказал он. — Я ввел ему камфару, чтобы поддержать сердце. Но пострадавшего нужно немедленно доставить в больницу. У него большая потеря крови, необходимо ее пополнить за счет донорской. Советую не медлить ни минуты.

— Мы дадим кровь! — сказал Митрофан Ильич, оглянувшись на Лобогрея и Глыбина.

— Столько дадим, сколько понадобится! — подтвердил Лобогрей.

— Это похвально, — кивнул головой врач. — Но переливание я сделать не могу. Нужно сначала установить группу крови пострадавшего и вашей. У меня же такой аппаратуры нет. Словом, спешите.

Врач направился к трапу. На ходу он о чем-то размышлял. На первой ступеньке трапа вдруг остановился и повернулся к рыбакам, провожавшим его взглядами.

— Кто капитан судна?

— Я, — выступил вперед Глыбин.

— Сколько узлов делает ваше судно?

— Семь!

Из-за спины кэп-брига выступил механик и поспешно добавил:

— Семь узлов — это промысловая, так сказать, скорость. В экстренных случаях можно дотянуть до восьми — восьми с половиной.

— А сколько миль отсюда до порта Доброславска?

Глыбин не успел ответить, так как сверху, с тральщика раздался громкий чеканный голос:

— Сорок восемь миль!

Все посмотрели туда, откуда долетел голос. У поручня стоял моряк в синем кителе и такого же цвета пилотке.

Врач немного подумал, потом сказал твердо:

— Шесть часов без квалифицированной помощи — нет, это не годится! — Он поднял глаза на офицера: — Товарищ капитан-лейтенант, такой долгий путь пострадавший не выдержит.

— Я вас понял, — ответил офицер. — Переносите пострадавшего на корабль.

Через несколько минут рыбаки с «Альбатроса» печальными взглядами провожали военный корабль, уносивший их товарища к темной черте горизонта…

«Черный парус»

Глыбин поставил «Альбатрос» против промысла, с внутренней стороны косы. Гундера отправился на баркасе к причалу, чтобы сдать белугу. Рыбаки разошлись по кубрикам и занялись кто чем.

Лобогрей и Печерица расположились под штаговой[16] лампочкой и спорили о квадратных уравнениях. Было очевидно, что Печерица более сведущ в математике. Чернобровый «заглазник» все время тыкал пальцем в учебник и заставлял Лобогрея нараспев твердить правила и формулы. Лобогрей слушал его, как прилежный ученик своего учителя.

Брага уселся под площадкой и плел из обрывков каната кранец. Глыбин лежал на неводе, подстелив под себя парусиновый плащ. Он безучастно следил за синими парусами рыболовов-любителей, которые носились по заливу на бордовом фоне горизонта.

Павлик умостился на спардеке под трубой с красным поясом. Он вспоминал события минувшего дня.

Впервые в жизни Павлику довелось быть свидетелем человеческой трагедии. Перед глазами неотступно маячила окровавленная рука, торчащая из-под баркаса. То и дело вспоминался предыдущий вечер. Мыркин и Лобогрей взапуски подшучивали, над сумрачным Тягуном. Зачем они взяли под обстрел дядю Никифора?..

Наступали сумерки. Воздух постепенно пропитался синевой. Гасли дали. Легкий береговой бриз изредка пробегал по заливу, играя мелкой шелестящей зыбью. Чайки мирно дремали на воде, спрятав длинноклювые головы под крылья. Тишина и покой властвовали над неоглядным размахом воды.

Вдруг Павлик услышал глуховатый мужской голос, долетевший со взморья.

Метрах в пятидесяти от «Альбатроса» бесшумно скользила шаланда под парусом. На крутом баке возвышалась фигура человека в широкополой, похожей на сомбреро шляпе. Мужчина, сложив ладони рупором, кричал:

— Эй, на катере! Как посудину кличут?!

Павлик посмотрел любопытными глазами на незнакомца, потом перевел взгляд на борт шаланды, где расплывчатыми квадратиками чернели буквы. Название суденышка разобрать было невозможно.

— Алло! Немые там, что ли? — опять крикнул незнакомец.

Шаланда подошла ближе. Кэп-бриг поднялся на ноги. Брага бросил свое занятие и выпрямился у борта.

Незнакомец крикнул в третий раз:

— Как же посудину величают?

— «Альбатрос!» — прогудел Глыбин.

— Ага, землячки! — обрадовался незнакомец. — В гости можно?

Брага поспешно ответил:

— Милости просим!

Незнакомец снял шляпу и помахал ею:

— Спасибочки, мы позже! А то самое рыбка клюет.

Он что-то сказал на корму, где за румпель руля держался другой мужчина. Шаланда медленно удалилась.

Из радиорубки вышел Мыркин в обнимку с телевизором. Радисту хотелось расшевелить загрустивших рыбаков. Через несколько минут Павлик услышал его зазывной голос.

— Друзья-товарищи! Скорей покидайте свои берлоги! Передачка сегодня — сплошной смех!

Рыбаки словно только и ждали этого приглашения. Они повысыпали на палубу. Павлик побежал к ним.

А Мыркин не унимался. Разматывая деловито кабель, он кричал:

— Про монетку не забудьте! По рублику, по рубрику с каждой персоны! Цена не высокая. Дешевле, чем в столичном театре!

Рыбаки разместились на палубе под стеной рулевой рубки. Телевизор стоял на табурете за трюмной горловиной.

— Сейчас песика Барбосика увидите! — говорил Мыркин, хлопоча около телевизора. — Приготовьтесь к смеху, товарищи!

…Глыбин и Брага остались на корме «Альбатроса». Они, видимо, решили ждать «гостей».

Действительно, скоро из-за крутого изгиба косы выскочила шаланда. Парус на ней был черным в синих сумерках.

Брага метнулся к надстройке и три раза мигнул кормовым плафоном. В ответ на его сигнал на шаланде бойко застрекотал моторчик. Суденышко плавно подвернуло и уверенно направилось к сейнеру. Все яснее и яснее проступали буквы на его борту и наконец сложились в непритязательное имя: «Манечка». «Манечка» мягко ткнулась в корму сейнера.

На стрекот моторчика рыбаки повернули головы и закричали, чтобы заглушили «тарахтелку». Моторчик умолк, а у телевизора раздался дружный хохот. Видно, Мыркин не обманул зрителей.

Боцман выключил кормовой плафон, но Глыбин заставив его зажечь снова, так как не горела рейдовая лампочка.

На сейнер перебрался медлительный, степенный мужчина. Смоляные волосы его были гладко зачесаны назад и на затылке спадали почти до капюшона парусинового плаща.

Гость вел себя так, словно попал домой. С Брагой он, очевидно, был знаком: по-приятельски подмигнул ему и назвал Фролушкой.

— Мое вам с рыбьим хвостиком! — пошутил незнакомец, стискивая руку боцмана.

Брага с чувством ответил на рукопожатие. Потом кивнул на кэп-брига:

— Знакомься!

— Дважды Лев, — представился мужчина: — Иначе говоря — Лев Львович. А среди нашей братии — Экспедитор.

Глыбин ощупал его настороженным взглядом. Немного помолчал и назвал себя.

— Телевизором решили побаловаться? — прислушиваясь к хохоту, раздававшемуся за надстройкой, спросил Экспедитор.

— Время подходящее, — вяло ответил Глыбин.

Брага усадил дважды Льва на ящик около площадки, сам сел напротив на перевернутое кверху дном ведро. Кэп-бриг поставил ногу на кнехт и облокотился на колено.

— Как житуха, Фролушка? — обратился Экспедитор к боцману.

— Ничего, сносная, — ответил Брага.

Дважды Лев внимательно осмотрел оба темных прохода и перешел на серьезный тон:

— Думаю, обойдемся без пароля и прочих игрушек, поскольку посторонних поблизости не видать. Давайте прямо к делу. Товар есть?

— Имеется, — ответил Брага. — Только на сегодня мы не готовы…

— Я на сегодня и не настаиваю. Но оттягивать тоже не стоит. Все припасли, что Коршун заказывал?

— Постарались.

— Отличненько! — похлопал Экспедитор боцмана по плечу. — Наши условия вам известны. В какое время удобней подходить?

— Часа в три, — ответил Глыбин. — Ночью, понятно.

— День?

Кэп-бриг пошушукался с боцманом и сказал:

— В среду на будущей неделе.

Ответ не понравился Экспедитору. Он поморщился, точно от зубной боли.

— Долго ждать. И так уж полмесяца вас искали. Этот срок нас не устраивает. Раньше можно?

— Нельзя. Потерпите, — сказал кэп-бриг. — У нас тут кой-какие неприятности. Пусть накал малость спадет.

Экспедитор на секунду задумался, потом встал и рубанул ребром ладони воздух:

— В таком случае условия несколько меняются…

Глыбин оторопел.

— Как — меняются? — чуть не завопил он. — Условия ставили вы, Лев Львович, а не мы!

Брага тоже опешил от такого неожиданного поворота дела.

— Мы же рискуем! — промямлил боцман растерянно. — Вы это должны понимать!

— А вы поймите другое: мы самый оборотистый день теряем — воскресенье! — Экспедитор, раздумывая, потер свой поросший черной щетиной подбородок, потом махнул рукой: — Ну, да ладно, разоряйте добрых друзей! Значит — в среду? Ждите.

Глыбин пригласил гостя посмотреть передачу. Идя по проходу, Экспедитор вдруг приостановился.

— Меня бы до среды навестили… А?

— Сперва надо с этим разделаться, а тогда уж по гостям ходить.

Дважды Лев произнес с сожалением:

— Печально. А я надеялся часть товара без Коршуна заполучить. Хлопочу, больше всех мотаюсь… Печально, — повторил он.

Потолкавшись для виду около смеющихся рыбаков, Экспедитор пренебрежительно сказал: «Эту муть я видел! — и стал прощаться. Уже на корме он опять остановился.

— Все-таки я не теряю надежды. Желательно, чтобы в субботу вечерком. Живу я недалече от места вашего кочевья. Пару шагов, как говорится.

— А что Коршун на это скажет? — хмуро осведомился Глыбин.

— А ему и знать незачем! Все от вас зависит.

Глыбин посмотрел на Брагу, пожал плечами:

— Ладно, помозгуем.

Шаланда задом попятилась от «Альбатроса», с мачты ее сполз парус, и она растворилась в потемках, как невидимка. В сумраке раздавался бойкий стрекот моторчика. Вскоре этот стрекот стал глуше и наконец пропал совсем.

— Ты хоть знаешь, где этот деляга живет? — после продолжительной паузы обратился Глыбин к боцману.

— В Соковинцах, — ответил Брага. — Село отсюда видно. Bo-он огоньки! Он ничего, толковый парень.

— Тут и впрямь недалеко, — согласился Глыбин. — Завтра отправишься с посылками. Дадим, так уж и быть твоему «толковому парню» отдельно.

— Но он же просил в субботу, — возразил Брага.

— Подумаешь, какая точность! — прогудел Глыбин. — Будем делать, когда нам удобней.

— Так нельзя, Макар! — сказал Брага. — Без предупреждения. А вдруг его не будет дома?

— Ерунда! — сердито промолвил Глыбин. — Он же говорил, что будет ждать.

— Так то в субботу…

— Что же, по-твоему, он раз в неделю дома ночует?

— А может, у него нежелательные люди, гости какие-нибудь будут…

Упрямство боцмана расстроило кэп-брига. Он нахмурился.

— Что же ты предлагаешь? — спросил недовольно.

Брага неуклюже переступил с ноги на ногу.

— По-моему, надо перебраться на берег без груза и все разузнать. Потом после договоренности и действовать.

Глыбин мгновение подумал.

— Ладно, — согласился он. — Завтра заночуем под Соковинцами.

На ночевку «Альбатрос» встал не под Соковинцами, как обещал Глыбин, а на старом месте — вблизи промысла, в заливе, отсеченном от моря Гнездиловской косой.

У села побывали днем, после полудня, когда скумбрия, по выражению Мыркина, нырнула на покой. Визит на берег был сделан по настоянию Митрофана Ильича и рыбаков: у кока закончились запасы сахара, круп и хлеба, а у рыбаков иссякло курево.

За покупками отправился Брага.

На промысле

После того как побывали в Соковинцах, успели сделать лишь один замет. Пойманную рыбу погрузили на баркас. Иван Иванович наспех перекусил и погнал баркас к узкому причалу промысла.

Митрофан Ильич сварил рисовую кашу на сгущенном молоке, вскипятил чай и кормил бригаду. Ели, перебрасываясь шутками и прибаутками.

Вечер подкрался незаметно. Он хлынул густой синевой со всех сторон и быстро затопил все пространство над морем. В небе капельками ртути повисли звезды. Легкий бриз принес с берега тучи мошкары. Насекомые, на редкость настырные, лезли в рот и ноздри. Рыбаки то и дело сердито отплевывались. Митрофан Ильич уговаривал механика на время ужина вместо плафона включить прожектор, яркий свет которого отпугнет мошкару. Чернобров не соглашался, боясь посадить аккумуляторы.

Мыркин взглянул на часы и вдруг что-то вспомнил.

— Эх, прозевал! — хлопнул он себя ладонью по лбу. — Ясное дело, прозевал! А как я ждал этого вечерочка!

Радист выскользнул из-за стола и умчался в радиорубку.

На этот раз Мыркин притащил телевизор на корму. Рыбаки освободили ему стол.

— Опять про барбоса? — спросил Лобогрей, помогая радисту разматывать кабель электропитания.

— Э, нет! На сей раз вещица серьезная. Сейчас моего тезку побачите.

Мыркин вложил в гнездо на телевизоре антенный штырь, щелкнул переключателем каналов и круглой рукояткой под экраном.

— Андрей! — обратился радист к Лобогрею. — Сбегай на бак, антенный шесток повертишь.

Но посмотреть кинофильм «Первый рейс к звездам» так и не удалось. Помешал Иван Иванович. Гундера вернулся расстроенный. Оказалось, что улов перевезли в цех, но взвешивать рыбу приемщик отказался, требуя, чтобы ее сперва пережабровали.

— В честь чего нам жабровать? — осведомился Глыбин. — Мы рыбаки, а не рыбообработчики!

— Я ему тоже об этом упомянул. Так он мне талмуд преподнес. Там написано: малый улов сдатчики должны жабровать сами.

Глыбин подумал немного, потом сказал:

— Раз такая установка — ничего не попишешь. Ступайте все, быстрее управитесь. — Он отыскал глазами Павлика. — А ты останешься, будешь вахтенным. Я бы сам поприглядывал, да меня что-то знобит.

Павлик тяжело вздохнул. Как ему хотелось побывать на берегу, осмотреть промысел! Но приказ капитана есть приказ, нужно подчиняться. Павлик взял на руки щенка и отошел в сторонку.

Рыбаки нехотя перебрались на баркас, проклиная всех бездушных приемщиков на свете. Малек провожал их тревожным повизгиванием.

Поведение щенка не понравилось Митрофану Ильичу.

— Ты хорошенько дежурь, — сказал он наставительно Павлику. — Малек чего-то беспокоится. Постарайся не спать, потерпи маненько. Мы скоро.

Не успел Лобогрей сильным рывком отбить нос баркаса об борта «Альбатроса», как Мыркин попросил вернуться.

— Постой, не торопись, — сказал он Лобогрею, а потом обратился к Глыбину: — Слышь, Макар! Мальца, пожалуй, отпусти с нами. Он давно на берегу не был, забыл, небось, какая она, суша.

Глыбин посмотрел на Павлика, лениво сказал:

— Ладно. Забирайте.

Павлик покосился на боцмана: как он?

— Сигай! — сказал Брага.

Мальчуган мгновенно очутился на кормовой банке рядом с Митрофаном Ильичем.

— А щенка-то куда взял? — всполоши лги Брага.

Павлик передал Малька Мыркину, радист опустил его на палубу «Альбатроса». Щенок тревожно забегал по сейнеру, обиженно скуля. Глыбин цыкнул на Малька, тот юркнул под площадку и затих.

Митрофан Ильич накинул на плечи Павлика полу своего пиджака и прижал к себе.

— Может, лучше останешься? — спросил кок. — А то там сыро, холодно.

— Нет, я с вами! — запротестовал Павлик. — Сырости и холода я не боюсь — привычный. Мне с папаней в тайге не такое приводилось испытывать.

— Ну-ну! — согласился кок.

Баркас тихо скользил к берегу, окруженный сумерками. В вечерней тишине отчетливо шлепали лопасти весел. Рыбаки сидели молча, глядя вперед, на редкую цепочку огней, притянувшихся от причала до темной приземистой постройки промысла.

Баркас закрепили за сваю, выступавшую из настила причала невысоким пнем. Под столбом, на котором горела электролампочка, Павлик увидел какой-то незнакомый механизм, напоминающий гигантскую раковину улитки.

Пока рыбаки перебирались на причал, Павлик обследовал диковинное приспособление. От «улитки» тянулся к промыслу толстый резиновый шланг. Такой же шланг начинался от окончания нижнего витка и уходил в воду.

— Изучаешь? — спросил Мыркин, подходя к мальчугану.

— А что это, дядя Юра? — поинтересовался Павлик.

— Рыбонасос.

— Рыбонасос? Им рыбу из моря катают?

— Ого, куда хватил! — рассмеялся Мыркин. — Ты, малец, видать, широкого масштаба. Если бы эти сосуны прямо из моря рыбку качали, тогда нашему брату делать было бы нечего. Они пойманную рыбу сосут из баркаса или фелюги. Да и то не всякую. Разную шушваль, мелочь. Ну, айда своих догонять! А то мы с тобой одни остались.

Павлик шел за радистом между блестящими рельсами узкоколейки. По сторонам, метрах в десяти от рельсового пути, высились ровные стены высоко уложенных ящиков. У входа в помещение белела куча соли. Две женщины шаркали совковыми лопатами, насыпая соль в носилки.

— Боже да поможет! — пошутил радист.

Женщины дружно вскинули головы, одна ответила:

— Нечего бога подсовывать! Взял бы да сам помог. Куда больше пользы будет!

— Не гоже кивать на боже! — вставила с улыбкой вторая.

— С радостью помог бы, да своих забот по вот, — Мыркин ребром ладони провел по горлу и пошел в цех. Павлик последовал за ним.

Рыбаки, зябко поводя плечами, толпились у входа и приглушенно разговаривали о всякой всячине.

Павлик оглядел помещение.

Цех, где предстояло жабровать рыбу, состоял из одного просторного зала, освещенного несколькими яркими электрическими лампочками. Стены, пол и потолок были зацементированы, поэтому отовсюду разило холодом. Прямо перед входной дверью стояли большие весы, слева искрилась горка мелкого ноздреватого льда вперемешку со скумбрией. Во всю противоположную глухую стену тянулись два ряда дубовых чанов, в которых, очевидно, засаливали принятую рыбу. Седоволосый мужчина, одетый по-зимнему — в фуфайку, ватные брюки и сапоги, прохаживался между чанами, сосредоточенно заглядывая в каждый. Кроме него, в цехе никого не было.

Иван Иванович нетерпеливо следил за мужчиной.

— Иду, иду, — повторял тот, ощущая на себе торопящий взгляд.

Он наклонился над чаном, стоявшим в самом углу и мало освещенным, пошуровал в нем палкой, похожей на небольшое весло, и после этого направился к рыбакам.

— Такой ватагой за час управитесь, — сказал он с улыбкой Гундере и повернулся к рыбакам. — Товарищи, вы уж на меня не сетуйте. Сами знаете, что до этого вас не тревожил ни разу. А сегодня обстановка вынудила. Я вкратце объясню в чем дело.

— Давай. Да не тяни волынку, — буркнул Брага. — Нам завтра чуть свет вставать.

— Знаю, товарищи дорогие, знаю, — заторопился мужчина. — Очень вам сочувствую и постараюсь не задерживать. Видите ли, всех рабочих поразбирали на рефрижераторы. Под Доброславском вылавливают столько скумбрии, что судовые рыбообработчики сами не управляются. Около рефрижераторов большие очереди образовались. А скумбрия, сами знаете, рыба нежная, на солнце разлагается быстро. Вот и бросили моих девчат на прорыв. Только двоих с трудом удалось отвоевать: со ставных неводов частик везут, а обрабатывать некому. Так что сами теперь видите, какое положение. Я думаю, вы меня поняли, товарищи?

— Поняли, поняли, — за всех ответил Иван Иванович.

— Вот и прекрасно! Располагайтесь, товарищи. Час-полтора поработаете — и дело с концом. Вот ваша рыба, — указал он на горку льда и скумбрии. — Мы ее льдом присыпали, чтоб не испортилась. Морозно в цехе, говорите? А тут так и должно быть: ледник есть ледник. Приступайте, товарищи, приступайте. Пошли за ящиками.

Рыбаки прихватили по два ящика каждый: на одном сидеть, в другой бросать жаброванную скумбрию. Приемщик приволок откуда-то несколько рогожек и посоветовал подстелить их под ноги.

В цех вошли женщины с носилками, в теплой одежде. Они поставили носилки возле чана. Одна отвернула кран, напуская в чан воду. Ее напарница бросила в чан несколько лопат соли и принялась перемешивать воду длинным шестом.

— Тузлук для нашей рыбы готовят, — сказал Митрофан Ильич Павлику.

Старый рыбак работал усердно и быстро. Павлик сидел рядом с ним, поставив босые ноги на рогожку. Сначала он не замечал холода, но вскоре почувствовал, как начали стынуть ступни. Да и под майкой загуляла прохлада. Павлик то и дело поводил лопатками.

Это не ускользнуло от внимания кока. Митрофан Ильич молча стащил с себя пиджак и протянул его Павлику. Он попытался отказаться, но рыбак сказал строго:

— Ho-но! Поясницу застудишь.

— Мне ничего не будет, я молодой. А вот вы…

— За меня не журись. У меня на споде теплая рубаха да поверх нее душегрейка.

Павлику не хотелось отказом огорчать кока, но и не хотелось, чтобы Митрофан Ильич зяб из-за него. Он стащил с себя пиджак, подошел сзади к старику и накинул пиджак ему на плечи.

— Зачем такие фокусы? — обидчиво произнес рыбак. — Я с тобой как с родным внуком обхожусь, а ты…

Павлик почувствовал себя неловко. Но быстро нашел выход.

— Не обижайтесь, дедушка Митрофан. Вот послушайте, что я скажу. Понимаете, я весь до косточек продрог, а ваш пиджак мало выручает: плечи он греет, а ноги стынут. Я вспомнил, как мы с папаней в тайге отогревались. Вот выскочу сейчас во двор, побегаю, и жарко станет.

Митрофан Ильич заулыбался.

— Смышленый, постреленок! Ну, в таком разе гони, бегай! Это ты хорошо придумал.

Павлик помчался к выходу.

— Куда? — неожиданно раздался голос Браги. — От работы отлынивать вздумал?

Митрофан Ильич вступился за мальчугана.

— Ты чего рявкаешь? — уставился он на Брагу колкими зрачками. — У дружка перенял? Хочь бы узнал попервах, в чем дело. Мальчик задубел, как сосулька, на двор побегать шел, чтоб кровь разогнать…

— Будет лодыря гонять, а ему за это денежки начисляй.

— Ну и бревно ты! — в сердцах сплюнул Митрофан Ильич и крикнул Павлику: — Чего стоишь? Ступай!

Павлик недоуменно смотрел на Брагу. При чем тут деньги? Неужели ему зарплату начисляют за то, что он иногда помогает? Но ведь делает он это по своей доброй воле! Разве он когда-нибудь заикнулся, чтобы ему платили?

— Ступай же, бегай! — уже сердито прикрикнул на мальчугана Митрофан Ильич, и Павлик выбежал во двор.

Коридор из ящиков начинался вблизи цеховой стены и достигал причала. По всем признакам там прохода не было. Вообще правая сторона отпадала, потому что вся она была перегорожена пирамидой аккуратно сложенных бочек, впритык соприкасавшейся с глухой стеной цеха, в котором шла жабровка.

Короче говоря, бегать было негде, и Павлик просто двинулся вдоль фасада, свернул за угол и пошел сам не зная куда. Под ногами похрустывали песок, сухая трава. Кое-где на глаза попадались разбитые ящики, кучи планок, обрывки рогожи. Воздух переполняли всевозможные запахи: рыбы, паленого дерева, еще чего-то непонятного.

Увидев огонь маяка, Павлик решил рассмотреть маячную башню вблизи. По пути он наткнулся на какое-то сооружение из длинных тонких жердей. Его опоясывал низкий заборчик. Под жердями что-то мутно блестело; блеск переходил с предмета на предмет, как по клавишам.

«Надо поглядеть, что это такое?» — надумал Павлик.

Он перелез через заборчик и направился туда, где блеск был ярче. Оказалось, блестела большущая рыбина, с длинным, как у утки, носом. Она свисала с перекладины на прочном шпагате. Рыбина была рассечена по животу от жаберных крышек до хвоста и распята на распорах. Павлик вспомнил осетровый балык, которым его как-то угощал Митрофан Ильич, и понял, что здесь как раз и занимаются выделкой этого балыка. Он хотел повернуть рыбину так, чтобы осмотреть ее со спины, но едва протянул руку, как в ту же секунду чьи-то жесткие пальцы стиснули его запястье.

— Ага, попался, шаромыжник! — раздалось у самого уха, и кто-то довольно чувствительно стукнул его по затылку.

Павлик оторопело обернулся и увидел перед собой худолицего, с клинообразной седой бородой деда, на котором был плащ с откидным капюшоном. Старик злорадно усмехался и все время награждал Павлика подзатыльниками.

— Сымай рыбину, сымай! — говорил сторож. — Вещественное доказательство!

Павлик наконец пришел в себя и начал оправдываться:

— Да я вовсе не вор, дедушка! Я с рыбаками… Мы тут рыбу жабруем. Ой, да хватит вам меня молотить! Уже шея болит.

— Еще не так заболит! Я те покажу, как рыбку тревожить.

— Да ведь я не тот, за кого вы меня принимаете! Я же вам честно объясняю.

— Может, на луну летал да тут приземлился? — вкрадчиво тянул дед. — Хе-хе-хе!

— Да вон наш сейнер стоит! Поглядите!

— Мелкоту, небось, даже не нюхал, на крупненькую глазки разбежались, — продолжал сторож, не слушая Павликовых оправданий. — Ух ты, шаромыжник! Сымай, грю, рыбу!

Ничего не оставалось, как повиноваться. Павлик ухватил рыбину за хвост, а сторож чиркнул по шпагату ножом. Мальчуган взвалил рыбину на плечо.

— Пошли-потопали! — приказал дед и захромал впереди, увлекая за собой пленника. — Хорош, нечего сказать. Небось пионер?

— А вам-то что? — огрызнулся Павлик.

— А все то же: учат вас всякому такому хорошему, а у вас головы дырявые: фью-и-ить! — и вылетело!

Павлик сердито молчал. Было до слез обидно, что его ведут за руку, точно воришку. А притом, пока дед с ним возится, может, и вправду кто-нибудь этим воспользуется да натворит чего-нибудь; что ж, и за то Павлику отвечать?

Он начал выкладывать эти соображения сторожу. Результат получился неожиданный. Старик остановился.

— Это верно. Объект мне не след без надзора бросать.

Сторож нащупал на груди свисток и поднес его к губам. Раздался троекратный булькающий свист.

Они стояли и ждали, пока кто-нибудь не придет с промысла. Сторож с беспокойством поглядывал на свои беспризорные владения.

Через минуту он засвистал снова. На этот раз его услышали. Прибежали приемщик, потом Мыркин и, наконец, запыхавшийся Митрофан Ильич.

— Вызывал, Потапыч? — спросил приемщик у сторожа.

— Кликал, Григорий Степанович.

— Зачем?

— Шаромыжника поймал. За севрюжкой охотился. Он к вешалам крадется, а я слежу. Он рыбину за хвост, а я его — цап! С поличным…

— Стой, погоди, Потапыч! — перебил его приемщик, предчувствуя, что объяснениям сторожа не будет конца. Сам нагнулся, разглядывая Павликово лицо. Потом спросил у рыбаков: — Ваш парнишка?

— Наш! Наш! — воскликнули в один голос Мыркин и Митрофан Ильич.

— Это он отогреваться пошел?

— Он самый! — подтвердил Митрофан Ильич. — Только не пойму, откуда у него севрюжина взялась?

— С поличным, — неуверенно сказал Потапыч.

Павлик возмущенно заорал:

— Он мне рыбину сам в руки сунул!.. — и торопливо принялся рассказывать всю историю.

— А ты что, никогда севрюги не видел? — насмешливо спросил приемщик. — Рыбачишь, а рыбы не бачишь?

Митрофан Ильич объяснил приемщику, что мальчуган живет далеко от моря, в самой глубине России и, очень может быть, никогда не видел севрюги. Что тут, смешного? К тому же, добавил старый рыбак, мальчик очень любопытный и честный, за это бригада может поручиться.

— Тогда другое дело!

Григорий Степанович сказал Потапычу, чтобы тот отпустил пленника. Но сторож уже догадался, что поймал «не того леща», и разжал свои цепкие пальцы. Он вскинул севрюгу на плечо, сказал: «Пока!» — и засеменил к своему «объекту».

Все остальные вернулись в цех.

С жабровкой скоро покончили. Иван Иванович остался сдавать скумбрию, а рыбаки поспешили покинуть ледник. Они топтались на причале, ожидая Гундеру. Тот вскоре пришел, и баркас отчалил.

«Вот почему он тогда сам сдавал рыбу!»

Ночью штормило, и следующий День был дня «Альбатроса» неудачным.

Рыбу искали вблизи косы, уходили мористей, но нигде не смогли обнаружить. Митрофан Ильич сказал, что во время шторма она спряталась не глубину и там отлеживается. Искать ее нет никакого смысла, потому что она покажется на поверхности лишь тогда, когда совсем установится погода. Глыбин с ним согласился и повел сейнер на пока еще тусклые огоньки Соковинцев. Судно встало на якорь, повернувшись кормой к берегу. После ужина рыбаки разошлись на отдых.

Митрофан Ильич немного задержался. Помыл посуду, дал поесть щенку. Павлик помог ему вымыть пол в камбузе и взобрался на площадку, чтобы полюбоваться далекой россыпью огней Соковинцев.

— Ну, а теперь и нам пора, — сказал Митрофан Ильич, закрывая дверь камбуза.

Павлику не хотелось идти в душную каюту, и он сказал:

— Я немножко посижу…

Павлик смотрел на созвездия огней, рассыпанные по побережью, а сам думал о матери. Как она там? Наверно, намучилась в переживаниях о нем. Дала согласие, а теперь жалеет. Ну, ничего, уже осталось недолго ей ждать. Механик говорил, что через три-четыре дня сейнер пойдет в Доброславск на пополнение бункеров соляром и маслом. Павлика отправят домой — это как пить дать. А как неохота покидать судно! Свыкся с ним, словно всю свою жизнь пробыл на море. И с рыбаками жаль расставаться. Особенно с Митрофаном Ильичем, с Мыркиным…

На корму пришел Брага. Боцман сегодня снова нес внеочередную вахту, сам изъявив такое желание.

— Все уже спят, — сказал он Павлику. — А ты чего совуешь?

— Красиво как! Охота посидеть… И жарко в каюте.

— Потом Глыбину сон перебьешь.

— А я в кормовой кубрик пойду, можно?

— Ну, как знаешь…

Брага прошелся взад-вперед по корме, завернул за угол надстройки и пошел к каюте Глыбина.

Однако в кубрике спать Павлику тоже не хотелось. А что если лечь на спардеке? Кому он там помешает?

Павлик спустился в кормовой кубрик, ощупью отыскал койку Тягуна. Взял одеяло, подушку и тихо, чтобы никого не разбудить, вышел на палубу. Над каютой Глыбина он умостился на куче старой дели, которую недавно вырезали из невода. Через несколько минут Павлик уже сладко опал.

Разбудил его негромкий плеск воды. К борту «Альбатроса» подошла шлюпка. Человек перебрался на сейнер, тихо ворча и отфыркиваясь. Глыбин вышел из каюты.

— Шлюпка от сваи отвязалась, — бурчал прибывший. — Пришлось по пояс в воду залезать.

Голос принадлежал боцману.

Пока Брага крепил шлюпку, Глыбин шепотом расспрашивал его о чем-то. Сначала разговаривали мирно, спокойно: кэп-бриг спрашивал, боцман отвечал. Но вдруг голос Глыбина дрогнул, будто по нему, как по проволоке, рубанули палкой.

— Врешь! Вчера одно толковал, а сегодня — что? Хочешь околпачить?

— Что ты, бог с тобой! — приглушенно вскрикнул боцман. — При чем я, если Лев Львович… Он говорит: теперь этот товар не ходовой, все магазины завалены.

— Ты мне зубы не заговаривай! Не дурачь, понял?!

— Я и не дурачу, — обидчиво произнес боцман. — При чем я, если Лев Львович…

— Молчи! — перебил его кэп-бриг гневно и презрительно. — Ну-ка, расстегни рубаху! Ну-у!!!

Брага отпрянул, но Глыбин поймал его за ворот. Он уже не сдерживался и не обратил никакого внимания на испуганно вскочившего Павлика. В ночной тишине хлестко прозвучали три пощечины. Боцман заскулил.

— Выкладывай! Все выкладывай! — приказал яростно Глыбин.

Брага слезливо засопел, шурша бумагой.

— Всего пару червонцев утаил, — сипел боцман, — сам тогда на рефрижераторе целых десять отхватил, так я же ничего… Даже виду не подал, что знаю, сколько ты рыбы и денег от бригады утаил. Мне за труды тоже положено: я товар таскал.

Они препирались шепотом еще несколько минут, но Павлик уже ничего не слышал. Дрожа от страха, он накрылся одеялом с головой, сжался в комок. «Десять червонцев, — думал Павлик. — Это же сто рублей! Вот почему он тогда взялся сам сдавать рыбу, не пустил Ивана Ивановича…»

Кэп-бриг в гневе

Рыбаки поднялись с первыми проблесками зари. Пока было еще темновато, пили горячий чай, который успел вскипятить Митрофан Ильич. Брага подошел к камбузу бочком, пряча от рыбаков правую щеку. Он налил из чайника кипятку и хотел так же бочком удалиться, но ему это не удалось.

Мыркин поглядел на боцмана и вдруг залился хохотом.

— Чего это ты с раннего утра? — удивился Иван Иванович.

— Гляди! Гляди! — смеясь, показывал радист на боцмана. — Где это он без кранцев швартовался?

Брагу окружили, заглядывая в лицо. Хотя воздух был еще совсем синий, но у боцмана под глазом было куда синее.

— Нес корзину с кулаками! — прыснул Печерица.

Брага прикрыл синяк ладонью и поспешил уйти от насмешников.

— Человек случайно на держак швабры наткнулся, а они зубы скалят, — сказал он, скрываясь в каюту.

Но Павлик-то знал, на какой «держак» наткнулся Брага!

Улучив момент, он пошел в камбуз. Митрофан Ильич подумал, что мальчуган пришел за добавкой, и протянул ему чайник. Павлик отстранил руку кока и шепнул:

— Я по важному делу, дедушка Митрофан!

Старый рыбак заговорщицки подмигнул и склонил голову набок: слушаю, дескать.

Павлик спросил, какой получился вес самого первого улова.

— А почему ты сейчас об этом вспомнил? — недоуменно прищурился кок.

— Я потом объясню. Так сколько же вышло?

Митрофан Ильич в раздумье затеребил нос-шишку.

— Не то сорок восемь, не то сорок семь по сто… Нет, кажись, строк шесть центнеров было. Ну да, точно: сорок шесть центнеров! Так, по крайней мере, говорил Глыбин. Ну и что же?

— Обманывает он! — сказал Павлик.

— Как обманывает? Что ты говоришь? — не понял старик.

— А вот так: Глыбин обманул бригаду. За пять центнеров рыбы деньги себе взял!

Павлик рассказал о ночной ссоре, о том, как на рефрижераторе он заглядывал в глыбинский блокнот, в который тот записывал каждую поднятую с сейнера бадью с рыбой. Последняя бадья была помечена цифрой 51.

— Честное слово; своими глазами видел пятерку с единицей!

— Может, просто показалось? — сомневался Митрофан Ильич.

— Да видел же! Видел! — обиделся Павлик. — Вы проверьте.

Митрофан Ильич поразмыслил, еще раз недоверчиво покосился на него, потом вышел из камбуза. Он тут же сообщил рыбакам о разговоре с Павликом.

Митрофан Ильич, Лобогрей и Гундера поднялись на спардек, где за штурвалом стоял Глыбин, прихлебывая из алюминиевой кружки чай. Павлик предусмотрительно остановился за спинами рыбаков.

Разговор повели с места в карьер. Глыбин от неожиданности сперва опешил, но тут же постарался взять себя в руки. Он посмотрел на Павлику двинул желваками — догадался, что мальчишка не смолчал. Рыбаки подметили его тревогу и перестали сомневаться.

— Ежели это враки, — говорил Митрофан Ильич, размахивая руками, — покажи квитанцию. И блокнот покажи!

— Недоверие! Смотри, полное недоверие! — нервничал кэп-бриг, застигнутый врасплох. Его зрачки скользнули по лицам рыбаков, снова переметнулись на Павлика и сузились до щелочек. — Наговор! Что ж вы, всякому пацану верите! Дожился… Дождался уважения за свои старания!

— При чем тут пацан? Покажи документы — и дело с концом! — требовательно повторил Митрофан Ильич.

— Давай, давай, Макар! — нетерпеливо добавил Гундера. — Нечего перед нами невинную жертву разыгрывать. Мы уж сами убедимся, какой наговор!

Глыбин растерянно забормотал:

— Что это, а? Как это, а? Я же… — И поперхнулся встречным криком с палубы:

— Рыба-а! Рыба-а!

Это кричал Брага.

Возглас боцмана будто сдул рыбаков со спардека: все мигом очутились внизу и заняли свои места.

И надо же было подняться рыбе в такую ответственную секунду! «Не могла повременить!» — злился Павлик, с силой швыряя под надстройку выпутываемую на ячеи скумбрию. Он смотрел на пляшущие блики в кольце поплавков, и ему казались, будто солнечные зайчики насмехается над ним. Эх, превратиться бы сейчас в ракету да улететь отсюда подальше… Глыбин, конечно, не дурак, чтобы не избавиться от опасной улики — блокнотика. А тогда как доказать, что Павлик прав? И что будет дальше — ведь кэп-бриг не простит ему!

Разговор, прерванный появлением рыбы, возобновился на площадке во время замета. Кэп-бриг стоял на спардеке, навалясь плечом на мачту. Он следил за работой рыбаков и без всякой надобности покрикивал то на Лобогрея, то на Митрофана Ильича, то на Гундеру. Словом, взял под обстрел тех, кто больше всего досаждал ему.

— Ничего, мы ему тоже испортим настроение, — тихо сказал Мыркин и обратился к товарищам: — А ведь Макар думает, что мы забыли о деньгах. Считает, что для него все обошлось.

— Ребята! — прервал Мыркина Лобогрей. — Не будем анархию разводить. Дело ясное. Нужно добиться, чтобы Макар признался и вернул деньги в бригадную копилку. Только давайте соблюдать порядочек!

Однако недовольство росло, как дождевая туча. Сердитые выкрики раздавались то в одном месте то в другом. Глыбин слышал, что речь идет о нем, но держался самоуверенно и насмешливо поглядывал на разгоряченных рыбаков. Больше всех шумел Чернобров. Полусогнувшись на краю площадки, механик укладывал нижнюю часть невода, сердито гремя тяжелыми стальными кольцами, и без умолку возмущался.

— Галдят, как на базаре! Чего разбушевались? — спокойно пробасил Глыбин. — Нашли преступника! Какие такие за мной страшные грехи, скажи на милость?

— Будто не знает, — скрипнул зубами Чернобров.

— Простачком прикидывается, — добавил Мыркин.

Глыбин усмехнулся:

— Из-за какой-то сотни такой концерт устроили… Я эти гроши для бригадных нужд оставил, на черный день припас… Неужто не имею права?

— Да, не имеешь! — отрубил механик. — Нечего простачком прикидываться. Видать, ты воробей стреляный, надо тебя хорошо прощупать. Да и боцманом заняться не мешает, что-то он к тебе сверх меры льнет и в рюмку чаще прежнего заглядывает. Никогда в нашей бригаде такого не было.

Лицо у Глыбина оставалось невозмутимым, но в глазах появились и заплясали злые чертики.

— Ну что ж…

Он медленно сошел на палубу и скрылся в своей каюте. Через минуту вернулся на корму с тонкой стопкой десятирублевок в руке. Рыбаки на время прекратили работу, следя за ним.

— Вот они! Вот, вот гроши! Нате! Нате! Хватайте! — С этими словами кэп-бриг разжал пальцы. Шелестящие листочки запорхали перед ним, как красные бабочки. Рыбаки смотрели на Глыбина с презрением. Брага кинулся было собирать деньги, но Глыбин яростно цыкнул на него.

— Ну? Чего ж не хватаете? Ну?! — сдавленным от злобы голосом твердил кэп-бриг. На скулах его появились багровые пятна, дергались тяжелые веки.

— Сам соберешь! — сдержанно произнес Лобогрей. — Соберешь и сдашь Ивану Ивановичу…

Глыбин на мгновение замер, точно истукан, потом передернулся всем телом и начал ожесточенно расшвыривать деньги ногой. Несколько десятирублевок упали за борт и розовыми латочками выделялись на бирюзовом стекле воды.

Павлик, который стоял бок о бок с Митрофаном Ильичем, пугливо приник к старому рыбаку, шепча:

— Он сейчас драться будет… Он будет драться…

Митрофан Ильич обнял мальчугана за плечи, успокаивая:

— Не волнуйся, Павлуша. Ты не бойся. Покуражится — и только. Ишь, разошелся. Думает, если над ним начальника нет, то и управы не найдется! Так да не так, бригадир непутевый.

Глыбин, пыхтя, с таким усердием топтал десятирублевки, словно это были змеи.

— На свою же голову стараешься, — тем же сдержанным тоном произнес Лобогрей. — Из заработка вычтем.

Глыбин последний раз топнул ногой, распрямился, перевел дух. Ни на кого не глядя пошел в каюту.

Встреча с приятелем

Солнце, чистое, посвежевшее, медленно оторвалось от фиолетовой черты горизонта и бодро начало набирать высоту. Вода вокруг была тихая, неподвижная. Только там, где проходил сейнер, на ней оставалась искристая зыбкая дорога.

Павлик посмотрел в сторону открытого моря. Он заметил вдали множество маленьких черных черточек, точно свисающих с неба на тонких синеватых ниточках. Это шли сейнеры. Мальчуган радостно догадался: «Дядя Юра все-таки «раззвонил» о большой рыбе у Гнездиловской косы!»

Появлению сейнеров Павлик был рад еще и потому, что на одном из них должен быть Игорь. Шторм, приключение на промысле, трагический случай с Тягуном — есть что порассказать рыжему приятелю.

Павлик заметил его на капитанском мостике «Меркурия», рядом с темно-красным бархатным знаменем, которое ярко пылало под лучами солнца. У Игоря был гордый вид и мужественная осанка. На груди поблескивал бинокль. Но когда рыжий узнал Павлика, вся напускная важность слетела с него. Он сбежал по трапу и, перегнувшись через борт своего судна, протянул Павлику руку в коричневых крапинах. Павлик с чувством пожал ее. Затем приятели очутились на «Меркурии».

Оказалось, бригада «Меркурия» выловила больше рыбы, чем глыбинская. Кэп-бриг «Альбатроса» зря надеялся, что скумбрия есть только близ Гнездиловской косы.

— Нам знамя победителей соревнования вручили, — хвастал Игорь. — Торжественная церемония была. Бон знамя, на мостике!

— Я уже видел, — завидуя, сказал Павлик.

— Ух и работнули! — продолжал восторгаться рыжий. — Я сто сорок рублей заработал. А ты сколько?

— Я же не за деньги помогал!

— Я тоже отказывался, да все-таки полпая мне начислили. Еще бы столько же заработал, но приходится из Доброславска отчаливать домой. На теплоходе пойду. Ты когда-нибудь видел теплоход?

— Видел. А почему тебя домой отправляют? Ведь до занятий далеко.

— Да у меня с алгеброй туговато… — замялся Игорь. — Подготовиться надо. Батя не хочет отпускать, но мать настаивает, радиограммы шлет на имя капитана. А мне ужас как неохота уезжать! Да! А как у тебя с мамашей сладилось?

Узнав, что мама Павлика не стала настаивать на его возвращении, Игорь похвалил ее, назвав сознательной женщиной. Шумно посочувствовал дяде Егору Крабову, которого так некстати «схватил» аппендицит, и, изобразив в лицах несколько случаев, приключившихся за это время на «Меркурии», наконец угомонился.

Теперь наступила очередь Павлика рассказать обо всем, что он видел и пережил на сейнере. Однако подробного рассказа не получилось. Едва Павлик, припомнив не совсем удачное начало своего морского путешествия, изложил подслушанный им разговор, Игорь схватил его за руку и потащил в укромный уголок.

— Ты это все своими ушами слышал? — вытаращив коричневые глаза, громко шептал он. — И какие меры принял? Сейнер обыскали? Может, они где в трюме прячутся?

Смущенный Павлик признался, что сначала он тоже очень беспокоился, а потом как-то забыл об этом происшествие. Ничего подозрительного ведь больше не случилось…

Игорь от досады даже покраснел.

— Ну и растяпа, — стукнул он кулаком по колену. — А если они уже смылись с сейнера, связались с Коршуном и теперь готовят какую-нибудь диверсию?

Павлик чуть не плакал, слушая эти упреки. Что же он наделал? Как теперь быть?

Но Игорь был не из тех, кто теряется и пасует перед трудностями.

— Выход один, — категорически заявил он. — Сейчас мы напишем подробное письмо, и завтра же оно будет у работников госбезопасности, это я тебе гарантирую. А ты нынче же все расскажешь в бригаде. Не всем, конечно, а тому, кому доверяешь, как самому себе.

Не откладывая, Игорь раздобыл лист бумаги, и приятели сели писать письмо.

Страшная ночь

Был поздний вечер. Тихое небо мерцало яркими звездами. Павлик стоял у борта, размышляя, кому же доверить зловещую тайну. Из-за надстройки вышел радист и весело сказал, хлопнув мальчугана по спине:

— Итак, вторник канул в прошлое! Пора на боковую, в дрейф ложиться! А то среда обещает быть хлопотливой. Пошли в кубрик, малец!

Павлик спустился в кормовой кубрик, где он теперь ночевал: после истории с деньгами рыбаки забрали его из каюты кэп-брига. Но ему было не до сна. На ком же остановить свой выбор? Мыркину, например, вполне можно довериться, да только он большой насмешник и балагур. Если ничего не подтвердится, будет подтрунивать. «Ну и пусть! — решил Павлик. — Радист лежит как раз на нижней койке и, кажется, не спит».

Мыркин и в самом деле не спал. Он прислушивался к беспокойной возне мальчугана.

— Сон не берет, малец? — шепотом спросил радист, приподнимаясь на локте и заглядывая наверх. — Ты, часом, не приболел, хлопче?

— Страшно мне, дядя Юра! — ответил Павлик. — Как подумаю, так волосы на голове шевелятся, будто водоросли… А вдруг кого-нибудь пристрелят или… или ножом пырнут?

— Э, да ты и на самом деле с температуркой! — насторожился Мыркин — Ну-ка, лезь ко мне. Давай, давай, со мной спокойнее будет…

Павлик мигом скатился с верхней койки. Он припал к уху радиста и зашептал, торопясь и глотая целые слова. Выслушав его горячую речь, Мыркин спросил, сомневаясь:

— Что ты говоришь? Сам все слышал? А может…

— Не может! Не может! Не во сне, а наяву все было, теперь я в этом уверен. Честное-пречестное!

— И письмо ты уже отправил?

— Отправил.

— Ай-яй-яй! Нехорошо сделал. Так не годится, малец.

— Почему?

— Поспешил. Ясное дело, поспешил. Чекисты — народ занятой, по пустякам беспокоить их не следует. Лучше уж сообщил бы в милицию, у тех все же работа спокойней…

— Разве это пустяки — шпионов задержать? Чекисты на то и поставлены, чтобы диверсантов ловить.

— Ай-яй-яй! — снова клацнул языком Мыркин. — Надо было прежде с нами побеседовать, посоветоваться. Горячку ты, братец, упорол. И какую горячку!

Павлик пожалел, что посвятил в тайну радиста. Во рту у него стало горько, на душе — еще горше. Он всхлипнул и обиженно засопел.

— Ну, уж это ни к чему! А еще собрался диверсантов ловить! — упрекнул радист.

— Обидно… Вы же не хотите верить…

Мыркин помолчал, поглаживая мальчугана по жаркой щеке. Он и в самом деле не знал, верить или не верить Павлику. Снял с гвоздя у изголовья наручные часы со светящимся циферблатом.

— Половина третьего. Отдыхать надо, Павлуша. Завтра будет день, завтра все и обмозгуем.

В это время на палубе слабо тявкнул Малек, послышались чьи-то шаги. Ночь, тишина, неожиданный разговор с Павликом, настроили Мыркина на тревожный лад. Чем черт не шутит? Дело, конечно, не в диверсантах, до этого не дойдет, но от Браги с Глыбиным, как видно, любой гадости можно ожидать — показали себя во всей красе. Что шептались той ночью (если только Павлику это не приснилось) кэп-бриг и боцман, в этом радист не сомневался… Стой-ка, а ведь нынче на вахте опять Брага! Что это он повадился, бессонница что ли мучает?

Распалившись такими мыслями, радист уже не мог улежать на месте. Он тихонько сполз с койки, шепнул Павлику: «Спи, я сейчас», — и осторожно выбрался на палубу.

Павлик немедленно последовал за ним. Радист только пальцем погрозил: им уже овладел азарт ожидания необыкновенных событий.

Вместе они бесшумно скользнули на спардек. Их учуял Малек. Щенок обрадованно тявкнул, выскочил из-под спасательной шлюпки и помчался на корму сейнера. В эту минуту на палубе появился Брага. Малек запрыгал около него, скуля. Боцман ругнулся, ухватил Малька за косматую гривку, шлепнул ладонью по мордочке и швырнул в «два нуля». Прикрыв дверь, внимательно прислушался.

Из каюты вышел Глыбин. «А этому чего не спится?» — удивился Мыркин.

— Что за шумиха была? — спросил кэп-бриг у боцмана.

Брага объяснил.

— Щенок не стал бы зря у трапа скулить, — сказал наставительно Глыбин. — Спардек хорошенько осмотрел? Наверх залезал?

— Залезал, — соврал боцман.

Глыбин закурил. В наступившей тишине было слышно, как скулит Малек да шаркают по палубе ноги боцмана.

— Может, часть товара сюда перенесем? — заговорил Брага. — Быстрей управимся… — Павлик потянул Мыркина за руку: тот стиснул его колено.

— Стану я за них жилы надрывать! — проворчал в ответ Глыбин. — Пусть сами вытаскивают. Ты лучше кубрики прикрой, уже время. Давай!

Брага ушел на бак. И тут в стороне открытого моря мелькнула крохотная искорка. Огонек вспыхнул трижды и больше не появлялся.

— Видали, дядя Юра? Видали? — зашипел Павлик, всем телом вдавливаясь в теплый бок радиста. — Это он, «черный парус», наверно! «Манечка»!

— Он не он, судить еще рано, — ответил едва слышно Мыркин.

Брага прикрыл дверь носового кубрика, посеменил на корму; тоненько скрипнула дверь кормового кубрика.

— Уже начало четвертого, — сказал боцман, — Почему же сигнала нету?

— Был сигнал. Только вторично не мигают…

И вслед за словами кэп-брига снова, уже немного ближе, три раза вспыхнул и погас огонек.

— Отвечай! — глухо приказал боцману Глыбин, швыряя за борт горящий окурок.

Павлика начало трясти. Мыркин предостерегающе шепнул:

— Тсс!..

Павлик услыхал шелест воды и тихие ритмичные шлепки весел. Скоро из потемок вынырнул черный силуэт шаланды с голым столбиком мачты. Павлика затрясло сильнее. Мыркин положил на его спину ладонь.

Шаланда привалила к борту «Альбатроса» мягко; неощутимо. Видно, ею управляли умелые руки. В ту же секунду рядом с Глыбиным очутился ночной гость. Он был в плаще с капюшоном, широкоплечий, коренастый, почти квадратной голове плотно сидела клетчатая кепка с длинным козырьком. На широком лице крючковатый нос. «Коршун»! — вздрогнул Павлик:

— Мы прибыли в срок, — сказал Коршун, подходя к Браге. — У вас порядочек?

— Все в полном ажуре! — весели ответил боцман.

Коршун обернулся и сказал кому-то на шаланде:

— Давай тару!

Глыбин что-то шепнул Браге, и тот посеменил к каюте. Боцман вернулся с двумя тюками.

— Сколько тянут? — спросил Коршун.

— По десять кило каждый, — ответил Глыбин.

— Что-то больно легок, — заметил Коршун, пробуя один тюк на вес. Потом добавил покровительственно: — Ладно, верю на совесть. А где основной товар?

— В трюме, — угодливо проговорил Брага.

Коршун махнул рукой тому, кто оставался в шаланде:

— Экспедитор, валяй сюда!

Дважды Лев подал с шаланды два вместительных рюкзака из парусины, две огромных плетеных кошелки, потом перемахнул через борт сам.

— Что это за тара? — недовольно произнес Глыбин. — Надо корзинами, быстрей управимся. — Кто с нами? — спросил он у Коршуна.

— Экспедитор.

— Пошли, — сказал Глыбин дважды Льву и шагнул в проход. Экспедитор двинулся следом. Брага замыкал шествие.

Коршун положил на планшир оба тюка, перелез на шаланду и снял их. «Трусливый, подальше от опасности прячется», — подумал Павлик. Он, почти не дыша, тесно прижавшись к Мыркину, смотрел на то, что происходило внизу.

Брага и Экспедитор спустились в трюм; Глыбин остался на палубе. Кэп-бриг положил на место створки трюмной крышки, натянул сверху брезент, погасил якорный огонь. Крадучись, прошел на корму. Здесь постоял как бы в раздумье. Потом клацнул выключателем на стене надстройки. «Альбатрос» погрузился в сумрак.

— Излишняя светомаскировка, — сказал Коршун. — Пограничники могут заподозрить неладное.

Глыбин не ответил. На шаланде блеснул огонек спички. Глыбин подскочил к борту, испуганно зашипел. Огонек папиросы тусклым метеором прочертил темноту и упал в воду.

— Долго что-то, — ворчливо раздалось с шаланды.

— Ваш небось и тянет! — огрызнулся Глыбин. — Наверняка каждую штучку обнюхивает…

— Вы тоже не из добрячков! — заметил Коршун.

Павлик услыхал легкий дробный стук в крышку трюма. Мыркин сразу насторожился, напружинил мускулы рук и ног, словно приготовился к прыжку.

— Вам задарма достается, — продолжал Коршун. — А нам еще по базарам шататься. А времена теперь какие, сам знаешь…

— Тихо! — зашипел Глыбин, услыхавший условный сигнал из трюма. Он поспешил туда. Наклонился над крышкой, спросил: «Годится?» — и принялся торопливо стаскивать брезент.

Кто-то засветил внизу карманный фонарик. В светлом квадрате трюмной горловины кэп-бриг казался гигантским фантастическим жуком… Ему подали корзину, наполненную серебристыми слитками скумбрии. Глыбин отволок ее к борту и передал на шаланду. Потом передал вторую, а пустую вернул в трюм. Так повторилось несколько раз.

— Все! — наконец глухо раздалось из трюма.

— Фонарь погасите! — приказал кэп-бриг. — Теперь не нужен.

Последним из трюма вылез Экспедитор. Появление дважды Льва будто подбросило Мыркина. Радист вскочил на ноги. «Вот, значит, какие делишки творятся!» — выкрикнул он и побежал к трапу. На палубе замерли от неожиданности, а когда опомнились, Мыркин уже гулко шагал по проходу.

— Стол, воры! — Радист преградил дорогу боцману, который шел впереди, согнувшись под тяжестью рюкзака.

«Что будет? Что будет? Дядя Юра один, а их четверо…» — Павлик, сам не зная для чего, начал медленно выпрямляться во весь рост. Рука его потянулась к темному цилиндру прожектора, ища выключатель.

Брага стоял перед радистом, опустив ношу к ногам. Остальные встревоженно шушукались за спиной боцмана.

— Воры несчастные! — между тем говорил Мыркин высоким голосом. — Не вышел ваш номер! Снимай поклажу!

Отстранив боцмана, вперед выступил Глыбин.

— Не шуми, Мыркин! — промолвил он незнакомым сиплым голосом. — Не горячись, Юра! Мы с тобой столкуемся, Юрчик. — Он протянул ладонь.

Мыркин отступил на шаг.

— Ну-у не-ет! Меня не купишь. Снимай поклажу, говорю!

— Полный пай отвалим, — обещал Глыбин. — Без всякого обмана. Ты же знаешь, что я своим словам хозяин. Не шуми, прошу тебя. Не надо… Да зам-молчи, говорю!..

Мыркин шагнул к кубрику, чтобы закричать, позвать товарищей. Глыбин прыгнул на него, пытаясь зажать ему рот ладонью. Послышалась возня, натужный хрип.

Павлик совсем растерялся и точно проглотил язык.

Радист стонал, задыхался. А Глыбин все уговаривал его. Экспедитор, прихватив кошелки, попятился назад. Обогнув трюмную горловину, он ринулся в противоположный проход.

Будто какая-то пружина лопнула в груди у Павлика.

— На помощь! На помощь! — завопил он не своим голосом, а сам присел, опасаясь, как бы его не подстрелили. Экспедитор достиг борта, у которого ошвартовалась шаланда, побросал в нее кошелки и спрыгнул сам.

— Стой! Стой! Куда вы?! Куда же вы! — заревел Глыбин, стараясь стряхнуть с ноги вцепившегося в него Мыркина.

— Паша! Пашок! Хлопцев буди! Жи-и… — взметнулся голос радиста и вдруг захлебнулся.

У Павлика волосы на голове стали дыбом. «Убили!» Под руку ему попалось пожарное ведро, и он изо всех сил принялись колотить им по спардеку. Потом вспомнил о прожекторе и метнулся к нему.

В этот миг от кормы «Альбатроса» пружинисто отпрянула шаланда, на которой тут же зарокотал моторчик.

Глыбин и Брага, брошенные сообщниками, растерянно заметались по сейнеру. Мыркин темным пятном лежал около радиорубки и не шевелился. Первым опомнился Глыбин. Кэп-бриг плашмя шлепнулся в воду и поплыл прочь от «Альбатроса» Брага в горячке просеменил к носовому кубрику, снова очутился в проходе, сопя, как загнанная лошадь. Боцман хотел перепрыгнуть через радиста, но упал: Павлик увидел руку радиста, протянутую к боцманской ноге…

Все это длилось несколько секунд. Павлик, наконец, нащупал выключатель, не на корпусе прожектора, где искал, а на дощечке, приделанной к поручням. Рыбаки появились на палубе вместе с вспышкой света, ударившей со спардека.

Павлик направил луч прожектора туда, где ругался и скрипел зубами Брага. Боцман полз к радисту, который лежал на палубе с неестественно подвернутой левой рукой.

— Убьет! Убьет! — опять завопил Павлик.

Лобогрей с хрустом заломил боцманскую руку за спину. Брага взвыл. На подмогу Лобогрею подскочили Печерица и Чернобров.

Возле радиста засуетились Митрофан Ильич и Иван Иванович. Старый рыбак встревоженно причитал, ощупывая шею, плечи, грудь Мыркина.

Павлик стоял на спардеке, словно замороженный. Вдруг его внимание привлек отдаленный рокот моторчика. Мальчуган очнулся от оцепенения и бросил взгляд в ту сторону: «Ушли!.. Удрали!..»

И вспомнил о Глыбине: он прыгнул с левого борта и поплыл не к косе, а в противоположную сторону, к дальнему берегу. К тому самому берегу, где несколько дней назад среди пыльной зелени небольшой рощицы Павлик заметил полосатый шлагбаум и часового в зеленой фуражке.

«Нужно сообщить пограничникам», — еще не додумав это, Павлик бросился со спардека вниз головой. Вынырнув, он принялся изо всех сил работать руками и ногами, держа направление на береговые огни. Сквозь всплески услышал тревожный возглас Печерицы.

— Еще один удирает! Держи!

— Стой! Стой! — наперебой закричали рыбаки.

Павлик хотел откликнуться, чтобы его узнали, но передумал: ведь где-то здесь плывет и Глыбин… Он начал загребать руками еще проворнее. Луч судового прожектора скользнул по смолисто-черной поверхности залива, метнулся вправо и задрожал на зыби, наткнувшись на голову Павлика.

— Он еще недалеко! — кричали на сейнере. — Скорей! Скорей!

— Две пары весел берите! — Этот голос принадлежал Митрофану Ильичу.

Через несколько минут Павлика нагнали шлюпкой. Теперь он подал голос, боясь, как бы его в сердцах не прихлопнули веслом. Лобогрей и Гундера, тяжело дыша, подхватили Павлика под мышки и втащили в шлюпку. Гундера пустился журить его за то, что он заставил их гоняться за собой по ночному морю. А Лобогрей внимательно выслушал сбивчивый рассказ Павлика и спросил:

— Так, говоришь, он от косы подался? Ты хорошо видел?

— Глыбин с левого борта прыгнул и начал забирать в сторону от косы. Я сразу догадался, что он следы путает.

— В таком случае мы его опередим. — Лобогрей обратился к Гундере: — Включай тягу на полную мощность! Через полчасика на песочек ступим!

Павлик сел напротив Лобогрея, ухватился за вальки весел, помогая грести. Шлюпка заскользила по воде быстро, рывками. Встречный ветерок упругой струей упирался в голую спину, неприятно холодя тело.

Шлюпка двигалась параллельно косе. Огни сейнера быстро удалялись.

Вскоре поравнялись с владениями Потапыча.

— Зря стараемся, — сказал Гундера. — Глыбин не дурак, чтобы одолевать залив вплавь. Он на косу выскочил, не иначе.

И словно в подтверждение его слов на косе вдруг раздались встревоженные выкрики:

— Эй, ты куда? Куда? Не лезь, а то всыплю! — Голос принадлежал Потапычу. — Ложись! Ложись, говорю!

Павлик прислушался, ожидая выстрела. Однако Потапыч почему-то медлил. «Ведь Глыбин прикончит его…» — ужаснулся мальчуган.

— Там Глыбин! Глыбин там! — теребил он Лобогрея.

Рыбак направил баркас к берегу.

— Не причаливай! Назад! Назад!

Сторожа нигде не было видно, но голос шел откуда-то с земли.

Павлик заметил Потапыча метрах в двадцати от того места, куда причалил баркас. Старик лежал за бугром, выставив ствол ружья. Павлику стало жаль сторожа: «Как он переживает, бедненький! Думает, что мы воришки…»

— Дедушка! Дедушка! — позвал он старика. — Не бойтесь, мы с сейнера, рыбаки!

— Чего? — удивленно и в то же время обрадованно спросил Потапыч.

— Мы с сейнера! — повторил Павлик. — Я тот мальчик… Помните?

Потапыч, узнав его, привстал на одно колено.

— Это ты, рыбачок? — Старик взял ружье в правую руку и начал осторожно приближаться к баркасу. — И что за побегушки в ночную пору? — ворчливо говорил он.

— Преступника ловим! — выпалил Павлик.

— Преступника?! — переспросил сторож. — У-лю-лю!

Вблизи Павлик увидел, что у Потапыча не ружье, а обыкновенная палка. «Солью всыплю», — вспомнил он слова старика. — Хорошо, что Глыбин стороной пробежал. А то под горячую руку…»

Лобогрей спросил у Потапыча, куда скрылся беглец.

— На ту сторону подался. — Потапыч махнул палкой поперек косы. — Летел, как ошпаренный. Напролом. Чуть меня не опрокинул. А в честь чего вы за ним гоняетесь?

— Набедокурил, — ответил Лобогрей.

— Преступник! — опять выпалил Павлик.

— Ну ладно, — сказал рыбак сторожу. — Извините, надо спешить.

Лобогрей уперся лопастью весла в дно и с силой оттолкнул шлюпку от берега. Снова налегли на весла. Сейнер остался далеко позади, его огоньки были чуть заметны. Лобогрей пристально всматривался в темный берег, выбирая место для высадки.

— Ага, нашел! — воскликнул он. Притабанивая левым веслом, рыбак сильно загребал правым. То же самое делал и Гундера.

Шлюпка ткнулась носом в берег метрах в двух от кромки воды. Едва Лобогрей и Павлик успели спрыгнуть с нее, как из-под крутого обрыва, нависшего козырьком над самой водой, раздалась властная команда:

— Руки вверх! Ни с места!

Это было так неожиданно, что рыбак и мальчуган попятились на зад.

— Ни шагу! Руки вверх!

От черной стены обрыва в упор ударил острый, слепящий луч электрического фонаря. Павлик съежился под этим лучом.

— Выходи по-одному! — строго приказал тот же голос.

Лобогрей пожал плечами и захлюпал к берегу, держа руки над головой. Павлик поплелся за ним. Иван Иванович, недовольно сопя, шел третьим.

Павлик догадался, что они наткнулись на пограничный наряд, и обрадовался. Сейчас пограничники узнают обо всем случившемся и отправятся вместе с ними на поиски Глыбина.

— Дяденька, мы свои! — выкрикнул он взволнованно. — Мы сами преследуем…

— Не разговаривать! — оборвал его другой голос, справа. — Выше руки!

В ту же секунду сзади раздался гулкий хлопок выстрела, и в небо взметнулась зеленая ракета, озарив трепетным светом весь берег.

«На заставу сигналят», — догадался Павлик. Он представил, как там сейчас засуетились пограничники, поднятые по тревоге. Ему стало не по себе. Не такую встречу рисовал он в своем воображении, когда кидался со спардека в море. Ведь если даже ночные гости оказались просто ворами и спекулянтами, а не диверсантами, все равно это — враги, их нельзя щадить. И Павлик думал: встретят его с распростертыми объятиями, похвалят за проявленное мужество и находчивость. А что вышло? Ведут под дулами автоматов, как вражеского лазутчика. Сколько пропадет драгоценного времени! Пока будут разбираться, что к чему, Глыбин доберется до берега, «черный парус» нырнет в какой-нибудь глухой заливчик, а тогда ищи ветра в поле…

— Дяденька! Ведь бандиты удерут! — опять подал он голос, замедляя шаг.

— Прекратить разговоры! Вперед! — прозвучало неумолимо.

Их передали другим пограничникам, прибежавшим на сигнал. И снова в чуткой тишине монотонный хруст песка под ногами…

«Удерет Глыбин, — думал Павлик. — Конечно, удерет…»

В Доброславск!

Павлика, Лобогрея и Ивана Ивановича продержали на заставе часа два. Молодцеватый стройный капитан к рассказу задержанных отнесся с большим вниманием. Он тут же распорядился выставись добавочные посты, а сам позвонил в доброславскую милицию. Капитан послал на сейнер четырех пограничников, чтобы выяснить: действительно ли задержанные являются теми лицами, за которых себя выдают?

Павлик все время нервничал, думая о Мыркине. Как он себя чувствует?

На рассвете в сопровождении трех милиционеров, которые прибыли из Доброславска вместе с врачом скорой помощи, Павлик, Лобогрей и Иван Иванович пришли к баркасу. Павлик опередил всех и сидел в ожидании на баке. Сердце у него тревожно сжималось. На палубе «Альбатроса» Павлик тоже очутился первым. Он даже не обратил внимания на Малька, который с радостным визгом бросился ему навстречу. Митрофан Ильич едва успел поймать мальчугана за руку.

— Жив, Павлуша? Цел? — суетился около Павлика старый рыбак. — Тебя не задели?

— Нет, не задели, — нетерпеливо отвечал Павлик. Митрофан Ильич понял, что волнует его, и сказал, указывая рукой в проход:

— Там он, в каюте…

— У-умер? — со слезами в голосе спросил Павлик.

— Что ты! — замахал на него руками Митрофан Ильич. — Юра живой, только руку ему повредили. Да он у нас молодец, еще и улыбается…

Мыркин лежал на нижней койке. Лицо у него было бледное, скулы, нос заострились, веки прикрыты.

— Он без сознания? — спросил Павлик у Черноброва.

Но механик не успел ответить: вошел врач. Надев белый халат, он выпроводил Павлика из каюты. Чернобров встал в дверях, чтобы никто не помешал осмотру больного.

Павлик направился на бак, где шумели рыбаки. Брагу мальчуган увидел под стеной надстройки. У боцмана были туго связаны руки за спиной. Ноги тоже стягивала веревка. Он вприщур следил за милиционерами, которые разглядывали на трюмной крышке подмокший рюкзак и квадратный тюк.

Майор развязал гуж рюкзака, и Павлик увидел, что рюкзак битком набит соленой скумбрией.

— Рыба одна в одну, — констатировал майор, разглядывая верхний слой скумбрии. — Подбирали на совесть. — Он обратился к сержанту, заглядывавшему в прорыв на уголке тюка: — У вас там что-то пахучее?

— Так точно, товарищ майор! Лавровый лист.

— Тоже ценная вещица. Тюк где нашли?

— В каюте капитана. Под нижней койкой.

— Вы сами осматривали каюту?

— Нет. Тюк обнаружили рыбаки. Мы обыск отложили, потому что там лежит пострадавший.

По распоряжению майора тюк и рюкзак сержант и старшина перенести на баркас. Когда они вернулись, майор кивнул на трюм:

— Обследуйте!

Обыск в глыбинской каюте решено было произвести после того, как оттуда выйдет врач. Митрофан Ильич не отходил от дверей каюты. Он слышал, как стонал и скрипел зубами радист, как он внезапно вскрикнул и потом затих. А спустя несколько минут из каюты вышел врач. Митрофан Ильич бросился к нему:

— Рука сломана?

— Нет, — ответил врач. — Была в локте вывихнута.

— Была? А сейчас?

— Через недельку будет работать, как правая.

— Вот спасибо! Вот уж спасибо! — приговаривал старый рыбак, идя вслед за врачом.

На корме врача встретил майор.

— Как дела? — спросил он.

— В порядке. Вывих в локтевом суставе был.

— Значит, вас можно переправлять на берег?

— А вы разве остаетесь на судне? — в свою очередь опросил врач.

— Да. Команда говорит, что сейнер идет в Доброславск. Им нужно брать горючее и воду. Заодно доставят и этого, — он кивнул на Брагу. — Дружка его взяли под Соковинцами и уже туда отправили.

— Понимаю, — перебил врач и добавил: — В таком случае и я останусь здесь. Прогуляюсь по морю.

— Не возражаю, — улыбнулся майор. Он распорядился, чтобы изъятые при обыске вещи с баркаса перенесли на сейнер. Подозвав Лобогрея, майор попросил отправить на берег старшину, чтобы тот сообщил о его решении водителям милицейской автомашины и скорой помощи.

Прощание

В доброславский порт «Альбатрос» входил на закате солнца. В городе кое-где засветились окна. На высоченных трубах заводов и фабрик мерцали рубиновые огоньки. Где-то за большим красивым зданием морского вокзала перекликались тепловозы. У пирса стоял теплоход, такой огромный, что, перенеси его на берег, он занял бы, пожалуй, целый квартал. Освещенные иллюминаторы смотрели на бухту, точно веселые глаза. Корабль сиял белизной от красной черты ватерлинии до самых макушек мачт. С верхней палубы лилась плавная музыка. У другого пирса стоял теплоход поменьше, но тоже весь белый, как чайка.

Павлик сидел на спардеке на своем излюбленном месте под трубой с красным поясом. Митрофан Ильич подал ему наверх миску жареной рыбы, три сочных помидора и кружку компота. За аппетитным ужином мальчугана застал Лобогрей, который теперь выполнял обязанности капитана.

— Подкрепляешься? — спросил он, поднимаясь по трапу. В руке у рыбака синел бланк радиограммы, и Павлик нетерпеливо спросил:

— Меня касается?

— Твоей персоны.

— Дайте скорее, пожалуйста!

— Хорошенько подзакусишь, тогда вручу.

Лобогрей прошел на мостик. Павлик глотал, почти не жуя. Покончив с едой, поспешил на мостик. Лобогрей дал ему радиограмму.

«Борт счс «Альбатрос», — читал Павлик. — Врио капитана-бригадира Глыбину. Отправьте мальчика теплоходом отвечайте немедленно. Председатель правления Волноваха».

С красной строки начинался другой текст:

«Павлик ты совсем забыл о школе сейчас же возвращайся следующую среду вылетаем мама.»

Прочтя второй текст, Павлик погрустнел. Лобогрей это сразу заметил.

— Домой неохота?

— Да.

— Почему? Ведь там мама ждет. Соскучилась.

Павлик в ответ только вздохнул. Лобогрей понял его.

— Ты, Павлик, не тужи, — сказал он задумчиво. — Дядя Юра, считай, поправился…

— А дядя Никифор?

— Ну, и тот уже в норме! Выпишут из больницы, и мы тебя немедленно известим. Через дядю Егора. Договорились?

Лобогрей подвел «Альбатрос» к пирсу и поставил его по корме теплохода. На берегу уже ожидала синяя милицейская автомашина с крытым кузовом. Брагу усадили в машину, и она умчалась.

Митрофан Ильич встал за штурвал. Он повел сейнер в широкий проход между двумя пирсами. От множества огней вода в бухте была сплошь залита золотым сиянием.

— Пойдем в нашу, рыбачью гавань, — сказал Митрофан Ильич Павлику, который стоял рядом, поглядывая вперед. — Правда, там тесновато, но зато чувствуешь себя в своем закутке. А тут, — он кивнул на теплоход, — эти громадины затрут нашего «Альбатроса», как мурашку.

Но Митрофан Ильич был приятно удивлен, когда увидел, что рыбачья гавань совершенно пуста. Бросили якорь, развернув сейнер кормой к берегу. Закрепили швартовы. Митрофан Ильич и Иван Иванович отправились сообщить о прибытии сейнера. Вернулись они скоро. Митрофан Ильич отыскал Павлика на спардеке и сообщил приятную новость:

— В больницу звонил. Тягун наш хорош, поправляется. Но навещать пока не разрешают.

Старый рыбак вдруг запнулся и заглянул Павлику в лицо:

— Что это ты пасмурный, Павлуша?

Павлик промолчал. Митрофан Ильич истолковал это молчание по-своему и сказал:

— Да, завтра тебе на теплоход…

— На теплоход? — встрепенулся Павлик.

— В десять утра отчаливает. Я по телефону билет заказал. В первом классе махнешь. Пошли вниз, у Ивана Ивановича зарплату получишь.

— Никакой мне зарплаты не нужно! — вспылил Павлик. — Я не за деньги помогал!

Старик посмотрел на него неодобрительно.

— Это что за фокусы?

Но Павлик не сдавался.

— На эти деньги лечите дядю Юру и дядю Никифора…

Митрофан Ильич рассердился.

— Чепуху ты говоришь, Павлуша! Наших рыбачков и без твоих денег вылечат. К тому же, Павлуша, тебе и до дому далековато, — как можно убедительнее произнес старик. — Вот и будет вам с мамашей на дорожные расходы.

Павлик продолжал упрямиться.

— Ты не бойся, мамаша тебя журить не будет, — убеждал старик. — Она еще спасибочко скажет. Как же, сынок первую зарплату принес. — Старый рыбак умолк, покрутил кончики усов и добавил: — А ежели от денег откажешься, мы их твоей мамаше перешлем. У нас порядок: работал честно — получай сполна.

Утром рыбаки с «Альбатроса» провожали Павлика на пассажирскую пристань.

По пути в порт Митрофан Ильич на минутку отстал. А когда появился на пристани, то под мышкой у него оказалась большая картонная коробка. Старый рыбак отвел Павлика в сторонку, за какие-то ящики, уложенные на асфальте штабелями, и открыл коробку. Павлик увидел в ней аккуратно сложенную, хорошо выутюженную морскую форму с блестящими пуговицами. Поверх черных суконных брюк лежала мичманка с кокардой.

— Ну-ка, надевай форму, моряк! — подмигнул Митрофан Ильич. — А то вид у тебя больно не того, неказистый… Все-таки первоклассный пассажир!

Павлик, изумленный, взволнованный, во все глаза смотрел на сверкающую кокарду.

— Да надевай же! Это тебе подарок от всей бригады! И от меня, Морского деда, так сказать…

Павлик заглянул в лицо старику — оно было оживленное, но глаза улыбались грустно. И мальчуган почувствовал, как тяжело ему расставаться с Митрофаном Ильичем. Неожиданно для себя он бросился ему на шею.

— Я еще приеду в Парусный! — горячо шептал Павлик. — Обязательно приеду, дедушка Митрофан!

Так, в обнимку, они подошли к теплоходу. Посадка подходила к концу. Гордый красавец возвышался над пирсом, как белая гора. Всю пристань запрудили провожающие. Шумные, возбужденные, улыбчивые. Возле самого трапа стояли рыбаки с «Альбатроса». Мыркин держал в здоровой руке небольшой зеленый саквояж, который Павлик видел в радиорубке на сейнере, а Иван Иванович — «авоську» с дорожными припасами. Среди рыбаков не было только Печерицы. Он нес вахту на «Альбатросе» и простился с Павликом за воротами гавани.

Рыбаки оглядели Павлика с головы до ног и остались очень довольны его костюмом.

— Хорошая у тебя будет память! — сказал Мыркин.

— И о нас и о нашем море! — добавил Гундера.

Высоко над головой раздался протяжный басовитый гудок. Это капитан теплохода предупреждал опаздывающих пассажиров, что теплоход отходит.

— Тебе пора, Павлуша, — сказал Митрофан Ильич. Он взял у Гундеры «авоську», передал ее Павлику, говоря: — Все сами готовили, сообща. А севрюжий балык — специально для мамаши.

Теплоход загудел вторично.

— Иди, иди. Опоздаешь, — легонько подтолкнул к трапу Павлика Митрофан Ильич и просительно добавил: — Когда доберешься до Парусного, напиши письмецо. Сюда, на эту гавань. Нам его передадут.

Павлик пожал всем руки и гордо, как заправский моряк, ступил на трап. Когда он поднялся на несколько ступенек, Мыркин вдруг глянул на саквояж, который держал в руке, и закричал:

— Постой, Пашок! Погоди! Самое главное впопыхах забыли. — Он поднял саквояж над головой и передал его Павлику.

— Это тебе от меня, от нашей бригады…

— Спасибо! — радостно оказал Павлик.

Теплоход загудел в третий раз. Матрос торопливо ступил на трап и увлек Павлика наверх. Трап оторвался от земли и начал медленно подниматься. На палубе Павлик приоткрыл саквояж. В нем пестрели всевозможные ракушки, засушенные морские коньки, крабы и водоросли.

— Спасибо! — еще раз крикнул Павлик. — За коллекцию дяде Юре спасибо! Всем-всем спасибо!

Теплоход задрожал, тронулся с места и устремился к выходу из порта. Павлик сорвал с головы фуражку и долго махал ею. А ему в ответ колыхались в воздухе несколько пар крепких дружеских рук.

Примечания

1

Бухта — здесь: круг укладки каната.

2

Удавка — петля.

3

Швартовка — постановка судна на причал.

4

Штурвал — рулевое колесо.

5

Кнехт — стойка, за которую крепятся снасти.

6

Замет — облов косяка рыбы.

7

Форштевень — носовая оконечность судна.

8

Кильватер — след, струя позади движущегося судна.

9

Ватерлиния — линия по борту, по которую судно погружается в воду.

10

Планшир — брус вдоль верхней кромки борта.

11

Дрейфовать (о судне) — двигаться под влиянием ветра или течения.

12

Розмах — маховое колесо.

13

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.

14

Киталл — большой сак, которым вычерпывают из сетей рыбу.

15

Эхолот — прибор для автоматического измерения глубин гидроакустическим способом.

16

Штаг — канат, удерживающий мачту от падения назад.

Content

Владимир Трофимович Клименко
… В среду на будущей неделе

«Как аукнется, так и откликнется…»

Таинственный разговор в ночном море

Неприятная неожиданность

Бригадный кок

Радиограмма с берега

Новая неприятность

Курс остается прежним

«Якоимение»

На лову

Плавучий холодильник

«От своих мозолей рыбешка аппетитней…»

Радостная весть

Кэп-бриг выдает себя

Слепой лов

Цена неосторожности

«Черный парус»

На промысле

«Вот почему он тогда сам сдавал рыбу!»

Кэп-бриг в гневе

Встреча с приятелем

Страшная ночь

В Доброславск!

Прощание

Примечания